После продолжительных раздумий я пришел к выводу, что мне надлежит объяснить, как я стал невольным пособником знаменитых преступлений 18** года. Хотя открыто меня никогда не обвиняли в соучастии в этих злополучных аферах, но тем не менее меня не отпускает мысль, что именно я ввел в лондонское общество человека, который их провернул, и что не раз – видит Бог, не ведая, что творю! – я действовал как Deus ex machina, с теми именно результатами, каких ему желательно было достичь. Сначала я в нескольких словах напомню, чем был славен год, в который совершились эти преступления, а затем опишу события, вследствие коих в моем распоряжении странным и неожиданным образом оказалась рукопись преступника.

Многое еще можно сказать о случившемся, но, по крайней мере, несомненно одно: тот сезон торжеств Лондон позабудет еще не скоро. Радостное событие, благодаря которому в столице на несколько недель собралась половина европейских владык, лица иностранных принцев стали нам роднее и привычнее собственной аристократии, цены на дома в фешенебельных кварталах взвинтились до небес и даже гостиницы переполнились до отказа, ежедневно обеспечивало лондонцев зрелищами, какие мало кто до той поры мог себе представить. Оно, несомненно, останется в памяти потомства как одно из наиболее примечательных событий в английской истории. Неудивительно, что богатства, стекшиеся в наш огромный мегаполис, привлекли мошенников со всех частей света.

Поистине ирония судьбы – представить английскому обществу одного из самых знаменитых авантюристов, каких только видела столица, выпало на долю человека, всегда гордившегося тем, что не водит сомнительных знакомств. Возможно, если для начала я расскажу, как хитро была подстроена наша встреча, склонные осудить меня помедлят, прежде чем вынести свой вердикт, и спросят себя, не угодили ли бы и они сами так же опрометчиво в столь искусную ловушку.

Это произошло в последний год моего пребывания на посту вице-короля. Во время визита к губернатору Бомбея я решил совершить поездку по северным провинциям, начав с Пешавара, а закончив в гостях у магараджи Малар-Кадира. Он достаточно известен, чтобы не нуждаться в подробных описаниях. Авторитет магараджи и успехи, которых достигла провинция за последние десять лет его просвещенного правления, прекрасно известны каждому, кто изучает историю великолепной Индийской империи.

Магараджа славится своим гостеприимством, и мое у него пребывание стало приятным завершением монотонной во всех прочих отношениях поездки. Он предоставил дворец, слуг и конюшни в мое полное распоряжение. Я проводил время как заблагорассудится; при желании мог вести жизнь отшельника. Но достаточно было отдать приказ – и пятьсот человек бросились бы исполнять мою прихоть. Тем более жаль, что за столь приятное времяпрепровождение я невольно отплатил бедствиями, которые и берусь описать ниже.

На третье утро моего визита я проснулся рано. Посмотрев на часы, я убедился, что до рассвета еще час, и, не испытывая больше желания спать, задумался, как бы провести время, пока слуги готовят мою чоту-хазри, а иными словами, ранний завтрак. Подойдя к окну, я увидел, что утро стояло прекрасное – звезды еще светили, хотя и потускнели на востоке, предвещая рассвет. Трудно было даже представить, что через два-три часа земля, которая теперь выглядела такой прохладной и благодатной, будет лежать в горячем мареве под пылающими лучами индийского солнца.

Несколько минут я стоял, любуясь открывшейся мне картиной, пока не ощутил непреодолимое желание вскочить в седло и отправиться на долгую прогулку, покуда солнце не покажется над джунглями. Искушение оказалось настолько сильным, что, не в силах противиться, я пересек комнату и разбудил слугу, который спал за дверью, в передней. Я велел ему найти грума, чтобы тот взнуздал коня, не перебудив весь дворец, вернулся в комнату и приступил к утреннему туалету. Затем, спустившись по отдельной лестнице в огромный двор, я вскочил на ожидавшую меня лошадь и отправился в путь.

Оставив город за спиной, я поскакал через новый мост, выстроенный по приказу магараджи, после чего направился через равнину к джунглям, которые зеленой стеной высились на другой стороне реки. Подо мной был вейлер исключительных австралийских кровей, и всякий, кто знает конюшни магараджи, поймет, о чем тут речь; ну а лучшего настроения для прогулки не приходилось и желать. Но прохладе предстояло скоро закончиться, и, когда я миновал вторую деревню, звезды растворились в блеклом, сероватом рассвете. Легкий ветерок шевелил пальмы и шелестел высокой травой, но его свежесть была обманчива; я знал, что солнце поднимется, не успею я и глазом моргнуть, и тогда ничто не укроет от обжигающей жары.

Прошло уже около часа, когда стало ясно, что пора повернуть назад, если я намерен поспеть во дворец к завтраку. Позади вилась дорога, по которой я приехал; повсюду разбегались тропки, ведшие бог весть куда. Не желая возвращаться прежним путем, я подстегнул коня и поскакал на восток, не сомневаясь, что мне удастся достигнуть города без особых сложностей, даже если придется сделать небольшой крюк.

Еще три мили спустя жара стала удушающей; я тем временем очутился в таких густых джунглях, каких еще не видывал. Не будь я убежден в обратном, подумал бы, что отсюда до ближайшего человеческого жилья сотни миль. Вообразите же мое изумление, когда тропа в очередной раз повернула, джунгли расступились, и я оказался на вершине огромного утеса. Подо мной расстилалось голубое озеро. Посредине озера был остров, на котором стоял дом. Издалека он казался выстроенным из белого мрамора – впоследствии выяснилось, что я не ошибся. Так или иначе, трудно даже вообразить что-либо прекраснее того белого здания в окружении синих вод на фоне укрытых джунглями холмов. Мне оставалось лишь дивиться. Я повидал в Индии немало красот, но, скажу честно, этот пейзаж превосходил их все. Однако, как мне, заблудившемуся, это поможет? Этого я не знал.

Десять минут спустя я обнаружил проводника, а заодно и тропу вниз на берег, где, как меня заверили, можно было найти лодку и гребца, чтобы переплыть на остров. Я велел индийцу показывать дорогу, и после нескольких минут осторожного спуска мы с лошадью достигли кромки воды. Там мы быстро сыскали лодочника, и, поручив коня заботам проводника, я поплыл к таинственному зданию. Лодка причалила у ступеней, ведущих на широкую каменную эспланаду, которая, насколько я видел, окружала дом. Среди купы деревьев возвышался дворец – причудливый образчик восточной архитектуры, увенчанный многочисленными башенками. Не считая растительности и синего неба, все вокруг было ослепительно-белым и на фоне темной зелени пальм производило удивительное впечатление.

Подгоняемый крайним любопытством, я выскочил из лодки и поднялся по ступеням, точь-в-точь счастливый принц, знакомый нам еще по детским сказкам. Должно быть, он чувствовал себя точно так же, когда обнаружил зачарованный замок в лесу. Я достиг верха лестницы, и – к моему невероятному удивлению – в воротах с поклоном показался слуга-англичанин.

– Завтрак подан, – сказал он, – и хозяин ожидает вашу светлость.

Хоть я и подумал, что лакей, должно быть, ошибся, но ничего не сказал и пошел вслед за ним по эспланаде, в красивую арку, на вершине которой прихорашивался павлин. Один за другим мы миновали дворики, вымощенные все тем же белым мрамором, затем вошли в сад, где фонтан журчал в тон шелестящим фикусам и гранатовым деревьям. Наконец я ступил на веранду главного здания.

Отодвинув занавеску, которая висела в украшенном изящной резьбой дверном проеме, слуга пригласил меня войти и немедленно объявил:

– Его превосходительство вице-король!

Разница между ослепительной белизной мрамора и прохладной комнатой почти европейского вида, в которой я вдруг оказался, так меня ошеломила, что я даже смутился и едва успел вернуть себе присутствие духа, когда передо мной появился хозяин дома. Еще один сюрприз! Я ожидал увидеть местного жителя, а он оказался англичанином.

– Я в неоплатном долгу перед вашим превосходительством за то, что вы почтили меня своим визитом, – произнес он, протягивая руку. – Жалею лишь, что не успел получше приготовиться.

– Не говорите так, – попросил я. – Это мне следует извиняться. Боюсь, я вторгся к вам незваным. По правде говоря, я заблудился и оказался здесь случайно. По глупости я отправился на дальнюю прогулку без проводника, так что в случившемся мне следует винить лишь самого себя.

– В таком случае я должен поблагодарить судьбу за благосклонность, – отозвался хозяин. – Но что же я держу вас в дверях. Вы наверняка устали и проголодались после долгого пути, а завтрак, как видите, уже на столе. Давайте закроем глаза на условности и приступим к еде без дальнейших вступлений.

Получив мое согласие, он позвонил в маленький гонг рядом, и слуги под предводительством лакея, встретившего меня на берегу, тут же явились на зов. Мы уселись за стол и немедленно приступили к завтраку. За едой я получил прекрасную возможность изучить хозяина дома, который сел напротив: свет, пробивавшийся сквозь джильмил[3], падал на его лицо. Хотя в памяти моей жива эта сцена, я сомневаюсь, что смогу дать удовлетворительное описание человека, чей облик с тех пор сделался для меня ночным кошмаром. Ростом он был не больше пяти футов двух дюймов. Широкие плечи говорили бы о недюжинной силе, если бы не уродство, которое совершенно портило общее впечатление. Бедняга страдал от сильнейшего искривления позвоночника, и огромный горб между плечами придавал ему самый отталкивающий вид. Но с наиболее серьезными затруднениями я сталкиваюсь, когда пытаюсь описать лицо. Даже и не знаю, как выразиться понятнее. Начнем с того, что вряд ли я погрешу против истины, если скажу, что у него была едва ли не самая красивая наружность из всех моих знакомых. Безупречные черты лица напоминали статую греческого бога Гермеса – если хорошенько подумать, вряд ли стоит удивляться такому сходству. Широкий лоб был увенчан шапкой темных, почти черных, волос, большие глаза смотрели мечтательно, тонкие брови казались нарисованными, нос – самая заметная черта лица – наводил на мысль о великом Наполеоне. Рот был маленький, но решительный, уши крошечные, как у истинной английской красавицы, посаженные ближе к голове, чем обычно бывает. Но больше всего меня поразил подбородок. Не оставалось никаких сомнений, что его обладатель привык повелевать. Подбородок принадлежал человеку с железной волей, которого не отвратят с пути никакие препятствия. Далее – изящные небольшие руки, пальцы тонкие, как у художника или музыканта. В целом он производил необыкновенное впечатление, и, один раз увидев, его непросто было забыть.

За завтраком я поздравил хозяина с обладанием такой роскошной резиденцией – ничего подобного я прежде не видел.

– К сожалению, – ответил он, – дом принадлежит не мне, а нашему общему другу магарадже. Его высочество, зная, что я ученый и затворник, был так любезен, что позволил занять часть дворца. Сколь велика его любезность, можете судить сами.

– То есть вы занимаетесь наукой? – спросил я, начиная постепенно понимать, что к чему.

– Довольно поверхностно, – ответил он. – Иными словами, я приобрел достаточно знаний, чтобы сознавать собственное невежество.

Я осведомился, чем он интересуется больше всего. Оказалось, что фарфором и индийским искусством. О том и о другом мы беседовали около получаса. Я убедился, что он настоящий знаток – и тем более это осознал, когда после завтрака хозяин отвел меня в смежную комнату, в которой держал шкафы с драгоценными образцами. Я никогда прежде не видел подобной коллекции. Ее объем и исчерпывающая полнота были поразительны.

– Но, разумеется, вы не сами собрали все это? – удивленно спросил я.

– За некоторыми исключениями – сам, – ответил он. – Я посвятил индийскому искусству много лет. Мое затворничество объясняется тем, что я занят написанием книги, которую надеюсь издать в Англии в будущем году.

– То есть вы намерены посетить Англию?

– Если я закончу книгу вовремя, – сказал он, – то приеду в Лондон в конце апреля или в начале мая. Кто же откажется побывать в столичном городе ее королевского величества в дни столь радостного и благоприятного события?

С этими словами он взял с полки маленькую вазу и, как будто желая переменить тему, рассказал мне ее историю и описал прелести. Трудно было представить более странную картину, нежели зрелище, которое представилось моим глазам в ту минуту. Его длинные пальцы держали вазу бережно, как бесценное сокровище, в глазах горел огонь настоящего коллекционера, каким можно лишь родиться, но нельзя стать. Когда он перешел к повествованию о долгой погоне за упомянутым образчиком и, наконец, о счастливом завершении трудов, его голос слегка задрожал от волнения. Я слушал с огромным интересом – после чего совершил самый безумный поступок в своей жизни. Покоренный обаянием хозяина, я сказал:

– Надеюсь, приехав в Лондон, вы позволите мне предложить вам мои услуги.

– Благодарю вас, – торжественно ответил он. – Ваша светлость очень добры, и, если подвернется такой случай – а я надеюсь, что подвернется, – я охотно воспользуюсь вашим предложением.

– Мы будем очень рады видеть вас, – продолжал я. – А теперь, если вы не сочтете меня чрезмерно любопытным, позвольте поинтересоваться – вы живете в этом огромном доме один?

– Не считая слуг, здесь больше никого нет.

– Неужели! Наверное, вам очень одиноко.

– Да, и именно поэтому я так доволен. Когда его высочество любезно предложил мне остановиться здесь, я поинтересовался, насколько велико здешнее общество. Магараджа ответил, что я могу провести здесь хоть двадцать лет и не увидеть ни единой живой души, если только не пожелаю. Услышав это, я немедленно принял предложение.

– То есть вы предпочитаете жить отшельником, вместо того чтобы вращаться в свете?

– О да. Но в следующем году я на несколько месяцев откажусь от монашеских привычек и посвящу некоторое время вращению в свете, как вы выражаетесь. В Лондоне.

– Вас будет ждать сердечный прием.

– Очень любезно с вашей стороны так говорить. Надеюсь, так и будет. Однако я позабыл о законах гостеприимства. Говорят, вы заядлый курильщик. Позвольте предложить вам сигару.

С этими словами он вытащил из кармана маленький серебряный свисток и извлек из него странный звук. Вошел слуга-англичанин. Он принес на подносе множество коробок с сигарами. Я выбрал одну, одновременно взглянув на слугу. Внешне он казался типичным камердинером – среднего роста, безупречно одетый, чисто выбритый, с лицом, лишенным всякого выражения, точь-в-точь кирпичная стена. Когда он вышел из комнаты, хозяин обернулся ко мне.

– Теперь, когда вы осмотрели мою коллекцию, – сказал он, – не хотите ли обойти дворец?

Я охотно принял предложение, и мы вместе отправились в путь. Через час, пресыщенный красотами дворца и с таким чувством, будто всю жизнь знал этого человека, я распрощался с хозяином на ступеньках, собираясь вернуться на берег, где ждал туземец с лошадью.

– Кто-нибудь из слуг отправится с вами, – сказал хозяин, – и проводит вас в город.

– Я вам весьма обязан, – ответил я. – Если мы не увидимся раньше, надеюсь, вы не забудете своего обещания навестить меня либо в Калькутте, прежде чем мы уедем, либо в следующем году в Лондоне.

Он улыбнулся странной улыбкой.

– Не думайте, что я настолько пренебрегаю собственными интересами, чтобы позабыть ваше любезное предложение. Вполне возможно, что я успею застать вас в Калькутте.

– Надеюсь, мы увидимся там, – сказал я и, пожав ему руку, шагнул в лодку, которая ждала, чтобы отвезти меня на берег.

Через час я вернулся во дворец, к большой радости магараджи и слуг, которых мое отсутствие заставило всерьез обеспокоиться. Лишь вечером я улучил удобную минуту и задал магарадже вопрос о его загадочном протеже. Его высочество немедленно рассказал все, что знал об обитателе белого дворца. Ученого отшельника звали Саймон Карн, он был англичанин – и великий путешественник. В одном достопамятном случае он спас жизнь магараджи, рискуя собственной, и с тех пор между ними завязалась тесная дружба. В течение трех лет он обитал во дворце на острове; он то исчезал на несколько месяцев, вероятно в поисках образцов для коллекции, то возвращался, устав от мирской суеты. Его высочество полагал, что Саймон Карн чрезвычайно богат, но никаких точных сведений на сей счет не имел.

И более ничего я не смог узнать о таинственном островитянине, которого повстречал утром.

Как бы мне того ни хотелось, я не успел нанести второй визит во дворец на озере. В связи с неотложными делами я срочно отбыл в Калькутту. Прошло почти восемь месяцев, прежде чем я вновь услышал о Саймоне Карне. Мы повстречались в самый разгар приготовлений к возвращению в Англию. Вернувшись с прогулки, я как раз сходил с коня, когда какой-то человек спустился с лестницы и неторопливо зашагал навстречу. Я немедленно узнал в нем того, кто вызывал у меня такой интерес в Малар-Кадире. Саймон Карн был одет в модный европейский костюм, но это лицо я бы узнал везде и всюду. Я протянул руку.

– Как поживаете, мистер Карн? – воскликнул я. – Вот неожиданная радость! Скажите на милость, давно ли вы в Калькутте?

– Я приехал вчера вечером, – ответил он, – и завтра утром уезжаю в Бирму. Вот видите, я поймал ваше превосходительство на слове.

– Очень рад вас видеть, – сказал я. – Я с неизменным удовольствием вспоминаю, как радушно вы приняли меня в тот день, когда я заблудился в джунглях. Раз уж вы уезжаете так скоро, то, к сожалению, мы будем лишены удовольствия пообщаться с вами подольше. Но, может быть, вы отужинаете с нами сегодня?

– Я был бы счастлив, – просто ответил Карн, глядя на меня своими прекрасными глазами, напоминавшими отчего-то взгляд колли.

– Моя супруга обожает индийскую керамику и латунь, – продолжал я, – и она ни за что не простит мне, если упустит возможность посоветоваться с вами касательно своей коллекции.

– Я буду рад оказать любую помощь, – сказал мистер Карн.

– В таком случае увидимся вечером. До свидания!

Вечером мы наслаждались его обществом за ужином, и должен признать, что никогда еще за столом вице-короля не сидел столь интересный гость. Мои дочери и жена подпали под обаяние мистера Карна так же быстро, как и я. И впрямь, жена признавалась впоследствии, что сочла его самым большим оригиналом из всех, кого знала на Востоке. Это был крайне нелестный отзыв в отношении бесчисленных служащих консульства, которые гордились своей оригинальностью. Прощаясь, мы добились от Карна обещания навестить нас в Лондоне; впоследствии я узнал, что моя жена вознамерилась немедленно сделать из него светскую знаменитость.

Как Саймон Карн прибыл в Лондон в начале мая, как он на весь сезон за огромные деньги снял Порчестер-хаус, который, как известно, стоит на углу Бельвертон-стрит и Парк-лейн, как он шикарно его обставил и привез целую армию слуг-индийцев, как приготовился ошеломлять общество своими приемами – все это хорошо известно. Я приветствовал Карна по приезде, и он отужинал с нами на следующий же вечер. Таким образом, мы, можно сказать, оказались его поручителями в обществе. Трудно представить всю меру нашего заблуждения, если вспомнить, с каким энтузиазмом, даже в разгар веселого сезона, свет принял Карна, какую поднял вокруг него шумиху и в каком восторженном тоне принялся запечатлевать его деяния в прессе. В июне и июле Карна можно было встретить в любом аристократическом доме. Даже члены королевской семьи снизошли до дружеских отношений с ним; пронесся слух, что не менее трех самых неприступных английских красавиц готовы в любую минуту принять от Карна предложение руки и сердца. Есть чем гордиться, если вы стали светским львом в столь блистательный сезон, сняли один из самых дорогих домов нашего прекрасного города и написали книгу, которую признанные авторитеты объявили шедевром. Саймон Карн проделал все вышеперечисленное.

Описав его появление в Лондоне, я должен напомнить вам главную сенсацию 18** года. Каким бы уникальным ни было событие, вызвавшее общее ликование, сколь часто ни прибывали бы в город высокие особы, какие бы пышные вечеринки ни задавали в свете и в какие бы огромные расходы ни входили при этом, все внимание приковали к себе не королевская семья, не светские события и не политика.

Как вы, наверное, понимаете, я имею в виду чудовищные ограбления и мошенничества, с которыми вечно будет связан в нашей памяти этот год. День за днем, неделю за неделей пресса писала о череде преступлений, подобных которым не помнили даже старейшие жители Лондона. Вскоре стало очевидно, что это – дело рук одного человека. То, что он профессионал, так же не подлежало сомнению, как и его успех. Поначалу полиция считала, что кражи совершает иностранная шайка, поселившаяся где-то в Северном Лондоне, и заверяла, что вскоре преступники будут схвачены. Но этим обещаниям не суждено было сбыться. Невзирая на все усилия, ограбления продолжались с досадной регулярностью. Едва ли хоть одно известное лицо избегло печальной участи. Мой друг лорд Орпингтон лишился бесценной золотой и серебряной посуды, моя кузина герцогиня Уилтширская утратила свои всемирно знаменитые бриллианты, граф Кэлингфорт – скаковую лошадь по кличке Эбонит, прочие знакомые также лишились самых дорогих сокровищ. Теперь-то я знаю, каким образом спасся, но, должен признать, что в те дни это ускользало от моего понимания.

Летом мы с Саймоном Карном не проводили и дня порознь. Его общество было подобно хлоралу – чем больше принимаешь, тем больше хочется. Теперь мне говорят, что на остальных он действовал точно так же. Я льстил себе мыслью, что своими светскими успехами он обязан моим стараниям. Могу лишь справедливости ради добавить, что он старался платить благодарностью. В моей библиотеке сейчас висит его портрет, написанный знаменитым художником-академиком, с заключенной в ромб подписью в нижней части холста: “Моему доброму другу, графу Эмберли, от Саймона Карна в память о приятном и благополучном визите в Лондон”.

На портрете он стоит перед книжным шкафом в полутемной комнате. Необычное лицо с проницательными темными глазами полно жизни, а губы как будто приоткрываются, чтобы заговорить. На мой взгляд, портрет получился бы лучше, если бы Карн встал так, чтобы падающий свет не подчеркивал его физический недостаток; но таково, как выяснилось, было желание позировавшего. Это лишь подтвердило мое убеждение, что зачастую он как будто бравировал своим увечьем.

Расстались мы с Карном в конце Каусской недели[4]. Он участвовал в гонках на своей яхте “Неизвестная величина”: словно не удовлетворившись победой на Дерби, он стремился теперь получить и Кубок королевы[5]. На следующий день после знаменитой гонки половина высшего лондонского общества простилась с Саймоном Карном на палубе паровой яхты, которая должна была отвезти его обратно в Индию.

Через месяц по чистой случайности открылась страшная правда. Выяснилось, что человек, вокруг которого мы подняли такой шум и которого принимала почти как друга королевская семья, – настоящий Король мошенников, сумевший извлечь огромную выгоду из представившихся ему возможностей.

Всякий помнит общее волнение, наступившее вслед за открытием ужасной тайны, – и последовавшие разоблачения. По мере того как появлялись новые известия, увеличивался общественный интерес, а публика с каждым днем все больше дивилась почти сверхъестественной хитрости мошенника. Мое положение, как вы сами можете судить, оказалось незавидным. Я понимал, что был ловко обманут; когда друзья, в большинстве своем пострадавшие от невероятных козней мистера Карна, поздравляли меня с благополучным исходом, я напоминал себе, что помог преступнику обзавестись едва ли не половиной его лондонских знакомств. Но, сколько бы я ни пил из чаши скорби, до дна еще было далеко.

Однажды вечером в субботу – седьмого ноября, если не ошибаюсь – я сидел в библиотеке после ужина и писал письма, когда заслышал шаги почтальона; он поднялся на мое крыльцо. Через несколько минут вошел лакей, неся на подносе несколько писем и большой сверток. Прочитав письма, я перерезал бечевку, которая стягивала посылку. К моему удивлению, внутри лежали рукопись и письмо. Я вскрыл его, изучил и с ужасом понял, что письмо прислано Саймоном Карном. Оно гласило:

Разумеется, я не ушел спать, пока не прочел рукопись от начала до конца – и в итоге на следующее утро обратился в полицию. Детективы надеялись узнать, откуда был отправлен сверток, но после долгих поисков выяснилось, что какой-то неизвестный капитан яхты передал посылку командиру брига, идущего в Англию от мыса Финистерре, с просьбой отправить ее из Плимута. Вы увидите, что повествование идет от третьего лица, и, насколько я могу судить, текст написан не рукой Саймона Карна. Но поскольку подробности каждого отдельно взятого ограбления полностью совпадают с фактами, установленными полицией, нет никаких сомнений в подлинности записок.

Прошел год, с тех пор как я получил посылку. В это время полиция почти всех цивилизованных стран пыталась поймать моего бывшего знакомца, но безуспешно. Бог весть, затонула ли его яхта, отправившись на дно морское, или – как я подозреваю – лишь переправила Карна в некое место, где он пересел на другой корабль и счастливо избегнул правосудия. Даже магараджа Малар-Кадира с тех пор ничего о нем не слышал. Впрочем, факт остается фактом: я, хоть и невольно, оказался соучастником череды мошенничеств. Как я уже сказал вначале, рукопись, которую я получил столь странным образом, должна по мере возможности послужить моим оправданием.

Ночь была непроглядная и удушливая – ночь, какая бывает только в Калькутте и ни в каком другом большом восточном городе. Вонь индийских кварталов – тошнотворный вездесущий запах, который в жизни не забудешь, если хоть раз почувствуешь – наполняла улицы и даже проникала в священные пределы губернаторской резиденции, где некий человек благородной наружности, хоть и горбун, самым любезным образом желал доброго пути индийскому представителю ее королевского величества.

– Не забудьте, вы пообещали навестить нас, как только приедете в Лондон, – сказал его превосходительство, пожимая гостю руку. – Мы будем очень рады видеть вас и приложим все усилия, чтобы сделать ваш визит не только приятным, но и выгодным.

– Ваша светлость весьма любезны, и я могу заверить, что охотно воспользуюсь вашей добротой, – ответил гость. – А пока что позвольте с вами проститься и пожелать приятного путешествия.

Через несколько минут, миновав часовых, Саймон Карн уже шагал вдоль площади, по направлению к Читпурской дороге. Там он остановился и, казалось, задумался. Он язвительно усмехнулся, вспомнив о недавнем приеме, а затем, словно опасаясь позабыть нечто, с ним связанное, подошел к фонарному столбу, извлек из кармана записную книжку и сделал какую-то пометку.

– Провидение и впрямь было ко мне очень благосклонно, – сказал Карн, с хлопком закрывая книжку и убирая в карман. – И я намерен должным образом выразить свою признательность. Я неплохо поработал, когда его превосходительство решил прокатиться по владениям магараджи. Теперь нужно лишь как следует разыграть карты, и успех гарантирован.

Карн вытащил из кармана сигару, отщипнул кончик и закурил. Когда дым развеялся, он все еще улыбался.

– Какая удача, что ее превосходительство, как и я, большая поклонница индийского искусства, – продолжал он. – Вот мой козырь, из которого надлежит извлечь все, что можно, когда я окажусь по ту сторону океана. Но сегодня мне надо обдумать один серьезный вопрос, а именно изыскать средства для ведения войны. Будем надеяться, что удача, которая сопутствовала мне до сих пор, не откажет и впредь, и Лиз окажется такой же покладистой, как обычно.

Почти в ту же самую секунду, когда он завершил свой монолог, появился гхарри – извозчик-индиец – и, не дожидаясь оклика, остановился рядом. Очевидно, их встреча была не случайной, поскольку гхарри не задал ни одного вопроса седоку, который молча влез в кэб, откинулся на подушки и закурил с видом человека, играющего роль в хорошо отрепетированном спектакле.

Через десять минут кучер свернул с Читпурской дороги в узкий переулок, затем в другой и, наконец, в третий. Эти закоулки, находившиеся в стороне от главной улицы, окутывала непроглядная тьма, и словно затем, чтобы сделать дорогу как можно опаснее, они были завалены всяким хламом. Любой, кто знает Калькутту, легко представит себе эту картину.

Во всех больших городах мира есть трущобы, и каждая имеет свои отличительные признаки. В окрестностях Рэтклиффской дороги в Лондоне представлен обширный ассортимент пороков; китайские кварталы Нью-Йорка, Чикаго и Сан-Франциско вполне способны потягаться с Лондоном; Литл-Бурк-стрит в Мельбурне, бедные кварталы Сингапура и бомбейский порт также обладают уникальными чертами, но, несомненно, в поисках бездны бездн надлежит ехать в Калькутту, столицу нашей великой Индийской империи. В окрестностях базаров Лаи, Мачуа, Бурра и Джойра расположены самые страшные трущобы, какие только можно вообразить. Но это еще не все. Если вам угодно повидать надушенный, облагороженный, залакированный порок, загляните на улицы по соседству от Читпурской дороги – и вы будете полностью удовлетворены.

Достигнув нужного места, гхарри остановился, и седок вышел. Он что-то сказал вполголоса, расплачиваясь с кучером, и постоял на тротуаре, спокойно покуривая, пока тот не скрылся из виду. Тогда он окинул взглядом дома, возвышавшиеся над головой. В одном праздновали свадьбу, в другом, через дорогу, звучал сердитый женский голос. Прохожие, сплошь туземцы, с любопытством оглядывали его, но помалкивали. Белые порой забредают в этот квартал в столь поздний час, но наш герой казался принадлежащим совсем к другому классу. Скорее всего, девять из десяти прохожих принимали его за самого ненавистного из всех англичан – за полицейского инспектора.

Примерно десять минут он ждал, но затем, казалось, занервничал. Человек, которому он назначил встречу, до сих пор не явился, и Карн начал задумываться, что делать, если свидание так и не состоится.

Но, хоть начало и не задалось, Карну не суждено было потерпеть неудачу; как только его терпение начало истощаться, он увидел, как к нему поспешно торопится тот, кого он ожидал.

– Вы запоздали, – сказал Карн по-английски, зная, что собеседник говорит на этом языке бегло, хоть и неохотно. – Я прождал здесь уже более четверти часа.

– Я никак не мог раньше выбраться, – раболепно ответил тот, – но если ваше превосходительство будут так любезны последовать за мной, я безотлагательно провожу вас к человеку, которого вы ищете.

– Ведите, – потребовал англичанин. – Мы и так уже потратили даром много времени.

Без дальнейших промедлений бабу[6] развернулся и двинулся в ту сторону, откуда пришел, не замедляя шага, – лишь изредка он взглядывал через плечо, дабы удостовериться, что его спутник идет следом. Улицы, переулки и аллеи, которыми они шли, казались бесчисленными. Этот квартал, полный перепутанных ходов, больше всего походил на кроличий садок; царила такая мгла, что временами Карн видел лишь своего проводника. Как бы хорошо он ни был знаком с кварталом, он никогда не мог полностью разобраться в здешних лабиринтах; а поскольку человек, с которым ему предстояло встретиться, был склонен регулярно менять место жительства, Карн давно уже отказался от самостоятельных поисков.

Свернув в узкий проулок, отличавшийся от соседних лишь изобилием грязи и неприятных запахов, они оказались на верху короткой лестницы, которая, в свою очередь, привела обоих на маленькую площадь, окруженную непривычно высокими домами. Окна были снабжены балконами, побольше и поменьше, но неизменно в крайней степени обветшания. Выглядело это странно, но куда сильнее удивляла царившая на площади тишина. Кроме ветра и далекого городского шума, ничто ее не нарушало. То и дело в дверях показывались фигуры – они замирали на мгновение, тревожно озираясь, и так же безмолвно исчезали. Ни света, ни звука человеческого голоса. Сюда редко ступала нога белого; несомненно, именно так и подумал Саймон Карн, когда, повинуясь жесту проводника, вошел в крайний дом справа.

Вряд ли кто-то сумел бы определить, что изначально предполагалось разместить в этих домах – квартиры или конторы. Они были ровесниками “Джон компани”[7] и, видимо, не мылись и не ремонтировались с тех самых пор, как их впервые заселили.

Саймон Карн оказался в прихожей, откуда широкая лестница вела на верхние этажи. Он зашагал по ней вслед за индийцем. Добравшись до первой площадки, он остановился, а бабу пошел вперед и постучал в дверь. Откинулась решетчатая ставня, и выглянула индуска. Последовал диалог шепотом; наконец дверь открылась, и Карна пригласили войти. Он с готовностью подчинился и едва переступил порог, как дверь затворили и заперли.

После темной улицы и полумглы на лестнице ослепительный свет в помещении казался нестерпимым для глаз. Вскоре, впрочем, Карн достаточно привык, чтобы оглядеться. Комната была красивая, почти квадратной формы, с большим окном на дальней стене, занавешенным толстой шторой из индийской ткани. Обстановка, подобранная с несомненным вкусом, представляла смешение стилей – европейского и местного. С потолка свисала массивная лампа витой бронзы, в которой горело какое-то масло, источавшее сладкий запах. Множество гобеленов, по большей части необыкновенно редких, закрывало стены, перемежаясь там и сям превосходными образчиками туземного оружия; удобные диваны словно приглашали отдохнуть, и, как бы развивая ту же тему, возле одного из них стояло серебряное наргиле, трубка которого была свернута змеей.

Но, невзирая на всю роскошь этого жилища, Карн явно ожидал увидеть нечто иное – и удивился не меньше, чем озадачился. Едва он успел собраться с мыслями, до его ушей донеслось звяканье браслетов. В следующее мгновение занавеску, закрывавшую дверной проем слева, откинула маленькая, как у ребенка, ручка, унизанная сверкающими кольцами. Лиз Тринкомали вошла в комнату.

Стоя на пороге, на фоне богато расшитой занавеси, которая ниспадала тяжелыми складками позади, создавая крайне выигрышный фон, она представляла собой зрелище, на какое немногие мужчины были способны взглянуть без восхищенного трепета. В ту пору знаменитая Лиз Тринкомали, своими похождениями прославившаяся от Сахалинского побережья до берегов Персидского залива, достигла расцвета сил и красоты – красоты, которую ни один мужчина, увидев, не мог позабыть.

Как ни печально, эти крошечные ручки погубили столько мужчин, что сравняться с ними не могли никакие другие в целой Индии – да и на всем Востоке. Немного было известно о жизни Лиз Тринкомали, но то, что выплыло на свет, представляло несомненный интерес. Насколько удалось выяснить, она родилась в Тонкине; поговаривали, что ее отец был самозваным французским графом с дурной репутацией, который имел обыкновение за абсентом врать о своих нормандских поместьях, а мать происходила из Северной Индии.

Лиз была очаровательна, как нежный цветок гибискуса. Рассказ о том, каким образом она познакомилась с Карном, слишком длинен, чтобы включать его в это повествование. Но можно с полной уверенностью утверждать, что между ними существовали некоторые узы.

Увидев Лиз, гость встал и шагнул навстречу.

– Наконец-то ты пришел, – сказала Лиз, протягивая ему обе руки. – Я ожидала тебя три недели. Если помнишь, ты сообщил о своем приезде.

– Мне помешали, – ответил Карн. – И дело, по поводу которого я хотел с тобой увидеться, пока имеет самые неопределенные очертания.

– Значит, все-таки дело? – отозвалась она, прелестно надув губки. – Так и думала. Я должна бы уже понять, что ты не навещаешь меня по иным поводам. Но все-таки я не стану обижаться, ведь мы не виделись уже почти год. Расскажи о себе. Чем ты занимался с тех пор, как мы встречались в последний раз?

С этими словами Лиз принялась приготовлять для гостя кальян. Когда он был готов, она прикрепила к трубке крошечный янтарный мундштук и протянула Карну с поклоном, столь же изящным, как ее лилейные ручки. Устроившись на груде подушек рядом с ним, она попросила продолжать.

– Итак, – сказала Лиз, когда Карн закончил, – какое же дело привело тебя ко мне?

Слегка помедлив, он пустился в объяснения, одновременно внимательно изучая ее лицо.

– У меня в голове план, – сказал Карн, осторожно кладя трубку на пол. – Если все сделать как следует, он обогатит нас несказанно. Но, чтобы воплотить его в жизнь, мне нужна твоя помощь.

Лиз негромко рассмеялась и кивнула.

– Ты хочешь сказать, что тебе нужны деньги, – произнесла она. – Ах, Саймон, тебе всегда нужны деньги.

– И это действительно так, – без колебаний ответил он. – Они мне очень нужны. Послушай, что я скажу, а потом ответь, найдется ли у тебя нужная сумма. Ты знаешь, к чему готовится Англия?

Она кивнула. Мало было вещей, о которых Лиз не слышала хотя бы краем уха.

– Предстоят грандиозные торжества, – продолжал Карн. – Половина коронованных особ земного шара соберется в Лондоне. Неописуемое богатство – просто ходи и собирай; и кто сумеет проделать это лучше меня? Говорю тебе, Лиз, я решил отправиться в Англию и попытать счастья, и если ты поможешь мне деньгами, то получишь всю сумму обратно, а в качестве процентов – такие драгоценности, каких еще не носила ни одна женщина. Для начала – ожерелье герцогини Уилтширской. Ага, глаза вспыхнули! Ты слышала о нем?

– Да, – ответила она дрожащим от волнения голосом. – Да и кто не слышал?

– Прелестнейшее ожерелье в Европе, а то и в целом свете, – медленно продолжал Карн, как будто давая Лиз время проникнуться его словами. – В нем триста бриллиантов. Не считая исторической ценности, оно стоит по крайней мере пятьдесят тысяч фунтов.

Он увидел, как руки женщины стиснули подушки, на которых она сидела.

– Пятьдесят тысяч фунтов! То есть… пятьсот тысяч рупий?

– Именно! Пятьсот тысяч рупий, сказочное богатство, – ответил Карн. – И это еще не все. Я раздобуду вдвое больше, как только окажусь на месте. Найди сумму, которая мне нужна, – и ты получишь бриллианты.

– Сколько тебе нужно?

– Столько, сколько стоит ожерелье. Пятьдесят тысяч фунтов.

– Это огромная сумма. Трудно достать.

Он улыбнулся, как будто Лиз пошутила и ему надлежало оценить юмор.

– Ты получишь хороший процент, – произнес он.

– Ты уверен, что сумеешь раздобыть ожерелье? – спросила она.

– Разве я до сих пор хоть раз терпел неудачу?

– Разумеется, ты проделывал удивительные вещи. Но на сей раз ты замахнулся на слишком многое…

– Тем больше слава! – воскликнул Карн. – Я обдумал план. Провал исключен. Это величайший замысел в моей жизни. Если все обернется благополучно, я почию на лаврах. Итак, во имя… сама знаешь, во имя чего… ты дашь мне денег? Ты ссужаешь меня не впервые, и всякий раз я не только возвращал долг, но и вознаграждал тебя за участие.

– Когда тебе нужны деньги?

– Завтра к середине дня. Их надлежит перечислить на мой счет в банке до полудня. Я знаю, ты добудешь искомую сумму без труда. Твои респектабельные друзья-коммерсанты раскошелятся, стоит тебе поднять пальчик. А если они не захотят, нажми на них и заставь.

Лиз рассмеялась, когда Карн отдал дань уважения ее могуществу. Впрочем, через секунду она посерьезнела.

– А какие гарантии?

Он склонился к ней и зашептал на ухо.

– Хорошо, – ответила она. – Завтра у тебя будут деньги. А теперь поделись своими планами. Я должна знать все, что ты намерен сделать.

– В первую очередь, – принялся рассказывать Карн, придвигаясь ближе и понижая голос, чтобы никто не мог подслушать, – я возьму с собой Абдула Хана, Рама Гафура, Джовура Сингха, Нур-Али и еще нескольких человек понезаметнее в качестве слуг. Я сниму лучший дом в Лондоне и с помощью нашего любезного вице-короля, который обещал мне моральную поддержку, проберусь в высшее общество. И там я примусь за дело. Никто и не заподозрит!

– Как же ты удерешь, когда добьешься желаемого и исполнишь все, что задумал?

– Об этом я еще не подумал. Но можешь быть уверена, что я ничем не рискую.

– А потом?

Он вновь слегка подался к Лиз и ласково погладил по руке.

– А потом посмотрим, – произнес Карн. – Вряд ли ты сочтешь меня неблагодарным.

Лиз покачала прелестной головкой.

– Говоришь ты хорошо, – воскликнула она, – но слова ничего не значат! Я всякий раз слышу одно и то же. Но откуда мне знать, что ты не полюбишь какую-нибудь мэм-сахиб[8], когда будешь вращаться среди них?

– На свете есть лишь одна Лиз Тринкомали, – ответил Карн, – и поэтому тебе нечего бояться.

При этих словах на лице Лиз отразилось сомнение. И в самом деле, она уже не впервые была вынуждена ссужать Карну огромные суммы, слыша в ответ одни и те же слова. Он знал это – и приготовился сменить тему, чтобы она не передумала.

– Помимо уже упомянутых, я возьму с собой Хирама Сингха и Ваджиба Бакша. Они, насколько я знаю, сейчас в Калькутте, и я свяжусь с ними до завтрашнего полудня. Они – самые умелые мастера в Индии, и мне понадобятся их услуги.

– Я велю их разыскать, и тебе пошлют весточку.

– Смогу ли я увидеться с ними у тебя?

– Нет, это невозможно, меня здесь уже не будет. Через шесть часов я уезжаю в Мадрас.

– У тебя неприятности?

Она улыбнулась и развела руками, как бы говоря: “Кто знает?..”

Карн больше не расспрашивал ни о чем – после короткого разговора о деньгах он встал и распрощался.

– Мне не нравится то, что ты задумал, – сказала Лиз, стоя рядом и глядя ему в лицо. – Это слишком опасно. Зачем так рисковать? Поедем вместе в Бирму. Будешь моим визирем.

– Я бы ни о чем другом и не мечтал, – ответил Карн, – если бы не собирался в Англию. Я решился твердо – а когда дело будет кончено, у Лондона появится тема для разговоров на много лет вперед.

– Если ты решился, я больше ничего не скажу, – произнесла Лиз, – но когда все закончится – и если ты останешься на свободе, – мы еще поговорим.

– Ты не забудешь про деньги? – тревожно спросил он.

Она топнула ножкой:

– Деньги, деньги, деньги! Ты всегда думаешь только о деньгах! Не бойся, ты их получишь. Когда же мы увидимся опять?

– Через полгода. Я заблаговременно скажу тебе, где именно.

– Полгода – долгий срок.

– Ожерелье стоимостью в пятьсот тысяч рупий вознаградит тебя за ожидание.

– Тогда я буду терпелива. До свидания.

– До свидания, дружок, – произнес он и, словно решив, что сказано недостаточно, добавил: – Вспоминай иногда о Саймоне Карне.

Лиз пообещала ему это в самых приятных выражениях. Наконец он вышел из комнаты и зашагал вниз. Достигнув нижней ступеньки, Карн услышал покашливание в темноте наверху, поднял голову и различил силуэт Лиз, перегнувшейся через перила. Что-то упало, зазвенев на деревянных ступеньках. Карн поднял брошенный предмет – им оказалось старинное кольцо с рубинами.

– Носи его – оно приносит удачу! – крикнула Лиз и исчезла.

Карн надел подарок на палец и вышел на темную площадь.

– Итак, деньги найдены, – сказал он, глядя на усыпанное звездами небо. – Хирама Сингха и Ваджиба Бакша разыщут до полудня. Его превосходительство вице-король, заодно с очаровательной супругой, пообещали ввести меня в лондонское общество. Если я при стольких преимуществах потерплю неудачу… значит, я не заслуживаю успеха. Ну, где мой бабуджи?

Почти в то же самое мгновение из тени выступила фигура и приблизилась к нему.

– Если сахиб позволит, я провожу его короткой дорогой в гостиницу.

– Веди. Я устал, и мне давно пора спать.

И Карн добавил про себя: “Сегодня я должен выспаться, потому что завтра ждут великие дела”.

Та скорость, с которой обыватели величайшего города мира набрасываются на новое имя или новую идею и пускают их в оборот, у мыслящего человека может вызвать, пожалуй, только удивление. Для примера позвольте мне рассказать историю Климо – ныне прославленного частного сыщика, который завоевал себе право стоять в одном ряду с Лекоком и даже с недавно покинувшим нас Шерлоком Холмсом.

Вплоть до одного прекрасного утра даже имя его в Лондоне не было известно, и никто не имел ни малейшего представления о том, кто он такой и что из себя представляет. Город пребывал в надменном неведении, и Климо волновал лондонцев не больше, чем обитателей Камчатки или Перу. Но за двадцать четыре часа положение дел изменилось в корне: всякого, кто еще не видал его объявлений или не слыхал его имени – будь то мужчина, женщина или ребенок, – клеймили невеждой, недостойным привилегии общения с разумными существами.

Имя Климо звучало в кортеже королевской семьи, ехавшей в Виндзор на завтрак с ее величеством; аристократы отпускали по поводу сыщика замечания, проезжая по городу; его имя попадалось на глаза торговцам и иным деловым людям, пока они добирались омнибусом или метрополитеном до своих многочисленных магазинов и контор; уличные мальчишки играли в “сыщика Климо”; артисты мюзик-холла включили его имя в репризы; а еще ходил слух, что даже маклеры на бирже остановили сделки в самом разгаре торгов, чтобы сочинить каламбур с именем Климо.

Было ясно, что Климо зарабатывал своим трудом немало: во‑первых, реклама наверняка обошлась ему в кругленькую сумму, а во‑вторых, он нанял особняк у самого Порчестер-хауса, на Бельвертон-террас, Парк-лейн, где, к неудовольствию своих благородных соседей, и намеревался принимать и консультировать клиентов. Его объявления вызвали ажиотаж, и с того самого дня от полудня и до двух часов тротуар на всю длину Бельвертон-террас был заставлен экипажами, в каждом из которых сидел очередной посетитель, желавший лично убедиться в способностях этого великого человека.

Таково было положение дел на Бельвертон-террас, Парк-лейн, накануне прибытия в Англию Саймона Карна. Если мне не изменяет память, в среду, третьего мая, граф Эмберли подъехал на вокзал Виктория, чтобы встретить Саймона, с которым он познакомился в Индии при весьма необычных обстоятельствах и чьим обаянием он и его семья были совершенно околдованы.

Прибыв на вокзал, его сиятельство вышел из своего экипажа и направился к платформе, куда должен был прибыть Континентальный экспресс. Он шел с беспечным видом и, казалось, был в высшей степени доволен собой и жизнью в целом, вряд ли подозревая о той ловушке, к которой спешил в блаженном неведении…

Будто приветствуя его приход, в конце перрона тотчас показался поезд. Граф встал в удобном месте, чтобы не пропустить своего приятеля, и стал терпеливо ждать его появления. Однако Саймон появился не сразу, и графу пришлось долго вглядываться в толпу пассажиров.

Впрочем, Карна нельзя было не заметить даже в самой густой толпе. Он выделялся как уродством фигуры, так и своеобразной красотой лица. Возможно, после долгого пребывания в Индии лондонское утро показалось ему холодным, поскольку на нем было длинное пальто на меху, а воротник он поднял, прикрывая уши, так что его тонкое лицо оказалось в подходящем обрамлении. Увидев лорда Эмберли, он устремился вперед, чтобы поприветствовать его.

– Вы так любезны, – говорил он, пожимая руку графу. – Такой чудесный день, и лорд Эмберли встречает меня! Что может быть лучше!

Пока он говорил, подошел один из его индийских слуг и поклонился на восточный манер. Саймон Карн дал ему какое-то поручение, и тот ответил на хиндустани[9], после чего Саймон снова повернулся к лорду Эмберли.

– Можете представить себе, как мне не терпится взглянуть на свое новое жилище, – сказал он. – Мой слуга говорит, что экипаж уже подан, и я надеюсь, что вы не откажетесь составить мне компанию и посмотреть, как я собираюсь устроиться.

– Буду очень рад, – сказал лорд Эмберли, которому очень хотелось увидеть все своими глазами.

Они вместе вышли на привокзальную площадь, где стоял закрытый экипаж, заложенный парой великолепных лошадей, а на козлах сидел Нур-Али в ослепительно-белых одеждах и в тюрбане с плюмажем и ожидал прихода господ. Граф отпустил свою карету, Джовур Сингх занял место рядом с первым слугой, и они выехали с привокзальной площади в сторону Гайд-парка.

– Полагаю, ее сиятельство в добром здравии, – вежливо осведомился Саймон, когда они поворачивали на Глостер-плейс.

– О да, разумеется, – ответил граф. – Она просила поздравить вас с приездом, а также передать, что надеется вас увидеть.

– Очень любезно с ее стороны, и я буду счастлив нанести ей визит, как только позволят обстоятельства, – отвечал Карн. – Прошу вас, передайте ей мою искреннюю благодарность за внимание к моей особе.

Пока они обменивались любезностями, экипаж их приблизился к большой афишной тумбе, на которой был вывешен плакат с именем того самого знаменитого сыщика Климо. Саймон наклонился, чтобы поближе рассмотреть его, а когда они проехали мимо, снова обратился к другу:

– Я повсюду здесь вижу это имя, да еще и такими огромными буквами. Ради бога, объясните, что это значит?

Его сиятельство рассмеялся:

– Вы задаете тот самый вопрос, который месяц назад был на устах у девяти из десяти лондонцев. И только недели две тому назад мы узнали, кто же такой этот Климо.

– Умоляю, скажите, кто это!

– Что ж, все оказалось очень просто. Он, вообразите себе, необыкновенно проницательный частный сыщик, сумевший раструбить о себе так, что половина Лондона стала его постоянными клиентами. Я с ним дела не имел, но один мой друг, лорд Орпингтон, стал жертвой невероятно дерзкого ограбления. После того как полиция потерпела неудачу, он обратился к Климо. Так что мы скоро увидим, на что этот Климо способен. Впрочем, я думаю, вы в ближайшее время узнаете о нем больше, чем любой из нас.

– Неужели! И почему же?

– По той простой причине, что он обосновался на Бельвертон-террас, номер один, по соседству с вами, и там принимает посетителей.

Саймон Карн поджал губы, как будто о чем-то раздумывая.

– Надеюсь, он не доставит мне неудобств, – проговорил он наконец. – Комиссионеры, которые подыскали мне дом, должны были сообщить об этом соседстве. Частные сыщики любого сорта – едва ли самые приятные соседи, в особенности для такого любителя покоя, как я.

Тем временем они уже приближались к цели. Когда их экипаж проехал Бельвертон-террас и остановился, лорд Эмберли указал на вереницу экипажей, выстроившуюся у дверей частного сыщика.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал он. – Это все экипажи его клиентов, и, вероятно, еще вдвое больше их пришло пешком.

– Я непременно укажу на это комиссионеру, – сказал Карн, и на лице его промелькнула тень недовольства. – Полагаю, соседство с этим человеком – существенный недостаток дома.

Джовур Сингх сошел с козел и открыл господам дверь, а представительный Рам Гафур, дворецкий, спустился с крыльца и поклонился им с восточной почтительностью. Карн снисходительно поприветствовал слуг и, сопровождаемый графом, бывшим вице-королем Индии, вступил в свое новое обиталище.

– Полагаю, вы можете поздравить себя с тем, что в вашем распоряжении оказался Порчестер-хаус, самый завидный дом в Лондоне, – сказал граф минут через десять, после того как они осмотрели главные комнаты.

– Я очень рад, что вы так считаете, – ответил Саймон. – Надеюсь, ваше сиятельство, вы будете помнить, что я всегда рад вас видеть в этом доме.

– Вы очень добры, – с теплотой ответил ему лорд Эмберли. – Нам предстоят несколько месяцев приятного общения. А теперь мне пора. Может быть, завтра, если у вас не найдется лучшего занятия, вы доставите нам удовольствие и отужинаете у нас. Ваша слава уже распространилась повсюду, и мы пригласим нескольких приятных людей, в том числе моих брата и невестку, лорда и леди Гельпингтон, а также лорда и леди Орпингтон и мою кузину, герцогиню Уилтширскую, чья любовь к китайскому и индийскому искусству, как вы, вероятно, знаете, уступает разве что только вашей.

– Буду очень рад посетить вас.

– Итак, мы ждем вас на Итон-сквер в восемь?

– Если буду жив, то, разумеется, приду. Вам в самом деле пора? Что ж, до свидания, и большое спасибо за встречу.

Было семь часов, и утро выдалось едва ли не самым ясным за целый год. На вокзале Ватерлоо граф Эмберли, лорд Орпингтон и маркиз Лейверсток, беспокойно оглядываясь, мерили шагами платформу на главном пути. Судя по тому, как они рассматривали каждого, кто к ним приближался, они кого-то поджидали. В конце концов этот кто-то оказался Саймоном Карном, который, появившись на платформе, приветствовал друзей с исключительным радушием, одновременно извиняясь за опоздание.

– Кажется, это наш поезд, – сказал он, указывая на вагоны, подтягивавшиеся к платформе, на которой они стояли. – В любом случае со мной мой слуга. В результате упорных тренировок он превратился в ходячего Брэдшо и сможет снабдить нас нужными сведениями[17].

Неподражаемый Бельтон почтительно подтвердил, что хозяин прав в своих предположениях, и первым зашагал к пульмановскому вагону, который прицепили к поезду для Карна и его гостей. Все расселись по местам, и вскоре поезд медленно тронулся. Карн был в наилучшем расположении духа; казалось, ему доставляло огромнейшее удовольствие везти друзей в конюшни своего тренера, Уильяма Бента, дабы они могли полюбоваться, как готовят его кандидата для скачек.

Добравшись до Мерфорда, маленькой придорожной станции неподалеку от деревни, где находились конюшни, они обнаружили, что их ожидает удобный четырехколесный экипаж. Кучер коснулся шляпы и сообщил, что хозяин ждет в Даунсе; так оно и оказалось, ибо, когда они свернули с дороги и покатили по мягкой земле, увидели впереди вереницу породистых лошадей и самого тренера, сидевшего на своей прославленной белой кобыле по кличке Коломбина.

– Доброе утро, Бент, – сказал Карн, когда тренер спешился и приподнял шляпу, приветствуя гостей. – Видите, мы сдержали обещание и приехали посмотреть пробный забег, который вы намеревались устроить.

– Рад вас видеть, сэр, – ответил Бент. – Надеюсь, вы извлечете пользу из того, что увидите. Лошадь в отличной форме, и если она не принесет вам приза на следующей неделе, кое-кто весьма удивится, и это буду я. Как вы знаете, сэр, единственная лошадь, которой я опасаюсь, – это Эбонит. Невозможно отрицать, что он прекрасный скакун.

– Что ж, – сказал Карн, – когда мы увидим нашего коня в галопе, то поймем, в какой мере стоит ему доверять. Лично я не боюсь. Эбонит, как вы сказали, хорошая лошадь, но, по моему убеждению, Мальтийский Рыцарь лучше. Кажется, именно он к нам и приближается.

– Узнали ихнюю стать? – спросил тренер, с блистательным презрением к грамматике. – Ни с кем не спутаешь, а? Если вам будет угодно прогуляться, посмотрите, как их седлают.

Компания охотно вышла из экипажа и зашагала туда, где с четырех чистокровных лошадей снимали попоны. Они все представляли собой прекрасное зрелище, но даже самый неопытный наблюдатель сумел бы безошибочно найти среди них Мальтийского Рыцаря. Это был рослый красивый гнедой жеребец с черными крапинами, чересчур поджарый, быть может, зато с чистыми плоскими копытами и длинными, как у гончей собаки, бедрами, служившими несомненным доказательством огромной движущей силы, которой он славился. Его голова, хоть и слегка вислоухая, сама по себе была совершенством. Мальтийский Рыцарь внешне представлял собой именно то, чем и являлся, – чистокровного до кончиков копыт коня. Рядом с ним стояли Газометр, Водород и Юный Ромео (последний служил своего рода пробным камнем в этой четверке). Тренер неустанно хвалился, что по Ромео можно сверять часы – настолько он постоянен и надежен в привычках, состоянии здоровья и беге.

– Кстати, Бент, – заметил Карн, когда конюшенных мальчиков подсадили в седла, – какой вес несут лошади?

– Юный Ромео, сэр, несет пятьдесят три килограмма, Газометр – сорок восемь, Водород – сорок пять и Рыцарь – шестьдесят три. Дистанция – как на Эпсомских скачках, полторы мили, и лучшая лошадь победит. Ну, сэр, если вы готовы, мы приступим.

Он повернулся к подростку, которому предстояло скакать на Водороде.

– С самого начала задавай скорость и жми что есть духу до низинки, а там поведет Газометр, если сумеет. А потом, парни, покажите, на что способны. Ты, Блант, – обратился он к старшему из них, – следуй за ними до столба, а затем бери в карьер и лети как стрела.

Жокеи отъехали, а Саймон Карн и его друзья последовали за тренером на удобное место, откуда наилучшим образом было видно состязание. Через пять минут вырвавшееся у лорда Орпингтона восклицание дало понять, что скачка началась. Все одновременно поднесли бинокли к глазам и стали наблюдать. Верный полученным наставлениям, жокей Водорода вырвался вперед и держался во главе, пока лошади не спустились в небольшую низину, отмечавшую конец первой полумили.

Там Водород откатился назад, безнадежно выдохшийся, и скачку возглавил Газометр. Мальтийский Рыцарь держался рядом, а Юный Ромео отставал всего на полкорпуса. Когда лошади миновали столб, отмечавший милю, Юный Ромео устремился вперед, но было ясно, что первым он не удержится. Какими бы качествами он ни обладал, сильный соперник нагонял его быстро. Скорость была отменная, и, когда Мальтийский Рыцарь пронесся мимо зрителей, обогнав противников более чем на длину корпуса, Саймон Карн выслушал немало самых сердечных поздравлений.

– Что я вам говорил, сэр? – спросил Бент, радостно улыбаясь. – Сами видите, какой это конь. Тут уж не ошибешься.

– Давайте надеяться, что он не подведет нас через неделю, – коротко ответил Карн, убирая бинокль в чехол.

– Аминь, – подытожил лорд Орпингтон.

– А теперь, господа, – сказал тренер, – если позволите, я отвезу вас к себе и угощу завтраком.

Джентльмены вновь заняли места в экипаже, Бент сел за кучера, и вскоре они уже катили по дороге к опрятному скромному домику, стоявшему на пригорке на краю Даунса. Здесь и обитал тренер – а в конюшнях, расположенных в сотне ярдов от задней двери, стояли его драгоценные подопечные.

На пороге гостей встретила жена тренера со словами “Добро пожаловать в Мерфорд”. Свежий воздух холмов обострил аппетит, и, сев за стол, джентльмены обнаружили, что вполне способны воздать должное прекрасному обеду, который был для них сервирован. Покончив с едой, они отправились в конюшни и вновь тщательно осмотрели кандидата для предстоящих скачек, который, казалось, ничуть не утомился после утренней пробежки. Затем Карн оставил гостей во дворе наслаждаться сигарами, а сам удалился в дом, чтобы побеседовать с тренером.

– Присядьте, сэр, – сказал Бент, когда они зашли в святая святых – уютную комнатку, наполовину гостиную, наполовину кабинет, где на стенах висели бесчисленные памятки о годах, проведенных Бентом в качестве жокея. – Надеюсь, вы довольны тем, что увидели утром?

– Я полностью удовлетворен, – сказал Карн, – но хотел бы знать, что вы думаете о предстоящих скачках.

– Ну, сэр, как вы можете догадаться, они в последнее время не выходят у меня из головы, и вот к какому выводу я пришел. Будь это обычный год, я бы сказал, что у нас лучшая лошадь; но год-то далеко не самый обычный – и есть Эбонит, который, как мне сказали, в отменной форме. Он одерживал победу всякий раз, когда мы встречались. Есть Мандарин, который выиграл на этой неделе скачку “Две тысячи”, и, разумеется, чем ближе к финалу, тем больше на него будут ставить. Есть Флибустьер, который выиграл двухлетние скачки в Крейвен-Митинг, – неплохая лошадь, хоть я и должен признать, что не в восторге от него[18].

– Иными словами, Эбонит – единственный конь, которого вы всерьез опасаетесь?

– Да, сэр. Не будь его в списке, я, как бог свят, не сомневался бы, что увижу Мальтийского Рыцаря победителем.

Взглянув на часы, Карн понял, что ему пора присоединиться к друзьям и вместе с ними отправиться на станцию, если они, как условились, хотят успеть на обратный поезд в Лондон. Поэтому, распрощавшись с тренером и миссис Бент, они вновь заняли места в экипаже и покатили прочь. Прибыв на вокзал Ватерлоо, джентльмены поехали обедать в клуб к лорду Орпингтону.

– Вы знаете, что вы счастливчик, Карн? – спросил граф Эмберли, когда они после обеда стояли на ступеньках этого заведения, прежде чем, расставшись, предаться разнообразным вечерним удовольствиям. – У вас есть богатство, здоровье, слава, приятная внешность, один из самых красивых домов в Лондоне, а теперь еще и вероятный победитель Дерби. На самом деле недостает лишь одного, чтобы ваша жизнь достигла совершенства.

– Чего же? – спросил Карн.

– Жены, – ответил лорд Эмберли. – Просто удивительно, что до сих пор ни одна девица не прибрала вас к рукам.

– Я прирожденный холостяк, – сказал Карн. – Как может человек, который нынче здесь, а завтра там, требовать, чтобы какая-нибудь женщина связала с ним судьбу? Вы помните нашу первую встречу?

– Разумеется, – сказал лорд Эмберли. – Закрывая глаза, я вижу прекрасный мраморный дворец на фоне синих вод столь ясно, как будто не далее чем вчера позавтракал там с вами.

– То утро было на редкость счастливым для меня, – произнес Карн. – Однако вот мой кэб. Мне пора. До свидания.

– До свидания! – откликнулась друзья, когда он спустился по лестнице и сел в кэб. – Не забудьте известить нас, если узнаете какие-нибудь новости.

– О, несомненно, – сказал Саймон Карн.

Откинувшись на мягкие подушки и отъезжая от вокзала в сторону Пиккадилли, он добавил про себя: “Да уж, если я сумею успешно осуществить план, подготовленный мною заранее, и еще парочку тех, что обдумываю сейчас, а затем покину Англию так, чтобы никто не заподозрил, что я – мошенник, который обвел вокруг пальца весь Лондон, у меня и впрямь будет прекрасный повод сказать, что день знакомства с его светлостью был счастливейшим в моей жизни…”

Вечером он ужинал в одиночестве. Карн казался занятым собственными мыслями и слегка разочарованным. Несколько раз, заслышав шум на улице, он расспрашивал слуг, что там такое. Наконец, когда в комнату вошел Рам Гафур, неся телеграмму на подносе, Карн дал волю чувствам, облегченно вздохнув. Проворными пальцами он разорвал конверт и прочел послание. Оно гласило: “Мюзик-холл “Семь звезд”, Уайтчепел-роуд, десять часов”.

Подписи не было, но Карн как будто ничуть не обеспокоился. Он сунул листок в записную книжку и, в гораздо лучшем расположении духа, продолжил ужинать. Когда слуги вышли из комнаты, он налил себе бокал портвейна и, взяв карандаш, начал производить какие-то подсчеты на обратной стороне конверта. В течение десяти минут он занимался вычислениями, затем порвал конверт на мелкие кусочки, убрал карандаш в карман и принялся потягивать вино с удовлетворением, которое свидетельствовало о безупречном завершении расчетов.

– Волнение публики, – произнес Карн, не без легкой нотки гордости, – еще не улеглось после кражи знаменитых бриллиантов герцогини Уилтширской. Лорд Орпингтон так и не открыл местонахождение золотой и серебряной посуды, которая загадочным образом исчезла из его дома несколько недель назад, а полиция из кожи вон лезет, пытаясь изловить шайку грабителей, будто бы бросивших вызов целому Лондону. Но если я нанесу новый удар, все они позабудут о своих бедах, обсуждая очередной – притом величайший – скандал. Вряд ли найдется в Англии человек, которому нечего будет сказать. Кстати, посмотрим, каковы ставки сегодня вечером…

Карн взял газету со столика у окна и просмотрел спортивную колонку. Общим фаворитом, несомненно, считался Эбонит, Мальтийский Рыцарь шел на втором месте, а Мандарин уверенно занимал третью позицию.

– Какой шум поднимется, когда об этом узнают, – продолжал Карн, положив газету на столик. – Следует быть особенно осторожным, иначе удар придется и по мне. Представляю крики газетчиков: “Последние новости! Скандал на скачках! Пропал фаворит Дерби! Эбонит украден! Предотвращено похищение Мальтийского Рыцаря!” А что! Пройдет двадцать лет, прежде чем старая добрая Англия позабудет сенсацию, которую я намерен ей подкинуть.

Мрачно посмеиваясь, он поднялся в гардеробную и запер дверь. Лишь в десятом часу Карн появился, одетый в длинное ольстерское пальто, и сел в собственный хэнсом[19]. Он проехал по Парк-лейн, миновав Пиккадилли и направляясь к Уайтчепел-роуд через Хэймаркет, Стрэнд, Ладгейт-Хилл и Фенчерч-стрит. Достигнув угла Леман-стрит, Карн велел кучеру остановиться и выпрыгнул из экипажа.

Его внешний вид полностью изменился. Вместо горбуна-ученого, каким Карн представал перед друзьями, он принял ничем не выдающееся обличье провинциала-фермера, седого, с хитрой физиономией, украшенной кустистыми бровями и пышными усами. Каким образом Карн добился столь разительного превращения за время поездки в экипаже – бог весть, но он и впрямь изменил свой облик.

Убедившись, что хэнсом отъехал, он неторопливо побрел по улице, пока не добрался до здания, яркая вывеска которого объявляла, что здесь находится мюзик-холл “Семь звезд”. Карн взял билет в кассе и вошел в просторное помещение, где стояло около сотни столиков. На сцене в дальнем конце зала юная леди, одетая весьма скудно, зато щеголявшая незаурядной самоуверенностью, под бравурный аккомпанемент оркестрика излагала ощущения, пережитые ею, “когда Билли ухлестывал за мной”.

Ведя себя соответственно новому обличью, Карн заказал “двойной виски со льдом” и, закурив пенковую трубку, которую извлек из кармана жилета, устроился поудобнее. Когда пробило десять, он слегка повернулся, чтобы лучше видеть дверь.

Прошло около пяти минут, прежде чем его терпение было вознаграждено. Вошли двое; Карн, заметив их, немедленно отвернулся, казалось, всецело увлеченный происходившим на сцене.

Один из новоприбывших – тот, кого, судя по всему, и поджидал Карн – остановился возле столика. Это был человек, бледный как смерть, в костюме на размер меньше положенного и в бархатном жилете самое малое на три размера больше, с клетчатым галстуком, украшенным огромной булавкой в виде подковы с явно поддельными бриллиантами, без каких-либо признаков сорочки и в цилиндре фасона шестидесятых годов. Он положил руку на плечо Карну.

– Мистер Бленкинс, чтоб мне лопнуть, – сказал он. – Кто бы мог подумать, что мы тут встретимся? Только сегодня мы с моим другом мистером Брауном о вас говорили. Ну надо же, вы приехали в Лондон именно сегодня и зашли в “Семь звезд”, а не куда-то еще! Счастливое стечение обстоятельств, как пишут в газетах, провалиться мне на этом месте. Как поживаете, старина?

Он протянул руку, которую мистер Бленкинс принял и дружелюбно потряс. Мистер Браун – судя по внешнему виду, наиболее респектабельный из этой троицы – был представлен как джентльмен, прибывший из Америки. Впрочем, его национальность стала очевидна, как только он открыл рот, чтобы заговорить.

– Небось, обо мне говорили? – поинтересовался мистер Бленкинс, когда компания с удобством расположилась за столиком.

Скрытный мистер Джонс (потрепанный джентльмен с роскошными бриллиантами предпочитал именоваться этой распространенной фамилией) не признавался. Он охотнее обсудил бы последние новости, цену на фураж, военные перспективы, программу на сцене – что угодно, лишь бы не раскрывать тему разговора с мистером Брауном.

Лишь когда мистер Браун поинтересовался у мистера Бленкинса, на которую лошадь тот ставит, мистер Джонс в какой-то мере собрался с духом. Последовал оживленный спор по поводу предстоящих скачек. Бог весть сколько бы он продлился, если бы мистер Джонс не заявил, что глохнет от оркестра. Тогда мистер Браун предложил уйти из мюзик-холла и заглянуть в одно местечко на соседней улице. Так они и сделали. Когда все трое благополучно зашли в маленький отдельный кабинет, мистер Джонс, удостоверившись, что никто не подслушивает, подхлестнул свои ораторские способности разбавленным виски и заговорил свободнее.

Около часа они провели, запершись в кабинете и беседуя вполголоса. Когда наконец разговор окончился и компания вознамерилась разойтись, мистер Бленкинс пожелал друзьям доброй ночи. В эпоху потрепанных миллионеров и разряженных банкротов мало кто рискнет судить по одежке – но если бы такой человек нашелся, то, взглянув на эту троицу, он не дал бы и пяти фунтов за все ее бренные пожитки. Впрочем, если бы он удосужился проследовать за мистером Бленкинсом, то увидел бы, как тот сел в красивый личный хэнсом на углу Леман-стрит. Затем он мог бы вернуться в “Курицу и перья”, проследить за мистером Брауном до самой Осборн-стрит и увидеть, как американец входит в аккуратный брогам[20], видимо находящийся в его персональном распоряжении. Еще один хэнсом, и тоже личный, ждал мистера Джонса; через час двое из упомянутых джентльменов были уже на Парк-лейн, а третий смаковал бутылку “Хайдсика” в роскошной гостиной своего номера на втором этаже отеля “Лангем”.

Вернувшись в Порчестер-хаус и войдя в гостиную, Саймон Карн взглянул на часы. Было ровно двенадцать. “Надеюсь, Бельтон скоро придет, – подумал он. – Дадим ему четверть часа, чтоб отделаться от своего спутника, и, скажем, полчаса, чтоб добраться до дому. В таком случае он должен вернуться с минуты на минуту”.

Эта мысль едва успела скользнуть у него в голове, когда в дверь почтительно постучали, и в следующее мгновение вошел Бельтон в длинном зеленом пальто.

– Вы вернулись раньше, чем я ожидал, – сказал Карн. – Видимо, провели с нашим приятелем не так уж много времени?

– Мы расстались почти сразу, как вы уехали, сэр, – ответил Бельтон. – Он торопился домой, а поскольку больше говорить нам было не о чем, я его не удерживал. Надеюсь, сэр, вы довольны результатами нашего предприятия.

– Очень доволен, – сказал Карн. – Завтра удостоверюсь, что деньги у него есть, и тогда приступим к делу. До тех пор подыщите фургон и мебель, о которой я говорил, а заодно договоритесь с каким-нибудь человеком, на которого можно положиться.

– Но как же Мерфорд, сэр, и несостоявшаяся кража Мальтийского Рыцаря?

– Займусь этим в понедельник. Я обещал Бенту провести вечер с ним.

– Надеюсь, вы извините меня за такую дерзость, сэр, – сказал Бельтон, наливая горячую воду и кладя на спинку кресла халат, – но дело очень рискованное. Если сорвется, в Англии поднимется неслыханный шум. Украсть фаворита Дерби, пожалуй, хуже, чем убить премьер-министра.

– Не сорвется, – заверил Карн. – Вы должны бы уже достаточно хорошо меня узнать и не опасаться провала. Нет-нет, не бойтесь, Бельтон; план выработан и продуман, и, даже если нам не удастся завладеть Эбонитом, есть лишь один шанс из тысячи, что нас заподозрят в причастности. Можете отправляться спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр, – почтительно отозвался Бельтон и вышел.

Одной из особенностей Саймона Карна было никогда не отменять назначенные встречи, даже если они грозили причинить неудобства. Четырехчасовой поезд от вокзала Ватерлоо, в понедельник после встречи в мюзик-холле, о которой выше шла речь, отвез его в Мерфорд: Карн исполнил общение, данное тренеру. Добравшись до маленькой станции в холмах, он обнаружил мистера Бента, который с уважением приподнял шляпу и пожелал хозяину доброго дня. Сидя в экипаже, Карн заговорил о приближающихся скачках и в том числе о письме, которое получил утром, – оно предупреждало о возможной краже лошади. Тренер добродушно рассмеялся.

– Господь с вами, сэр, – сказал он, – пустяки какие. Вы бы видели письма, которые я наклеиваю в альбом для вырезок. Большая часть приходит за пару недель до больших скачек. Одни заявляют, что я труп, если выпущу лошадь на старт, другие спрашивают, сколько денег нужно, чтобы моя лошадь финишировала четвертой, ну а третьи грозят, что если я не послушаюсь, то ровнехонько через два дня мой дом вместе с женой и детьми взлетит на воздух. Не обращайте внимания, что бы вам ни писали, сэр. Я пригляжу за Рыцарем, и можете быть уверены – уж я позабочусь, чтобы с ним ничего не случилось.

– Я, конечно, в вас не сомневаюсь, – заметил Карн, – но все-таки решил предупредить. Сами знаете, я в беговых делах новичок и, возможно, склонен придавать угрозам больше значения, чем если бы пробыл владельцем конюшни уже несколько лет.

– Ну разумеется, – ответил тренер. – Я-то понимаю, что вы чувствуете, сэр. Это вполне естественно. Вот мы и приехали, и хозяйка самолично стоит на пороге, чтобы с вами поздороваться.

Они подкатили к двери; когда Карн вышел из экипажа, миссис Бент приняла гостя весьма радушно, как и предсказал ее супруг и повелитель. Карна проводили в спальню, расположенную в задней части дома, чтобы он мог переодеться к ужину. Окна выходили на конюшенный двор, и из них открывался прелестный вид на сады и деревню, за которой заканчивались холмы и начинался Герберфордский лес.

– Чудесная комната, – сказал Карн, когда Бельтон разложил вещи на постели, – и в самый раз для наших целей. Вы уже узнали, где помещаетесь?

– В соседней комнате, сэр.

– Очень рад это слышать. А что под нами?

– Кухня и кладовая, сэр. За исключением одной комнаты на верхнем этаже в этой части дома больше нет жилых помещений.

– Какие приятные новости. А теперь поскорее помогите мне одеться.

За ужином Саймон Карн любезно беседовал с мистером и миссис Бент. Он был так приветлив, что оба, удалившись отдыхать, признались друг другу, что никогда еще не принимали столь обаятельного гостя. С Карном условились, что его разбудят в пять утра, дабы он мог отправиться вместе с тренером в холмы и полюбоваться на Мальтийского Рыцаря в деле. Около одиннадцати Карн отпустил слугу и улегся в постель с книжкой. Часа два он с удовольствием читал роман, после чего встал и надел грубый рабочий костюм, который приготовил для него слуга. Переодевшись, он вытащил из саквояжа прочную веревочную лестницу, задул свечу и открыл окно. Закрепить крюки, привязанные к одному концу лестницы, под подоконником и перебросить ее за окно было делом одной секунды. Убедившись, что дверь надежно заперта, Карн выбрался наружу. Коснувшись земли, он подождал, пока не увидел, что в комнате Бельтона погас свет. Окно тихонько открылось, и Карну спустили маленький черный мешок, а следом, также по веревочной лестнице, вылез и камердинер.

– Нельзя терять ни минуты, – сказал Карн, как только они воссоединились. – Ваше дело – главные ворота, а я займусь кое-чем другим. В доме спят, но все же шуметь не надо.

Снабдив слугу этими указаниями, он отпустил его и зашагал через двор к стойлу, где находился Мальтийский Рыцарь. Там Карн открыл мешок, который прихватил с собой, и вытащил необычной формы коловорот, похожий на циркуль. Собрав инструмент, он смазал маслом концы и приложил их к двери чуть выше замка. Сам процесс занял не больше минуты.

Затем Карн тихонько прошел в дальний конец двора, к ограде, где вечером заметил короткую лестницу. С ее помощью он вскарабкался на стену, втянул лестницу за собой и опустил на другой стороне, не производя ни малейшего шума. Перед тем как слезть, он, сидя на ограде, натянул неказистые сапоги, которые принес с собой и которые до сих пор висели у него на шее. Затем, выбрав место, Карн спрыгнул и благодаря своему весу оставил отчетливый отпечаток на мягкой земле по ту сторону ограды.

Тяжело шагая, он прошел около пятидесяти ярдов, пока не выбрался на дорогу. Там Карн избавился от сапог, вновь обул легкие комнатные туфли, поскорее вернулся к лестнице, взобрался наверх и опять втянул ее за собой. Спустившись во двор, он оставил лестницу стоять у стены и заспешил к воротам, где нашел Бельтона, который только что завершил порученную ему работу. С помощью коловорота, вроде того, с каким Карн трудился над дверью конюшни, Бельтон извлек замок, и ворота стояли открытыми. Бельтон был явно удовлетворен проделанным; Карн, впрочем, не спешил радоваться. Он подобрал выпиленный деревянный кружок и показал слуге, после чего, взяв коловорот, вставил сверло с обратной стороны и несколько раз повернул.

– Этим упущением вы могли все испортить, – шепнул он. – Первый же плотник, взглянув на дыру, определил бы, что замок открыли изнутри. Но, слава богу, мне известен трюк, помогающий замести следы. Давайте сюда тряпки, я оставлю их у двери. Потом мы вернемся в дом.

Слуга протянул ему четыре больших одеяла, которые Карн, тихонько подойдя к конюшне, бросил у входа. Затем он вернулся к Бельтону, и оба при помощи лестниц вернулись в свои комнаты. Через полчаса Карн уже спал сладким сном – и пробудился лишь от стука в дверь. Это был Бент.

– Мистер Карн! – крикнул он с неприкрытым волнением. – Если вы не заняты, я хотел бы как можно скорее поговорить с вами!

Через двадцать минут Карн оделся и спустился. Тренер ждал внизу, с крайне серьезным выражением лица.

– Пойдемте во двор – я вам кое-что покажу, – сказал он.

Карн взял шляпу и последовал за ним.

– У вас необычайно серьезный вид, – заметил он, когда они шагали через сад.

– Кто-то пытался похитить Мальтийского Рыцаря.

Карн остановился как вкопанный и взглянул на тренера.

– А что я вчера говорил? – напомнил он. – Я был уверен, что это письмо – не просто дурацкая угроза! Но откуда вы знаете, что кто-то предпринял попытку кражи?

– Пойдемте, сэр, и сами увидите, – ответил Бент. – Мне очень жаль, но никакой ошибки тут быть не может.

Вскоре они достигли ворот, ведущих на конюшенный двор.

– Смотрите, сэр, – сказал Бент, указывая на круглую дыру на месте замка. – Какие-то негодяи выпилили замок и пробрались во двор.

Он подобрал выпиленный кусок доски с замком и показал хозяину.

– В одном сомневаться не приходится: тот, кто это сделал, – настоящий мастер своего дела, и инструменты у него что надо.

– Да уж, – мрачно заметил Карн. – Ну, какие еще новости? Лошадь сильно пострадала?

– Целехонька, сэр, – ответил Бент. – Ее и не тронули. Видимо, что-то спугнуло воров, прежде чем они успели вывести Рыцаря. Идите сюда, сэр, пожалуйста, и сами осмотрите дверь стойла. Я строго-настрого запретил тут что-либо трогать, пока вы не поглядите собственными глазами.

Они вместе пересекли двор и приблизились к стойлу. На двери отчетливо виднелся круглый пропил, точь-в-точь такой же, как на воротах, а на земле лежали четыре тряпки странной формы. Карн подобрал одну из них.

– Это еще что такое? – удивленно поинтересовался он.

– Понятно что, сэр, – ответил тренер. – Воры намеревались обмотать ими копыта коня, выведя его из стойла, чтобы подковы не звенели по камням. Жаль, что меня не оказалось поблизости с кнутом, когда они отпирали дверь! Подумать только, какие-то негодяи попытались сыграть такую шутку с лошадью на моем попечении!

– Я понимаю ваше негодование, – произнес Карн. – Кажется, мы чудом избежали беды.

– И все-таки я бы предпочел видеть их в мерфордском полицейском участке, – яростно продолжал Бент. – Сейчас, сэр, я вам покажу, как они выбрались. Им, должно быть, померещилось, что кто-то вышел из дому, иначе бы они удрали через ворота, а не по лестнице.

Он ткнул в сторону лестницы, которая по-прежнему стояла там, где ее оставили ночью, после чего вывел хозяина через калитку и указал на несколько глубоких отпечатков на земле. Карн внимательно изучил их.

– Если по размеру ног можно судить о сложении человека, – подытожил он, – это был редкостный здоровяк. Давайте-ка сравним…

Он поставил свой аккуратный ботинок в один из отпечатков и улыбнулся, убедившись, что след сапога намного больше.

Они вернулись в стойло, застав благородное животное за завтраком. Конь приподнял голову, взглянул на вошедших, укусил край кормушки и игриво взбрыкнул задней ногой.

– Кажется, ночное приключение на нем не сказалось, – заметил Карн, когда тренер подошел к лошади и ощупал ляжки.

– О да, – отозвался Бент. – У этого коня на диво спокойный нрав. Нужно постараться, чтобы вывести его из себя. Будь у Рыцаря нервишки не в порядке, он бы, наверное, и есть не стал.

Напоследок взглянув на Мальтийского Рыцаря, они оставили его на попечении конюха и вернулись в дом. Пробежка после завтрака окончательно убедила их, что с конем все в порядке, и Саймон Карн вернулся в город, как будто окончательно убежденный торжественными заверениями Бента.

Вечером его навестил лорд Кэлингфорт, хозяин Эбонита. Они не раз уже встречались и находились в самых дружеских отношениях.

– Добрый вечер, Карн, – сказал гость, входя в комнату. – Я приехал, чтобы выразить вам искренние соболезнования по поводу вашего несчастья.

– А что стряслось? – поинтересовался Карн, предлагая гостю сигару.

– Господи помилуй, мой дорогой друг, вы не читали вечерние газеты? Повсюду жуткая новость, будто вчера ночью кто-то вломился в вашу конюшню и поутру на месте не оказалось моего главного соперника – Мальтийского Рыцаря!

Карн рассмеялся.

– Интересно, что еще придумают газетчики, – негромко ответил он. – Не буду вас обманывать: действительно, вчера ночью конюшню взломали, но воров что-то спугнуло, и они сбежали, не успев вывести коня.

– В таком случае примите мои поздравления. На какие только подлые уловки не идут некоторые спортивные газеты! Честное слово, я рад слышать, что все в порядке. Скачки утратили бы половину интереса, если бы ваша лошадь вышла из игры. Насколько я понимаю, вы не растеряли прежней уверенности?

– Хотите в этом убедиться?

– Охотно, если вы не прочь заключить пари.

– Тогда ставлю тысячу фунтов, что Рыцарь обойдет Эбонита. Разумеется, если оба выходят на старт – или пари недействительно. Вы принимаете условия?

– Охотно. Сейчас запишу.

Благородный граф занес условия пари в записную книжку и сменил тему, поинтересовавшись, не имел ли Карн каких-либо дел со своим ближайшим соседом – Климо.

– Только раз, – ответил Карн. – Я общался с ним по поручению герцога Уилтширского, когда у его супруги украли бриллианты. По правде говоря, я тоже подумывал пригласить Климо и поручить ему розыски преступников, которые взломали мою конюшню вчера ночью, но, подумав, решил этого не делать. Не хочу поднимать лишний шум. А с чего вы вдруг заговорили о Климо?

– Если вкратце, то у моего тренера в последнее время кто-то приворовывает по мелочам, и я хочу положить этому конец.

– На вашем месте я бы подождал до конца скачек, прежде чем ловить вора. Бог весть что может случиться, если сейчас привлечь к себе внимание публики.

– Думаю, вы правы, и я последую вашему совету. Что вы скажете, если я предложу прокатиться со мной к Олмэку[21] и взглянуть, каковы ставки на наших лошадей? Ваше присутствие будет полезнее любого числа газетных опровержений и докажет, что это дурацкое сообщение – просто утка. Ну что, едем?

– С удовольствием, – ответил Карн и меньше чем через пять минут уже сидел рядом с благородным графом в фаэтоне, катившем в сторону упомянутого места.

Там он убедился, что лорд Кэлингфорт изложил суть дела достаточно верно. Новость о пропаже Мальтийского Рыцаря разошлась повсюду, и Карн обнаружил, что его лошадь утратила всякую притягательность. Присутствия владельца, впрочем, оказалось достаточно, чтобы прекратить панику; когда Карн принял два-три пари, до тех пор безуспешно предлагаемых желающими, Мальтийский Рыцарь начал постепенно возвращаться на прежние позиции.

Вечером, прислуживая хозяину перед отходом ко сну, Бельтон нашел его еще более молчаливым, чем обычно. Лишь когда камердинер почти закончил, Карн заговорил.

– Странное дело, Бельтон, – сказал он. – Вы, наверное, не поверите, но, если бы не ряд причин, которые мешают мне проявить великодушие, я бы бросил всю эту затею и позволил скачкам пройти как всегда. Никогда еще я не брался за дело с такой неохотой. Но раз уж ничего не попишешь, придется работать. Фургон готов?

– Вполне, сэр.

– Мебель на месте?

– Именно так, как вы сказали, сэр. Я лично проследил.

– А что насчет подручного?

– Я нанял молодого парня, сэр, который и раньше мне помогал. Он шустрый и, головой ручаюсь, надежный.

– Рад слышать. Эти качества ему понадобятся. Теперь что касается меня. Я осуществлю свой план утром в пятницу, то есть через два дня. Вы с этим вашим помощником отвезете лошадей и фургон в Маркет-Стопфорд, отправившись товарным поездом, который, как я узнал, прибывает туда между четырьмя и пятью часами утра. Со станции езжайте прямо по дороге в сторону Эксбриджа – вы доберетесь до него примерно через час. Я встречу вас на дороге возле третьего мильного камня, уже готовый к той роли, которую мне предстоит сыграть. Вы поняли?

– О да, сэр.

– Прекрасно. Я отправлюсь в Эксбридж завтра вечером, и никаких вестей вы от меня получать не будете, пока мы не встретимся в названном месте. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

Теперь всякий знает: чтобы вызвать гнев у жителя Эксбриджа, а особенно у члена Питмановской тренировочной организации, достаточно обмолвиться о слепом нищем, который появился в деревне на закате в четверг, накануне Дерби 18** года. Когда этот загадочный нищий впервые попался на глаза местным, он брел по пыльной дороге, что змеится меж холмами, от Маркет-Стопфорд до узловой станции Битон, и уныло напевал дрожащим голосом балладу, в которой с трудом можно было опознать “Зеленый цвет”.

Добравшись до конюшен, он стучал палкой по стенам, пока не нашел ворота. Когда старший конюх, которого вызвал один из конюшенных мальчиков, поинтересовался, чего ему надо, нищий ответил, что умирает с голоду, и всеми правдами и неправдами добился, чтобы его накормили. Еще примерно час он проболтал с конюхами, после чего побрел по склону холма в деревню, где приходский священник, снизойдя к просьбам калеки, позволил ему переночевать в сарае. Когда в доме пили чай, слепой вышел из сарая и уселся на лужайке, а в восемь часов перешел речку вброд и зашагал к маленькой рощице, венчавшей небольшой холм на противоположном краю деревни.

Трудно сказать, каким образом он нашел дорогу при своей немощи – но он ее таки нашел, раз добрался до рощи. Сторонний наблюдатель заметил бы, что, оказавшись под прикрытием кустов, нищий перестал стучать палкой по земле, пошел прямо и без всякого колебания к пню и уселся на него.

Какое-то время он наслаждался красотой вечера, которую не нарушало присутствие людей. Затем он услышал шаги; в следующее мгновение из кустов выбрался смышленый на вид парнишка и предстал перед ним.

– Ого, – сказал парнишка. – Гляжу, вы умудрились добраться сюда первым?

– Да, – ответил старый мошенник. – Просто чудо, если вспомнить, что я бедный слепой старик. Я рад, что тебе удалось ненадолго ускользнуть, мой мальчик. Ну, что скажешь?

– А что я могу сказать? – отозвался парень. – Одно я знаю точно: то, что вы задумали, сделать невозможно.

– Ну что за славный молодой петушок! Вот только кукарекает слишком громко, – заметил старик с ядовитым смешком. – Откуда ты знаешь, что это невозможно?

– Потому что – а мне-то что потом делать? Если хорошенько подумать, вы затеяли чересчур опасную штуку. Если хозяин прослышит, чего вы от меня хотите, мы с вами во всей Англии от него не укроемся. Вы-то не знаете хозяина так, как я.

– С практической точки зрения я его достаточно хорошо знаю, – ответил нищий. – Если у тебя есть еще какие-нибудь возражения, выкладывай поживей. Если нет, тогда говорить буду я. Нет? И отлично. Теперь закрой рот, навостри уши и слушай, что я скажу. В котором часу завтра утром вы выйдете размяться?

– В девять.

– Превосходно. Ты поедешь в холмы, и хозяин велит тебе пустить Эбонита галопом. Что дальше? Скачи себе ровненько, пока не скроешься из виду, но, как только обогнешь холм, пришпорь коня и ныряй в лес, который тянется по правую руку, как будто лошадь понесла. Когда окажешься в лесу, проедешь с полмили и доберешься до речки. Переправься через нее и езжай дальше лесом. Лети, как будто за тобой гонится сам дьявол, пока не доберешься до тропинки над Лощиной висельника. Знаешь это место?

– А то как же.

– Стало быть, туда и езжай. Там мы встретимся. Тогда уж я возьму дело в свои руки и вывезу и тебя и лошадь из Англии так ловко, что никто ничего не заподозрит. Ты получишь пятьсот фунтов за беспокойство, безопасный проезд вместе с лошадью до Южной Америки и еще пятьсот фунтов в тот день, когда эта кляча ступит на сушу. Риска никакого, и такой смельчак, как ты, способен сколотить целое состояние, имея для начала тысячу фунтов. Что скажешь теперь?

– Говорите вы складно, конечно, – ответил парень, – но откуда мне знать, что вы не обманете?

– Да за кого ты меня принимаешь? – негодующе воскликнул нищий. Он сунул руку в карман и вытащил нечто похожее на скомканный клочок бумаги. – Если сомневаешься, пускай эта штучка тебя убедит. Только не показывай ее никому сегодня, иначе выдашь себя и угодишь за решетку, тогда аминь всем твоим надеждам разбогатеть. Теперь-то, надеюсь, ты сделаешь, что я прошу?

– Сделаю, – мрачно ответил парень, сложив банкноту и сунув в карман. – Мне пора. С тех пор как случилась заварушка с Мальтийским Рыцарем, хозяин велит запирать ворота в восемь и держит лошадь под замком, а главный конюх спит в том же стойле.

– Спокойной ночи, и не забудь про завтра. С утра подергай лошадь, чтобы она занервничала, и намекни хозяину, что Эбонит-де резвится сегодня. Тем правдоподобнее покажется, когда он якобы понесет. Скачи как положено, пока не оторвешься от остальных – зато потом лети как молния к тому месту, которое я назвал. А я уж позабочусь, чтобы погоня сбилась со следа и не догадалась, куда ты поехал.

– Ладно, – сказал парень. – Не нравится мне ваша затея, но, похоже, я уже слишком далеко зашел, чтоб идти на попятный. Доброй ночи.

– И тебе доброй ночи – и удачи.

Отослав юнца, Карн (поскольку это был он) вернулся другой дорогой в сарай, улегся на солому и вскорости заснул. Поднявшись до рассвета, он зашагал по полям к маленькой рощице над Лощиной висельника, по пути из Эксбриджа в Битон. Там Карн обнаружил огромный фургон, нагруженный мебелью внутри и снаружи. Лошади паслись под деревом, неподалеку завтракали двое возчиков. Увидев Карна, тот, что повыше – солидного вида, с густой каштановой бородой, – встал и притронулся к шляпе. Другой изумленно взглянул на жалкого нищего, который стоял перед ними.

– Вижу, вы добрались благополучно, – сказал Карн. – Даже приехали немного раньше срока. Поскорее налейте мне чаю и дайте что-нибудь поесть, потому что я умираю от голода. Потом давайте сюда одежду, которую вам велено было прихватить с собой. Нехорошо будет, если кто-нибудь из жителей Эксбриджа впоследствии сможет сказать, что видел, как с вами разговаривал нищий, одетый так-то и так-то.

Утолив голод, Карн скрылся в лесу и переоделся в новое платье. Рабочий костюм, фартук десятника, короткая серая борода, усы и котелок полностью изменили его облик; когда Карн спрятал лохмотья в дупле дерева, вряд ли кто-то сумел бы обнаружить сходство между честным рабочим, поедавшим свой завтрак, и подозрительным нищим, который вошел в рощу получасом раньше.

Взглянув на часы и убедившись, что уже почти девять, Карн велел запрягать. Потом они занялись фургоном, и тогда обнаружилась странная вещь. Если смотреть через открытую дверь в дальнем конце, внутренность огромной повозки казалась до отказа набитой комодами, стульями, кроватями, коврами и прочими предметами домашней мебели, однако, потянув за рукоятки, двое мужчин с легкостью убрали почти половину содержимого. Теперь уже даже самый невнимательный наблюдатель заметил бы, что почти все предметы мебели были бутафорией, прикрепленной к поперечной перегородке, которую ничего не стоило сдвинуть за секунду. Оставшаяся часть фургона представляла собой нечто вроде стойла, с яслями в углу и парой широких ремней, свисавших с потолка.

Нервное напряжение, вызванное бездействием, вскоре стало невыносимым. Медленно шла минута за минутой, но лошадь, которую поджидали с таким нетерпением, все не появлялась. Наконец Бельтон, которому Карн велел стоять на страже, прибежал с известием, что услышал в лесу стук копыт. Вскоре этот звук был уже хорошо слышен вблизи фургона; прежде чем возчики успели что-нибудь сказать, показался великолепный конь, на котором скакал юный конюх, разговаривавший накануне вечером со слепым нищим.

– Слезай! – крикнул Карн, хватая коня за уздечку. – Да сними седло. Живее, давайте тряпки! Нужно обтереть его, иначе он простынет!

Вытерев лошадь почти досуха, ее ввели в фургон, которому предстояло в течение нескольких следующих часов служить стойлом. Как ни упирался Эбонит, его подвесили на ремнях таких образом, чтобы копыта не касались земли. Покончив с этим, Карн велел перепуганному парнишке лезть в фургон и присматривать, чтобы конь, упаси боже, не заржал.

Фальшивую мебель вернули на место, а дверь закрыли и заперли. Мужчины заняли свои места на передке и на крыше, и фургон вновь покатил по дороге, направляясь к станции Битон. Но, как бы успешно ни шло до сих пор предприятие, опасность тем не менее была близка. Они не проехали и трех миль, когда Карн услышал позади стук копыт. Вскоре в виду показался молодой человек верхом на превосходном коне. Он нагнал фургон и жестом велел возчику остановиться.

– Что случилось? – спросил тот, натягивая вожжи. – У нас что-то свалилось?

– Вы не видели тут парня на лошади? – спросил всадник, который так запыхался, что с трудом выговаривал слова.

– Какого парня и какую лошадь? – уточнил тот, кто сидел на крыше.

– Молоденького парнишку, весом этак килограммов в сорок пять, с соломенными волосами, на чистокровном жеребце.

– Нет, мы не видели никакого парнишки с соломенными волосами на чистокровном жеребце весом килограммов этак в сорок пять, – ответил Карн. – А что стряслось?

– Лошадь понесла и удрала в холмы, – сказал всадник. – Хозяин разослал нас во все стороны на поиски.

– Простите, ничем не можем помочь, – произнес возчик, готовясь тронуть с места. – Доброго вам дня.

– Спасибо, – сказал всадник и свернул на проселок, а фургон покатил дальше, пока не достиг железнодорожной станции. Через полчаса – в одиннадцать – подошел товарный поезд, который затем отправился в маленький приморский город Баруорт на южном побережье. Там содержимое вагонов погрузили на пароход, прибывший тем же утром из Лондона.

Когда фургон в целости и сохранности переправили на палубу парохода, к Карну подошел высокий смуглый человек – судя по важному виду, одновременно владелец и капитан корабля. Они вместе спустились в салон, и случайный наблюдатель, окажись он там, заметил бы, как из рук в руки перешел чек на крупную сумму. Часом позже “Джесси Брэнкер” вышла в открытое море, а какой-то военный, ничуть не похожий на трудолюбивого возчика, который оставил мебельный фургон на палубе парохода, направлявшегося в Испанию, стоял на платформе в ожидании экспресса в Лондон. Добравшись до столицы, Карн застал там величайшее волнение. Улицы гудели от оглушительных выкриков газетчиков:

– Украден фаворит Дерби! Эбонит исчез из конюшни!

На следующее утро во всех газетах появилось объявление, предлагавшее награду в пятьсот фунтов за “любые сведения, способные привести к поимке человека или людей, которые утром 28 мая украли (или способствовали краже) из Питмановской конюшни фаворита Дерби – коня по кличке Эбонит, собственность достопочтенного графа Кэлингфорта”.

На следующей неделе Мальтийский Рыцарь, принадлежавший Саймону Карну (Порчестер-хаус, Парк-лейн), с минимальным преимуществом в напряженнейшей борьбе выиграл Дерби. Мандарин пришел вторым, Флибустьер третьим. Как ни странно, до сих пор никто в беговой среде не раскрыл тайну, которой окружено исчезновение одной из лучших лошадей, когда-либо выступавших на английском ипподроме.

И посейчас, вспоминая о своем звездном часе – о том, как в Эпсоме он, победитель, окруженный вопящей толпой, вел Мальтийского Рыцаря с ипподрома, – Саймон Карн чуть заметно улыбается и тихонько бормочет:

– Стоил двадцать тысяч фунтов – и проиграл мебельному фургону…

На следующий день после того, как Саймон Карн, протеже графа Эмберли, предстал перед наследником престола на утреннем приеме, Климо досталось одно из самых интересных дел в его практике. Часы в приемной только что пробили два, когда появилась пожилая домоправительница и протянула детективу карточку, на которой стояло имя миссис Джордж Джефрис (Белламер-стрит, Блумсбери, 14). Климо немедленно велел впустить посетительницу, и упомянутая дама появилась перед ним, едва он успел договорить.

Она была молода, скромно и небогато одета, не старше двадцати четырех, хрупкая и изящная, со светло-каштановыми волосами и глазами, которые яснее всяких слов говорили о ее национальности. Миссис Джефрис выказывала несомненные признаки серьезной тревоги. Климо внимательно посмотрел на нее. Хоть и говорили, что сердце у него тверже кремня, детектив обратился к молодой женщине далеко не так неприветливо, как обычно к посетителям.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал он, – и объясните как можно короче, чем я могу быть полезен. Говорите максимально ясно и, если хотите моей помощи, не колеблясь рассказывайте все.

Гостья села и немедленно начала:

– Меня зовут Эйлин Джефрис. Я жена инспектора Английского банка и дочь Септимуса О’Грэди из Чикаго.

– Я запомню, – ответил Климо. – Как долго вы состоите в браке?

– Два года. В сентябре будет два. Мы с мужем познакомились в Америке, потом переехали в Англию и поселились здесь.

– Я так понимаю, вы оставили на родине отца?

– Да, он предпочел жить в Америке.

– Позвольте поинтересоваться, каков род его занятий?

– Это прозвучит глупо, но… боюсь, я не могу ответить, – ответила миссис Джефрис, слегка покраснев. – Он всегда держал в секрете от меня способы, которыми зарабатывал на жизнь.

– Довольно странно, не правда ли? – спросил Климо. – У него были частные источники дохода?

– Я ни о чем таком не слышала.

– В доме бывали деловые люди?

– К нам вообще мало кто приходил. У нас было мало друзей.

– А к какой национальности принадлежали эти немногочисленные друзья?

– Они в основном ирландцы, как и мы, – сказала миссис Джефрис.

– Не поссорились ли ваши отец и муж, до того как вы покинули Америку?

– Открыто – нет. Но я вынуждена признать, что они не были друзьями. С моим отцом нелегко поладить.

– Неужели? Пожалуйста, продолжайте.

– Сначала я должна объяснить, что в конце января мой отец прислал нам из Чикаго каблограмму[22], сообщая, что в этот самый день отплывает в Англию и что, если мы не возражаем, он намерен поселиться у нас по прибытии. Он должен был отправиться из Нью-Йорка в субботу; как вам известно, путь по морю занимает около шести дней. Приехав в Англию, отец прибыл в Лондон и появился у нас на Белламер-стрит на первой неделе февраля. С тех пор он живет с нами.

– Вы знаете, что привело его в Англию?

– Понятия не имею, – осторожно ответила молодая женщина, задумавшись на несколько секунд, что не ускользнуло от внимания Климо.

– Вам известно, с кем он имел дела здесь?

– Нет. Несколько раз он примерно на неделю уезжал в Мидлендс, но я не знаю, по какому поводу. В последний раз он уехал пятнадцатого числа минувшего месяца и вернулся девятого, в тот самый день, когда моего мужа вызвали в Марсель по важному банковскому делу. Я немедленно заметила, что отец нездоров. Его лихорадило, и едва он лег, как начал бредить, повторяя вновь и вновь, что жалеет о каком-то поступке – и если только он выздоровеет, то “бросит” навсегда. Почти две недели я ходила за ним, пока он не поправился настолько, чтобы узнать меня. Когда отец пришел в себя, я получила телеграмму, которая и привела меня к вам.

Она достала из кармана листок бумаги и протянула Климо. Тот взглянул на него, изучил почтовый штемпель и дату. Телеграмма пришла из Чикаго и гласила: “О’Грэди, Англия, Лондон, Белламер-стрит, 14. Почему не отвечаете? Каковы шансы? Нерон”.

– Разумеется, я не поняла, что это значит. Отец не поверял мне своих дел, и я не знала, кто такой загадочный Нерон. Но поскольку доктор недвусмысленно заявил, что, если отец будет работать, наступит рецидив, который, скорее всего, убьет его, я спрятала телеграмму в ящик, решив подождать, пока папа не окрепнет достаточно, чтобы уделить ей внимание без опасности для здоровья. На следующей неделе он еще был слаб, и, к счастью, чикагский корреспондент молчал. Потом пришло второе послание. Оно тоже из Чикаго – и с той же подписью. “Ответьте немедленно, не забывайте о последствиях. Время поджимает; если не продать по нынешней цене, упустим покупателя. Нерон”.

Прибегнув к испытанной тактике, я и вторую телеграмму убрала в ящик, решив, что Нерон подождет. Впрочем, сделав это, я вызвала больше неприятностей, чем предполагала. Меньше чем через двое суток я получила третье послание – и тогда решилась и немедленно отправилась к вам. Что оно означает, я не знаю, но не сомневаюсь, что оно предвещает какую-то беду моему отцу. Вы прославленный детектив. Поскольку муж в отъезде, отец не в состоянии защитить меня и в Англии у нас нет друзей, я решила, что самым разумным будет посоветоваться с вами.

– Покажите последнюю телеграмму, – сказал Климо, протягивая руку за полоской бумаги.

Первая и вторая телеграммы были совершенно ясны, но третья оказалась настоящей загадкой. Она гласила: “Волнуемся – альфа – омега – шестнадцать – четырнадцать – сегодня – пятьдесят – кусков – приготовьте – семьдесят – восемь – бразильцы – один – двадцать – девять. Нерон”. Климо прочел телеграмму, и гостья заметила, как он покачал головой.

– Моя дорогая леди, – сказал он. – Боюсь, безопаснее для вас будет не рассказывать более ничего, поскольку, признаюсь, не в моих силах помочь вам.

– Вы ничего не станете делать – теперь, когда я объяснила, в каком затруднительном положении нахожусь? Значит, мне остается лишь отчаяться. Сэр, неужели это решение окончательно? Вы и представить себе не можете, как я рассчитывала на вашу помощь.

– Я искренне сожалею, что вынужден вас разочаровать, – ответил сыщик, – но времени у меня крайне мало, и я не смог бы заняться вашим делом, даже если бы хотел.

Стойкость миссис Джефрис не вынесла этого последнего удара, и, прежде чем Климо успел что-либо сделать, гостья закрыла лицо руками и горько расплакалась. Он пытался ее утешить, но тщетно; когда она вышла, слезы еще катились по ее щекам. Лишь через десять минут, когда Климо уведомил домоправительницу, что больше сегодня никого не примет, он обнаружил, что миссис Джефрис оставила в кабинете свои драгоценные телеграммы. Движимый любопытством, детектив разложил их перед собой на столе. Первые две, как уже было сказано, не требовали особых размышлений – они говорили сами за себя, зато третья поставила его в тупик. Он задумался: кто такой этот Септимус О’Грэди из Чикаго, водивший дружбу с другими ирландцами – любителями поговорить о своей злополучной родине? И на что может жить человек, лишенный частных источников дохода?

Затем внимание Климо привлек еще один вопрос. Если у О’Грэди не имелось никаких дел в Англии, что привело его в Лондон и заставило неоднократно ездить в Мидлендс? Эту загадку Климо на время отложил и принялся разбирать последнюю телеграмму. Он ломал голову: кто или что такое упомянутые в ней “альфа” и “омега”? Как они связаны с Нероном, при чем тут шестнадцать, четырнадцать и “сегодня”? Зачем надлежит подготовить пятьдесят “кусков” и семьдесят восемь бразильцев? Каков смысл цифр – один, двадцать и девять? Климо перечитал послание с начала до конца, потом от конца к началу и, как и большинство людей в подобной ситуации, крайне заинтересовался – именно потому, что ничего не понял. Это ощущение не покинуло его, когда он сбросил личину Климо и вновь стал Саймоном Карном.

За ланчем мысль об одиноком ирландце, который лежал больной в доме, где, несомненно, был нежеланным гостем, странным образом притягивала Карна; встав из-за стола, он обнаружил, что никак не может от нее отвлечься. Он не сомневался, что миссис Джефрис что-то знала об отцовских делах, хоть она и отрицала это столь упорно. Но с чего бы ей так пугаться зашифрованных посланий, которые могли оказаться обыкновенными деловыми телеграммами? Не приходилось сомневаться, что миссис Джефрис испугалась. Хотя Саймон Карн и решил не впутываться в это дело, он все-таки пошел в кабинет и достал телеграммы из ящика. Положив перед собой лист бумаги, он принялся разгадывать головоломку.

– Первое слово не требует объяснений, – сказал он, делая соответствующую пометку. – Следующие два – “альфа” и “омега” – мы, не мудрствуя лукаво, расшифруем как “начало” и “конец”, а так как это ничего нам не дает, заменим на “первый” и “последний”. Итак, первый и последний – но что и где? Слова в шифре, буквы в слове, главы фирмы… или организаторы заговора? Следующие два слова, впрочем, тоже выше моего понимания.

Хоть поначалу задачка и казалась неинтересной, вскоре Карн понял, что больше ни о чем не в состоянии думать. Он ломал голову весь вечер, сидя на концерте в Куинс-холле; он размышлял о странной телеграмме, даже когда после концерта отправился с визитом к супруге премьер-министра. Когда перед ужином он катался в парке, колеса экипажа как будто неумолимо твердили: “Альфа и омега, шестнадцать, четырнадцать”, так что в конце концов Карн охотно заплатил бы десять фунтов за правдоподобное решение загадки, лишь бы перестать об этом думать. В ожидании ужина он достал карандаш и бумагу и снова записал телеграмму, на сей раз десятком возможных способов. Но результат был прежним – ни один из вариантов не дал Карну подсказки. Он выписал вторую букву каждого слова, затем третью и четвертую – и так до тех пор, пока не исчерпал все. Получалась сущая нелепица – Карн стоял к разгадке не ближе, чем восемь часов назад, когда миссис Джефрис вручила “детективу” телеграммы. Ночью они ему снились – и не давали покоя, когда он проснулся поутру. Он, впрочем, перестал ломать голову над “шестнадцать-четырнадцать”, но, поскольку их место заняли “семьдесят восемь бразильцев”, облегчения это не принесло. Встав с постели, Карн попытался еще раз. Но через полчаса его терпение истощилось.

– К черту, – сказал он, отбрасывая бумагу, и уселся на стул перед зеркалом, поскольку преданный Бельтон явился с бритвенным прибором. – Хватит с меня. Пускай миссис Джефрис сама разбирается. Ее телеграммы уже и так доставили мне немало беспокойства.

Он откинул голову назад, подставив подбородок намыленному помазку. Но, как бы Карну ни хотелось отвлечься, он чувствовал себя Старым мореходом; слово “бразильцы”, казалось, было написано на потолке огненными буквами. Пока бритва скользила по щеке, Карн перебирал различные ассоциации, связанные с этим словом – акции, орехи, Нативидад, натурщицы, – наконец, словно из глубин кошмара, всплыла даже энциклопедия Наттала. При мысли об этом Карн улыбнулся – чуть заметно. Он знаком велел Бельтону подождать.

– Клянусь богом! – воскликнул он. – Может быть, я таки нашел ответ. Ступайте в мой кабинет, Бельтон, и принесите словарь Наттала.

Он ждал с намыленной щекой, пока слуга не вернулся, неся упомянутую книгу. Карн положил энциклопедию на стол и достал телеграмму. “Семьдесят – восемь – бразильцы, – гласила она, – один – двадцать – девять”.

Карн послушно открыл семидесятую страницу и провел пальцем вдоль первого столбца. Буква была “Б”, но восьмое слово не навело его ни на какие мысли. Тогда он открыл семьдесят восьмую страницу и в первой же колонке обнаружил слово “бомба”. Немедленно Карн стал воплощенная энергия и рвение. Конец телеграммы гласил “один – двадцать – девять”, хотя было видно, что на странице едва ли наберется сотня слов. Карн пришел к единственному выводу: что “один” означает номер столбца, а “двадцать девять” – номер слова.

Почти дрожа от волнения, он принялся считать. Разумеется, двадцать девятым словом оказалась “бомба” – совпадение, мягко говоря, необычное. Если предположить, что он не ошибся, разгадать содержание телеграммы стало проще простого. Карн перевернул листок и на обратной стороне записал текст послания – как его следовало понимать. Он получил следующее: “Из-за молчания О’Грэди общество в Чикаго заволновалось. Два человека – первый и последний – или, иными словами, главы общества – собираются что-то предпринять (шестнадцать-четырнадцать) сегодня, с пятьюдесятью “кусками” чего-то, поэтому приготовьте бомбы”.

Оставалось лишь выяснить, что такое “шестнадцать-четырнадцать”.

Карн вновь вернулся к словарю и принялся искать шестнадцатое слово на четырнадцатой странице. Он обнаружил “алкагест” и недоуменно пожал плечами, после чего прибег к обратному способу и нашел четырнадцатое слово на шестнадцатой странице, но результат получился еще более обескураживающим. Хотя словарь оказал ему существенную помощь, больше он, несомненно, ничем не мог быть полезен. Карн безуспешно ломал голову. Он вытащил календарь, но даты не сходились. Тогда он записал на листе бумаги буквы алфавита и напротив каждой поставил порядковый номер. Шестнадцатой буквой оказалась О, четырнадцатой – М. Они обозначали два разных слова или были первой и последней буквами одного? И в любом случае – какого? Карну пришли в голову “объем” и “окоем” – и, наконец, “отплываем”. Первые два варианта, казалось, вели в тупик, но третий кое-что подсказывал. Оставалось понять, какое место это слово занимало в телеграмме. Карн взял карандаш и рискнул.

“Из-за молчания О’Грэди общество в Чикаго заволновалось. Два человека – первый и последний – или, иными словами, главы общества – отплываем сегодня, с пятьюдесятью “кусками” чего-то, вероятно фунтов или долларов, поэтому приготовьте бомбы. Нерон”.

Карн не сомневался, что наконец дошел до сути. Или это было необычайное совпадение, или он нашел ответ. Если только он не ошибся, не оставалось никаких сомнений, что по чистой случайности в его руках оказались нити одного из крупнейших фенианских заговоров[23]. Карн вспомнил, что в Лондоне собралась половина коронованных особ Европы – а вторая половина прислала представителей. Вряд ли врагам закона и порядка когда-либо вторично представится такая возможность нанести удар правительству и обществу в целом. И как же поступить? Сообщить полиции и, таким образом, ввязаться в расследование? Нет, он еще не сошел с ума. Значит, все бросить, как он и намеревался с самого сначала? Или же взять дело в собственные руки, вызволить старика отца из неприятностей, перехитрить фениев и прикарманить пятьдесят “кусков”, упомянутые в телеграмме? Последнее особенно понравилось Карну. Но он знал, что, прежде чем приняться за работу, нужно проверить факты. Что подразумевалось под пятьюдесятью “кусками” – деньги или что-то еще? Если деньги, то фунты или доллары? Разница была существенной – впрочем, если он сумеет выработать безопасный план, то будет с лихвой вознагражден за риск. Карн решил, не тратя времени, увидеться с миссис Джефрис. Поэтому после завтрака он послал молодой ирландке записку, прося непременно прийти в двенадцать.

Утверждают, что пунктуальность не входит в число добродетелей той половины человечества, к которой принадлежала злополучная миссис Джефрис, но часы на каминной полке Климо едва успели пробить полдень, как гостья появилась. Детектив немедленно попросил ее сесть.

– Миссис Джефрис, – начал он строгим официальным тоном, – я с прискорбием должен сообщить, что вчера, явившись сюда за советом, вы обманули меня. Отчего вы скрыли, что ваш отец связан с фениями, единственная цель которых – уничтожение закона и порядка в нашей стране?

Вопрос явно застал женщину врасплох. Она смертельно побледнела; на мгновение Климо показалось, что сейчас посетительница упадет в обморок. Но невероятным усилием воли миссис Джефрис собралась с духом и взглянула на своего обвинителя.

– Вы не имеете никакого права так говорить, – заявила она. – Мой отец…

– Прошу прощения, – негромко перебил Климо, – но я располагаю сведениями, которые позволяют понять, кто он такой. Если вы скажете правду, возможно, я возьмусь за ваше дело и помогу спасти жизнь мистера О’Грэди, но если вы откажетесь, его арестуют до истечения суток, как бы он ни был болен. И тогда ничто на свете не спасет вашего отца от заслуженной кары. Что вы предпочтете?

– Я все расскажу, – быстро произнесла миссис Джефрис. – Мне так и следовало поступить с самого начала, но вы, несомненно, понимаете, отчего я не решилась. Мой отец уже давно раскаивается в своих поступках, но до сих пор он ничего не мог поделать. Он был слишком ценен для заговорщиков, и они не позволили бы ему ускользнуть. Прежние друзья требовали помощи вновь и вновь – в конце концов он слег от тревоги и от угрызений совести.

– Признавшись честно, вы выбрали наилучший путь. Теперь я буду задавать вопросы, а вы отвечайте. Во-первых, где находится штаб-квартира общества?

– В Чикаго.

– Я так и думал. Можете ли вы назвать имена главарей?

– В обществе много членов, и я не знаю, кто из них самый главный.

– Но наверняка должны быть люди, которые значительнее остальных. Не знаете ли вы, кто фигурирует в телеграмме под названиями Альфа и Омега?

– Я могу лишь предположить, – после секундного колебания ответила женщина, – что это джентльмены, которые чаще всего у нас бывали, – Магвайр и Руни.

– Вы можете описать их? Еще лучше, если у вас есть фотографии.

– У меня есть фотография мистера Руни, сделанная в прошлом году.

– Пришлите ее, как только вернетесь домой, – велел Климо. – А теперь как можно подробнее опишите того, другого, – мистера Магвайра.

Миссис Джефрис ненадолго задумалась, прежде чем начать.

– Высокий, не меньше шести футов, – наконец сказала она, – рыжеволосый, широкоплечий, с бледно-голубыми глазами, левый слегка косит. Несмотря на долгое пребывание в Америке, говорит с отчетливым акцентом. Я знаю, что оба – отчаянные головорезы, и если они приедут в Англию, то да хранит Бог нас всех. Мистер Климо, вы думаете, теперь полиция не арестует моего отца?

– Нет, если вы будете неукоснительно следовать моим инструкциям, – ответил детектив. Помедлив несколько секунд, Климо продолжал: – Если хотите, чтобы я вам помог – вряд ли стоит напоминать, что это дело из ряда вон выходящее, – немедленно возвращайтесь домой и пришлите упомянутую фотографию. Больше не предпринимайте никаких действий, пока не получите от меня весточку. По ряду причин я готов взяться за ваше дело – и сделаю все возможное, чтобы спасти мистера О’Грэди. Послушайтесь моего совета: ничего никому не говорите, но соберите отцовские чемоданы и будьте готовы при необходимости срочно увезти его из Англии.

Женщина поднялась, будто собралась удалиться, но тут же нерешительно остановилась. Сперва она молчала, только дышала тяжело и теребила ручку зонтика. Затем отвага, которая до сих пор ее поддерживала, иссякла, и миссис Джефрис повалилась в кресло, плача так, словно у нее разрывалось сердце. Климо немедленно встал из-за стола и подошел ближе. В старомодном платье и ермолке, с длинными седыми волосами почти до плеч и в темных очках он выглядел весьма причудливо.

– Зачем же плакать, дорогая моя? – сказал Климо. – Разве я не пообещал сделать все возможное? Впрочем, я хочу, чтобы мы окончательно друг друга поняли. Если вы что-нибудь утаили, расскажите об этом немедленно. Молчанием вы поставите под угрозу свою безопасность и жизнь вашего отца.

– Я знаю, вы думаете, что я пытаюсь вас обмануть, – ответила миссис Джефрис, – но я так боюсь кому-либо довериться, что сама не знаю, о чем промолчать, а что рассказать. Я пришла к вам, потому что в целом свете у меня нет ни единого друга, кроме мужа, который в Марселе, и отца, который, как я уже сказала, лежит дома опасно больной. Разумеется, мне известно, чем занимается мой отец. Трудно представить, что я, взрослая женщина, могла быть настолько глупа, чтобы не догадаться, отчего к нам мало кто заглядывал, кроме ирландцев, и почему время от времени они гостили неделями, причем жили в задних комнатах, выходили только с черного хода, уезжали крадучись и ночью. Помню, прошлой осенью, когда я навещала отца, этих визитов было больше обычного, а Магвайр и Руни буквально поселились у нас. Они с отцом днем и ночью не выходили из комнатки на верхнем этаже – а в январе Магвайр поехал в Англию. Спустя три недели все газеты кричали об ужасном взрыве в Лондоне, когда с жизнью расстались сорок ни в чем не повинных человек. Мистер Климо, представьте мой ужас и стыд – ведь я знала, что отец был замешан в этом преступлении. Теперь он раскаивается, а они подталкивают его к какому-то новому злодейству. Я не знаю, что задумано на сей раз, но если Магвайр и Руни собираются в Англию, непременно случится нечто ужасное. Если они перестанут доверять отцу или если кто-нибудь из них попадется, мой отец окажется козлом отпущения. Сбежать значит рисковать жизнью. У них есть агенты почти в каждом европейском городе; если мы не уедем немедленно на другой конец света, они, без сомнения, настигнут нас. Но отец слишком болен, чтобы путешествовать. Врачи говорят, его нельзя беспокоить ни по какому поводу.

– Ну, ну, – сказал Климо, – предоставьте все мне, и я посмотрю, что тут можно сделать. Пришлите ту фотографию и сразу же дайте знать, если появится что-нибудь новое.

– Вы хотите сказать, что я все-таки могу рассчитывать на вашу помощь?

– Если у вас хватит смелости – да, – ответил он. – Теперь последний вопрос, и потом можете идти. Я вижу в последней телеграмме упоминание о пятидесяти “кусках”. Видимо, это деньги?

– “Кусок” означает тысячу фунтов, – уверенно сказала миссис Джефрис.

– Прекрасно, – сказал Климо. – Теперь ступайте домой и не волнуйтесь больше необходимого. А главное, никому не давайте повода заподозрить мое участие. От этого в изрядной степени зависит ваша безопасность.

Миссис Джефрис пообещала повиноваться ему во всем, и они расстались. Перейдя в соседний дом, Климо позвал слугу с собой в кабинет.

– Бельтон, – сказал он, усаживаясь в удобное кресло за письменным столом, – сегодня утром я согласился взяться за дело, которое обещает быть одним из самых опасных и в то же время одним из самых интересных в моей практике. Молодая женщина, жена почтенного инспектора банка, дважды побывала у меня и рассказала очень грустную историю. Ее отец – американец ирландского происхождения, с характерным для этой нации предубеждением против англичан. Некоторое время он состоял в организации фениев и, вероятно, играл там весьма активную роль. В минувшем январе главари послали его сюда, чтобы устроить очередную демонстрацию силы. Но старика охватило раскаяние; душевное напряжение и страх были так велики, что он опасно заболел. Вот уже несколько недель он лежит при смерти в доме дочери. Не получая от него вестей, общество слало телеграмму за телеграммой, но безрезультатно. Наконец двое главных и самых опасных членов организации решили приехать сюда с пятьюдесятью тысячами фунтов на расходы, чтобы взять дела в свои руки и, как решено, устроить бойню. Долг мирного гражданина Лондона и смиренного слуги ее величества повелевает мне отдать негодяев в руки полиции. Но этот поступок затронул бы и самого старика О’Грэди, а муж миссис Джефрис перестал бы доверять жене и тестю; учтите, он ничего не знает о фенианских связях последнего. К тому же мне пришлось бы самым нежелательным образом впутаться в разбирательство, и именно сейчас, когда здравый смысл настойчиво требует оставаться в тени. Короче говоря, я обдумал этот вопрос и пришел к следующему выводу. Если я смогу выработать разумный план, то сыграю роль полицейского, принесу пользу обществу, перехитрю террористов, спасу миссис Джефрис и ее отца и разбогатею на пятьдесят тысяч фунтов. Пятьдесят тысяч фунтов, Бельтон, вы только представьте. Если бы не деньги, я бы об этом и думать не стал.

– Но что же вы придумали, сэр? – спросил Бельтон, который по опыту знал, что не следует удивляться, что бы ни сказал и ни сделал хозяин.

– По-моему, все не так уж сложно, – ответил Карн. – Я вижу, что последняя телеграмма была отправлена в субботу, двадцать шестого мая; она гласит – во всяком случае, неявно, – что они “отплывают сегодня”. Иными словами, если плавание пройдет успешно, они окажутся в Ливерпуле завтра, в четверг. То есть в нашем распоряжении целый день, чтобы подготовить гостям прием. Сегодня у меня на руках будет фотография одного из них, а завтра я пошлю вас в Ливерпуль встречать гостей. Как только вы их заметите, не теряйте из виду, пока не выясните, где они поселятся в Лондоне. Потом я возьму дело в свои руки.

– В котором часу мне надлежит выехать в Ливерпуль, сэр? – уточнил Бельтон.

– Как можно раньше, – ответил хозяин. – А до тех пор вы, какими угодно средствами, должны раздобыть форму полицейского инспектора, сержанта и двух констеблей, включая ремни и каски. Также я попрошу вас подыскать трех человек, которым я смогу доверять полностью и безоговорочно. Это должны быть крепкие парни, отважные и толковые. Найдите такую одежду, которая придется им впору, чтобы они в ней не выглядели нелепо. Пусть прихватят с собой и штатское платье, поскольку двум из них придется съездить в Ирландию. Каждый получит за работу и молчание по сотне фунтов. Как по-вашему, сумеете вы подыскать таких людей, умолчав о том, что я связан с этим делом?

– Я знаю, где их найти, сэр, – сказал Бельтон, – а за такую сумму, полагаю, они будут держать язык за зубами до конца жизни, хоть их на части рви.

– Прекрасно. Свяжитесь с ними сейчас же и прикажите быть наготове, поскольку они могут понадобиться мне в любой момент. В пятницу вечером я, надеюсь, осуществлю то, что задумал, и тогда они вернутся в город, когда и как им будет угодно.

– Хорошо, сэр. Я примусь за поиски сегодня же днем без промедления.

На следующее утро Бельтон уехал в Ливерпуль с фотографией загадочного Руни в записной книжке. Карн провел вечер на модной вечеринке в клубе “Херлингем”, а вернувшись домой, получил долгожданную телеграмму от Бельтона – короткую и без лишних подробностей. “Наши друзья прибыли. В Юстоне в девять”.

Станционные часы показывали без десяти девять, когда во двор въехал хэнсом, в котором сидел аскетического вида викарий. Он купил билет для входа на платформу и, узнав, куда должен прибыть ливерпульский поезд, неторопливо зашагал в нужном направлении. Лишь очень наблюдательный человек смог бы опознать в этом простодушном священнике горбуна Карна с Парк-лейн или знаменитого сыщика с Бельвертон-стрит. Почти секунда в секунду показался поезд и подъехал к платформе. В следующее мгновение викария захлестнула волна пассажиров. Случайный прохожий, окажись он достаточно внимательным, с удивлением отметил бы, что викарий зорко смотрел по сторонам – а также что его манеры заметно изменились, когда он зашагал вперед, чтобы поздороваться с тем, кого ожидал. Приезжий тоже был священником, но, видимо, совсем иного положения, если судить по поведению. Новоприбывший, поздоровавшись с другом, обернулся к двум джентльменам, стоявшим рядом, и, поблагодарив их за то, что составили ему компанию во время путешествия, пожелал приятно провести отпуск в Англии и простился. Затем оба священника зашагали по платформе, направляясь к стоянке кэбов.

Пока Бельтон разговаривал с упомянутыми выше джентльменами, Карн внимательно изучал их лица. Тот, что повыше, рыжеволосый, с водянистыми голубыми глазами, был, очевидно, Магвайром, а другой – Руни, человеком с фотографии. Оба ирландца были рослыми и крепкими, и Карн подумал: если дойдет до драки, они наверняка окажут решительное сопротивление.

Два викария рука об руку, вслед за приезжими, вышли со станции. Магвайр и Руни подозвали кэб, положили багаж на крышу и заняли места внутри. Возница, видимо, получил какие-то распоряжения, поскольку тронулся немедленно. Карн тут же подозвал другой кэб, в который мгновенно вскочил Бельтон. Карн указал на кэб, выезжающий из ворот.

– Не выпускайте его из виду, кучер, – сказал он кэбмену. – Но при этом, ради бога, не обгоняйте.

– Ладно, сэр, – ответил тот и стегнул лошадь.

Когда они свернули на Сеймур-стрит, два кэба едва ли разделяли двадцать ярдов; так они проехали по Юстон-роуд, миновали Аппер-Уоберн-Плейс, Тэвисток-сквер и Блумсбери-сквер. Затем кэб свернул в переулок и въехал на улицу, застроенную высокими, мрачного вида домами. Перегнувшись через фартук кэба, Карн уставился на угловой дом, на котором разглядел табличку с названием улицы. Увидев ее, он понял все, что хотел.

Они прибыли на Белламер-стрит, и было ясно, что гости намерены нанести визит миссис Джефрис. Карн немедленно постучал зонтиком по окошку и приказал кэбмену остановиться на дальнем конце улицы. Как только лошади стали, Карн выпрыгнул и, велев Бельтону отправляться домой, зашагал обратно, пока не оказался прямо напротив дома, в который вошли двое приезжих.

Из того, что ирландцы взяли с собой багаж и отпустили кэб, Карн заключил, что они намерены поселиться у миссис Джефрис. Когда кэб уезжал, свет горел в двух окнах, затем засветилось и третье – Карн предположил, что именно эта комната отведена новоприбывшим.

Около полутора часов Карн стоял в тени домов на другой стороне, наблюдая за номером четырнадцатым. Свет внизу погас, через десять минут в комнате на втором этаже произошло то же самое. Убедившись, что новые жильцы устроились на ночь, Карн покинул свой пост, дошел до угла, остановил кэб и поехал домой. Добравшись до Бельвертон-стрит, он нашел на столике в коридоре письмо, адресованное Климо. Оно было написано женской рукой; Карн немедленно догадался, что оно от миссис Джефрис. Открыв его, он прочитал:

Карн с серьезным видом сложил письмо, перешел в Порчестер-хаус и лег спать, обдумывая план действий. На следующее утро он встал в обычное время и еще до завтрака успел решить, что надлежит сделать. Он написал и отправил записку женщине, которая так на него полагалась. Карн велел миссис Джефрис нанести ему безотлагательный визит нынче же утром. Закончив завтракать, он отправился в гардеробную и принял обличье Климо, а в начале одиннадцатого вошел в дом детектива. Через полчаса в кабинет провели миссис Джефрис. Поздоровавшись, Карн заметил, что она бледна и измучена. Несомненно, бедняжка провела бессонную ночь.

– Садитесь, – велел он, – и расскажите, что произошло с момента нашей последней встречи.

– Случилось самое ужасное, – ответила миссис Джефрис. – Как я написала в письме, они приехали в Англию и поселились в нашем доме. Можете представить, каким шоком стало для меня их появление. Я не знала, что делать. Опасаясь за жизнь отца, я не могла отказать – и в то же время понимала, что не имею права впустить их в отсутствие мужа. Так или иначе, они теперь у нас, а завтра вечером возвращается Джордж. Если он узнает, кто они такие и с какой целью приехали, то немедленно отдаст обоих в руки полиции, а мы будем навеки опозорены. Мистер Климо, вы ведь обещали мне помочь, так помогите! Бог свидетель, я очень нуждаюсь в вашей помощи!

– И вы ее получите. Теперь слушайте инструкции. Ступайте домой и наблюдайте за гостями. Днем они, вероятно, выйдут по делам. Как только это произойдет, впустите троих моих слуг и спрячьте в какую-нибудь комнату, чтобы никто не заподозрил их присутствия. Потом появится мой друг, который вручит вам визитную карточку; как только он примется за дело, окажите ему всю возможную помощь.

– Не сомневайтесь, я так и сделаю, – ответила миссис Джефрис. – Я до конца дней буду вам благодарна.

– Ну, посмотрим. Покамест прощайте.

Когда она ушла, Климо вернулся в Порчестер-хаус и послал за Бельтоном. Как оказалось, слуга отсутствовал; но через полчаса он вернулся и вошел в кабинет.

– Вы нашли банк? – осведомился Карн.

– Да, сэр, – ответил Бельтон, – но не раньше чем стер ноги в кровь. Эти люди пугливы, как зайцы. Они петляли и ходили кругами, так что мне даже показалось, что я их вот-вот потеряю. Банк Соединенного королевства, филиал на Оксфорд-стрит.

– Отлично. Как насчет полицейской формы?

– Готово, сэр. Шлемы, мундиры, брюки и ремни.

– Тогда упакуйте все, как я вчера сказал, и будьте готовы отправиться вместе с вашими людьми на Белламер-стрит, едва мы получим известие, что наши друзья вышли из дома.

– Да, сэр. А вы?

– Я присоединюсь к вам в десять часов или около того. Если удастся, мы захватим их за ужином.

Вечерние лондонские развлечения были в самом разгаре, когда закутанный в широкий плащ высокий мужчина с военной выправкой сел в хэнсом перед Порчестер-хаусом, на Парк-лейн, и покатил в сторону Оксфорд-стрит. Хотя дело, вынудившее Карна выйти из дому, представляло собой весьма рискованную затею и могло отпугнуть многих людей, считавших себя не робкого десятка, оно ни в коей мере его не устрашило; напротив, Карн испытывал подлинное удовлетворение. Он насвистывал какой-то мотивчик, минуя освещенные фонарями перекрестки, и обдумывал свой хитроумный план, ласково улыбаясь, как любовник, предвкушающий свидание.

Он вспомнил, что взялся за столь опасное предприятие ради счастья другого человека, и почувствовал себя необыкновенно добродетельным, но в то же время подумал, что, если судьба принесет ему в награду за великодушие пятьдесят тысяч фунтов, тем лучше. Добравшись до библиотеки Мьюди, кэбмен поехал через Гарт-стрит на Блумсбери-сквер и свернул на Белламер-стрит.

На углу Карн остановил кучера и вполголоса передал ему какие-то указания, после чего зашагал по тротуару, пока не дошел до дома номер четырнадцать, и там остановился. Совсем как накануне, свет горел в трех окнах, и Карн сделал вывод, что “друзья” вернулись. Не колеблясь, он поднялся на крыльцо и позвонил. Прежде чем он успел досчитать до пятидесяти, открыла сама миссис Джефрис, которая с подозрением взглянула на гостя. Несомненно, она не узнавала своего пожилого знакомца – детектива Климо – в высоком, хорошо сложенном мужчине с седыми усами и темными волосами.

– Вы миссис Джефрис? – негромко спросил гость.

– Да, – ответила она. – Чем могу помочь?

– Один приятель велел передать вам эту карточку.

Он протянул хозяйке визитку, на которой стояло одно слово – “Климо”. Стоило миссис Джефрис на нее взглянуть, и волшебного имени оказалось достаточно, чтобы развеять сомнения. Она велела гостю зайти. Тихонько заперев дверь, женщина провела его по коридору, вошла в комнату и жестом поманила за собой. Они стояли в кабинете, больше похожем на библиотеку.

– Я правильно понимаю, что вы пришли от мистера Климо? – спросила миссис Джефрис, дрожа от сдерживаемых чувств. – Что я должна сделать?

– Для начала сохранять спокойствие. Скажите, где люди, с которыми мне предстоит иметь дело?

– Ужинают в столовой. Они вышли после обеда и вернулись час назад.

– Прекрасно. Пожалуйста, проводите меня наверх. Я хочу взглянуть, в состоянии ли ваш отец подписать документ, который я принес с собой. Я ничего не смогу сделать, пока не получу подпись.

– Идемте, я провожу вас к нему. Но мы должны двигаться тихо – эти люди так подозрительны, что посылают за мной и расспрашивают о каждом шорохе. Я смертельно боялась, что, услышав ваш звонок, они выйдут в коридор.

Первой поднявшись по лестнице, миссис Джефрис проводила гостя в комнату на втором этаже и осторожно открыла дверь. Карн оказался в красиво обставленной спальне. В середине стояла кровать, на которой лежал старик. В тусклом свете (газ был прикручен, и лампа испускала слабое сияние) он казался скорее скелетом, нежели живым существом. Длинная белая борода растрепалась по одеялу, бледная кожа была почти одного цвета с седыми волосами. Но он находился в сознании – и обратился с вопросом к дочери, когда та вошла.

– Что такое, Эйлин? – слабо спросил он. – Кто этот джентльмен и зачем он пришел?

– Он наш друг, папа, – ответила та. – Он спасет нас от злодеев.

– Благослови вас Бог, сэр, – сказал больной и шевельнулся, словно желая пожать Карну руку.

Тот, впрочем, остановил мистера О’Грэди.

– Не двигайтесь и не разговаривайте, – сказал он, – но, пожалуйста, попытайтесь собрать с силами и подписать эту бумагу.

– Какую бумагу?

– Документ, без которого я не стану предпринимать никаких действий. Мне запрещено делать что-либо, пока вы не подпишете. Не нужно бояться, с вами ничего не случится. Ну же, сэр, нельзя терять время даром. Если мы хотим выдворить этих негодяев из Англии, план надо осуществить сегодня.

– Ради этого я подпишу что угодно! Что касается содержания бумаги, здесь я полагаюсь на вашу честь. Дайте перо и чернила.

Миссис Джефрис приподняла отца, а Карн обмакнул перо в пузырек с чернилами, который принес с собой, и вложил в дрожащие пальцы. Бумагу положили на книжку, и старик старательно вывел свою фамилию в указанном месте, после чего упал обратно на подушки в полном изнеможении. Карн тщательно промокнул бумагу, сложил, убрал в карман и объявил, что готов приступить к делу. Взглянув на часы на каминной полке, он увидел, что уже без четверти одиннадцать; если он намеревался действовать, то должен был поторапливаться. Наказав больному отдыхать и утешаться сознанием того, что ему гарантирована безопасность, Карн жестом подозвал дочь.

– Ступайте вниз, – шепнул он, – и удостоверьтесь, что они все еще в столовой.

Миссис Джефрис повиновалась и, вернувшись, сообщила, что гости закончили ужинать и изъявили желание лечь спать.

– Значит, мы должны торопиться, – сказал Карн. – Где спрятаны мои люди?

– В комнате в конце коридора, – ответила женщина.

– Я пойду к ним. Вы тем временем возвращайтесь в кабинет. Мы присоединимся к вам через пять минут. Перед тем как мы войдем в столовую, один из моих людей позвонит в парадную дверь. Постарайтесь внушить гостям, что вы пытаетесь нам воспрепятствовать. Мы арестуем вас, а затем разберемся с ними. Вы поняли?

– О да.

Она быстро ушла, а Карн заторопился в комнату в конце коридора. Он поскреб ногтем по двери, и через секунду ее открыл сержант полиции. Шагнув внутрь, Карн обнаружил, что его ждут два констебля и инспектор.

– Все готово, Бельтон? – спросил он у последнего.

– Готово, сэр.

С этими словами он достал из кармана какие-то бумаги, первым прошел по коридору и спустился с лестницы. С необыкновенной осторожностью они крались по коридору, пока не достигли дверей столовой; там к ним присоединилась миссис Джефрис. Тут в дверь громко позвонили и, приоткрыв ее на пару дюймов, с грохотом захлопнули. Карн зычно велел женщине отойти, а Бельтон распахнул дверь столовой.

– Говорят вам, сэр, вы ошиблись! – испуганным голосом закричала миссис Джефрис.

– Мне лучше знать, – грубо ответил Карн и, повернувшись к Бельтону, добавил: – Присмотрите за ней!

Услышав, как в дом входят чужие, находившиеся в столовой мужчины вскочили с кресел, на которых сидели перед огнем, и застыли бок о бок у камина, глядя на полицейских и как будто не зная, что делать.

– Джеймс Магвайр и Патрик Уэйк Руни, – произнес Карн, подходя к ним и показывая бумаги, которые держал в руке. – Вот ордер. Я арестую вас обоих как участников заговора фениев против ее королевского величества. Советую вам подчиниться. Дом окружен, у всех дверей стоят констебли, шанса сбежать нет ни малейшего.

Ирландцы, казалось, были так поражены, что молча позволили надеть на себя наручники. Как только эта процедура завершилась, Карн повернулся к инспектору и сказал:

– Что касается человека, который лежит наверху больной – Септимуса О’Грэди, – то лучше поставьте у его двери констебля.

– Так точно, сэр.

Повернувшись к Магвайру и Руни, Карн продолжал:

– Властью ее величества я уполномочен предложить вам выбор между арестом и водворением на Боу-стрит и немедленным возвращением в Америку. Что вы предпочтете? Вряд ли я должен объяснять, что у полиции достаточно доказательств, чтобы отправить на виселицу вас обоих, если придется. Решайте поживей, я не намерен тратить время даром.

Магвайр и Руни уставились на него в сильнейшем изумлении.

– Вы не станете нас преследовать?

– Мне велено позаботиться о том, чтобы вы немедленно покинули страну – в случае если вы изберете второй вариант. Иными словами, я лично отвезу вас сегодня в Квинстаун и посажу на почтовый пароход.

– Насколько я могу судить, выбора у нас нет, – произнес Магвайр. – Ну что ж, примите наши поздравления – значит, вы умнее, чем я думал. Как вы узнали, что мы в Англии?

– О вашем отъезде из Америки сообщили телеграммой больше недели назад. За вами следили с той минуты, как вы ступили на английский берег. На борту отходящего парохода оставлены два места, и они предназначены для вас. Но сначала, впрочем, придется подписать клятвенное заверение, что вы никогда больше не ступите на английскую землю.

– А если мы не согласимся?

– В таком случае мы поедем на Боу-стрит, и утром вы предстанете перед судом. Сами знаете, что это означает. Лучше решайте быстрее – я не могу терять время.

Несколько секунд они молчали. Наконец Магвайр мрачно произнес:

– Ей-богу, сэр, поскольку иного выхода нет, я согласен.

– И я, – сказал Руни. – Давайте бумагу.

Карн протянул им устрашающего вида документ, и они поочередно, с показным вниманием, прочли его. Как только оба выразили согласие поставить свои подписи, мнимый детектив положил бумагу на стол в дальнем конце комнаты и велел снять с арестованных наручники, чтобы они могли подойти по одному и подписаться. Будь Магвайр и Руни менее ошарашены, они бы заметили, что текст накрыт двумя слоями промокательной бумаги, так что на виду оставался лишь маленький кусочек листа, серовато-синего оттенка.

Оставив арестованных под присмотром полицейских, Карн вышел из комнаты и поднялся наверх, чтобы осмотреть багаж гостей. Видимо, там он обнаружил то, что надеялся найти, поскольку в комнату вернулся с сияющим лицом. Через полчаса они покинули Белламер-стрит, сидя в разных кэбах. Руни ехал в компании Бельтона и одного из его подчиненных, теперь уже в штатском, в то время как Карн и третий полицейский сопровождали Магвайра. В Юстоне их ждали экипажи; та же процедура была проделана в Ирландии. Путешествие в Квинстаун прошло без приключений; ни на минуту Магвайр и Руни не заподозрили, какую шутку с ними сыграли. Карн и Бельтон с плохо скрываемым злорадством распростились со своими подопечными на палубе парохода, отходящего в Америку.

– До свидания, – сказал Магвайр, когда их тюремщики собирались сойти на берег. – И желаю удачи. Я говорю это, потому как вы хорошо с нами обращались, хоть и подложили изрядную свинью, вот так выдворив из Англии. Разрешите один вопрос. Что будет с О’Грэди?

– Его также ожидает высылка, как только он сможет передвигаться, – ответил Карн. – Больше ничего сказать не могу.

– Пару слов по секрету, – потребовал Руни и наклонился к Карну. – Миссис Джефрис хорошая женщина. Помогите ей чем сможете, потому что о наших делах она ничего не знает.

– Я позабочусь о ней, если потребуется, – пообещал Карн. – Итак, прощайте.

– Прощайте.

Однажды ясным летним утром Саймон Карн сидел в кабинете и размышлял о временном затишье в делах. С тех пор как он оказал столь важную услугу государству (о чем говорилось в предыдущей главе), он почти ничего не сделал, чтобы повысить себя в собственных глазах. Карн предавался раздумьям, когда появился дворецкий и объявил: “Келмейр-сахиб!” Гость был желанный, и Карн с явным удовольствием встал, чтобы поприветствовать его.

– Доброе утро, Келмейр, – сказал он, пожимая протянутую руку. – Очень рад вас видеть. Как поживаете?

– Бывает и хуже, – ответил новоприбывший, пресыщенного вида молодой человек, одетый по последним требованиям моды. – Вы, конечно, собираетесь на свадьбу к Гринторпам. Я слышал, вас пригласили.

– Вы правы, – ответил Карн, извлек из корзинки карточку и бросил через стол.

Гость взял ее со стоном и произнес:

– Да, это приглашение! И какое красивое. Карн, вы когда-либо ненавидели кого-нибудь так страстно, что запродали бы душу черту, лишь бы навредить ему?

– Нет, – отвечал Карн. – Вряд ли я кого-нибудь ненавидел с такой силой. Судьба обычно подсказывала мне какой-нибудь способ поквитаться с врагами. Но вы, кажется, настроены весьма мстительно. Что стряслось?

– Мстительно? – переспросил Келмейр. – Ничего удивительного. Только подумайте, как они со мной обошлись. Ровно год назад мы с Софи Гринторп были помолвлены. Контора старика Гринторпа еще не превратилась в “общество с ограниченной ответственностью”, и родственники здорово сердились на меня за такой невыгодный брак, но я плевать на все хотел. Я влюбился по уши, а Софи Гринторп – самая прелестная девушка во всем Лондоне. Впрочем, вы ее видели и сами можете судить. Три месяца спустя старый Гринторп продал свое дело более чем за три миллиона фунтов стерлингов. Благодаря им он вошел в парламент, пожертвовал своей партии три тысячи и получил бы за щедрость титул баронета, если бы его партия не провалилась на выборах. Через месяц Гринторпами заинтересовались все важные персоны; герцоги и графы зачастили на приемы к старой леди, хотя раньше их туда совершенно не тянуло. Я почувствовал, что перестал быть для них светом в окошке – старик начал подумывать, что Софи могла бы сделать партию получше, вместо того чтобы выходить за третьего сына небогатого графа. Потом появился Кайлбенхэм. Красивый парень, маркиз, но, как нам обоим хорошо известно, – тот еще мерзавец. У него ни гроша за душой, и ему нужны деньги – очень, очень нужны. И что же в результате? Через полтора месяца я оказываюсь за бортом, а Софи принимает от Кайлбенхэма предложение руки и сердца. Общество говорит: “Какая прекрасная пара!” – и вот вы получаете приглашение на свадьбу!

– Прошу прощения, но вы становитесь циничны, – заметил Карн, закуривая.

– А разве у меня нет на то причин? Если бы с вами вот так обошлись, я бы посмотрел, как бы вы себя чувствовали. Как подумаю, что говорят о Кайлбенхэме в свете… как вспомню слухи, которые о нем ходят… как услышу, что старого Гринторпа с его претензиями высмеивают в клубах и язвят в газетах… и ведь они получают невероятно ценные подарки от людей самых разных сословий и состояний, начиная с королевской семьи и заканчивая бедняками-рабочими, которым Гринторп по-прежнему недоплачивает, и все потому только, что Кайлбенхэм маркиз, а Софи – дочь миллионера… в общем, этого достаточно, чтобы стать циником.

– Пожалуй, я с вами согласен, – сказал Карн. – Но, поскольку жизнь состоит из подобных противоречий, мне кажется нелепым биться головой о каменную стену, а потом жаловаться, что вам больно и что стена ничуть не подалась. Думаете, полученные Гринторпами подарки так роскошны, как говорят? Хотел бы я знать наверняка, прежде чем вручить свой. В наши дни дарить нужно то, что дарят другие. Если Гринторпы не получили ничего особенно ценного, то сойдет пара гальванизированных блюд для закусок. А если наоборот… ну тогда бриллианты или картина работы старого мастера – американцы с ума по ним сходят, но не могут приобрести.

– И кто тут циник, хотел бы я знать? – поинтересовался Келмейр. – Утром я слышал, что на нынешний момент они получили подарков на сумму примерно двадцать тысяч фунтов, включая великолепные бриллианты, подаренные отцом невесты.

– Однако!

– Я и сам удивлен, – отозвался Келмейр, вставая и собираясь уходить. – Впрочем, я к вам ненадолго. Заглянул спросить, не хотите ли вы недельку поплавать по Ла-Маншу. Я одолжил яхту у Бергрейва и полагаю, что смена обстановки пойдет мне на пользу.

– Жаль, – сказал Карн, – но сейчас я никак не могу уехать. Предстоит несколько важных событий, которые удерживают меня в городе.

– Я так понимаю, свадьба в их числе?

– Честно говоря, я о ней почти не думал, – ответил Карн. – Вам в самом деле пора? Что ж, до свидания, желаю приятной поездки.

Когда Келмейр скрылся, Карн вернулся в кабинет и уселся сел за письменный стол.

– Келмейр чрезмерно чувствителен, – сказал он, – и задетые чувства мешают ему верно судить о людях. По-моему, он не понимает, как удачно вывернулся из крупной неприятности. Сам не знаю, кого мне больше жаль – бессердечную девчонку мисс Гринторп или отъявленного мерзавца маркиза Кайлбенхэма. Свадьба, впрочем, обещает быть весьма фешенебельной и…

Карн остановился на полуслове, встал и облокотился на каминную полку, глядя в пустой камин. Наконец он стряхнул пепел с сигары и повернулся.

– Раньше я об этом и не задумывался… – произнес Карн, нажимая кнопку электрического звонка в стене. Когда слуга ответил, Карн велел подать экипаж и уже через четверть часа катил по Риджент-стрит.

Добравшись до известного ювелирного магазина, он остановил экипаж и вошел. Он не впервые имел дело с этой фирмой; как только Карна узнали, хозяин лично заспешил к нему, предлагая свои услуги.

– Я ищу подходящий свадебный подарок для юной леди, – сказал Карн, как только хозяин спросил, чем он может быть полезен. – Думаю, предпочтительнее всего бриллианты.

Перед ним поставили поднос с заколками, брошками, кольцами и эгретами, украшенными драгоценными камнями, но Карн остался недоволен. Он заявил, что ищет вещь получше – что-нибудь более впечатляющее. Через четверть часа он вышел из магазина с бриллиантовым браслетом, за который уплатил тысячу фунтов. Ювелир, кланяясь почти с восточным раболепием, проводил Карна до экипажа.

Когда экипаж покатил по улице, Карн достал браслет из футляра и принялся разглядывать. Он уже давно решил, как действовать дальше, и приготовился приступить к делу не откладывая. Сначала он велел кучеру ехать домой, но вскоре передумал и, дернув за бечевку, приказал свернуть на Парк-лейн вместо Беркли-сквер.

– Я должен точно убедиться, – сказал он, – прежде чем что-либо предпринять, и единственный способ это сделать – повидать старого Гринторпа лично и безотлагательно. По-моему, в кармане у меня лежит вполне подходящий предлог. В любом случае попытка не пытка.

Добравшись до особняка Гринторпов, он велел лакею спросить, дома ли хозяин, и если да – примет ли он его. Слуга принес утвердительный ответ, и вскоре Карн и Гринторп приветствовали друг друга в библиотеке.

– Очень рад видеть вас, мой дорогой друг, – сказал мистер Гринторп, горячо пожимая гостю руку и в то же время надеясь, что живущий в соседнем особняке сэр Мобрэй Мобрэй – джентльмен старой закалки, который посматривал на коммерческую аристократию сверху вниз, – выглянет из окна и увидит роскошный экипаж Карна. – Как это любезно с вашей стороны, и, право же, я считаю ваш визит большой честью…

На лице Карна, как и положено, отражались добродушие и восхищение, и лишь уголки губ отчасти выдавали презрение, которое он питал к собеседнику.

Лицо и фигура Мэтью Гринторпа обличали его происхождение яснее всяких слов. Как будто этого было недостаточно, платье и обилие драгоценностей, особенно бриллиантов, украшавших почтенного коммерсанта, довершали дело. Мистер Гринторп, низенький, коренастый, краснолицый, компенсировал недостаток хорошего воспитания крайней развязностью, порой граничившей с оскорбительным тоном.

– Право же, мне неловко вторгаться к вам в такой ранний час, – произнес Карн, когда хозяин умолк, – но я хотел лично поблагодарить за любезное приглашение на свадьбу дочери.

– Надеюсь, вы придете, – ответил мистер Гринторп с ноткой тревоги: ему очень хотелось показать обществу, что они со знаменитым Саймоном Карном на дружеской ноге.

– Именно это и привело меня к вам, – сказал Карн. – К сожалению, я еще не знаю, смогу ли принять оказанную мне честь. Возникли кое-какие трудности в связи с имуществом, в котором я весьма заинтересован, и не исключено, что через несколько дней я буду вынужден отбыть на континент. Цель моего нынешнего визита – попросить у вас разрешения воздержаться от ответа, пока я не получу возможность с большей уверенностью говорить о своих планах.

– Разумеется, разумеется! – ответил хозяин, который стоял, широко расставив ноги, перед камином, и побрякивал монетами в кармане брюк. – Раздумывайте сколько вам угодно, только не говорите, что не сможете прийти! Мы с хозяйкой… гхм… то есть мы с миссис Гринторп так надеемся насладиться вашим обществом, и, честное слово, вас будет страшно не хватать, если вы уедете.

– Я крайне польщен, – любезно отозвался Карн. – Заверяю, если меня не окажется в числе ваших гостей, то отнюдь не по моей вине.

– Да-да, сэр, – продолжал старый джентльмен. – У нас соберется веселое и, смею надеяться, утонченное общество. Мы надеялись, что на свадьбе будут присутствовать члены королевской семьи, но, к сожалению, некоторые причины, о которых я не вправе упоминать, помешали им принять приглашение. В любом случае приедут герцог и герцогиня Рагби, родители моего будущего зятя, а также граф Боксмур с супругой, лорд и леди Саутхэм, полдюжины баронетов и столько членов парламента с женами, что и не сосчитаешь. Вечером накануне свадьбы мэр устраивает бал в Собрании, по завершении церемонии мы угостим ужином наших арендаторов, а после отъезда молодых тоже зададим бал. Помяните мое слово, дорогой друг, ничего подобного в Маркет-Стопфорде до сих пор не видывали.

– Охотно верю, – сказал Карн. – Это будет настоящая веха в истории графства.

– Не то слово, сэр! Всякие праздничные торжества обойдутся мне в целых пять тысяч фунтов. Сначала я хотел устроить все в городе, но меня разубедили. В конце концов, загородный дом гораздо больше подходит для пирушек. И мы уж не ударим в грязь лицом.

Он фамильярно взял Карна за пуговицу пиджака и, понизив голос до внушительного шепота, предложил угадать, в какую сумму обошлись свадебные приготовления, включая подарки.

Карн покачал головой.

– Не имею даже отдаленного представления, – признался он. – Но раз вы требуете, чтобы я угадывал, предположу, что в пятьдесят тысяч фунтов.

– Вполовину промахнулись, сэр! Я вам открою один маленький секрет, о котором не знает даже моя жена…

Гринторп пересек комнату, направляясь к огромному сейфу у стены. Отперев дверцу, он извлек продолговатую коробку в оберточной бумаге, поставил ее на стол в центре комнаты, выглянул в коридор, дабы удостовериться, что там никого нет, закрыл и запер дверь, а затем, повернувшись к Карну, сказал:

– Не знаю, что лично вы думаете, сэр, но кое-какие мои знакомые порой намекают, что если у человека много денег, значит, у него нет никакого вкуса. Что ж, деньги у меня и правда есть… – Гринторп распрямил плечи и гордо похлопал себя по груди, – но я намерен доказать вам, сэр, что и вкусом не обделен. Вы поглядите на эту коробочку…

Гринторп снял оберточную бумагу, и изумленному взгляду Карна предстала огромная позолоченная шкатулка с богатой инкрустацией, стоявшая на четырех массивных ножках.

– Перед вами, сэр, – продолжал Гринторп, – образчик высокого искусства. Угадайте, что это такое.

Карн покачал головой.

– Кажется, отгадчик я плохой, но, раз уж вы требуете ответа, предположу, что это шкатулка для драгоценностей.

Мистер Гринторп поднял крышку.

– Ошибаетесь, сэр. Я вам скажу, для чего она нужна. Сюда вмещается ровнехонько пятьдесят тысяч соверенов. В день свадьбы шкатулку наполнят золотом и подарят невесте в знак отцовской любви. Если это не свидетельство хорошего вкуса, то уж я тогда не знаю что!..

– Я поражен вашей щедростью! – воскликнул Карн. – Признаюсь честно, до сих пор я и не слышал о подобных подарках.

– Я знал, что вы так скажете. Заказывая эту шкатулку, я подумал: “Мистер Карн – первый в Англии знаток искусства, и его словам я поверю”.

– Я так понимаю, ваша дочь получила немало ценных подарков?

– Ценных? Это еще мягко сказано. То, что им преподнесли, вместе взятое стоит двадцать тысяч фунтов – ни пенни меньше. Вы, наверное, не поверите, сэр, но миссис Гринторп подарила молодым полный набор туалетных принадлежностей из чистого золота. Сомневаюсь, что в Англии видывали нечто подобное!

– Боюсь, какой-нибудь грабитель пожелает нанести вам визит в день свадьбы, – с улыбкой заметил Карн.

– Ничего он не получит, – добродушно отозвался старый джентльмен. – Я уже принял меры на крайний случай. В качестве хранилища мы используем бильярдную, потому что там есть такой же сейф, как и здесь. На окна поставят решетки; вечером накануне свадьбы и весь следующий день один из моих садовников будет стоять на страже в комнате, а деревенский констебль – караулить в коридоре. Этого вполне достаточно, чтобы отпугнуть любого грабителя, который пожелает прикарманить подарки. Что скажете?

Ручка двери повернулась, и в комнату вошла невеста. Увидев Саймона Карна, девушка со смущенным видом помедлила на пороге и как будто вознамерилась уйти. Карн, впрочем, оказался проворнее. Он шагнул вперед и протянул руку.

– Как поживаете, мисс Гринторп? – спросил он, пристально глядя на девушку. – Ваш отец только что поведал мне, сколько прекрасных подарков вы получили. Поздравляю вас от всей души. С вашего позволения я прибавлю и мой подарок к остальным. Пожалуйста, примите его.

С этими словами он достал из кармана футляр с браслетом, который купил утром. Открыв футляр, он извлек украшение и застегнул на запястье невесты. Восторг и удивление мисс Софи были так велики, что поначалу она не знала, как выразить свою признательность. Когда девушка наконец опомнилась и обрела дар речи, то начала благодарить Карна, но тот остановил ее.

– Не переусердствуйте, – сказал он, – иначе я решу, что совершил нечто и впрямь достойное хвалы. Надеюсь, лорд Кайлбенхэм здоров?

– Он был в полном порядке, когда мы встречались в последний раз, – ответила девушка, слегка помедлив, что не ускользнуло от Карна. – Но сейчас он так занят, что мы почти не видимся. До свидания.

На обратном пути Саймон Карн сидел погруженный в мрачные раздумья. Добравшись до дома, он прошел прямо в кабинет и сел за стол, где несколько минут сосредоточенно что-то записывал на листе бумаги. Закончив, он позвонил и приказал вызвать к нему Бельтона.

– Бельтон, – сказал он, когда камердинер явился, – в следующий четверг я отправляюсь в Маркет-Стопфорд на свадьбу маркиза Кайлбенхэма и мисс Гринторп. Вы, разумеется, будете меня сопровождать. До тех пор, – и он протянул слуге исписанный лист, – прошу вас позаботиться об этом. Боюсь, некоторые вещи будет довольно трудно достать, но вы должны раздобыть их любой ценой и взять с собой.

Бельтон взял список и вышел с ним из комнаты, и на некоторое время Карн перестал думать о своей затее.

Если заглянуть в словарь, там будет сказано, что алкоголик – это человек, который постоянно жаждет спиртных напитков; но еще не придумали подходящее название для того, кто испытывает неутолимую жажду славы, хотя не исключено, что он приносит обществу не меньше вреда, чем завзятый пьяница. После череды удач настало время, когда Саймон Карн, как Александр Великий, вынужден был сесть и восскорбить, что ему больше нечего завоевывать, – проще говоря, Карну казалось, что он исчерпал все способы высокопрофессионального грабежа. Он выиграл Дерби при необычных обстоятельствах, о которых говорили повсюду; он оказал важную, хоть и негласную, услугу правительству; он с огромным риском похитил баснословно дорогие фамильные драгоценности; он лишил самую фешенебельную молодую чету сезона ценных подарков, которыми новобрачных осыпали друзья и родные.

Саймон Карн как будто сделал все, что в силах совершить смертный, дабы установить личный рекорд, но, как вышеупомянутый алкоголик, он ничуть не удовлетворился, а жаждал большего. Безмерную радость доставляли ему отзывы знакомых об очередном дерзком преступлении, как только оно становилось известным обществу. Теперь Карн хотел совершить такое деяние, перед которым померкли бы остальные его подвиги. День за днем он безуспешно ломал голову. Недоставало лишь зацепки. Получив ее, он, несомненно, зашагал бы нужной дорогой. Но именно этой-то мелочи ему и не хватало.

На следующее утро после банкета в Мэншен-хаусе, на котором Карн был желанным и почетным гостем, он сидел в одиночестве в кабинете и задумчиво курил. Хотя общество ни за что об этом не догадалось бы, светская жизнь пришлась Карну не по нраву, и он уже подумывал, что Англия его утомила. Он скучал по теплу и краскам Востока – и если уж говорить начистоту, по уюту озерного дворца магараджи Кадира, где он познакомился с человеком, который ввел его в английское общество, – с графом Эмберли.

Странное совпадение: когда Карн подумал о графе Эмберли и о событиях, последовавших за упомянутым знакомством, своим чутким слухом он уловил звон колокольчика. Так началось одно из самых захватывающих приключений в невероятной биографии Карна. Дворецкий сообщил о приезде леди Кэролайн Уэлтершолл и лорда Эмберли, которые хотели видеть хозяина дома. Рам Гафур придержал дверь для сахиба; бросив сигару в камин, Карн пересек коридор и вошел в гостиную.

Он тотчас же задумался, что привело к нему гостей в столь ранний час. Оба числились среди его самых близких знакомых – и занимали высокое положение в столичном свете.

В то время как ее друзья и родные проводили время в поисках развлечений и в бесконечной череде празднеств, растрачивая здоровье и деньги, леди Кэролайн – гадкий утенок в семье, отличавшейся редкой красотой – посвятила свою жизнь иной цели. Она стала филантропкой; сегодня леди Кэролайн выступала на собрании, завтра председательствовала на заседании какого-нибудь комитета – и вообще стремилась, как она сама высокопарно выражалась, “к улучшению жизни и условий существования наших несчастливых братьев”. Это была низенькая светловолосая женщина лет сорока пяти, с отнюдь не безобразным лицом, которое, однако, страшно портили огромные, выпирающие передние зубы.

– Дорогая моя леди Кэролайн, как любезно с вашей стороны, – сказал Карн, пожимая гостье руку, – и с вашей также, лорд Эмберли. Какому счастливому стечению обстоятельств я обязан столь приятным визитом?

– Боюсь, мы явились слишком рано, – ответила ее светлость, – но лорд Эмберли заверил, что вы нас извините, поскольку дело неотложное.

– Умоляю, не извиняйтесь! – воскликнул Карн. – Видеть вас – величайшее удовольствие. А что касается раннего времени, то я со стыдом признаю, что едва закончил завтракать, хотя уже близится полдень. Не хотите ли присесть?

Они сели, и леди Кэролайн приступила к рассказу.

– Как вы, наверное, знаете, мои знакомые утверждают, что я наношу им визиты, только когда надеюсь выпросить денег на благотворительность, – начала она. – Нет, не спешите застегивать карман, мистер Карн, сегодня я ничего не намерена у вас просить. Вместо этого я предлагаю вам принять участие в благотворительном движении, которое мы начали, чтобы собрать денег в помощь несчастным жителям Канарских островов, пострадавшим от недавнего ужасного землетрясения. Мой кузен, маркиз Лейверсток, любезно пообещал быть нашим председателем; хотя фонд основан лишь вчера, мы уже собрали по подписке десять тысяч фунтов. Как вы понимаете, если мы хотим привлечь внимание общества и добиться поддержки, деньги должны собирать представители всех классов. Наше намерение таково: завтра вечером устроить у меня дома собрание, пригласить побольше известных людей и спросить их мнения. Я не сомневаюсь: если бы вы только согласились внести свою лепту и помочь в осуществлении нашего замысла, мы собрали бы не менее ста тысяч фунтов в пользу пострадавших. Мой добрый друг лорд Эмберли окажет нам неоценимую помощь, исполнив обязанности секретаря. Королевская семья дала свое любезное одобрение и, вероятно, возглавит список жертвователей, сделав крупный взнос. Мы обратимся к обществу в целом и призовем к сотрудничеству священнослужителей всех рангов. Если вы согласитесь, чтобы ваше имя значилось в списке членов комитета… если позволите нам объявить, что вы выступите на завтрашнем собрании… тогда, уверена, мы добьемся успеха.

– Я охотно помогу всем, что в моих силах, – ответил Карн. – Если мое имя принесет вам какую-либо пользу – пожалуйста, располагайте им. А пока что, если позволите, я пришлю чек на тысячу фунтов – мой взнос в благотворительный фонд, который вы основали.

Ее светлость засияла от восторга, и даже лорд Эмберли любезно улыбнулся в знак одобрения.

– Вы очень щедры, – сказала леди Кэролайн. – Я могу лишь пожелать, чтобы остальные последовали вашему примеру.

Она умолчала о том, что пожертвовала в фонд лишь десять фунтов, хоть и была весьма богата. В обществе хорошо знали, что хотя леди Кэролайн и занималась благотворительностью в широком масштабе, но крайне редко делала щедрые взносы. Как однажды заметил некий остряк: “Филантропия – ее добродетель, скупость – ее порок”.

– Клянусь богом, – заметил Эмберли, – если вы намерены вот так швырять деньгами, я почувствую желание сделать то же самое.

– Так позвольте мне с огромным удовольствием внести в список жертвователей вас обоих! – воскликнула леди Кэролайн, с похвальной расторопностью раскрывая записную книжку и выхватывая карандаш.

– Я буду просто счастлив, – сказал Карн с искренней улыбкой.

– И я, – отозвался Эмберли, и в мгновение ока обе суммы были записаны.

Добившись желаемого результата, ее светлость встала, чтобы проститься. Лорд Эмберли последовал примеру леди Кэролайн.

– Вы ведь не забудете, мистер Карн? – сказала она. – Я очень надеюсь увидеть вас у себя завтра в три часа. Мы с нетерпением будем ждать вашей речи. Вряд ли я должна напоминать, что каждое произнесенное вами слово будет выслушано с огромным вниманием.

– Завтра в три, – повторил Карн. – Я приеду. Не бойтесь, я не позабуду. А теперь, раз уж вы полагаете, что вам пора, до свидания и спасибо за приглашение.

Он проводил обоих до экипажа, который ждал снаружи. Проводив его взглядом, Карн вернулся в кабинет, чтобы выписать обещанный чек. Сделав это, он не встал из-за стола, но продолжал сидеть, покусывая кончик пера и глядя на пачку промокательной бумаги. В голову ему вдруг пришла великолепная мысль – такая грандиозная, что с минуту он сидел как зачарованный.

– Если мой план сработает, какой это будет ошеломительный успех, – сказал он самому себе. – Главный вопрос: можно ли его осуществить? Сделать так, чтобы англичане пожертвовали мне свои фунты, шиллинги и пенсы, – прекрасная идея, и как раз в моем вкусе. И потом, не стоит забывать, что я обеднел на тысячу фунтов и нужно как-то поправить дело. Но прямо сейчас я, пожалуй, отложу эту проблему. После завтрашней встречи я буду знать, с чего начать, и если останусь в прежнем расположении духа, то будет странно, если я не изыщу какого-нибудь способа исполнить задуманное. А до тех пор надо сочинить речь, от нее зависит изрядная доля успеха. Странный мир, в котором столь многое зависит от столь малого!

Без пяти три на следующий день сторонний наблюдатель мог полюбоваться – и это не преувеличение, – как Саймон Карн неспешно шагает от Эпсли-хауса к Глостер-плейс. Добравшись до резиденции лорда Уэлтершолла, он обнаружил длинный ряд экипажей, выстроившихся вдоль тротуара. Седоки высаживались у дверей его светлости. Карн последовал в дом за потоком гостей и поднялся по лестнице в огромную гостиную, где должно было проходить собрание. Набралось уже около ста человек, и не приходилось сомневаться, что, если гости продолжат прибывать с прежней скоростью, вскоре в комнате не останется места. Увидев возле двери леди Кэролайн, которая приветствовала друзей, Карн поспешил пожать ей руку.

– Как хорошо, что вы пришли, – сказала она, беря гостя за руку. – Помните, сегодня мы ждем от вас воодушевляющей речи. Нам нужны слова, которые воспламенят всю Англию и затронут сердце каждого мужчины и каждой женщины в нашей стране.

– Вернее, затронут их кошельки, – заметил Карн с тонкой улыбкой.

– Будем уповать, что нам удастся и это, – ответила леди. – А теперь не будете ли вы так любезны пройти на возвышение в том конце комнаты? Если не ошибаюсь, лорд Лейверсток там беседует с моим мужем.

Карн поклонился и зашагал, куда было велено.

Как только стало известно, что все знаменитости прибыли, собрание объявили открытым, и начались речи. Хотя среди них попадались и недурные, никто не сомневался, что “гвоздем” вечера станет обращение Карна. Он был прирожденным оратором, а главное, хоть его и предупредили лишь накануне, он успел досконально ознакомиться с вопросом. Красивое лицо Карна горело волнением, звучный голос оглашал просторную комнату, подобно трубному гласу. Оратор сел под грохот аплодисментов. Лорд Лейверсток подался к нему и пожал руку.

– Завтра утром вашу речь будут читать по всей Англии, – сказал он. – Благодаря ей фонд получит не одну тысячу фунтов. От души поздравляю вас.

Саймон Карн подумал, что если речь действительно принесет то, на что он рассчитывал, тогда в свете будущих событий ему и впрямь можно от души себя поздравить. Впрочем, он скромно принимал изливающиеся на него похвалы, и, пока следующий оратор кое-как пробирался сквозь дебри собственного красноречия, Карн развлекался, рассматривая лица собравшихся и гадая, что они скажут, когда узнают о сюрпризе, который он намеревался им преподнести. Через полчаса, когда избрали комитет и собрание закончилось, он простился со знакомыми и отправился домой. В тот вечер Карн ужинал у себя, намереваясь затем отправиться в клуб, а между десятью часами и полуночью заглянуть на один прием и два бала. После ужина, однако, он передумал; наказав Раму Гафуру никого не пускать и велев отложить экипаж, он отправился в кабинет, заперся и принялся курить и раздумывать.

Карн поставил перед собой задачу, которая загнала бы в тупик и такого великого интригана, как Макиавелли. Впрочем, он не намерен был отступать. Карн твердил себе: должен быть какой-нибудь способ осуществить эту идею, а значит, он непременно его найдет. Он обдумывал бесчисленные планы – и всякий раз спустя несколько мгновений обнаруживал какую-нибудь мелочь, делавшую их абсолютно невыполнимыми.

Внезапно, отбросив карандаш, Карн вскочил и принялся энергично мерить комнату шагами. Судя по выражению лица, он напал на мысль, которая обещала оказаться плодотворной. В тридцатый раз дойдя до камина, Карн остановился и посмотрел на каминную решетку. Постояв так несколько секунд, он отвернулся и, сунув руки в карманы, торжественно произнес:

– Да! Думаю, это вполне можно устроить.

Какая бы мысль ни привела его к такому заключению, не приходилось сомневаться, что Карн ощутил изрядное удовлетворение. Впрочем, он не спешил хвататься за дело немедленно, а продолжал обдумывать детали плана, пока не довел его до совершенства. Была уже почти полночь, когда он наконец успокоился. Затем, следуя неизменной в подобных случаях практике, Карн вызвал неподражаемого Бельтона. Впустив камердинера в комнату, он велел запереть дверь. К тому времени Карн успел закурить новую сигару и вновь занять позицию на каминном коврике.

– Я послал за вами, чтобы сообщить, что я решил осуществить одну небольшую затею, по сравнению с которой все, что я проделал до сих пор, покажется пустяками.

– Что вы задумали, сэр? – спросил Бельтон.

– Я вам расскажу, но только не пугайтесь. Если коротко, то я намерен присвоить огромную сумму денег, которую расточительная английская публика извлекла из своих карманов, желая помочь обитателям Канарских островов, пострадавшим от недавнего ужасного землетрясения.

На лице Бельтона отразилось изумление.

– Но, сэр, – возразил он, – главой фонда является маркиз Лейверсток, а вы – один из главных членов комитета.

– Вот именно, – ответил Карн. – Этим двум счастливым обстоятельствам я надеюсь впоследствии приписать успех, которого намерен добиться. Лорд Лейверсток – просто напыщенный старый вельможа, для него филантропия не более чем хобби. Этот урок пойдет ему на пользу. Ей-богу, еще до конца недели я сумею обвести старика вокруг пальца. Итак, инструкции. Во-первых, подыщите скромного размера домик, подходящий для пожилой особы и расположенный в фешенебельном районе, например в Южном Кенсингтоне. Меблируйте его, взяв напрокат обстановку в какой-нибудь крупной фирме, и наймите трех слуг, на которых я смогу положиться, – главное, чтобы они умели держать язык за зубами. Затем найдите какую-нибудь старую даму, способную сыграть роль хозяйки. Она должна быть очень слабой и хрупкой; в ближайшей конюшне наймите для нее экипаж, в котором она будет отправляться на прогулку каждый вечер, чтобы примелькаться соседям. Хорошенько дайте понять ей и слугам, что их шанс заработать что-либо с моей помощью зависит исключительно от того, будут ли они буквально выполнять полученные распоряжения. Пока они живут там, пускай сторонятся всякого общения. Разумеется, мое имя должно остаться неназванным. Как только я дам знать, пускай хозяйка перестанет выходить, а соседям намекнут, что она серьезно больна. На следующий день старушке станет хуже, а затем она умрет. Вы договоритесь о похоронах, закажете гроб и распорядитесь перевезти тело в Саутгемптон, откуда оно отправится на Нормандские острова, где ему надлежит обрести вечный покой. В Саутгемптоне будет ждать яхта, которую я сам найму; она нас увезет. Вы запомнили?

– О да, сэр… но я посоветовал бы вам бросить эту затею. Надеюсь, вы простите мою дерзость, сэр, но я опасаюсь, что теперь, после стольких успехов, вы рискуете потерять все, задумав такое опасное предприятие. Это же немыслимо, сэр.

– Бельтон, – серьезно произнес Карн, – я вижу, сегодня вечером вы в странном расположении духа. Не могу сказать, что оно мне нравится. Если бы я не доверял вам целиком и полностью, то заподозрил бы, что вы становитесь честным. В таком случае наше сотрудничество окажется чрезвычайно кратким.

– Надеюсь, сэр, – встревоженно отвечал Бельтон, – вы по-прежнему верите в мою преданность вашим интересам.

– Верю, – сказал Карн. – Выполните же мои инструкции так, чтобы укрепить меня в этой вере. Сегодня среда. Я жду вас в субботу с вестями о том, что домик снят и обставлен, слуги наняты и божий одуванчик на месте.

– Можете на меня положиться, сэр.

– Не сомневаюсь, – отозвался Карн. – А теперь, когда все улажено, я наконец лягу спать.

Через неделю комитет фонда Спасения Канарских островов объявил миру со страниц “Дейли пресс”, что щедрая британская публика пожертвовала круглым счетом сто тысяч фунтов в помощь пострадавшим от недавнего землетрясения. В тот же день Карн присутствовал на заседании комитета на Глостер-плейс. Предложение, внесенное леди Уэлтершолл и поддержанное Саймоном Карном, было принято единогласно. Спустя неделю те члены комитета Спасения, которым дела позволяли выехать из Лондона, собирались отправиться на место бедствия на яхте председателя, предоставленной в их распоряжение, взяв с собой для раздачи ввергнутым в нищету обитателям островов упомянутую сумму, а именно сто тысяч фунтов золотом. При содействии английского консула они получили возможность лично наблюдать за выдачей пособий, а стало быть, вернувшись в Англию, смогут отчитаться перед публикой в том, каким образом были использованы собранные деньги.

– В таком случае, – сказал Карн, который не просто поддержал это предложение, но сам заронил идею в голову леди Уэлтершолл, – было бы неплохо, если бы наш председатель побеседовал с правлением банка и условился, чтобы к назначенному дню сумма была упакована и готова к вручению тем лицам, которых его светлость назначит курьерами.

– Я лично заеду в банк завтра утром, – отозвался председатель. – Может быть, вы, мистер Карн, не отказались бы сопутствовать мне?

– Если это поспособствует работе комитета, буду просто счастлив, – ответил Карн.

Так и порешили.

Во вторник, через шесть дней после собрания и за два дня до назначенного отплытия комитета, маркиз Лейверсток получил письмо. Кэролайн Уэлтершолл, граф Эмберли и Саймон Карн как раз были у него. Маркиз вскрыл конверт, прочел и перечел послание, после чего повернулся к гостям.

– Я получил крайне неожиданную новость, – сказал он. – Поскольку она касается дела, которое все мы принимаем близко к сердцу, я прочту вам письмо.

Ненадолго воцарилось молчание, когда его светлость дочитал письмо.

– И как же вы поступите? – спросила леди Кэролайн.

– Это благородное предложение, – ввернул Саймон Карн.

– Полагаю, двух мнений здесь быть не может, – произнес председатель. – Мой долг – исполнить просьбу миссис О’Гэллоран, хотя я и не понимаю, зачем она желает видеть меня лично.

– Она пишет, что хочет лично поблагодарить вас за то, что вы сделали, – ответил граф Эмберли. – Поскольку это будет самый щедрый взнос из всех, что мы получили до сих пор, я полагаю, надлежит исполнить ее прихоть.

– В таком случае я, как уже сказал, нанесу даме визит сегодня же, между пятью и шестью часами. А теперь мой долг сообщить вам, что мы с мистером Саймоном Карном встретились утром с правлением банка и условились, что сумма в сто тысяч фунтов золотом будет ждать наших агентов, которые придут завтра утром либо, самое позднее, днем.

– Деньги очень большие, – напомнила леди Кэролайн. – Надеюсь, они не послужат приманкой для воров!

– Бояться нечего, – ответил его светлость. – Я объяснил управляющему, что перевозку денег осуществят мои доверенные слуги в сопровождении двух частных сыщиков, которые останутся на борту яхты, пока мы не поднимем якорь. Риска никакого. Чтобы обезопасить нас окончательно, я также условился, что деньги выдадут только тому, кто предъявит чек и одновременно покажет кольцо с печаткой, которое сейчас у меня на пальце.

Прочие члены комитета были полностью удовлетворены этим планом; решив еще несколько вопросов, они разошлись.

Покинув Беркли-стрит, Карн заторопился в Порчестер-хаус. Войдя в кабинет, он немедленно велел прислать к нему Бельтона.

– Итак, – сказал он, когда камердинер появился, – нельзя терять ни минуты. Лорд Лейверсток примерно через два часа будет на Грейт-Честертон-стрит. Пошлите человека на вокзал Ватерлоо и узнайте, смогут ли они подать заказной поезд в семь, чтобы перевезти покойницу в Саутгемптон. Назовитесь Мерри Берном; скажите, что уплатите положенную сумму, какова бы она ни была, до того как поезд тронется. Как только получите ответ, принесите его на Грейт-Честертон-стрит, дом 154. Я тем временем переоденусь и буду ждать вас там. По пути я телеграфирую капитану яхты в Саутгемптон, чтобы он приготовился. Вы поняли, что предстоит сделать?

– Да, сэр, – ответил Бельтон. – Но должен признаться, что я волнуюсь.

– Напрасно. Помяните мое слово, план верен как часы. А теперь я переоденусь к прогулке.

Лишь очень зоркий наблюдатель смог бы узнать в почтенном священнослужителе, который спустя полчаса подкатил в хэнсоме к дому номер 154 на Грейт-Честертон-стрит, Саймона Карна, недавно присутствовавшего на собрании комитета Спасения. Выйдя из кэба, он поднял голову и увидел, что шторы спущены; ряд несомненных знаков гласил, что Смерть посетила этот дом. Дворецкий, который открыл дверь, ожидал гостя. Он почтительно поклонился и провел священника в гостиную. Там он обнаружил весьма респектабельную почтенную леди в черном шелковом платье, сидевшую у окна.

– Ступайте наверх, – властно произнес Карн, – и оставайтесь в комнате, пока вам не велят спуститься. Будьте осторожны, никому не попадайтесь на глаза. Как только стемнеет, можете выйти из дома, но не раньше. Перед уходом вам заплатят обещанный гонорар. А теперь идите и постарайтесь, чтобы никто из соседей вас не заметил.

Десять минут спустя подъехал какой-то человек, похожий на отставного военного и одетый в глубокий траур. Его также впустили в дом. Хотя никто не сумел бы опознать новоприбывшего, Карн немедленно обратился к нему по имени.

– Бельтон, вы условились насчет поезда? – спросил он, как только они оказались в гостиной вдвоем.

– Поезд отправится в Саутгемптон ровно в семь, – ответил Бельтон.

– Как насчет катафалка?

– Он будет здесь без четверти семь.

– Прекрасно, к тому времени мы заполучим тело. Прежде чем заняться чем-либо еще, поднимите шторы в передних комнатах. Если он решит, что в доме стряслась беда, то, возможно, испугается. Нельзя спугнуть птичку, ведь мы потратили столько сил, чтобы заманить его светлость сюда.

В течение следующего часа оба занимались последними приготовлениями. Они едва успели закончить, когда возле дома остановилось роскошное ландо, и Бельтон доложил, что лакей поднимается на крыльцо.

– Пусть его светлость проводят в гостиную, – приказал Саймон Карн. – Как только он войдет, вы, Бельтон, станьте у двери. Я позову вас, когда будет нужно.

Карн вошел в гостиную, оставив дверь приоткрытой, и тут же услышал голос лакея, спрашивавшего, дома ли миссис О’Гэллоран и примет ли она маркиза Лейверстока. Дворецкий ответил утвердительно, и маркиз поднялся на крыльцо.

– Пройдите сюда, пожалуйста, милорд, – попросил слуга. – Хозяйка ждет. Она вас сейчас примет.

Войдя в гостиную, маркиз обнаружил там почтенного толстенького священника, который на глазах у соседей вошел в дом часом раньше. Священник стоял у камина.

– Добрый день, милорд, – произнес он, когда за дворецким закрылась дверь. – Будьте так добры, присядьте. Миссис О’Гэллоран спустится через минуту.

Его светлость сел и заговорил о погоде, одновременно обводя глазами комнату. Он заметил рояль, удобные кресла по обе стороны книжного шкафа, подставку для цветов у окна – все эти вещи явственно говорили о преуспеянии. Бог весть о чем маркиз бы еще успел подумать – но от размышлений гостя внезапно отвлек грубый голос. Священник произнес:

– Игра окончена, милорд! Если двинетесь или крикнете, вы покойник!

Обернувшись, его светлость обнаружил дуло револьвера, нацеленное ему в голову. Он невольно испустил испуганный возглас и привстал.

– Сядьте, сэр, – властным тоном велел священник. – Вы с ума, что ли, сошли? Вы сами не знаете, с кем вздумали шутить.

– Что вам нужно? – воскликнул изумленный милорд, у которого глаза на лоб полезли. – Я требую объяснить, что значит ваше поведение! Вам известно, кто я такой?

– Разумеется, известно, – ответил священник. – А что касается вашего первого вопроса, то вы узнаете ничуть не больше, чем я соблаговолю сказать. Более того, советую придержать язык, если не хотите, чтобы вам заткнули рот. Это было бы неприятно для нас обоих.

Повернувшись к двери, он позвал:

– Иди сюда, Дик!

Отставной военный, который ездил на вокзал Ватерлоо заказывать поезд, вошел в комнату и обнаружил, что благородный маркиз Лейверсток сидит в кресле, вне себя от ужаса, а достойный священнослужитель стоит над ним с револьвером в руке.

– Дик, мой мальчик, – негромко произнес священник, – его светлость оказался достаточно разумен и прислушался к голосу рассудка. Нет, сэр, пожалуйста, держите руки за спиной, как велено. Спасибо. Если вы не будете слушаться, я вышибу вам мозги, хоть и жаль портить красивый турецкий ковер. Вот так. Дик, мой мальчик, достань из кармана его светлости записную книжку. Давай сюда бумагу и конверты, которые мы прихватили с собой. У меня стилограф, так что чернила не понадобятся.

Упомянутые предметы извлекли и положили на стол. Записная книжка перешла в руки Карна. Он неспешно открыл ее и достал чек на сто тысяч фунтов, подписанный председателем и членами комитета Спасения Канарских островов.

– Возьмите перо, – велел Карн, – и пишите. И не забывайте, что я спешу и не собираюсь тратить время даром. Первое письмо адресуйте правлению банка. Велите им, на правах председателя комитета Спасения, выдать подателям письма указанную в чеке сумму. Золотом.

– Нет! – непреклонно заявил старый маркиз. – Ничто не заставит меня помогать грабителям!

– Очень жаль, – любезно произнес Карн, – но, боюсь, в таком случае придется принудить вас к повиновению довольно неприятным способом. Ну же, сэр, я даю вам три минуты, чтобы написать письмо. Если по истечении срока вы этого не сделаете, я перейду к решительным мерам.

И он недвусмысленным жестом сунул кочергу в огонь камина. Разумеется, через три минуты указанное письмо было написано и положено в конверт.

– А теперь я попрошу вас заполнить этот телеграфный бланк, адресованный вашей жене. Сообщите, что вы уехали по делам из города и вернетесь лишь завтра.

Маркиз составил телеграмму, которую Карн также сунул в карман.

– Теперь, пожалуйста, дайте ваш перстень.

Его светлость с тяжелым вздохом протянул своему мучителю кольцо с печаткой. Он понял, что сопротивляться бесполезно.

– Подай с буфета стакан, Дик, – приказал священник, – и графин с водой. А потом ступай и проверь, чтобы все остальное, о чем я тебе говорил, было готово.

Поставив стакан и графин на стол, Бельтон вышел. Карн немедленно наполнил стакан и добавил в воду около столовой ложки какой-то темной жидкости из пузырька, который извлек из кармана.

– Убедительно прошу, выпейте, милорд, – сказал он, размешивая содержимое разрезательным ножом слоновой кости. – Не бойтесь, это совершенно безвредно, с вами ничего не случится.

– Я не притронусь к вашему питью, – ответил маркиз. – Что бы вы ни сказали и ни сделали, я не выпью ни капли!

Карн демонстративно посмотрел на часы.

– С сожалением вынужден констатировать, что время идет, – внушительно произнес он, – и я не могу тратить его на споры. Даю вам три минуты, чтобы выполнить мой приказ. Если не выпьете, мне придется вновь прибегнуть к небольшому принуждению, которое мы с таким успехом применили совсем недавно.

– Вы хотите меня убить! – возопил маркиз. – Я не стану пить! Я не хочу умирать! Вы просто чудовище!

– С прискорбием повторяю, что вы тратите время даром, – сказал Карн. – Заверяю вас, ничего плохого не произойдет, если вы выпьете. В стакане всего лишь опиат – вы заснете, чтобы дать нам время спокойно убраться. Ну же, эта чудесная кочерга уже раскалилась. Если вы не выполните мою просьбу, то пожалеете. Подумайте хорошенько, прежде чем отказаться.

Последовала еще одна пауза. Несчастный маркиз посмотрел на кочергу, просунутую между прутьями каминной решетки, затем на безжалостное существо, стоявшее над ним с револьвером в руке. Никогда еще член палаты лордов не оказывался в столь неприятном и незавидном положении.

– Минута прошла, – негромко заметил Карн.

Маркиз душераздирающе застонал. Карн с улыбкой напомнил, что предки милорда удостоились титула за смелость, проявленную на поле брани.

– Две минуты!

Он склонился и слегка повернул кочергу.

– Три минуты!

Едва Карн успел произнести эти слова, как лорд Лейверсток протянул руку.

– Вы просто бессердечная тварь, раз принуждаете меня, но я согласен! – воскликнул он и, побледнев, залпом проглотил содержимое стакана.

– Спасибо, – вежливо произнес Карн.

Наркотик подействовал почти мгновенно. Вряд ли кто-нибудь успел бы досчитать до ста, прежде чем старый маркиз, покорившийся судьбе, откинулся на спинку кресла и заснул.

– Сработало даже быстрее, чем я полагал, – заметил Карн, склоняясь над простертым телом и прислушиваясь к ровному дыханию спящего. – Хорошо, что этот наркотик неизвестен в Англии. В любом случае он идеально подошел для моих целей.

Без пяти минут семь катафалк с бренными останками миссис О’Гэллоран с Грейт-Честертон-стрит, что в Южном Кенсингтоне, въехал во двор вокзала Ватерлоо в сопровождении кэба. Заказной поезд ждал, готовый отвезти в Саутгемптон скорбящих родственников – брата покойной, отставного офицера индийской службы, и ее кузена, викария из сомерсетширского прихода. В Саутгемптоне ожидала паровая яхта, готовая перевести их на Гернси, где покойной предстояло лежать в одной могиле с прахом супруга.

– Думаю, мы можем поздравить друг друга, Бельтон, с благополучным завершением дела, – сказал Карн, когда гроб перенесли на борт яхты и водрузили в салоне. – Как только поднимем якорь, мы снимем крышку и выпустим бедолагу. Милорду пришлось провести там немало времени, но пусть скажет спасибо, что мы заботливо проделали вентиляционные отверстия в его временном пристанище. Иначе я бы не поручился за исход.

Через несколько часов, когда гостя привели в чувство и благополучно заперли в одной из кают, яхта причалила в маленьком приморском городке в тридцати или сорока милях от Саутгемптонского залива. Два человека сошли как раз вовремя, чтобы сесть на полночный экспресс в Лондон. Следующим вечером они вернулись на яхту в ста милях дальше по побережью. Когда яхта вновь вышла в море, Карн вызвал в каюту шкипера.

– Как вел себя пленник во время нашего отсутствия? – поинтересовался он. – Не доставлял ли хлопот?

– Ничуть, – ответил шкипер. – Старый дурень слишком укачался, чтоб шуметь. Он отослал завтрак и обед нетронутыми. Ему, кажется, вообще ничего не нужно, кроме шампанского, зато уж его он хлещет целыми бутылками. Я еще в жизни не видел человека, который так ловко опрокидывал бы стаканчики.

– Небольшая качка не повредит; тем лучше будет у него аппетит, когда он ступит на твердую землю, – заметил Карн. – Время его пребывания у нас истекает; сегодня, как только стемнеет, мы высадим милорда на берег. Дайте знать, когда увидите нужное место.

– Так точно, сэр, – ответил шкипер и немедленно вернулся на палубу.

Был уже одиннадцатый час вечера, когда Саймон Карн, по-прежнему в обличье респектабельного служителя англиканской церкви, отпер дверь и вошел в каюту пленника.

– Наверняка вы будете рады узнать, милорд, – сказал он, – что срок вашего заточения подошел к концу. Вставайте и одевайтесь: через двадцать минут подойдет шлюпка, которая отвезет вас на берег.

Несчастный маркиз не нуждался в понуканиях. Хоть его изрядно укачало, он как будто ожил, услышав эти слова. Лорд Лейверсток вскочил с койки и принялся лихорадочно одеваться. Карн сидел и с довольной улыбкой наблюдал за ним. Как только маркиз собрался, капитан постучал в дверь; милорда вывели на палубу и велели спуститься в шлюпку, которая подошла, повинуясь сигналу, и теперь стояла у борта в полной готовности.

Карн и Бельтон перегнулись через фальшборт, наблюдая за отплытием маркиза.

– До свидания, милорд! – крикнул Карн, когда шлюпка отчалила. – Для меня было истинным удовольствием принимать вас, и я могу лишь надеяться, что и вы насладились путешествием. Передайте мои наилучшие пожелания членам комитета Спасения Канарских островов и скажите, что, по крайней мере, один человек на борту этой яхты ценит их благородные усилия.

Его светлость стоял в лодке и грозил кулаком яхте, пока та не скрылась вдали и не пропала во мраке. Карн повернулся к Бельтону.

– И довольно о благородном маркизе Лейверстоке и комитете Спасения Канарских островов, – сказал он. – Мы возвращаемся в город. Завтра я вновь превращусь в Саймона Карна.

На следующее утро Саймон Карн проснулся в своей роскошной спальне чуть позже обычного. Он намеревался хорошенько отдохнуть, а потому велел Бельтону не заходить, пока он не позвонит. Когда камердинер появился, Карн приказал принести утренние газеты. Он обнаружил искомое в первой же газете, на развороте. Три строки заголовка, набранные гигантским шрифтом, гласили: “Невероятное мошенничество. Маркиз Лейверсток похищен. Фонд Спасения Канарских островов ограблен”.

– Выглядит довольно любопытно, – сказал Карн, сворачивая газету поудобнее, чтобы прочитать статью. – Поскольку я кое-что знаю об этом деле, мне интересно, что о нем говорят. Ну-ка поглядим.

Статья гласила: “Из всех необычайных преступлений, о которых мы, повинуясь неприятной обязанности, сообщали в течение этого года, исполненного торжеств и праздников, ограбление, о котором мы намерены рассказать нашим сегодняшним читателям, – несомненно, самое вопиющее. Хорошо известно, что представители всех классов английского общества собрали крупную сумму для несчастных жителей Канарских островов, пострадавших от недавнего землетрясения. Накануне грабежа фонд располагал ста тысячами фунтов; назавтра комитет под председательством благородного маркиза Лейверстока должен был отправиться на место бедствия, взяв с собой упомянутую сумму английским золотом. К сожалению, два дня назад его светлость получил письмо от некоей особы, якобы проживающей на Грейт-Честертон-стрит. Она подписалась “Дженет О’Гэллоран” и предложила прибавить десять тысяч фунтов к уже собранной сумме, если маркиз согласится нанести ей визит и забрать чек. Столь необычное условие было выдвинуто под тем предлогом, что дама хотела лично поблагодарить маркиза за предпринятые им усилия. Решив, что он не вправе упускать такой шанс, его светлость отправился по указанному адресу. В гостиной маркиза принял человек в одежде священника, который при содействии сообщника, на вид отставного военного, приставил револьвер к голове гостя и потребовал, под угрозой различных кар, отдать ему чек, по которому маркиз намеревался на следующее утро получить наличные в банке. Не довольствовавшись этим, преступник заставил маркиза написать правлению банка письмо с просьбой выдать деньги предъявителю сего – доверенному агенту; также маркизу пришлось отдать перстень с печатью, который, как заранее условились, должен был служить доказательством того, что за деньгами явились посланцы комитета. Затем пленнику велели выпить сильный опиат, и его светлость очнулся лишь на борту маленькой яхты в проливе. Несмотря на испытываемые им страдания, маркиза удерживали на борту пиратского судна до вчерашнего вечера, а затем наконец высадили на берег вблизи маленькой деревушки в нескольких милях от Плимута. О пережитых мытарствах он рассказал нам. Продолжение же истории таково.

Вчера, вскоре после открытия банка, некий джентльмен респектабельного вида, в сопровождении трех спутников, которые были представлены управляющему как частные сыщики, явился в банк и предъявил в кассе чек фонда Спасения. В ответ на расспросы он достал письмо, написанное маркизом, и показал кольцо с печаткой. Ни на мгновение не усомнившись, что перед ними посланцы комитета, которых ждали в банке, служащие выдали деньги и сами отнесли их в красивый частный омнибус, ожидавший снаружи. Лишь поздним вечером, когда из Плимута пришла телеграмма от маркиза Лейверстока, обнаружилась подоплека этого невероятного преступления. Потерпевшие немедленно обратились в полицию и передали дело в ее руки. К сожалению, по прошествии столь долгого времени оказалось чрезвычайно трудным найти хоть какую-нибудь улику, которая в итоге помогла бы раскрыть личности участников ограбления. Пока что дело по праву может быть причислено к тем таинственным происшествиям, что в течение последних нескольких месяцев ужасали и озадачивали всю Англию”.

– Освещено достаточно верно, – заметил Карн с улыбкой, откладывая газету, – но какую статью мог бы написать этот журналист, если бы только знал, что лежит в моем сейфе наверху!

Вечером он отправился на собрание комитета в Уэлтершолл-хаус. Был там и злополучный маркиз, чьи жуткие приключения послужили основой для статьи. Карн одним из первых выразил ему соболезнование.

– Я никогда еще не слышал о столь дерзком преступлении! – заявил он. – Остается лишь надеяться, что негодяи скоро предстанут перед судом.

– А что же тем временем будут делать бедолаги, которым мы собирались помочь? – поинтересовалась леди Уэлтершолл.

– Они ничего не потеряют, – ответил лорд Лейверсток. – Я сам возмещу убытки.

– Нет-нет, милорд, это была бы вопиющая несправедливость, – возразил Саймон Карн. – Мы все – распорядители фонда и виноваты в случившемся не меньше вас. Если ко мне присоединятся десять человек, я пожертвую в фонд Спасения десять тысяч фунтов.

– Я последую вашему примеру, – заявил маркиз.

– И я, – подхватил лорд Эмберли.

К вечеру еще семь джентльменов внесли свои лепты; подведя итог, Саймон Карн подтвердил: жители Канарских островов ничего не потеряли.

Из всех развлечений, светских и спортивных, которые украшают собой английский календарь, одно из самых грандиозных – или как минимум увлекательных – это, несомненно, Каусская неделя. Так думал Саймон Карн, сидя на палубе яхты лорда Тремордена, что стояла на якоре в устье реки Медины[25]. Покуривая сигарету, он нашептывал нежные пустяки в розовое ушко леди Мэйбл Мэддерли, королевы среди прочих признанных красавиц прошедшего сезона. Вечер стоял прекрасный, и будто лишь затем, чтобы наполнить чашу радости до краев, полчаса назад на своей яхте “Неизвестная величина” Карн выиграл Кубок королевы. Неудивительно, что он был доволен жизнью – и нынешним везением в частности.

Крошечная гавань полнилась судами всех сортов, форм и размеров, включая и флагманскую яхту “Гогеншраллас”, принадлежавшую его величеству императору Вестфальскому, личный флот английской королевской семьи, паровые шхуны, катера и прочие плавучие средства, принимавшие участие в крупнейшем водном празднике Англии. Туда-сюда шныряли паровые катера, юркие гички переправляли с корабля на корабль радужно одетые компании, городок на берегу пестрел флагами, и в нем почти непрерывно звучала музыка.

– Должно быть, вы считаете себя счастливцем, мистер Карн, – сказала леди Мэйбл Мэддерли, улыбнувшись, в ответ на его слова. – В июне вы выиграли Дерби, а сегодня – Кубок королевы!

– Если в этом и заключается счастье, то, полагаю, я на седьмом небе, – произнес Карн, вытаскивая из портсигара очередную сигарету и закуривая. – И все-таки я недостаточно удовлетворен и мечтаю о большем. Если цель – достичь победы, по сравнению с которой Дерби и Кубок королевы – сущие пустяки, надо думать, что я получил еще не все дары фортуны.

– Боюсь, я не улавливаю смысла ваших слов, – ответила леди Мэйбл. Но, судя по ее лицу, если она и не поняла, то догадка у нее имелась. По меркам общества Карн был самой желанной в матримониальном смысле добычей, и в последние несколько недель иные сплетники зашли так далеко, что принялись утверждать, будто леди Мэйбл подцепила Карна на крючок. И впрямь, он уделял красавице много внимания.

Трудно сказать, чем Карн ответил бы на слова леди Мэйбл, поскольку на палубе появился хозяин яхты, лорд Треморден, и зашагал к ним. В руках он держал записку.

– Я только что получил письмо о том, что его императорское величество собирается почтить нас визитом, – сказал он, приблизившись. – Если не ошибаюсь, к нам уже плывет катер.

Леди Мэйбл и Саймон Карн встали и вместе с лордом Треморденом подошли к фальшборту. Красивый белый паровой катер с вестфальским флагом на корме отошел от королевской яхты и быстро направился к ним. Через несколько минут он уже достиг трапа. Лорд Треморден спустился приветствовать высочайшего гостя. Поднявшись на палубу, его величество пожал руку леди Треморден, леди Мэйбл и Саймону Карну.

– От всей души поздравляю вас с сегодняшней победой, мистер Карн, – сказал он. – К моему сожалению, вы показали высший класс в гонках. Хоть вы и обошли меня на тридцать секунд, я утешаюсь сознанием, что яхта победителя намного лучше.

– Столь великодушно принимая свое поражение, ваше величество увеличивает радость моей победы, – ответил Карн. – Но должен признать, что успехом я обязан отнюдь не собственным умениям. Яхту выбирали для меня другие люди, я даже лишен возможности сказать, что управлял ею лично.

– Тем не менее она – ваша собственность. И вы навсегда войдете в историю и в анналы яхт-клубов как призер Кубка королевы незабвенного 18** года.

Произнеся этот комплимент, его величество повернулся к хозяйке, предоставив своему адъютанту болтать о событиях минувшего дня с леди Мэйбл. Когда спустя полчаса император отбыл, Карн также простился с друзьями и, спустившись в шлюпку, поплыл на собственную великолепную паровую яхту, стоявшую на якоре в нескольких кабельтовых от императорского судна, где ему предстояло отужинать нынче же вечером.

На палубе его встретил камердинер Бельтон и подал телеграмму. Карн изучил послание без особого интереса. Но мгновение спустя лицо его озарилось, словно по волшебству. С телеграммой в руке он повернулся к Бельтону.

– Идемте вниз, – быстро произнес он. – Это интересные новости – придется не один час поломать голову.

Войдя в салон, украшенный лучшими образцами драпировального искусства, Карн направился в каюту, которую превратил в кабинет, и тщательно запер дверь.

– Мы достигли финала, Бельтон, – сказал он. – Комедия длилась достаточно долго, и теперь нам лишь остается произнести мораль и поскорее спустить занавес.

– Боюсь, я не вполне понимаю, – отозвался Бельтон. – Не объясните ли вы, что случилось?

– Объясню, притом в двух словах. Это телеграмма от Лиз Тринкомали, отправленная вчера из Бомбея. Прочтите сами.

Он протянул телеграмму слуге, который неторопливо прочел вслух:

– “Карну, Порчестер-хаус, Парк-лейн, Лондон. Брэдфилд уехал две недели назад. Я узнала, что он за тобой. Тринкомали”. Дело серьезное, сэр, – сказал камердинер.

– И впрямь, – ответил Карн. – Видимо, Брэдфилд думает, что наконец-то меня поймал. Но кажется, он забыл, что я ничуть не глупее его. Дайте-ка еще раз взглянуть на телеграмму. Уехал две недели назад? Значит, у нас еще есть время. Если так, то, ей-богу, я уж постараюсь успеть как можно больше.

– Право же, сэр, лучше уехать немедленно, – поспешно возразил Бельтон. – Если этот человек, который так долго за нами охотится, проделал уже больше половины пути до Англии, и притом с несомненной целью загнать вас в угол, то, разумеется, сэр, вы и сами сочтете благоразумным скрыться, пока не поздно.

Карн снисходительно улыбнулся.

– Разумеется, я скроюсь, мой дорогой Бельтон, – сказал он. – До сих пор я никогда не пренебрегал необходимыми предосторожностями. Но прежде чем уехать, я сделаю еще кое-что. Я задумал предприятие, по сравнению с которым все, что я совершил до сих пор, покажется ничтожным. Такое, чтоб у англичан глаза на лоб полезли!

Бельтон уставился на хозяина, на сей раз с неприкрытым изумлением.

– Вы хотите сказать, сэр, – сказал он с дерзостью любимого слуги, – что намерены снова рискнуть, в то время как меньше чем через две недели в Англию прибудет единственный человек, который знает о вас достаточно, чтобы призвать к ответу? Поверить не могу, что вы способны на такую глупость, сэр. Умоляю, задумайтесь!

Карн, впрочем, не обратил никакого внимания на мольбы камердинера. Он заговорил, словно размышляя вслух:

– Главная трудность в том, что именно предпринять. Я, казалось бы, исчерпал все удобные возможности. Впрочем, будет странно, если, хорошенько поразмыслив, я ничего не изобрету. А пока что, Бельтон, позаботьтесь, чтобы в следующую пятницу мы могли покинуть Англию. Велите шкиперу быть наготове. К тому времени мы закончим, и тогда здравствуй, открытое море, и прощай, светское общество! Намекните там и сям, что я уезжаю, но будьте крайне осторожны в словах. Напишите агентам касательно Порчестер-хауса и займитесь прочими необходимыми вещами. Можете идти.

Бельтон поклонился и вышел из каюты, не сказав больше ни слова. Он достаточно хорошо знал своего хозяина и не сомневался, что ни просьбы, ни увещевания не заставят Карна отклониться с избранного курса. Так что по уже выработавшейся привычке он с достоинством покорился неизбежному.

Оставшись наедине с собой, Карн провел около часа в серьезных раздумьях. Затем велел подать шлюпку и отправился на берег. Прибыв в телеграфную контору, он отправил телеграмму, которая в иное, менее суматошное, время могла бы удивить телеграфиста. Она была адресована в Бомбей, некому магометанину – торговцу драгоценными камнями, и, не считая подписи, содержала лишь два слова: “Выезжаю – приходи”.

Карн знал, что телеграмма дойдет до той, кому предназначалась, и что адресат поймет ее смысл и будет действовать соответственно.

Ужин на борту королевской яхты “Гогеншраллас” был роскошен во всех отношениях. Присутствовали владельцы самых богатых яхт; в завершение банкета император лично произнес тост за здоровье Карна, победителя главной гонки регаты, и выпил под гром аплодисментов. Победитель гордился собой, но нес свои лавры со спокойным достоинством, которое не раз служило ему хорошую службу в подобных обстоятельствах. В ответной речи Карн упомянул о близком отъезде из Англии, словно громом поразив слушателей.

Когда гости вскоре после полуночи покинули салон его величества и стояли на палубе, ожидая, пока шлюпки подойдут к трапу, лорд Орпингтон приблизился к Саймону Карну.

– Вы действительно намерены так скоро нас покинуть? – спросил он.

– К сожалению, да, – ответил Карн. – Я надеялся пробыть в Англии дольше, но обстоятельства, над которыми я не властен, требуют безотлагательного возвращения в Индию. Меня призывают дела, от которых прямым образом зависит мое состояние. Я обязан выехать в следующую пятницу, и не позже. Сегодня я уже отдал соответствующие распоряжения.

– Мне очень жаль это слышать, вот что я могу сказать, – произнес лорд Эмберли, который также подошел к ним. – Уверяю, нам будет очень не хватать вас.

– Все вы были так добры, – сказал Карн, – и моя благодарность за приятное времяпрепровождение не знает границ. Давайте как можно дольше не будем думать о грустном! Кажется, моя шлюпка. Не позволите ли подвезти вас до вашей яхты?

– Спасибо, но, пожалуйста, не утруждайтесь, – ответил лорд Орпингтон. – Моя шлюпка идет прямо за вашей.

– В таком случае спокойной ночи, – сказал Карн. – Увидимся завтра, как договорились.

– В одиннадцать, – подтвердил лорд Эмберли. – Мы заедем за вами и отправимся на берег вместе. Спокойной ночи.

Когда Карн достиг своей яхты, он уже решился. Смелость плана, сложившегося у него в голове, испугала его самого. Если только удастся осуществить этот замысел, получится достойное завершение всего, что он сделал, с тех пор как приехал в Англию. Зайдя в каюту, он почти без единого слова ждал, пока Бельтон помогал ему переодеться на ночь. Лишь когда камердинер шагнул к двери, Карн заговорил о том, что не покидало его мыслей.

– Бельтон, – произнес он, – я придумал величайшую комбинацию из тех, что когда-либо приходили мне в голову. Если Саймон Карн намерен проститься с англичанами в следующую пятницу – и если ему это удастся, – им будет о чем поразмыслить, когда он уедет.

– Неужели вы что-то затеяли, сэр? – обеспокоенно поинтересовался Бельтон. – Я так надеялся, что вы прислушаетесь к моим уговорам!

– Исключено, – ответил Карн. – Боюсь, Бельтон, вам недостает честолюбия. Я заметил, что в последних трех случаях вы старательно отговаривали меня от попыток подарить английским читателям здоровое развлечение. Но и на сей раз уступать я не намерен. Завтра утром вы начнете готовиться к самому крупному делу, к какому я когда-либо прикладывал руку.

– Если вы твердо решились, сэр, я знаю, что возражать бесполезно, – покорно отозвался Бельтон. – Могу ли я поинтересоваться, что это такое будет?

Карн помедлил, прежде чем ответить.

– На борту яхты вестфальского императора, которого я имею честь называть своим другом, находится роскошная коллекция золотой посуды. Я надеюсь, если посчастливится, заполучить ее.

– Но это совершенно невозможно, сэр, – сказал Бельтон. – Хоть, несомненно, вы ловко устраиваете такие штуки, я просто не понимаю, что тут можно сделать. На корабле даже в самое спокойное время очень людно, и, разумеется, коллекцию тщательно охраняют.

– Должен признаться, что на данном этапе и я не до конца понимаю, как все провернуть, но у меня есть план, который, надеюсь, поможет нам достичь цели. В любом случае завтра я расскажу больше. А для начала давайте устроим небольшой эксперимент.

С этими словами Карн уселся за туалетный столик и велел Бельтону принести шкатулку, стоявшую в углу, – прелестную кедровую вещицу с множеством маленьких отделений, в каждом из которых лежали волосы определенного цвета. Взяв щепотку из одного ящичка, Карн принялся раскладывать волоски, пока не получил полоску нужной длины, после чего своими ловкими пальцами сделал усы и приклеил их гримировальным лаком к верхней губе. Два или три вращательных движения придали им необходимую форму. Затем, взяв со столика пару щеток слоновой кости, Карн особым образом зачесал волосы назад, надел шляпу необычного фасона, достал из ближайшего шкафа тяжелый плащ, набросил его на плечи и вызывающе взглянул на Бельтона. На вопрос, на кого он похож, камердинер, хоть и знакомый с уникальным талантом подражания и удивительным умением принимать чужое обличье, присущими Карну, не удержал изумленного возгласа.

– На его величество императора Вестфалии! – воскликнул он. – Сходство просто потрясающее!

– Прекрасно, – отозвался Карн. – Из этого вы почерпнете некоторое представление о моем плане. Завтра вечером, как вы знаете, я приглашен к его величеству, который собирается отобедать на берегу в обществе своего адъютанта, графа фон Вальцбурга. Вот фотография. Как вам известно, он человек весьма решительный, что сыграет нам на руку. Изучите фотографию самым тщательным образом.

Он вынул из ящика фотографию и положил под увеличительное стекло на туалетном столике. На снимке был высокий мужчина с военной выправкой – обладатель щетинистых бровей, огромного носа, густых седых усов и шевелюры того же цвета. Бельтон внимательно рассматривал его.

– Насколько я понимаю, сэр, – сказал он, – вы рассказываете мне это потому, что вам угодно, чтобы я сыграл роль графа фон Вальцбурга.

– Вот именно, – ответил Карн. – Мои намерения именно таковы. Ничего особенно сложного. Граф как раз вашего роста и сложения. Достаточно только усов, бровей, седого парика и огромного носа, чтобы выглядеть неотличимо. Завтра обещают безлунную ночь; если только я не упущу контроля над обстоятельствами, разоблачить нас – во всяком случае, в первой части нашего замысла – будет весьма нелегко, а то и вовсе невозможно.

– Надеюсь, вы простите мою дерзость, сэр, – сказал Бельтон, – но, по-моему, очень рискованно вступать в эту игру, памятуя, сколь многого мы добились до сих пор.

– Признайте, друг мой, если мы преуспеем, наша слава возрастет.

– Но, сэр, как я уже сказал, коллекцию держат в безопасном месте и тщательно охраняют.

– Можете не сомневаться, я досконально все разведал. Коллекция хранится в сейфе, в каюте главного стюарда; пока она на борту, у дверей всегда стоит караульный. И да, я не буду спорить, коллекция хорошо защищена.

– В таком случае, сэр, не понимаю, каким образом вы намерены ею завладеть.

Карн снисходительно улыбнулся. Ему приятно было видеть замешательство слуги.

– Самым простым образом, – ответил он. – Лишь бы удалось подняться на борт королевской яхты, избежав вопроса, кто я такой. Покинем судно путем более опасным, но не настолько, чтобы причинить нам серьезные неудобства. Я знаю, что вы хороший пловец, так что сотня ярдов не составит для вас труда. Приготовьте несколько прочных парусиновых мешков – штук шесть – и надежно привяжите к каждому крепкую веревку пятидесяти саженей длины, а к концу каждой веревки – прочный вертлюжный крюк. Остальное – мелочи. Скажите, вы уладили дела в городе?

– Ваши инструкции выполнены в точности, сэр, – ответил Бельтон. – Я связался с агентами, которые действуют от имени владельца Порчестер-хауса. В завтрашних газетах с утра появится объявление, гласящее, что известный детектив Климо не сможет принимать клиентов как минимум в течение месяца, поскольку он получил срочный вызов на континент и пробудет там в течение упомянутого срока. Я договорился о продаже лошадей из вашей скаковой конюшни, а также экипажей и упряжек, которыми вы пользуетесь в Лондоне. Рам Гафур и прочие туземные слуги из Порчестер-хауса приедут сюда завтра в полдень, а до тех пор, как велено, замуруют отверстие в стене между домами. Кажется, все, сэр.

– Вы превосходно справились, мой дорогой Бельтон, – сказал Карн, – и я очень доволен. Завтра позаботьтесь, чтобы в газетах появилось извещение о моем намерении немедленно отбыть в Индию по важному личному делу. Думаю, пока этого хватит.

Бельтон прибрал в каюте, после чего пожелал хозяину спокойной ночи. Он явно сомневался в успехе предстоящего предприятия, которое Карн описал с таким непоколебимым спокойствием. Карн в свою очередь лег спать – и спал безмятежно, как будто ему не о чем было ни думать, ни беспокоиться.

На следующее утро он встал на рассвете; пока лорд Орпингтон и лорд Эмберли еще подумывали о завтраке, он окончательно отшлифовал план, которому предстояло столь блистательным образом завершить его приключения в Англии. Друзья, как было условлено накануне, явились к нему в одиннадцать часов, и компания отправилась на берег. Стояло чудесное утро, и Карн пребывал в наилучшем расположении духа. Они осмотрели замок, сделали кое-какие покупки в городе, а затем отправились обедать на яхту к лорду Орпингтону. Около трех Карн простился с Орпингтонами и спустился по трапу, намереваясь вернуться к себе. По морю шла ощутимая зыбь, поэтому шагнуть в шлюпку было делом непростым и даже опасным. То ли Карн неверно рассчитал расстояние, то ли не вовремя прыгнул – так или иначе, он оступился и всей тяжестью рухнул на дно шлюпки. Впрочем, не прошло и нескольких секунд, как рулевой бросился к нему на помощь, поднял и усадил на скамейку на корме. Оказалось, что Карн по несчастливой случайности сильно подвернул ту самую лодыжку, которая так подвела его во время пребывания в Гринторп-парке по случаю знаменитой свадьбы.

– Друг мой, мне страшно жаль, – сказал лорд Орпингтон, оказавшийся свидетелем этого неприятного события. – Может быть, подниметесь обратно? Если вы не в силах лезть по трапу, мы запросто втащим вас на борт.

– Благодарю, – ответил Карн, – но я вполне в состоянии вернуться на свою яхту. Поверьте, так будет лучше. Мой слуга умеет обращаться с разными зельями и прекрасно знает, что нужно делать в подобных обстоятельствах; но все-таки это чертовски неприятно. Боюсь, я не смогу появиться сегодня вечером за ужином у его королевского величества, а я так надеялся!..

– Ваше отсутствие не останется незамеченным, – сказал лорд Эмберли. – Я загляну днем проведать вас.

– Вы очень любезны, – произнес Карн. – Я буду чрезвычайно рад, если вы уделите мне немного времени.

И он велел отчаливать.

Когда Карн добрался до своей яхты, боль в ноге сделалась такой нестерпимой, что его пришлось поднять на борт, и это обстоятельство не ускользнуло от тех, кто стоял на палубах соседних яхт, – зрители поднесли лорнеты к глазам, чтобы лучше видеть. Пострадавшего перенесли в салон, усадили в удобное кресло и предоставили попечению Бельтона.

– Надеюсь, вы не слишком сильно расшиблись, сэр, – произнес верный слуга, который, впрочем, не мог скрыть удовлетворения. Бельтон не так уж сильно разочаровался оттого, что хозяин все-таки лишился возможности осуществить опасный план, изложенный накануне вечером.

Вместо ответа Карн вскочил на ноги, не выказывая никаких признаков хромоты.

– Дорогой Бельтон, как вы сегодня несообразительны! – с улыбкой воскликнул он, заметив изумление на лице камердинера. – Неужели вы не видите, что я делаю именно то, о чем вы просили утром, а именно – принимаю меры предосторожности? Разумеется, вы понимаете: раз я лежу у себя в каюте с растянутой лодыжкой, общество полагает, что я никоим образом не в состоянии набедокурить где-нибудь в другом месте. А теперь скажите, все ли приготовлено к сегодняшнему вечеру?

– Да, сэр, – ответил Бельтон. – Одежда и парики готовы. Парусиновые мешки, к которым привязаны веревки с вертлюжными крюками, лежат в вашей каюте и ждут осмотра. Я ничего не упустил, насколько могу судить, и, надеюсь, вы останетесь довольны.

– Не сомневаюсь, так и будет, если вы проявили обычную аккуратность, – сказал Карн. – Принесите бинты и замотайте мне ногу как можно правдоподобнее, потом помогите выйти на палубу и усадите в кресло. Как только о моем падении станет известно, на борту отбоя не будет от визитеров, и я должен безупречно сыграть свою роль.

Все случилось, как и предсказал Карн. С половины четвертого до шести к трапу одна за другой подплывали шлюпки, и сидевший на палубе страдалец купался в лучах внимания, которого было достаточно, чтобы польстить самому тщеславному человеку. Он не забыл послать письмо с извинениями высокой особе, надеявшейся принять Карна у себя, и выразил глубочайшее сожаление по поводу несчастного случая, который столь прискорбным образом лишил его возможности присутствовать за ужином, назначенным на сегодняшний вечер.

День подходил к концу, и небо окутали тяжелые облака. К восьми часам начался сильнейший дождь; услышав стук капель по палубе над потолком каюты и подумав, что ночь, скорее всего, будет темной, Карн убедился, что его счастливая звезда в зените.

В половине девятого он удалился к себе вместе с Бельтоном, чтобы подготовиться. Никогда прежде он не уделял столь тщательного внимания своему внешнему виду. Карн знал, что сегодня малейшая беспечность способна привести к разоблачению, и ему отнюдь не хотелось, чтобы последний и самый великий подвиг обернулся крахом. Пробило половину десятого, когда Карн и Бельтон наконец оделись и решили отправляться. Скрыв лица широкополыми шляпами и прихватив саквояж с плащами и париками, которые им предстояло надеть впоследствии, они вышли на палубу и спустились в ожидавший у борта ялик. Меньше чем через четверть часа их высадили на берег в уединенном месте; там они переоделись и не таясь зашагали вдоль кромки воды к причалу, у которого стоял императорский баркас. Команда слонялась по пристани, перебрасываясь шуточками и смеясь; морячки ничуть не сомневались, что понадобятся королю не раньше чем через несколько часов. Нетрудно представить, как они удивились, увидев двух человек, которых лишь полчаса назад высадили на берег. Шагнув под навес и опустившись на сиденье, его величество приказал как можно скорее возвращаться на яхту. Акцент и голос были неотличимы – никому и на мгновение не пришло в голову, какую шутку с ними сыграли. Карн, впрочем, не забывал, что это лишь первая часть плана; предстояло самое опасное.

Добравшись до яхты, “император” взобрался по трапу на палубу, сопровождаемый адъютантом, фон Вальцбургом. Маскарад, видимо, и впрямь был безупречен, поскольку на палубе Карн оказался лицом к лицу со старшим лейтенантом, который, увидев императора, немедленно отсалютовал. На мгновение Карна чуть не покинуло присутствие духа; затем, убедившись, что его не разоблачили, он решился рискнуть. Ответив на приветствие офицера в той самой манере, в какой это проделывал император, он дал понять, что столь неожиданное возвращение вызвано важными причинами. Подкрепляя свои слова, Карн велел прислать к нему в каюту главного стюарда и переставить часового от двери каюты в конец главного салона с наказом никого не пускать и не выпускать, пока не будет отдан соответствующий приказ. Офицер отсалютовал и отправился выполнять поручение, а Карн, жестом велев Бельтону следовать за ним, спустился по трапу в императорскую каюту. Обоим минуты казались часами. Добравшись до императорской каюты, они вошли и заперли за собой дверь. Поскольку у часового не было причин ослушаться приказа, а настоящий император должен был вернуться не раньше, чем они оба благополучно покинут корабль, удачное осуществление плана казалось делом решенным.

– Положите мешки под стол, а веревки размотайте и свесьте крючья в иллюминатор. Их там не увидят, – велел Карн Бельтону, который наблюдал за хозяином, стоя на пороге. – Будьте наготове: через несколько минут придет главный стюард. Как только он появится, постарайтесь встать между ним и дверью, а когда я завяжу разговор, бросайтесь на него, хватайте за горло и держите, пока я не заткну ему рот кляпом. После этого мы некоторое время будем в безопасности, потому что никто сюда не пойдет, пока на борту не обнаружат ошибку. Думаю, мы должны возблагодарить судьбу за столь благоприятное стечение обстоятельств. Но тише, стюард идет. Хватайте его за шиворот, как только я подниму руку. Если он издаст хотя бы звук, мы пропали.

Карн едва успел договорить, когда в дверь постучали. Главный стюард вошел в кабину и закрыл дверь за собой.

– Шмидт, – сказал его величество, стоявший в дальнем конце каюты, – я послал за вами, чтобы задать вопрос чрезвычайной важности. Подойдите ближе.

Стюард повиновался, но, посмотрев императору прямо в лицо, увидел нечто такое, что его удивило. Стюард взглянул еще раз и немедленно убедился в правильности своей догадки.

– Вы не император! – возопил он. – Измена! Я позову на помощь!

Он обернулся, но не успел поднять тревогу: Карн вскинул руку, и Бельтон, который незаметно подкрался сзади, прыгнул на стюарда и схватил за горло, прежде чем тот успел закричать. Мнимый император немедленно достал хитроумный кляп и сунул в рот перепуганному стюарду. В следующее мгновение бедняга уже лежал на полу, связанный по рукам и ногам.

– Так-то, друг мой, – негромко сказал Карн, поднимаясь. – Теперь ты не причинишь нам неприятностей. Сейчас я проверю, достаточно ли надежна веревка, а потом мы положим тебя на кушетку и поскорее примемся за работу.

Проверив веревку, он подал знак Бельтону, и вместе они перенесли пленника на кушетку.

– Если я правильно помню, ключи от сейфа ты носишь в кармане.

С этими словами Карн вывернул карманы стюарда и извлек оттуда связку ключей. Выбрав один, он напоследок окинул взглядом веревки, стягивавшие неподвижного пленника, и повернулся к Бельтону.

– Думаю, он не поднимет шума. За работу. Берите мешки и идите за мной.

Убедившись, что поблизости нет ни души, он зашагал по коридору, устланному роскошным ковром, к двери каюты, в которой помещался главный стюард. Именно там находился сейф, содержавший великолепную золотую посуду, которая и привела Карна сюда. К его удивлению и досаде, дверь оказалась заперта. Строя планы, он упустил из виду это возможное обстоятельство. Скорее всего, ключ также лежал в кармане стюарда; повернувшись к Бельтону, Карн велел ему вернуться в императорскую каюту и принести ключи, которые он бросил на стол. Бельтон ушел, и Карн остался в коридоре один. Он ждал, прислушиваясь к разнообразным звукам в недрах огромного корабля. Над головой, на палубе, послышались тяжелые шаги, на несколько секунд наступила тишина, а затем донесся шум ливня. Невзирая на множество поводов для беспокойства, Карн не сдержал улыбки при мысли о своем странном положении. Он задумался: что скажут его аристократические друзья, если он попадется и вся история выйдет на свет? В прошлом Карн действовал под многими личинами, но до сих пор ему никогда еще не выпадала честь присваивать столь высокое имя. Его последнему предприятию суждено было стать и самым дерзким.

Шли минуты, а Бельтон не возвращался. Карн начал нервничать. Что такое случилось? Карн уже собирался отправиться на поиски, когда камердинер наконец появился с ключами в руках. Карн немедленно их схватил.

– Почему так долго? – прошептал он. – Я думал, с вами что-то стряслось.

– Я задержался, чтобы связать нашего приятеля, – ответил Бельтон. – Он почти высвободил одну руку. Если бы ему это удалось, он вытащил бы кляп и поднял тревогу. И тогда мы бы попались, как крысы в мышеловке.

– Вы уверены, что теперь он связан надежно? – с тревогой спросил Карн.

– О да. Я постарался.

– В таком случае займемся сейфом без дальнейших проволочек. Мы и так уже потратили слишком много времени, и с каждой минутой опасность возрастает.

Без промедления Карн вставил подходящий ключ в замок и повернул. Замок открылся, и сокровищница оказалась в их распоряжении. Каюта была небольшая, но не приходилось сомневаться, что здесь приняты все меры безопасности. Огромный сейф, в котором лежала драгоценная посуда и который Карн намеревался взломать, занимал целую стену. Он был новейшего образца; увидев его, Карн признался себе, что при всем его опыте взломщика потребовалось бы немало времени и усилий, чтобы открыть этот сейф.

Однако при наличии ключа дело заняло лишь несколько секунд. Карн повернул ключ, надавил на рукоятку, слегка нажал – и тяжелая дверь открылась. Сейф был полон доверху. Внутри аккуратными рядами лежала золотая и серебряная посуда – самая разная, в чехлах из замши и зеленого сукна. Ничего подобного прежде не попадало в руки к Карну; и теперь, завладев драгоценной добычей, он намеревался извлечь максимум пользы.

– Ну, Бельтон, – сказал он, – побыстрее вынимайте содержимое и кладите на пол. Мы сможем унести только часть, поэтому давайте позаботимся, чтобы эта часть была лучшей.

Вскоре вся каюта была заставлена подносами, кубками, мисками, вазами, золотыми и серебряными тарелками, блюдами, чашками, ножами, вилками и прочими произведениями ювелирного искусства. В своем выборе Карн руководствовался не красотой, не формой и не тонкостью работы. Его интересовал только вес. Серебро он отверг решительно, поскольку оно ничего не стоило. Меньше чем через десять минут он отобрал то, что хотел, и они под завязку набили прочные парусиновые мешки, которые принесли с собой.

– Больше не унесем, – сказал Карн верному камердинеру, когда они надежно завязали последний мешок. – Забирайте половину, и вернемся в императорскую спальню.

Заперев дверь каюты, они отправились туда, откуда начали. Несчастный стюард лежал на кушетке, точь-в-точь как его оставили. Положив мешки на пол, Карн подошел к пленнику и в первую очередь тщательно проверил веревки, которыми тот был связан.

Затем он повернулся к иллюминаторам на корме и, открыв один из них, выбрался на прогулочную палубу. Благоприятствуя его намерениям, лил сильный дождь, и стоял такой мрак, о каком только мог мечтать ловкий преступник. Вернувшись в каюту, Карн велел Бельтону перетащить добычу на палубу; там он прикрепил вертлюжные крюки к кольцам в устье каждого мешка.

– Берите мешки и как можно тише опускайте один за другим в воду, только смотрите, чтобы они не намотались на винт. Когда закончите, пропустите ваш пояс через кольца на другом конце веревок и крепко его застегните.

Бельтон выполнил приказ, и вскоре все шесть мешков лежали на морском дне.

– Теперь избавимся от париков и прочего. Скажите, когда будете готовы плыть.

Избавившись от лишних вещей и швырнув их за борт, Карн и Бельтон перебрались через поручни прогулочной палубы. Коснувшись воды, они разжали руки и поплыли в сторону яхты Карна. Темнота им действительно помогла. Полдюжины гребков – и лишь обладатель очень острого взора различил бы пловцов на фоне увенчанных пеной волн. Но если буря оказала Карну и Бельтону услугу, скрыв от посторонних глаз, в другом отношении она едва не сослужила дурную службу. Хотя оба были отличными пловцами и, к полному обоюдному удовлетворению, доказали это в самых разных морях земного шара, вскоре они обнаружили, что продвигаться вперед удается, лишь прикладывая все силы. Они совершенно измучились, пока добрались до яхты. Как заявил впоследствии Бельтон, он не смог бы сделать еще двадцать гребков, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Наконец они достигли кормы и уцепились за веревочную лестницу, которую загодя оставил там Карн. Он стремительно полез наверх и перескочил на палубу; верный камердинер последовал за ним. Они представляли собой весьма жалкое зрелище, когда стояли у гакаборта, насквозь мокрые, в луже воды.

– Слава богу, мы наконец добрались, – сказал Карн, едва отдышавшись. – Теперь снимайте пояс и повесьте его вместе с моим вот сюда, на кофель.

Бельтон выполнил приказ, после чего спустился за хозяином по трапу в салон. Оказавшись внизу, они побыстрее переоделись в макинтоши и вернулись на палубу. По-прежнему шел проливной дождь.

– Итак, последняя и самая важная часть сегодняшнего дела, – объявил Карн. – Давайте надеяться, что веревка соответствует упованиям, которые мы на нее возлагаем.

С этими словами он отвязал веревку от одного из поясов и принялся тянуть. Бельтон последовал примеру хозяина. Веревка и впрямь оправдала ожидания: меньше чем через четверть часа все шесть мешков, содержавших роскошную золотую посуду императора Вестфальского, лежали на палубе. Оставалось лишь перенести их вниз и сложить в тайник, который приготовил Карн, чтобы спрятать сокровища.

– Так, Бельтон, – сказал Карн, вернув панель на место и нажав на потайную пружину, чтобы запереть тайник. – Надеюсь, вы довольны тем, что мы сделали. Мы отлично поживились, и вы получите свою долю. А пока что поскорее уложите меня в постель, потому что я смертельно устал. Потом сами ступайте отдыхать. Завтра утром вам придется отправиться в город, чтобы договориться с правлением банка касательно моего счета.

Бельтон выполнил распоряжение, и уже через полчаса Карн лежал в постели и крепко спал. Проснулся он лишь поздним утром и едва успел позавтракать, когда на борту появились граф Эмберли и лорд Орпингтон. Выдерживая роль, которую ему надлежало играть, Карн принял их, сидя в шезлонге на палубе. Его забинтованная правая нога покоилась на подушке. Увидев гостей, он попытался приподняться, но те упросили Карна сидеть.

– Надеюсь, вам сегодня лучше, – вежливо сказал граф Орпингтон, присаживаясь рядом.

– Намного лучше, спасибо, – ответил Карн. – Все не так серьезно, как я опасался. Надеюсь, сегодня я уже смогу ковылять по палубе. Какие новости?

– Хотите сказать, что вы ничего не слышали? – в изумлении спросил лорд Эмберли.

– Ровным счетом ничего, – отозвался Карн. – Утром я не сходил на берег и был так занят приготовлениями к завтрашнему отъезду, что не успел прочесть газеты. Вижу, что-то стряслось, раз у вас перехватывает дух.

– Я сейчас расскажу, – сказал лорд Орпингтон. – Как вы помните, вчера вечером его величество император Вестфальский ужинал на берегу вместе со своим адъютантом, графом фон Вальцбургом. Прошло не более получаса после высадки, когда оба внезапно вернулись. Человек, точь-в-точь похожий на императора и казавшийся весьма встревоженным, велел как можно скорее вернуться на яхту. Тьма стояла – хоть глаз выколи, шел сильный дождь, и, кто бы ни были эти люди, они в любом случае мастера перевоплощения. Они ни в ком не пробудили подозрений, когда добрались до яхты, поскольку офицеры, как вам известно, привыкли к быстрым отъездам и внезапным приездам его величества. Старший лейтенант встретил их на сходнях и даже не усомнился в том, что перед ним его императорское величество. Лицо, голос, манеры совпадали точь-в-точь. По поведению его величества он предположил, что произошла какая-то досадная неприятность; как будто желая укрепить это впечатление, император велел немедленно прислать к нему главного стюарда и поставить караульного, который до тех пор охранял каюту с драгоценностями, в конце главного салона, с наказом никого и ни под каким предлогом не пропускать, пока сам император по завершении разговора со стюардом не отдаст соответствующее распоряжение. Затем он спустился в каюту. Вскоре явился стюард; его впустили. Вероятно, он что-то заподозрил – и уже собирался поднять тревогу, когда вдруг беднягу схватили, швырнули на пол, заткнули рот и связали. Тут же стало понятно, какую цель преследовали преступники. Они потребовали убрать часового от двери сокровищницы и поставить туда, где он не только не смог бы помешать им сам, но и не позволил бы другим. Достав из кармана стюарда ключи от каюты и от сейфа, негодяи вошли в каюту, обыскали ее и забрали из сейфа самые тяжелые и ценные образчики драгоценной посуды.

– Господи помилуй! – воскликнул Карн. – Я никогда ни о чем подобном не слышал. Несомненно, это самое дерзкое ограбление за много лет! Какова наглость – сыграть роли императора и фон Вальцбурга, притом настолько хорошо, чтобы поверили даже офицеры на яхте его величества, а также поставить часового таким образом, чтобы он, сам того не зная, защитил воров во время исполнения их подлого замысла! Но как они умудрились утащить добычу? Золотая посуда, пусть даже и в самых невинных обстоятельствах, ноша не из легких.

И Карн недрогнувшей рукой закурил новую сигару.

– Должно быть, воры удрали на лодке, которая ждала в тени кормы, – предположил лорд Эмберли.

– Смог ли главный стюард предъявить полиции какие-нибудь улики?

– Никаких, – ответил Орпингтон. – Впрочем, он склоняется к убеждению, что преступники были французами. Один из них – который изображал императора – что-то пробормотал по-французски.

– Когда же обнаружили кражу?

– Как только на яхту вернулся настоящий император – вскоре после полуночи. Катер почему-то не ждал на берегу, так что Тремордену пришлось доставить императора на корабль. Можете представить себе, как все удивились его появлению – а потом сошли вниз и увидели, что в каюте страшный беспорядок, стюард лежит на диване связанный и с кляпом, а самая ценная золотая посуда пропала.

– Какое необыкновенное происшествие!

– А теперь, когда мы рассказали вам новости, от которых гудит весь город, позвольте откланяться, – произнес Орпингтон. – Вы твердо намерены покинуть нас завтра?

– К сожалению, да, – ответил Карн. – И я приглашаю как можно больше друзей и знакомых отобедать со мной в час – а в пять я подниму якорь и скажу Англии “прости”. Надеюсь, вы окажете мне честь.

– С огромным удовольствием, – сказал Орпингтон.

– И я тоже, – подхватил Эмберли.

– Тогда давайте временно простимся. Не исключено, что вечером мы еще увидимся.

Обед на следующий день был великолепным светским сборищем, в котором не нашел бы изъянов даже самый взыскательный знаток. Присутствовали все, кто только мог претендовать на принадлежность к высшему свету, а кое-кто даже специально приехал из Лондона, чтобы проститься с человеком, достигшим такой невероятной популярности за время своего краткого пребывания в Англии. Когда Карн встал, чтобы ответить на тост, предложенный премьер-министром, было заметно, что он растрогался – впрочем, как и большинство слушателей.

До самого вечера на палубе яхты толпились друзья, выражавшие надежду, что вскоре Карн снова окажется в их кругу. На добрые слова он неизменно отвечал с улыбкой:

– Я тоже надеюсь, что уезжаю ненадолго. Я получил огромное удовольствие от своего визита, и вы можете не сомневаться, что я до конца жизни о нем не забуду.

Через час подняли якорь, и яхта в атмосфере всеобщего волнения на всех парах устремилась к выходу из гавани. Как сообщил Карну в тот день премьер-министр, с точки зрения общественного интереса его отплытие делило лавры с похищением императорской золотой посуды.

Карн стоял на мостике рядом с капитаном, рассматривая небольшую флотилию яхт, пока она не скрылась из виду. Тогда он положил руку на плечо Бельтону, который как раз поднялся на мостик, и сказал:

– Вот и закончилась наша жизнь в Англии, друг мой. Было несказанно весело. И никто не сможет отрицать, что с деловой точки зрения мы необыкновенно преуспели. Вам, по крайней мере, точно не о чем жалеть.

– Совершенно не о чем, – ответил Бельтон. – Но, должен признаться, хотел бы я знать, что люди скажут, когда узнают правду.

Карн широко улыбнулся:

– Полагаю, что в свете всего случившегося они по праву назовут меня королем мошенников.

Ни рыбалкой, ни охотой Оливер Армистон не увлекался, разве что время от времени блистал на стрельбище. Гораздо большее удовольствие ему приносила забава иного сорта. Отправляясь в дорогу, что случалось нередко, он почитал делом принципа едва, как говорится, ухватить поезд за хвост – и в последнюю секунду вскочить на подножку. Другими словами, Оливер Армистон не любил долго ждать. По его теории, если пересчитать на доллары и центы время, которое тратится на протирание штанов в привокзальных залах ожидания, и не забыть при этом стоимость вышеупомянутых протертых штанов, опаздывать было очень даже выгодно. Наивысшую радость его системному уму доставляло остановить величественным жестом изготовившуюся захлопнуться дверь вагона и с нарочитым спокойствием прошествовать внутрь мимо скрежещущих зубами и клянущихся поквитаться с контролером, который пустил его на перрон, кондукторами. До сих пор мистер Армистон ни разу не разминулся со своим поездом. Многие из них, правда, норовили разминуться с ним сами, но ни один пока не преуспел. Так точно ему удавалось рассчитывать свое время в пути и расстояние до вокзала, что казалось, у поездов вовсе и не было других дел, кроме как дожидаться, пока мистер Оливер Армистон сядет в свой вагон.

На этот раз он собирался прибыть в Нью-Хейвен в два. Ничто не мешало ему прибыть и к трем. Однако, раз уж в часе ровно шестьдесят минут, в минуте – шестьдесят секунд, а мистер Армистон решил, что будет в два, значит, так тому и быть.

На этот раз, когда Армистон наконец-то добрался до Центрального вокзала, казалось, судьба благоволила поезду. Во-первых, в тот час, когда менее опытный путешественник уже сидел бы в зале ожидания, уставившись на часы, он все еще нежился в постели. Во-вторых, поцеловав жену в рассеянной манере, столь свойственной всем влюбленным, он за первым же поворотом увяз в бродвейской дорожной толчее. Стоило ей рассосаться, как улицу перекрыл людный социалистический митинг на Юнион-сквер. Лишь благодаря сноровке шофера его таксомотор выбрался из затора с минимальными потерями для бушевавших вокруг людских масс. Но наш герой не дрогнул. Он предпочел уткнуться в книгу – монографию о связи причины и следствия, – баюкавшую его таким обнадеживающим пассажем: “Случайностей не существует. Так называемые случайности каждодневной жизни являются следствием связанных между собой причин – неизбежных и неподконтрольных человеку”.

Когда автомобиль вдруг затормозил на Двадцать третьей улице и Оливер Армистон поднял глаза, эти слова, хоть и вселявшие надежду, помогли мало. У огромного двадцатиметрового грузовика, груженного шестидесятитонной стальной балкой, вдруг обнаружился изъян в заднем колесе, и он осел поперек правой полосы, как усталый слон. Это, разумеется, произошло не случайно. Изъян в конструкции, заложенный в колесо еще при его создании, был специально предназначен для того, чтобы в этом самом месте в этот самый час перекрыть дорогу трамваям и таксомоторам.

Мистер Армистон покинул автомобиль и прошел до следующего перекрестка пешком. Здесь он поймал другой таксомотор, на котором вскоре и помчался дальше на север на вполне приличной скорости, хотя стройка на Четвертой авеню затруднила движение до почти полной непроходимости.

На грубой брусчатке мистера Армистона изрядно растрясло. Но это лишь возбудило в нем здоровый аппетит, и он решил, что неплохо бы повторить завтрак, как только он сядет в поезд. Ближе к Центральному вокзалу его новый шофер трижды терялся в лабиринте дорожной толчеи, однако это было вполне простительно, учитывая, что из-за строительства вокзала[82] железнодорожное начальство меняло карту Сорок второй улицы каждые двадцать четыре часа.

Наконец мистер Армистон вышел из таксомотора, вручил саквояж станционному служащему и отсчитал плату шоферу из увесистой пачки банкнот. Не успел он ее убрать, как она тут же перекочевала в карман ловкого воришки. Это тоже не было случайностью. Карманник поджидал здесь эту пачку денег вот уже битый час. Кража была предопределена и неизбежна. На то, чтобы поймать поезд за хвост и взобраться на подножку, у Оливера Армистона осталось ровно тридцать секунд. Он блаженно улыбнулся.

Пропажа обнаружилась лишь тогда, когда он попытался купить билет. Целую секунду он потерял, глядя на собственную ладонь, вернувшуюся из кармана ни с чем.

– Видимо, я оставил кошелек дома, – сказал он наконец величественным тоном, которым при необходимости прекрасно умел пользоваться. – Меня зовут мистер Оливер Армистон.

Надо сказать, имя Оливера Армистона всегда творило чудеса.

– Ничуть не сомневаюсь, – сухо ответил билетер. – Вчера тут побирался мистер Эндрю Карнеги, которому не хватало на билет до Сто двадцать пятой улицы, да и мистер Джон Рокфеллер то и дело оставляет мне в залог свои долларовые часы. Следующий!

С этими словами билетер сурово посмотрел на нашего героя, заслонявшего кассу от нетерпеливой толпы, и велел ему проваливать.

Лицо Армистона залилось краской. Он бросил взгляд на часы. Казалось, на этот раз ему все-таки предстояло испытать все ужасы опоздания. Впервые в жизни он лишится волшебной возможности загипнотизировать контролера взглядом и горделивым шагом прошествовать на платформу, которая протянулась далеко на север, чуть ли не на полпути к Йонкерсу. Двадцать секунд! Армистон развернулся на месте и со злостью посмотрел на мужчину, стоявшего за ним в очереди. Тот явно торопился. В руках у него была пачка купюр. На мгновение в Армистоне даже пробудился преступный инстинкт, который, так или иначе, присущ нам всем. Прямо у него перед носом были столь необходимые ему деньги – драгоценные доллары, презренные доллары, вставшие между ним и отправляющимся поездом. С ужасом Армистон осознал, что он – честный, уважаемый гражданин – чуть не схватил их, как последний воришка.

Но тут случилась удивительная вещь. Незнакомец сам протянул ему деньги.

– Я вижу, иначе как взяткой мне эту блокаду не прорвать, – заявил он, неприязненно глядя на Армистона. – Вот, держите, сколько хотите, и проваливайте наконец.

С проворством уличного слепца, чудесным образом прозревшего при виде денег, Армистон схватил целую горсть, отсчитал стоимость билета и сунул сдачу в руки своего благодетеля. К воротам он успел в последнюю секунду, как и его новый друг. Вместе они прошествовали по платформе, причем каждый старался идти беспечнее и непринужденнее другого. Поезда они достигли с неторопливостью, достойной двух монархов. Армистону очень хотелось поблагодарить незнакомца, но тот принял такой неприступный вид, что было непонятно, как к нему подступиться. По привычке, забыв, что денег на кресло нет, Армистон прошествовал в салон[83]. Незнакомец последовал за ним и протянул проводнику купюру.

– Два кресла, пожалуйста, – заявил он. – Второе для этого джентльмена.

Заняв свое кресло, Армистон снова попытался поблагодарить странного незнакомца. Но тот лишь протянул ему свою карточку.

– Не воображайте, будто я оказал вам услугу по собственной воле, – цинично заявил он. – Если бы я не убрал вас с дороги деньгами, то опоздал бы на свой поезд. Ничего более, сэр. Можете выслать мне чек за этот пустяк, когда вам будет угодно.

“Какой удивительный человек!” – сказал себе Армистон.

– Позвольте, я дам вам свою карточку, – предложил он незнакомцу. – Что до оказанной мне услуги, вы вольны думать о ней, что вам угодно. Так или иначе, я вам премного благодарен.

Взяв карточку, незнакомец не глядя сунул ее в карман жилетки, с недобрососедским видом развернулся к Армистону спиной и достал журнал. Армистона, привыкшего, что его карточка действует на всех как “Сезам, откройся!”, это немало покоробило.

“Какое нахальство! – сказал он себе. – Принять меня за побирушку! Ничего, я о нем напишу!”

Надо сказать, для Армистона это был излюбленный способ сводить счеты с теми, кто оскорбил его нежную писательскую душу.

Сейчас его интересовали только две вещи: во‑первых, ланч, а вернее, его отсутствие, а во‑вторых – сосед. Армистон наконец-то смог его разглядеть: тот оказался молодым человеком крепкого телосложения с красивым загорелым лицом, гораздо более приветливым, чем его манеры. Незнакомец настолько погрузился в чтение, что ничего не видел и не слышал, даже не заметил проводника, объявившего, что в вагоне-ресторане накрыли к ланчу.

“Интересно, что он читает?” – подумал Армистон. Он заглянул своему нелюбезному благодетелю через плечо – и любопытство его распалилось до предела. Тот читал журнал, прозванный среди широкой публики “Гробом повапленным”[84]. Не родился еще человек, который мог бы читать его без толкового словаря, что было для журнала предметом особой гордости. Тем не менее незнакомец над ним совершенно забылся, и, что особенно радовало, забылся он над его, Армистона, творением. Это был один из тех детективных рассказов, что принесли ему всеобщее признание и баснословные деньги, – рассказ о несравненном Годале.

Годаль подходил к воровскому ремеслу с научной точки зрения. Замысел преступления всегда оказывался таким логичным, что выглядел продуктом не человеческого ума, а каких-то машинных вычислений. Разумеется, претворить в жизнь сюжеты Армистона было невозможно – для этого потребовался бы преступник столь же гениальный, как и его герой. Тем не менее чтение выходило крайне захватывающее.

Однако этот малый прочитал рассказ и глазом не моргнув, будто это не требовало никаких мысленных усилий. Затем, к восторгу Армистона, открыл его сначала и прочитал снова. Именитый писатель выпятил грудь и поправил запонки. Ему нечасто доводилось наблюдать столь явное признание собственного таланта. Он вынул карточку своего незнакомого благодетеля. Карточка гласила: “Мистер Дж. Борден Бенсон. Тауэрс. Нью-Йорк”.

Писатель хмыкнул. “Аристократ, да еще и сноб в придачу!”

Аристократ тем временем развернулся в кресле и протянул журнал Армистону – его дурное расположение духа растаяло без следа.

– Читали когда-нибудь этого Армистона? – спросил он. – Он пишет о ловком воре, не гнущающемся наукой, и где только сейчас не издается.

– Д… да. Да-да, – затараторил Армистон, торопливо пряча карточку. – Я… честно говоря, я балуюсь этим каждое утро перед завтраком.

В каком-то смысле он даже не солгал, потому что имел обыкновение начинать день с работы.

На лице мистера Бенсона появилась удивительная улыбка, одновременно умудренная и мальчишеская.

– Тяжеловатая пища для раннего утра, – сказал он. – Значит, и этот последний вы уже читали?

– Конечно, – с энтузиазмом ответил писатель.

– И как он вам?

Армистон поджал губы.

– Не хуже других, – ответил он.

– Да, – задумчиво согласился Бенсон. – Совершенно согласен. Ни прибавить, ни отнять. Эти рассказы поистине удивительны. Единственные в своем роде. Полагаю, – заключил он, нахмурившись, – этого Армистона можно по праву считать одним из самых опасных наших современников.

– Ну что вы… – начал Армистон, но, вовремя опомнившись, прикусил язык и рассмеялся. Теперь он был очень рад, что мистер Бенсон не посмотрел на его карточку.

– Я вовсе не шучу, – решительно заявил его собеседник. – И уверен, вы со мной согласны. С этим не станет спорить ни один мыслящий человек.

– В каком смысле? Должен признать, я всегда считал его рассказы чистейшей выдумкой.

Армистон от души наслаждался происходящим. Роль в одном из следующих рассказов Бенсону была обеспечена.

– Допустим, – продолжал тот, – еще не родился вор, достаточно искусный… достаточно умный, чтобы воспользоваться идеями, заложенными в этих рассказах. Но рано или поздно появится такой человек, который прочитает их как четкую, подробную инструкцию, как руководство к действию – и не преминет воспользоваться ими ради собственной выгоды. А журнал, печатая эти рассказы, снабжает вора инструментами. Хуже всего то…

– Минуточку, – перебил писатель. – Пусть когда-нибудь эти рассказы используют во зло, но как же пресса? На один рассказ Армистона печатают десяток историй из жизни.

– Эх, друг мой, – вздохнул Бенсон, – вы забыли одну вещь: пресса имеет дело с обычной жизнью, с миром возможного и привычного. Она защищает публику от мошенников, раскрывая методы их работы. Что до Армистона – нет. Как бы ни любил я его интеллектуальные загадки, боюсь…

Тут Бенсон замолчал и лишь покачал головой, будто поражаясь дьявольской гениальности обсуждаемого автора.

“Все-таки я страшно рад, – думал тем временем этот автор, – что мой неприветливый благодетель не потрудился взглянуть на мою карточку. Все это чрезвычайно интересно!” Вслух он рискнул произнести:

– Я с удовольствием расскажу о нашем разговоре Оливеру, посмотрим, что он сам на это скажет.

Лицо его собеседника осветилось улыбкой.

– Вы с ним знакомы? Ну и ну, вот так удача! Расскажите, непременно расскажите.

– Хотите, я вас представлю? Все-таки я вам обязан. Можем устроить небольшой ужин в узком кругу.

– Нет, – покачал головой Бенсон. – Лучше я останусь просто читателем. В жизни писатели вечно разочаровывают. Вдруг он окажется жалким анемичным коротышкой с грязью под ногтями и прочими атрибутами истинного гения? Впрочем, я ничуть не хочу его обидеть. Однако, боюсь, мы можем серьезно поругаться.

– Накрыто к ланчу в вагоне-рестора-ане, – пропел проводник.

Пока тот шел мимо, Армистон разглядывал свои ногти. Маникюр он делал каждый день.

– Идемте, я угощу вас ланчем, – сердечно предложил Бенсон. – Будете моим гостем. Простите уж, что у кассы я повел себя как грубиян, – очень не хотелось опоздать на поезд.

Армистон рассмеялся:

– Что ж, за мой проезд вы уже заплатили. Не буду отрицать, я так голоден, что даже рельсы вызывают у меня аппетит. Но я сегодня без гроша, так что и поесть за ваш счет не откажусь.

Бенсон поднялся и достал платок. С ним из кармана выпала карточка Армистона – прямо на колени владельцу. Армистон накрыл ее рукой и усмехнулся. Судьба подарила ему шанс оставаться инкогнито столько, сколько он пожелает. Послушать чужие разглагольствования о писателе Армистоне – когда еще выпадет такая удача!

Но больше в адрес любимого автора Бенсон не произнес ни одного обидного слова. Как выяснилось, аристократ так благоговел перед писательским гением, что те же качества, что, по его мнению, представляли опасность для общества, лишь добавляли работе Армистона блеску. Бенсон так и сыпал вопросами о характере своего кумира, и Армистон бесстыдно изобразил себя как поистине удивительную личность. Собеседник лишь слушал и дивился.

– Нет-нет, не хочу с ним знакомиться, – заключил он. – Во-первых, у меня нет времени, а во‑вторых, это непременно закончится скандалом. И вот еще что: если он действительно таков, как я понял с ваших слов, то не выносит, когда перед ним рассыпаются мелким бесом и объясняют, какой он гений. А я боюсь, что именно это и произойдет.

– Почему же, – возразил Армистон, – он не настолько строг. Он… вполне разумный малый с чистыми ногтями, волосы стрижет каждые три недели – такой же, как и все мы.

– Рад слышать, мистер… э-э… – Бенсон рассмеялся. – Ну и ну! Мы с вами беседуем вот уже больше часа, а я даже не взглянул на вашу карточку и не знаю, кто вы!

Он порылся в кармане.

– Зовите меня Браун, – блистательно вышел из положения Армистон с чувством нерушимой своей правоты. – Как сказала бы полиция: Мартин Браун, не женат, грамотен, белый, ботинки на шнуровке, котелок.

– Ну что ж, мистер Браун, приятно познакомиться. Закурим по сигаре. Вы даже не представляете, как вы меня заинтересовали, мистер Браун. Сколько Армистон зарабатывает своими рассказами?

– Каждое слово приносит ему цену хорошей сигары. Полагаю, сорок тысяч в год набегает.

– Ха! Надо думать, даже Годалю, его главному творению, столько не награбить – я уж молчу о риске поймать пулю в таком предприятии.

Писатель выпятил грудь и снова принял важную позу.

– Откуда он берет сюжеты?

Армистон задумчиво нахмурил брови.

– Вот в чем загвоздка, – сказал он. – Разглагольствовать-то можно, пока не охрипнешь и не оглохнешь. Но главное для рассказа – не сколько в нем слов и не как они сплетены; главное все-таки идеи. А идеи на дороге не валяются.

– Есть у меня одна идея, которую хотелось бы подарить Армистону, просто чтобы посмотреть, что он с ней сделает. Вы уж простите, но, на мой взгляд, важна не идея, а ее детальное воплощение.

– Какая идея? – поспешно спросил Армистон. Он не считал зазорным черпать вдохновение в реальной жизни, перекраивая ее на свой вкус. – Если хотите, я расскажу о ней Армистону.

– Правда? Отлично! Для начала… – Мистер Бенсон задумчиво покрутил бокал бренди в своих тонких, длинных, ловких пальцах – Армистону вдруг подумалось, что он не хотел бы вызвать гнев владельца этой руки. – Для начала этот вор, этот Годаль – не обычный преступник. Он аристократ. Наворовал, надо думать, уже немало. Сейчас он уже достаточно богат, да?.. Видите ли, для меня он вполне реальная личность. Полагаю, Годаль уже сколотил состояние и воровство ради денег его больше не интересует. Но что ему делать? Уйти на покой и жить на доход? Нет. Он эстет, у него утонченный вкус. Его интересуют объекты искусства, редкий фарфор, камни уникальной огранки или цвета в оправе от Бенвенуто Челлини, Леонардо да Винчи – кстати, не он ли украл Мону Лизу?[85] Никто другой мне и в голову не приходит… Или вот, скажем, Библия Гутенберга. Сокровища, эталоны красоты, которыми можно наслаждаться втайне от всех, никому не показывая. Вполне естественный путь для такого человека, как Годаль, не находите?

– Замечательно! – воскликнул Армистон, слегка забывшись в энтузиазме.

– Слыхали ли вы о миссис Билли Уэнтуорт? – спросил Бенсон.

– Да, мы неплохо знакомы, – простодушно признался Армистон.

– Тогда вы, наверное, видели ее белый рубин?

– Белый рубин! И слыхом не слыхивал! Разве такие существуют?

– Вот именно. В этом-то все и дело. Я тоже не слышал. Но если бы Годаль пронюхал о белом рубине, то ему, несомненно, захотелось бы им завладеть – особенно если это уникальный камень, единственный в своем роде.

– Ну и ну! Полагаю, вы правы.

– Особенно если учесть все обстоятельства, – продолжал Бентон. – Как вы знаете, Уэнтуорты немало путешествовали. И не слишком церемонились, когда хотели что-нибудь заполучить. Итак, миссис Уэнтуорт… Но прежде чем я продолжу свой немыслимый рассказ, мне надо объясниться. Все это выдумка – идея для Армистона и его Годаля. Уэнтуорты в моей истории не имеют ничего общего с действительностью.

– Понимаю, – ответил Армистон.

– Итак, белый рубин находится во владении миссис Уэнтуорт. Допустим, она воспользовалась официальным положением мужа и украла его у какого-нибудь царька в Британской Малайе. Обвинить в воровстве женщину ее положения нельзя. Единственный способ вернуть камень – снова его украсть. Это священный камень царской семьи – в литературе иначе и не бывает. И вот за миссис Уэнтуорт в Америку следует пестрое племя жонглеров, торговцев коврами и так далее – все это маскировка, разумеется. Они ждут своего шанса – но не чтобы покуситься на ее жизнь, насилия у них и в мыслях нет. Они хотят украсть камень.

– Носить его она не может, – продолжал Бенсон. – Остается прятать в надежном месте. Где надежнее всего? Не в банке. Годаль вскроет любой банковский сейф одним мизинцем. Вполне возможно, что и малайцы не так просты, все-таки их ведет религиозный порыв. Не в сейфе. Это было бы просто глупо.

– Где же тогда? – с нетерпением спросил Армистон.

– Вот именно: где? Это Годалю и предстоит выяснить. Допустим, он знает, что малайцы уже обшарили покои миссис Уэнтуорт и ничего не нашли. Он знает, что рубин хранится в доме. Но где? Спросите Годаля. Понимаете? Сталкивался ли Годаль ранее с таким крепким орешком? Нет. Для этого ему надо быть не только самым ловким вором на свете, но в то же время и самым хитрым сыщиком. Прежде чем взяться за дело, придется пойти на разведку. Вот какие мысли мне приходят в голову, когда я читаю Армистона, – продолжал Бенсон. – Я пытаюсь завязать такой узел, чтобы этому удивительному вору пришлось пустить на его распутывание все свои таланты. Придумываю загадки вроде этой. Иногда говорю себе: “Отлично! Я сам это напишу. Стану знаменитым, как Армистон. Создам нового Годаля”. Но, – тут он всплеснул руками, – что в итоге? Я завязываю узел, который сам не могу развязать. Беда в том, что я не Годаль. Но Армистон… Стоит открыть любой из его рассказов, и отпадают малейшие сомнения: он – Годаль. Иначе и быть не может. Иначе Годаль был бы не способен на все те удивительные фокусы, что он вытворяет. Но что это? Уже Нью-Хейвен? Очень жаль, что вам уже пора, старина. Страшно рад был познакомиться. Будете в наших краях – дайте знать. Может быть, я даже соглашусь познакомиться с Армистоном.

“Годаль, внимание! – сказал себе виртуоз интеллектуального мошенничества и замедлил шаг. – Ты считаешь себя хитрецом, но вот идет истинный мастер, у которого есть чему поучиться!”

Ему пришлось отступить на улицу, потому что на тротуар как раз хлынула первая вечерняя толпа: мужчины, женщины, мальчишки-газетчики… все они толкались, лишь бы оказаться поближе к проходившей мимо сенсации. Даже уличные лицедеи попрыгали со своих постаментов. В центре толпы, аккуратно постукивая перед собой тонкой тростью, шагал высокий худой мужчина в черном. Толпу, впрочем, прежде всего привлекало то, что глаза мужчины закрывала маска. Маска эта была непроницаема. Поговаривали, что у него вообще нет глаз. Это был маг Мальвино, рожденный в вечной тьме. Как гласила легенда, с самого детства его подвергали той же жестокой муштре, что и русских балерин, пока наконец его пальцы не научились видеть.

Высоко поднятая голова, квадратные плечи, осанка танцора – красивые черты лица жутковато контрастировали с черной шелковой лентой, закрывавшей слепые глазницы. Вокруг него не смыкался просвет в толпе. Маг продвигался маршевым шагом, то и дело стремительно, словно рапиру, выбрасывая свою тонкую трость, выбивая дробь по мостовой. Чтобы стать свидетелем его искусства, незачем было платить за места в первом ряду. Ни шелковые цилиндры, полные кроликов, ни даже бочка с кипящей водой, внезапно вынутая из кармана ничего не подозревающего зрителя, не могли сравниться с его театрализованным шествием по Бродвею в людный субботний день. Маг Мальвино будто и не замечал ничего, кроме неуловимых сигналов своей волшебной трости.

Вдруг он замер, будто почувствовав чье-то присутствие. Резкие черты лица смягчились, сверкнула улыбка.

– А! Годаль, друг мой! – вскричал он. Развернувшись, Мальвино устремился сквозь толпу, которая, впрочем, немедленно перед ним расступилась. Уверенно протянув руку в нужном направлении, он схватил Годаля за рукав своими всевидящими пальцами.

Годаль не сдержал улыбки. Благодаря таким фокусам “Виктория”[90] и собирала с публики по тысяче долларов в неделю. Никто так не знал цену рекламе, как великий Мальвино. Именно поэтому он дважды в день прогуливался по Бродвею без сопровождения.

– Как они мне все надоели, – пожаловался он по-французски, ткнув тростью в толпу, которая, разинув рты, тщилась разобрать его слова. – Но что это перед нами! Частный таксомотор, которому нечем заняться, кроме как следовать по пятам великого Мальвино. Годаль, друг мой, вы ведь никуда не спешите? Тогда садимся.

Итак, Годаль с восторгом вступил в игру и позволил слепцу открыть перед собой дверь таксомотора и помочь – ему, зрячему! – сесть в салон, с нежностью отметив про себя, что за эту мимолетную секунду маг успел прикарманить его бумажник.

– В парк! – скомандовал Мальвино и, напоследок сверкнув зубами в сторону толпы, захлопнул дверцу.

Годаль познакомился с Мальвино еще в Риме. Великих мира сего всегда тянет друг к другу. Никто не знал, как велик Годаль, кроме него самого. Он ни разу не терпел поражения. Никто не знал, как велик Мальвино, кроме Годаля. Однажды он попытался повторить технику Мальвино и чуть не опозорился. По сравнению с великим магом ему катастрофически не хватало ловкости в среднем пальце левой руки. Мальвино считал Годаля занятным космополитом, каких на этом свете редко встретишь.

– Буду упражнять свой английский, – донеслось из-под маски, – если вы не против. Скажите, вам знаком берег озера в городе Чикаго?

– Он для меня как открытая книга, – ответил Годаль. – Собираетесь там покрасоваться?

– Собираюсь там покрасоваться, – ответил Мальвино, старательно подражая интонациям своего собеседника. – Поэтому мне надо его знать… как открытую книгу. Прочитайте мне ее… медленно… по странице. Скоро я там буду.

Годаль обладал удивительной зрительной памятью. При его роде деятельности она была чрезвычайно необходима, почти так же, как безглазому Мальвино. Спокойно и деловито, как моряк, расчерчивающий какой-нибудь опасный пролив, он детально обрисовал прибрежный бульвар[91] от начала и до Аудиториума[92]. Мальвино внимательно слушал, запоминая каждое слово. Он уже не раз обращался к Годалю за помощью подобного рода и знал, до чего ценны бывают его наблюдения. Но вдруг нетерпеливо перебил:

– Минутку, еще одно дело не терпит отлагательств. Клуб “Пегас”. Мы его проезжаем, да? Вы один из – как правильно?.. Ах да, пятьдесят маленьких миллионеров, ха-ха! Да?

Годаль посмотрел в окно. Они и в самом деле проезжали клуб. Таксомотор шел медленно, то съезжая на параллельные улицы, то останавливаясь, то разгоняясь под окрик полицейского, пока наконец не влился в бестолково бурлящий поток Пятой авеню; было пять вечера, и весь центр Нью-Йорка куда-то спешил, пешком и на авто.

По слухам, в арсенале Мальвино значился такой фокус: в любом незнакомом городе он позволял отвезти себя куда глаза глядят и раскрутить на месте, а затем при помощи своей верной трости с уверенностью почтового голубя находил дорогу в гостиницу. Но даже эта его удивительная способность не объясняла, как он узнал, что в определенный момент они проезжали конкретное здание – клуб “Пегас”. “Если только, – думал Годаль, предпочитавший наблюдать за Мальвино со стороны, не задавая вопросов, – у этого хитреца не записано на какой-нибудь мысленной карте, что сто ярдов тому назад такси громыхнуло на трамвайных рельсах”. Годаль улыбнулся: все оказалось просто.

– Я выступаю в вашем клубе во вторник вечером. Они мне заплатят тысячу долларов – обезьяне, которая видит без глаз! Друг мой, хорошо быть ученой обезьяной, даже для таких… но… – Вдруг замолчав, он положил руку на плечо Годалю. – Если бы я мог хоть раз увидеть цвет… синий, его называют “синий”. Говорят, он прохладный. Говорят, но не могут сделать так, чтобы я почувствовал… Поедемте следующим летом на море, друг мой, и вы мне его опишете, хорошо? Хорошо, друг мой? Трое из ваших… Что значит “пятьдесят маленьких миллионеров”? Вы мне расскажите, почему так. Трое из них пришли ко мне в гостиницу и подали мне руку. Почему нет? Я бы пожал руку самому дьяволу, если бы он предложил. Они удивились! Они завязали мне глаза – Годаль, бедные мои глаза! – завязали мне их снова, и снова протянули мне руки – они думают, Мальвино шарлатан. Ха-ха! И снова мне пришлось пожать им руки! Один носит кольцо со скользким-скользким камнем. Смотрите! Вот оно. Стекляшка. Но этот варвар не стыдился его носить, пока я над ним не сжалился.

Годаль расхохотался. Так вот кто это был! Колуэлл, первая скрипка “Пегаса”, один из так называемых пятидесяти маленьких миллионеров, каждое воскресенье демонстрировавших последние моды на шелковые цилиндры и длинноносые ботинки в зеркальных витринах клуба, действительно страдал из-за утраты кольца – чудовищной побрякушки с кричащим зеленым камнем, за которую он отдал за границей огромные деньги.

– Не правда ли, Годаль, мне нет равных?

– Согласен! – все еще улыбаясь, ответил тот.

– Сегодня днем маг Мальвино искал своего друга Годаля. Петрофф – мой администратор – всегда идет в десяти шагах позади, в толпе. Он три раза стучит тростью. Три шага вправо. Ха! Вот он, Годаль! Канальи аплодируют, и сам Годаль, наверное, улыбается. Друг мой, Петрофф слишком неуклюж для “Пегаса”. Будьте моим администратором… И будьте во вторник в другом месте.

– Ну уж нет! – азартно воскликнул Годаль, а сам подумал: “Что это он замышляет?”

– Ну уж да! – возразил слепец, снова опустив руку ему на плечо. – Я вас прошу. Вы будьте где-нибудь еще. Скажите “да” – и мы поедем на море в июне, и вы объясните мне синий цвет. Но слушайте! Сначала Мальвино будет ученой обезьяной. Потом меня запрут в комнате на пять минут. Через пять минут, если меня там не окажется, все, что я унесу с собой, мое, даже их кошельки, толстые-толстые, совсем как ваш, который я вам возвращаю нетронутый.

Годаль рассеянно принял кошелек обратно.

– Мистер Колуэлл сказал, что так будет “спортивно”. Вот смотрите! Они подписали расписку! И в придачу тысяча долларов авансу. Ее я уже получил. Годаль, друг, скажите, эти пятьдесят маленьких миллионеров – они все как те трое, что пришли ко мне в гостиницу? У того, который носил мое кольцо со скользким камнем, – у него было восемь тысяч долларов – это сорок тысяч франков! Кошелек с восемью банкнотами по тысяче. Американская нация печатает специальные банкноты для таких, как он? Новые, все еще хрустящие, следы от пресса четкие, как циферблат моих часов. Сорок тысяч франков в одном кошельке! Я точно знаю, я снял с него кошелек, пока мы говорили. Нет-нет, друг мой. Я положил его обратно. Ха-ха! Что? Все пятьдесят такие же? И мне можно забрать все, что сумею! Годаль, я слышал, что даже прислуга в этом клубе сдает дома улицами и покупает облигации только по наводке! Но пятьдесят маленьких миллионеров! И Мальвино, запертый в комнате – один! Я заставил их расписаться!

В салон таксомотора заглянул свет проплывавшего мимо фонаря, Годаль моргнул.

– Годаль, друг мой, расскажите, что я должен знать… а я научу вас, чему вы хотите. Вы хотите знать многое, да? Я знаю, я всегда чувствую ваш испытующий взгляд, когда вы рядом. Расскажите мне, не забудьте ни одной детали, пусть это будет как берег в Чикаго.

Годаль рассмеялся. Никакой любви к пятидесяти маленьким миллионерам он не испытывал. А эти удивительные ловкие пальцы! Мальвино рассеянно поигрывал ими в воздухе. С такими пальцами можно обокрасть хоть ящичек для сбора пожертвований! С мрачной ухмылкой Годаль на словах расчертил для своего друга карту клуба. Три ступеньки вверх с улицы, первая дверь стеклянная. Внутри два вестибюля, один за другим. Далее по правую руку будут курительная и салон, в обеих комнатах камин напротив входа. По левую – главный зал с окнами на улицу, большим столом и тяжелыми мягкими креслами у стен. Слева, на перегородке между комнатами, электрический щиток. Не поиграть ли со светом и тьмой? Было бы очень кстати разведать тайну этого выключателя. На полу толстые ковры…

– Толстые ковры! – повторил маг. – Хорошо знать. Не люблю толстые ковры. А та комната, где меня запрут совсем одного…

– Гардеробная, слева от главного входа, – ответил Годаль.

Да, это был единственный вариант. Остальные комнаты, выходящие в главный зал, были без дверей. А в гардеробную вели две двери, одна из главного коридора, вторая – из первого вестибюля. И окошко – но для человека комплекции Мальвино оно слишком мало.

Двери тяжелые, дубовые, а замки… Годаль хорошо помнил эти замки, так как недавно ему довелось изучить их в подробностях. Это были сувальдные замки. Будет поистине удивительно, если кто-то, пусть даже настоящий маг, справится с ними без посторонней помощи. И это тоже значилось в “спортивной” расписке.

– В замках по пять сувальд, – рассмеялся Годаль, которому все больше нравилась эта затея.

– Да хоть пятьдесят! – пренебрежительно прошептал Мальвино. – А скажите, мой наблюдательный друг, подсчитывающий сувальды в замках, – открываются эти двери внутрь или наружу?

– Внутрь, – ответил Годаль.

Длинные пальцы Мальвино сжали его запястье.

– Внутрь, говорите?

– Внутрь! – повторил Годаль и пообещал себе изучить двери, открывающиеся внутрь: что в них такого особенного?

Мальвино поднял воротник. Таксомотор мчался по извилистым аллеям Центрального парка, и Годаль машинально принялся отсчитывать пролетающие мимо вспышки газовых фонарей.

– Вот единственное место в вашем огромном городе, которое приносит мне радость, – сказал слепец некоторое время спустя. – Здесь не собираются толпы, я могу всласть предаваться своим мыслям, и мостовые гладкие, как стекло. Но стоит покинуть эти места, и ваш город – вновь инструмент для пыток. Скажите, почему синий цвет прохладный? Июнь – слишком поздно для Средиземноморья. Поедем раньше. Если бы вы только рассказали так, чтобы я почувствовал, друг Годаль, я бы отдал вам половину… нет! Не отдал бы. Зачем вам деньги? Двери открываются внутрь, вы уверены? Да? Это хорошо. Если бы я мог видеть, Годаль, я был бы как вы – я бы посматривал и посмеивался. Но вот что я вам скажу про двери, которые открываются внутрь… Что?! Мы превышаем скорость! Мистер офицер!.. Да-да, великий Мальвино! Сжальтесь над его слепотой! Смотрите, у вас из головы сыплются деньги! Какой вы неэкономный, ай-ай!

Полицейский, остановивший их таксомотор, чтобы пожурить водителя за нарушение правил, так и остался стоять с разинутым ртом, глядя на новенькую банкноту, которую слепец вынул откуда-то из его шевелюры. Авто рвануло вперед. Мальвино схватил переговорную трубку и велел водителю поворачивать к гостинице. Через пару минут они приехали. Годаль отклонил приглашение на ужин.

– И снова у меня ваш кошелек, друг Годаль! – рассмеялся слепой маг. – Пятьдесят маленьких миллионеров! Ха-ха! Обещайте! Обещайте, что вас там не будет!

– У вас моя булавка для галстука, – сказал Годаль. – Вижу, вы коллекционируете фальшивые камни. Это действительно фальшивка, но мой ныне покойный друг когда-то думал, что делает мне дорогой подарок.

С явной неохотой Мальвино вернул украденную булавку.

– Обещайте! Вас там не будет, когда там буду я, друг мой?

Годаль пожал на прощание бледную руку с просвечивающими венами.

– Да, обещаю, – сказал он и проводил своего странного друга взглядом. Тот держался прямо, шел твердым шагом и улыбался, прекрасно осознавая, какой бешеный интерес вызывает его персона. Мерно выверяя путь изящной тростью, маг прошел мимо лифта и устремился вверх по широкой мраморной лестнице.

Годаль отужинал в клубе, посматривая и посмеиваясь, в точности как выразился слепец Мальвино. Прямота мага словно пробудила обленившегося афериста ото сна. Мастерство Годаля не терпело недомолвок, он был преступником не от искусства, но от науки. Он был непогрешимый, несравненный. Но несколько раз за этот вечер в торжественном сумраке автомобильного салона он со странным волнением чувствовал, словно черная маска смотрела на него и пустые глазницы озарялись каким-то внутренним взором.

Как правило, Годаль не связывался в работе с калеками, и не из-за угрызений совести, которые его вовсе не терзали, но потому, что человек, лишенный одного из пяти чувств, нередко почти сверхъестественным образом развивает какое-нибудь иное из оставшихся. Годаль же был материалистом на все сто, в игре полагался исключительно на крапленые карты и никогда – на случай. Интуицию он почитал выдумкой дураков, за единственным исключением: когда ее можно было объяснить инстинктом. Но все же и он признавал, что калеки временами выказывают необычайную и порой необъяснимую прозорливость.

Мальвино тоже был приверженцем крапленых карт. В конце концов, магия – это лишь хитроумный порядок действий. Но зачем ему понадобился Годаль? С какой целью он изливал ему душу? Дюжина других членов “Пегаса” с радостью помогли бы слепому мошеннику подготовиться к “выступлению”, посчитав все это за прекрасный розыгрыш. Обчистить пятьдесят маленьких миллионеров прямо в сердце их обители – такое весь город поставит на уши. Что-то подобное давно следовало предпринять, чтобы сдернуть наконец этих зазнавшихся мужланов с небес на землю. Но, думал Годаль, все же он предпочел бы провернуть это дело сам, не разыгрывая партию третьего лишнего.

Мальвино все-таки был вором. Он не следовал своему прямому призванию только потому, что изображать ученую обезьяну было гораздо выгоднее. Опять же вору свои таланты приходится скрывать, а ведь нет ничего столь милого сердцу латинянина, как бурные аплодисменты. Мальвино никогда не умел держать себя в руках. Обчистить себя во время поездки Годаль позволил лишь затем, чтобы в свое удовольствие понаблюдать за процессом, ибо нет такой мелочи, которая не достойна детальнейшего изучения. И все же фамильярность мага его раздражала. Тот как будто считал себя ровней ему. Но Годалю не было равных!

Однако, обведя взглядом роскошную столовую, он не сдержал довольного смешка. Это стало бы фокусом года. Все члены клуба принадлежали к одному типу людей, и тип этот был Годалю чрезвычайно противен. Когда-то, на заре своего существования, “Пегас” объединял родственные души – это было место встречи интеллектуалов, нескольких простых, скромных, приятных людей, находивших наивысшее удовольствие в обмене идеями. Так клуб и заработал свою репутацию, выделявшую его из множества схожих заведений.

Годаль почитал клуб как дом, и, как он сам повторял с изрядным цинизмом, в отечестве своем он, может, и без чести, но никогда – в доме своем[93]. Ему нравилось думать, что, ступая на порог клуба, он оставляет позади все нежелательное вместе с пылью ботинок на входном коврике; впрочем, его никогда не покидали азарт и та особенная гордость за собственную непогрешимость, которая делала его принцем даже для тех, у кого прочие ходили в нищих. Но всему свое место и время. А здесь был дом.

Был – пока постепенно его не захватило это новое племя и не подменило вульгарной медью франтовства драгоценное золото общности, которую они не пытались даже понять, не то что исповедовать. Как-то раз один газетный писака обозвал их “пятьюдесятью маленькими миллионерами” – и прозвище закрепилось. Некоторые из них были выходцами из-под крыла одного медного барона-филантропа, когда-то начинавшего на шлаковых отвалах. Банда выскочек постепенно набирала силу, и старые друзья в конце концов оставили былой приют. Это место стало для них слишком модным.

Мальвино не соврал и о слугах – а ведь ничто так не портит аппетит, как презрение тех, кто подносит тебе еду и напитки. Посматривая и посмеиваясь, Годаль все-таки остался верен привычке ужинать в клубе, пусть это и претило его чувству хорошего тона. Впрочем, в последнее время он все реже вытирал ноги на пороге. Но иногда он присоединялся к игре и за игрой прислушивался к важным сплетням.

Сегодня за выбранным им столом для роббера говорили только о Мальвино. Дело было поистине редкостное. Заплатить магу, конечно, придется немало, к тому же “из спортивного интереса” все подписали бумагу, где передавали в его законную собственность все, что ему удастся украсть… но к спорту пятьдесят маленьких миллионеров вообще относились по-своему. Всего каких-то два века назад в развеселой Англии привязывали бойцового петуха к пню и кидались в него обломками кирпичей – тоже ради спортивного интереса. Игра эта проводилась по тщательно разработанным правилам и была любима всеми ее участниками за исключением петуха. Наконец, наслушавшись, Годаль с отвращением встал и вышел на улицу. Фонарь на углу подмигнул ему со знающим видом, и, позабыв о бурлившем в нем возмущении, Годаль с улыбкой подмигнул в ответ.

На южной окраине острова, в Бэттери, есть несколько извилистых улочек, будто бы укрытых под сенью Сна, прижавшего палец к губам; когда стихает дневная суета, покой там сродни кладбищенскому.

На запад бежит Бродвей, беспокойный даже в неурочные часы – скудный ручеек автомобилей и редкий гул подземки поддерживают тонкую нить, связующую вчерашний день с завтрашним. На севере горят бессонные огни Газетного ряда[97]. Его станки грохочут даже в предрассветные часы, когда не спать прилично разве что петухам. На востоке – река, одетая в гирлянды мостов вперемешку с черными пятнами неподвижных кораблей и барж, неловко колыхающихся в волнах прилива. Река лишь дремлет, но не спит.

Скрипит лебедка, тьма нехотя отступает перед пускающим пар тягачом, голубой электрический свет гонит тени от склада, демонстрируя, что и в самое неурочное время рабочий класс весь в трудах. Пусть и притихшее, сердце все же бьется. Город не спит… за исключением, пожалуй, этого крошечного треугольничка земли.

В этом перевернутом треугольнике с основанием на улице, где обосновались величайшие ювелиры мира, и вершиной в финансовом сердце страны[98], где каждую минуту переходят из рук в руки целые состояния, – здесь, где днем кипит жизнь, сейчас царит гробовая тишина, а гранитные и мраморные фасады домов тихи, как древние руины. Шаги разносятся в этом царстве теней гулким эхом, а упавшая дубинка, оброненная дремлющим у какой-нибудь ограды постовым, производит шум, подобный грому артиллерийской канонады. Ни одного автомобиля, ни одного человека нет на улице, если не считать пары сутулых сторожей, перешептывающихся в темной подворотне. Здесь на каждом углу таятся хранилища с немыслимыми сокровищами, какие не в силах воссоздать ни один монетный двор. Тут и подвалы, набитые золотом, и тайники с драгоценными камнями, такими редкими, что хозяева поменяли охрану из плоти и крови на сложные, непогрешимые механизмы. Потайные провода, чувствительные, как оголенные нервы, протянулись в каждый укромный уголок, в каждую ячейку, защищенную бетоном, сталью, горячим паром.

Патрульный Ноль-Ноль-Четыре горестно топал по мощенной плиткой подворотне “Интернешенел лайф”, тихонько пощелкивая пальцами и напевая синкопу, крутившуюся у него в голове. Совершенно бесчеловечно это – заставлять молодого полицейского мыкаться в этих пустынных простенках. Служить должны все, но некоторым приходится просто стоять и ждать. Причем одно дело – бить баклуши где-нибудь в вихре событий, на углу Тридцать четвертой улицы и Пятой авеню, но патрулировать каменное кладбище, где даже заяц не проскочит, – дело совсем другое, ничуть не сочетающееся с тем достоинством, которое он впитал из книжечки правил, врученной ему вместе с жетоном под пламенную речь шефа полиции. Изредка мимо проходил частный охранник в возмутительно серой униформе, но проще выжать кровь из камня, чем добиться от этих беспородных гражданских человеческого общения. Час был такой, что даже ночные полотерши уже обулись и разошлись по домам.

Единственное человеческое существо, с которым патрульный Ноль-Ноль-Четыре мог перекинуться словом на протяжении всей своей шестичасовой смены, обитало на дальнем конце маршрута, у реки. Это был Длинный Джон, уличный торговец, чей дымящийся котел с сосисками жалобно побулькивал всю ночь, приманивая прохожих моряков и дразня ночных грузчиков. Притопывая под щелканье собственных пальцев, полицейский продолжал маршрут по мощеным переулкам и размышлял о горестях жизни и безотрадности смерти.

Вдруг в безмолвных кладбищенских стенах раздался оглушительный рев автомотора. Тут надо отметить, что автомобиль для патрульного – сам по себе явление столь же отрадное, сколь игривый кит для корабля в штиле, но автомобиль, затормозивший с жалобным скрипом, – это не просто событие, а настоящее приключение! Из сумрака подворотни толковый патрульный также заметил, что машина остановилась на левой стороне улицы, у самого тротуара.

Правило номер двадцать шесть из маленькой синей книжечки, которую он носил в нагрудном кармане, застегнутом на пуговицу, гласило, что подобное нарушение правил движения “карается штрафом и/или тюремным заключением”. Однако, судя по всему, а особенно по звукам, которые издавали двое незадачливых мотористов, им еще крупно повезло, что они смогли остановиться хотя бы так, в нарушение всех правил. Когда раздался выстрел выхлопа, автомобиль ехал по уклону, означавшему, что Нассау-стрит вот-вот выплеснется в низину, до сих пор известную под именем Мэйден-лейн, где в стародавние времена гоняли на выпас скот вдоль романтичного извилистого ручья.

Наш патрульный замер на месте и задумался, как поступить. Да тут можно не только скуку развеять, но и заслужить доброе имя в участке – подумать только, произвести арест в таком сонном царстве! С другой стороны, правонарушение происходит за углом, то есть под юрисдикцией его коллеги Маллигана. Впрочем, Маллигана было не видать. К тому же завтра у Ноль-Ноль-Четыре был выходной. Приходилось выбирать, причем быстро: день в суде или рыбалка. Он все-таки решил в пользу последней: сезон уже стоял поздний, конец октября – самая пора для миграции горбыля. Свой выбор он обосновал также тем, что правила дорожного движения созданы для случаев, когда дорожное движение имеется, а поскольку сейчас его явно не наблюдалось, то правило номер двадцать шесть и не заметит, если его в данном случае не применить.

То, что произошло дальше, подтвердило верность его решения. Бедолаги явно застряли надолго и были вынуждены развлекать патрульного как минимум до тех пор, пока не придет смена. Даже теперь, когда мотор уже заглушили, из автомобиля все еще доносились странные звуки. Один из автомобилистов вышел на воздух – с некоторым трудом, потому что его движения сковывало тяжелое пальто. Он потянулся, зевнул, снял пальто – и почему-то решил, что удобнее всего будет изучать созвездия на дне машины, лежа на проржавевшей крышке канализационного люка. Почему он вообще выбрал для этих целей крышку люка, да еще и ржавую, было за пределами понимания патрульного. То, что он специально зажег спичку, видимо чтобы не перепутать эту крышку с какой-нибудь чуть менее ржавой, казалось еще большей дикостью. Похоже, незнакомец остался доволен, потому что в конце концов он перевернулся на спину и с трудом – поскольку был весьма толст – залез под автомобиль.

Наш патрульный, истосковавшийся по человеческому общению, затопал в сторону сломанного автомобиля и распластавшегося под ним водителя. Пассажир, сидевший внутри, закутался в медвежьи шкуры; лицо его украшали поистине бисмарковы усы, а то, что оставалось между усами и козырьком кепки, закрывали старомодные защитные очки. Он выглядел совсем как карикатурный моторист тех времен, когда еще не изобрели лобовое стекло[99].

Завидев подоспевшего патрульного, пассажир в мехах принялся рассеянно рыться в карманах. В конце концов он достал две сигары и без слов протянул одну патрульному. Вторую засунул куда-то в глубь усов и зажег карманной зажигалкой, очевидно припасенной в перчатке специально для такого случая. Приветственно кивнув, он с любопытством приметил, что патрульный Ноль-Ноль-Четыре ловко заткнул сигару за ремешок на шлеме.

– Держите еще, для брата, – сказал человек в мехах и достал еще одну сигару. Патрульный, ничуть не смутившись, отправил ее вслед за предыдущей.

– Сломались? – поинтересовался он, решив начать с понимания и сочувствия.

Его слова будто бы пробудили к жизни закопавшегося под машину моториста, и тот высунул голову – тоже в защитных очках.

– Да нет! – сказал он с чувством. – Что вы! Мы канализационные инспекторы, люки тут проверяем!

Полицейский быстро проследил эту остро́ту к вафельной крышке люка, на котором распростерся водитель, и снисходительно улыбнулся. Последние пять минут смены можно потратить и на добрые советы. В век надежных моторов, игольчатых клапанов, дроссельных заслонок, передних двигателей внутреннего сгорания, к которым можно подобраться спереди, а не только снизу, зрелище распростертого на земле моториста уже стало редкостью даже в парикмахерских газетах[100].

“Херкимер” девятьсот седьмого года!” – хмыкнул полицейский про себя, отметив ступицы колес. Однажды, еще до начала службы в полиции, он подписался на курс автомобилестроения по переписке и доучился до того, что мог опознать автомобиль даже по таким непонятным деталям, как ступицы. Это было довольно давно. Чтобы кто-то до сих пор разъезжал на “херкимере” девятьсот седьмого года выпуска – как же ему, должно быть, не везет в жизни!

– Не обижайтесь, офицер, – сказал пассажир в мехах, с удовольствием потягивая сигару. – Он весь вечер ремонтировал этот проклятущий автомобиль и уже истрепал себе все нервы. Кстати, не подскажете ли точное время?

Было без пяти два. Этот, казалось бы, совершенно невинный факт вызвал среди автомобилистов некоторый переполох, и они довольно долго его оживленно обсуждали. Сошлись на том, что их собственные часы не совпадают с правильным временем, которое им сообщил полицейский, на три минуты и десять секунд. Точное время было для этой парочки – явно застрявшей здесь до конца ночи – делом настолько важным, что любезный патрульный даже сбегал к зарешеченной витрине ювелира и сверил свои часы с тикающим там хронометром. Когда он вернулся, пассажир в мехах зарылся в воротник по самые уши, и только вяло мерцавшая из глубины медвежьих шкур сигара подавала признаки жизни.

Патрульный опустился на корточки и посветил спичками рядом с бензиновым насосом, пока механик поневоле потел и ругался под капотом, так и не сняв защитных очков. Вскоре раздался милый сердцу стук дубинки по тротуару, резкий, как барабанная дробь; патрульный Ноль-Ноль-Четыре любезно простился и бодрой поступью направился к реке. Явился сменщик, а значит, начался выходной. Мысли его были только о рыбалке. Патрульный даже не оглянулся. А посмотри патрульный Ноль-Ноль-Четыре назад, то увидел бы, что автомобилист высунул голову из мехов и осторожно огляделся. Он достал тяжелый инструмент, похожий на гидравлические ножницы, – на самом деле наверняка домкрат – и опустил его на тротуар рядом с автомобилем. Затем выждал тридцать секунд.

Спустя тридцать секунд, будто позабыв о своем собрате-мотористе, он нажал на кнопку вполне современного стартера. Мотор мягко заурчал, и автомобиль заскользил вперед легко, будто с горы, а не в гору. Он повернул на верхнюю Мэйден-лейн, с нее на Бродвей – и на север. На перекрестке снова воцарилась тишина. Снова стало безлюдно. Лишь крышка люка отмечала то место, где всего пять минут назад провидение подарило патрульному Ноль-Ноль-Четыре две сигары в придачу к выходному на берегу с удочкой.

Сомкнуть глаза на пару часов на койке в общежитии – и довольно будет для бывалого рыбака! Так он думал, стянув ботинки и ремень, убаюкивая себя раздумьями, к какой наживке располагает погода – к креветке или к мотылю. Но не тут-то было!

Много позже в своей карьере патрульный Ноль-Ноль-Четыре не раз приводил новичкам этот ночной инцидент в пример: мол, никогда и ни при каких обстоятельствах начинающий патрульный не должен действовать по собственному усмотрению! Это допустимо для капитанов и даже иногда для лейтенантов, но что касается патрульных – для них действия при любых обстоятельствах расписаны в маленькой синей книжечке. В нашем примере следовало применить правило дорожного движения номер двадцать шесть. Если бы патрульный выполнил свой долг и арестовал этих ночных пташек, то на рассвете ему пришлось бы явиться в суд, чтобы засвидетельствовать их правонарушение. Судья выслушал бы три первых слова, объявил бы: “Десять долларов!” – и патрульный Ноль-Ноль-Четыре, пустившись со всех ног, поспел бы сначала на восьмичасовой паром, а затем и на девятичасовой поезд в Хьюгенетс и всласть нарыбачился бы, несмотря ни на что. Правила дорожного движения не просто так писаны, даже в два часа ночи на Нассау-стрит!

Так или иначе, когда, невзирая на дороговизну, мотыль поборол креветку, патрульного Ноль-Ноль-Четыре вдруг разбудил такой ужасный шум, что казалось, вот-вот посыплется штукатурка. Об пол бухнуло множество ног в одних носках, так что двухэтажные койки содрогнулись; из общей комнаты через дверь доносились отрывистые выкрики и приглушенные команды.

Оружейный залп, донесшийся откуда-то с улицы, подсказал сквозь сон, что у тротуара их с шумным нетерпением ждет полицейский фургон. Наш патрульный упал в свои ботинки, нацепил пояс с дубинкой, подхватил револьвер и шлем и присоединился к толчее в холле. Когда до него дошел черед в перекличке, он крикнул “Здесь!”, защелкивая пряжку пояса; по пути на улицу, спотыкаясь о ноги товарища спереди, он застегивал рубашку; и только залезая в зеленый фургон – который при большой необходимости может вместить сорок человек и доставить их куда потребуется со скоростью сорок миль в час, – обнаружил, что драгоценные сигары выпали из-за ремешка шлема.

– Сидер-стрит! Оцепление! От Уильям до Бродвея! Плотными рядами! Чтобы никто не проскочил!

Кто-то прокричал это лейтенанту, повисшему на подножке, – и они сорвались с места и сделали первый поворот на такой скорости, что все чуть не попадали. На Уильям-стрит фургон начал выщелкивать полицейских, как горошины из стручка. Патрульный Ноль-Ноль-Четыре вывалился на Нассау и замер на месте – таков был приказ! Никого не пропускать. На расстоянии двадцати футов стоял следующий полицейский, затем следующий – и так далее. Ни один из них не понимал, что происходит.

Ни гари, ни дыма, обычно сопутствующих такому ночному переполоху, в воздухе не наблюдалось. Не было и воя пожарных сирен – этого жуткого звука, во мраке ночи похожего разве что на вой пантеры, засунувшей голову в какую-нибудь расщелину, – который к этому моменту уже был бы должен смешаться с ревом полицейских фургонов. Но трезвон, какой стоял трезвон! Звенело отовсюду! Быстро, медленно, тихо, гулко – утренний воздух сотрясался от возмущенных сигналов тревоги!

– Резерв первого участка! Сомкнутым строем – вперед! Беглый шаг! – раздался рев рупора со стороны Бродвея.

Патрульные сомкнули ряды и побежали. У Бродвея их перенаправили на север. На Мэйден-лейн их снова расставили цепью на расстоянии двадцати футов друг от друга, от Бродвея до Уильям-стрит.

– Чтоб ни одна душа! – ревел рупор. Но не успело утихнуть эхо, как к оцеплению подъехал маленький полицейский автомобиль. Вышли двое: окружной инспектор и с ним некто в штатском. Этот второй орал во всю глотку:

– Нет! Вот черти! Кто вас послал на Мэйден-лейн? Третий кабель перерезан! Перебросьте оцепление на Фултон-стрит!

Не успели запыхавшиеся резервисты передохнуть, как им устроили пробежку в двести ярдов вверх по Бродвею. Уже на Фултон-стрит их поджидал авангард разведчиков с Парк-роу – журналисты тоже тяжело дышали, а некоторые так торопились, что забыли пальто и шляпы.

– Дальше дороги нет! – объявил лейтенант, выбежав навстречу.

Тут же засверкали серебряные звезды и полицейские карточки[101], посредством которых журналисты и проникают первыми на места захватывающих происшествий, что случаются в нашем пятимиллионном городе ежечасно, невзирая на время суток.

– Да будь вы хоть архангел Гавриил во плоти! Дальше никому нельзя! У нас приказ! – взревел лейтенант, поймав одного ретивого малого за шкирку и отшвырнув его в подворотню.

– Но вот же кто-то с той стороны идет! – возмутился один из журналистов. Все обернулись. К оцеплению бежал молодой человек, хлопая на ветру пелериной своего ольстера.

– Дальше нельзя! – рявкнул лейтенант, преградив ему путь.

– С чего вдруг? Меня пропустил инспектор Уигенд на Джон-стрит. Уберите руки! Что тут у вас творится?! Согнали всех резервистов вплоть до Сорок второй улицы, оцепили двадцать кварталов! И все сплошь недоумки, никто не знает, что происходит! Боже! Вы только посмотрите!

Его последнее восклицание относилось к внезапно зажегшимся огням на здании “Интернешенел лайф”. Этажи загорались один за другим, как по команде – будто кто-то поочередно щелкал выключателями. Затем замигало огнями соседнее здание, потом – следующее и так далее. И Уолл-стрит, и весь квартал Мэйден-лейн проснулись посреди ночи!

Огни отражались в мозаике мостовой. Серое небо осветилось, будто напитавшись сиянием домов.

На электрической подстанции на Перл-стрит раздался предупреждающий звонок тревоги. Дежурный инженер вскочил с дивана, бросился к распределительному щиту и уставился на шкалу, стрелка которой ежесекундно прыгала вперед на тысячу ампер.

Немногочисленные предохранители, ответственные за ночное освещение Манхэттена южнее Канал-стрит, от такой силы тока уже раскалились как утюг. Инженер подключал все новые и новые, но игла уже дошла до конца шкалы – на бо́льшую силу тока эта подстанция была не рассчитана.

– Что за черт устроил вечеринку в такой час! – воскликнул инженер, глянув на часы.

Было без пяти три. Он взбежал по железным ступеням на галерею у южной стены и посмотрел в окно. Череда небоскребов на самом юге острова переливалась, как гора желтых бриллиантов, – светилось каждое окно вплоть до самых крыш.

Дежурный инженер так всю жизнь и вспоминал тот день как “когда в три часа ночи жахнуло четыре тысячи ампер!”, а патрульный Ноль-Ноль-Четыре – как “день, когда я не пошел на рыбалку”. Когда время подошло к семи утра, полицейские кордоны все еще перекрывали всю Фултон-стрит до Уильям-стрит, Уильям-стрит до Перл-стрит, практически всю Перл-стрит до того места, где это скрюченное недоразумение во второй раз пересекается с Бродвеем, – и вниз по Бродвею до начала оцепления на перекрестке с Фултон-стрит.

В конце концов чехарда сосредоточилась вокруг одной точки на Датч-стрит, где располагается новое здание “Ювелирных мануфактур” – в двух шагах от Мэйден-лейн. Здание это начинено новейшими достижениями из мира противовзломных и противопожарных устройств и считается абсолютно несгораемым.

Простодушные авторы воскресных изданий не раз пытались подсчитать, сколько золота и драгоценных камней проходит за год через этого гиганта – ведь он полностью принадлежит ювелирам. Но для такой сложной математики необходимо знание логарифмов. Рыцари больших дорог также время от времени замирали напротив ювелирного небоскреба и с тоской вглядывались в окна, каждое из которых, казалось, заговорщически подмигивало. Впрочем, если они надолго забывались на одном месте, какой-нибудь незнакомец похлопывал их по плечу и предлагал… нет, не зайти внутрь – проваливать.

Такой старый добрый пережиток времен великих сыщиков, как полицейский периметр в районе Мэйден-лейн, давно канул в Лету. Публика была не в восторге, когда наряды полиции в штатском указывали гражданам, куда ходить по улицам города, даже если эти граждане обладали богатым уголовным прошлым. Но между собой союз ювелиров всегда признавал достоинства этого метода, поэтому они поддерживали наблюдение за улицами за свой счет.

В семь утра два наряда – один полицейский, второй в серых униформах, – не дождавшись ответа на долгий стук в огромные бронзовые ворота, запертые на ночь, взялись за кувалды и отбойные молотки. Вскоре ворота были открыты. К этому времени всеобщее волнение только усилилось, потому что на грохот молотков не явилось ни души, хотя “Ювелирные мануфактуры” находились под охраной и днем и ночью. Все окна в здании светились, как и в соседних домах, демонстрируя, что чья-то рука уже успела после первой тревоги пройтись по выключателям. Наконец остались лишь внутренние двери. Открыть их оказалось гораздо проще.

На полу перед клеткой лифта лежал капитан ночной стражи – связанный и с кляпом во рту. С головы его, пятная волосы и лоб, тянулась струйка крови, впрочем уже подсохшей. Капитана развязали, но он оказался в таком тяжелом состоянии, что пришлось немедленно отправить его в больницу Гавернор.

В лифте спасатели обнаружили еще двоих ночных сторожей, связанных спина к спине и в придачу придушенных веревками до бессознательного состояния. Их усыпили хлороформом, и они до сих пор почти ничего не соображали, так что толку от них не было никакого. Да и позже они рассказали лишь, что на них набросились, повалили на землю и связали. Оба ничего не видели.

Капитаны обоих нарядов немедленно позвонили начальству. Они нашли глаз бури!

Заместитель комиссара полиции Бирнс когда-то служил в разведке, но правительство города сманило его из-за отличного знания преступного мира. Капитан Данстен, руководитель частной охранной корпорации – той самой, чья система сигнализации как раз переживала свою минуту славы, – был правой рукой заместителя комиссара по правительственным делам и обладал не только отличным знанием преступного мира, но и достаточными техническими навыками, чтобы разработать охранную систему, которую все знатоки посчитали абсолютно неуязвимой. И вот его противовзломное устройство оказалось клубком бесполезных проводов!

Было перерезано три главных кабеля; когда патрульный Ноль-Ноль-Четыре вытряхнулся из койки по тревоге, сигнальные лампы на щите управления на Джон-стрит показывали удивительное: в одно и то же время кто-то взламывал тысячу семьсот с лишним сейфов! О помощи взывали более тысячи семисот хранилищ, ломящихся от несметных богатств.

Справедливости ради отметим, воззвали они не совсем одновременно: хитрый вор перерезал кабели с задержкой в минуту. Сначала пала связка из почти пятисот пар проводов в свинцовом кожухе – нервные окончания всех сейфохранилищ под Сидар-стрит. В шоке от масштабов катастрофы, власти оцепили эту крошечную улочку, да так плотно, что казалось, проскочить невозможно.

Затем загорелся щит управления второго района, а еще через шестьдесят секунд и третий присоединился к светопреставлению. Именно тогда полицейское оцепление и растянули к северу до самой Фултон-стрит, на что были брошены все резервы вплоть до Сто двадцать пятой улицы[102].

Бирнс и Данстен, призванные к зданию “Мануфактур” с разных концов города, прибыли одновременно. Ситуация сложилась чрезвычайная, однако, едва их глаза встретились, они пожали друг другу руки и расхохотались. С таким вавилонским столпотворением ни один из них еще не сталкивался.

– Взяли кого-нибудь? – поинтересовался Данстен. – Готов спорить на что угодно: человек, которому хватило ума разом сломать семнадцать с половиной сотен сигнальных устройств, вам не дался!

– Сколько-то народу арестовали, как обычно, – ответил Бирнс. – Бродяги, пара поломоек, несколько истопников из небоскребов и так далее. Жаль их, конечно, но ничего не поделаешь. Из интересного был только один тип с репортерской карточкой, но он задурил голову лейтенанту и проскочил через оцепление. Ну что, капитан? – продолжал заместитель комиссара, повернувшись к одному из своих подчиненных. – Что скажете? Где они порезвились?

Капитан полиции отдал честь и препроводил их на второй этаж здания. Весь этаж принадлежал Людвигу Тельфену.

Если вам посчастливилось иметь во владении украшение с камнем необычайно чистой воды, то, скорее всего, взяв лупу, вы обнаружите на обратной стороне значок, составленный из каллиграфических “Л” и “Т”. И можете даже не сомневаться: если над золотой оправой потрудился Людвиг Тельфен, то обрамленные в нее камни превосходят ее в цене стократ, какой бы сложной и тонкой ни была работа, хоть по образцу самого Бенвенуто. Согласно одной нашумевшей истории, Людвиг Тельфен однажды отказался работать над некоей знаменитой жемчужной брошью, которая обошлась в сто тысяч одних только налоговых пошлин. Отказался, потому что жемчуга были поддельные. Из десятка ювелиров и знатоков определить подделку смог только он.

– Ох! Старина Тельфен! Плохо дело! – воскликнул Бирнс.

Двери в чертоги Тельфена стояли нараспашку. Картину дополняла уродливая дыра в стене. Тут Бирнс осознал всю дерзость преступного замысла – а ведь он чего только не повидал на своем веку.

– Какая беспардонная работа! – сказал он, повернувшись к Данстену. – В котором часу началась тревога?

– Ровно в два сорок пять! И что началось! Я тогда спал наверху. Думал, крыша обвалилась! Потом вторая тревога, третья – тысяча семьсот пятьдесят шесть сейфов разом! Надеюсь, никогда больше не услышу такой трескотни.

– Тысяча семьсот пятьдесят шесть сейфов разом! – повторил Бирнс.

Они вошли внутрь, внимательно осматриваясь. Вот выбитая дверь – по полу рассыпано битое стекло. Пока почти тысяча восемьсот сирен надрывались: “Помогите! Воры!” – преступник направился прямиком к своей цели.

В том, что эта цель находилась здесь, сомневаться не приходилось. Знаменитый сейф Людвига Тельфена стоял прямо посреди комнаты. Ограждавшая его стальная решетка была смята, будто ветошь. Этот сейф так часто и подробно описывали в газетах, что скажем о нем только пару слов. Не удовлетворившись гарвеевской сталью[103], строители со всех сторон залили его армированным бетоном толщиной в восемнадцать дюймов[104].

Сейф стоял в центре комнаты, как квадратный склеп в подземной усыпальнице. Мало было открыть сложнейшие замки. Чтобы добраться до сейфа, нужно было опустить подъемный участок пола из сплошного бетона. И он был опущен! Бетонный блок находился на шесть дюймов ниже пола. Бирнс вскрикнул в изумлении и ринулся вперед. Он повернул колесо – огромная дверь открылась! Как живой, сейф разинул рот перед собравшимися, демонстрируя свое темное нутро. С неописуемым жестом Бирнс отвернулся. Все было кончено.

Когда дверь сейфа открылась под достаточным углом, внутри вдруг засияло множество ярких ламп. На дне лежало грубоватое с виду устройство из двух необычно длинных, изолированных друг от друга графитных стержней, присоединенных к электрическому трансформатору вроде тех, какими пользуются сварщики.

Там же валялась куча мятых конвертов – все пустые. Стальные внутренние дверки едва держались на покосившихся петлях, все ячейки были пусты. Даже Бирнс – приземленный прагматик Бирнс, которого куда больше трогали дела, чем поэтические намеки, – поймал себя на том, что пытается разобрать подписи на пустых конвертах. За каждой буквой здесь таилась история сокровищ, мужской жадности, женского тщеславия и слез. Сколько пропало? Сколько осталось? Это знал старик Тельфен – только Тельфен и знал.

Но вор – ах, что это был за вор! На дне сейфа, в сторонке, лежала добыча, достойная короля. Редкие узоры, выполненные на дорогих металлах, тончайшие корзинки, сотканные из золотых нитей, не толще шелковых, завитки из неподатливой платины, с огромным терпением превращенные в крошечные оправы, готовые принять свои драгоценные камни; почти средневековое убранство, заказанное для жены мультимиллионера по случаю ее публичного выступления, – все эти вещи, сами по себе внушающие благоговение, были отброшены, как сор, не достойный тех шедевров, с какими он хранился в одном сейфе.

Пока в ужасе надрывались семнадцать с половиной сотен тревожных звонков, пока полицейские кордоны перебрасывали с одного места на другое, пока хранители немыслимых сокровищ метались в поисках тысячи воров – или одного на тысячу, – этот виртуоз твердой рукой вскрыл самый драгоценный сейф в городе и с хладнокровием истинного ценителя осмотрел, взвесил, отбраковал и унес столько, сколько его душе было угодно!

Наконец-то явился и сам Людвиг Тельфен, бледный как мел. У него было умное, строгое лицо-маска, длинный нос и губы тонкие, как трещина в слоновой кости. Сейчас смотреть на него было страшно. Бирнс уже успел развернуть полевой штаб, и к нему то и дело являлись лейтенанты за очередной порцией кратких команд. Он усилил оцепление вокруг квартала, в результате чего, выражаясь полицейским языком, четыре улицы, взятые в кольцо кордонов, превратились в сплошной забор. Но Бирнс лучше всех понимал тщетность принятых мер. Он стягивал оцепление лишь потому, что подобное решение было очевидным и оставался один шанс на тысячу, что пташка из гнезда еще не улетела. Газетчики осаждали кордоны со всех сторон – но с тем же успехом они могли бы пытаться подоить быка. Улицы пестрели экстренными выпусками, к непроницаемому полицейскому кордону стекались толпы, пока в конце концов не образовалась давка. Но никаких новостей, кроме той, что в ночи сработало почти две тысячи тревожных звонков и в результате богатейшая в мире коллекция золота и драгоценных камней, мечта любого взломщика, осталась без защиты, не было.

То, что полицейские резервы всего острова согнали в оцепление, взбудоражило умы так, что невозможно вообразить. Дьявольский в своей простоте и гениальности механизм, практически неуязвимый за многократной защитой, выведен из строя одним ударом: так ураган опустошает прерии или наводнение поглощает долину.

Банкиры, брокеры, торговцы, ювелиры по камням и по металлам – вся аристократия торговли, все цветы капитала, пышным цветом разросшиеся в этом квартале, – все они с чрезвычайной назойливостью ринулись к оцеплению, пытаясь прорвать блокаду; но кордоны подчинялись лишь человеку с квадратной челюстью, квадратными усами и квадратными же носками ботинок, который заседал в конторе Людвига Тельфена, изучая мощные гидравлические ножницы, найденные в техническом люке на Нассау-стрит. Лезвия этих ножниц обладали необычайной мощью – с таким инструментом и дитя перекусило бы двойной стальной прут, как сосиску. Аварийная служба охранной сигнализации уже обнаружила, где были перерезаны кабели, когда начался ночной переполох. Со схемой, где была прорисована каждая магистраль гигантской противовзломной нервной системы, они прошлись по главным кабелям, от люка к люку, пока не нашли один особенно ржавый – тот самый, на крышке которого недавно устроился толстый автомобилист в очках, пытаясь рассмотреть астрономические неполадки в своей машине.

Под люком прятался весьма просторный колодец – достаточно вместительный, чтобы в нем помещались кабельщики, то и дело проверявшие сохранность сети с новейшими инструментами, известными науке.

Хитрец, перерезавший провода, явно провел там некоторое время. Дюжина окурков, разбросанных по бетонному полу, подтверждала, что он ждал назначенного мига без всякого нетерпения. Завершив злодеяние, он оставил на месте преступления гидравлические ножницы – что бы это ни значило – и потрудился аккуратно закрыть люк крышкой. Вероятнее всего, он скрылся по Бродвею, то есть успел пробежать около сотни ярдов, пока не явились первые наряды полиции. Лезвия ножниц, будто масляной пленкой, были покрыты медью и свинцом. От всего этого веяло таким оскорбительным хладнокровием, что Бирнс рвал и метал.

К восьми утра для возмущенной толпы банкиров и ювелиров была собрана опознавательная комиссия. Каждый должен был доказать свою личность, после чего его запускали внутрь и разрешали в сопровождении охраны проинспектировать сейфы. Сокровищницы открывались одна за другой, но все оказывались нетронутыми. Их передавали в распоряжение владельцев, а охрана переходила к следующим – и так далее. Опись всего квартала закончилась лишь к полудню.

Из всего квартала пострадал только сейф – знаменитый сейф! – Людвига Тельфена. Итак, криминальный гений сломал систему охраны всего квартала, чтобы добраться до единственной добычи. Бледный как мел Тельфен, сохранивший непроницаемое лицо даже в такой час, по одной расшифровал надписи на пустых конвертах. В десять утра ноги у него подкосились, и знаменитого ювелира унесли. Пропало распятие Бентори с его уникальным, ни с чем не сравнимым сапфиром, пропала жемчужина Долгоды, пропал печально знаменитый желтый алмаз – алмаз Саффаранов! – индийский рубин, известный под названием Колодец, нежно-голубой гиацинт с начертанным на нем символом, который не могли объяснить величайшие археологи, и чертова дюжина бриллиантов без оправы, тщательно отобранных по цвету и размеру. Этот сейф обокрал не простой вор, а настоящий художник!

Как мы уже говорили, одетый в бетон сейф Людвига Тельфена стоял в центре комнаты, словно склеп в усыпальнице. Это был истинный монолит, в десять раз больше любого слона. Поставь перед таким сейфом рабочего с холоднотянутым отбойником и предложи ему проникнуть внутрь за восьмичасовой рабочий день – он лишь рассмеется. И все же толщу бетона пронзала дыра толщиной в две руки, ведущая прямо к сокрытому механизму. Кстати, он и сам по себе считался неразрушимым. Но нет! Тот же ум, что вычислил, в каком месте продолбить бетон, и придумал, как это сделать, играл с сейфом, точно с игрушкой. Ну и что, что сотни людей сделали его неприступность целью своей жизни? Маленький заряд взрывчатки в нужном месте разом убил сложное устройство сейфа, и каким бы безупречным ни был его часовой механизм, сломанный, он оказался набором бесполезных шестеренок.

– Понимаете, что это такое? – спросил Бирнс, заглянув в дыру в бетоне. – Честно говоря, вся эта техника выше моего разумения.

– Пока нет, – ответил Данстен, – но сейчас разберусь. – Через трансформатор он присоединил графитовые стержни к электрическому распределителю в коридоре. – Если я не ошибаюсь, то, когда включено электричество, через эти стержни идет разряд в тысячу ампер. И это при том, что одной десятой ампера хватит, чтобы убить человека. Вы только посмотрите!

Он пнул ногой выключатель – все озарилось голубоватым сиянием, – и между концами двух стержней с чудовищным шипением прострелила яркая молния. Стержни он держал голыми руками.

– Совершенно безопасно! – воскликнул он в ответ на смятенный окрик Бирнса.

Данстен поднес шипящую молнию к сейфовой стене. Бетон сначала будто бы съежился, оплавился и, наконец, испарился – осталась лишь мельчайшая пыль в воздухе.

– А нам говорят, будто бетону не страшен никакой пожар. В Сан-Франциско, может, так и вышло. Но вы только посмотрите! Бетон выдерживает жар в две тысячи градусов, но такого накала не выдерживает и он. Бирнс, – вскричал он, вдруг посерьезнев, – когда они настолько хороши, нам их не побороть! Нам просто мозгов не хватит – вот и весь разговор!

Капитан Полпенни, голубоглазый сын Йоркшира, патрулировавший по ночам берега Рэритан-Бей, чтобы днем водить своих клиентов по самым рыбным местам, долго дожидался тем памятным утром патрульного Ноль-Ноль-Четыре у затхлой верфи Хьюгенотс. В конце концов он плюнул и отправился проверять, не попалось ли в его верши омаров.

А патрульный Ноль-Ноль-Четыре все утро продремал на своем посту на Фултон-стрит, смутно догадываясь: разразившаяся по соседству катастрофа столь грандиозна, что даже это сонное царство для разнообразия пробудилось ото сна. В целом его скорее радовало, что на этом кладбище все-таки нашелся хоть какой захудалый, да кролик. Такой суеты за свой краткий пока срок службы он еще ни разу не видел. Вскоре после полудня поступил приказ разойтись – и оцепление, будоражившее умы толпы, будто растворилось в воздухе. Наш патрульный купил “Пресс”, и его худшие страхи подтвердились: в одиннадцать тридцать три у Хука[105] начался отлив. Теперь оставалось только раздеться, лечь в кровать и как следует выспаться. Медленным шагом он двинулся к участку Олд-Слип. Улицы приобретали привычный вид. Грохот грузовиков и запах рыбы с базара Фултон заглушали все вокруг.

Но какой удар его ждал! Он поднялся по ступеням, протопал через общий холл, чтобы доложить о своем прибытии… и тут его ноздри заполнил аромат сигарного дыма. Сонный капитан с видимой усталостью откинулся в кресле с ногами на столе, наполняя комнату завитками, – как будто впервые нашел покой, о каком до сих пор читал только в книгах.

Патрульного Ноль-Ноль-Четыре встревожил даже не легкомысленный вид капитана, задравшего ноги выше головы. Но обертка сигары! Яркий красно-синий ободок! Патрульный почесал затылок и напряг память…

Он с трудом вытягивал натертую ногу из ботинка, когда до него наконец дошло, в чем дело. Не было никаких сомнений. Его сигара! Ноль-Ноль-Четыре запомнил ободок. Эту сигару подарил ему любезный, хоть и не слишком общительный джентльмен в сломанной машине… даже две сигары, одну для брата! Но подлец капитан вытащил их из шлема, пока…

Патрульный Ноль-Ноль-Четыре глупо уставился на паука, трудившегося в углу оконной рамы над архитектурным сооружением невообразимой, недоступной человеку сложности.

Он медленно засунул многострадальную ногу обратно в ботинок – голова у него кружилась, как карусель на Кони-Айленде, – наклонился и в полубеспамятстве принялся завязывать шнурки. Затем содрогнулся, как будто от холода, и отгрыз себе краешек ногтя.

– Маллиган, – сказал он коллеге-патрульному, который собирал вещи в другой стороне комнаты, – что это я такое слышал, будто тебя переводят?

– Да чтоб они все провалились! – процедил тот сквозь зубы. – И все потому, что кто-то влез в канализационный люк, пока я обходил другой конец маршрута! Вот я тебя спрашиваю: до чего мы докатились? Я на этом переводе потеряю жалованье за десять дней, попомни мое слово!

Будто в полусне, патрульный Ноль-Ноль-Четыре вышел на улицу. На углу Нассау и Мэйден-лейн возле того самого ржавого люка, лежа на котором его ночной знакомый совсем недавно заползал под машину, как раз собиралась толпа. Тут же, на бензиновой горелке, стояла холодная на вид банка с оловянным припоем. Люк стоял открытый, колодец был полон людей – видимо, сантехников. Их было столько, что колодец походил на ловушку с осами. Патрульный Ноль-Ноль-Четыре, разинув рот, точно чукучан, вынырнувший подышать из илистых вод, слушал рассказ дежурного постового о том, что произошло. Затем, в нарушение всех правил и уставов, он засунул руки в карманы и зашагал на север. На Датч-стрит он повернул к зданию “Ювелирных мануфактур”, где на втором этаже после весьма неловких объяснений нашел заместителя комиссара Бирнса. Патрульный Ноль-Ноль-Четыре красиво изъясняться не умел, а сейчас, в процессе получения выволочки от начальства, которое к тому же смотрело на него как-то странно, – тем более.

– “Херкимер” 1907 года, – повторил заместитель комиссара. – Очень хорошо. Доложитесь в штабе у Фарли. Увидимся там.

Надо иметь в виду, что в Нью-Йорке и окрестностях около сотни тысяч автомобилей. Модель, количество лошадиных сил и владелец каждой – все тщательно задокументировано. Такой учет требует бесконечного терпения… или бесконечного количества клерков, чтобы разделить это терпение на всех. “Херкимер” 1907 года был выпущен небольшим тиражом, и производство очень быстро остановили. Несколько этих дряхлых старичков еще ползали по городу – от ремонта до ремонта, – уставшие от жизни.

В три часа дня к штабу на Малберри-стрит подъехал автомобиль. Это был “херкимер” 1907 года. Из него вышли двое гладко выбритых и лощеных малых – явно детективы. За ними показался мужчина средних лет – седоватый, бледный и напуганный. Он нервно пожевывал сигару с красно-синим ободком.

Вдруг у обочины резко затормозил посыльный на велосипеде; смерив глазами арестанта – а это, несомненно, был арестант, – он поймал его за рукав и сунул ему конверт.

– Мистер Мервин! – выдохнул мальчик. – Я всю дорогу за вами ехал!

Не будь мистер Мервин и без того в чрезвычайном потрясении, он бы поразился. Но он лишь поднял бессмысленный взгляд с конверта на мальчика, а затем на толпу журналистов, которых теснили патрульные. Его быстро препроводили к заместителю комиссара. Бирнс подкатился к нему навстречу, не вставая со стула.

– Мервин! Ай-ай! – воскликнул обычно сдержанный Бирнс. – Вы-то как во все это вляпались?

Судя по лицу Мервина, он и сам не понимал, зачем двое детективов мягко, но решительно настояли, чтобы он отвез их в штаб следствия, только потому, что у него есть восстановленный “херкимер” 1907 года. Бирнс отпустил остальных кивком. Затем он повернулся к Мервину. В голове не укладывалось, что этот чудак, этот зануда, эта головная боль всей полиции мог быть каким-то образом виноват в катастрофе, случившейся нынче утром. Что ж – он сжал зубы и, грозно сверкнув глазами на стоявшего перед ним человечка (дрожащего, но не сломленного), прорычал:

– Ну! Быстро! Выкладывайте!

Было в Бирнсе что-то такое, что несчастный, оказавшийся у него на пути в неподходящее время, готов был вывернуться наизнанку от ужаса. Но чудак Мервин повел себя неожиданно. Он вдруг выпрямился. Он сжал в кулаке конверт и потряс им в воздухе. Он засверкал глазами.

– Я доказал! – Его голос был полон ликования. – Весь город над вами смеется! Система охраны! Ха! Раз, два, три! Я перерезал ваши кабели – да! Да тут бы и младенец справился! Я сломал вашу систему! Ха-ха!

Бирнс бросился на него с ревом, схватил за грудки и грохнул о стену.

– Вы с вашими проклятыми патентами десять лет нас изводили! – зарычал он. – Чтобы ни слова о них! Возьмите себя в руки! Кто велел вам это сделать? Кто вскрыл сейф Людвига Тельфена и набил карманы всем, что его душа пожелала, пока вы резали кабели вашими адскими ножницами? Говорите! Кто? Быстро!

Заместитель комиссара в бешенстве отшвырнул незадачливого изобретателя в сторону и отступил назад.

– Что? Сейф Тельфена? Набил карманы? Что вы, что за странные шутки! Я… я гений! Я хотел доказать, что моя система… Тельфен, говорите? Он… он…

– Он! Он! Да, он! Кто он?

Изобретатель, вот уже много лет с неуемной назойливостью пытавшийся навязать городу свою бестолковую электрическую сигнализацию, постепенно пришел в себя.

Бирнс по одной собирал детали мошенничества. Итак, в прошлые выходные во время визита в Атлантик-Сити Мервин познакомился с обаятельным юным денди. Тот с большим интересом, хотя и с сомнением, выслушал любимую теорию Мервина об уязвимости нынешней системы безопасности, принятой в больших городах. Молодой человек, впрочем, выказал такое сомнение, что беседа перетекла в довольно разгоряченный спор и закончилась пари на тысячу долларов, что Мервин в любой день, в любой назначенный час при помощи простейшего инструмента сможет оставить закрома Нью-Йорка беззащитными. Тогда же они условились про день и час. Закончив рассказ, изобретатель улыбался, как ребенок.

– Я им всем показал! Я всем показал! – вскричал он, снова сдавшись на милость своей безумной гордости. – Одним махом! Теперь весь город знает, что его хваленая “система безопасности” хрупка, как…

– Прекратите! У нас проблемы посерьезнее, чем ваши глупые амбиции. Вы признаете, что перерезали кабели?

– Да-да, конечно! Это мои гидравлические ножницы у вас на столе. Этот молодой человек – гений. Иначе вы бы не поверили. Брат подвез меня на Нассау-стрит, и там мы дождались смены патрульных. Господи, да я знаю схему этих кабелей как свои пять пальцев! Проще не бывает! Наконец-то все поняли, какая вопиющая глупость… – В волнении он разорвал конверт, который до сих пор сжимал в руках. – Пари! Пари! Он все видел! Он расплатился! – кричал Мервин.

– Это от вора! – воскликнул Бирнс.

Вместе с чеком в конверте была записка, напечатанная на печатной машинке: “Поздравляю! Вы меня убедили!”

За исключением известия о некоем мистере Джексоне из Кливленда, который ловким ударом в клубе “Поло Граундс” улучшил свой гандикап, в утренних газетах не сообщили ничего, что оправдало бы расходы на чернила и бумагу.

Все были за городом, и новости, как всегда, следовали за толпой. Серийные картинки и прочие регулярные развлечения безупречно заполняли свои колонки, в Эсбери актриса варьете загремела под арест за цельнокроеный купальный костюм, в Джерси суд присяжных зашел в тупик, потому что один из них не верил в смертную казнь, а хитроумные японцы – это уже совершенно точно – продолбили шлюзы Панамского канала риолитом, кордитом, максимитом et cetera, чтобы в психологически верный момент (в качестве вежливого объявления войны) один-единственный самурай под личиной цирюльника мог нажать кнопку и оставить большую часть наших супердредноутов по колено в грязи.

Годаль – несравненный Годаль! – лениво отодвинул свой завтрак и пролистал утренние газеты. Он с удовольствием отметил: только самые предприимчивые из них обнародовали, что Панамские шлюзы построены не из бетона, а из довольно взрывоопасных материалов. Большая часть изданий обошла эту щекотливую тему стороной. Годаль бросил газету на соседний столик, за которым завтракал его друг-космополит Адичи Якасава – или Якасава Адичи, смотря как посмотреть.

– Адичи, я вижу, вы опять за старое, – добродушно сказал Годаль.

Маленький японец несколько раз перевел неуверенный взгляд с газеты на Годаля и обратно. Он никогда не мог понять с этими западными людьми, искренни они или нет. Большинство из них не принимали его всерьез. И очень зря. Он медленно путешествовал вокруг света – так медленно, что домой собирался вернуться очень старым и мудрым. В Германии он вырезал деревянные игрушки, во Франции служил банкиром, в Англии торговал шелками, в Америке – писал в газеты. Дома Адичи занимался чем-то, чего нам никогда не понять. Здесь он изо всех сил пытался стать американцем… вот только мы ему этого не позволяли.

– Ха-ха! – ответил Адичи, все еще не зная, как реагировать. Годаль, с которым он был знаком еще в Берлине, Париже и Лондоне, никогда не говорил с ним свысока, зато имел привычку смотреть на него так сосредоточенно, что приводил в крайнее замешательство.

У Адичи был звонкий голос. Но во всем его лице лишь квадратные блестящие зубы вторили той веселости, которую предполагало его восклицание. Он несколько раз посмотрел на Годаля, дабы убедиться, что тот действительно желает начать беседу, но Годаль снова погрузился в чтение. На сей раз это был ранний экстренный выпуск дневной газеты, которую только что принес официант. Адичи вернулся к своему занятию – он покрывал лист бумаги узором, похожим на вышивальный мотив. Это были письмена его отцов, скоропись, ведущая начало из тех времен, когда даже о предках Бенна Питмана[106] никто и слыхом не слыхивал. Адичи владел печатной машинкой не хуже любого репортера, но думалось ему легче над родными закорючками. Сейчас он был занят тем, что переводил музыкальные ноты из общеизвестной нотной азбуки в свои фантастические идеограммы.

Годаль, следивший за ним в зеркало собственных очков, был страшно заинтересован – как, впрочем, и всегда, когда дело касалось Адичи.

Однако вскоре Годаль переключил свое внимание на газету. Немедленно вернувшись на землю, он вспомнил, ради чего вообще находится в городе в такую отвратительную жару. Биржевые сводки на первой странице!

В десять утра, на самом открытии торгов, на “Литтл Стил” налетели “медведи”[107], совершенно взбаламутив этот неугомонный ручей, питающий всю круговерть Уолл-стрит, – и это тогда, когда совет директоров думал, что наконец-то все схвачено и под контролем.

Это были отличные новости! Не потому, что вокруг “Литтл Стил” разворачивался очередной цирк, а потому, что биржа наконец взбудоражилась настолько, что попала на первые страницы газет. Годаль с нетерпением ждал этого момента вот уже несколько месяцев.

Через пять минут он уже сидел в своем автомобиле – маленькой мощной машинке, дышавшей легче, чем паровоз под гору. Через десять минут он уже был на Сидер-стрит и поворачивал ключ магнето, чтобы, когда он вернется, машина была наготове. Вполне возможно, что возвращаться придется в спешке. Наконец он бросил шелковый плащ и автомобильные перчатки в защищенную от пыли камеру сзади и натянул блестящий шелковый цилиндр. Цилиндр был ключом ко всему мероприятию. К перекрестку он двинулся легкой походкой, которую освоил в ранней юности, в ходе долгих и мучительных тренировок с известным фехтовальщиком.

Толпа брокеров, занявшая всю улицу перед фондовой биржей[108], бурлила, как вода на раскаленной сковородке. Кто никуда не спешил, тот пытался перекричать остальных.

Единственными островками спокойствия в этом безумии были выстроенные в ряд посреди улицы дряхлые клячи, запряженные в старомодные хэнсомы, да изредка проходящие мимо сытые господа, явно преуспевающие и солидные, в сюртуках и шелковых цилиндрах.

Оба исключения – лошади, жующие овес из торб, и шелковые цилиндры – представляли интерес для Годаля. Лошади – из-за их безграничного безделья. Эти создания являлись на Уолл-стрит ранним утром и выстаивали на месте до закрытия биржи. Ни одна из них не видела пассажиров с появления автомобилей. Буколический образ биржевого брокера неотделим от хэнсома: возможно, кляч держали для поддержания атмосферы. Некоторые из них стояли скрестив ноги, как декорации в летнем водевиле, другие взбрыкивали, третьи спали днями напролет, свесив морды почти к самой земле. Все кэбби до единого выглядели так, будто сошли с рисунков Фила Мэя[109] много-много лет назад.

Уличных кляч Годаль ценил как зрелище, но его интерес к господам в цилиндрах был совсем иной, и происходил он из страсти к воровству и приключениям. Зажиточные охотники за легкими деньгами, они и носа не совали на Уолл-стрит, если газеты не пестрели заголовками, что брокерам очень уж неймется что-нибудь купить или продать. Это были не игроки на бирже, а инвесторы. Они лишь пользовались очередной эпидемией близорукости, периодически заражавшей азартных игроков рынка, и довольствовались всего ста процентами на доллар в год.

Годаль ступил в обшитую красным деревом контору с золотой вывеской “Стерджес, Уилок и Ко, акции и облигации” и, кивая по пути знакомым, уселся в кресло в дальнем углу, поглядывая то на котировочное табло, то на рой брокеров, вившихся как мухи у несмолкавшего телеграфа. Годаль всю эту толчею не любил. Он пришел сюда не играть, пусть карты и лежали на столе раскрытые. Впрочем, “Литтл Стил” продолжала падать, и он не без удовольствия отметил, что вслед за ней устремились акции родственных предприятий, как стая мелких пичуг на хвосте у ястреба.

Тем временем на улице прогремел второй экстренный выпуск. На первой странице – шумиха на бирже; денежные мешки мчатся в Нью-Йорк на спецпоезде, заокеанские магнаты, в борьбе за каждую минуту, наперебой требуют монополии на радиосвязь. Рубрика “Последние известия” – свежайшие новости красными чернилами, доставленные в типографию в последнюю секунду, пока греется пресс, – отражала последние сводки всех обычных индустрий и железных дорог. Кого-то уже вышвырнули за борт. Кого – это Годаля не интересовало. Завидев сводки, он лишь пробормотал:

– Этого он ни за что не пропустит!

Был уже полдень, когда в холл вошел Уэллингтон Мэйпс. Он тоже был в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и цилиндре, невзирая на отвратительную жару и влажность.

Его сморщенное лицо и шаткая походка ничем не выдавали, что в свое время, каких-то десять лет назад, правительства всего мира считали нужным посылать шпионов, дабы быть в курсе мельчайших подробностей его жизни. В те времена сеть его агентов дотягивалась до любого уголка земли, и он содержал полный комплект президентов, министров и наследников трона, готовых при необходимости немедленно занять соответствующие посты.

Но это было до того, как старость взяла свое и он скрылся даже от ближайших друзей в полнейшем безвестии и уединении. Он все еще содержал официальную резиденцию, но где Мэйпс жил на самом деле, оставалось тайной почище загадки Сфинкса. Убежище он покидал, только когда на Уолл-стрит начинался кавардак и можно было поиграть с деньгами, которые носит ветер.

Именно этого человека, настолько пережившего свое время, что большинство напрочь о нем позабыло, и ждал Годаль. Сегодня он проследит старого лиса до самого логова.

И сейчас, разменяв девятый десяток, Мэйпс оставался удивительным зрелищем: высокий и костлявый, с орлиным носом и кустистыми бровями; один глаз стеклянный – настоящий когда-то вырезал малайский крис. В своем похоронном наряде он казался дряхлым и беспомощным, как траченный молью дьякон, но для своих преклонных лет был все еще очень силен. Руки у него были огромные; большой палец на правой руке на добрых полдюйма длиннее большого пальца левой, но при этом не толще сигары. Палец охватывал рубец, ровный, как кольцо, – напоминание о том, как один монгольский бандит однажды подвесил за этот палец все двести фунтов костей и мускулов Уэллингтона Мэйпса.

Мэйпс быстро покончил со своими делами. Как всякий игрок, следующий верной системе, все расчеты он подготовил загодя. Он расписался в бумагах – двумя пальцами правой руки, большой палец его не слушался. Огненным взглядом Мэйпс прошелся по лицам собравшихся у телеграфа. Лишь пара человек обращали внимание на то, что не касалось непосредственно телеграфа; они заметили старика и переглянулись, когда тот прошел мимо. Старик прошествовал к двери и, опираясь на внушительные медные перила, спустился к тротуару по мраморным ступеням. Годаль украдкой проследил за ним сквозь медную решетку окна, тонкую, как муаровый шелк. На последней ступени Мэйпс остановился и оглядел улицу.

Затем случилось чудо. Старик подозвал хэнсом!

Парадоксально: либо он пытался привлечь внимание, либо избежать его. Вполне возможно, он пытался достичь одного при помощи другого.

Кэбби во главе недвижимой очереди протер глаза, шмыгнул носом и сообразил, что происходит, только когда мальчишка-посыльный подтолкнул его в сторону старика, угрожающе потрясавшего тростью. Извозчик дернул за цепь, сложив подпорку под подножкой, гикнул – и зверюга, вздрогнув, вернулась к жизни. Хэнсом подъехал к обочине. При помощи привратника старик погрузился в кэб и без слов укатил прочь. Несомненно, инструкции кэбмен получит по дороге.

Годаль быстро отдал свои распоряжения, расплатился и промокнул чек той же промокашкой, на которой отпечаталась подпись Уэллингтона Мэйпса. Он перевернул промокашку. Можно было разобрать: “Сорок четыре тысячи трист…” Остальное терялось в путанице цифр.

Лишь через сорок пять минут глава спящих хэнсомов подкатил к дому на Седьмой авеню, достойному стать декорацией для “мелодрамы за 10, 20, 30 центов”[110]. Это был старый деревянный доходный дом, постепенно превращающийся в развалины. В одном пыльном окне висело объявление портного, а за углом болталась вывеска, сообщавшая прохожим, что когда-то, в век процветания, в развалине находилась контора плотника по имени Джоунс.

На углу здания – дом был треугольный, с двух сторон очерченный пересекающимися улицей и авеню – непрестанно крутился аляповатый парикмахерский столб, рекламировавший расположившуюся внутри парикмахерскую. Перед входом, заползая на тротуар, рос старый айлант, на глазах терявший свои нежные цветки. Под деревом играло несколько чумазых детишек. К стволу прислонился молодой человек, судя по набору инструментов и пятнам графитной смазки на лице – сантехник. Эта засаленная маска прятала самые острые глаза в Нью-Йорке – глаза несравненного Годаля.

Годаль быстро переоблачился из своего безупречного прогулочного костюма и был готов встретить Уэллингтона Мэйпса в этом обшарпанном районе во второй раз за три месяца. В прошлый раз, когда новости Уолл-стрит выплеснулись на первые страницы и выманили Мэйпса на биржу, Годаль проследил его обратный путь до этой парикмахерской, но у человека, за которым он последовал полчаса спустя, оказались в наличии оба глаза и рабочий большой палец правой руки, хотя во всем прочем он был точной копией Уэллингтона Мэйпса. Судя по всему, в тот раз старый лис прибегнул к услугам двойника.

Мэйпс вышел из хэнсома и нетвердым шагом подошел к двери, которая открылась перед ним изнутри. Все произошло как в прошлый раз. Когда дверь снова открылась, цирюльник – весь в белом – препроводил старика к ожидавшему хэнсому. И снова он был копией Уэллингтона Мэйпса, вот только дремлющий сантехник все-таки заметил сквозь ресницы, что старик внимательно осматривает окрестности – обоими глазами. Одного взгляда на его правую руку было достаточно, чтобы окончательно убедиться – это не Мэйпс. Годаль улыбнулся про себя. Все так просто – стоит только поработать головой.

Кэб двинулся прочь. Когда он поравнялся с поворотом, с ним разминулся второй кэб – еще один хэнсом с Уолл-стрит – этот поворачивал с Гринвич-авеню на Седьмую авеню. Вскоре завелся и лениво отчалил прочь стоявший напротив автомобиль. Не один Годаль интересовался перемещениями Уэллингтона Мэйпса. Лишь час спустя из парикмахерской показалась шаткая фигура, закутанная по самые уши; как по волшебству, тут же подъехал таксомотор – и старик исчез с глаз долой.

– На этот раз, дорогой друг, вы от меня не спрячетесь! – сказал Годаль себе.

Когда на Двадцать третьей улице таксомотор встрял в затор, в очереди за ним стоял маленький, прекрасно снаряженный мощный автомобильчик с чрезвычайно чумазым сантехником за рулем.

Дом был стар, но и в своем преклонном возрасте оставался образцом архитектурного величия. Парк при нем занимал примерно три акра с видом на реку. Под высоким обрывом берега пряталась железнодорожная ветка, протянувшаяся у тихих вод Гудзона. С трех сторон участок освещался окнами подступавших все ближе новых доходных домов. Повсюду, район за районом, вырастали восхитительные новостройки из терракоты и кирпича. Но от этого огороженного участка с заросшим газоном, запущенной живой изгородью и облезлыми заборами веяло Вашингтон-хайтс времен великой революции, когда город еще не двинулся на север. За гребнем, с другой стороны холма, росли тринадцать деревьев, посаженных собственноручно Александром Гамильтоном как символ первых штатов зарождающейся нации. В десяти минутах ходьбы к северу стоял исторический особняк с видом на реку Гарлем, где сначала британцы, а затем и американцы собирались за столом красного дерева, планируя предстоящие битвы.

Дом стоял в центре небольшого квадратного парка. В нем было три этажа и мансардная крыша. На реку смотрела покосившаяся веранда – с одной стороны подгнила балка, уложенная более века назад.

С предельным тщанием оценив обстановку, Годаль выбрал французское окно первого этажа, глядящее на реку. Кровь бурлила в жилах. Он крайне редко опускался до краж со взломом, только ради чего-нибудь уникального. Но сегодняшнее предприятие было поистине особенным. В свое время Мэйпс был аки лев рыкающий, и покушение на него или его имущество было чревато неминуемой карой. Но с годами все изменилось, и, беззаботно принявшись за дело, Годаль не ожидал, что ступает в сеть паука. Однако за вымыслом просто так не гоняются разнообразные транспортные средства. Трудясь над окном, Годаль размышлял, не выследил ли кто-нибудь Мэйпса, кроме него. Сам факт, что этот хитрый старик как минимум дважды виртуозно замел следы после своих появлений на Уолл-стрит, давал богатейшую пищу для воображения.

Для человека со способностями Годаля задача была предельно простой. Французское окно отворилось легко и бесшумно. Годаль очутился в просторной и, казалось, давно заброшенной комнате. За приоткрытой дверью позвякивало серебро. Мэйпс ужинал. Если информация Годаля была верна, при старике состоял единственный слуга. Слуга этот сейчас наверняка прислуживал хозяину за столом. Легким шагом вор прокрался в глубину комнаты и отодвинул пыльный гобелен, за которым скрывался проход в библиотеку.

Там были задернуты шторы и горела тусклая лампа. Эта комната была жилой, здесь приятно пахло. В углу стояло закрытое бюро. Рядом – небольшой сейф, утопленный в стену. Посреди комнаты, под абажуром газовой лампы – стол с грудой книг и всяких безделушек. В самом центре стола, на подносе, стоял графин виски с недопитым бокалом. У подноса было разложено несколько листов бумаги, перо, чернила еще не просохли. Слухи не обманули. Этот человек, иссушенный алчностью за более чем пятьдесят лет активной политической жизни, в старости заимел странную причуду. Он увлекся музыкой.

Мэйпс приохотился перекладывать на западные ноты затейливые песнопения некоторых восточных племен, которые он слышал в своих путешествиях. Когда-то не было такого места на земле, куда он не сунул бы нос, невзирая на любую опасность. Все, что у него осталось с тех давних времен, – память об удивительных песнопениях, значение которых затерялось во тьме веков. Говорили, что старик перекладывает их на ноты без устали. Судя по всему, он только что протрудился над ними несколько часов – немыслимые такты, начертанные дрожащей рукой, досыхали на бюваре. Годаль взял один лист и проиграл мотив в голове. Впрочем, его привел сюда не интерес к экзотическим мелодиям. Он искал нечто другое, но был готов воспользоваться и безобидным с виду увлечением старика, если увлечение это могло послужить его целям.

Скрип отодвигаемого стула вернул Годаля в настоящее. Он скользнул за бархатную штору и притаился. Ожидание обещало быть долгим, но оно того стоило.

Вошел Уэллингтон Мэйпс, за ним слуга, на ходу зажигая свет. Окна библиотеки были так плотно завешены шторами, что даже яркий свет люстры не пробивался наружу. Слуга немедленно ретировался. Старик вынул из кармана ключ и запер дверь. Он хотел побыть один. Годаль заволновался. Весь успех его предприятия зависел от следующего поступка Мэйпса. Если он просто уснет чутким сном восьмидесятилетнего богатыря, этого будет мало. Старика необходимо как следует одурманить.

Мэйпс уселся в кресло и некоторое время бесстрастно смотрел прямо перед собой. Наконец он поднял со стола медный поднос и осторожно поставил его на пол рядом с креслом. Затем взял лежавшую рядом связку ключей, положил руку с ключами так, чтобы они висели над подносом, и откинул голову.

Так значит, все правда! Уэллингтон Мэйпс и сейчас не бросил своей привычки. Еще в юности он разложил науку сна на составляющие. Забыться настолько, чтобы уронить ключи на поднос, и тут же проснуться от их грохота – вот и весь сон, которого ему хватало на долгие часы трудов. Этому фокусу он научился у одного знаменитого врача и практиковал его так же ревностно, как и великий доктор.

Старик дышал все ровнее и ровнее. Неслышными шагами Годаль прокрался в центр комнаты, не сводя глаз с ключей. Внезапно пальцы старика обмякли, и связка упала, но грохота не последовало – ключи перехватила мягкая рука вора. Годаль с улыбкой выпрямился и посмотрел на связку у себя в руках. Старик был его пленником – по крайней мере на время.

Годаль тихонько опустился перед спящим на колени и осторожно прикоснулся к его пергаментной шее большим и указательным пальцем. Мягко, как струей воды, он пережал пульсирующую сонную артерию. Теперь сознание не вернется, пока кровь не восстановит свой нормальный ход. Такому приему Годаль научился на Яве, где им пользуются очень многие. Но этим изобретением древних яванцев он не удовольствовался. Свободной рукой Годаль достал из кармана жгут мягкой резины и спокойно, будто оперируя пациента под эфиром, надел его Мэйпсу на шею, подтянул, подсунул на место своих пальцев две мягкие резиновые палочки – и отступил, любуясь работой. Теперь – за дело.

Во-первых, бюро. Шанс был невелик, но не проходить же мимо! Замок открылся с громким щелчком – Годаль замер и прислушался. К счастью, Уэллингтон Мэйпс проводил вечера за запертыми дверьми, вдали от глаз даже самых доверенных слуг. Внутри в беспорядке лежали письма и заметки, в основном о делах, ведущихся за наличные, поступающие со всех концов света. Но Годаль искал не деньги. Его внимание привлекло одно письмо. Он поднес конверт к свету и заметил, что письмо уже кто-то вскрыл и снова запечатал. Но кто? Точно не Уэллингтон Мэйпс – тот просто надорвал конверт сверху. Годаль осмотрел второй конверт, третий – каждое письмо, полученное этим вековечным стариком, кто-то вскрывал. Заинтересовавшись, Годаль вытащил содержимое из конверта. Оборванный лист бумаги, почти целый. Какой-то никчемный график с очередными акциями – азартные биржевые игроки составляют графики, совсем как синоптики в погодных бюро. Ничего такого, что оправдало бы хлопоты по перехвату почты.

Годаль – мастер шифров – изучил слова, порядок букв… Удостоверившись, что никакого тайного послания в них не содержится, он оторвался от этого занятия и перевернул письмо. Сверху виднелось тиснение – “Уэллингтон Мэйпс”. И эту бумагу старик использовал для своей диковинной музыки. С дюжину нотных строчек было покрыто закорючками нот. Годаль пробежался по ним глазами – какофония, ни ритма, ни мелодии. Второе письмо было на таком же листе, только целом и без музыкальных отрывков. Третье и четвертое тоже. На некоторых листах попадались отрывки странных мелодий, вроде тех, что сохли на столе, прямо перед тяжело дышащим хозяином дома. Каждое из посланий начиналось с R. Судя по всему, бережливый корреспондент использовал для писем черновики Уэллингтона Мэйпса.

Засунув несколько писем в карман, чтобы хорошенько исследовать на досуге, Годаль отложил остальные и продолжил обыск.

На сейфе был сложный замок, но ловкие пальцы взломщика слышали щелчки механизма и легко справились с комбинацией. Было что-то фантастическое в той неустрашимости, с которой работал Годаль всего в двух шагах от спящего хозяина дома. Время от времени он замирал и прислушивался, но ничто не предрекало опасности. В сейфе обнаружилась всякая ерунда: деньги, бумаги, шкатулка иностранных монет, несколько резных безделушек грубой работы и украшений из золота, серебра и драгоценных камней – каждое, несомненно, со своей долгой кровавой историей. Годаль на них и не посмотрел. Он продолжал обыскивать комнату – каждый закуток, каждую щелочку, – но напрасно.

Наконец он с чрезвычайной осторожностью пробежался беглыми пальцами по карманам беспамятной жертвы. Пояса на Мэйпсе не было. Может, на шее? Да! Под рубашкой на шнурке висел кошелек. Дрогнувшей рукой Годаль развязал шнурок и запустил пальцы внутрь. Нашел!

Это было кольцо, целиком вырезанное из циркона, рассчитанное на мужской большой палец. На камне было вырезано несколько крошечных символов на языке, мертвом вот уже две тысячи лет. Из кармана Годаль достал другой камень такого же цвета и размера. На ощупь они были абсолютно одинаковые, но даже мастерство Годаля не позволяло в точности повторить символы оригинала. Положив подделку в кошелек, он вернул шнурок на место. Если повезет, Мэйпс обнаружит подмену только через несколько месяцев, а может, и никогда. Но все же копия ничего не стоила, тогда как оригинал, который перекочевал в просторный футляр от часов, был талисманом, знаком королевской власти, ключом от всех дверей; само обладание им в незапамятные времена даровало владельцу неограниченный доступ в самые заветные тайники древней империи. Сегодня это был всего лишь сувенир, безделица, но для Годаля он стоил всех опасностей этой ночи – еще отнюдь не миновавших. Мэйпс прикарманил его в сокровищнице одного языческого принца, которого ему однажды довелось убить. Пожалуй, лучше будет, если наследники и назначенцы этого принца не узнают, что чудесный камень сменил владельца.

Несмотря на все сложности, дело того стоило – по крайней мере для того, кто крал во имя искусства. “Когда-нибудь, – думал Годаль, – надо будет передать его в Британский музей, пусть он там затеряется среди прочих невиданных камней и символов”. Лишь Годаль и Британский музей знали цену этому камню – ну и Уэллингтон Мэйпс, который носил его в кошеле на шее, не снимая ни днем ни ночью.

Годаль осторожно поправил голову старика на подушках, а также костюм и позу. Пока все шло хорошо. Оставалось только ускользнуть – и одновременно пробудить жертву к жизни.

– В обмен на побрякушку я дарю вам полчаса времени, – кивнул он спящей фигуре. – В вашем возрасте стоило бы ценить время превыше рубинов.

Блаженно улыбаясь, он подошел к часам и перевел их на полчаса назад. Затем повторил операцию с карманными часами Мэйпса. Встав рядом с креслом, Годаль измерил расстояние до шторы, за которой недавно прятался. Потребуется известная ловкость – именно это Годаль больше всего и любил в своей работе. Прижав пальцы к сонной артерии, он удалил резиновый жгут. Одним движением он швырнул ключи на поднос и прыгнул за штору. Мэйпс вздрогнул, проснулся и по привычке потянулся к подносу за ключами. Некоторое время он сидел неподвижно, приходя в себя, затем придвинул кресло к столу и вернулся к своим вечным трудам.

Была полночь, когда путь для отступления освободился и Годаль выбрался из дома. Он прижался к решетке забора в тени разросшегося кустарника. Человеку в его наряде, да еще и с таким чумазым лицом, в это время суток лучше не попадаться никому на глаза. Он терпеливо прождал у ворот целых полчаса, затем наконец выпрямился и поспешил прочь по заброшенной улице.

Вдруг из тени дерева появился человек и со смехом преградил ему путь.

– Попался, уголовничек! – добродушно, но с пугающей деловитостью сказал он.

Годаль вгляделся в хитрое лицо. Даже он, готовый ко всему, не ожидал такого сюрприза. Однако же мгновенно опустил одну бровь и искривил уголок губ, сделавшись совершенно неузнаваемым. Его быстрый ум тем временем работал на всех парах. Приключение внезапно приобрело удивительный оборот.

– Скотт! – презрительно воскликнул он. – Вы бестолковый неуч! Я думал, вы, дилетанты, застряли сегодня на Седьмой авеню.

Великий вор знал Марвина Скотта как юного оболтуса, который по мере сил подражал Годалю во всех клубах, где они сталкивались. Скотт был из хорошей семьи, благодаря чему несколько лет продвигался по дипломатической части, пока не загремел в отставку за склонность к нелепым выходкам. По крайней мере, такие ходили слухи.

Услышав от засаленной личности в джинсах свое имя, да еще в насмешливом тоне, Скотт поначалу опешил, но быстро пришел в себя. Схватив Годаля за плечи – большая ошибка, так как уже через мгновение его запястья были стиснуты железной хваткой, – он рванулся к свету фонаря.

– Кто вы такой? – вскричал Скотт, отбиваясь изо всех сил. – Я вас не знаю!

– Так узнаете! – яростно ответил Годаль. Он начал рискованную игру. Даже сейчас, когда все было под контролем, он остро осознавал, что, если этот недоумок его узнает, несравненному Годалю настанет конец. Наблюдение, установленное за домом Уэллингтона Мэйпса, могло означать только одно: старый лис опять взялся за старое. Что до Скотта, Годаль давно подозревал, что его разъезды по земному шару вряд ли носили развлекательный характер. Все было ясно как день. Этот искатель приключений мог здесь находиться только в одном качестве – спецагента госдепартамента.

– От вас одни проблемы! – рявкнул Годаль. Хватку он ослабил, но зато так выпятил подбородок, что Скотт, и без того пребывавший в шоке, отпрянул. – Думаете, мне больше нечего делать, кроме как исправлять ваши ошибки? Скажите лучше, кому все-таки хватило ума выследить Мэйпса, после того как он сбросил вас с хвоста? Я слушаю! И уберите уже руку с пистолета!

Годаль набирал обороты, так как, несмотря на все замешательство, Скотт потянулся к карману. Но в голосе незнакомца звучал нерушимый авторитет. Впрочем, при таком роде занятий коллеги часто не знают друг друга в лицо.

– За мной! – скомандовал Годаль и двинулся прочь. – И помните, – сказал он, дожидаясь, пока Скотт его догонит, – я Браун. Если в ближайшие полчаса вы назовете меня каким-нибудь другим именем, вы у меня пешком в Шанхай отправитесь!

Они шли вперед, и под покровом тьмы Годаль не сдержал улыбки. Так значит, юному Марвину Скотту поручили под видом дипломата обхитрить старика Мэйпса. Крайне неловкая ситуация обернулась весьма забавной. Спецагент, который, совершенно очевидно, безоговорочно принял его в роли сердитого начальника, следовал за Годалем так покорно, будто всю жизнь только и делал, что слушался приказов засаленного сантехника. Они вышли на Бродвей и пересекли Амстердам-авеню. Годаль выбрал ночной бар и вошел через черный ход. Зал в глубине был пуст, и вскоре Годаль и Скотт уже сидели друг напротив друга, испытывая при этом очень непохожие чувства.

– Полагаю, – устало сказал Годаль, – что, если бы я вас не остановил, вы окончательно отличились бы, сдав меня полиции, как какого-нибудь воришку?

Его собеседник промолчал. Он все пытался вспомнить, где же раньше видел это лицо. Если бы не пятна графитной смазки, черной как сажа, задача, возможно, была бы проще.

Годаль покачал головой. На его губах поигрывала странная улыбка.

– Самое прекрасное, – продолжал он тоном, полным отвращения, – что теперь, когда я исправил очередное ваше фиаско, все заслуги опять достанутся вам. Как всегда.

Годаль вынул из кармана конверт, один из тех трех дважды вскрытых, что он позаимствовал из бюро Уэллингтона Мэйпса.

– Дорогой мой, обратите внимание на этот образчик чистого искусства, – произнес он, от души наслаждаясь ситуацией. – Или, читая корреспонденцию Уэллингтона Мэйпса, вы полагали, будто имеете дело с младенцем? Да пятилетний ребенок с чайником лучше бы справился!

При виде письма Скотт выпучил глаза – этот конверт действительно прошел через его руки. Он был окончательно сломлен и лишь тихо смотрел на оскорбительно высокомерного чумазого субъекта, который, в свою очередь, сосредоточил все свое внимание на содержимом конверта. В конце концов, кража со взломом была для Годаля пустяком. Теперь же происходило кое-что куда более интересное. Он перечитал письмо. В тексте не было ничего, кроме прибылей, дивидендов и решений Верховного суда касательно Большого бизнеса. Он перевернул лист бумаги, и его наконец осенило. Два и два внезапно превратились в четыре.

В комнате стоял потрепанный рояль. Годаль встал из-за стола и, держа перед собой лист, одной рукой сыграл ноты.

– Полагаю, вам это ничего не говорит, мистер Марвин Скотт? – произнес он.

Скотт покачал головой, его щеки налились багрянцем. Через его руки прошло не меньше дюжины подобных писем, но до сих пор ему и в голову не приходило обращать внимание на безумные нотные партии.

– Вижу, нет, – рассеянно продолжал чумазый сантехник. – Дайте-ка мне ваше перо.

Была половина первого ночи. В час тридцать Годаль протянул Скотту лист бумаги с расшифровкой. Все-таки это был код. Старик Мэйпс закопал его в нотах.

– Грубовато, конечно, – сказал Годаль, – но зато не нужен ключ, да и изменять его можно, как душа пожелает.

Вот что там было написано:

Ошеломленный молодой человек взял лист в руки. Его лицо горело – от восторга и досады. Годаль, сама снисходительность, лучился благодушием.

– Запишите ноты буквами, до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до, – объяснил он. – Диезы и бемоли глухие. В аккорде читайте только доминанту. Вижу, вас всему учить надо.

Скотт лихорадочно схватился за письмо и перо. Вскоре все было сделано.

– Боже мой! Удивительно! – вскричал он и прочитал расшифровку: – Фламенко и Наос готовы, Перико не позже пятнадцатого.

Фламенко, Наос и Перико? Годаль напряг память. Если он не ошибается, это острова в Тихом океане недалеко от Панамского канала, где правительство в строжайшей секретности сооружает укрепления.

– С ума сойти! – вскричал юнец. – Кроме Гутельса[111], Сенатского комитета по военным делам и, может быть, Военного колледжа, об этом ни одна душа не должна знать! И вот старик Мэйпс, которого все давно похоронили и забыли, по крайней мере в отношении его способностей вмешиваться в государственные дела, влезает со своей проклятущей организацией прямо в гущу событий и похищает планы прямо у нас из-под носа!

– Полагаю, – ответил Годаль, чей мозг, отмотав назад события дня, вдруг испытал новое озарение, – вы уже настолько отличились на этой стороне аферы, что не имеете ни малейшего представления, кто работает с другой стороны?

Энтузиазм его собеседника вдруг приутих, и он, запинаясь, признал свое полное поражение.

– Не знаком ли вам, по случаю, кроткий маленький японец по имени Адичи Якасава? – спросил Годаль. – Он путешествует – вокруг света за сто лет.

– Ну и ну! – удивленно вскричал Скотт. – Самый тихий человек, какого я…

– Знаю-знаю, тишайший! – резко перебил его Годаль. – Это ваше дело. О моей роли в нем не должен знать никто, даже ваш шеф! Учтите это, если дорожите своей головой! Скотт! – зашептал он, наклонившись поближе. – Якасава интересуется музыкой – очень сильно интересуется. Переписывает ноты в свои японские крючочки. Не пытайтесь их расшифровывать, выше головы все равно не прыгнете. Обыщите его комнаты после одиннадцати утра, и вы узнаете, что именно Япония думает о Фламенко, Наосе и Перико… Кстати, Скотт, – добавил он с торжественным видом, – когда мы встретимся снова, вы меня не знаете. Поздравляю с успешным завершением задания. Позвольте пожелать вам доброго утра.

“Как известно, размер капель различных жидкостей не находится в корреляции с их плотностью. Дюран пишет, что из драхмы серной кислоты можно получить девяносто капель, вода дает сорок пять, а анисовое масло, согласно профессору Проктеру, – восемьдесят пять. Следовательно, вес капли будет разным для разных жидкостей, однако лишь очень немногие из проведенных на эту тему экспериментов были описаны. Самое старое упоминание можно найти в Pharmacopoeia Universalis Мора 1845 года, но более доступны для американского и английского читателя будут результаты Бернулли…” – гласила фармакопея[112]. И так далее, и так далее.

Несравненный Годаль не держал перед собой текста, но всего час назад он запечатлел эту страницу у себя в памяти и пока еще помнил ее до буквы. В зависимости от состава размер капли бывает от одной трети до полутора минимов[113]. Усреднив эти данные, Годаль решил считать каплю равной одному миниму. При необходимости позже можно будет произвести точные измерения, сверившись с атомным весом.

Пока в уме он совершал молниеносные вычисления, его рука рассеянно помешивала пльзеньское пиво крошечным термометром, который владелец этого заведения на Гановер-сквер выдавал к каждой кружке пива.

– Должно быть пятьдесят два градуса по Фаренгейту[114], – сообщил хозяин, завидев, что Годаль внимательно вглядывается в свою кружку. Годаль, впрочем, смотрел вовсе не на ртутную полоску, а на капли золотистой жидкости, стекавшие с термометра. Так или иначе, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на споры о правильной температуре пива, и Годаль с детской покорностью объяснил, что с нетерпением дожидается, пока температура поднимется на полградуса, прежде чем утолить свою жажду.

“Именно такого цвета оно и будет, – размышлял он, – может, чуть в рыжину и чуть липкое, если заморозить”. Откинув голову и закрыв глаза, он завершил свой расчет: шестьдесят одна тысяча четыреста сорок капель в галлоне – десять центов за каплю!

Годаль прицокнул языком, чувствуя себя необычайно глупо; все это было так же просто, так же возмутительно очевидно, как и любое самое великое изобретение – после того, как его изобрели.

Он нашел решение одной из трех задач, о которых прежде лишь мечтал; каждая была достойна стать делом жизни. Он мечтал о них, как поэт мечтает о сонете, который когда-нибудь выйдет из-под его пера, как писатель мечтает о шедевре, нерассказанной истории, как художник мечтает о картине с душой, которую невозможно разложить на одни лишь краски.

Такой задачей была для него башня Юлия[115], где на дне колодца прятались тридцать миллионов в золотых орлах, оставленные там императором скорее средневековым, чем современным, на будущую осаду Парижа. Вторая задача – знаменитая, посиневшая от возраста цепь инков, сто морских саженей желтого золота, выкованных в цепь, которая покоится в глубинах бездонного озера, затерявшегося высоко в Перуанских Андах. И третья задача – нектар богов! – редчайшее из драгоценнейших вин. Башня Юлия и цепь инков были далеко, одну сторожила вражеская армия, другую – сила предрассудка. Но вот он сидел, наблюдая за капельками, капающими с термометра и под воздействием тех же сил, что движут звездами, превращающимися в идеальные сферы, а драгоценное вино тем временем пряталось от него в двух шагах.

Позади раздалось свирепое “Ага!” – и герр Шмальц бесцеремонно выхватил кружку с драгоценным пивом у Годаля из-под носа. В своей задумчивости великий вор нарушил правило заведения – позволил температуре подняться до шестидесяти градусов[116]. С рассеянной улыбкой Годаль наблюдал, как старый брюзга цедит новую кружку правильной температуры. Хозяин поставил кружку перед ним и велел пить.

“У каждого своя религия, – думал Годаль, подчинившись приказу бесцеремонного немца. – У него – пятьдесят два градуса, у меня – золото”.

Весело помахивая тростью, Годаль шагал по кривому переулку под железнодорожной эстакадой в сторону Уолл-стрит. С востока улица была застроена угрюмыми складами, с запада – одета в мрамор. Годаль повернул на запад – на западе пряталось золотое сердце. За каждым окном скрывалось сборище аристократических пиратов, измышляющих новые способы раздобыть еще золота. Плебс носился по улицам, выполняя их прихоти и втайне завидуя сияющим шелковым котелкам и лимузинам. На золото можно было купить все, что сердце пожелает, его невидимая сила притяжения пронизывала все на свете.

К обочине подъехал почтовый экспресс, и толпа зевак принялась заглядывать друг другу через плечо, глазея всего-навсего на выстроенную на тротуаре пирамиду ящиков из необработанной сосны, каждый не больше обувной коробки. В коробках было золото в слитках. Если бы не грозный вид охранников, несущих вахту по обе стороны от пирамиды, пока потные грузчики таскали ящики по одному, вполне вероятно, многие в толпе вспомнили бы, что тысячи лет назад все мы родились ворами, и затеяли бы ради этих желтых кирпичей ужасное побоище.

“Оно должно подчиняться силе тяготения и подвергаться воздействию вакуума, – размышлял Годаль, все еще в восторге от очевидного решения, пришедшего ему в голову на Гановер-сквер над кружкой пива. – Пожалуй, – решил он, – пожалуй, я сделаю из него фризы на стенах моего кабинета. Шестьдесят одна тысяча капель в галлоне! Фризы получатся минимум в четыре дюйма толщиной. Но почему бы и нет?” – вдруг заключил он, как будто какой-то демон в нем расхохотался от этой гротескной мысли. Именно так мертвые расы древних Анд поклонялись этому желтому металлу: не как вульгарному посреднику для торговцев, но как символу власти, достойному одних лишь королей. Стены дворцов они украшали листами чистого золота. Должно быть, это приносило несказанную радость… королям!

Он задержался на мгновение; его эстетский взгляд пал не на ящики с золотом на тротуаре, но на стройные линии небольшого домика, чья зарешеченная дверь была гостеприимно открыта навстречу сокровищам. Здание было не больше пентхауса на крыше какого-нибудь из окружавших его небоскребов, но все же оно выделялось, как бесценный камень в посредственной оправе, хоть его простые черты и были омыты водами времени. Как хрупкая квакерша, робко кутающая плечи в шаль, оно пыталось отгородиться от шума и гама, доносящегося отовсюду. С одной стороны возвышалась глухая стена высотой более двадцати этажей, с другой, точно великая пирамида, флегматично нависала серая глыба хранилища Государственной казны.

Окна были зарешечены, так что внутрь и птица бы не проникла. Двери были обшиты сталью, сами камни фундамента, казалось, жались друг к другу, чтобы скрыть швы от посторонних взглядов. Карнизы когда-то рассчитали так, чтобы они выдержали даже потоп, черепица на крыше была широкая, как блюдца. В те времена, когда электролизная химия еще не пришла на помощь необработанному сырью – земле, воздуху, огню и воде, – даже копоть, поднимавшаяся из этих труб, обратилась бы в золотые пуговицы, стоило лишь ее собрать и оплавить в тигеле. Это здание было великолепной сокровищницей прошлого века.

“Пожалуй, – жизнерадостно думал Годаль, любуясь, – будь этот пейзаж нарисован на фарфоре, я бы не мог спать спокойно, пока не заполучил бы его”.

Внезапно и безжалостно, подгоняемый пулеметной очередью пневматических молотков, наступил час дня. Крошечные человечки-обезьянки далеко в небе устанавливали последние балки ультрасовременного, похожего на каминную трубу небоскреба, который уже через несколько месяцев примет на себя все функции, до сих пор безупречно выполнявшиеся этим крошечным зданием – старым добрым зданием Пробирной палаты.

Годаль прошел мимо и скоро был уже дома. Здесь царил тихий покой, который он ценил превыше всего; он вздохнул, понимая, что в следующий раз испытает это чувство лишь через несколько недель. В тот же день, под видом опытного электрика по имени Догаль (изъясняющегося с сильным датским акцентом), он предъявил свой профсоюзный билет и устроился на работу с жалованьем шестьдесят центов в час. Годаль считал, что все нужно делать хорошо, и пусть он и ненавидел мозоли и грязь под ногтями, принципы – это святое.

Новенькое здание Пробирной палаты США иногда называют “домом без парадных дверей”. Что ж, парадной двери у него, может, и нет, зато имеется два черных хода, которых ему вполне хватает. Оно выходит на два задних двора, аккуратно балансируя на самой границе между Уолл-стрит и Пайн-стрит. Вход со стороны Уолл-стрит ведет через угрюмые коридоры ныне пустующей старой Пробирной палаты; вход с Пайн-стрит перегорожен высокой железной решеткой, как бы намекающей на то, что за ней сокрыто нечто куда более ценное, чем кирпичи и известка. В решетке прячется узорчатая калитка, достаточно широкая, чтобы пропустить двух человек плечом к плечу или одну тележку, нагруженную ящиками с золотыми и серебряными слитками. Длинный деревянный пандус – шаткая конструкция – идет с улицы в окно второго этажа, временно исполняя функцию двери.

Когда-нибудь драгоценный клочок земли между унылым лицом нового здания и улицей будет занимать вычурный фасад, и удивительный завод, денно и нощно производящий чистое золото со скоростью сорок миллионов долларов в год, будет полностью сокрыт от глаз. Впрочем, обычному прохожему это здание никак не выдавало своего назначения, оно было даже менее примечательным, чем простые сосновые ящики, нагруженные слитками, на которые каждый день собираются, затаив дыхание, поглазеть зеваки.

Стены ровные и без каких-либо архитектурных излишеств; по сути, это всего лишь задняя часть небоскреба, ожидающего, когда у строителей дойдут руки доделать фасад.

Был июньский день, четыре часа. Верхние окна Пробирной палаты стояли нараспашку, и через проемы тихонько доносилась высокая нота, будто кто-то тянул ее на скрипке. Это значило, что внутри моторы-генераторы безостановочно трудились, очищая золото от примесей. Только что через выход на Пайн-стрит здание покинули четверо. Среди них были директор производства и главный химик – два человека, ответственные за скрытые внутри богатства, два человека, чьи бухгалтерские книги ежегодно сводятся с таким тщанием, что идут в учет и тонны сырья, и малейшие карандашные заметки.

Третий был представителем канадского правительства, он приехал из Оттавы, чтобы познакомиться с последними достижениями электролизной химии. Как хранилище ценностей Пробирная палата его не интересовала – по давней традиции казна США и все ее дочерние предприятия считались неприкосновенными, и спрашивать, насколько хорошо защищено их новое здание, было бы просто смешно.

Четвертым был шеф отдела секретной службы США, проездом в Нью-Йорке. Он хотел узнать, откуда у гвинейского золота такой необычный цвет – из-за примеси серебра или из-за уникальной атомной структуры. От ответа зависела судьба парочки проходимцев, которых он недавно арестовал.

– Нет-нет, вы не поняли, – объяснял главный химик канадскому дипломату. – Мы боремся с пузырьками воздуха путем наложения слабого переменного тока на постоянный ток, иначе от них потом не избавишься.

– Все дело в примеси серебра, – втолковывал директор тайному агенту.

Тот раздраженно пожевывал ус. Это означало, что он опростоволосился.

В этот момент случилось происшествие, в общем, банальное, но буквально несколько часов спустя всех четверых как молнией поразило, до чего серьезные у него оказались последствия. А дело было в том, что доктор запретил тайному агенту курить – в приказном порядке ограничил количество его сигар до трех в день. Теперь, когда на него накатили первые муки воздержания, он чувствовал себя как медведь с занозой в лапе. На выходе из калитки его настиг аромат табака из катти одного ирландца, курившего неподалеку.

Есть что-то в экзотическом аромате хорошо раскуренной трубки-катти. От этого аромата всех находящихся рядом охватывает почти сверхъестественное желание покурить. И не важно, в чем дело: в качестве табака, безупречно раскуренной глиняной трубке или необычайной тяге, свойственной всем катти благодаря короткому мундштуку, – что бы это ни было, психологический эффект один.

Тайный агент рассеянно уставился перед собой. Один из водяных крыс – так по традиции звали уличных трудяг в коричневых штанах, которые специализировались на выгребании грязи из ливневых коллекторов, – стоял перед своей водоупорной стальной тележкой и разжигал трубку. Несчастный страдалец вытащил из кармана сигару и посмотрел на нее с кислой миной.

– Этот малый коптит, как камин! – виновато объяснил он, откусывая кончик сигары. – Последняя на сегодня. Ну, была не была!

Он поискал в карманах спички, забыв, что во избежание соблазна взял за правило их при себе не держать. У его спутников спичек тоже не оказалось.

– Да вы что! – вскричал он, не веря своим ушам. – Хотите сказать, трое здоровых мужчин – и все воротят нос от табака! Я слышал, конечно, – продолжал он с бесконечным сарказмом, – об отдельных случаях, как наш общий друг доктор Пиз, но чтобы трое сразу… я потрясен!

Тем не менее так и было.

– Не будет ли у вас огоньку? – поинтересовался тайный агент, похлопав по плечу трудягу, как раз загружавшего ковш грязи в свою вместительную тележку. – Вы, похоже, здесь единственный человек с толикой вкуса, – пошутил он. – У нас с вами пара общих пороков. Мои друзья… ангелы бледные.

Курильщик с вялым любопытством посмотрел на всех четверых. Он порылся в карманах, но ничего не нашел, поэтому с фамильярностью, допустимой среди своих, предложил агенту прикурить прямо от трубки, чем тот с благодарностью и воспользовался.

– Какой необыкновенный субъект! – отметил тайный агент. – Вы заметили, что он в резиновых перчатках? Не удивлюсь, если по праздникам он даже делает маникюр!

По правде сказать, этот субъект не ограничивался праздниками. У него был лучший маникюр во всем штате.

– Также, – машинально заметил профессиональный охотник за ворами, – у его лошади небольшая припухлость на левой задней ноге, а на копытах выжжено “246”.

– У вас, наверное, очень интересная жизнь, – вежливо отметил канадец, которому в первый раз в жизни повезло повстречать настоящего тайного агента.

– У нее есть свои недостатки, – ответил тот, ухмыльнувшись с сигарой в зубах. – Стоит обзавестись дурацкой привычкой подмечать детали, и в итоге под вечер голова так забита всякой ерундой, что невозможно уснуть.

Прошел час, но ни Пайн-стрит, ни окно, служившее входом, и виду не подавали, что скоро войдут в историю криминального мира. Когда пробило пять, высотки исторгли весь свой муравейник сотрудников. В это время года, когда не темнеет до ужина и у всей армии клерков есть несколько часов на развлечения, Уолл-стрит пустеет быстро. Уже пятнадцать минут спустя от водоворота людей, захлестнувшего тротуары, остался тонкий ручеек.

Уличный торговец, обслуживающий в основном мальчишек-посыльных и уличных брокеров, сидел на своей тележке и пересчитывал товар; водяная крыса, действительно не снимавший резиновых перчаток, все еще трудился над канализационным люком; сын солнечной Италии с иммиграционными бумагами в кармане подметал улицы, напевая Miserere с чрезмерными аподжатурами на предпредпоследней ноте.

Мимо прошел полицейский, затем еще один. По улице, точно колесница Джаггернаута, прокатилась запряженная десятью парами лошадей подвода с колесами огромными, как карусели; она тащила шестидесятитонную балку к новостройке “Эквитабл” за углом.

Можно было сфотографировать этот момент – да хоть бы это и сделал тот самый наблюдательный тайный агент, – и все равно очевидное объяснение происходящему не бросилось бы в глаза. Действо было в разгаре. Когда все подошло к концу, наступили шесть часов, как всегда отмеченные далеким перезвоном колоколен.

Услышав звонок, сотрудник на седьмом этаже Пробирной палаты внезапно прекратил работу и повернулся к распределительному щиту у западной стены. Он поспешно бросился через комнату и замер, потирая глаза, у смотрового окна.

Минуту спустя в двух милях от Пробирной палаты облаченный в ливрею мальчик-слуга с серебряным подносом в руках шествовал по коридорам гостиницы “Холланд-Хаус”, уныло завывая:

– Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон!

– Это вас разыскивают, – сказал бдительный тайный агент главному химику. – Мы здесь!

– Телефон, сэр, – шестнадцатый номер!

Он проводил молодого химика к телефонной кабине.

– Да, это Гамильтон. Кто говорит? Джексон? Что у вас с голосом? Говорите поближе к трубке, совсем не слышу – что вы говорите, что пустое?

Молодой ученый оцепенело уставился на узкую стенку телефонной кабины. В его голосе появились властные нотки:

– Кто это? Откуда вы говорите? Что за глупые шутки?

Он прижал трубку к уху, его сердце пыталось вырваться из груди.

– Пуст?! Резервуар пуст?! Вы… вы с ума сошли!

Судя по всему, его собеседник окончательно утратил связность речи.

– Джексон! – резко вскричал Гамильтон. – Вы врете! У вас галлюцинации! Понимаете?

Он подождал ответа, но из трубки донесся только сдавленный всхлип.

– Джексон! – вскричал он. – Слушайте меня! Идите к резервуару! Потом вернитесь и скажите, что вы там видите!.. Мальчик! – рявкнул он через приоткрытую дверь кабины. К ней немедленно бросилась дюжина посыльных. – Немедленно позовите ко мне мистера Уитакера. Он сидит на оттоманке в курительном салоне, у него рыжие усы.

Когда тайный агент Уитакер сунул голову в дверь, они с Гамильтоном чуть не столкнулись. По лицу Гамильтона агент понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее, и, когда тот бросился прочь, Уитакер последовал за ним. По пути они перехватили Бэнкса, директора.

Канадца бросили – он так и остался сидеть один, разинув рот. Чудесный ужин на четверых, который они уже заказали, отменился. Трое чиновников проехали на такси полдюжины кварталов, пока почетный гость из Канады окончательно переварил последние слова, брошенные ему побледневшим химиком: происходит что-то важное, и это что-то его не касается.

Когда они подъехали к Пайн-стрит, их взору предстала в общем та же картина, что и несколько часов назад. Выбравшись из такси, они бросились вверх по пандусу к окну, которое ничуть не изменилось на вид с тех пор, когда они отсюда уезжали, – все те же актеры в новых декорациях, не более. Слухи поползли только через три дня – тогда-то улицы и наполнили толпы зевак, глазевших на Пробирную палату точно так же, как прежде на сосновые ящики, полные золота.

Пока извозчики ассенизаторской службы и подводы со сталью на углу Нассау-стрит разбирались, чья дорога, небольшая и ничего не понимающая группа мужчин стояла у огромного фарфорового резервуара на седьмом этаже. Они были в таком потрясении, что с тем же успехом перед ними мог лежать гроб. Резервуар был пуст!

Сорок галлонов растворенного в кислоте золота плотностью совсем как хорошее пиво при нужной температуре, будто испарилось – сорок галлонов, шестьдесят одна тысяча капель в галлоне, десять центов за каплю! От всего этого богатства осталось лишь несколько мелких лужиц в неровностях дна.

Сверху, точно белье на сушке, висело два параллельных ряда тоненьких электродов. Один ряд был черен с виду – электроды обросли шлаками и примесями, второй был еще мокрый, но на нем уже проступали причудливые драгоценные кристаллы. Но нектар – нектар богов! – в котором трудился мощный электрический ток, очищая, отбирая, отторгая лишнее, – весь нектар богов исчез!

Три чиновника глупо переглянулись. Все они в меру умственных способностей и образования напрягали мозги, пытаясь до конца осознать очевидное.

Судя по показаниям распределительного щита, в этот июньский день тысяча девятьсот тринадцатого года, между четырьмя и шестью часами пополудни, сорок галлонов обжигающе горячего золотого раствора – десять центов за каплю, шесть тысяч за галлон, четверть миллиона долларов за все – были похищены (хоть это было очевидно!) из неприкосновенных стен Нью-Йоркской Пробирной палаты, принадлежащей Монетному двору США. Когда раздался первый звонок тревоги, означавший перебой между электродами, на посту в вечернюю смену дежурил инженер Джексон.

На первый взгляд казалось, что проще похитить тонну соломы в одном тюке. Из расчета два грана на каплю вес похищенного составлял около десяти тысяч тройских унций, то есть больше восьми тысяч фунтов; если исходить из того, что в кубическом футе семь галлонов, то объему там было почти шесть кубических футов – размер внушительной глыбы гранита. И все же восемь тысяч фунтов, шесть кубических футов, четверть миллиона долларов – все они испарились, не оставив следа.

Как мы уже знаем, у Пробирной палаты было два отличных входа, пусть и черных. Плюс к тому в здании насчитывалось около пятидесяти окон. Уитакер поднял одно из них и выглянул наружу. Стены были гладкие, как полированные бока фортепиано. Думать, что вор проник через окно, было бы просто глупостью, и эту идею быстро отбросили.

Двери охранялись денно и нощно при помощи сложных механических приспособлений, и не было на свете такого человека, который знал бы все их секреты. К тому же у дверей стояла стража с шестизарядными армейскими револьверами такого серьезного вида, что язык не поворачивался назвать их иначе как пушками.

Три чиновника попытались заговорить одновременно, но все это настолько не укладывалось в голове, что ни у кого не нашлось слов. Тайный агент, у которого хотя бы имелась соответствующая выучка, первым пришел в себя и принялся осматривать обчищенный резервуар. Вскоре он начал тихо поругиваться. Резервуар был сделан из фарфора в стальном водоупорном футляре. Уитакер указал на два прута, протянутых параллельно над резервуаром. По всей длине они были покрыты слоем желтого металла.

На прутах висели крючья из того же металла. С каждого из прутов свисало полсотни холщовых мешочков размером с мужской носок. В каждом было по слитку, из которых электролит извлекал чистое золото. На другом пруте на таких же крюках висели желтые пластины в десять – двенадцать дюймов длиной и толщиной от одной восьмой до целого дюйма. Они были изукрашены мелкими желтыми кристаллами, будто присыпаны сахаром.

– Что это такое? – спросил он и повернулся к своим спутникам, которые немедленно бросились к нему. – Это золото?

Они кивнули. Это было чистое золото – вплоть до кривых крючьев. Даже электроды были из золота.

– Сколько это может стоить? – спросил Уитакер.

– Я могу посмотреть у себя в бумагах… – начал директор.

– Да что мне ваши бумаги! Миллион?

Директор покачал головой. Он все еще не понимал, что происходит.

– Полмиллиона?

– Вполне возможно! – ответил главный химик. – Да, я бы сказал, примерно так.

Уитакер снял с прута одну из изукрашенных кристаллами пластин, еще липкую от раствора, в котором она совсем недавно плавала, и прокрутил ее на пальце.

– Не странно ли, – сказал он, – что вор, которому хватило ума стащить шестьсот фунтов вашего драгоценного раствора, не позарился на полмиллиона долларов чистым золотом, которое лежало на самом виду?

Ответа на этот вопрос они пока не знали. Тайный агент хмыкнул и пошарил в пустом кармане в поисках запретной сигары.

– Сейчас крайний случай, – сказал он решительно, – и с этим никто не поспорит. – Повернувшись к Бэнксу, Уитакер добавил: – Проследите, чтобы никто не входил и не выходил, пока я не вернусь. Ваша первая задача – собрать всех сотрудников. Глупо, но ничего не поделаешь. Полагаю, они все прошли через душевые?

Да, по окончании рабочего дня все сотрудники шли в раздевалки и покидали здание только после душа и в свежем костюме. На выходе их всех осматривали. Таковы были правила Пробирной палаты.

Уитакер задумчиво спустился по пандусу на улицу и нашел магазинчик, где раздобыл длинные, крепкие черные сигары – пищу для мозгов. Ему тут же полегчало. На повороте с Нассау на Пайн-стрит он заметил маленького грязного уличного мальчишку, с криками боли прыгающего на одной ноге.

Методический ум Уитакера отметил, что больная нога покрыта пятнами, словно бы от ожогов; но, взвесив все за и против, он решил, что сейчас у него проблемы поважнее оборванца с обожженной ногой. Наконец он вернулся в Пробирную палату, и официально началось следствие. Сотрудников собрали вместе, и лишь в десять часов вечера суровое начальство допросило последнего протестующего грузчика. Допросы ни к чему не привели.

– Какое счастье, что вы с нами, – сказал Бэнкс, с самого начала этих ужасных событий безудержно кусавший ногти. – Что бы мы без вас делали!

Бэнкс был чрезвычайно благодарен Уитакеру за то, что тот взвалил на себя это бремя.

Уитакер лишь хмыкнул, разглядывая носки своих ботинок, будто в них крылась разгадка.

– Очевидно, – начал он, – что шестьсот фунтов золота, тем более в растворе, без посторонней помощи сбежать не могли. Но, кажется, – сказал он и встал, – прежде чем мы двинемся дальше, мне потребуется урок электролизной химии. След преступника пока еще свеж. Давайте потратим несколько минут, чтобы ознакомиться с основами.

Они поднялись на седьмой этаж, где зиял пустотой фарфоровый резервуар. Через некоторое время Уитакер ознакомился с фактами. В конечном счете это была простая система для очистки золота от примесей, придуманная лучшими умами времени. Тайному агенту в деталях объяснили, как при помощи электрического тока из сплавов получается чистейшее золото.

– Очень, очень умно, – сказал Уитакер. – Могу также отметить, что не менее умно запирать слитки внизу в хитроумнейших дорогостоящих сейфах, а раствор хранить открытым в незащищенной комнате.

– Но кто может забраться на седьмой этаж и похитить жидкость?! – непонимающе перебил его Гамильтон. – Все это немыслимо!

– Немыслимое произошло прямо у вас под носом, – протянул Уитакер. – Судя по всему, преступнику не помешало даже то, что раствор был кипящий! А это что за трубы?

Он указал на несколько черных железных труб, протянувшихся вдоль резервуара снаружи.

– Это изоляция для электрических проводов, – объяснил главный химик.

Не успел он договорить, как с возгласом крайнего изумления бросился к резервуару, пробежался пальцами по выпускным отверстиям.

– Боже! Наконец-то я понял! – вскричал он срывающимся фальцетом. – Дайте мне лампу, скорее!

С электрической лампой на длинном шнуре он изучил каждый уголок резервуара, в особенности выпускные отверстия для электрических проводов. Для поддержания электрического напряжения нужны были четыре провода.

Но трубок было пять. Пятая была пустой. Ее так искусно спрятали под угловой шарнир, что заметить ее мог лишь взгляд, обостренный суровой необходимостью. С триумфальным вскриком химик бросился прочь, вниз по каменной лестнице. Наконец он проверил распределительный щит в рубке, откуда поступал ток. Сверху к щиту вело только четыре провода – пятая трубка затерялась где-то в слоях бетона и стали.

Уитакер наконец понял, что свежеосвоенных азов химии ему все-таки не хватает и уследить за ходом мысли Гамильтона он не может. Тайный агент остановил химика и потребовал объяснений.

– Ну что?

– Это очевиднее, чем нос у вас на лице! – воскликнул Гамильтон. – Пятая трубка! Господи святый! Неужели не понимаете? Через пятую трубку весь резервуар можно опустошить до капли! – Наконец он со смехом вырвался. – Может, они и слили золото из резервуара, но никуда оно не делось! Найдите, куда ведет трубка, – золото будет там!

Итак, драгоценные сорок галлонов золота были откачаны простейшим сифоном через отверстие немногим больше булавочной головки. Тем временем занимался рассвет. Разум Уитакера, до этого затуманенный обилием технических деталей, наконец прояснился.

– Стойте! – скомандовал он. – Главный тут я. Сначала ответьте на мои вопросы. Во-первых, – он схватил химика за руку и заставил поднять ее в воздух, – что у вас с руками?

Руки у Гамильтона, который совсем недавно в панике обшаривал ими резервуар, были в коричневых пятнах, как будто обожженные. Выглядели они очень скверно, хотя в суматохе химик не замечал боли.

– Цианистый калий!

– Откуда он взялся? Отвечайте, быстро!

– Какой глупый вопрос! Из резервуара, конечно! Золото очищается… я все это вам уже объяснил. В танке был хлорид золота, растворенный в цианистом калии!

– Это больно? – поинтересовался Уитакер с раздражающей медлительностью.

– Больно?! Попробуйте опустить руку в кипящую кислоту!.. Лучше помогите найти, куда ведет пятая трубка. От какого дьявола она вообще взялась?

Уитакер пожевал запретную сигару и вдруг воодушевился – ему вспомнилась маленькая обожженная нога, которую он видел совсем недавно. Он снова схватил сопротивляющегося Гамильтона – крепко, как в тисках зажал.

– Если вы три минуты посидите спокойно, – сказал он, грозно сверкнув глазами, – я приведу вас к вашему драгоценному золоту – или как минимум туда, куда его слили, большего не гарантирую. Впрочем, идемте – идемте со мной! – добавил он, и вдвоем с Гамильтоном они поспешили на улицу.

Уитакер замер на углу, где недавно видел босого мальчишку с обожженной ногой.

– Что это? – спросил он, указав на мокрое место на тротуаре, рядом с решеткой водостока. Гамильтон зарылся руками в грязь – и с криком вскочил. В грязи блестели крошечные желтые иголки.

– Это оно! Наше золото! – вскричал он восторженно. И затем, в отчаянии: – Оно в канализации!

Воспользовавшись тем, что химик впал в меланхолию, Уитакер расспросил заинтересовавшегося ими полицейского. Да, в самом деле, примерно в шесть часов вечера на этом самом месте чуть не столкнулись стальная телега с грязью и грузовая подвода, и в процессе из телеги выплеснулось около ведра грязи.

Записал ли полицейский имена извозчиков? Записал, потому что они подняли страшный шум, но нет, никого не арестовал. Подвода принадлежала “Деррик Компани”, а телега – “Дженерал Лайт энд Пауэр”. Уитакер рассмеялся.

Полчаса спустя управляющий конюшней “Дженерал” дрожал перед его свирепой сигарой. А не мог бы он показать им телегу номер тридцать шесть – тут Уитакер пустил несколько колец дыма, – в которую была запряжена лошадь с припухшей левой задней? Эта лошадь – номер 246 – сегодня была в распоряжении у малого в резиновых перчатках. Профессиональный охотник за ворами наконец напал на след. “Проще не бывает”, – будто говорил Уитакер всем своим видом.

– Все это лишний раз доказывает, – сказал он вслух, – что в конечном счете обыкновенный вор проигрывает в битве умов, потому что всегда оставляет какую-нибудь незначительную улику – какую-нибудь мелочь, которая для тренированного ума все равно что широкое шоссе. К примеру, – продолжал он, забыв на мгновение, что стоявший перед ним конюх в испуге теребит шляпу, – если бы тот курильщик не сыграл на моей слабости и не раскурил свою дьявольскую катти, вполне возможно, что мне пришлось бы как следует за ним погоняться.

– Курильщик! – изумленно воскликнули двое чиновников.

Опытный разведчик принял их невысказанные восторги любезным кивком и снова повернулся к главному конюшему.

– Вот что, мой милый, – сказал он, – через пятнадцать минут здесь, у ворот, должны быть телега номер тридцать шесть, человек, который ею управлял, и лошадь. Я пришлю к вам своего человека.

– Вы бы мне сказали, где они, сар, – ответил управляющий конюшней, все еще теребя шляпу, – я был бы очень благодарен, сар. Сегодня днем телегу номер тридцать шесть угнали, мы только что из полиции – объявили ее в розыск.

На этом блистательное расследование похищения из Пробирной палаты ее жидкого сокровища, которое вел опытный тайный агент, столкнулось с непробиваемой стеной. Дальше оно практически не продвинулось. Пропавшая телега нашлась – ее бросили в Ньюарке, и перед уходом добрый вор даже насыпал лошади вдоволь зерна и сена.

Как оказалось, изнутри вор пропитал телегу кислотоупорной смазкой. На дне от холода кристаллизовалось несколько золотых иголок – все, что осталось от сорока галлонов ценой по десять центов за каплю.

Было совсем не трудно проследить пятую трубку от золотого резервуара через коммутационные коробки, набитые электропроводкой, к колодцу на улице. Множество улик указывало, что дальновидный вор установил дополнительную трубку, когда здание еще только строилось. На дне колодца нашли несколько пинт драгоценного раствора, совершившего необычайное путешествие – семь этажей вниз и на улицу, – когда ловкий вор выдернул потайную пробку.

– Признаюсь, ученый из меня никакой, – сказал Уитакер неделю спустя, – но, прежде чем забыть это дело, я хочу понять одно. Допустим, наш друг украл на четверть миллиона долларов золотой грязи – но что ему от нее толку? Как он достанет из нее золото?

Гамильтон снисходительно улыбнулся:

– Процесс извлечения золота из грязи – это простейшая химия. И самое смешное, – продолжал он, скривившись, – что когда этот хитрый малый превратит золото обратно в слитки, ему, скорее всего, достанет наглости принести его нам сюда на продажу. И нам, черт возьми, придется его купить!

По сей день представители Пробирной палаты так и не знают, не продали ли им обратно их краденое золото. Стоит отметить, что страховые компании, ответственные за людей, ответственных за золото, до сих пор судятся друг с другом – и с другими ответственными лицами, принимавшими участие в отделке и досмотре интерьера нового здания.

Несомненно, кража золота была запланирована загодя и у вора было несколько месяцев на подготовку. Также бесследно исчез электрик по имени Догаль, говоривший с сильным датским акцентом, который работал на стройке в неурочные часы, – на этом следствие и застряло окончательно. Что до судебной тяжбы, в будущем это дело обещало стать таким же знаменитым, как древняя тяжба Джарндисов против Джарндисов[117].

Однажды вечером, когда Моберли Гримси ехал домой с работы, рядом с ним села нормальная с виду молодая женщина и спросила, не считает ли он, что молча разглядывающая друг друга публика в общественном транспорте выглядит донельзя глупо. Это замечание показалось юному Гримси самым разумным, что он слышал за полгода жизни на Манхэттене, но едва он приготовился к интересной – пусть и немного необычной – беседе с понимающим человеком, кондуктор привел полисмена, потому что, как выяснилось, его собеседница сбежала из сумасшедшего дома.

Это событие несказанно удручило юного Гримси, поскольку вот уже полгода он тщетно пытался найти друзей – таких же общительных, как и он сам. Гримси работал в банке, где управлял ручной счетной машиной, установленной в клетке, стены и потолок которой были сделаны из прочной латунной сетки, пол – из армированного бетона, а дверь запиралась снаружи.

По обе стороны от него находились такие же клетушки, где были заперты такие же молодые люди, как он. Стоило хоть немного сблизиться с соседом, чтобы начать здороваться по утрам – если без другой причины, то хотя бы по причине соседства, – как его вдруг пересаживали куда-нибудь подальше, и снова на все попытки Гримси пообщаться из ближайшей клетки недоуменно смотрел совершеннейший незнакомец.

Однажды Гримси все-таки заговорил с соседом справа, но тот отпрянул на противоположную сторону клетки, будто его искушали совершить немыслимое преступление.

У себя в пансионе за ужином юный Гримси бесплодно пытался вовлечь соседей в светскую беседу, но те лишь порыкивали в тарелку, как собаки над костью.

Примитивным существам, пожалуй, и впрямь всего интереснее за обедом еда, но никакой первобытный инстинкт не извиняет цивилизованных людей, привыкших собираться за одним столом. В конце концов юный Гримси начал заводить друзей в прессе, среди персон, имевших привычку или талант оказываться на слуху. Он читал о свете, и о светском обществе, и о событиях в Верхнем Вест-Сайде; в конце концов он и в самом деле начал находить удовольствие в их проделках, совсем как оборванец, прижавшись носом к окну магазина игрушек, пускает слюнки и дает волю воображению.

Он был запанибрата с августейшим Вильгельмом и мистером Карнеги, он знал, который из Уотербери забил решающий гол в турнире по поло и какого цвета был его пони; он разбирался в родственных связях множества первых семей и в бесконечном количестве браков и разводов; а совсем недавно он целых три дня с величайшим волнением следил, как палата представителей выбирала подарок на свадьбу в Белом доме[118]. Он был в курсе, что мистер Гэри из “Стил-Траста” отбыл из Экс-ле-Бена двадцатого и семь дней спустя отплывет из Саутгемптона; что первый муж миссис Биксби был из Стрэнджей и что ее сын от первого брака переехал в Париж по велению души; что Мемсахиб – лучшая кобыла на конноспортивной выставке в клубе “Пайпин-Рок”, что Кальвер-Стоуны заказали за границей новое жемчужное ожерелье для дочери, которая собралась замуж за графа де Шальвре; что Бак Стрингер из гарвардской футбольной команды бил левой и что Уинстоны после шумихи вокруг их развода на Манхэттене решили восстановить свою репутацию в Вашингтоне.

Одни были в море, другие – на берегу, в Леноксе, Дареме, на Палм-бич… Моберли Гримси все было едино; он скакал по земному шару как кузнечик (не выходя, впрочем, из гостиной), стоило ему открыть экстренный выпуск дневной газеты или взяться за колонку сплетен под кофе с булочкой. Все это он сдабривал самыми смачными абзацами из еженедельников светских новостей, совершенно бесстыжим образом делившихся с ним самыми пикантными сплетнями из кулуаров.

Со временем он узнал массу всяческой информации, которая была бы бесценной для старой верной нянюшки в каком-нибудь трехэтажном романе или для редактора столичной газеты. Но все это было лишь шагом в его акклиматизации, превращении из чрезмерно общительного провинциала в истинного сдержанного ньюйоркца. В печати он обрел сотни шапочных знакомств, в жизни – ни единого. Трудно это – сломать лед, когда приехал из провинции.

Так что вряд ли можно было винить юного Гримси, когда он принялся выискивать странные и незнакомые заведения для обедов и ужинов. В конце концов, это было неизбежно. Ведь если в своем кругу его считали подозрительной личностью, то, может, кто-нибудь на задворках общества удостоит его улыбки или кивка. Начал он, разумеется, со светящихся электричеством ресторанов Шестой авеню, где стены обиты сандалом, счета выписывают красными чернилами, а поят и кормят такой дрянью, что потом на улице Гримси шатало от малейшего ветра.

Однажды он набрел на ломбардский пансион на Девятой улице, где наконец-то его общительность нашла отклик в лице датского дога, который положил голову на стол и взирал на него с обожанием – всего лишь за то, что получил половину мяса с тарелки.

Другим вечером он ужинал в уставленной винными бочонками комнате, когда вошли двадцать человек – все как один крайне упитанные и с вощеными усами – с загадочными продуктами в руках. Как он позже узнал, о таких яствах можно прочитать лишь в модном рассказе или в carte du jour в “Дельмоникос” или “Шеррис”: трюфели, фуа-гра, нежные тушки голубей, ароматные соусы, причудливые артишоки, початые бутылки – здесь собрались дары многих кладовых. Все эти люди были шеф-поварами, собравшимися готовить для себя. Прежде Гримси и в голову не приходило, что кухонных дел мастерам тоже время от времени необходимо есть, однако у него на глазах они столпились вокруг раскаленной плиты в углу и наглядно опровергли поговорку про семь поваров, наполнив комнату волнующими запахами.

Под пиршественный стол они приспособили стол бильярдный, за который с огромным удовольствием и уселись со множеством оживленных жестов и возгласов. Лишь иногда они с неодобрением косились на Гримси с его холодной ветчиной и тушеной капустой.

Повар-испанец на Перл-стрит принес ему такое блюдо, что с тех пор он точно знал, как чувствует себя пожар третьей категории; на Вашингтон-стрит ему попалось армянское преступление против рода человеческого, главным ингредиентом в котором, судя по всему, была сера. Впрочем, Гримси был бы не против, если бы не кислые мины на лицах ужинавших, когда он подставил свой стул к их столу. Во всех его странствиях только лишь дог с Девятой улицы и ответил ему взаимностью, но и тот оказался предателем, когда на другой стол подали жаркое.

Вечером четвертого декабря в поисках какого-нибудь нового необычного заведения юный Гримси впервые за полгода жизни в городе… заблудился.

Свою клетку он покинул в четыре часа дня и, пользуясь тем, что в его распоряжении было еще несколько часов, решил исследовать район вокруг Генсвурт-маркета. На каждом углу ему попадалось что-нибудь интересное, и в конце концов он окончательно потерял ориентацию в пространстве. К примеру, все торговцы – преуспевающие господа, по крайней мере с лица – были укутаны в грубые белые хлопковые халаты, которые закрывали их с головы до пят, совсем как сутаны священников. Тротуары были полностью закрыты деревянными тентами, с балок которых свисали четвертины говяжьих туш, ягнята, подстриженные под пуделей, фазаны, черепахи и прочая. Гримси мягко отодвинула с дороги грузовая телега, которую что-то невидимое влекло за угол, затем его вытолкала на обочину повозка, полная накрытой мешковиной провизии.

Через некоторое время его внимание привлекли двое в белых халатах, очевидно пытавшиеся обучить кур не высовывать головы из клеток, когда сверху, с высоты шести футов[119], на них падает другая клетка с живыми курами. Куры, похоже, были совершенно не против такого времяпрепровождения. Двое в халатах были предельно серьезны, так что это была не игра; атмосфера немножко разряжалась, лишь когда один из них находил теплое яйцо, что случалось нередко. Нашедший прятал яйцо в карман и на пальцах показывал счет.

Юный Гримси так заинтересовался – сначала курами, каждый раз умудрявшимися избежать неминуемой гибели, а потом подсчетом яиц, – что нашел, куда удобно прислониться, и закурил сигарету. Близилось шесть часов, когда он снова огляделся и обнаружил, что говяжьи туши и прочая снедь, совсем недавно украшавшая тенты магазинов, загадочным образом пропала, как, впрочем, и сами тенты; оттуда, где только что были людные магазины, на него отовсюду смотрели глухие ставни закрытых окон.

Решив двигаться дальше, он с немалым удивлением обнаружил, что находится в настоящем заколоченном городе с крепостной стеной, колоннами, бастионами и сторожевыми вышками.

Читая названия улиц, он понял, что не знает ни одной: Грейс, Лов, Грант, Стронг-стрит… За воротами блеснула река, и, решив, что это Гудзон, а значит, восток, юный Гримси повернулся к реке спиной и прошествовал по опустевшему рынку к воротам на противоположной стороне. Он вышел на улицу, застроенную складами и облезлыми доходными домами, которая, как казалось, шла в сторону знакомого Нью-Йорка. Но, перейдя небольшую площадь, Гримси увидел в пыльном окне траченную мухами вывеску “Столовая Гриттина” и вспомнил об изначальной цели своей прогулки.

Снаружи заведение походило на дешевую кофейню. Сквозь грязное стекло он разглядел два стола, не обремененные скатертями и заставленные посудой бронебойной разновидности, какую нередко можно видеть в заведениях низшего класса. Вполне возможно, Гримси прошел бы мимо, если бы не картина в окне. Это был портрет пастелью в тяжелой золоченой раме, изрядно припорошенный пылью. Он был подписан: “Эдвард Эскью Сотерн[120], 1858”.

И все равно вряд ли бы он остался удостовериться в правдивости вывески – насколько вероятно, что знаменитый комик снизойдет до увековечивания себя пастелью в такой дыре? – если бы не афиша, небрежно свисавшая с угла рамы, отвлекая внимание от ее довольно облезлого вида.

“Сегодня, – гласил плакат в три фута длиной, – впервые на американской сцене после сотни представлений на Друри-лейн развернется знаменитая драма “Тайные богатства, или Все против нее” с мистером Уэйнбеджем Могемом в главной роли. Мистер Могем предстанет в своей прославленной роли Уиллоуби Сатерли – джентльмена и детектива; вместе с ним на сцену выйдет первый состав исполнителей, в том числе Дженис Мэйбон в роли томящейся, но побеждающей Истебы; мистер Джек Гэллант в роли змея-искусителя сэра Эверли Тернкота; мистер Хэлси Джеймс в роли Честного Джона Уэксфорда, связанного затруднительными обязательствами; мистер Хорас в роли Исаака – истинного друга; мисс Вурхес в роли бестии служанки и многие-многие другие, а также все элементы атмосферы, декорации, костюмы и прочая. Билеты на входе или в кассе, Американский театр, Бауэри”.

Гримси тихонько отрыл дверь и ступил внутрь. Как следовало ожидать, там пахло плесенью. Два стола (больше и не было) оказались покрыты неаппетитными пятнами, а у боковой стены были расставлены облезлые рамы с резьбой, пастелями, гравировками и даже карандашными рисунками, каких ныне и не увидишь, да так много, что от края до стены было, по самым скромным прикидкам, четыре фута. Все это, как хрупкий фарфор древесной стружкой, было щедро проложено множеством звездных афиш.

Одна пачка афиш – там было штук пятьдесят – провозглашала возвращение на сцену Форреста в роли Джека Кейда, вторая восхваляла Матильду Хьюрон в роли Камиллы (впрочем, судя по дате – 1854 – La Dame aux Camelias начала страдать до начала гражданской войны). На других афишах значились премьеры у Хвастуна Херна, а возвращение на сцену Тедди Кровельщика в “Ледяной руке морозной ведьмы” занимало почетное место по центру. Историческое значение также представляла драма по картинкам Уилкса “Конфискация в счет ренты” под бойким названием “Рента” с мистером Хейвудом и мистером Хемлином в главных ролях.

Наконец Гримси уверился, что глаза его не обманывают, и сел за стол, предварительно протерев его газетой, которая прикрывала дыру в сиденье плетеного стула. Хозяев – или хоть какого-то признака жизни – он прождал несколько минут и, не дождавшись, взял ложку из стеклянной посудины с приборами и решительно постучал ею по глазированной сахарнице; впрочем, звук раздался какой-то надтреснутый. В нетерпении Гримси встал и открыл боковую дверь. Она вела в длинный кирпичный тоннель, который одним концом выходил на грубую мостовую улицы, а другим тонул в непроницаемой тьме.

В прежние времена, когда от Манхэттена до Гринвич-Виллиджа было две мили, здешние рестораторы имели обыкновение бросать телеги у входа и через тоннели между домами препровождать усталых лошадей в конюшни на заднем дворе. Этот факт Гримси давным-давно почерпнул из книжки. Если книга не обманывала, то в конце темного тоннеля находилась конюшня, которую, наверное, “Столовая Гриттина” использует под кухню. Он решил проверить, так ли это, и по скользким, сырым камням побрел в темноту.

В самое сердце тьмы тоннель тянулся, наверное, еще футов сорок, но затем вдруг резко повернул и через шесть футов уперся в захватанную дверь, из-за которой пробивался тусклый свет. В своих ресторанных приключениях Гримси развил в себе подобающее избранному хобби любопытство. Если, к примеру, группа молодых турок открыла где-нибудь в тихом переулке небольшую забегаловку, чтобы спокойно ужинать среди своих, это означало, что юный Гримси был вправе решительно занять стул за их столом и вынудить остальных либо перешептываться, либо обнародовать свои семейные тайны. То, что у этого странного мистера Гриттина, заставляющего посетителей самих искать еду, в окне висела вывеска “Столовая”, было для нашего отважного путешественника по Нью-Йорку достаточным поводом, чтобы, не задумываясь, открыть дверь и ступить внутрь. Так он и сделал.

Гримси очутился в каменном дворе, освещенном лишь бледным отблеском вечернего зимнего неба; со всех сторон было темно, кроме одного дальнего угла, где два окна излучали теплый свет. Приглушенные голоса и позвякивание столовых приборов направили его шаги прямо вперед. Наконец-то Гримси нашел себе оригинальное заведение, где он сможет как минимум отужинать, а если повезет – то и обсудить с родственной душой какую-нибудь злободневную тему, например театр.

В двери было полукруглое окошко, такое грязное, что Гримси не замечал его до тех самых пор, пока не очутился прямо перед ним с рукой на дверной ручке. Он заглянул внутрь и замер.

У него перед глазами была огромная комната, судя по всему, занимавшая весь первый этаж доходного дома, спрятанного в окружении дворов – окна с противоположной стороны выходили на такие же темные задворки.

Внутри было человек двадцать, в основном мужчин. Но не успел Гримси как следует оглядеться, как где-то поблизости, вне его поля зрения, раздался шум отодвигаемых стульев, и через секунду в дальний угол, где сидел весьма представительный старик, прошествовали три женщины.

Гримси больше заинтересовали дамы. Точнее, главная – старушка, очевидно знатная, судя по ее одежде и манерам. Ее поддерживали две хорошенькие ирландские девушки – явно служанки. Не полагаясь на одних только помощниц, пожилая дама сжимала в толстых пальцах трость, которую с каждым немощным шагом переставляла вперед. Наконечник на трости сидел не совсем плотно и, проскальзывая по деревянному полу, издавал странный скрип.

Вдруг, без какой-либо видимой причины, путь пожилой дамы прервал мужчина в углу. Сначала он поднял руку, затем нетерпеливо постучал ногой. По этому сигналу служанки с нежностью посмотрели на свою госпожу, помогли ей развернуться обратно и вновь отступили за пределы видимости, но лишь на секунду.

Снова послышался скрип трости, и троица снова отправилась вперед. На этот раз старик в углу встал навстречу даме, бережно принял ее из рук служанок и поблагодарил их вежливым жестом. Он усадил пожилую даму в кресло, опустился сам и начал речь, сопровождая ее жестами, которые сами по себе были произведением искусства, вплоть до малейших движений пальцев.

Гримси ничуть не стыдился подглядывать. Слов он разобрать не мог, но, застывший у стекла, завороженный странным зрелищем, он подумал, что такого удивительного голоса он не слышал ни разу в жизни. Практически идеальный ритм, живой, звучный тембр, как струна виолончели, брали за душу, словно далекая песня, едва достигающая слуха во сне.

Наконец пожилая дама повернулась к говорящему. Впервые на ее черты упал свет – и Гримси вздрогнул. Это лицо ему было знакомо, но, видя его обладательницу здесь, в этом богом забытом месте, он так поразился, что имя вспомнить никак не мог, хоть убей. Знал только, что то и дело видит это лицо в газетах и что память связывает его с чем-то очень хорошим. Впрочем, представшее перед ним лицо и так располагало к уважению – в нем воплотилось безупречное достоинство старости.

Но тут от ближнего к двери столика, который он прежде не замечал, потому что все его внимание было сосредоточено на старухе, раздался резкий хохот. Переведя взор, он протер глаза. К такому сюрпризу юный Гримси был не готов. За столом сидел не кто иной, как мистер Эндрю Карнеги – если Гримси хоть что-нибудь знал о Карнеги, а этого великого сталепромышленника он не спутал бы ни с кем. Мистер Карнеги был погружен в любезную, хоть и довольно сдержанную беседу с мистером Джоном Рокфеллером!

Не будь юный Гримси таким знатоком текущих событий вообще и знаменитостей в частности, он бы ущипнул себя и ретировался куда подальше, но не тут-то было. Он с удвоенным любопытством протер грязное стекло перчаткой, чтобы лучше видеть удивительную картину, от которой у него волосы буквально встали дыбом. Два мультимиллионера ужинали. Сталепромышленник подлил себе в бокал. Совсем недавно Гримси прочитал интервью с мистером Карнеги, где тот признавался, что у него общая с императором Вильгельмом привычка – полрюмки крепкого за ужином. Гримси и не думал, что рюмки у этого шутника размером со стакан.

Мистер Карнеги уселся на стул верхом – его короткие ножки не доставали до пола – и выпил содержимое бокала, даже не разбавляя. Удивительнейшим образом вращая хитрыми глазами, он, очевидно, вел речь о парике мистера Рокфеллера. У мистера Рокфеллера на голове и в самом деле был чуть съехавший на сторону парик, и с одной стороны виднелась лысина, блестящая, как бильярдный шар. Мистер Карнеги, ничуть не смущаясь, показывал на нее глазами.

Но тут произошло прискорбное событие, положившее конец удивительному зрелищу, которое посчастливилось наблюдать мистеру Моберли Гримси. В волнении он привстал на цыпочки и потерял равновесие. Дверь легко подалась, и он, не удержавшись, рухнул прямо в дверной проем.

За этим последовал многоголосый вскрик, а потом – мертвая тишина и внезапная темнота, наполненная топотом ног. Его схватили чьи-то сильные руки, так что он не мог пошевелиться. Голос, звучный, будто колокол, произнес:

– Где Бэннон? На входе?

В ответ другой, бесстрастный голос:

– Нет, час назад я отправил его к Мюррею.

Вот и все! Несколько слов, казалось бы, ни о чем и совсем ничего – об извивающемся у них в руках юном Моберли Гримси.

– Пустите меня! – вскричал он, попытавшись пинаться и обнаружив, что ноги его тоже обездвижены. – Я пришел… я искал, где… Хватит! Уберите…

Чей-то палец пытался своротить его адамово яблоко; рука, зажавшая рот мистеру Моберли Гримси, пресекла его дальнейшие протесты. Четверо мужчин – по одному на каждую конечность – аккуратно подняли его с полу. Свою ношу они несли в торжественном молчании, словно гроб. Рот Гримси зажимала уже не рука, а импровизированный кляп из платка. Они повернули раз, другой. По тихому эху их шагов и по скученности носильщиков юный Гримси догадался, что его несут по какому-то тоннелю, хоть и не по тому же самому, где ему выпал случай незамеченным подобраться к ничего не подозревающему почтенному собранию.

Едва он задумался, куда его тащат, как вдруг шум города, доносившийся до сих пор откуда-то издалека, стал оглушительным, как театральный гром. Гримси обдало холодным воздухом – значит, они уже на улице. Но его голову накрыли чьим-то пальто, так что видеть он не мог. Его мягко опустили на тротуар, а через долю секунды и пальто, и кляп, и похитители исчезли без следа.

Он поднялся на ноги, потер лоб и обнаружил, что находится в тускло освещенной незнакомой аллее. Все произошло так быстро, что сейчас, в полумраке и одиночестве, было совсем нетрудно убедить себя, будто все это – просто жуткая фантазия. Гримси подошел к перекрестку и посмотрел на указатель. На одной стрелке значилось “Джейн-стрит”. Во второй какой-то сорванец разбил лампочку, и с чем пересекалась Джейн-стрит, разобрать было невозможно.

Он вернулся обратно, пытаясь разобраться, откуда его только что так нелюбезно вынесли, но все дома на улице – старомодные кирпичные фасады с коваными решетками на дверях и окнах – выглядели безжизненно и совершенно безлико.

Вдруг Моберли Гримси бросился бежать. Он должен кого-то найти! Ведь ему в голову пришла удивительнейшая мысль, и пока он пытался сообразить, где находится, его подсознание думало о совсем других вещах. Через два квартала ему повстречался молодой человек, который, помахивая тростью, поворачивал с боковой улочки. Гримси церемониться не стал.

– Не правда ли, – вскричал он, остановив молодого человека простейшим способом – встав у него на дороге, – не правда ли, что сегодня утром Джон Д. Рокфеллер играл в гольф у себя дома в Кливленде, Огайо, и сыграл ниже пара?!

Прежде чем ответить, молодой человек помедлил. Наконец сказал:

– Мое знакомство с мистером Рокфеллером ограничено лишь газетными сплетнями. И, – тут он улыбнулся, – полагаясь на сей авторитетный источник, я, пожалуй, могу вас заверить, что да, сегодня утром мистер Рокфеллер был в Кливленде. Об этом как раз упоминалось в дневной газете, которую я читал всего час назад.

– В таком случае каким образом, – продолжал Моберли Гримси, подняв палец, чтобы придать вес своему заявлению, – каким, черт подери, образом я мог видеть его меньше чем полчаса назад запанибратствующим с мистером Карнеги всего в ста ярдах отсюда?

– Удивительное явление, – успокаивающим тоном согласился молодой человек. – Идемте! Вам в ту же сторону, что и мне, надеюсь? Попробуем на ходу разобраться, что происходит.

Гримси вдруг пришел в себя. Рассмеявшись, он принялся рассыпаться в извинениях за столь бесцеремонное нападение – причем на истинного джентльмена, судя по его реакции на неожиданные обстоятельства.

– Прошу вас, объясните мне, как выбраться из этой дыры, – сказал Гримси. – Я, кажется, схожу с ума. Только что со мной произошло нечто совершенно невероятное, и, сказать по правде, я даже не уверен… Я заблудился! – прервал он вдруг свои бессвязные речи. – Если вы укажете мне путь, обещаю больше не злоупотреблять вашим великодушием.

– Я сделаю кое-что получше, – ответил незнакомец, подхватывая Гримси под руку. – До Нью-Йорка тут всего пара шагов. Я вас провожу.

И в самом деле, там была всего пара шагов. Под взглядом опытного проводника лабиринт улиц расступился, и перед ними вдруг раскинулась Шестая авеню, да так внезапно, как в лесах Мэна иногда натыкаешься на небольшое озерцо. Гримси оглянулся и посмотрел на вход в знакомый ему Нью-Йорк.

– Я просто искал какое-нибудь необычное место, чтобы там поужинать, – объяснил он и неловко добавил: – Благодарю вас. Не стану больше злоупотреблять вашей добротой. Вы, несомненно, считаете меня безумцем, но поверьте…

Его проводник поднял сухощавую руку в перчатке и улыбнулся.

– Если вы еще не ужинали, – предложил он, – давайте сделаем это вместе. У меня есть и время, и аппетит. Возможно даже, что я смогу вам помочь.

Проницательные серые глаза незнакомца изучали юного Гримси. Его беспокойный дух истосковался по приключениям, и, судя по всему, случай привел к нему этого малого не зря. Он повел вяло протестующего Гримси на Пятую авеню и там, пройдя еще квартал к северу, повернул в решетчатую дверь особняка. Их немедленно приветствовала изысканно одетая личность – истинный maitre d’hotel, со всеми атрибутами своей профессии. В изумлении Гримси проследовал по коридору с пышным ковром в небольшую комнату, укутанную бархатными шторами и согретую пламенем каменного камина. Похоже, его провожатый оказался персоной весьма значительной.

– Могу ли я посоветовать filet de sole, мсье Годаль? – сказал maître d’hôtel по-французски.

– Годаль! – восторженно вскричал юный Гримси. – Неужели вы Годаль?!

Да, судьба привела на помощь незадачливому Гримси, чьи лучшие друзья были знакомы ему лишь по газетам, не кого иного, как Годаля. В приступе восторга юный счетовод даже схватил великого вора за руку. Не его ли имя давно стало нарицательным? Надо сказать, его колоритная личина молодого прожигателя жизни не исчезает со страниц газет, и даже вне круга личных знакомых его знают просто как Годаля – как мы знаем Мэтти, Коро, Наполеона или Фатиму. Имя Годаль объяснений не требовало[121].

Не успели со стола исчезнуть вонголе – крошечные, не больше монетки в десять центов, – как Моберли Гримси, который до того был польщен происходящим, что просто лучился, ни с того ни с сего пустился в пространный рассказ. Он не умел молчать о том, что было у него на уме.

Годаль слушал причудливую историю Гримси и внимательно его разглядывал. Ему были симпатичны люди подобного типа – рыжий, короткая стрижка, веснушки, светло-карие глаза, непринужденная манера носить костюм, пусть даже пошитый не на заказ.

– Женщина! – сказал Годаль. – Эта старушка – расскажите о ней. Ведь вы ее узнали? Кто она?

– Как зовут женщину, – попытался припомнить Гримси, – которая купила остров в Мексиканском заливе, чтобы спасти пути миграции прибрежных птиц?

– Миссис Джеремайя Тригг, – ответил Годаль, и его тонкие пальцы вдруг перестали поглаживать ножку бокала.

– А! Да! Миссис Джеремайя Тригг! – воскликнул юный Гримси и уставился на своего собеседника, решив, что раз тот замер, то потерял интерес. На самом деле все было совсем наоборот.

Джеремайя Тригг дожил до семидесяти с лишним лет в роли, которую на Уолл-стрит принято называть “акулой”. Главной его специальностью были кредиты – онкольные кредиты. Тем не менее его гений – в быту проявлявшийся лишь в раздражительности и чрезмерной любви к чужому золоту – твердо рулил несколькими великими наследными состояниями, которые, стоило ему умереть, начали нести убытки. В миру его считали бессердечным скупцом – впрочем, в кулуары публика никогда не допускалась. Но на смертном одре он оставил все свои семьдесят миллионов долларов на благотворительность, причем не от себя, не чтобы очистить свое имя, а по усмотрению жены, весьма уважаемой в свете дамы. В завещании было сказано, что распоряжаться распределением благотворительных денег его супруга должна по велению своего доброго сердца.

Однако не успела она вступить в права распорядителя фондом, как ее осадила целая армия назойливых охотников до благотворительности; они умоляли, врали, угрожали во имя жалости, справедливости, патриотизма и прочих слов, которые в ходу у подлой породы профессиональных паразитов.

Вскоре добросердечная женщина, которая больше всего на свете любила простой домашний уклад и открытость всему миру, была вынуждена отгородиться от всех, подобно узнику, которого стражники берегут от бушующей толпы; ей пришлось соорудить массу бюрократических преград для докучливых мира сего, притом что с куда большей радостью она помогала бы всему миру.

– А что мужчина? – спросил заинтересованный Годаль. – Он постучал ногой, послал ее обратно и велел идти заново?

– Да.

– Опишите его.

– Лицо как… как у Дэниела Уэбстера! Удивительное лицо! Широченные плечи, длинные руки… даже не знаю, как их описать, – они будто парили в воздухе, когда он жестикулировал.

– И божественный голос? – перебил Годаль, вдруг наклонившись к нему через стол. – Божественный голос, да?

– Да! Да-да! – вскричал Гримси. – Такого голоса я никогда…

Гримси пустился в витиеватую гиперболу – впрочем, Годаль его уже не слушал. Он встал и принялся мерить шагами комнату.

– Пожалуй, я вам поверю, – сказал он, подойдя к Моберли Гримси и положив руку ему на плечо. – Пусть я вас никогда прежде и не встречал и ваш интерес к успехам Джона Д. Рокфеллера на поле для гольфа – не самая благоприятная почва для продолжительной дружбы. Послушайте! Вы клерк в банке “Челтнем”. Ничего страшного. Вице-президент Марстон даст мне вас взаймы. Вот что, Гримси, – сказал Годаль, усевшись в углу стола, – знайте: величайший актер на свете никогда не выходил на сцену! Его зовут Дэвид Хартманн. Ум точно алмаз, голос как у бога – и внешность чудовищной гориллы! Вот каков Хартманн. Озлобленный и беспринципный. Подумайте сами! Сегодня весь мир рукоплещет в Метрополитен-опере полнейшему олуху – лишь потому, что у него в придачу к голосу вполне обычное телосложение. Отсутствие привычного человеческого облика, который и вы, и я – все мы считаем нашим непреложным правом, – вот все, что мешает величайшему артисту нашей эпохи обрести заслуженную славу! Скажите, мог бы гибкий Гамлет вышагивать по сцене в личине обезьяны? Представьте себе короля Лира – “Король, король, от головы до ног!” – которого играет карлик на тонких ножках! Но довольно! – внезапно прервал он поток своих рассуждений. – Забудьте пока о вашей драгоценной клетке в банке. Теперь вы мой! Нас ждут дела.

Былой Пятой авеню больше нет, она исчезла навсегда. Остался лишь отголосок той горделивой аристократической солидарности, что царила тут поколение назад, – лишь участок у Вашингтон-сквер и еще несколько кварталов к северу до сих пор упрямо сопротивляются натиску торгового сословия. Теперь же часть улицы отдана на откуп потогонным мастерским, а с Двадцать третьей на север протянулось продолжение рю де ла Пэ по эту сторону Атлантики, каждый год захватывающее своими сверкающими окнами еще полмили. Говорят, севернее парка оно не расползется – ложь, оно уже там, в возмущении, что ему преградили путь.

Как, впрочем, и в южной части улицы, в этом образцовом царстве торговли тут и там попадаются упрямые пережитки старых времен – особняки из бурого песчаника, некогда создававшие здесь атмосферу минувшей эпохи. Именно такой дом и стоит чуть к северу от того места, где Сорок вторая улица натыкается на поток пешеходов и машин, мчащихся кто на юг, кто на север. В наши дни гости Нью-Йорка знают это место лучше местных жителей благодаря так называемым ежедневным туристическим автомобилям, хозяева которых на этом месте традиционно начинают впадать в неистовство. Крикливые, точно торговки рыбой у водокачки, эти профессиональные распространители сплетен о великих и почти великих мира сего ревут в свой рупор, так что их слышно с любого тротуара:

– По правую руку, дамы и господа, вы видите старосветский особняк покойного Джеремайи Тригга!

Это имя достаточно лишь упомянуть. Зеваки немедленно начинают хихикать и пересказывать друг другу причуды знаменитой биржевой акулы. Многие годы эти сплетни заполняли газеты всей страны, а читающая публика, совсем как наш друг Моберли Гримси, давно заводит друзей и врагов посредством газет. В этом старом доме человек, существовавший ради принципа и умерший, зная, что передал свои принципы в верные руки, прожил пятьдесят лет. За этими окнами, сокрытыми роскошными гобеленами, он с женой проводил вечера, играя с котом клубком шерсти. Когда ему приходило в голову что-нибудь хорошее, что его жена может сделать для других людей, ему не хватало духу сказать прямо, и он поверял свои мысли коту – достаточно громко, чтобы их слышала жена, сидящая тут же за вязанием.

Из прочей публики присутствовала лишь небольшая тряпичная кукла, набитая оружейной дробью. Она сидела на полу и смотрела, распахнув глаза, как кот бесцеремонно гоняет клубок, пока строятся грандиозные планы кого-нибудь осчастливить, да так, чтобы он (или они – множество людей!) и не знал, откуда ему привалило счастье. У куклы была своя важная работа – подпирать дверь, чтобы та не нарушила уют, захлопнувшись и закрыв чудесный вид на библиотеку.

Дядюшка Джерри, как его шутя звали в городе, рассуждал о страхах и надеждах своих фермеров (чета Триггов могла бы насчитать немало селян, к которым они были гораздо благосклоннее, чем суровая природа), точно они сидели у камина в каком-нибудь покосившемся сельском доме и готовились помочь соседям – по-простому, без всяких там сложных бюрократических машин, которые надо неусыпно беречь от лжи и лихоимства.

Вечерами здесь царила идиллическая атмосфера – домашний уют, ныне постепенно изгоняемый почти отовсюду, одарявший покоем и счастьем не только хозяев, но многие другие дома.

В тот вечер – прошел день с тех пор, как Моберли Гримси наконец нашел себе общительного собеседника – все было как прежде, и лишь дядюшка Джерри давно отправился в свой дальний путь. В камине горел открытый огонь, снаружи начинались сумерки и тихо сыпал снег. Пожилая дама сидела за вязанием, большеглазая кукла на своем посту у двери думала о самых серьезных вещах, а кот – тот же кот – лениво косился на клубок шерсти, размышляя, не слишком ли он стар, чтобы гонять эту глупую штуковину.

Слуги ходили на цыпочках по мягким, рыхлым коврам и переговаривались шепотом – с многозначительными улыбками, намекавшими, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Дворецкий, состоявший при семье с тех пор, как она обосновалась в Нью-Йорке, так поднаторел в своем деле, что руководил маневрами из уединенного уголка зала, лишний раз не попадаясь хозяйке на глаза. Он как раз шептал второму дворецкому, что тому пора принимать командование – это не раз обсуждалось в последние, полные трудов дни; труды, впрочем, держались в строжайшем секрете.

Часы на камине пробили четыре. Старушка очнулась, вздохнула и улыбнулась двум упитанным ирландским девушкам, которые помогли ей подняться и укутаться в теплейшие, нежнейшие ткани. Она взяла свою трость и при помощи служанок направилась к выходу, где тут же, как по мановению волшебной палочки или по воле невидимого режиссера, появились четверо секретарей. На самом деле – телохранителей. Без них было не обойтись. Не успела открыться дверь, как какой-то коротышка с засаленной черной бородой попытался прорваться внутрь. В руках у него были бумаги. Когда секретарь его перехватил, он закричал:

– Очень достойное дело, мэм! Вы сами согласитесь, если только уделите мне всего одну минуту!

– Миссис Тригг не принимает незнакомцев в силу ее почтенного возраста, – вежливо объяснил секретарь, удерживая охотника до благотворительности на расстоянии все время, пока остальные спускались по ступеням.

Слуги взяли старушку в кольцо. У дома поджидали и другие просители, но челядь стояла так плотно, что возможности высказать бедняжке свои претензии на ее состояние им не представилось. Так было всегда. За укладом этого дома следила целая армия стервятников, кружившая вокруг и днем и ночью.

– Хорошо ее рассмотрели? – спросил Годаль.

– Да, – ответил юный Гримси. – Прекрасно. Это она, никаких сомнений.

Они подошли как раз вовремя, чтобы стать свидетелями позорному зрелищу, которое в последнее время случалось практически каждый день.

– Вы обратили внимание на ее трость?

Годаль покачал головой.

– Наконечник трости неплотно сидит и издает странный скрип при ходьбе. Вчера у нее была та же трость.

– Чудесно, – ответил Годаль. – А теперь давайте убедимся, что все пройдет как по нотам.

Час спустя они все еще прогуливались по авеню, когда повозка миссис Джеремайя Тригг вернулась к особняку из бурого песчаника. Та же повозка – но особняк был другой.

Те же на вид шторы висели в окнах, настольная лампа и камин источали тот же покой и освещали те же гобелены, тот же дворецкий ждал на пороге, тот же кот, та же кукла, тот же кортеж челяди – слуг и служанок – закрыл собой миссис Джеремайя Тригг пока она заходила в дом.

Особняк занимал то же место на плане квартала – но это был другой квартал, на полмили севернее. Это был новый дом миссис Джеремайя Тригг. Старый давно попал в окружение мира торговли, и совет семейных юристов решил перевезти старушку – комната за комнатой, так, чтобы она этого и не заметила.

Когда-нибудь, если она сама не раскроет подмену, слуги, любящие ее как родную, расскажут о своем хитром плане. Сегодня же она села за вязание рядом с фотографией дядюшки Джерри в серебряной рамке, оставаясь в блаженном неведении, что даже чуть покосившуюся дверь покосили специально, для пущей достоверности, да так, что обманулся бы куда более острый взор, чем у нее.