Одним из главных объектов для необоснованных атак на память князя Александра стали его воинские подвиги. Отчасти причиной тому была малая разработанность темы его сражений со шведами, немцами и литвой, скупость традиционных источников. Историки обходились общими фразами, почти не выходя за рамки скупого летописного текста. И именно в этом направлении современные историки совершили определенный информационный прорыв. Битвы князя Александра подверглись тщательному исследованию и анализу.

9 декабря 1237 г. римский папа Григорий IX направил в Швецию свою буллу с призывом к населению подняться в крестовый поход против племени емь в Финляндии. Шведы стали тщательно готовиться. Подготовка заняла около двух лет. В этот момент в Европу пришли страшные известия о нашествии Орды и разгроме русских княжеств. Это в корне переменило международную обстановку в Европе и спровоцировало агрессию наших соседей на ослабленную, как они справедливо полагали, Русь. Еще раз подчеркнем, насколько несостоятельно звучат заявления ряда современных историков о том, что между нашествием Орды и натиском на Русские земли крестоносцев на Западе не было никакой связи. Связь была, связь — прямая. И это важно понимать.

В западной историографии и ныне существует тенденция говорить о том, что приход шведов на Русь в 1240 г. был случайным разведывательным рейдом. Мы увидим, что это не соответствует действительности. Военная акция готовилась два года и была тактически перенаправлена в сторону Руси. Шведский флот и войско были готовы не к набегу, а к закреплению на завоеванной территории. В этот момент, забыв политические разногласия, в походе на Восток объединились шведы, датчане и немцы. Зная о чрезвычайно благоприятных для них обстоятельствах совершенно невозможно утверждать, что и этот союз был случайным. Это первый зафиксированный случай, когда объединился для совместного похода цвет рыцарства северогерманских государств, что заставляет нас считать битву на Неве далеко не рядовым пограничным столкновение. Поход на Русь был тщательно скоординирован и направлялся из Рима, в чем невозможно сомневаться, исходя из анализа имеющихся документов и исторических фактов. В случае успеха шведы рассчитывали захватить Неву и перекрыть для Новгорода выход в Балтику, полностью поставив западную торговлю Руси под свой контроль. В случае развития успеха шведы предполагали захватить и сам Новгород. Собственно, захват невских земель обеспечивал тыл шведам и позволял беспрепятственно начать полноценную экспансию и колонизацию в Финляндии.

В соответствии со шведскими государственными порядками XIII столетия морской поход в дальние земли, тем более поход крестовый, мог быть возглавлен только руководителем государственной администрации, то есть ярлом. В 1240 г. известный нам по многочисленным научно-популярным книгам и учебникам истории противник юного Александра Ярославича Биргер еще не был ярлом. Эту должность он получит только в 1248 г. Этот факт заставил многих исследователей считать, что поход на Неву возглавлял его родственник ярл Улоф Фаси. Однако мы убедимся ниже, что самыми надежными историческими источниками по данному периоду были и остаются русские летописи. Поход возглавлял именно Биргер, действительно раненный в битве на Неве в лицо!

В 1240 г. происходит знаменитая битва со шведами, приведшими с собой на Неву норвежцев и финнов. Более чем вероятно, что шведы были лучше подготовлены, чем наспех собравшаяся дружина Александра. Шведы и их союзники, скорее всего, и численно превосходили русских. Но успех сопутствовал молодому князю. Внезапность нападения, верно рассчитанная тактика смены направления ударов поставила шведов в тупик. Вероятно, это не был полный разгром. Части шведского войска удалось уплыть восвояси. Но поражение шведов было весьма для них чувствительным. Фактически провалилась не только экспедиция, которая готовилась два года. Провалились и все стратегические планы шведов относительно невских земель и надежды на безраздельное господство в Финляндии и русской Карелии. Это был мощный удар по всей крестоносной коалиции, предрешивший дальнейший разгром немцев в Ливонской войне. Северогерманское рыцарство получило тяжелый удар.

Не будем забывать, что рыцарская агрессия была сознательно организована нашими западными соседями в момент наибольшего ослабления Русского государства, в трагический, тягчайший момент нашей истории. И только полководческий и политический гений Александра смог остановить наступление германского рыцарства, поддержанного Римом, на земли Новгорода и Пскова, на земли, волею Господа ставшие последним оплотом свободной Руси и вольного житья северного славянства. Именно за эту блистательную победу над совокупностью народов, породивших в свое время феномен викингов, Александр и заслужил прозвище Невский. Это первый случай, когда князь получил прозвище в честь своей победы. Так оценили современники эту битву. И у нас нет никаких новых исторических данных, чтобы умалять значение этой битвы, исходя из сомнительных процедур умозрительного подсчитывания количественного состава участников сражения с двух сторон. Но и нам придется отдать дань этому веянию эпохи. Мы тоже дадим свою «калькуляцию» по участникам сражения.

Крайне важно проанализировать исторические источники противоположной стороны, о которых не любят вспоминать западные исследователи. Придворные шведские хроникеры довольно неохотно пишут о неудачах шведских военных кампаний. В этом отношении необходимо отметить принципиально большую объективность наших летописцев, донесших до нас без умаления и прикрас самые трагические страницы нашей истории. Но в шведских хрониках тем не менее есть скупая информация, которая позволяет более полно воссоздать картину политического противостояния на Балтике в XIII веке разных народов. Определенный интерес представляет «Шведская хроника» Олауса Петри, известная по рукописи XVI столетия, но опиравшаяся на более ранние источники. «Шведская хроника» особое внимание уделяет личности королей, много и подробно описывает внутриполитические коллизии, но весьма скупа на исторические данные, касающиеся внешнеполитических аспектов шведской истории древнего периода. И все же в ней есть ряд важнейших для нашего исследования данных. Например, мы себе не совсем четко представляем, что борьба на Балтике за доминирование между этносами и политическими образованиями, начатая еще до эпохи викингов, не затихала до времени Александра Невского и носила сложный, неоднозначный характер. Мы привыкли говорить об экспансии шведов на Восток. Но у нас существуют совершенно неверные представления о новгородской политике на Балтике. Она была далека от приписываемой ей пассивности. В 1146–1147 гг. состоялся поход «руси и корелы», закончившийся разрушением шведской древней столицы Сигтуны, после чего, в качестве трофея, в Софии Новгородской появились Сигтунские врата. Это событие традиционно считается неким случайным эпизодом. Однако у нас есть данные, позволяющие поместить этот эпизод в более сложный исторический контекст, который поможет нам правильно понять и оценить значение Невской битвы со шведами, что, впрочем, уже сделали наши предки, и нам остается только подтвердить их отношение к этому событию, имея возможность взглянуть на это сражение через толщу веков, оценивая его последствия с высоты нашего времени, вооруженного инструментарием современной научной гуманитарной мысли и источниковедческой базой, формально превышающей по информативности осведомленность наших предков. Впрочем, данный тезис может быть оспорен. Итак, Олаус Петри свидетельствует: «И следует знать, что в старину язычники, эсты и карелы, а также, вероятно, пруссы и венды часто наносили Швеции немалый урон. Балтийское море кишело разбойниками: венды и, конечно, многие другие язычники, жившие на побережье, считали, что с полным правом могут грабить другие народы. Потому они хозяйничали на море, нападая то на Швецию, то на Данию. И пока не был основан Стокгольм, они беспрепятственно входили на своих шняках в Меларен и грабили побережье… эсты убили епископа Иоханнеса; убили они и некоего герцога в местечке Асканэс на острове Экере; местные жители звали его герцогом Хансом. Девять лет он пробыл в походе, сражаясь с русскими и ингерманландцами; а когда он вернулся, эсты лишили его жизни». И в другом месте: «Между тем эсты, русские, ингры и многие другие чужеземцы то и дело проникали на своих кораблях и шняках в Меларен и чинили немалый ущерб жителям прибрежных местностей. Поэтому Биргер-ярл построил Стокгольмский замок и город Стокгольм, чтобы они, подобно замку, запирали вход в Меларен; для этого они служат и поныне». Эти данные в ином свете рисуют не только картину истинных взаимоотношений народов на Балтике, но и позволяют совершенно по-иному посмотреть и на «норманнскую теорию» происхождения Русского государства. Как писали многие историки, не согласные с ней, именно западные славяне играли самую активную роль на Балтике в период призвания восточными славянами князей от варягов. Это же самое подтверждает и «Шведская хроника». Возвращаясь к интересующему нас времени, отметим ряд существенных фактов, в корне изменивших ситуацию в Восточной Прибалтике накануне вокняжения Александра Невского в Новгороде. «В год Господень 1223 король Вальдемар, второй из королей, носивших это имя, основал Ревель, покорив эстов и обратив их в веру Христову».

После этого важного сообщения автор шведской хроники переходит от истории датской к истории Швеции. «Затем королем стал Эрик Шепелявый. Родителями его был король Эрик — сын короля Кнута и королева Рикица — дочь датского короля Вальдемара. Он был коронован в тысяча двести двадцать третьем году от Рождества Христова. Был он хром и шепеляв (отчего и получил такое прозвище), но добродетелен и справедлив, с каждым поступал, как требует закон… Когда же король Эрик, одолев всех своих врагов, обрел наконец покой и выдал замуж свою третью сестру Ингеборг за человека по имени Биргер из Бьельбу, того самого, которого называют Биргером-ярлом, поскольку со временем он стал герцогом Швеции… Этот Биргер из Бьельбу был правой рукой короля Эрика, карал непокорных, да, по большей части, сам и правил страной: король был простоват и не силен в красноречии. Биргер же был скор на ум и спор на язык — потому король и ценил его услуги. В правление этого короля Эрика, в год тысяча двести сороковой от Рождества Христова, в Швецию прибыл папский посланник Гильхельм Сабинский и ввел значительные новшества для духовенства страны». Отметим этот важнейший факт. Поход на Русь шведского войска и прибытие папского посланника с важной миссией упорядочивания церковной жизни, и, надо полагать, не только с этой, совпали по времени.

Здесь важно отметь еще один немаловажный факт, который до настоящего времени ускользал от внимания историков. Дело в том, что после Невской битвы, где князь Александр ранил копьем шведского военачальника в лицо, личное противостояние этих главных деятелей той эпохи в Балтийском регионе не закончилось. Еще раз отметим, что современные историки спорят о том, кто возглавлял шведское войско на Неве. Русские хроники традиционно называли предводителя шведов — Биргера. Мы уже говорили выше, что склоняемся к точки зрения, что у нас нет особенно серьезных оснований пересматривать это традиционное мнение о предводителе шведов в их походе на Восток. Доказательством тому могут служить и дальнейшие действия Биргера и ответ на них князя Александра. К вопросу о героическом походе в Финляндию Александра Невского в 1256 г. мы вернемся ниже.

А сейчас посмотрим, какими действиями шведов он был вызван и кто был главным действующим лицом с шведской стороны в этом продолжающемся споре за земли финнов из племен сумь и емь между Русью и Швецией. «Король же Эрик, обретя покой, задался целью обратить в христианство жителей Тавастланда, чтобы они перестали чинить ущерб христианам. Он собрал огромное войско, поставил над ним своего зятя — Биргера-ярла и, как следует снарядив, отправил в Финляндию. Там Биргер-ярл сразился с тавастами, одолел их и обратил в бегство. И приказал своим войнам преследовать врагов, но с условием: тех, кто хочет принять христианство, — не убивать и не грабить, остальных — не щадить… Чтобы держать строптивых тавастов в узде, он построил в их краях крепость, назвав ее Тавастоборг… Тем временем, покуда Биргер-ярл находился в Финляндии, в год от Рождества Христова тысяча двести пятидесятый, на Мессу свечей умер король Эрик… В то время в Гренеборге, недалеко от Энчепинга, жил прославленный человек, которого ценил и уважал народ во всей Швеции. Звали его Йоар Синий. Посовещавшись с кем следовало, он провозгласил королем сына Биргера-ярла — юнкера Вальдемара: ведь он приходился племянником покойному королю Эрику». Необходимо особенно подчеркнуть тот факт, что даже для похода в землю тавастов шведы снарядили большое войско, о чем недвусмысленно говорит «Шведская хроника». Тем более у нас нет законных оснований сомневаться в том, что на Неву шведский король снарядил еще более серьезные воинские силы. Любопытно, что, несмотря на упорное и долговременное политическое противостояние ярла Биргера и Александра Невского, начавшись в 1240 г. и окончившись походом новгородцев в Финляндию в 1256 г., это не стало препятствием для брата Александра Андрея скрыться в Швеции после неудачного противостояния Неврюевой рати в 1252 г. Факт крайне примечательный. Вероятно, определенные традиции благородного отношения к своим противникам среди средневекового рыцарства были действенным фактором внешнеполитических отношений.

Теперь пришло время внимательно изучить все аспекты сражения Александра со шведами на Неве.

Может сложиться впечатление, что история Невской битвы хорошо изучена, ход сражения подробно отображен в исторической литературе и возвращаться к этому вопросу не имеет смысла. Но это далеко не так. «Для одних историков здесь все действительно ясно и понятно, они описывают ход боя во всех подробностях, но при сопоставлении их сочинений с текстами древних рукописей выявляется масса неувязок, неточностей и пустот. Другие, стараясь максимально следовать в русле документов, приходят к выводу, что в свете имеющихся источников осуществить научную реконструкцию Невской битвы фактически невозможно. Думается, что не правы ни те ни другие. С одной стороны, нельзя подменять научные данные произвольными выкладками. С другой — внимательный анализ документальных материалов позволяет прийти к выводу, что их потенциал раскрыт еще далеко не полностью. В сообщении Новгородской I летописи, и в тексте Жития Александра Невского содержится информация, позволяющая уточнить некоторые детали и приблизиться к видению реальной картины сражения, происшедшего на реке Неве 15 июля 1240 г.».

В последнее время приходится читать много «научных критических» статей, авторы которых стремятся доказать случайность эпизода столкновения шведов и русских на Неве. Кратко останавливаясь на этой позиции, сообщаем, что все эти авторы полагают, будто со стороны шведов в Неву вошел маленький разведывательный отряд и реакция русских была неадекватной. Якобы угрозы эти «разведчики» не представляли, и их прибытие было прямо-таки случайностью, никем и никогда не планируемым предприятием кучки энтузиастов.

Исторические факты и документы говорят прямо об обратном.

Как мы сообщали выше, «9 декабря 1237 г. в своем послании архиепископу Упсалы Ярлеру папа Григорий IX призвал “католических мужей” Швеции взять на себя “знак креста” и “мужественно и мощно” обрушиться на тех варваров, что разрушили “посев Церкви Божией в Тавастии”…»

Через три года «… 14 декабря 1240 г. Папа Григорий IX направляет буллу лундскому архиепископу Уффону — главе католической церкви в Дании и его суффраганам. Папа предложил развернуть в Дании проповедь “крестового похода” против “неверных”, якобы угрожающих христианам Эстонии. Под “неверными” курия снова имела в виду русских. Как считает Рамм, эта булла была, по-видимому, вызвана сообщением о тяжелом поражении, которое понесли шведские рыцари на Неве в июле этого года. Далее, папа направил 6 июля 1241 г. буллу королю норвежскому с предложением содействовать крестовому походу… против язычников в “землях соседних”, что в то время означало, конечно, Прибалтику, районы Финского залива, где развернулась большая война против Руси. Неудачное для папства начало ее тем более активизировало деятельность курии. Подстрекая норвежского короля к походу “во славу матери нашей, святой римско-католической церкви”, папа изъявляет в этой булле согласие на замену крестового похода по обету в “Святую землю” — походом против “соседних язычников”.

Характерно, что поход против православных русских, которых папа считает за язычников, он вменяет в освобождение Гроба Господня!»

Мы можем допустить, что в булле папа под язычниками имел в виду народы Прибалтики. Но то, что новый крестовый поход нацелен на Русь, — в этом сомневаться не приходится. Эта булла раскрывает перед нами несколько немаловажных подробностей. Во-первых, поход шведов на Неву не только санкционирован папским престолом, но и контролируются его итоги. Поражение шведов заставляет папу активизировать дипломатическую активность и втянуть в противостояние с русскими и других государей Северной Европы. Никакой случайности в появлении шведов на Неве не было. И силы шведов были именно таковыми, которые вполне позволяли вдохновителям похода надеяться на положительный исход похода на Русь.

«Речь, как явствует из папского послания,, шла о крестовом походе, который действительно состоялся и, как мы теперь знаем, завершился 15 июля 1240 г. несчастным для крестоносцев сражением на Неве. Долгое время историки вслед за новгородским летописцем считали, что шведская экспедиция преследовала далекоидущие цели (“хотяче вспритя Ладогу, просто же реку и Новъгород и всю область Новгородскую”), в соответствии с чем к участию в ней были привлечены крупные силы (до 5 тыс. воинов на 100 судах), которые, дойдя до устья Ижоры, совершили временную остановку, которая, как оказалась, привела все начинание к полному краху.

В последнее время наметился полный отход от подобного толкования событий лета 1240 г. Высказаны обоснованные сомнения относительно оценок численности армии вторжения и масштабности стоявших перед ней задач. Сегодня историки все больше сходятся на том, что устье Ижоры было для крестоносцев конечной точкой маршрута, а не местом временной остановки. Планы по захвату Ладоги и “всей области Новгородской” если и выдвигались, то в самой отдаленной перспективе. В тот момент все должно было закончится возведением на невском берегу укрепленного замка».

Думается, что для подобного осторожного пересмотра летописного текста тоже нет оснований. Если в 1237 г. цели крестового похода были одни, то к 1240 г., в связи с известием о том, что Русь подверглась небывалому нашествию из Азии, цели эти значительно изменились. Летописец, вероятно, предельно точно обозначил стратегические цели похода. И то, что в тактическом плане шведы решили создать опорный пункт на берегах Невы для наращивания воинского потенциала и дальнейшей экспансии, является вполне логичным. Впрочем, согласившись с рядом исследователей, что в устье Ижоры шведы планировали создать крепость, мы можем осторожно предположить, что заранее запланировав длительную остановку, шведы просто создали укрепленный временный лагерь.

«В качестве доказательств для подобного заключения обычно используют два основных довода: указание раннего списка Жития Александра Невского на уже готовые к моменту боя шведские “станы и обрытия” и те очевидные достоинства, которыми обладало то место, где, по всей видимости, действительно были начаты строительные работы». Исходя из скупых данных, мы можем вести речь об укрепленном лагере, который, конечно, при определенных обстоятельствах мог перерасти и в замок.

«Судя по всему, вторжение шведов оказалось для Новгорода полной и, возможно, спланированной самими шведами неожиданностью. Однако незамеченным оно не осталось. Уже на подходе к устью Невы флотилия крестоносцев была обнаружена новгородской морской стражей, которая была поручена Пелгусию — одному из старейшин племени ижора. Ход дальнейших событий хорошо известен: в Новгороде незамедлительно узнали о вражеском нашествии, быстро собрали войско, которое, совершив стремительный марш, атаковало и разгромило противника».

«По данным Жития Александра Невского, новгородцы, не желая терять время (“ни… бысть послати когда вести”) не стали обращаться за помощью ни во Владимир, к великому князю Ярославу Всеволодовичу, ни в свои “пригороды” — Псков или Руссу. Единственным исключением явилась Ладога, куда был направлен гонец с предписанием срочно двигаться по направлению к Ижоре — на соединение с готовившимся к выходу князем Александром. Напрямую об этом источники не сообщают, но ладожане, как известно, приняли участие в бою со шведами. Вместе с тем в документах ничего не говорится о пребывании Александра с войском в Ладоге. Поэтому есть все основания утверждать, что туда князь и не собирался идти, а присоединение ладожан к главным силам произошло на каком-то (вероятно, заранее оговоренном) участке маршрута».

Шведы тоже не сидели на берегах Невы в бездействии. По свидетельству В.Н. Татищева, они «начат ижору и воты пленити». Иными словами, шведы начали активные боевые действия в регионе, очевидно не рассчитывая на быструю реакцию Новгорода. Трудно в данных условиях говорить лишь о желании построить укрепленный замок на берегу Невы. Кампания заранее приобретала известный размах.

Сколько же времени понадобилось новгородцам, чтобы собраться с силами? «Мы можем сделать вывод, что с момента обнаружения шведской флотилии в устье Невы и до прибытия русских войск в район устья Ижоры могло пройти порядка 10 дней». Мы не имеем информации о том, знали ли шведы, что они были обнаружены, с самого начала своего прибытия на Русь. Вероятно, они могли это предполагать, догадываясь о наличие морской стражи на берегах Финского залива.

«О численности войска крестоносцев источники говорят неопределенно: “Придоша Свей в силе велице, и Мурмане, и Сумь, и Емь в кораблих множество много зело”. Никаких цифр, как видим, нет и, вероятно, уже не будет». Пытаться высчитать число воинов у шведов, количество возможных вспомогательных инженерных сил, сопоставление с другими военными операциями не кажется нам очень продуктивным методом, хотя такие попытки предпринимаются. Например, в 1292 г. в набеге на корелу и ижору участвовало 800 шведских воинов. Но то был набег, а не крестовый поход. У нас нет оснований ставить под сомнение слова летописца о «силе велице». Логично предположить, что именно разгром значительных сил противника и принес князю Александру прозвание Невский, а не, скажем, Чудский — в честь победы над немцами, обладавшими тоже значительным военным потенциалом на льду Чудского озера. Трудно предположить, что народ прозвал князя Невским за разгром незначительной шайки, не представлявшей угрозы самому бытию новгородской государственности. Исследователь СМ. Титов считает, что численность шведов могла достигать до 1500 человек, способных к бою. Думается, что эта цифра занижена. Летописец, очевидно, имел в виду значительно большую опасность, которую представляли шведы, и численность их войска была явно больше указанных С.М. Титовым цифр. Но необходимо оговориться, что даже если мы согласимся с цифрой в 1500 профессиональных воинов, то следует признать, что для того периода феодальных войн это был весьма значительный воинский контингент, способный ставить перед собой серьезные тактические и стратегические задачи.

«Какие по численности силы смог выставить для отражения крестоносцев Новгород? Согласно источникам, князь Александр выступил в поход “в мале дружине” — с войском, в состав которого вошли люди его двора (именно двора, а не дружины), ограниченное количество новгородцев (прочие “не совокупилися беша”) и присоединившиеся на походе к Ижоре ладожане. На указание о малочисленности русского войска обращают внимание все. Однако никто не пытался объяснить причины случившегося. Между тем можно предположить, что “виновниками” всего были шведы… К сожалению, мы не располагаем точными данными о времени всех шведских походов на Русь, но и из того, что есть, следует, что наиболее удобными могли считаться дни мая и июня. Возможно, новгородцы об этом знали, а потому с началом июля (месяца в хозяйственном отношении весьма ответственного) они, сочтя все угрозы несостоявшимися, разъехались по своим вотчинам и имениям, многие из которых могли находиться далеко от Новгорода. Сбор войска в таких условиях оказался затрудненным, на что, возможно, и рассчитывали шведы. Если это так, то расчеты оказались верными. Всех возможных сил Великий Новгород действительно не смог собрать. Другой разговор, что ответные действия новгородцев и их князя Александра для шведов оказались еще большей неожиданностью… Исходя из этого, можно допустить, что общая численность русского войска в битве на реке Неве составляла 600–700 человек».

Реконструкция хода Невской битвы с учетом современных данных представляет для нас несомненный интерес. Необходимо отметить, что даже в специальной военной литературе эта битва представлена крайне схематично, без всякого учета особенностей ведения боя в период войн интересующего нас периода.

Современные историки следующим образом локализуют место баталии. «Наиболее вероятным местом сражения следует признать левый берег Ижоры при впадении ее в Неву. Именно здесь и был воздвигнут спустя столетия храм, посвященный Александру Невскому. Признание этого факта влечет за собой серьезные коррективы, которые придется внеси в гипотетическую реконструкцию финишного участка пути новгородского войска к месту сражения. Для скрытого подхода к шведскому лагерю после высадки на берегу Тосны Александру необходимо было форсировать Ижору в ее среднем течении и совершить обходной маневр с тем, чтобы выйти к шведскому лагерю на левый берег реки из глубины леса. Противник, таким образом, был атакован с того направления, которое он считал относительно безопасным, так как спокойный подъем вверх по Неве, возможные высадки и разведки в предыдущие дни не давали оснований для особых тревог. Главным направлением, с которого мог появиться противник, шведы должны были считать восток и юго-восток, то есть ладожское и новгородское направления. Основное внимание, видимо, им и уделялось, что и было блестяще учтено и воспользовано Александром Ярославичем».

«Как свидетельствуют источники, сражение началось “месяца июля в 15”, “в неделю (т.е. в воскресенье) в 6 час дне в лето 6748”». По современному часосчислению это, как считает В.А. Кучкин, соответствовало примерно половине девятого утра (а не 11 часам, как это ошибочно принято с давних пор). Следует помнить, что 15 июля (26 по новому стилю) — это время, когда белые ночи в полосе Невы уже заканчиваются, однако темное время суток еще совсем непродолжительно и солнце встает очень рано. Поэтому в распоряжении русских воинов было несколько часов, чтобы, покинув (еще фактически ночью) свой временный лагерь, дойти до места расположения противника. В этом можно видеть определенный резон, так как бдительность утренней стражи шведов могла быть притуплённой. Так или иначе, но русская атака для крестоносцев явилась полной неожиданностью, что и предопределило весь ход боя. Один из возможных вариантов сражения реконструируется рядом современных историков именно так. Хотя эта реконструкция и противоречат традиционно определяемому месту сражения на левом берегу реки Ижоры при впадении ее в Неву, но по своей аргументации она безусловно имеет и свои достоинства.

Говоря о боевых порядках русского войска, историки давно уже указывают на его трехзвенный состав. Правда, каких-либо обоснований этому обычно не дается. Между тем они имеются и являются, на наш взгляд, весьма убедительными. Прежде всего, историки указывают на изначальное деление войска на три части: двор князя, отряд новгородцев и отряд ладожан. Иногда эти подразделения называют “полками”, но правильнее называть их “стягами”. Каждый из них имел свой источник формирования, своих воевод, свое знамя (стяг) и свое место на марше, и каждому из этих стягов была отведена соответствующая позиция в бою. Какая — ответ на этот вопрос находим в Житии Александра Невского. Ключ к пониманию этой проблемы таится в хорошо известном фрагменте текста Жития, где описаны подвиги князя Александра и “6 муж храбрых… ис полку его”. Мимо этого фрагмента не прошел ни один историк, писавший о Невской битве. Но, кажется, никто не обратил внимания на тот порядок, в котором перечислены главные герои этого сражения. Его нельзя назвать случайным, так как в основу его автор заложил принцип феодальной иерархии: сначала назван князь, потом — бояре, следом за ними — младшие княжеские слуги. В таком виде никакой особой информации, помимо описания подвигов, этот список не дает. Вместе с тем к нему можно подойти по-другому: не с точки зрения знатности и ранга перечисленных персон, а с точки зрения принадлежности их к тому или иному боевому подразделению. Это в корне меняет дело и позволяет четко представить всю картину боя. Первым в списке героев Невской битвы значится князь Александр, чье имя источник связывает с именем предводителя шведов — “королем”, которому… князь “взложи печать на лице острым своим копьем”. И имя шведского военачальника (Ульф Фасе или Биргер Магнуссон), и сам факт его ранения вызывают сейчас дискуссии, однако для нас важен тот факт, что князь Александр бился там, где находился предводитель крестоносцев, а с ним и их главные силы». Необходимо сделать небольшое пояснение касательно участия «короля» в битве.

«Король Эрик Леспе в походе участия не принимал. Считается, что предводителем крестоносцев был ярл, коим поначалу называли Биргера Магнуссона, а сейчас — Ульфа Фаси (Фасе). Последний в 1240 г. действительно являлся ярлом Швеции… Вместе с тем высказывается мнение, что Биргер, будучи очень влиятельной фигурой королевского двора, вполне мог возглавить поход на Неву. В этой связи заслуживает внимания работа, проделанная шведскими антропологами. В 2002 г. они представили миру выполненную по черепу реконструкцию внешнего облика человека, которого с большой долей уверенности назвали ярлом Биргером (http//ru.wikipedia.org/wiki/). Главное, что бросается в глаза при виде этого портрета, — большой шрам, идущий через правую бровь к середине лба. Мы не станем настаивать, что это — след ранения, полученного в битве на Неве. Однако другие версии нам пока неизвестны».

В действительности мы не обладаем иной информацией о ранении в лицо ярла Биргера по шведским источникам. Таким образом, нам остается еще раз констатировать об удивительной осведомленности и достоверности русской летописи.

Рядом с князем Александром сражались его дворяне: ловчий Яков Полочанин, названный по счету третьим в списке храбрецов по Житию князя, и один «от молодых его именем Сава — пятый в вышеуказанном списке. Именно Савва «въеха в шатер велик королев златоверхи и подсече столп шатерный». С большой долей вероятности можно говорить о том, что и шатер, и его хозяин находились в центре шведского лагеря. В этой связи мы можем утверждать, что в общем строю двор Александра действовал в центре русского войска во время атакующих действий.

«Вторую группу участников Невской битвы составляют новгородцы, сражавшиеся на фланге боевого строя. О Сбыславе Якуновиче (втором в списке героев, будущем новгородском посаднике) сказано неопределенно, однако и Гаврила Олексич (первый в списке после князя), и Миша (четвертый) бились на речном берегу — там, где стояли корабли шведского ледунга. Из этой группы наибольший интерес представляет информация о боярине Мише. “Сей пеш натече на корабли, и погуби 3 корабли з дружиною своей”. Выше уже отмечалось, что все русское войско было конным. Однако в том, что и сам боярин Миша, и дружина его сражались пешими, нет никакого противоречия. Воины XIII в. могли сражаться в любых условия: и в конном, и в пешем строю. Что касается данного случая, то можно предположить, что спешивание части новгородцев было вызвано невозможностью преодолеть на конях какой-то участок местности (например, заросший лесом овраг) либо необходимостью прорываться сквозь какие-то шведские засеки. Заметим, что прием этот был для новгородцев не в диковинку. В 1216 г. они с успехом применили его в Липецкой битве, где им пришлось прорываться через “оплот” суздальского лагеря».

Необходимо отметить ряд характерных обычаев ведения боевых действий на Руси в XII–XIII веках. Существовала иерархия полковых мест, в соответствии с которой главным и наиболее почетным считалось место в центре. Хотя летописные данные позволяют нам судить, что не всегда предводитель войска со своей дружиной непременно занимал центр, который считался и самым опасным местом сражения, где затруднен был любой маневр в случае непредсказуемого хода сражения. Вторым по значимости считался правый фланг, далее шли левый и вспомогательные отряды. Уже в битве с немцами на льду Чудского озера Александр ушел от этой традиционной для того периода схемы построения полков. В Невской битве центр русского войска был отдан Александру и его дружинникам. Правый фланг занимали новгородцы во главе с Гаврилой Олексичем и Сбыславом Якуновичем, чья атака разворачивалась вдоль побережья Невы. Ладожанам достался левый фланг атаки по берегу Ижоры. Из текста Жития мы знаем, что бой шел «об он пол рекы Ижоры», то есть ладожане продвигались вперед и по левому и по правому берегам реки. Отметим, что определяющей при распределении мест на поле битвы являлась степень знатности командира подразделения. Эта система продолжала существовать вплоть до XV века, повлияв на систему местничества на Руси. Итак, ладожане продвигались преимущественно по правому берегу Ижоры, левее княжеских мужей, причем, исходя из особенностей сильно пересеченной местности, действовали они в пешем строю, так же как и новгородцы боярина Миши на правом фланге, чьему продвижению вперед, вероятнее всего, предшествовал удар конницы Гаврилы Олексича, отбросивший шведов к кораблям.

«Таким образом, сражение развернулось по всей площади лагеря крестоносцев. Застигнутые врасплох, шведы и финны терпели поражение, однако дальнейший ход сражения и его финал почему-то выпали из поля зрения и летописца, и автора Жития Александра Невского.

Ко всему сказанному они добавляют лишь несколько второстепенных по значимости фактов… Так, летопись сообщает о гибели шведского воеводы “именем Спиридон”».

Добавляется еще и информация о гибели епископа, в чем не уверен сам русский информатор летописца, «а инии творяху, яко и пискуп убьен бысть ту же». По наблюдению ряда историков все семеро шведских епископов той поры пережили 1240 г. Однако этот факт еще не говорит о том, что свидетельство русского источника неверно. В отношении ярла Биргера мы уже видели, как скептицизм историков по поводу его личного участия в битве оказался ошибочной позицией в связи с антропологической реконструкцией шведских ученых, «восстановивших» в облике ярла и «печать» от копья Александра Невского.

Финал битвы, вне зависимости от точного места ее локализации на том или ином берегу реки Ижоры, может быть реконструирован следующим образом. В силу того что шведам дали возможность похоронить погибших и загрузить два-три корабля телами павших «вятших» мужей, которые затем пустили «преже себе» по течению реки к морю, учитывая также, что шведы собрали все свое имущество и, не дождавшись понедельника, «посрамлении отъидоша», мы можем предположить, что после кратковременной и ожесточенной схватки русские полки отошли на исходные позиции. Это могло быть вызвано многими причинами, в том числе и теми, что шведы сумели организовать оборону у судов, и обладали определенным численным перевесом. Однако, скорее всего, мы имеем дело с традиционным финалом средневековой баталии, в которой победитель, как на турнире, благородно давал возможность побежденному противнику собрать тела павших и покинуть территорию боевого соприкосновения, что шведы и сделали. Ныне тот факт, что шведы не были поголовно уничтожены, служит поводом для спекуляций и попыток пересмотра итогов битвы. Для этого у нас нет никаких причин. Сами шведы признали факт тяжелого поражения уже тем, что следующую попытку утвердиться на берегах Невы они предприняли только 60 лет спустя! Этот срок самое красноречивое свидетельство того, что на берегах Невы была одержана важная и блистательная победа. Согласно летописи новгородцы и ладожане потеряли в сражении 20 человек. Но это не все потери русского войска. К ним следует добавить потери, понесенные дворянами князя Александра, которые не были ни «новгородцами», ни «ладожанами».

Какими же аргументами пользуются те историки, которые всячески стараются принизить масштабность Невской битвы и ее историческое значение для России.

Например, И.Н. Данилевский, исходя из малых потерь русских в Невской битве, считает, что это была рядовая пограничная стычка. Чтобы прийти к подобным выводам, надо старательно игнорировать и русские и зарубежные письменные источники, а доверяться только собственной интуиции, которая в данном случае подводит недобросовестных исследователей.

Победа на Неве стоила новгродцам и ладожанам жизни двадцати мужей. Так писал летописец. В те времена «муж» — это прежде всего дружинник, часто стоявший во главе небольшого подразделения — «копья». Таким образом, реальные потери русских конечно же превышали два десятка человек. Не стоит забывать и потери «римлян»: «Много ихъ паде; и накладше корабля два вятшихъ мужъ, преже себя пустиша и к морю; а прок их (прочих), ископавши яму, вметаша в ню бещисла; а ини мнози язвъни (ранены) быша; и в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлении отъидоша». Павших с обеих сторон было достаточно, чтобы признать масштаб битвы как очень серьезный для Средневековья. С такой точкой зрения солидаризируются многие серьезные исследователи.

«Один из погибших княжеских слуг был уже упомянутый Ратмир, но на деле погибших было больше. Доказательством тому служит упоминание о погибших в бою на Неве “княжьих воеводах” в синодике новгородской церкви святых Бориса и Глеба в Плотниках. Учитывая, что двор князя действовал на главном направлении боя, можно предположить, что и потери его были не меньше, чем у новгородцев и ладожан. Иными словами, общее количество погибших в битве русских воинов могло составлять 30–40, а то и 50 человек». Определенные заключения можно сделать и по шведским потерям. «О потерях крестоносцев источники сообщают неопределенно: “множество много их паде”. Однако можно отыскать и другие данные. Из документов явствует, что 15 июля 1240 г. шведская флотилия уменьшилась на 5 или 6 кораблей: 3 были потоплены новгородцами, еще 2 или 3 были использованы для погребения знатных воинов». На одном корабле помещалось до 50 человек, а может быть, и несколько больше. Учитывая, что шведы использовали до 4 кораблей для погребения воинов, можно предположить, что, расставаясь с кораблями, которые были значительной материальной ценностью того периода, шведы отдавали себе отчет, что их некому вести обратно, нет команды и буксировать их не было возможности. Вероятно, и погребение в кораблях диктовалось не только пережитком языческого обряда погребения в ладье, но и желанием не оставлять трофеи победителям. Мы можем осторожно предположить, учитывая количество потерянных кораблей, что шведские потери были не меньше 300 человек. Цифра для того периода и для специфических особенностей ведения боевых действий в Средневековье значительная! Вероятно, такие потери можно объяснить как внезапностью нападения русских, так и тем, что пешим шведам, которые, вероятно, даже не успели экипироваться, пришлось сражаться с конными отрядами новгородцев и княжеской дружины. Ограниченный участок боя не позволял шведам отступить или вообще бежать с поля боя. Большие потери для шведского войска в такой ситуации стали неизбежностью. Необходимо отметить, что соотношение 40–50 погибших русских и около 300 погибших шведов и их союзников (соотношение примерно 1 к 6) не является чем-то фантастичным. В 1200 г. литовцы, разбитые новгородцами в бою у Чернян, потеряли 80 человек, тогда как новгородцы только 15. Баланс потерь — такой же. При этом крайне важно отметить, что литовцы в боевом отношении были не хуже шведских крестоносцев, их отряд был готов к бою, стоял «в клине», и действовал в конном строю. Кроме этого, у литовцев была возможность отступить, чем они и воспользовались — «избыток у бежа».

Здесь мы только начинаем разговор о воинском таланте князя Александра. Князь Александр Ярославич не проиграл ни одного сражения, о чем с гордостью свидетельствует и автор церковного Жития князя! Уже в битве на Неве князь продемонстрировал воинское мастерство и мудрость военачальника, сумевшего незаметно подойти к шведскому лагерю и, уступая шведам в численности, наголову их разгромит у их же лагеря. Для нас двадцатилетний князь — почти мальчик. Это ли не чудо, что в столь раннем возрасте перед нами предстает мудрый военачальник, стратег и храбрый ратоборец в одном лице! Князь Александр в личном поединке ранил в лицо опытного в военном деле предводителя шведов. Вероятно, автор Жития далеко не случайно называет рану на челе предводителя шведов «печатью». Намек автора довольно прозрачен. Печать в древности хозяева ставили на лицо своим рабам. Шведский предводитель не только разбит, но и посрамлен.

Современность как-то стесняется говорить о существовании средневековых законов, негласно регулирующих взаимоотношения между элитами народов. Печать на лице шведского ярла осталась в глазах и современников, и потомков князя, его дружины явным свидетельством не просто Божиего благоволения к русским, но и определенным символом того, что шведский полководец «заклеймен» русским князем, как клеймили в древности рабов. «Да не похваляются посрамить язык словенский», — писал тогда русский летописец по поводу этой славной победы. Мы можем догадываться, что так понимал противостояние с западным соседом и сам Александр. Значит, именно в категориях противостояния ключевых народов данного региона: шведов и словен новгородских — наши предки уже тогда рассматривали битву за Балтику, задолго до времени Петра Великого.

Нельзя еще раз обойти вниманием очень важный эпизод битвы, отраженный Житием князя. И не просто эпизод, но его главного участника. В битве на Неве среди шести главных героев битвы, автор Жития, очевидно, со слов самого Невского, выделяет новгородского боярина Гаврилу Олексича, который погнался на коне за шведским воеводой, вскочив по мосткам прямо на корабль, был сброшен оттуда, выбрался из воды, напал вновь на того же воеводу и убил его посреди полка шведского. И как говорили очевидцы, может, сам Гаврила или его дружинники, но пал в той битве и некий латинский епископ.

Гаврила Олексич не случайно занимает важное место в нашем исследовании. Насколько Александр Невский стал знаковой фигурой, знаменующей собой переход от Киевской Руси к Великой России, настолько Гаврила Олексич символизирует в своем лице и в лице своих многочисленных потомков, верно служивших потомкам князя Александра, нарождение нового слоя русской аристократии, имеющей глубокие исторические корни в древних боярских родах эпохи раздробленности, но ставшей мощным фундаментом для построения централизованного Русского единодержавного государства.

Наш современник академик Янин считает Гаврилу Олексича боярином прусской группировки новгородского боярства, который, без сомнения, вышел на Невскую баталию со своей малой дружиной. Но если проследить родословие Гаврилы, то нам придется признать в нем скорее представителя боярства Славенского конца Великого Новгорода, боярства, имевшего давние связи с Суздальским княжеским домом. Именно на это боярство опирался отец Александра Ярослав Всеволодович. Гаврила Олексич является предком не только поэта А.С. Пушкина и его рода, но и родоначальником пятидесяти двух, в совокупности, дворянских фамилий России. И хотя А.С. Пушкин в «Своей родословной» назвал своим предком Ратшу, служившего Александру Невскому, но затем, видимо, проведя более тщательные исторические изыскания, поэт пришел к справедливому выводу о том, что далекого предка Ратшу и его деяния нужно отнести к середине XII века. В письме к своей супруге он предлагает назвать родившегося сына Гавриилом, в честь предка, который, по его мнению, был псковским воеводой. Здесь мы должны видеть явное знакомство Пушкина с русским летописанием.

В летописи имя Гаврилы Алексина и его подвигов в битве на Неве соседствует с рассказом о гибели под стенами Изборска псковского воеводы Гаврилы Гориславича. Пушкин первым отождествил двух Гавриилов, хотя для этого иных данных у него не было. Нет их и теперь. Предком Пушкиных, мышцей бранной служившим Невскому, был именно Гаврила Олексич, а не Гаврила Гориславич, к которому возводили свой род Голенищевы-Кутузовы. В летописи после рассказа о Невской битве сразу же следует рассказ о начале Ливонской войны и неудачной попытке псковичей отбить захваченный немцами Изборск. В этом набеге в 1241 г. пал псковский воевода Гаврила, которого летописец называет Гориславичем. Новгородская летопись свидетельствует: «В лето 6748. Невское побоище. Некто от западныя страны, иже нарицаются слуги Божия, и от тех приде в Новгород, хотя видети возраст Александровъ дивный. Виде Андрияшъ князя Александра, и ко своим возвратися, и рече: “Прошед страны и языки, не видех таковаго ни в царех царя, ни в князех князя”. Се же слышав король Бергель части Римския, полнощныя страны, таково же мужество князя Александра Ярославича, и помыслив собе: “Пойду и пленю землю Александрову”… О шести мужех. Зде же явишася в полку великого князя Александра Ярославича шесть муж храбрых, и мужествоваше с нимъ крепко. Гаврил Олексич… Того же лета взяша немцы, медвежане, вельадцы и юрьевцы со княземъ Ярославом Володимировичем Изборескъ. И выидоша псковичи и бишася с ними, и победиша немцы. Ту же убиша Гаврилу Гориславича воеводу и плесковичи много биша…»

Этого Гаврилу считали своим предком кроме уже упомянутых Кутузовых и иные дворянские роды, не родственные Пушкиным. По их родословцам, Гаврила, после гибели под стенами Изборска, был привезен в Новгород и погребен у церкви Спаса на Нередице. Однако достоверная история потомков Гаврилы Олексича не дает нам оснований считать, что Гаврила Олексич пал в 1241 г. Судя по датам жизни его потомков, он должен был пережить Александра Ярославича. В родословцах сказано, что он умер не старым. Вероятно, его смерть наступила в 60-х гг. XIII века.

Мы не случайно отвлеклись на важное историческое лицо — витязя Гаврилу. Судьба этого человека неразрывно связана с главными угрозами, с которыми столкнулась Северная Русь. Невская битва стала первым сражение нового военного фронта на северо-западе Руси, но битва стала лишь звеном в глубоко продуманной и заранее спланированной полномасштабной военной кампании против новгородских земель католического Запада.

Важно отметить, что в сражении у стен Изборска, в котором погиб Гаврила Гориславич, принимали непосредственное участие главы государственных образований, окружавших новгородские и псковские земли. Иными словами, сама война за Псков, как и нашествие шведов на Неве, носила далеко не рядовой характер. Участие в Ливонской войне приняли «с немецкой стороны архиепископ Дерпта Герман, с русской стороны “воевода” Гаврила Гориславич. Поскольку в XIV–XV вв. функции воеводы в Пскове выполняли князья или посадники, то правомерно предположение, что Гаврила был именно псковским посадником».

Более чем вероятно, что Гаврила был посажен посадником во Пскове лично Александром Невским как его доверенное и лично близкое лицо. То, что он был новгородцем, доказывается тем фактом, что по родословным записям потомков Гаврилы — дворянской фамилии Кутузовых — Гаврила был погребен в Новгороде у стен храма Спаса на Нередице. Интересно, что после ссоры новгородцев с Александром и его ухода в Переяславль Гаврила остается во Пскове. Это еще один довод в пользу его новгородских корней. Таким образом, уйдя в Переяславль, Александр оставляет на «боевом посту» во Пскове своего человека, который с честью и оправдал его доверие.

После несомненного успеха на Неве начало Ливонской войны было для русской стороны крайне трагичным.

Поражение псковского войска у Изборска было безусловным, что отмечают как русские летописи, так и Рифмованная хроника. «Остальные тогда обратились в бегство, их беспорядочно преследовали по пятам по направлению к дому». Псковские летописи говорят о потерях — «600 муж», под которыми нужно понимать не только убитых, но и плененных псковичей.

Таким образом, шведская битва стала лишь прологом к долгой и изнурительной борьбе новгородцев с западными соседями. Нашествие шведов на Неве было отбито. Но давление немцев шло по нарастающей. Борьба переходила в решающую стадию. И если со шведами русские земли разделяло Балтийской море, то с немецким орденом псковские и новгородские земли соприкасались напрямую.

Для нашего исследования о времени и политических условиях, в которых жил и действовал Александр Невский, крайне важной представляется информация о том, что являл собой один из главных соперников Новгорода на его западных границах. «В результате освоения немцами Восточной Прибалтики были созданы несколько духовно-рыцарских орденов, в том числе и Орден меченосцев (1202–1204), сыгравший важную роль в истории Ливонии. В 1237 г. Орден меченосцев был инкорпорирован Немецким орденом и преобразован в Ливонскую ветвь Немецкого ордена (в литературе принято название Ливонский орден)». В действительности для понимания той угрозы, которая нависала над западными границами Руси с XIII по XVI столетие, мы должны представлять себе сущность того образования, которое являло собой орденское государство в Ливонии. Для этого мы воспользуемся западными источниками.

«…Следует отметить, что именно в Ливонии мы имеем дело с проявлением специфического исторического сознания орденской корпорации, которое нашло выражение в таких произведениях, как хроники… Первая из известных орденских хроник — Ливонская “Старшая” рифмованная хроника конца XIII века… В Рифмованной хронике нашли отражение представление рыцарства Ливонского ордена, касающиеся его самоидентификации, и взгляды руководства Ордена на его место и роль в политической жизни региона». Александру Ярославичу в Прибалтике противостоял Тевтонский орден, уже поглотивший орден меченосцев.

«До 1236 г. Орден меченосцев самостоятельно определял свою внешнюю политику, но после поражения от литовцев при Шавлях (Шяуляе) в 1236 г. фактически стал частью Тевтонского ордена, получив наименование 'Тевтонский орден в Ливонии” или “Ливонский орден”. Автор Рифмованной хроники называл орден “Домом Тевтонским в Ливонии”. В отечественных исторических источниках можно встретить разные обозначения одного и того же исторического явления, например: “Ливонский орден”, “Ливонская ветвь Тевтонского ордена”, “Орден”. Все эти эпитеты обозначают образованное в 1237 г. в исторической провинции Ливония ландмейстерство Тевтонского ордена, управляемое не выбранным рыцарями, а назначенным ландмейстером (употребляются для этой должности термины: магистр и мастер). Существовало оно до 1561 г. В 1237–1239 гг. магистром Ливонского ордена был Герман Балке, в 1240–1241 гг. — Андреас фон Вельвен, которого русские летописцы называли “Андрияш”. С весны 1241 г. он стал вице-магистром, а в начале 1242 г. магистром стал Дитрих фон Гронинген. Автор Рифмованной хроники ошибочно считал, что в 1240–1242 гг. магистром оставался Герман Балке. Епископами Рижским и Дерптским были братья фон Бекесховедены — Альберт и Герман».

Описывая братьев рыцарей Ливонского ордена, автор Рифмованной хроники отмечал военный характер организации, не уставая подчеркивать, что «война была для них обычной жизнью». Орден воевал с прибалтийскими язычниками с целью наказать их за набеги на христианские территории или для предотвращения таковых. Часто причиной к войне могла стать просто жажда добычи, трофеев, которые не стоит воспринимать только в современном чисто материальном ключе. Воинская добыча — ритуальный, магический аспект реализации особого стиля жизнедеятельности воинского сословия с языческих времен. По этой причине невозможно не согласиться с теми исследователями, которые считают, что в деле христианизации Прибалтийского края Орден приносил больше вреда, чем пользы. «Инструменты» христианизации: применение насилия, длительное нежелание признавать за новообращенными социально-политического равноправия с немцами — все это мало способствовало успешности христианской миссии среди балтийских и финских языческих племен.

Весьма примечателен и еще один политический аспект бытия ливонских рыцарей. «Рифмованная хроника, в которой нашла отражение официальная позиция орденских властей… изображает магистра Ордена представителем высшей политической власти в Ливонии. Он проводил самостоятельную политику, решал вопросы войны и мира, собирал войско из всех населявших Лифляндию христиан для борьбы с язычниками. На этом фоне деятельность ливонских епископов, главных политических конкурентов Ордена, практически незаметна. По сути, роль духовенства сведена к призванию Ордена, и в описании этого сюжета Рижский епископ показан исполнителем инициативы папы римского, патрона и главного защитника Ордена… Все успехи завоевания, христианизации Ливонии хронист связал исключительно с деятельностью Ордена, представлявшего единственную реальную политическую и военную силу… Кроме того, Ливонский орден был отделением Немецкого ордена. Хотя он обладал достаточной долей самостоятельности, власть великого магистра распространялась и на ливонские орденские земли. Но в хронике о великом магистре упоминается только в случаях смены магистров Ливонии, когда гроссмейстер назначал одного из братьев ордена ливонским ландмейстером. После этого гроссмейстер вновь уходит с политической арены, а ливонский ландмейстер продолжает играть решающую, по мнению хрониста, роль в политической жизни региона».

Итак, воинство Немецкого ордена, духовно-рыцарской организации, идентифицировало себя прежде всего как военное сословие. Это проявилось в жизненных ценностях, декларируемых автором Рифмованной хроники, рыцарском образе жизни, восхищении доблестью, спокойном восприятии войны во всей ее неприглядности, то есть в том, что имело значение для воина-мирянина. Такое мировоззрение имеет своим истоком древний, дохристианский дружинный этос времен военной демократии со всей присущей той эпохе системой ценностей, которая зачастую шла вразрез с целями христианской миссии в Прибалтике. Таким образом, ситуация на западной границе существенным образом изменилась для русских князей. Теперь им противостояли не разрозненные роды финских и балтийских племен, но строго организованная военная машина, имеющая в тылу серьезный ресурс в виде европейских государств и Римского престола.

Перед тем как мы перейдем к военным действиям на западном фронте Новгородской республики, хотелось бы затронуть одну действительно мало разработанную в отечественной историографии тему. Несколько уточнений нужно сделать по вопросу о вооружении противников в данном противостоянии.

Необходимо сделать ряд важных замечаний в отношении военной техники крестоносцев в Прибалтике и русской военной техники. Например, «Генрих Латвийский, рассказывая об осаде Гольма полоцкой ратью в 1206 году, пишет: “Устроили русские и небольшую метательную машину, по образцу тевтонских, но, не зная искусства метать камни, ранили многих у себя, попадая в тыл…”

Естественно, что хронист критически настроен по отношению к противнику. Тем не менее данные эпизоды говорят о том, что русские также использовали метательные машины. Сведений о применении подобной техники русскими войсками в Ливонии до прихода крестоносцев у нас нет».

Мы не случайно затронули тему осадной техники.

«Подобная техника существовала на Руси, по-видимому, и раньше, но широкое ее распространение зафиксировано с середины XIII столетия. По-русски метательные машины именовались “пороками”. Первое упоминание об этой технике в русских летописях относится к 1204 году, когда западные крестоносцы напали на Константинополь». Раньше существовало мнение о подавляющем техническом превосходстве немцев в осадной технике в этот период времени.

«О том, что арбалеты обеспечивали военное преимущество крестоносцев, свидетельствует… Хроника Генриха Латвийского и Ливонская рифмованная хроника». Но такое положение просуществовало не долго.

«Преимущество крестоносцев в технике балтийские народы довольно быстро преодолели. Противники немцев скоро научились пользоваться метательными орудиями, привезенными завоевателями. Русские, по-видимому, уже были знакомы с метательной техникой». Одним из самых мощных и современных на тот период времени видов стрелкового вооружения были самострелы.

«Самострелы на Руси появляются и получают распространение во второй половине XII века, как, собственно, и в Европе. Первые упоминания самострелов содержаться в русских летописях при описании княжеских междоусобиц под 1159 и 1179 годами. Но упомянуто не в качестве оружия позиционной войны, каким мы видим его в немецких хрониках, а в качестве средства преследования и завязки боя. До середины следующего столетия самострельный лук или арбалет не получает на Руси достаточной популярности. Причина кроется в тактике русского войска, основой которой было конное сражение, в котором боевые качества арбалета уступают классическому луку, прежде всего по скорости стрельбы».

Небезынтересно сравнить и защитное вооружение воинов противостоящих сторон. Тем более что на данную тему существует ряд необоснованных мнений, закрепившихся в популярной литературе. Речь идет о том, что немецкая конница была значительно тяжелее русской.

«На Западе век кольчуги закончился около 1250 года и дальнейшее развитие шло по линии изобретения все более неуязвимой защиты… “Век кольчуги” примерно в то же время завершился и на Руси. В последней четверти XII века в русских летописях для обозначения боевой одежды появляется слово “доспех”, который в течение первой половины следующего столетия постепенно вытесняет прежнее “броня”, применимое к кольчуге… Как свидетельствуют и письменные и археологические источники, военное дело на Руси второй половины XII — первой половины XIII века не уступало тому, что мы видим в Европе и с чем пришлось столкнуться русским дружинам после появления немцев в Прибалтике». В целом мы можем утверждать, что вооружение русских дружинников и немецких рыцарей было сопоставимо как по своим боевым качествам, так и по весу в целом.

В этой связи историки давно задаются вопросом: каким образом при равном вооружении немцы смогли взять столь хорошо укрепленную крепость, каковой был Псков? Именно сдача Пскова сделала ситуацию на западной окраине Новгородской земли не просто критической, но поистине катастрофической. Инициатива ведения боевых действий полностью перешла к немцам. Над всей Новгородской землей нависла серьезнейшая угроза, каковой в истории этих земель до этого момента никогда не было.

«Обстоятельства сдачи Пскова допускают возможность двух толкований. Традиционным является представление о том, что город был сдан “посадником Твердилом”, которого А.И. Никитский и Е.В. Чешихин считали потомком или родственником новгородских посадников Иванка Дмитровича или Мирошки Нездиловича». В силу того что имя Твердила стало синонимом подлого предательства, необходимо остановиться на этом историческом персонаже подробнее. Был ли Твердило посадником псковским?

«…Нигде в источниках Твердило не назван посадником. Из недатированного акта — грамоты великого князя Александра и посадника Твердила смердам-рожитчанам — следует лишь то, что период правления этих государственных деятелей совпадал. Однако этот акт мог быть составлен и в 1327–1337 гг., когда псковским князем был бывший великий князь Александр Михайлович Тверской. Разгадка содержится в тексте Рифмованной хроники: “Мир был заключен тогда с русскими на таких условиях, что Герпольт, который был их князем, по своей доброй воле оставил замки и хорошие земли в руках братьев тевтонцев”. По вопросу о том, кто такой Герпольт, в науке были высказаны две точки зрения. В.Т. Пашуто вслед за некоторыми немецкими историками считал его наместником новгородского князя в Пскове Ярополком, позднее участвовавшим в битве под Раквере в 1269 г. Однако более предпочтительно видеть в Герпольте князя Ярослава Владимировича, участвовавшего в битве под Изборском на стороне немцев. Дело в том, что незадолго до своей кончины в 1245 г. Ярослав перешел в католическую веру и составил завещание о передаче своей “вотчины”, Псковской земли, дерптскому епископу. Велика была его роль в захвате Пскова в 1240 г. Использовав свои связи в среде псковского боярства, которое активно взаимодействовало с Дерптом и Ригой в ходе совместных походов против Литвы, Ярослав убедил псковичей в целесообразности сдачи города немцам. Псков, сданный 16 сентября 1240 г., попал под управление немецких фогтов. В Рифмованной хронике говорится, что Псков “оставил двух братьев рыцарей, которым поручили охранять землю, и небольшой отряд немцев”».

По мнению историка Ф.Г. Бунге, фогт руководил администрацией и контролировал правопорядок во вверенной ему округе, а также осуществлял «сбор властительских доходов с подданных». Естественно, что самоуправление в присоединенном Пскове осуществляли сами псковичи.

Вопрос о том, почему князь Александр не попытался отбить Псков у немцев уже осенью 1240 г., до сих пор остается нерешенным. Крупнейший специалист по данному периоду В. А. Кучкин считает, что дружина князя понесла большие потери в Невской битве, по этой причине князь и не мог организовать немедленного похода на Псков, на чем настаивали новгородцы. Однако нам известно, что потери в Невской битве у князя Александра были незначительными. В. А. Кучкин уверен, что конфликт князя Александра и новгородцев произошел как раз из-за нежелания князя идти на Псков немедленно. В действительности ссора князя Александра с Новгородом имела для последнего катастрофические последствия.

«Отъезд князя из Новгорода “на зиму” (в конце ноября — начале декабря 1240 г.) привел к началу крупномасштабного наступления немецких рыцарей на новгородские земли. 'Той же зимы приидоша Немце на Водь с Чюдью, и повоеваша и дань на них возложиша, а город учиниша в Копорьи в погосте”. Захват западных новгородских волостей был осуществлен до 13 апреля 1241 г. Именно этим днем датируется послание епископа Вин-Эзельского Генриха, где он пишет: “Земли Ватланд, Нуова, Ингрия и Карела…как ожидается, примут веру Христову и… уже заняты братьями, и ими построен замок с согласия многих в этих землях”».

Новгородцам не оставалось ничего иного, как идти на поклон к князю Александру. «Предложение новгородцев о возвращении князя Александра на княжение было благосклонно принято им, и в 1241 г. русские войска под его командованием берут штурмом возведенный в Водской волости замок Копорье. Наступление на Псков зимой 1241–1242 гг. осуществлялось силами суздальских дружин князей Александра и его брата Андрея и новгородского ополчения. Псков был освобожден “изгоном”, т.е. без штурма, после чего армия князя Александра вторглась в пределы Ливонии».

Чтобы понять масштаб и смысл многих действий Александра по отношению к Псковской земле, нам необходимо оценить то политическое окружение, в котором пребывала эта часть Русской земли во времена татарского нашествия. Ближайшим соседом Пскова на Западе было Тартуское епископство. «Рижский епископ Альберт назначил на должность здешнего епископа своего брата Германа. Вначале он был миссионерский епископ, без владений, резиденции и кафедрального собора. Он назывался, во-первых, епископ Эстонский (Estoniensis), тогда Лихулаский (Lealensis) (Лихула — местность на западе Эстонии)… Разрешение носить имя episcopatum Tarbatensis, Тартуское епископство, дал епископу только в 1235 г. папский легат Вильгельм Моденский, чтобы отклонить тартуские претензии на те земли, которые уже вошли в состав владений Ордена и Сааре-Ляэпеского (Эзельского) епископства. Семья Германа была тесно связана с псковским князем Владимиром Мстиславичем. Брат Германа, Теодорих, женился на дочери Владимира. Эти связи действовали и в 30-х гг., когда ключевой фигурой в Тартуско-Псковских отношениях был сын Владимира Ярослав».

Таким образом, «создавалась удобная база для идеологического давления католической церкви на семью князя и на его сторонников среди псковского боярства».

Здесь необходимо отметить, что «начиная с XIII века стремление Пскова к полной политической независимости от Новгорода отчетливо отразилось в двух моментах: утверждение собственного княжения (шаги в этом направлении предпринимались и в ХII веке) и проведении самостоятельной политики с Ливонией. Оба этих проявления зафиксированы в источниках с рубежа I и II десятилетий XIII века, когда в Пскове обосновался (видимо, с 1209 г.) князь Владимир Мстиславич. Принятая им линия на самостоятельную политику Пскова с Ливонией проводилась в целом с поддержки псковичей. Хотя установленные им слишком тесные связи с ливонцами вызывали порой недовольство не только у горожан, но, очевидно, и у православной церкви. Во второй период своего правления (с 1215 г.) Владимир вместе с новгородцами участвовал в походах в Ливонию. Но при этом он по мере возможности старался не допустить вторжений в псковские пределы, заключая перемирия с ливонцами отдельно от Новгорода». Непростая политическая ситуация на русском пограничье не укрылась от взоров Рима.

В 1228 г. папа Григорий IX адресовал псковичам буллу с призывом перейти в католичество.

Данное предложение тогда не нашло поддержки у псковичей. Но угроза повтора таких предложений сохранялась. И это происходило накануне татарского нашествия, которое поставило на грань гибели русскую православную культуру и государственность. В этих условиях, как показывает история Галицкого княжества и галицкой аристократической верхушки, соблазн опоры на папский престол мог реализоваться в реальный политический выбор. Папская булла 1228 г. тоже не прошла бесследно для общего политического климата Псковского региона. Боясь осложнений за то, что не пустили в город большое войско княжившего в Новгороде Ярослава Всеволодовича, псковичи поспешили заключить договор о взаимопомощи с Ливонией. «Конфликт случился вскоре после смерти Владимира Мстиславича (между 1226 и 1228 гг.). Хотя летописец об этом не говорит, вполне очевидно, что события напрямую связаны с возможным вокняжением в Пскове сына Владимира — Ярослава.

В дальнейшем псковичи продолжают укреплять свои связи с западными соседями.

«Псковское войско участвовало и в битве в Сауле в 1236 г., когда литовцы разбили силы ордена и псковичей».

Западные соседи псковичей также проявляют небывалую политическую и военную активность. В 1230–1240-х гг. новгородские летописи неоднократно называют «медвежан», жителей Оденпе, участниками политических событий региона. Ленные владения в Оденпе были у Теодориха, брата епископа Германа и епископа Алберта, зятя псковского князя Владимира. Оденпе было тесно связано с этим князем, который некоторое время сам там жил. Вероятно, в 1230-х гг. сын князя Ярослава именно в Оденпе убивает свою приемную мать, как сообщает о том Новгородская летопись под 1243 г., похороненную в Пскове «у святого Иоанна в монастыри» «Это подтверждает предположение о том, что первая жена Ярослава была немкой. Если же их сын после смерти матери жил в Ливонии, то ясно, что он получил католическое воспитание в антирусском духе. Причина убийства им мачехи — православной и русской, скорее всего, из псковского боярского рода, — возможно, заключалась в том, что он не хотел иметь конкурентов на отцовское наследство в лице вероятных единокровных братьев».

Именно ленники Оденпе были ближайшими соратниками князя Владимира Ярославича в его стремлении овладеть Псковом и изгнать оттуда суздальскую партию. Укрепление в Пскове князя Владимира с помощью западного соседа вело к единственному политическому следствию данного союза. Земли Пскова были бы отторгнуты от общерусского тела при временном сохранении автономии под управлением потомков князя Владимира, но в течение очень короткого времени и эта автономия перестала бы существовать. Ярким примером отторжения от Руси земель является история падения Галицко-Волынского княжества под управлением сына и внука князя Даниила Галицкого. В случае с Псковом события могли разворачиваться еще более стремительно, и эта земля навсегда была бы утрачена не только для русского государственного тела, но и для русского этноса в том числе.

В 1238 г. Псков, защищаясь от претензий отца Александра Ярослава Всеволодовича, заключил мирный договор с рижским епископом. Для гарантии союзных отношений в Ригу были посланы сорок псковичей в залог. В это же время князь Ярослав Всеволодович теряет власть над Новгородом. Новый тысяцкий в Новгороде Борис Негочевиц был связан с черниговскими князьями Ольговичами. Закономерно, что в этой непростой политической ситуации часть псковской элиты искала союза с Тартуским епископством.

Ливония в 123 3–1234 гг. была фактически в состоянии гражданской войны. «Одним из противников Ордена Меченосцев был тогда именно Тарту, а также цистерцианские монахи…»

В это же время в Новгороде события принимают следующий оборот. Бывший, уже теперь, тысяцкий Борис Негочевич укрепился в Пскове. Войдя в союз с князем Ярославом Владимировичем, который находился в то время в Оденпе (по-древнерусски — в Медвежьей Голове), они сделали совместную вылазку в сторону Изборска. Но псковичи из суздальской партии схватили Ярослава и передали его в руки Ярослава Всеволодовича. Ярослав Владимирович был выкуплен в 1235 г. и вернулся к немецким родственникам в Оденпе, не отказавшись от претензий на Псков. «Князь Ярослав Владимирович считал Псковскую землю своей “отчиной”, боролся за Псков в союзе с немцами и одной из новгородских боярских группировок (“Борисова чадь”)».

Таким образом, Ливонская война 1240 г. была инициирована непосредственно князем Ярославом Владимировичем, который решил повторно захватить Изборск, а также его союзниками, магистром Ливонского ордена и дерптским архиепископом Германом. В Новгородской I летописи инициатива похода на Изборск приписана именно князю Ярославу: «Того же лета взяша немцы медвежане, юргевцы, вельядцы с князем Ярославом Володимеровичем Изборьско». Мы уже упоминали выше, что состав ливонского войска был представительным.

Судя по летописи, войско неприятеля состояло из трех ополчений: медвежане — жители замка Медвежья Голова (Оденпе), подвластные князю; вельядцы — жители замка Феллин, резиденции магистра; и юрьевцы — жители Дерпта, подвластные архиепископу. Участие вельядцев и юрьевцев в походе возможно только после санкции их сеньоров — магистра и архиепископа. Помимо немцев, в нападении на Изборск приняли участие и подданные датского короля, о чем говорится в Рифмованной хронике: «Мужи короля прибыли туда со значительным отрядом».

Таким образом, поход на Изборск 1240 г. был крупномасштабной военной операцией, цели которой не должны были ограничиваться захватом этой порубежной крепости. Численность вражеской армии должна была превышать тысячу человек, поскольку в дальнейшем немцам удалось разгромить псковское ополчение, включавшее в свой состав все боеспособное население города: «выидоша плесковицы вси и до души». Изборск был взят после короткого штурма, а судьба его защитников оказалась трагичной: «Кто защищался, тот был взят в плен и убит». Псковичи, как мы уже писали, немедленно двинулись в поход под Изборск для отражения агрессии немцев. Дата битвы под Изборском известна только из псковских летописей, хотя их тексты называют две даты: ошибочную, 16 октября 1239 г. (Псковская II летопись) и верную, 16 сентября 1240 г. (Псковские I и III летописи). Автор Рифмованной хроники высоко оценивал боевые качества псковского войска, отмечая их боевой дух («люди очень крутого нрава») и металлические доспехи («многие были в блестящей броне, их шлемы сияли»).

Военные действия, которые разворачивались на западных рубежах Руси, по своим катастрофическим последствиям могли нанести русской государственности смертельный удар. В этом нет преувеличения. Независимое существование Пскова и Новгорода стали залогом возрождения Руси и единодержавной великорусской государственности. При утрате этих земель находившаяся под ордынским игом Суздальская Русь не обладала бы таким мощным военным и политическим дополнительным ресурсом, которым являлся Новгородский Север, и, вероятно, уже не смогла бы собрать силы для решительной борьбы с Ордой.

«…События 1228–1241 года чрезвычайно отчетливо показали, насколько тесно общерусские интересы были связаны с удовлетворением интересов отдельных земель и княжеств. Следует отчетливо представлять, что в том случае, если бы в Пскове стал править князь Ярослав, обладающий правом иммунитета, если бы не было прямого давления иноземцев на разные социальные слои населения Псковской земли, не было бы постоянных разорительных набегов рыцарей, то резкого противостояния ливонцам могло бы и не быть. К тому же примеры истории свидетельствуют о том, что установление вассальных отношений с католическим правителем не требовал обязательного перекрещивания вассала и подвластно ему населения. Процесс католизации мог происходить в течение длительного времени и ненасильственно. В результате Псковская земля оказалась бы оторванной от Руси на значительно более долгий срок, чем полтора года».

Можно добавить, что угроза отторжения Пскова от Руси была реальна на протяжении всего княжения Александра Невского в Новгороде, сохранялась данная угроза и гораздо позднее. «Упомянем грамоту 1299 г., в которой епископ Дорпата Бернхард подтверждает братьям Ливонского Ордена их право на пожалованную им во владение в 1248 г. часть земель, принадлежавших Дорпатскому епископству… в грамоте помещен текст документа 1248 г., где сказано, что епископ Герман жалует братьям Ордена “половину королевства, называемого Плесков, переданного королем Гериславом, наследником этого королевства, дорпатской церкви”. Мы должны согласиться с исследователями, которые полагали, что Ярослав совершил акт дарения Псковской земли как своего наследственного владения Дорпатскому епископу еще до оккупации Пскова… Если верно наше предположение относительно сути договора 1234 г., то тогда помощь от Дорпата, на которую рассчитывал Ярослав, была бы прямым нарушением данного пакта. Епископ мог использовать ситуацию, чтобы побудить князя вступить с ним в вассальные отношения. Как сеньор Ярослава епископ ввел бы свои войска в Псковскую землю на правах ее собственника, а не в помощь князю. Ярослав же в случае успеха акции становился псковским князем-вассалом Дорпатского епископа. Неудачное нападение на Изборск в 1233 г. показало, что взять и удержать такую крепость силами вассалов Дорпатского епископа и небольшого русского отряда фактически невозможно. Добиться этого можно было, обратившись за помощью к рыцарям Ордена, получившего пополнение после преобразования в 1236 г. Рыцари потребовали от епископа соответствующей компенсации, что отразилось в цитированном выше документе».

Эти данные еще более усугубляют картину той грозовой тучи, которая стараниями князя Ярослава Владимировича нависла над Псковом.

Нет никаких сомнений, что только благодаря решительным политическим и военным действиям Александра Невского по отношению к Пскову и его боярской аристократии удалось сохранить не только русскую государственность на данной территории, но и православную веру. После смерти Александра Ярославича при святом князе Довмонте псковичи оставались верными православию, династии и русской государственности. Эту верность они пронесли сквозь века. События XIII века, связанные с балансированием на гране национального и конфессионального предательства со стороны псковичей, больше в истории этого города никогда не повторились. И это — заслуга святого Александра Невского, следствие его побед и удивительной прозорливости. Псковичи оказались верными в веках той клятве, которую они дали своему освободителю святому Александру.

Мы видим, что «с конца 1232 по 1240 г. Псков находился под безусловным контролем князя Ярослава Всеволодовича и ставшего с 1236 г. новгородским князем Александра Ярославича. Лишь в 1240–1242 гг. Изборск и Псков были захвачены войском Ливонского ордена совместно с князем-изгоем Ярославом Владимировичем, племянником Мстислава Удалого и сыном бывшего псковского князя из рода Ростиславичей. Однако в начале 1242 г. Александр и Андрей Ярославичи выбили немецкий гарнизон из Пскова и вновь укрепили его за своим родом. И здесь мы должны внимательно рассмотреть, в чем была суть той клятвы, которую дали полноправные жители Пскова. В летописях приведено обращение Александра Невского к псковичам, которое без смысловых искажений читается только в Синодальном списке Псковской II летописи: «Аще кто и напоследи моих племенник прибежит кто в печали, или так приедет к вам пожити, а не примете, не почстете его акы князя, то будете окаянни и наречетося вторая Жидова, распеншеи Христа». Ю.Г. Алексеев установил, что «клятву» Александра следует понимать как особый политический акт, направленный «на укрепление связей Пскова со всей Русской землей в частности, с политической властью Руси — властью великого князя». Исследователь также полагает, что с событиями 1242 г. могла быть связана и выдача Пскову грамоты об основах княжеского суда и управления.

Попытаемся конкретизировать содержание летописной речи Александра Невского. Буквальный перевод его обращения на современный русский язык звучит так: «Если же в будущем кто-либо из моих родственников или потомков прибудет к вам в Псков вынужденно или добровольно, и вы его не примете или не окажите ему почестей, приличествующих князю, то уподобитесь окаянным евреям, распявшим Христа». В данном обращении важнейшее место занимает упоминание «племенник», то есть членов племени, рода, к которому могли относиться все потомки Ярослава, отца князя Александра — Ярославичи в широком смысле слова.

Необходимо отметить, что Псков выполнял завещание князя Александра безукоризненно, невзирая на опасности, угрожавшие городу со стороны многочисленных неприятелей. Со времен князя Александра сложилось незыблемое положение князя во псковских институтах власти. «Весьма важным для человека эпохи Средневековья было поведение князя в критических ситуациях, даже тогда, когда от его личных усилий мало что зависело, и отсюда рос его авторитет как сакральной фигуры. Однако представители разных династий обладали различной совокупностью прав на властные полномочия. Так князья Ярославичи пользовались в Пскове особыми правами, утвержденными еще при Александре Невском».

В эпоху Средневековья идея династической легитимности была развита сильнее идеи личной легитимности. Но нельзя также не отметить, что столь особый пиетет перед Ярославичами был заложен личными заслугами Александра Невского, который при жизни стал гарантом неотъемлемости псковских земель от единого православного русского пространства и продолжал им быть и впоследствии.

Картина начала противостояния католическому Западу будет неполной, если мы не вспомним первый эпизод, самое начало этой великой и драматической вехи в истории нашего Отечества.

В марте 1237 г. рыцари-меченосцы во главе с магистром Бруно заняли древний русский град Дорогичин на границе с землей подвластных Руси ятвягов. Будущий друг и союзник Александра, величайший и одновременно парадоксальный деятель русской истории князь Даниил Галицкий решил, что «не лепо ести держати наше отчины крижевником (крестоносцем)», и разгромил рыцарей под Дорогичином. В плен попал сам магистр Бруно. В этом городе своего воинского подвига спустя десять с небольшим лет Даниил совершит роковой шаг для судеб южной части единого русского народа. Он примет здесь корону от папы римского и, не изменяя формально православию, все же самим этим актом подаст повод подданным поколебаться в вере. Сделав этот шаг, который имел все признаки хоть и невольного, но духовного отступничества, Даниил подписал поистине смертный приговор всей своей земле и своему роду. И никакие личные политические и военные заслуги князя, которые действительно велики, не смогли изменить суда Божиего над ним и его потомством после этого рокового шага.

Мы уже писали выше, что после объединения рыцарей Тевтонского ордена с орденом меченосцев политическая ситуация на западном рубеже Руси резко усложняется. Римский престол, рыцарские ордена и соседи Руси, венгры и ляхи, — все бросились на нашу землю, полагая, что, ослабленная варварами с Востока, она станет для них легким трофеем.

В 1228 г. Орден подписывает соглашение с датским королем. Датчанам отходит северная часть Чудской земли с городом Колыванью, который они назовут Ревелем. Датчане, и это хорошо понимали в Новгороде, стали активными и сознательными участниками «дранг нах остен». В XIII веке стараниями отца Александра Ярослава Всеволодовича новгородцы проводят активную миссионерскую политику в Карелии и на Ижорском плато. Ярослав массово крестит карелов в 1227 г. Активно христианизируется и Ижора. Этот процесс идет параллельно с начавшейся миссионерской активностью католического Рима и его орденов в Прибалтике в деле христианизации язычников региона. Папа Григорий IX писал, что финский народ «стараниями врагов креста, своих близких соседей, возвращен к заблуждению старой веры (православию) вместе с некоторыми варварами, и с помощью дьявола совершенно уничтожает молодое насаждение католической Церкви божией» в Финляндии. В действительности в православие удалось тогда обратить не только финноязычных корелу и ижору, но и водь, обращенную ко Христу немцами. Часть латгалов, селов, а возможно, и ливов с эстами были обращены в православие. К сожалению, веру эту в чудских и ливонских землях удалось сохранить лишь чудскому племени сету, и доныне живущему в Псковской области и Юго-восточной Эстонии и исповедующему православие до сегодняшнего дня.

Крайне важно понимать, что на западных рубежах Руси при Александре Невском и Данииле Галицком началась затяжная война, не утихавшая много столетий! И кончилась она только после ливонской кампании при Иване Грозном, когда сила немцев в Ливонии и Эстляндии была сломлена.

Но не будем забывать, что главная опасность того времени для будущности православного Русского государства и нашего народа — татары. У ряда современных исследователей появляется тенденция считать главной опасностью католическую экспансию на земли православных народов. Мы видели, что эта угроза действительно реальная, не мнимая. Однако у Северной Руси хватило сил справиться с врагом на Западе. Историки евразийского направления считают Орду не столь опасным для восточнохристианских народов Европы врагом в силу их религиозной толерантности. Такой взгляд иначе, как поверхностным, назвать невозможно. История показала, что католическая агрессия не несла в себе тотального уничтожения культурных ценностей, разгрома городов и увода в плен огромного количества трудоспособного населения. На землях православных народов, на которых долгое время господствовали католики, самым негативным плодом их доминирования становилась церковная уния, влияние которой на православное население было поначалу достаточно ограниченным, хотя и духовно разрушительным, что сказывалось по истечении определенного времени.

Другой негативной тенденцией, которая была следствием унии, стала денационализация местной аристократической верхушки и низведение русского православного населения до категории людей второго сорта. История Российской империи, ее религиозной политики на территории Галиции и Черной Руси показала, что негативные процессы, вызванные унией, не являлись необратимыми.

Совершенно иные исторические примеры мы видим на востоке от Древнерусского государства. Поход, начатый Чингисханом из Забайкальских степей на запад, стер с лица земли многие этносы с их самобытной культурой. Численность многих уничтоженных народов вполне сопоставима с численностью восточнославянского населения Руси того периода. В качестве примера можно привести венгров, часть которых продолжала жить на своей прародине в Приуралье. Здесь в начале XIII века их застает ученый монах из Венгерского королевства. После прихода ордынцев, буквально в течение нескольких лет, от восточноевропейских венгров не осталось и следа.

В 1238 г. уже в руинах вся Суздальская Русь. Татары чудом не дошли ста верст до Новгорода. Новгород и Псков на ближайшие триста лет становятся последним не завоеванным чужеземцами оплотом всего русского народа. Современная наука утверждает, что даже антропологический облик древнерусского населения значительно изменился после нашествия. Это связано не с пресловутой «татарской кровью», которая является мифом нашей истории, а с тем фактом, что высшие слои древнерусского общества были в значительной степени уничтожены нашествием. Дружинный слой сложил свои головы, защищая города и земли, ремесленники и трудоспособное население массово угонялось не только в поволжские степи, но и в Монголию. Только Великая Отечественная война сопоставима с теми потерями, которые понесли русское население, русская государственность и русская культура после нашествия монголов.

В 1239 г. в судьбе Александра происходит важное событие. Будучи в Полоцке, князь просватал дочку полоцкого князя Брячеслава Александру. Александру Ярославичу в этот год исполнилось девятнадцать. По тем временам возраст более чем зрелый для женитьбы. Свадьба состоялась в том же году в Торопце. Венчались Александр и Александра в храме Святого Георгия, покровителя воинов. Сейчас на этом месте остались только оплывшие валы Торопецкого городища.

В этом же году Александр с новгородцами начинает укреплять рубежи Новгородского княжества от нашествий литовцев. Он строит по реке Шелони городки, крупнейшими из которых были Порхов и Опоки. Опоки, как город, видимо, прекратил свое существование после нашествия литовского князя Ольгерда в XIV веке. А вот Порхов стоит и доныне. В 1387 г. новгородцы перенесли крепость города вниз по течению реки Шелони и сделали ее белокаменной. Но валы от града Александра стоят в городе и ныне! Таким образом, Порхов — это единственный город на карте России, основанный самим святым Александром Невским, и заслуживает только этим особого отношения со стороны русского народа.

Мы уже упоминали выше, что после победы над шведами в 1240 г. Александр «роспревся с новгородцам» с семьей и двором уехал к отцу в Переяславль. В результате этого отъезда произошла катастрофическая сдача немцам Пскова, что было не просто результатом сговора боярской антиновгородской группировки, но явилась следствие того, что союзные новгородцам и князю Александру воинские силы пали под Изборском. «Кроме того, ливонцы под Псковом “дети поимаша у добрых муж в тали”. Приход под Псков рыцарей не был неожиданностью, все желающие имели время, чтобы укрыться в городе. Следовательно, речь идет о молодых воинах из знатных псковских родов, пытающихся оборонять город. Их не убили, а взяли в заложники, чтобы заставить их отцов сдать Псков».

Именно в Переяславле Александр мог узнать ошеломляющую для русского человека Средних веков новость. Татары в сентябре 1240 г. начали осаду Киева, и через 10 недель город пал.

Не предать этому факту особого значения просто невозможно. Помнить его нам необходимо, чтобы верно понять психологическое состояние Александра, представить его систему ценностей, его мировоззрение, отразившееся на его политических шагах.

Киев для Руси был священным градом. Падение его и уничтожение почти всех его жителей — это поистине апокалипсис для русского человека XIII века. Уже в руинах соперник Киева Владимир. Давно сгорела Рязань, пал Суздаль. Русь лишилась всех своих священных центров веры и культуры. Остались только Смоленск, Полоцк и Господин Великий Новгород, своевольный и непокорный. Александр, безусловно, отдавал себе отчет в том, что судьба Руси, судьба всего русского народа и Православия теперь зависит только от того, сможет ли Русь Новгородская остаться последним оплотом веры и народности, не подвластным немцам и шведам, оплотом ослабевшей русской государственности, чудом не разоренным Ордою. При всей любви Александра к родной Суздальщине Новгород и Псков стали для него и всего русского племени той поры последними оплотами свободы и национального самосознания.

И Новгород с честью вынес это бремя хранения русскости, чуть было не перечеркнув своей исторической заслуги перед всей Россией по воле своей олигархии в XV веке, усмотревшей для себя особый гешефт в признании власти над собой Литвы и уже маячившей за спиной литовцев католической Польши — главной ненавистницы Православной Руси!

Зимой 1241 г. Батый перешел Дунай и занял всю Венгрию. Однако силы монголов были уже на исходе. Узнав о смерти великого хана Угедея 11 декабря 1241 г., Батый начал отвод орд татар за Волгу, готовясь к внутриордынской борьбе. Император Священной Римской империи Фридрих II, папа римский и многие владыки Европы облегченно вздохнули. Пора было вернуться от словопрений о едином антитатарском фронте к делам обычной европейской политики. Император Фридрих начал наступление на папу. Немецкий орден в союзе с датским королем начал свое наступление в Прибалтике.

Как уже неоднократно нами отмечалось, прекрасно осведомленные о бедственном положении Руси, немцы решились покончить с новгородской независимостью. Именно так. Иначе нельзя расценить тот размах, который приобрело их предприятие. Немцы захватили Изборск — древнейший славянский центр Севера. Попытка отбить город воеводой Гавриилом с псковичами не увенчалась успехом. Гавриил погиб под стенами седого Изборска, прямо рядом с могилой князя Трувора, брата основателя русской государственности Рюрика. В силу определенных политических обстоятельств часть псковской олигархии во главе с Твердилом Иванковичем, псковским посадником, в отсутствие новгородского наместника-воеводы, открывает город немцам.

Мы уже отмечали, что определенная часть псковского боярства с давних пор ориентировалась на дружбу с немцами, что расценивалось Александром не только как измена лично ему, законному князю, но и как измена русскому делу. Многие псковичи в глазах князя — изменники ему и его роду. Не случайно после освобождения Пскова от немцев в 1242 г. Александр возглашает: «Аще кто и напоследи моих племенникъ прибежит кто в печали или так придет к вам пожити, а не примете, ни почьстете его акы князя, то будете окаянни, и наречетася вторая Жидова, распеншеи Христа». Мы уже указывали выше, что это увещевание возымело свое действие. Предостережение святого князя буквально преобразило псковичей, превратившихся из фрондирующего младшего брата Господина Великого Новгорода, готового пойти на любые союзы с западными соседями за свои экономические выгоды и вольности, в твердых поборников Православной веры, ни за какие посулы не идущих на духовный компромисс с Западом, поборников, ставших важным оплотом Православия против католической экспансии и с честью отстоявших русские рубежи от посягательств немцев, литовцев, поляков и шведов.

После головокружительных успехов в Псковской земле Орден, продолжая наступление на коренные новгородские земли, ставит замок на месте Копорского погоста новгородцев. Немецкие отряды доходят до древнего Сабельского погоста на Луге. Отсюда до Новгорода дневной конный переход!

Это ли не явная разведка боем, на прицеле у которой последний оплот русскости и русского Православия.

Интересно, что в XV–XVI веках в Сабельском погосте поместьями будут владеть потомки Гаврилы Олексича, точнее, самая старшая ветвь потомков его сына Ивана Морхини, Александра Ивановича Морхинина, его внука Григория Александровича Пушки и его правнука Александра Григорьевича.

Итак, международное положение Руси было таково, что к концу 1241 г. татары полностью разрушили все древние и великие города Русского Юга. Взят Киев, Галич, Владимир Волынский, Переяслав. Галицкий князь Даниил чудом сохранил сильное войско. У него под рукой современные историки насчитывают до 60 тысяч человек. Очевидно, эти силы были заблаговременно отведены из городов. Сохранив войско, князь Даниил принимает решение продолжать с татарами войну, опираясь на католический Запад, на папу римского. Политическая близорукость такого выбора станет ясна не сразу. Может быть, современники вообще считали политику Даниила на юге единственно верной. Но вряд ли так считал Александр Ярославич Невский. Безусловно, на политический выбор Даниила, такого же потомка Владимира Мономаха, как и Александр Невский, повлияло его участие в злосчастной битве с татарами на реке Калке в 1223 г., где Даниил Романович, проявив чудеса личного мужества, в итоге едва спасся от гибели. Эта битва и горькое поражение не могли не оставить особого отпечатка в душе князя-рыцаря. Отныне татары — главный и смертельный враг. Но ставка на папский престол и на его помощь — близорукий ход. Папа завяз в борьбе с императором Священной Римской империи. На стороне императора — Никейская империя греков, ждущая своего часа отвоевать у латинян священный Константинополь. Никейская империя не безуспешно по дипломатическим каналам находит общий язык с татарами, начавшими укрепляться на берегах Волги. У Руси в борьбе с Западом и Востоком просто не осталось союзников и быть их не могло. Александр и Даниил на время выбирают последним возможным союзником на внешнеполитической арене литовцев с их князем Миндовгом, но все трое понимают — этот союз вынужденный и временный. Для русских князей этот союз был призван сдерживать захватнические хищнические амбиции самих литовцев, чьи аппетиты вынуждены были уменьшиться ввиду немецкой угрозы. Это заставляло литовцев искать в полуживой после нашествия Руси себе союзника, в которой для литовского князя Миндовга таковым могли быть только два князя, две надежды русского народа, два его ангела хранителя в тот страшный для Руси век — Даниил и Александр.

Повторимся, ставка Даниила на союз с Венгрией, разбитой татарами, и с Польшей, только и ждущей своего часа, чтобы оторвать от Южной Руси самые лакомые кусочки земли, — это чудовищная, роковая ошибка. У латинского мира наличных воинских сил для помощи Галицкой Руси против татар на тот момент фактически не было. Даниил питал себя иллюзиями. Дождаться реальной поддержки со стороны латинского Запада было невозможно. Западные соседи, расточая обещания, оставили его один на один с ордынцами.

В целом ситуация на юге Руси и востоке — катастрофическая. Не затронутыми нашествием татар остались Полоцкая и Смоленская земли. Но Полоцк стремительно теряет независимость и становится вотчиной литовских князей. На севере оставались Новгород и Псков. И вот Псков и псковские земли неожиданно становятся легкой добычей немцев. Будущее Руси и русского народа находится под очень большим вопросом.

После немецкой агрессии в самое сердце новгородских владений новгородцы идут в Переяславль на поклон к Александру. И князь не дает себя очень долго упрашивать. Да и промедление смерти подобно. Потеря независимости Новгородом — это конец русской истории. Александр Ярославич понимал это ясно.

Тогда на Руси многие это понимали не хуже нас. Александр предпринимает важные военные шаги. С ходу берет Псков, разрушает оплот немецкого Ордена в новгородских землях — крепость Копорье. В Копорье немцы, как уважаемый противник, берутся в плен для последующего выкупа, изменники из племен водь и ижора безжалостно казнятся.

Справедливости ради отметим, что так же поступала и немецкая сторона, уважавшая русских и рассматривавшая финское население Севера лишь как объект борьбы за клиентов между субъектами права на политическое доминирование в регионе: немецкого Ордена и русских князей. Но рыцарское отношение к уважаемым пленникам не отменяет главного. Борьба в Ливонской войне вступает в решающую фазу.

В настоящее время одним из основных объектов нападок историков-хулителей в их стремлении к переоценке роли Александра Невского и его значения для русской истории стало Ледовое побоище. Целым рядом историков ставится под сомнение значение победы в этом сражении князя Александра. В отличие от историков старой школы, которые помпезно славословили битву, нынешние пытаются навязать точку зрения на нее как на банальную приграничную стычку. Ряд современных историков считает, что причиной тому явилось то, что, несмотря на уникальность и достаточное количество источников, посвященных данному сражению, толкование их имеет свою специфику как объективного, так и субъективного характера.

Но даже этот спор историков между собой лишний раз высвечивает несомненный факт, что «в истории нашей страны имеется немало судьбоносных поворотов, которые носят характер знаковых, узловых. Их исход каждый раз определял будущее, давал ответ на вопрос: быть или не быть нашему народу, нашей культуре, нашему государству. Одним из них, вне всяких сомнений, стала Ледовая битва 1242 г. Это сражение положило предел военной экспансии Запада на земли Северо-Западной Руси и в конечном счете сохранило русскую национальную и культурную идентичность».

Локализация точного места Ледового побоища долгое время не имела принципиального значения для историков. Однако нужно представлять, что со временем оказались забытыми те ориентиры, которые были знакомы летописцу. Летописец определял место достаточно точно для современников: «на Чудском озере, на Узмени, у Воронея камени». Сама битва произошла на льду и не оставила вещественных следов. Н.М. Карамзин уклонился от точного определения места и указывал только в качестве такового гладь Чудского озера. Также без конкретизации указывал место битвы и Костомаров. Другие ученые привязывали локализацию сражения к острову Вороньему в северной части пролива, соединяющего Чудское озеро с Псковским.

«Впервые в конце XIX в., на X Археологическом конгрессе в Риге, используя точные карты, А.И. Бунин восстановил предшествующие побоищу действия новгородского войска и определил место, где находится Вороний Камень: “Вороний же Камень существует и в настоящее время под названием Воронея острова и находится в южной части собственно Чудского озера, в 400 сажень к северу от Гдовского берега, в 5,5 верстах к северо-западу от погоста Кобыльего городища и в семи верстах от западного (Суболицкого) берега Чудского озера. Остров этот, пространством в 2 десятины 1920 кв. сажень, лет сто тому назад (при генеральном межевании) был покрыт дровяным лесом, по коему производились сенные покосы”. В конце 1930-х — начале 1940-х годов свои описания битвы предложили Н.Е. Подорожный, С. Глязер, А.Я. Лурье, Е.А. Разин, М.Н. Тихомиров, В.В. Мавродин и В.И. Пичета».

В 50-х гг. XX века Тихомиров, Паклар и Беляев выработали совместно точку зрения, по которой битва проходила в северной части Теплого озера, примерно между деревнями Подборовье и Пнево, сузив район поиска предполагаемого места битвы. Особая роль в выработке данной позиции принадлежала Э.К. Паклару. «Важность наблюдений и выводов, научное новаторство Э.К. Паклара заключалось в том, что место побоища он определял не на западном — эстонском берегу, — а на восточном, русском, псковском. Он дает довольно точные координаты битвы 5 апреля 1242 г.: «Это было у Вороньего камня, находящегося в 12–14 км от эстонского берега, в 9 км от острова Пийрисаар, в 2,2 км от нынешней деревни Подборовье и в 3,3 от Кобыльего городища».

Для дальнейших работ по точному определению места сражения необходима была полноценная экспедиция. А для полноценной экспедиции нужен был серьезный повод, который сделал бы поиски места сражения актом государственной важности, что обеспечило бы и соответствующие ресурсы. И такой повод был найден энтузиастами и подвижниками священной памяти подвига предков.

«В начале второй половины XX в. в Советском Союзе были весьма сильны антигерманские настроения, связанные с событиями Великой Отечественной войны и реваншистскими настроениями в руководстве Западной Германии (ФРГ). В известной мере этим воспользовался Г.Н. Караев, обнаруживший статью германского публициста Пауля Рорбаха, автор которой утверждал, что Ледовое побоище — миф, придуманный летописцем в угоду Александру Невскому, на том основании, что сами русские историки не знают, где оно произошло. АН СССР дала “зеленый свет” организации исследования вопроса. Экспедиция АН СССР (1957–1962 гг.) по уточнению места Ледового побоища 1242 г. впервые сделала серьезный научный прорыв в определении места сражения, который позволил проследить его ход от момента соприкосновения противоборствующих сил до разгрома противника и преследования его до западного берега Чудского озера. Экспедиция, которую возглавил Г.Н. Караев, явилась пока единственным комплексным исследованием. В 1967 г. вышли “Труды экспедиции”, которые были приняты научным сообществом, а уточненное место Ледового побоища у нынешнего западного берега мыса Сиговец в юго-востоном углу Чудского озера стало официально установленной точкой, вошедшей в учебники истории».

В целом значение экспедиции Караева для нашей исторической науки трудно переоценить. В определенном смысле, по комплексному охвату целого ряда смежных научных дисциплин, данное исследование намного определило свое время. «Экспедиции Г.Н. Караева отыскали под водой легендарный Вороний камень — колоссальных размеров скалу, верх которой был взорван уже в XX веке в интересах судоходства. Под водой были найдены укрепления XIII века, в систему которых входила скала. И самое главное, с помощью подводных гидрогеологических изысканий была создана карта конфигурации берегов XIII века. Это впервые обеспечило историкам возможность получить подлинное представление о характере и особенностях местности, на которой произошла битва. Эти объективные данные имеют неоценимое значение для науки».

Поиск места битвы на начальном этапе был обусловлен тем, что под сомнение европейскими историками ставился сам факт битвы.

До 1980-х гг. место битвы не подвергалось ревизии. Попытки уточнения места битвы были предприняты в последнее двадцатилетие XX века. Для этого были две веские причины. Во-первых, историки пришли к выводу, что наши реконструкции битвы будут страдать крайней приблизительностью, пока мы не сможем точно локализовать сражение. Во-вторых, необходимо было дать ответ на вызов со стороны ревизионистов, полагающих, что надо вернуться на позиции полного отрицания не только значения битвы, но и ее самой. Однако результаты ревизионистских сомнений и возникших по этому поводу споров в ученой среде оказались в пользу версии, подтвержденной ранее экспедицией Н.Г. Караева.

Битва на льду Чудского озера стала кульминацией войны Новгорода и Немецкого ордена в Ливонии. Война началась в конце лета 1240 г. Ливонцы вторглись в новгородские земли. События развивались стремительно и трагически. Были захвачены Изборск и Псков. «Расчет агрессоров, обобщивших большой практический опыт, был связан с созданием военных баз для взятия Новгорода, в качестве которых были выбраны Псков с Изборском как действующие крепости на южном направлении, а также Копорье на северном направлении, имевшее природные предпосылки для создания здесь укрепленной военной базы. Эти пункты были равноудалены от Новгорода, то есть движение войск Ордена к Новгороду двумя эшелонами и подход к точке назначения могли совпасть по времени. Захват указанных пунктов решал вопрос снабжения рыцарских армий за счет обложения местного населения данью: «На волость Новгородскую наидоша Литва, Немцы, Чудь, и поимаща по Луге вси кони и скот».

Таким образом, со стороны Ордена цели предельно ясны. Необходимо сказать, что речь не может идти о пограничном конфликте. Новгороду был брошен серьезный вызов — быть или не быть. Исходя из этих данных, мы можем быть уверены, что Орден скопил достаточно сил, чтобы этот вызов бросить. Что могли противопоставить новгородцы. Псков исчерпал свои воинские ресурсы, пытаясь самостоятельно отбить Изборск во главе с воеводой Гаврилой Гориславичем. Не имея сил сопротивляться немцам и имея в тылу сильную пронемецкую партию, псковичи сдают немцам Псков. «В Ливонской рифмованной хронике (2151–2154) о взятии Пскова сообщается: “Русские изнемогли от боя/ под Изборском/они сдались Ордену… (2137–2138). Псковичи тогда/ не были рады гостям”».

Современный историк И.Н. Данилевский считал, что псковичи сами пригласили немцев и были крайне раздражены желанием Александра и новгородцев отбить город у немцев. Из каких источников почерпнул историк сии вдохновленные ненавистью к Александру и Русской истории строки, для истории остается неизвестным. Ему отвечает В.А. Потресов: «…Напрашивается следующий вопрос: почему же тогда псковичи в 1242 г. не встали грудью на защиту “приглашенных” ими немцев от “посягнувшего на их суверенитет” Александра, когда тот освобождал их город? Что касается “выводов”, сделанных И.Н. Данилевским, то здесь я вижу… подмену образа, что не делает чести ученому. “Остается лишь добавить, — пишет Данилевский, — что “оккупационная немецкая власть была представлена двумя рыцарями-фогтами, исполнявшими, прежде всего, судебные функции”. Я не думаю, что большинство псковичей размышляло о суверенитете — скорее, к ней стремилась городская знать во главе с Твердилой Иванковичем, который и открыл ворота захватчикам, надеясь получить свой кусок пирога. Предатели есть всюду и во все времена. Правда, воспевают их редкие историки. Читаем, однако, в той же Ливонской Рифмованной хронике (2139–2144), за что боролись ливонцы под Псковом: “Братья рыцари разбили свои палатки/перед Псковом на красивом поле/…/Многие рыцари и слуги/хорошо заслужили свое право на лен”. Скорее всего, именно переносом ленного права на завоеванные земли и занялись рыцари, осевшие в Пскове. Принятый в те времена (как, впрочем, и много позже) раздел награбленного Данилевский по-европейски деликатно называет “судебными функциями”».

Мы помним, что после того, как новгородцы фактически изгнали князя Александра, рыцари захватывают Водскую пятину и выстроили в Копорском погосте крепость. Это был уже не просто вызов. Была создана серьезная опорная база для дальнейших завоеваний. Одновременно местное угро-финское население было обложено данью, которая позволяла накопить материальные ресурсы для продолжения агрессии. Ряд современных ученых с удивлением отмечает, что новгородская верхушка по-настоящему взволновалась не тогда, когда потеряла на Ижорском плато земли и традиционных данников, не тогда, когда в русских землях появляется полноценное замковое укрепление в Копорском погосте, а тогда, когда ливонские отряды начали грабить купцов уже в 30 верстах от Новгорода, в Сабелъском погосте и на Луге. По Луге шла древняя торговая дорога, ведущая в Балтику. По Луге погосты основала сама княгиня Ольга.

Новгородцы посылают посольство к отцу Александра Ярославу, прося помощи. Очевидно, что военный ресурс Новгородской земли не позволял надеяться на возможность отпора столь хорошо организованного натиска ливонцев. Трудно предположить, что о такой расстановке сил на данном театре военных действий не была осведомлена и противоположная сторона конфликта. Удивительно, но пережившая нашествие Батыя Суздальская земля располагала воинским ресурсом, способным принимать участие в военных действиях за пределами княжества. Ярослав посылает новгородцам сына Андрея. Но Новгород этим не удовлетворен. Новое посольство во главе с владыкой просит вернуть на Новгородский стол Александра. Переговоры затянулись до осени 1241 г. Вероятнее всего, уже поздней осенью 1241 г. Александр прибыл в Новгород. В конце 1241 г. Александр захватывает замок Копорье и изгоняет оттуда гарнизон. В. А. Потресов считает, что здесь мы должны обратить внимание на одну немаловажную деталь: «Летописец не всегда указывает даже год события, о месяце или дне говорить нечего. Обратим внимание на то, что из всех событий войны за полтора года только одно — Ледовое побоище — охарактеризовано точной датой, днем недели и сакральными характеристиками».

Здесь необходимо отметить один важный момент. Сама крепость Копорье представляла и продолжает по сей день представлять собой внушительное и труднодоступное оборонительное сооружение. Александр берет это укрепление. Нигде нет свидетельств, что при этом использовалась осадная техника. Операция была проведена молниеносно. Вероятно, были определенные потери с русской стороны.

Очевидно, не случайно, что первый удар Александр Невский нанес по Водской пятине. Войско двинулось к Финскому заливу и штурмом взяло Копорье. Гарнизон частью был истреблен, частью взят в плен. По словам летописца, Александр «разорил город до основания, а самих немцев избил, а иных с собою привел в Новгород». Здесь некоторых князь освободил, но вожане и чудские изменники, служившие неприятелю, в страх другим были повешены. Успеху новгородцев способствовало и восстание жителей эстонского острова Сааремаа. Ордену пришлось направить силы на подавление восстания и ослабить свои позиции в Водской земле. Новгород был обезопасен с северо-запада. Меж тем в Новгород прибыли «низовские полки», посланные Ярославом Всеволодовичем из Владимира. Возглавлял владимиро-суздальский отряд брат Александра — Андрей Ярославич. Обладая значительным суздальско-новгородским войском, Невский в марте 1241 г. двинулся к Пскову. «В летописном сообщении не указывается, где дружина Александра соединилась с армией его брата Андрея. По оценкам историков (А. Строков, Е. Разин), общая численность войска составляла 15 тысяч. Это число повторяется в разных публикациях в основном со ссылкой на первоисточник. В последнее время существует тенденция ревизии этих данных. Так, А. Щербаков определяет их в пределах 1500–2000 воинов, исходя из сообщений Ливонской хроники, согласно которой на каждого рыцаря напало 60 русских. Есть и другие расчеты, утверждающие пределы армии в 1000–4000 человек. Представляется, что число 60 имеет метафорический смысл. Расчет, на мой взгляд, должен опираться на реальные возможности поставки воинов средневековыми городами. Проследив соотношение отмобилизованных во время войн армий на протяжении столетий (до времени массовых армий), я пришел к выводу, что процентные данные практически не изменились от Средневековья до конца XIX в. (точнее, до Первой мировой войны), составляя от 1 до 5 процентов населения. Исходя из этого, я считаю, что максимальное оценочное значение войска Александра Невского не превышало 1500 воинов».

Здесь необходимо сделать одно замечание. Думается, общее количество населения новгородских земель и возможности военной мобилизации здесь сильно занижены. В противном случае не совсем понятно, что остановило татар на подходе к Новгороду. Неужели правдой является то, что это был страх перед болотами, которых они преодолели на пути к Селигеру немало и немало преодолели на обратном пути. Болота и распутица на Руси в то время, да и теперь были повсеместно. Второй довод — это сам ход военных действий с двух сторон.

Вряд ли все военные мероприятия, как взятия укреплений, блокировка дорог, разведка, снабжение и, наконец, решающее сражение, могли осуществляться силами столь символической дружины. Вероятнее всего, нижним пределом численности войск у Александра можно признать 4000 человек. К вопросу численности войск мы вернемся ниже и самым подробным образом рассмотрим его, приведя мнения многих авторитетных специалистов.

Обратимся к ходу боевых действий.

Итак, русским войскам предстояло взять достаточно сильную крепость, которой во все времена своего существования был Псков. Русские отряды отрезали все дороги, ведущие к городу с запада. Приступ должен был быть неожиданным.

Как свидетельствует Рифмованная хроника, Александр подошел к Пскову «с большой силой; и привел многих русских, чтобы освободить псковичей. Этому они от всего сердца обрадовались. Когда он увидел немцев, он после этого долго не медлил, он изгнал обоих братьев рыцарей, положив конец их фогству, и все их слуги были прогнаны. Никого из немцев там не осталось: русским они оставили землю». Один из ливонских летописцев указывает, что при взятии Пскова 70 мужественных рыцарей положили свои головы, а князь Новгородский, пленив 6 чиновников, велел их умертвить. Однако такие потери среди рыцарей представляются сильно завышенными и едва ли соответствуют действительности. По обоснованному мнению историка И.Э. Клейненберга, «число всех орденских рыцарей, действовавших в Ливонии за несколько лет до начала агрессии Ордена против Новгорода и Пскова, должно было находиться в пределах от 30 до 100 человек. Поэтому утрата сразу 70 рыцарей представляется более чем невероятной». Представляется необходимым привести и точку зрения В. А. Потресова на действия Александра по овладению Псковом. «Овладение Псковом относится к образцу военно-политического искусства Александра Невского. Летопись не содержит сцен пожаров, истреблений, вообще каких-либо насильственных действий, которые присутствуют в описании взятия немцами Изборска и осады Пскова в 1240 г. Известно… что Александр перекрыл все дороги к Пскову… На первый взгляд неясно, зачем перекрывать именно все пути, поскольку рыцари, которые могли бы атаковать войско Александра Невского, появились бы с западных направлений. Действовала разведка, и дозорные заранее сообщили бы о приближении врага. Александр имел время для передислокации войска на опасное направление. Представляется, блокада была нужна для того, чтобы прикрыть поступление в Псков продовольствия. Это вызвало бы голод и недовольство горожан. Можно предположить, что псковичи, “демократично” поддержавшие пронемецкие настроения городской администрации, распахнувшей ворота ливонским тиунам, также “демократично” потребовали выдворения пришельцев с их небольшим отрядом перед тенью голода и значительными военными силами Александра Невского. Предполагаю, что разведка доносила князю о настроениях в городе. И он был прекрасно осведомлен о том, когда отворятся ворота Пскова».

С этой точкой зрения солидарен Д.Н. Лившиц. Ее он отразил в своей публикации «Битва, выигранная до того, как она началась. Ледовое побоище». Итак, Александр выполнил первую задачу, вероятно поставленную перед ним новгородцами, По логике он должен был вернуться в Новгород. Однако Александр резко меняет характер войны и переходит в наступление. Он пересекает границу и направляется в Чудские земли.

Иторики по-разному объясняют мотивы такого решения. Е.А. Разин (1940), А.А. Строков (1955), М.С. Ангарский (1960) считали, что это был захватнический рейд с целью овладеть Юрьевом (Дерптом). Г.Н. Караев полагал, что Александр хотел вызвать рыцарей на генеральное сражение в наиболее выгодных для себя условиях. В Ливонской хронике указано, что князь Александр пришел в землю братьев рыцарей, творя грабежи и пожары. Этот факт говорит о том, что перед нами не захватнический поход с целью приобретения территории противника. Вряд ли можно считать, что Александр просто дразнил рыцарей, выбирая удобное мест для сражения. То, что рыцари в короткое время потеряли Копорье, Псков и Изборск, уже не настраивало их на «мажорный лад». Вызвать немцев на генеральное сражение можно было бы и у стен Пскова, имея за спиной, на случай неблагоприятного исхода, столь могучую крепость.

«Всегда местом сосредоточения войск был Псков, поскольку походы всегда осуществлялись по действующим дорогам. Непонятно, зачем Александру потребовалось двигаться от Пскова к Узмени за 70 км, чтобы осуществить вторжение в пределы Ливонии, до границы с которой по прямой всего 50 км? Полагаем, что вторжение войск Невского в Ливонию было осуществлено из района Пскова и преследовало своей целью, конечно, не захват мощной крепости Дерпта, а разрушение материальной базы ливонцев в приграничных землях и замках. В Новгородской I летописи старшего извода говорится о схватке русского разведывательного отряда Домаша и Кербета «у моста». Под термином «мост», который использован летописцем, большинство исследователей подразумевают, и с этим вполне можно согласиться, эстонские населенные пункты Моосте или Хаммаст, расположенные на линии Псков — Дерпт, то есть как раз на линии, по которой двигалось войско Александра от Пскова в глубь неприятельской территории».

В.А. Потресов считает, что Александр вообще не планировал генерального сражения. И с этим можно было бы с определенными оговорками согласиться. Нужно к этому добавить, что в этом случае Александр трезво расценивал свои силы и осознавал, что никакого преимущества в живой силе перед немцами у него перед сражением на льду Чудского озера не было. В. А. Потресов следующим образом аргументирует свою точку зрения: «Александр вообще не планировал сражения, а стремился как можно скорее увести войско из Пскова, поскольку рыцари, надо полагать, опустошили ближайшие окрестности и армия могла начать голодать. Но возвращаться по старому пути на Новгород (Великая — Череха — Шелонь) он тоже не мог: закрома после его похода там были опустошены. Еще одна причина спешки — скорое вскрытие рек и весенняя распутица, делающая невозможным перемещение больших коллективов. Как уводить армию в Новгород? В юго-восточном углу Чудское озеро принимает реку Желча, которая издревле служила частью водно-волокового пути, связывающего это место с Новгородом двумя основными маршрутами: р. Желча — р. Люта — (волок) — р. Плюсса — (волок) — р. Ситня — р. Шелонь — оз. Ильмень — р. Волхов; р. Желча — р. Люта — р. Плюсса — р. Вердуга — (волок через озеро Вердуга, Муж, Сяберо и р. Сяберка) — р. Саба — р. Луга, далее известной историкам частью пути на Новгород… Чтобы попасть в устье Желчи, Александру нужно было совершить переход через Псковское и Теплое озера… Этот маршрут мог составлять 4–5 дневных переходов по льду вдоль восточного берега Чудского озера. Можно предположить, что основная армия двинулась именно по этому маршруту, а мобильные продовольственные отряды с надежной охраной налегке (экспроприировать большими войсковыми соединениями, обремененными обозами, не с руки) грабили Чудские земли. Возвращаться домой с победой, но без добычи было как-то неловко, да и кормить армию нужно. В последние годы реки Луга, Шелонь, Великая и другие вскрываются во второй декаде апреля. Экспедиция АН СССР показала, что погодные условия в середине XIII в. были близки к таковым на середину XX в. (календарная поправка на стиль с XIII в. по настоящее время составляет +5 дней, то есть 5 апреля 1242 г. соответствует 10 апреля начала XXI в., запас по погоде, казалось, был)».

Следует еще раз вернуться к главному вопросу: хотел ли Александр непременно дать немцам генеральное сражение? Однозначного ответа нет. Военная задача по освобождению новгородских земель была выполнена. Необходимо было вернуться в Новгород до начала вскрытия рек. Главным инициатором генерального сражения мог выступить Орден. Располагая точными данными о составе русского войска, немцы, естественно, собрали те силы, с которыми они, по их расчетам, могли нанести русским поражение именно в генеральном сражении. Отсюда и наступательная тактика ливонцев. В этой связи мы еще раз подчеркнем, что мнение о каком-либо значительном численном превосходстве русских, которое стало общим местом в современной публицистике, абсолютно несостоятельно. Правда и в том, что рыцари вряд ли смогли собрать все наличные силы. Безусловно одно: немецкая разведка располагала сведениями о движении русских войск. Не оставили без внимания немцы и деятельность русских на своей территории. Александр узнал о поражении отряда, который возглавляли Домаш и Кербет на ливонской территории. В принципе возможно допущение, что князь использовал этот отряд для разведки боем. Но, скорее всего, отряд прикрывал деятельность наших «фуражистов» и координировал деятельность этих отрядов. Одновременно отряд мог выполнять разведывательные функции и прикрывать фланг уходящего по льду Псковского озера русского войска.

«Вероятно, Александр ускорил бы отступление в глубь Новгородских земель (воевать армии, отягощенной обозами, крайне проблематично), однако очень похоже на то, что в дело вмешивается случай: реки вскрылись раньше ожидаемого, и движение на Новгород стало невозможным. Тогда князь, хорошо зная от вернувшихся воинов отряда Домаша состав и силу рыцарского войска, имея время на подготовку, уверенно выбрал место и принял бой у мыса Сиговец, имея в тылу опорный пункт Вороний Камень, а на правом фланге у острова Городец, Сиговицу».

Необходимо сделать ряд замечаний по ряду положений в предложенной выше цитате. Мы должны учитывать, что воины Домаша, столкнувшиеся с превосходящими силами рыцарей на Чудском берегу, и, столкнувшись внезапно, незапланированно, понесли потери. В силу этой причины вряд ли они могли составить точное суждение о количестве немецкого войска, которое готово было броситься вдогонку войск Александра. И конечно, у Александра было не очень много времени, чтобы принять решение и изготовится к битве, учитывая тот очевидный факт, который разделяет и сам В. А. Потресов, что битва была навязана, и навязана врагом на условиях, которые казались ему выгодными. Далее В. А. Потресов приводит важное свидетельство, которое полностью вписывается в логику событий. «То, что в силу природных причин Александр не смог увести войско на Новгород, подтверждается также тем, что по завершении Чудской битвы князь двинулся в Псков (озера вскрываются позже рек). Зачем? Не парад же там устраивать. И не ради укора псковичам (см. псковские летописи) совершил он марш-бросок на Псков. В Новгород он не отправил и плененных в бою рыцарей (по той же причине распутицы), а привел босыми “по льду” в Псков».

Остается только добавить, что и трагедию с отступавшим противником, имевшую место на льду Чудского озера, когда под ним проломился лед, можно связать с ранней и неожиданной для обеих сторон оттепелью. Ниже мы приведем мнение историков, что вытеснение врага на лед Сиговицы могло быть частью изначального плана Александра.

Совершенно иной позиции по отношению к якобы незапланированному князем Александром генеральному сражению придерживается Д.Н. Альшиц. Он обращает внимание на продуманный и тщательно организованный характер движения русского войска: «…в соответствии с летописными сведениями о данном походе, а также о многочисленных других зимних походах в этом районе мы можем сказать, что Александр шел из Пскова обычным путем по льду, не до острова Колпино, как думают некоторые историки, а весь путь на север, до Новгородских укреплений у Вороньего камня и построенного вблиз него укрепленного городка».

Именно встав в этом опорном пункте, Александр не только пустил отряды «в зажитье», с дополнительной разведывательной функцией, но и, оставив брата Андрея на восточном берегу озера, со своей дружиной продвинулся к западному берегу. Только узнав о разгроме отряда Домаша, князь отводит свою дружину тем же путем, которым она выдвигалась, то есть строго на восточный берег к укреплениям Вороньего камня. «При таком представлении о движении русского войска к месту битвы действия Александра Невского утрачивают навязанный им традиционной схемой порой неоправданный, порой случайный, а порой беспечный характер. Напротив того, разгром немцев у Вороньего камня становится закономерным финалом тщательно продуманной и блестяще осуществленной военной операции, заслуженно привлекающей к себе внимание через многие сотни лет… Подвод войска к району непосредственного соприкосновения с противником был осуществлен Александром по кратчайшему и лучшему в зимних условиях пути по льду озера. В качестве предположения можно допустить, что часть войска, например Суздальский полк князя Андрея, шла в район Вороньего камня по восточному берегу, по дороге Псков — Гдов, до реки Желча, затем по льду реки до места назначения. При таком движении подлинная численность войск Александра была скрыта от противника, разведка которого могла наблюдать с эстонского берега лишь часть его, идущую по льду».

Однако мы можем заметить, что данная практика укрытия войска и засадных маневров вряд ли могла быть применяема Александром, о чем у нас речь будет идти отдельно. Мы дадим обстоятельное, развернутое исследование данного вопроса современного исследователя С.М. Титова ниже.

В данном случае мы должны видеть несколько вариантов развития событий, которые не мог не учитывать Александр. Уверенности, что немцы соберут силы для генерального сражения, у него не было. Активные действия отрядов на западном берегу Чудского озера могли иметь целью, как считал и Д.Н. Альшиц, не только заниматься сбором фуража и разведывательных данных, но и прямо провоцировать немцев собрать силы для отпора и вынуждать их к активным действиям, которые и привели их на лед озера для генерального сражения. Вероятно, Александру необходимо было не только выманить немцев на лед, но и предопределить место сражения загодя. У нас нет данных о том, что Александру удалось создать серьезный перевес в живой силе и скрыть это от немецкой стороны. Вероятно, силы столкнувшихся на льду войск были примерно равны. Еще раз подчеркнем мысль о том, что при абсолютном численном превосходстве русских, стоявших на своем берегу, немцам совершенно не стоило бы выступать наступающей стороной с предсказуемым негативным результатом. Наоборот, немецкой стороне ситуация казалась вполне выгодной, чтобы наказать Александра за дерзкие действия на ливонском берегу.

«Но одно можно сказать с полной уверенностью: владение такой позицией обеспечило русскому полководцу, выражаясь позднейшим военным термином, решающий позиционный перевес, давало ему все шансы на победу. Поэтому и неудивительно, что Александр заранее вполне обдуманно избрал для боя именно эту позицию. Удивительно другое: как могло немецкое командование втянуться в такую явную мышеловку? Факт, однако, остается фактом: немцы в этот район пришли и нашли здесь свою гибель».

Для удара по русскому полку немецкая «свинья» должна была неминуемо втянуться в длинный коридор между полуостровом Сиговец, островом Озолица и полуостровом Пирисаар. При взгляде на реконструированную карту местности XIII века, сделанную экспедицией Караева, мы видим, что именно так, осознанно, князь Александр использовал условия местности. Если предположить, что все же часть войск была укрыта Александром до начала сражения по флангам по сторонам естественного коридора, то при движении вперед «свинья» сама втягивалась в мешок и оказывалась открытой для ударов с фланга. Местность позволяла расположить отряды еще западнее, на южной оконечности полуострова Пирисаар и на северо-восточной окраине полуострова Сиговец. Это давало возможность запереть войска с тыла. Однако мы знаем, что этого сделано не было, что и дало возможности чуди, составляющей арьергард войска, побежать в сторону западного берега, в то время как рыцари основного «клина» были окружены и уничтожены. Вероятнее всего, князь использовал тактику «втягивания» немецкого войска в его атакующей динамике в центр русских войск, и затем наносились фланговые удары, причем силами, которые вряд ли были изначально скрыты от противника. Все это, однако, не отменяет гениального тактического хода князя и превосходного характера выбранной им диспозиции. Каким же образом опытные немецкие рыцари угодили в «классическую» мышеловку?

«Объяснение может быть только одно: Александр, которому выгодно было дать бой именно здесь, искусно заманил немцев в западню с помощью сложного, мастерски проведенного маневра. Немецкие военачальники, несомненно, хорошо знали данный район, да и в момент подхода к нему отлично видели, что ведут свое войско в узкий коридор между полуостровами. Они, безусловно, не пошли бы в ловушку, если бы допускали, что противник помимо полка, встроенного перед Вороньим камнем, сосредоточил на лесистых берегах, то есть на флангах наступавших, значительные силы. Значит, Александру накануне боя удалось создать у немцев ложное впечатление, что других сил, кроме собственного полка, выстроенного у Вороньего камня, у него нет. Немцы спокойно и устремились на этот полк. Прошиблись сквозь него “свиньей” и, надо полагать, рассчитывали развить успех, обрушив дополнительно на расчлененное пополам русское войско шедшую за рыцарями пехоту. Как же удалось Александру ввести в такое заблуждение опытных орденских вояк? Историкам, которые до сих пор считали, что Александр шел со всеми своими силами с целью взять Юрьев, нетрудно допустить, что и командование Ордена тоже могло так думать. В самом деле, немцы узнали от пленных из отряда Домаша, что Александр в 35–40 километрах от Юрьева распустил свой полк “в зажитье”. Отсюда напрашивался вывод, что готовится идти вперед, на Юрьев, обеспечивая свой полк продовольствием перед новым походом. Следовательно, отступление Александра обратно к русскому берегу немцы не могли расценить иначе, как проявление слабости, как крушение его плана, как бегство перед их превосходящими силами. И мы знаем, что произошло дальше: “Князь же вспятился на озеро Немцы же и чудь поидоша на нех”. Традиционное толкование этих слов летописи таково: между тем, как Александр “вспятился” на озеро, и тем, как за ним на лед сошли немцы, прошло достаточно времени — около суток и более. Сразу пошли за отрядами отступавших русских, преследовали их. Могут возразить, что от Хаммаста, где был разбит отряд Домаша, до берега озера, на лед которого отступал Александр, довольно большое расстояние, около 30 километров, и немцы не могли его быстро пройти. Однако такое возражение не основательно. Ведь и Александр начал свой отход не с момента разгрома Домаша, а после того, как до него добежали остатки разбитого отряда. Немцы за это время продвигались по тому же пути. Кроме того, Александр должен был успеть собрать свой полк, ушедший “в зажитье”. К тому же и сам Александр находился не у самого берега, а где-то ближе к Хаммасту. Наконец, самое главное: если, как мы полагаем, Александр действовал обдуманно, он мог и не спешить, с тем чтобы начать отступление на виду у противника. Таким образом, нет никаких оснований искусственно вносить в слова летописи то, чего в них нет — указания на размежевание по времени между отходом на озеро Александра и движением немцев вслед за ним. Теперь мы получаем ответ на вопрос: как могли немцы втянуться в столь гибельную для них ловушку? Рыцари преследовали отступавшее у них на виду после разгрома своего авангарда войско. Они шли добивать слабого противника. Они видели положение таким: Александр шел на Юрьев, неожиданно встретил превосходящие силы рыцарей, отступил и теперь остановился, пытаясь защитить своим полком подступы к родной земле…»

В действительности, как мы увидим ниже и как справедливо это указано у Альшица, Александр у Вороньего камня, вероятно, встретил полк своего брата. Эти силы действительно могли выпасть из поля зрения крестоносцев. Но еще раз мы подчеркнем, что мысль о том, что Александр за 138 лет до своего потомка Дмитрия Донского применил тактику скрытого резерва, не может считаться убедительной. Военная хитрость и стратегический план Александра заключались в том, чтобы выманить рыцарей на решающее сражение в месте, где русские имели бы определенные преимущества. Одно из них заключалось в том, что часть русского войска не участвовала в набеге на западный берег Чудского озера, а отдыхала. Немцы же, начав военную кампанию на своей территории, сразу же вынуждены были с марша вступить в битву. По понятиям средневековой чести они, увидя перед собой не разрозненные и потрепанные отряды авангарда, а крупное воинское соединение, уже не могли уклониться от битвы. И здесь нельзя еще раз не согласиться с мыслью Д.Н. Альшица: «Таким образом, разгром немецких рыцарей у Вороньего камня явился значительным моментом тщательно подготовленной операции по вовлечению противника в гибельные для него условия боя. Победа была обеспечена скрытым сосредоточением войск, мастерской демонстрацией движения на Дерпт и поспешного отступления к восточному берегу. Вот почему вполне заслуженно “нача слыти имя Александрово по всем странам и до моря Сурожского, и до гор Аравийских, и об ону страну моря Варяжского, и до самого Рима”».

И мы не вправе считать этот слух о победе Александра над отборными силами, которыми, вне всякого сомнения, являлись рыцари Тевтонского ордена, выдумкой или литературным преувеличением летописца. Эта весть действительно могла быстро разнестись по Европе, где «держали руку на пульсе» тех трагических событий, которые проходили на Руси. Эта победа имела огромное политическое значение. Рим понял, что и после нашествия монголов Русь жива и способна давать мощный военный отпор любым притязаниям с Запада. Победа в Ледовой сече по средневековым понятиям была «легитимной», то есть честной в глазах средневекового рыцарства. Все, что смог придумать ливонский хронист, так это нереальное численное преимущество русских, не объясняя, впрочем, как смогли угодить в подобную смертельную западню опытные в военном деле орденские братья. Здесь еще раз уместно поразмышлять по поводу гипотетической засады, примененной Александром у Вороньего камня.

Немецкие источники также ничего не сообщают о засаде русских, что было бы расценено как вероломство, не достойное честного рыцарского поединка по понятиям того времени. Мы вынуждены занять точку зрения тех специалистов, которые считают, что никаких уловок со скрытыми в лесах силами на льду Чудского озера не было. Местность эта совершенно лишена леса сегодня и вся просматривается на много километров вдаль. При условии того, что 700 лет назад лес все же покрывал острова, то, учитывая особенности растительности в прибрежной полосе сегодня, мы не можем допустить, что это была непроницаемая взором чаща, способная в зимнее время укрыть значительное число людей и коней.

Кроме сказанного выше, нам не следует доискиваться особых хитростей, которые использовали русские дружины. Значение этой победы не в хитроумных маневрах русского войска, не в ловушках и прочих «нечестных» с точки зрения Средневековья приемах.

«Ледовое побоище — первый крупный случай, когда тяжелая рыцарская конница была разбита в поле войском, состоявшим преимущественно из пехоты, и свидетельствует о безусловном превосходстве русского военного дела над западным. Преувеличение роли сражения претерпевает в нынешние скептические времена и другую крайность: его склонны рассматривать как эпизодическое и малозначительное. Истинный масштаб этого давнего события можно оценить, лишь внимательно изучив его предпосылки и результаты».

Эта победа действительно произвела глубокое впечатление на Западе.

«Несмотря на молодость лет, Александр Ярославич снискал себе славу разумного правителя. Ливонский вице-магистр Андреас фон Вельвен, встречавшийся около этого времени с Александром, говорил, по словам нашего летописца: “Я прошел многие страны, знаю свет, людей и государей, но видел и слушал Александра Новгородского с изумлением”».

По многим причинам у исследователей всегда был особый интерес к определению точного места битвы. Мы выше уже освящали этот вопрос и определили два этапа поисков места битвы. Но главное, точная локализация помогала с большой долей достоверности реконструировать и ход этого знаменитого сражения, и расположение полков, и даже соотношение сил.

Еще раз отметим, что огромную работу по определению места исторического сражения проделал в 50-х гг. прошлого столетия генерал-майор в отставке Г.Н. Караев. Руководитель экспедиции Г.Н. Караев посвятил несколько лет организации работ по точному определению места Ледового побоища. Ему, опытному военному, историку, было абсолютно ясно, что лишь точное определение места, где князь Александр 5 апреля 1242 г. разгромил немецких рыцарей, может положить конец необоснованным высказываниям западных, а теперь и отечественных историографов о том, что и битвы-то как таковой не было, а имела место лишь локальная стычка. Изыскания длились восемь лет и пролили свет на одну из важнейших битв европейского Средневековья, чьи последствия были значимы и для века XX, и для нынешних времен, когда граница между Россией и прибалтийскими государствами пролегает именно там, где она была при Александре Невском. Дополнительные изыскания современных исследователей подтвердили верность всех основных выводов, которые сделала экспедиция Караева.

Возвращаясь к началу непосредственного соприкосновения противоборствующих сторон, мы уделим особое внимание построению русского войска и попытаемся ответить на вопрос: был ли у Александра «засадный полк», или эту военную хитрость русского войска впервые блестяще применил Дмитрий Донской на Куликовом поле?

«В летописи нет указания, в каком боевом порядке встретило наступление врага русское войско. Можно предположить, что это было широкое по фронту многошереножное построение. В первых рядах находились воины, основным вооружением которых были длинные копья. После того как лучники до начала рукопашной схватки осыпали врага градом стрел, копейщики встречали его, выставив вперед копья и принимая на себя тяжесть первого натиска. За ними стояли воины с боевыми топорами, мечами, засапожными ножами и другим оружием. Русская конница, основу которой составляли дружины Александра и его брата Андрея, вероятнее всего, построилась за левым флангом боевого порядка пехоты, а может быть, и за прибрежными зарослями, не выдавая заранее врагу своего местонахождения. Нет достоверных сведений и о том, где находился во время битвы Александр Ярославич. Далеко в этом отношении от действительности народное предание о том, что он управлял действиями своих полков, стоя на Вороньем Камне. Тот, кто знаком с боевой деятельностью молодого князя, а в 1242 году ему было всего 22 года, с его отвагой и быстрыми, неожиданными для врага действиями на поле сражения, может уверенно определить место, где он находился во время Ледового побоища».

Особый интерес представляет и построение рыцарского войска, тем более что инициатива в начале битвы принадлежала немцам. Именно они были наступающей стороной.

«В летописном описании Ледового побоища отмечена главная особенность немецкого войска. В качестве боевого порядка рыцари избрали построение в виде “свиньи”. Русский термин в этом отношении является точным переводом немецкого Schweinkopf и латинского caput porci. В свою очередь, этот термин родственно связан с понятием “клин”, “острие”, “cuneus”, “acies”. Последние два термина употреблялись в источниках начиная с римского времени. Но их не всегда можно толковать фигурально. Так нередко назывались отдельные воинские отряды, независимо от способа их построения. При всем том само название подобных отрядов намекает на их своеобразную конфигурацию. Действительно, клинообразный строй реально использовался в боевой практике XIII–XV вв. в Средней Европе, а вышел из употребления только в конце XVI столетия. На основании сохранившихся источников построение клином поддается реконструкции. Оно представляло собой глубокую колонну с треугольным увенчанием. Подобное построение подтверждается интересным документом — “Приготовление к походу курфюрста Альберта против герцога Ганса Саганского”. В этом своеобразном учебном пособии, написанном в 1477 г. Альбертом Ахиллом для своего сына маркграфа Иоанна в Бранденбурге, перечислены три варианта клинообразного подразделения-хоругви (Banner). Их названия типовые для своего времени: “Гончая”, “Святого Георгия” и “Великая”. Хоругви насчитывали соответственно 400,500 и 700 конных воинов. Во главе каждого отряда концентрировались знаменосец и отборные рыцари, располагавшиеся в пять шеренг. В первой шеренге в зависимости от численности хоругви выстраивалось от 3 до 7–9 конных рыцарей, в последней — от 11 до 17. Общее число воинов клина составляло от 35 до 65 человек. Шеренги выстраивались с таким расчетом, чтобы каждая последующая на своих флангах увеличивалась на два рыцаря. Таким образом, крайние воины по отношению друг к другу помещались как бы уступом и охраняли едущего впереди с одного из боков. В этом и заключалась тактическая особенность клина — он был приспособлен для собранного лобового удара и одновременно был трудноуязвим с флангов. Вторая колоннообразная часть хоругви, согласно “Приготовлению к походу”, состояла из четырехугольного построения, включавшего кнехтов. Число кнехтов в каждом из трех названных выше отрядов равнялось соответственно 365, 442 и 629 (или 645) человек. Они располагались в глубину от 33 до 43 шеренг, в каждой из которых находилось от 11 до 17 конных. Среди кнехтов находились слуги, входившие в состав боевой свиты рыцаря: обычно лучник или арбалетчик и оруженосец. Все вместе они образовывали низшую войсковую единицу — “копье” — численностью 3–5 человек, редко более. Во время боя эти воины, экипированные не хуже рыцаря, приходили на помощь своему господину, меняли ему коней. К достоинствам колонно-клиновидной хоругви относится ее сплоченность, фланговая прикрытость клина, таранная сила первого удара, четкая управляемость. Строй такой хоругви был удобен и для передвижения, и для завязки боя. Плотно сомкнутыми шеренгами головной части отряда при соприкосновении с противником не надо было разворачиваться для защиты своих флангов. Клин надвигающегося воинства производил устрашающее впечатление, мог вызвать смятение в рядах противника при первом натиске. Клин-отряд был предназначен для разрыва вражеского строя и быстрой победы. Описанному строю были присущи и недостатки. В ходе боя, если он затягивался, лучшие силы — рыцари — могли быть первыми выведены из строя. Что же касается кнехтов, то они во время схватки рыцарей находились в выжидательно-пассивном состоянии и слабо влияли на результат боя. Клиновидную колонну, судя по одному из сражений XV в., замыкала шеренга рыцарей, т.к. кнехты, видимо, были не слишком надежны. О слабых и сильных сторонах заостренной колонны, впрочем, судить трудно по недостатку материала. В разных регионах Европы она, очевидно, отличалась своими особенностями и вооружением. Интересным представляется и вопрос о численности клиновидных колонн. По данным “Приготовления к походу” 1477 г., такая колонна составляла от 400 до 700 всадников. Но численность тактических единиц того времени, как известно, не была постоянной и в боевой практике даже первой половины XV в. отличалась большим разнообразием… Численность ливонского боевого отряда XIII в. можно конкретизировать и более точно. В 1268 г. в битве у Раковора, как упоминает летопись, выступал немецкий “железный полк — великая свинья”. Согласно “Рифмованной хронике”, в этой битве участвовало 34 рыцаря и ополчение. Это число рыцарей, если дополнить его командиром, составит 35 человек, что точно соответствует составу рыцарского клина одного из отрядов, отмеченного в упоминавшемся выше “Приготовлении к походу” (правда только для “Гончей” хоругви, а не для “Великой”). В том же “Приготовлении к походу” приводится число кнехтов такой хоругви — 365 человек. С учетом того, что цифры головных частей отрядов, по данным 1477 и 1268 гг., практически совпали, можно полагать без риска большой ошибки, что по своему общему количественному составу эти подразделения также приближались друг к другу. Таким образом можно судить и об обычной величине немецких клинообразных хоругвей, которые принимали участие в ливоно-русских войнах XIII в. Что же касается немецкого отряда в битве 1242 г., то он по своему составу вряд ли превосходил раковорскую “великую свинью”. Ливонский орден, отвлеченный борьбой с прибалтийскими народами, не мог выставить против русских крупное войско».

Возвращаясь к теме, с которой мы начали наше расследование, а именно к численности противоборствующих сторон, сделав ряд общих замечаний, основанных на соображениях общего характера, мы теперь можем еще раз проанализировать возможный численный состав двух войск на льду Чудского озера, исходя из особенностей построения дружин и традиций ведения войн в условиях дальних походов, с оторванностью больших человеческих коллективов от основных опорных пунктов и крепостей.

Итак: «Понимание диспозиции, хода и результатов сражения всецело зависит от ключевой и до настоящего времени спорной проблемы — численности войск, участвовавших в сражении, и соотношения сил. Традиционно считалось, что в сражении с обеих сторон участвовали армии численностью от 10 до 17 тыс. человек».

В настоящее время эти цифры активно оспариваются.

А.Н. Кирпичников на основании анализа немецкого воинского наставления «Приготовление к походу» 1477 г. пришел к выводу, что численность рыцарского войска в битве 5 апреля 1242 г. составляла 300–400 человек, включавших 30–35 рыцарей и кнехтов. Его аргументация вызывает ряд возражений. А.Н. Кирпичников проводит аналогию между Ледовым побоищем и сражением под Раковором 1268 г., где, по его утверждению, участвовало 34 рыцаря и ополчение. Однако сведения Рифмованной хроники о событиях 1268 г. не дают однозначной картины. В ней действительно упомянуты 34 рыцаря, составлявшие «железный полк — великую свинью», но помимо «свиньи» в составе немецкой армии имелись еще два отряда. 34 рыцаря прибыли из замков Вильянди, Леаль и Вайсенштейн, но помимо них в сражении могли принимать участие и рыцари из других замков, не названные и не исчисленные автором хроники. Для осады Пскова в 1268 г. были мобилизованы 180 орденских рыцарей, в то время как все крестоносное войско насчитывало 18 тысяч чел. Эти цифры характеризуют предельные величины мобилизационных возможностей Ордена, но они важны для нас именно в этом качестве. Автор ливонской Рифмованной хроники действительно постоянно говорит о малочисленности ливонских сил… однако эти сетования хрониста, несомненно имевшие под собой некоторые основания, невозможно воспринимать буквально. Судя по сообщению Рифмованной хроники, немецкая армия состояла из нескольких отрядов. Именно с позиции наблюдателя одного из отрядов немецкой армии изложен ход начального этапа битвы: «видно было…», «там был слышен…», «и видно было…», «их там одолели…»(ст. 2244, 2246, 2247, 2256). Даже если допустить, что численность наступающего клина, согласно А.Н. Кирпичникову, составляла 300–400 человек, помимо него в состав немецкой армии входили еще несколько сотен, если не тысяч воинов. Во-первых, в составе рыцарских отрядов, подчиненных магистру, находились люди, лишь готовившиеся к посвящению в рыцари. Они периодически пребывали в качестве паломников из Германии и жили в общежитиях при замках. Их выступление в поход было добровольным, в том числе поэтому их численность не учитывалась. Во-вторых, рыцарские отряды сопровождали ополченцы отнюдь не только из числа аборигенного населения (латгалы, ливы, чудь), но и из состава немецкого населения крупных городов, в особенности Риги. Некоторую информацию о численности немецких войск предоставляют нам данные о потерях рыцарей. В Рифмованной хронике сообщается, что рыцарей тогда было убито 20 человек, а 6 взято в плен (ст. 2260–2261). В Новгородской I летописи указаны цифры иного порядка: 500 убитых и 50 пленных. «А.Н. Кирпичников без какой-либо аргументации отдает предпочтение данным Рифмованной хроники, характеризуя летописные сведения как “преувеличенные”. Чисто арифметическим путем Кирпичников “вычисляет” совокупные потери немецкого войска убитыми и пленными в 78 человек. Подобные арифметические действия, однако, противоречат методам исторической критики. Величина потерь немецкой армии должна не вычисляться путем умножения, а оцениваться с опорой на аналогичные события и факты. При оценке потерь немцев в Ледовом побоище ключевое значение имеет тот факт, что их войско потерпело поражение и было вынуждено отступать, будучи преследуемо на протяжении 7 верст до “Суболического берега”. Это обстоятельство многократно умножило потери немцев, даже если в сражении они и не были столь большими. Заслуживает внимания летописный рассказ о походе псковского отряда в составе орденского войска в Литву в 1236 г., закончившемся полным разгромом немецко-псковской армии: “…и плесковици от себя послаша помоць муж 200, идоша на безбожную Литву; и тако, грех ради наших, безбожными погаными побеждены быша, приидоша коижды десятый в дом своя”. Такие колоссальные потери (до 90%) личного состава были обусловлены трудностями отступления по вражеской территории и дальним путем домой. Но то же самое относится и к орденскому войску, преследуемому 7 верст по льду озера и отходившему по безлюдной прибрежной равнине вглубь земель Дерптского архиепископства».

Мы не устаем обращать внимание читателей на тот неоспоримый факт, что отечественные рукописные памятники истории оказываются намного более объективными свидетелями событий, чем западноевропейские хроники.

«…Цифры потерь, приведенные в Новгородской первой летописи, соответствуют потерям всей армии крестоносцев, включая паломников, ополченцев-бюргеров, ополченцев-чудь и латгалов. Если исходить из того, что потери разгромленного войска могли достигать 90%, численность немецкого войска могла превышать 600 человек. Численность русского войска вообще не подлежит сколь-нибудь точному установлению, поскольку никаких данных об этом в дошедших до нас источниках нет. Единственный цифровой показатель сравнительного характера имеется в Рифмованной хронике: “Каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек”. Если прилагать это соотношение к предполагаемой численности немецкого войска (более 600 человек), то численность русского войска должна превышать 36 000 человек. Таких многочисленных армий в России не было до XVI века. Во время Шелонской битвы 1471 г. численность московской армии не превышала 4 тыс. человек. Не могла быть большей и численность русского войска в Ледовом побоище».

Здесь необходимо сделать краткий комментарий. Если Ливонская хроника считается творением очевидца событий, то все равно у исследователя не может не возникнуть законного вопроса к автору, вопроса риторического свойства. Каким образом в разгар битвы ему удалось сосчитать такое изрядное количество нападавших на одного немца русских? Шестьдесят человек — это целая толпа, которую трудно подсчитать в условиях динамики битвы. Шестьдесят человек одновременно не в силах атаковать одного человека. Даже четверо атакующих будут служить помехой друг другу. Все это сводит к минимуму достоверность сетований на неравные условия немецкого автора. Он и сам «стыдливо» оговаривается: «пожалуй» атаковало… Не забудем и того факта, что немцы были атакующей стороной в Ледовом побоище. Вообще ими замышлялся серьезный поход в глубь территории противника. Нельзя не отметить, что они обладали точными разведывательными данными, учитывая известный факт, что среди псковской аристократии у них имелись союзники. Невозможно поверить, что немцы отправились в поход, имея столь малочисленный состав войска, и не побоялись атаковать превосходящие во много раз силы русских. В целом соглашаясь с В. Аракчеевым, укажем на его досадную ошибку. Уже в XIV столетии московские князья собирали очень значительные силы для противостояния татарам в битве на Воже и на Куликовом поле. Здесь не место участвовать в дискуссии по поводу реального соотношения сил на поле Куликовом, но необходимо отметить, что силы князя Димитрия Иоанновича вряд ли были меньше чем 50 тысяч бойцов.

Нам представляется, что даже исходя из скупых строк древних летописных источников мы вправе сделать заключение, что по европейским меркам того периода Ледовое побоище и по военно-политическим последствиям было сражением, превышающим масштаб обычной битвы. Однако в этом вопросе рядом современных российских и европейских авторов повторяется один и тот же набор разоблачений. Более того, есть «ученые мужи», которые отрицают факт того, что битва на Чудском озере вообще имела место. Главным аргументом в отказе битве на значительность является гипотетически реконструируемая численность противоборствующих сторон.

Например, один из ведущих историков-ниспровергателей заслуг Александра Ярославича И.Н. Данилевский всячески преуменьшают масштабы Ледовой сечи, веря только цифрам ливонской Рифмованной хроники о потерях ливонцев — 20 убитых и 6 взятых в плен и отметая сведения Новгородской и Псковской летописей о 400 (в Псковской — 500) убитых и 50 пленных немцах, не считая многочисленной чуди (эстонцев).

В силу этого мы должны уделить особое внимание «калькуляции» участников этого сражения с обеих сторон, как обещали выше, и заранее извинимся перед читателем за подробность наших расчетов, а также за вынужденные повторения.

Мнение многих советских и российских историков о том, что летописи и Хроника не противоречат друг другу, поскольку в летописях указано общее число немецких потерь, а в Хронике — только потери орденских рыцарей, Данилевский отметает, не обсуждая: «В крайнем случае, историки пытаются “согласовать” числа, приведенные древнерусскими летописцами, и данные Рифмованной хроники: ссылаются на то, что летописец якобы привел полные данные потерь противника, а Хроника учла только полноправных рыцарей. Естественно, ни подтвердить, ни опровергнуть такие догадки невозможно».

В рассматривании данного вопроса необходимо учитывать, что противник в панике покидал поле битвы, и иметь в виду, что состоял из разнородных сил. Можно предположить также, что бегство разбитого противника происходило в разных направлениях от места битвы. Русские же остались стоять на поле битвы, «на костях» собирая своих павших, и у них была возможность оценить потери противника. Как мы уже указывали, потери немцев в сражении поддаются вполне определенному подсчету, который вполне оправдывает строки русской летописи. В данном случае позволим себе еще раз отметить ряд важных исходных данных… Достаточно прочитать две строфы из «Рифмованной хроники»: «Там было убито двадцать братьев рыцарей, а шесть было взято в плен». Братьями называли только членов рыцарского ордена; в 1242 г. их было меньше 100 на всю Ливонию; каждый стоял во главе подразделения — копья, и они составляли лишь малую часть крестоносцев. Так, в ливонском войске, собранном для осады Пскова в 1269 г. (поход сорвало прибытие татар), из 18 тысяч человек братьев рыцарей было всего 180. Поэтому нет оснований сомневаться в правдивости летописцев, сообщавших о немецких потерях в целом (без потерь эстов). Кроме братьев, со стороны немцев были рыцари Дерптского епископа, датские рыцари и рыцари-гости из Европы. Об этом пишет британский историк Д. Никол в книге «Озеро Пейпус 1242: Битва на льду» (1998). По его оценке, в битве участвовало 800 конных рыцарей и оруженосцев, 700 пехотинцев кнехтов и порядка 1000 эстов. Русских, по мнению Николса, было около 6 тысяч. Битву по европейским масштабам можно назвать крупным сражением. Характерно, что отечественные разоблачители Невского книгу Николса игнорируют. Случай странный, поскольку обычно они доверяют иностранным источникам и не доверяют своим. Правда, в немилости у них находится и «Хроника Тевтонского ордена XV века», в которой сообщается, что при взятии князем Александром Пскова погибло 70 братьев рыцарей со своими людьми. Здесь, видимо, приведено общее число братьев, погибших в ходе кампании Александра Невского по освобождению русских земель — взятию Копорья, Изборска, Пскова, рейдов в Ливонию и битвы на Чудском озере. В результате немцы вернули обратно все захваченные русские земли и заключили мир. Нельзя не учесть и еще одного важного обстоятельства. Со стороны немцев в этих войнах участвовали не просто воины, а действительно отборные военные силы, в том числе из германских земель. Речь идет о военной элите латинского Запада. В этой связи простой арифметический подсчет участников битвы не дает полной картины о возможностях этого войска. Для периода Средневековья даже тысяча профессиональных рыцарей была могучей силой, способной решать важные тактические и стратегические задачи. Противостоять профессионалам вряд ли могли даже союзы племен, что показало завоевание Прибалтики немцами. Это завоевание, отзвуки которого явственно слышны в мировой политической симфонии и поныне, тоже было совершено не масштабным вторжением воинствующих орд, а хорошо организованными военными группами рыцарей! Противостоять такой силе могла только равнозначная в организационном и военном отношении сила, каковой были только русские и польские княжества.

Таким образом, вслед за многими современными исследователями мы можем констатировать, что за время войны Орден потерял около 80% братьев, бывших в Ливонии. Иначе, как разгромом, это назвать нельзя. Каким же образом Александру удалось достичь столь впечатляющего результата в кампании, которая началась без его участия с ряда тяжелейших поражений и утрат важных опорных пунктов, с потерей Пскова?! Вопрос опять упирается в мобилизационные возможности Ордена и Новгорода.

Главной особенностью кампании 1242 г. явилось неожиданное наступление русских, к чему Орден оказался абсолютно неготовым. Магистр Дитрих фон Грюнинген (Гронинген) отсутствовал, его место занимал вице-магистр Андреас фон Вельвен (Фельбен), но и он, по некоторым данным, тоже находился в отъезде. Так или иначе, но все возможные силы выставить не удалось, и нам остается лишь предположить, что в Ледовом побоище могло участвовать до 50 орденских рыцарей и 400–500 оруженосцев (преимущественно, видимо, конных). О количестве вассалов — рыцарей и кнехтов — епископа Дерптского точных сведений нет. Однако известно, что святой отец относился к числу тех владетелей, которые, говоря словами той эпохи, «носили знамя», то есть выводили в поле отряд из не менее чем 20–25 рыцарей. Кроме рыцарей в его составе, как и положено, находились кнехты (по словам Генриха Латвийского, «множество других тевтонов»). Поэтому можно допустить, что на Чудском льду дерптское знамя, неоднократно упомянутое в ливонской Рифмованной хронике, могло насчитывать до 300 воинов. Относительно боевого состава датского знамени можно сказать следующее. К 1241 г. в подвластных Дании областях Северной Эстонии насчитывалось порядка 120 королевских вассалов, из которых немцев было до 100, датчан — 10 и эстов — 8–10 человек. Даже если предположить, что из этого числа на помощь Ордену и епископу пришла только половина, то и в этом случае получается боевой отряд, состоящий из полусотни рыцарей и 300–400 прочих воинов — конных и пеших. Таким образом, можно подсчитать, что собственно немецкие силы в Ледовом побоище составляли 100–300 человек, из которых рыцарей было около 120 (не считая по-рыцарски снаряженных кнехтов). Автор ливонской Рифмованной хроники, говоря об этом войске, сокрушался, что у немцев оказалось «слишком мало народу». Однако ход боевых действий, развернувшихся на западном берегу Чудского озера в марте — начале апреля 1242 г., позволяет усомниться в истинности этих слов. К тому же орденский поэт почему-то забыл сказать, что рядом с немцами в бой шли еще и эсты. К сожалению, тема участия эстов (и прибалтов вообще) в походах крестоносцев никем по-настоящему еще не рассматривалась. В чуди обычно видят подневольную вспомогательную силу, но не стоит забывать, что с русскими у эстов были давние и очень непростые отношения, еще в XI–XII веках сопровождавшиеся вооруженными столкновениями. Считать чудь небоеспособной частью орденского воинства мы не можем. Чудь совершала самостоятельные набеги на русские земли. Это был давний и серьезный враг новгородцев. Что же касается русских дружин, то здесь у нас есть возможность сделать ряд важных заключений касательно их возможной численности.

Совершенно справедливо В. Аракчеев далее указывает на важный факт: «Есть лишь одна деталь, косвенно характеризующая русскую армию со стороны ее численности: участие в битве сразу двух князей. Имя князя Андрея упоминается и в Новгородской первой летописи, но оттуда ясно лишь, что дружина Андрея участвовала в освобождении Пскова. Недвусмысленное упоминание участия князя Андрея в Ледовом побоище содержится в Лаврентьевской летописи: “Великий князь Ярослав посла сына своего Андрея в Новгород Великый, в помочь Олександрови на Немци, и победиша я за Плесковом на озере, и полон мног плениша, и возратися Андрей к отцу своему с честью”».

Для того чтобы дать возможность читателю немного отдохнуть от вычислений количества воинов, принявших участие в битве, позволим себе сделать в определенном смысле мистически окрашенное отступление. Очень трудно игнорировать факты определенного преобразовательного символизма многих событий в истории народов, тем более народов, которые не без основания претендуют на роль субъектов Священной истории человечества, каковым, без сомнения, является русский народ. Что это именно так наши предки хорошо осознавали уже во времена Александра Ярославича, о чем речь у нас пойдет ниже.

Говоря о преобразовательном символизме имен главных участников судьбоносных для Отечества исторических событий, интересно отметить, что участие в битве с немцами на льду Чудского озера князей Александра и Андрея прообразовало участие в Куликовской битве двух иноков Троицкого Сергиева монастыря с теми же именами: Александра Пересвета и Андрея Осляби. Этот удивительный символизм совпадения имен вряд ли случаен для православного сознания, учитывая покровительство христолюбивым воинам святых Александра-воина, в честь которого, скорее всего, был крещен Александр Ярославич, а также и Андрея Стратилата, в честь которого, с огромной долей вероятности, был назван князь Андрей Ярославич.

Вернемся к нашим исчислениям, которые ни в коем случае нельзя считать праздными, учитывая их ключевое значение в определении масштабов такого исторического события, каковым являлась «битва народов» на льду Чудского озера.

«Численность княжеских дружин в походах могла зависеть от самых разных обстоятельств и резко колебаться. Однако, поскольку военная организация княжеского войска находилась в руках тысяцкого, его численность в тенденции должна была приближаться к реальной тысяче воинов. Численность двух княжеских дружин, Александра и Андрея, вряд ли была меньше 2 тыс. человек. Если прибавить сюда некоторое количество новгородских и псковских ополченцев из числа более или менее профессиональных воинов, способных вынести тяготы дальнего похода, совокупная численность русского войска могла достигнуть трех тысяч человек». Определенный перевес сил у русских, который создался искусственно Александром во время сражения, может быть объяснен особенностью построения войска на берегу озера, построения, которое привело к частичному окружению противника. Для характеристики начального этапа сражения имеются только данные о том, что ударный отряд рыцарей был отсечен от массы ополченцев, большая часть которых принадлежала к отряду дерптского епископа, и окружен. Действительно, такой маневр требует определенного превосходства в силах, но говорить о подавляющем численном преимуществе русских эта информация нам права не дает. Но, кроме этого, мы можем предположить и такой вариант развития событий, что, не имея реального численного преимущества, русским воинам удалось связать наступающие массы рыцарей во фронтальном противостоянии у береговой полосы, в которую наступающие рыцари в итоге и уперлись. И в этот момент двумя фланговыми ударами конницы были опрокинуты ополченцы, часть из которых, вероятно, сразу начала беспорядочное отступление. Таким молниеносным маневром и переносом «центра тяжести» битвы с центра на фланги, группируя именно там основные силы, дружины Александра и Андрея могли достигнуть блестящей победы, не имея вовсе численного преимущества. Мы уже неоднократно отмечали, что, учитывая специфику средневекового менталитета, где цена победы коррелировалась с соблюдением определенных «рыцарских» правил, хитрость допускалась лишь при явном преимуществе противника в живой силе. Если обход рыцарей с флангов конницей Александра считать хитростью, то мы должны признать тот факт, что русских войск было меньше массы наступающих немцев и чуди, что в общем-то, повторимся, логично для наступающей стороны. Имея превосходство, тем более значительное, князь не стал бы дожидаться массированного удара немецкой конницы в центральный полк, что по определению вело к серьезным потерям обороняющейся стороны. Вообще, мысль о том, что новгородцы обладали значительным военным мобилизационным потенциалом, мысль ни на чем не основанная. Скорее наоборот, не имея такового, они постоянно были вынуждены обращаться за помощью к суздальским князьям, уповая на мощь их дружин.

Впрочем, отвлекаясь от сухих количественных подсчетов, мы обязаны судить о битвах по тем политическим предпосылкам, которые предшествовали битве и тем результатам, которые она принесла победившей стороне. Вне всякого сомнения, что рыцари на русском направлении сконцентрировали свои лучшие силы. Замысел похода в глубь новгородской территории по реке Желче тоже должен был обусловить значительный состав сил, задействованных в этой операции. Поражение на льду Чудского озера было столь значительным, что до 1268 г. серьезных стычек с немцами на пограничье не было. Вот главный итог блестящей победы Александра.

Как развивались события во время второй фазы сражения, когда немцы начали развивать успех, достигнутый в результате первого массированного удара конницы в центр русских войск, мы можем достаточно подробно реконструировать, используя отечественные и зарубежные источники. Как записано в Рифмованной хронике: «Немцы начали с ними бой. Русские имели много стрелков, которые мужественно приняли первый натиск, находясь перед дружиной князя. Видно было, как отряд братьев рыцарей одолел стрелков».

Как разворачивалось сражение дальше и каков был переломный момент в битве, известно из той же Рифмованной хроники: «Там был слышен звон мечей и видно было, как рассекались шлемы. С обеих сторон убитые падали на землю. Те, кто находился в войске братьев рыцарей, были окружены. Братья рыцари достаточно упорно оборонялись, но их там одолели».

Из отечественных источников мы можем почерпнуть следующую информацию: «И наехаша на полк немци и чудь, — сообщает нам дальше русская летопись, — и прошибошася свиньею сквозе полк». Это был успех, одержанный рыцарями в начале битвы. «Было видно, — читаем мы и в ливонской хронике, — как знамена братьев (рыцарей) проникли в ряды русской пехоты».

Но, как мы уже указывали выше, то, что казалось противнику концом сражения, было только его началом. Неожиданно последовали фланговые удары конницы и полное окружение наступавших немцев.

Глубоким волнением веет от слов русского летописца, когда он повествует о решающем этапе битвы. «И бысть ту сеча зла и велика немцем и чуди, и тру от копей ломление и звук от мечного сечения, якоже морю помръзшю двигнутися, и не бе видети леду, покрыло бо есть всю кровью». В свою очередь, кратко сообщая о развернувшемся ожесточенном бое, ливонский хронист, как бы в оправдание последовавшего поражения рыцарского войска, дополняет русского летописца: «Все те, кто был в рыцарском войске, были полностью окружены». Прорвав боевое построение русской пехоты, рыцарская тяжелая кавалерия оказалась перед лесистым, поросшим густым ивняком и запорошенным глубоким снегом берегом Узмени. Тут она была вынуждена остановиться. Эта небольшая остановка оказалась для рыцарей роковой, на них с флангов ударила русская пехота. Пехота, в ряды которой они врубились, не только не побежала, а рванулась с флангов вперед и вступила в яростную рукопашную схватку. Неудивительно, что под этим натиском рыцари нарушили свое боевое построение. Кровавая сеча продолжалась с неослабной силой, когда в обход рыцарского войска в бой устремились русские конные дружины. Впереди была дружина Александра во главе с молодым князем. Под удары дружинников вместе с рыцарями попала и следовавшая за тяжелой кавалерией врага пешая чудь. Удар русской конницы означал для ливонцев конец их еще теплившейся надежды на благополучное завершение битвы. В то же время, увидев появление своей конницы во главе с князем, русская пехота усилила натиск на врага. Возглавив русскую конницу, Александр осуществил на поле битвы сложный маневр окружения рыцарского войска, который вошел в историю средневекового русского военного искусства как прекрасный пример взаимодействия пехоты и конницы на поле битвы. «Немцы ту падоша, а чудь даша плеща», — повествует летописный текст. Теснимые все больше русской пехотой, меченосцы продолжали отбиваться. Что же касается чуди, то она, как менее стойкая часть рыцарского войска, бросилась бежать, обнажив тыл в критический момент сражения. Пути к отступлению рыцарей с этого момента были полностью отрезаны. Окруженные со всех сторон, они продолжали сражаться. Это была агония рыцарского войска, его бесславный конец. «Братья дрались стойко, но были повержены на траву», — уныло констатирует ливонская хроника, подтверждая, таким образом, русское летописное описание битвы. В этом сообщении заслуживает внимания указание, что рыцари пали «на траву»… Таким образом, свидетельство ливонского хрониста подтверждает, что битва произошла в непосредственной близости от восточного берега. Оба источника, и русские летописи, и ливонская хроника, указывают на стойкое сопротивление, оказанное немецкими рыцарями. Большая часть их была перебита. Русский летописный текст сообщает, кроме того, о бегстве чуди, которая в основном и подверглась преследованию на широкой ледяной поверхности Узмени. Со своей стороны, ливонский хронист совершенно умалчивает о преследовании остатков рыцарского войска русскими воинами, стараясь хоть этим преуменьшить размеры понесенного ими тяжелого поражения. В русской летописи о преследовании говорится довольно подробно: «И даша ратнии плещи свои, и секахуть гонящее аки по аеру (как по воздуху) и не бе им камо утеши и биша их на семи върстах по леду до Суболичьского берега, и паде немецъ 500, а чуди бесчисла… а инех вода потопи, а инии зле язвени быша, и отбегоша». Преследуя врагов, русским воинам удалось направлять их на слабый лед Сиговицы.

«Вполне возможно, что русские, зная о Сиговице, намеренно загнали рыцарей в этот район, где те и нашли гибель в водах Узмени».

«Сражение завершилось преследованием в панике бежавшего противника. При этом часть неприятеля погибла в сражении, часть была пленена, а часть, оказавшись на месте тонкого льда — “Сиговице”, провалилась под лед. Однако не стоит думать, что последнее связано с чрезмерным весом рыцарских доспехов. Этот расхожий миф достаточно прочно завоевал себе место в истории. Меж тем хорошо снаряженный княжеский дружинник мало отличался по весу от рыцаря-меченосца. Русские воины с таким же успехом могли провалиться под лед. Печальная же участь немцев обусловлена, прежде всего, вынужденным отступлением на подтаявший лед, который не выдержал человека. (О погодных условиях той весны мы писали выше. — Авт.) К этому моменту в рядах отступавших практически не было рыцарей — они остались в окружении биться с русскими полками. Бежали главным образом кнехты и прибалтийские ополченцы. Их преимущественно легкое вооружение не могло сыграть решающую роль в этом эпизоде… Русские также понесли ощутимые потери. Как пишет “Рифмованная хроника”: “Эта победа стоила ему (т.е. Александру Невскому) многих храбрых людей”.

Итак, вернемся к подсчетам возможных участников в сече с обеих сторон. Новгородская первая летопись сообщает, что в результате сражения пало 400 рыцарей, 50 взято в плен, в том числе один, который в надменности хотел пленить самого Александра. Кроме того, было перебито чуди без числа, так что их трупы лежали на протяжении семи верст… По сведениям “Рифмованной хроники”, в бою погибли 20 рыцарей и 6 попали в плен. С учетом состава обычного рыцарского копья (3 воина) число убитых и пленных рыцарей и кнехтов могло достигать 78 человек. Неожиданно близкую цифру — 70 погибших орденских рыцарей — приводят немецкие источники второй половины XV–XVI вв… Что касается чуди, то русские воины, гнавшие неприятеля пять верст до Суболического берега, действительно могли в ожесточении перебить многих ополченцев. Возможно, их значительное число повлияло и на грандиозные цифры русских источников».

Рискуя утомить читателя математическими подсчетами, осмелимся сделать и еще одно замечание. Известно, что многие рыцари были взяты Александром в плен. Так вот, что касается пленных рыцарей, весьма трудно себе представить, что очевидцы событий, а именно от них летописец черпал свою информацию, могли значительно завысить их число. Что же касается убитых рыцарей, мы вправе допустить, что новгородцы не делали различия между братьями орденскими рыцарями и иными, хорошо вооруженными противниками. Попытки же подсчитать количественный состав рыцарского войска, исходя только из Ливонской хроники и доверяя информации этой Хроники о немецких потерях, не кажутся плодотворными в силу ряда причин. Например, автор цитируемого нами предисловия к книге А. Субботина «За землю русскую» А.В. Кибовский, соглашаясь с тем фактом, что битва имела огромное военно-политическое и историческое значение, тем не менее оценивает численность рыцарского войска в три-четыре сотни человек. Тенденция именно так оценивать силы немцев на льду Чудского озера приобретает устойчивый характер среди публицистов, старающихся всячески принизить роль в отечественной истории Александра Невского и бросить тень сомнения на его воинские таланты. Но совершенно невероятным представляется поход немцев в глубь русской территории в количестве буквально «разбойничьей ватаги». Даже наспех собранное войско псковичей для похода на Изборск, захваченный немцами в 1241 г., было больше предполагаемого А.В. Кибовским числа воинов Ордена в Ледовом побоище. Нельзя не согласиться с современными авторами, что средневековые войны того периода велись действительно незначительными силами. Однако не стоит доводить этот безусловно имеющий основания в научных данных посыл до абсурда. Не может быть сомнений из сопоставления разных европейских хроник и нашей летописи, что наши летописцы были всегда более искренними и честными как в описании побед, так, что особенно характерно, и поражений русских войск. Поэтому сообщения наших летописцев заслуживают доверия. Конечно, необходимо выверять их с помощью определенного критического анализа, который не может опускаться до предлагаемого ныне полного отрицания значимости отечественных источников.

Свою реконструкцию событий, связанных с Ледовым побоищем, предлагает и современный историк С.М. Титов. Его реконструкция интересна тем, что одна из последних по времени и максимально учитывает наработки предыдущих авторов. Здесь мы еще раз вернемся ко всем проблемным вопросам, связанным с битвой, и вместе с С.М. Титовым отметим ряд важнейших, принципиальных моментов, которые действительно снимают все недоуменные вопросы относительно участников битвы, их стратегии и тактики.

Данный всесторонний анализ был проведен С.М. Титовым в статье «Ледовое побоище 1242 г. Сражение рыцарских времен». Статья напечатана в сборнике «Новгород и Новгородская земля. История и археология. Великий Новгород 2009 г.». Автор не обобщает работы предшественников, а дает совершенно самостоятельный анализ источников и реконструкцию самой битвы. И тем не менее многие оценки у него совпадают с предшественниками. Однако в целом данную работу следует считать лучшей по тематике Ледового побоища. Обратимся к самым важным выводам автора, вынужденно повторяя ряд подробностей, связанных с этой знаменитой битвой, роль победы в которой для русской истории современная недобросовестная критика старается всячески принизить.

Важно начать с того, что «война с русскими, начатая в 1240 г., не была войной всей Ливонии… в сражении на Чудском озере приняли участие ограниченные силы крестоносцев: отряд (знамя) орденских рыцарей (der bruder banier) “мужи” епископа Дерптского (des stibtes man) и, по всей вероятности, вассалы датского короля (des kuniges man) из Северной Эстонии. О них, правда, напрямую не сообщается, но в Ливонской рифмованной хронике сказано об орденском магистре, которого поддерживали “епископ (Дерптский. — С.Т.) и мужи короля”, причем “все, что он с ними предпринимал, делалось единодушно”. Еще одного участника сражения называют русские летописи. По их данным, рядом с “Немцами” выступала “Чудь”, то есть подвластные крестоносцам эсты. Исходя из этого, мы можем говорить о присутствии на Чудском льду трех рыцарских отрядов (знамен), представлявших конкретных феодальных властителей. По нормам Средневековья, каждый из этих отрядов являлся самостоятельной боевой единицей (со своими воеводами и знаменами) и в бою должен был занимать особое место. Что касается “чуди”, то известно, что после завоевания Эстонии все ее население было обложено разными повинностями, одной из которых была воинская (“кровавая десятина”)».

Что касается событий 1242 г., то надо учитывать, что, войдя в пределы Дерптского епископства, русские повели себя так, как было положено на вражеской территории: «А землю их повоева и пожже, и полона много взя…» Ничего необычного в этом не было, так поступали и сами «Немци и Чудь», когда приходили на Русь. Но теперь война пришла в дома эстов, и у них появился серьезный повод «исполниться ратного духа» и встать на защиту своей земли. Говоря о численности эстов, Генрих Латвийский указал, что малев, собранный в 1217 г. с шести эстонских областей, насчитывал 6000 человек (в среднем по 1000 на область)… Еще в первой четверти XIII века, когда положение крестоносцев в Ливонии было относительно зыбким, «местный контингент» составлял половину их действующих сил. По данным Генриха Латвийского, «в 1212 и 1220 гг. в войсках было до 4 тыс. немцев и еще столько же ливов и леттов, а в 1214 г. — до 3 тыс. немцев и такое же число тех же ливов и леттов…В таком случае становится понятным и объяснимым принятое в русских летописях деление ливонского малева на «Немцев и Чудь», а общая численность крестоносного войска вырастает до 2000–3000 человек».

Как мы уже писали выше, заостряя внимание читателя на данной проблеме, говоря о русском войске на льду Чудского озера, некоторые историки считают, что численно оно могло превосходить ливонскую рать, однако якобы по остальным показателям уступало силе противника. В силу этих причин историками был придуман хитрый маневр, который вроде бы заранее был выбран князем Александром, спрятавшим основные силы конницы на флангах и вынудившим клин наступающего неприятельского войска увязнуть на береговой линии озера, поросшего тростником, прорвав строй русских пехотинцев в центре. Причины появления такой теории кроются в том, что ранее переоценивалась мощь ливонского клина и недооценивалась выучка и особенности тактики древнего русского воинства. Вероятнее всего, битва проходила не совсем по тому сценарию, который стал нам известен благодаря реконструкции историков и растиражирован в учебниках и художественной литературе, как мы видели из фактов, освещенных выше. В целом, не меняя общей картины битвы, необходимо сделать ряд важных корректировок.

Вернемся к определению численности русского войска, чтобы еще как можно более верно представить диспозицию во время битвы.

«После освобождения Пскова, по данным местных летописей, силы Александра Невского пополнились “мужами-псковичами”. В итоге русское войско, принявшее бой на Чудском озере, состояло из пяти боевых отрядов (стягов): двух княжеских дворов, отрядов новгородцев и псковичей, а также “низовского” (владимиро-суздальского) стяга, отправленного великим князем Ярославом Всеволодовичем “в помочь” своим сыновьям. Заметим, что более половины всей силы составляли воины, прибывшие из “Низовской земли” — “многие другие русские из Суздаля”, говоря словами Ливонской рифмованной хроники. По своей численности это войско не могло быть большим. В составе каждого из княжеских дворов числилось, скорее всего, не более 300–400 “боевых людей”. Примерно такой же или чуть большей (до 400–500 чел.) могла быть численность новгородцев. Ошибается тот, кто считает, что в походе 1241–1242 гг. участвовало ополчение “всей области Новгородской”, то есть силы самого Новгорода, его пригородов и волостей. В источниках указаны именно “новгородцы”, под которыми следует понимать относительно небольшой ударный кулак новгородских воинов-профессионалов. С малым числом этих людей князь Александр уже ходил в 1240 г. на шведов, но в этот раз, учитывая более благоприятные условия подготовки к походу, их количество могло возрасти… можно предполагать, что псковский стяг в Ледовом побоище по численности был не более 200–300 человек. Что касается отряда владимиро-суздальских (“низовских”) ратников, то о нем известно лишь то, что одним из его начальников был Кербет. Под 1245 г. он упомянут в летописи в качестве дмитровского воеводы. Если эту должность Кербет (Ербет) занимал и в 1241–1242 гг., то тогда именно дмитровцев (точнее, мелкую и среднюю знать, проживавшую в Дмитровской волости) можно считать участниками сражения на Чудском озере. В источниках волостные отряды… упоминаются довольно часто…Таким образом, нетрудно подсчитать, что численность русского войска на льду Чудского озера не превышало 1400–1900 человек (без учета обозных)».

«Сражение произошло на льду, потому что так было выгодно русским военачальникам. В момент, когда боевые действия разворачивались на западном берегу Чудского озера, ливонцы, благодаря присутствию чуди в составе их малева, обладали не только численным, но и тактическим преимуществом. Не располагая полным набором вооружения, эсты не могли на равных драться с закованными в железо «оружниками» русских. Шанс на победу им, как и прочим, легко вооруженным воинам, давало умелое использование местности, прежде всего, устроенная в узком или топком месте засада. Русские воеводы об этом знали, и не зря, говоря о таких же, как эсты, ятвягах, князь Даниил Галицкий отметил, что именно «теснота» является для них «крепостью». «Немецкий» берег Чудского озера вполне подходил для подобных действий, что, возможно, и объясняет причину того поражения, которое понес отряд Домаша и Кербета накануне боя 5 апреля 1242 г. После этого князь Александр со всеми людьми «вспятився на озеро», а противник, наверняка ободренный первым успехом, «поидоша на них». Вольно или невольно немцы двинулись туда, где исчезали все их преимущества. Анализируя место боя, историки обычно указывают на то, что открытая местность давала хороший обзор и страховала от внезапных обходов и охватов. Однако об этом русский полководец, скорее всего, не особенно беспокоился. Для того чтобы увидеть врага, достаточно иметь хорошую разведку. Для того чтобы уберечься от ударов с фланга, нужно не выходить на ровное место, а, наоборот, прикрыться лесом, оврагом или болотом. Для пехоты, которая, как считают многие, являлась основой русского войска, более выгодным было как раз тесное, неудобное место, мешавшее разогнаться немецкому клину. Однако Александр выбрал площадку, полностью лишенную каких-либо препятствий. Почему? Потому что его войско было конным… Главную силу русского войска повсеместно составляли тяжеловооруженные конные копейщики (бояре и оружники), рядом с которыми действовали конные лучники — стрельцы. Для стягов, бившихся на Чудском озере в 1242 г., ровная ледяная гладь как раз и являлась тем «пространством», которое обеспечивало свободу маневра, быстроту атаки и силу удара. Крестоносцев на озерном льду было больше, но теперь определяющим для хода грядущего боя становился не баланс численности, а баланс качества, в чем русские имели преимущество. Выманив противника на лед, князь Александр исполнил важное правило военной науки: «… Стратегия должна уметь уклониться от сил противника и противопоставить свою силу его слабости».

«В этой связи можно утверждать, что и в 1242 г. ливонцы действовали так же, как и в остальных случаях: “Построившись отрядами, двигались они в порядке, каждый под своими знаменами”. Новая линия крестоносцев состояла из пяти развернутых по фронту отрядов, каждому из которых отводилось в строю особое место. В центре, “как обычно”, находились рыцарские знамена немцев, а на обоих флангах — эсты. Описывая сражение, летописец заострил внимание на действиях одной “свиньи”, однако в реальности клином могли строиться все три отряда тяжелой конницы ливонцев. Теперь становится понятно, что русским воеводам не нужно было придумывать нечто особое, чтобы остановить атакующего противника. Бой должен был разворачиваться по давно уже принятой на Руси линейной схеме. В силу этого боевые порядки суздальско-новгородского войска представляли собой линию из пяти развернутых по фронту стягов. Каждый стяг был построен в два эшелона. В первом, выдвинутом вперед, располагались отмеченные в Рифмованной хронике “стрелки” (стрельцы). Во втором, ожидая момента для вступления в бой, находились копейщики. Русское войско, как уже отмечалось, было конным, а конница не может встречать противника стоя на месте. Поэтому сражение с самого начала приняло характер обычного для XIII в. встречного боя кавалерийских отрядов. Относительно засады, якобы устроенной Александром Невским, следует сказать, что такой тактический прием на Руси в XII–XIII вв. не применялся, да и позднее был крайне редок (Куликовская битва скорее исключение, чем правило). Причиной тому служили господствовавшие в воинской среде понятия о чести и морали. Много позже их заметил и описал итальянец Марко Фоскарини: “…Они (русские) считали постыдным побеждать врага обманом, скрытой хитростью и из засады; сражались же храбро и как на поединке. Все такие приемы, они осуждали и победу, одержанную посредством хитрости и уловок, не считали настоящей”. Поэтому ни о какой засаде в Ледовом побоище речи идти не может. Вместе с тем весьма вероятным можно считать то, что, подобно немцам, русские строили своих всадников клиньями. Еще в XI в. Титмар Мерзебургский называл построение русских полков “клином” или “острием”, позднее такой строй был несколько раз отмечен в летописях, его изображения угадываются в миниатюрах, а Длугош, говоря о русско-литовских отрядах 1410 г., отметил, что они строились клиньями “по стародавнему обычаю предков”. В этой связи возникает подозрение, что и само название “свинья”, как бы вскользь брошенное летописцем в описании сражений 1242 и 1268 гг., является не чем иным, как профессиональным термином русских военных, которые именно так (без разницы, свой или чужой) называли строй в форме клина.

Уже отмечалось выше, поражение своих войск автор ливонской Рифмованной хроники объяснял тем, что “русские имели такую рать, что каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек”. Цифра эта во всех отношениях ложная. О таком численном превосходстве русских не может быть и речи. “Окружение орденского знамени, осуществленное русскими в ходе Ледового побоища (и не замеченное в летописях), не было спланировано заранее и свершилось после бегства основных сил ливонцев. При этом вокруг орденских братьев собралась лишь часть русских воинов, тогда как остальные умчались в погоню за отступающими дерптцами, датскими вассалами и эстами. Суздальцев, новгородцев и псковичей здесь действительно могло оказаться больше, чем рыцарей и кнехтов Ливонского ордена. Ливонское войско потерпело полное поражение. Говоря о его потерях, хронист заметил: “Там было убито двадцать братьев-рыцарей, а шесть взято в плен”. Однако здесь сосчитаны только павшие рыцари ордена. Кроме них в реестр потерь следует занести орденских кнехтов (которых наверняка погибло в несколько раз больше), рыцарей и кнехтов епископа и датских вассалов. Поэтому ближе к истине являются данные Новгородской Первой летописи, согласно которым в ходе боя “паде… Немец 400, а 50 руками яшя…”. Примечательно, что в летописи сказано о гибели всех немцев (“а Немци ту падоша”), однако Рифмованная хроника говорит о “спасении” дерптцев и ничего не сообщает о гибели всех тех, “которые находились в войске братьев рыцарей” (прежде всего, об их воеводах). В этой связи можно предположить, что часть орденского отряда смогла прорвать кольцо окружения (которое не могло быть плотным) и выйти из боя. Русские преследовали немцев по всему озеру (“…гоняче, бита их на 7-ми верст по леду до Суболичьского берега”), однако немалому числу ливонцев все же удалось уйти от преследования. 450 человек убитых и пленных для немецкой части ливонского малева — огромные потери, могущие показаться преувеличенными. Однако если учесть характер и ход боя — жестокую рукопашную схватку и долгое отступление, — то все становится на свои места. Таким в свете имеющихся данных предстает пред нами Ледовое побоище. Будучи драматичным и обладая яркими особенностями, оно тем не менее протекало по законам своей эпохи и может по праву считаться одним из самых заметных сражений рыцарских времен».

Таким образом мы видим, что мнения виднейших историков современности, изучавших Ледовое побоище совпадают по всем ключевым вопросам, что позволяет нам сделать окончательные выводы об этом славном периоде русской истории.

Имеющиеся в нашем распоряжении достоверно установленные факты позволяют сделать однозначный вывод: «…Ледовое побоище 5 апреля 1242 года имело совершенно исключительное значение в военно-политической истории России и Северной Европы. Заключение мира между Новгородом и Ливонским орденом привело к прекращению его агрессии против русских земель и стабилизировало русско-немецкие границы на 300 лет (до начала Ливонской войны 1558–1583 гг.)».

Битва была кровопролитной и по количеству участников с двух сторон превосходила рядовые сражения Средних веков.

После Ледового побоища потомки Александра Невского почти сто лет были связаны с владением псковскими землями и, конечно, были заинтересованы в том, чтобы память о знаменитой победе их предка не угасла. Сражение на льду Чудского озера поставило «жирную точку» на военной кампании 1240–1242 гг. Важность этого сражения была понятна и современникам по обоим берегам Чудского озера. Заключение мира с «немцами» связано с итогами этого сражения. «Того же лета Немци прислаша с поклономъ: “безъ князя что есмы зашли Водь, Лугу, Пльсковъ, Лотыголу мечемъ, того ся всего отступаемъ: мы ваши пустимъ, а вы наши пустите”; и таль плъсковскую пустиша и умиришася».

Победа на льду Чудского озера не может быть правильно оценена, если мы не будем учитывать тот факт, что эта победа добыта в годы страшного лихолетий и небывалых испытаний, которые выпали тогда на долю русского народа. Значение этой битвы и этой победы сложно переоценить. Должную оценку она получила у современников князя Александра именно в силу вышеуказанных причин, которые были очевидны для русских людей того времени. Время по организации крупных PR-кампаний, когда из мухи с помощью СМИ делают слона, еще не наступило. И информацию большинство народа воспринимало отнюдь не из чтения летописей, а непосредственно, часто от участников событий. Летописец лишь отражал те настроения и убеждения, которые господствовали в традиционном обществе того времени, не пытаясь искажать их в угоду какой бы то ни было конъюнктуры. Мы еще можем подозревать летописцев в умалчивании, в избирательности информации, но в прямом подлоге — такого права у нас нет.

Победа над немцами была тяжелейшим ударом для владычества немцев в Прибалтийском крае. Орден ожидал неминуемого нашествия русских в свои земли, не имея сил собраться для отпора. Спешно слались гонцы к датчанам с просьбой оказать военную помощь. Но мудрость Александра проявилась и здесь в нежелании затевать долгосрочную войну на западных рубежах истерзанной татарами Руси. Экспансия на русские земли с Запада была надолго остановлена. Псковский сепаратизм задавлен в корне. Он проявит себя значительно позже, но с гораздо меньшими негативными последствиями для Руси как целостного духовно-политического организма. Лишь в 1253 г. немцы снова осмелились напасть на Псков, то есть 11 лет спустя. Новгородцы выступили на выручку псковичам, и немцы быстро отступили. Вместе с корелами русские войска опустошили в ответ часть ливонских земель и около реки Наровы, нагнав немцев, разгромили их. В 1268 году германская экспансия в Прибалтике получила еще один серьезный удар — поражение в грандиозной Раковорской битве. Безусловно, Александру не удалось навсегда устранить опасность с Запада в лице немцев. Эта борьба продолжалась до разгрома ливонцев царем Иоанном Грозным. Но те рубежи, которые отстоял Александр в 1242 г., остались нерушимыми. Именно этот факт обеспечил память в веках Ледового побоища как величайшего сражения нашей истории. «Победа над орденом в совокупности с прежним успехом Александра против шведов принесла новгородскому князю незыблемый авторитет как во мнении современников, так и еще больший во мнении потомков. Еще раз отметим, что эти успехи достигнуты в тяжелую пору татарского погрома Руси. Приняв в 1252 г. великокняжеский престол, Александр проявил политическую гибкость и завоевал доверие Золотой Орды. Таким образом, он оградил русские земли от внешних врагов не только на севере, но и на юге. Недаром известный историк С.М. Соловьев считал Александра самым видным русским деятелем от Владимира Мономаха до Дмитрия Донского, и даже выше того и другого своей прозорливостью. Жизнь Александра обросла преданиями, сказаниями, а в 1380 г. Русская Православная Церковь признала князя святым». События 1240–1242 гг. были только началом славных подвигов во имя веры и русской государственности молодого князя.

Подводя важные итоги нашего исследования Ледового побоища и славной победы в нем доблестного войска Александра Невского и его брата Андрея, скажем, что аппетиты Немецкого ордена были урезаны до естественных границ расселения славянского племени и финских племен Прибалтики. Александр Невский в ходе всей Ливонской кампании гибко применял разную тактику и всегда с наименьшими потерями достигал поставленной цели. Не во всем соглашаясь с В.А. Потресовым, первым высказавшим мысль о том, что битва на льду озера не планировалась князем, а стала следствием вынужденного ответа на вызов врага, мы скажем, что, когда стало ясно, что противник настроен решительно и битва стала неотвратимой, Александр рядом гениальных маневров и умело выбранной диспозицией заранее предрешил участь орденского войска. Приняв вызов, князь блестяще закончил Ливонскую кампанию. Значение Чудской битвы подтверждается тем, что наряду с Невской битвой это вторая военная операция, которая имеет точную пространственно-временную атрибутацию в летописных источниках! Новгородская государственность была спасена, а значит, была спасена и истерзанная татарами, но все еще живая Русь. Более столь глубоких военных рейдов в глубь Новгородчины, как это было на начальном этапе войны, немцы совершать не отваживались. Урок был им дан отрезвляющий. Если же вернуться к спору о количестве участников битвы, то и тут достаточно оснований и летописных данных, чтобы считать эту битву отнюдь не мелким столкновением, а по масштабам Средневековья достаточно крупной баталией с весьма кровавым исходом и большим числом павших знатных воинов. Это было вообще не столь характерно для того времени, когда особенности войны, рыцарский кодекс ведения поединков, новое защитное вооружение в значительной мере снижали смертность на полях феодальных сражений. Этот относительно «бескровный» период, впрочем, подходил к концу и закончился чуть ли не сразу после Ледового побоища 1242 г. Уже следующая битва новгородцев с объединенными силами Немецкого ордена и датчан при Раковоре в 1268 г. была не «по-средневековому» кровавой с огромными потерями с двух сторон.

Защитив от врага западные рубежи новгородско-псковских земель в результате двухлетней войны с крестоносцами Северной Европы, Александр считал, что цели, поставленные им, достигнуты. Отпуская по домам пленников из прибалтийских племен, Александр Невский сказал: «Идите и скажите всем, что Русь жива. Пусть без страха жалуют к нам в гости. Но кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. На том стоит и стоять будет русская земля». Эти слова стали священным девизом для всех последующих поколений русских людей.

По своим масштабам и последствиям литовская угроза стала не только проблемой Полоцкой земли, но уже общерусской. Поглощение Западной Руси Литовским молодым государством было началом трагической утраты русскости населением древнейшей Полоцкой земли, вылившимся в итоге в искусственную «белоруссизацию». Мы видим, что узлы мировых проблем, затягивающиеся в XIII столетии, не развязаны и по настоящее время. Урон, нанесенный русской государственности Литвой, сопоставим с уроном, нанесенным с Востока татарами.

Проблема усугублялось тем, что местная аристократия шла на союз с литовскими князьями, мечтая избежать тем самым татарской переписи, уходя из-под юрисдикции русских князей, признавших татарский сюзеренитет.

«Судя по количеству летописных статей о литовских набегах и их эмоциональной окраске, современники Александра видели в литовцах значительно большую опасность, чем в ливонских немцах и наделяли “безбожую” и “поганую” литву чертами “идеального врага”. Ярким примером здесь может служить описание битвы при Сауле (1236 г.) в Новгородской первой летописи, состоявшейся как раз в те годы, когда Александр Ярославич начал свою княжескую карьеру».

Напомним, что в этой трагической битве литовцы разбили немецкие войска, в состав которых входили союзные немцам псковичи.

Этот рассказ в летописи хотя и свидетельствует о наличие религиозного раскола между православием и латинством, однако до конца не приобрел еще трагической необратимости. Летописец скорбит о всех павших христианских воинах, в числе которых были псковичи, принявшие участие в битве на стороне крестоносцев по существовавшему договору. После этой победы натиск языческой литвы на сопредельные христианские земли значительно усилился.

В 1249 г. случилось уже не просто нашествие языческой литвы на Русь, но первая полноценная русско-литовская война. В этом году литовцы прорвались к Торжку и Бежицам — небольшому укреплению в 12 километрах от современного Бежецка. В Торжке наместником был князь Ярослав Владимирович, в прошлом псковский князь, союзник немцев, о котором много было сказано в связи с Ливонской войной князя Александра. После ряда лет скитаний Ярослав перешел на службу к Александру Невскому.

От Торжка литву с большим трудом отогнали. Затем отступающих литовцев у Торопца настигли рати из Торжка, Твери и Дмитрова и разбили их. Литовцы укрылись в Торопце. К Торопцу подошел Александр, и литве пришлось совсем худо. В битве Невский герой и его войны изрубили восьмерых литовских князей. Дальше под Смоленском Александр перехватил и разгромил еще одну литовскую рать. После этого Александр заехал в Витебск, где сидел его первенец Василий, девяти лет от роду. На пути к дому, под Усвятом, князь разгромил уже третью литовскую дружину.

Дальше ситуация развивалась еще более драматично. Римскому престолу удалось втянуть в орбиту своей духовной, а с нею и светской власти литовского князя Миндовга, принявшего католичество. Мы сейчас не будем анализировать, насколько литовский князь был искренен в принятии Христовой веры. Учитывая его отпадение от христианской веры по политическим соображениям и возврат в язычество, князь в вопросах веры был прагматиком, что в то время означало особый цинизм. Эту особенность основателя литовской державы Римский престол решил максимально использовать для борьбы с православной Русью.

Наш современник — историк А.В. Майоров недавно предположил, что разрешение папы Александра IV на захват русских земель, данное литовскому королю буллой от 6 марта 1255 г., было направлено против Александра Невского, отказавшегося принять унию с Римом, и подразумевало земли в той части «Русского королевства», которая не относилась к владениям короля Даниила Галицкого, находившегося в хороших отношениях с Римом. По мнению исследователя, булла в ряду других документов свидетельствует об открытой конфронтации Рима и Новгорода в борьбе за земли Восточной Прибалтики. Однако содержание упомянутой буллы… показывает, что речь в ней идет не о новгородских землях, а о территории в бассейне Верхнего Немана (так называемой «Черной Руси») и, вероятно, полоцких территориях, где разворачивалась литовская экспансия. Согласно булле, Миндовг сам ранее сообщил папе о том, что он покорил некоторые земли, «сражаясь с неутомимым усердием против Русского королевства и его жителей, пребывающих в неверии».

В ответ папа выразил надежду, что власть литовского князя в этих землях позволит продолжить успешное наступление на язычников и неверных, закрепив все в будущем завоеванные земли за Миндовгом и его потомством, что явилось фактическим объявлением захватнической войны не только древнерусским землям, входившим в состав Полоцкого княжения, но и землям, лежащим за пределами Полоцкого княжества. Миндовг прежде всего хотел закрепить за собой владение Новогрудком. Но по результатам военных действий 1249–1254 гг. вынужден был отдать Новогрудок князю Роману Даниловичу. Однако, по договоренности с Даниилом Галицким, отцом Романа, он сохранил формальный суверенитет над этой территорией. В русско-литовском походе на Возвягль в 1255 г. Миндовг прислал Романа Даниловича в помощь своему отцу, воспользовавшись правом сюзерена.

Надо признать, что булла является, по сути, первым относящимся к Руси документом, в котором утверждается право Римской курии распоряжаться землями русских «схизматиков». Ее еще нельзя признать документом, свидетельствующим о противостоянии Рима и Новгорода. Булла была ответом на желание литовского князя заручиться поддержкой Рима ввиду усиливающегося влияния волынских князей в русско-литовском пограничъе. Вероятно, не столько военная активность Даниила Галицкого, его брата Василька в этом регионе и их детей, а вполне реальная угроза наступления немцев при полноценной поддержке Рима толкнула Миндовга к союзу с Александром Невским, состоявшемуся в 1261 г.

«В реконструкции событий 1261–1262 гг. исследователи вынуждены опираться на данные всего двух текстов, согласование которых вызывает серьезные трудности. Прежде всего, недатированный фрагмент Ливонской Старшей Рифмованной хроники повествует о том, что Миндовг отступил от христианства, поддержал жемайтов и отправил послов к русскому королю, которые, возвратившись, сообщили, что русские рады перемене его чувств. Затем пришли к нему русские послы, обещая большую помощь. Ни у кого из исследователей не возникало сомнений, что под “русским королем” здесь нужно понимать Александра Ярославича, поскольку отношения Миндовга с Даниилом Галицким в этот момент были враждебными. Когда наступил назначенный день, большое литовское войско во главе с Миндовгом и Тренятой по Западной Двине выступило разорить земли ливонских рыцарей. Обещанная русская помощь не пришла. Литовцы дошли до Вендена, но Миндовг, согласно описанию, почувствовал себя обманутым, считая, что русские затянули его на лед намеренно. Надежды Треняты на поддержку ливонского населения также не оправдались, и Миндовг, крайне недовольный Тренятой, принял решение немедленно возвращаться. Через некоторое время хроника описывает русский поход на Дерпт (Юрьев) вне связи с литовской экспедицией».

В данном свидетельстве действительно есть факты, которые дают возможность подозревать определенную хитрость со стороны русских, надеявшихся на неминуемое столкновение своих главных врагов с непредсказуемым результатом для противоборствующих сторон. В определенном смысле хитрость удалась, хотя крупного военного столкновения и не случилось. В этой связи уместно поставить вопрос: а мог ли принципиально быть союз православного князя Александра с князем язычником Миндовгом, отступником от веры во Христа, отправляющимся в поход в Ливонию с целью искоренения там христианства?

Упоминание о посольстве к русскому королю в Ливонской Рифмованной хронике и общее хронологическое совпадение походов на Кесь и Юрьев стали основными аргументами существования союза Александра с Миндовгом. Пожалуй, единственным историком, кто крайне скептически оценил возможность полноценного союза, был Теодор (Федор Ефимович) Нарбут, автор полоноязычной «Истории литовского народа»:

«Мы далеки от мнения, что богобоязненный и справедливый князь Александр Невский собирался объединиться с королем, которого объявили отступником, для искоренения христианства в Ливонии: ибо не совпадало с политикой новгородских республиканцев предоставление столь огромного перевеса литовцам, всегда к ним враждебным. Пожалуй, все это наводит на предположение, что мнимое перемирие было выдумкой Товтивила, который из Витебска мог иметь связь с Новгородом, а потому и поручился за перемирие. Веря этому, король Миндовг действительно отправился с войском за Двину, но оговоренная русская помощь не пришла…» Это мнение, безусловно, должно быть принято нами во внимание. «Согласно дальнейшим рассуждениям, склонившие Миндовга к фиктивному союзу с Александром Тренята и Товтивил возглавили также литовское войско в походе на Юрьев. Поход был организован Александром Невским, но совсем не для того, чтобы помогать язычникам-литовцам проливать христианскую кровь, а для того, чтобы получить аргумент перед поездкой в Орду и не предоставлять русского войска татарам. Мысли Т. Нарбута по поводу новгородско-литовского союза оставались проигнорированными исследователями, поскольку в позитивистской историографии за ним заслуженно закрепилась репутация историка-мифотворца. На наш взгляд, несмотря на очевидные ошибки (Товтивил назван витебским, а не полоцким князем, также нет никаких оснований считать, что отряд литовцев в походе на Юрьев возглавлялся Тренятой), его скептицизм в данном случае заслуживает внимания».

Крупнейший советский историк В.Т. Пашуто, автор известной книги об Александре Невском в духе идеологизированных штампов советской эпохи, считал русско-литовский союз реальностью, которая имела все возможности для успешного противостояния немецкому натиску на Восток. В.Т. Пашуто считал, что данный союз не состоялся только по причине предательских действий литовского князя Треняты, который выступил преждевременно, опасаясь чрезмерного усиления Миндовга. Однако эта догадка не находит себе фактического фундамента. «Предположение о том, что Тренята был главным виновником опоздания русского войска в походе на Венден, сегодня не рассматривается всерьез — как отметил Э. Гудавичус, трудно представить, что главнейший инициатор военных действий с Орденом мог ставить палки в колеса собственного плана. Среди причин того, что русские не явились, исследователи называют татарский фактор, медлительность новгородского боярства и нехватку времени на то, чтобы собрать целую коалицию князей. Главной причиной задержки войск Александра, по мнению Е.Л. Назаровой, было антиордынское восстание в Ростове, Владимире, Суздале и Ярославле, роль Александра в котором остается неясной. Несмотря на то что, согласно рассказу Рифмованной хроники, Миндовг был раздосадован, что русские намеренно втянули его в противостояние с немцами, исследователи полагают, что союз Литвы с Северо-Восточной Русью сохранился, свидетельство чему — участие Товтивила в походе Дмитрия Александровича, сына Александра Невского, и то, что Миндовг, обезопасив свое княжество на востоке, повел войну на северном и западном направлениях, послав основные литовские силы в 1262 г. на Вислу.

Александр Ярославич, направив перед выездом в Сарай войско во главе с сыном в западный поход, формально выполнил союзнические обязательства перед Миндовгом и оттянул орденское войско от границ Литвы. Очевидно, что поход русских на Юрьев не являлся непосредственной помощью Миндовгу, которая, согласно Ливонской Рифмованной хронике, не пришла под Венден. Важно отметить, что направлением новгородской экспедиции осенью 1262 г. был избран не какой-либо из орденских замков, а центр независимого от Ордена Дерптского епископства, ранее принадлежавший Новгороду. В Ливонской Рифмованной Хронике он описывается как русский поход, вне всякой связи с походом на Венден, и непосредственно полки Миндовга в нем не участвовали. В связи с этим закономерен вопрос Т. Нарбута: а насколько необходим был для Александра в 1261 г. тесный союз с литовским королем-апостатом? Вне зависимости от того, был ли возврат Миндовга к язычеству реальным, или же образ отступника был создан орденскими политиками после нарушения союзнических отношений, союз с язычниками-жемайтами в одночасье сделал его чрезвычайно непривлекательной фигурой в глазах латинского мира. Информация об оценке действий Миндовга курией вряд ли могла обойти стороной владимирский двор, а для столь опытного политика, каким был Александр к 1261 г., было вовсе не безразлично, как его собственные действия будут оцениваться на международной арене… И даже если считать, что союз 1261 г. был временным тактическим соглашением именно между Миндовгом и Александром, в тени литовского короля уже в значительной степени самостоятельно мог действовать будущий заговорщик Товтивил, который лишь номинально признавал в Полоцке верховенство Миндовга. Нужно отметить, что вплоть до своей смерти Товтивил сохранял дружественные отношения с волховской столицей. Новгородский летописец особенным образом выделил Товтивила среди других литовских князей в описании событий после убийства Миндовга около 1263 г.: “Того же лета роспревшеся убоици Миндовгове о товаре, убиша добра князя Полотскаго Товтивила, а бояры полочьскыя исковаша, и просиша у полочанъ сына Товтивилова убити; и онъ убежа в Новгород с мужи своими. Тогда Литва посадиша своего князя в Полочьке; а а полочанъ пустиша, коих бяху поимале с княземь их, и миръ взяша». Важно не только то, что Товтивил назван “добрым князем”, но и тот факт, что его сын Юрий бежал от опасности, возникшей для него в Литве, именно в Новгород, что подтверждает установление накануне особых союзнических отношений между Новгородом и Полоцком. Кроме того, указание на то, что литовцы после смерти Товтивила посадили “своего” князя, позволяет считать Товтивила “своим” для новгородцев».

Следует отметить, что кроме успешных военных действий против дружин литовских князей Александр проявил дипломатическую гибкость в выстраивании отношений с Миндовгом. Этим он надолго обезопасил новгородские земли от литовской угрозы.

В отношении самих литовских князей необходимо сделать ряд важных замечаний. Прежде всего далек от разрешения вопрос действительно литовского происхождения многих литовских князей того периода.

Здесь мы можем в общем ключе рассмотреть одну важную загадку русской истории, а именно загадку происхождения литовской династии Гедиминовичей. Не углубляясь в данную проблему, отметим, что имеется весьма большое количество фактов, в том числе в их ряду можно считать и отношение к Товтивилу как к «своему», которые позволяют серьезно отнестись к известному с позднего Средневековья на Руси преданию о происхождении литовских владык от захудалой ветви полоцких Рюриковичей. И в этой связи приход князя Довмонта на княжение в Псков уже не будет являться необычным прецедентом в истории русских князей, традиционно признаваемых легитимными русским народом только при условии их принадлежности роду Рюрика.

Довмонт продолжил политическую линию Александра Ярославича по минимизации литовской угрозы. Данная политика дала свои положительные плоды. Но проблема была далека от полного разрешения.

«Резюмируя сказанное, можно сделать вывод, что, став новгородским князем в период политической нестабильности и вакуума власти на территории Полоцкой и Смоленской земель, тактически Александр Ярославич активно противодействовал литовским набегам в южные новгородские волости, однако попытки решить проблему стратегическим путем поддержки в полоцких и смоленских городах своих ставленников в 30–50-х годах XIII в. не дали желаемого эффекта. Осенью 1261 г. в литовской политике князя, который уже находился на Владимирском столе, наступила перемена. В трудах историков XX в. политическое значение литовско-русского союза в борьбе против немецкого “натиска на восток” было преувеличено, и детали соглашения остаются нам до конца неясны. Но, даже будучи кратковременным эпизодом, сближение 1261–1262 гг. позволило укрепить связи Новгорода с полоцким князем Товтивилом, стабилизировало ситуацию на новгородских рубежах и значительно ослабило угрозу литовских набегов».

Политика Александра в конечном итоге привела к тому, что пассионарная энергия молодой литовской государственности была направлена на юго-западные земли Руси. Нанеся литовцам ряд крупных военных поражений, выстроив ряд крепостей на Шелони, заняв гибкую позицию по отношению к основателю литовской государственности Миндовгу, князь Александр спас новгородские и псковские земли от напора нового и грозного врага, позволив сконцентрировать ограниченный человеческий ресурс Северной Руси на противостоянии германской агрессии.

В силу определенной тенденции отказывать князю Александру в выдающихся военных способностях рядом современных историков, которые не гнушаются откровенной неправдой, вводя в заблуждение широкие слои общественности утверждениями о том, что князь Александр только дважды вынимал меч из ножен — в битве на Неве и на льду Чудского озера, мы не должны забывать, что кровопролитные сражения с Литвой и длительное военное противостояние, носившее напряженный характер, должны свидетельствовать для наших современников о выдающихся военных способностях Александра Невского и его личной ратной доблести как непосредственного участника всех боевых столкновений его верных дружин.

В этой главе нами будут затронуты самые сложные страницы истории Руси в период после татарского нашествия. Именно этот период в жизни князя Александра стал объектом огульной ревизии его подвига жизни во имя веры и будущего Русского государства и народа со стороны недобросовестных исследователей и историков. Наше время, как никакое другое, требует правды, требует очищения русской исторической ткани от наростов и грязи. Именно поэтому в первую очередь необходим полноценный аргументированный отпор хулителям имени святого князя.

В данном разделе мы кратко поднимем те проблемные вопросы, каждый из которых будет рассмотрен отдельно. Собственно говоря, когда речь заходит о трудных и неоднозначных страницах истории жизни Александра Ярославича, внимание историков привлекают три момента: Неврюева рать и роль Александра, прямая или косвенная, в этом нашествии на Северо-Восточную Русь, участие князя в татарской переписи Новгорода и в целом его примирительная политика по отношению к Орде. Ученые, которые настроены крайне враждебно по отношению к памяти князя, а такие есть и в нашем Отечестве, придают особое значение этим трагическим событиям и всячески стараются доказать, что Александр был виновен в разыгравшейся трагедии ввиду его соглашательской позиции с ордынцами. Эти же историки сознательно обходят молчанием восстания против татар во всех крупнейших городах Владимирской Руси в 1262 г. и не желают проанализировать очевидную осведомленность князя в их подготовке, если вообще не прямое руководство действиями восставших.

Возвращение нашему народу его священной истории есть главное условие нашего будущего существования как полноценной суверенной государственной единицы в системе мировых политических тяжеловесов. С сожалением нужно признать, что за последнее двадцатилетие созданы условия, когда основная масса не только простых российских граждан, но и православная общественность находятся в состоянии фактически атомарного существования, не без целенаправленных усилий политтехнологов. «Норма и патология, святость и грех, добродетель и порок — все перемешалось. Подмываются моральные устои жизнеустройства России, провоцируется разлад как раз тогда, когда общество более всего нуждается в консолидации. Это уже не плюрализм, а идеологическая анархия».Ситуация несколько меняется в лучшую сторону. Но было бы наивно думать, что атак на идеологическом фронте, особенно атак на наших национальных героев, более не будет.

Безобидный поначалу спор нового, либерально ориентированного поколения исследователей отечественной истории с их маститыми предшественниками советской школы в 90-х гг. прошлого столетия превратился в настоящую информационную войну против русских святых, русской истории и русского народа! И война эта не затихает.

Замечательный исследователь, автор многочисленных работ, посвященных Александру Ярославичу, В.А. Потресов так резюмирует начавшуюся в те годы и продолжающуюся и по настоящее время псевдоученую вакханалию: «Наряду с возникновением всевозможных дворянских собраний и союзов, в пространствах нашей демократически настроенной интеллигенции вызрел образ князя-ренегата, победы которого либо дутые, либо незначительные, политические усилия — сплошное предательство… И было бы ладно, если бы лишь невежество выплеснулось в информационное пространство, но за дело взялись историки, в том числе и те, которые выстроили свои атаки в рассуждении снискать славу на… “открытиях”, отрицающих то, что было известно прежде. Метод этот не нов — на кропотливых исследованиях славы не сыщешь, а вот, перевернув образ, привлечешь внимание. Тут все средства хороши: даже если нельзя найти “новые” летописи, можно “подкорректировать” известные, кто проверит? На мой взгляд, общей ошибкой многих ученых является то, что они не в состоянии избежать (если не делают этого сознательно) взгляда на историческую личность с близких, “сегодняшних” позиций… Скажем, B.C. Елагин обвиняет Александра в измене интересам Отечества, поскольку он не выслал из Новгорода войска на помощь Торжку во время осады армией Батыя». Пример этот стоит разобрать.

Но это нам сегодня известно, что Торжок смог продержаться две недели. Мог ли Александр и новгородцы предвидеть это тогда. Была ли возможность и реальные силы, которые можно было выслать к Торжку в уверенности, что они прорвутся к осажденному городу. У нас нет ответов на эти вопросы. Мы только знаем, что после Торжка Батый двинулся к Новгороду. То, что это должно было случиться, понимали и Александр, и его современники. Факт того, что Батый не дошел 100 верст до Новгорода — чудо Русской истории. Историки до сих пор спорят о том, что же остановило татар. Только ли боязнь весенней распутицы? И еще один вопрос, на который нет ответа. Были ли в распоряжении Александра те силы, которые действительно могли противостоять татарам? Вспомним, что для участия в Ледовом побоище Александру понадобилась помощь брата и его суздальских полков. Одних новгородцев не хватало для отпора немцам. Что же говорить о татарской силе. К этим же заключениям приходит В.А. Потресов. Он считал, что наличных сил у Александра было катастрофически мало и при военном столкновении с татарами он неизбежно проигрывал. «Рассматривая действия Александра Невского, убеждаешься, что мыслил он чрезвычайно рационально, принимал решения внятные, иначе говоря, не боялся сдать сопку пониже, чтобы завладеть господствующей высотой. Целесообразность его действий представлена в летописных источниках, которые дают доступный материал для анализа с привлечением методов исследования операций — поиска глобального экстремума в пространстве локальных “пиков”, что позволяет определить целевую поведенческую функцию Александра Невского в его внешнеполитической, военной и управленческой деятельности. На первый взгляд действия его кажутся противоречивыми: с одной стороны, он вел непримиримую борьбу с западными завоевателями, но с другой — мирился с захватом русских земель Ордой, за что нынче и обвиняется в предательстве. Пытаясь обозначить цель, которой следовал Александр Невский, я вначале заблуждался, полагая, что здравое понимание своих военных возможностей определяло позицию князя в отношении Орды. Пристальнее анализируя оценки действий Александра Невского в разных условиях, мне не удалось обнаружить ни одного случая, когда исследователи усомнились бы в его преданности вере. “Вера является основанием высшей стадии развития человека, то есть стадии экзистенции. А экзистенция не может не быть единичной, такой же уникальной и недоступной для разума, как вера человека”. То, что ордынцы в середине XIII в. оказались толерантны к вероисповеданию покоряемых ими народов, а западные завоеватели пытались насадить на Руси католицизм, определило политику князя и разнонаправленность его активности в восточном и западном направлениях. Здесь он не терпел измены. Например, после взятия Копорья Александр отпустил рыцарей, своих врагов, в то время как казнил предателей-вожан, обращенных до того в православие».

Но такой анализ, сделанный исследователем в малотиражном издании, как правило, перекрывается многочисленными публикациями очернительного характера и очень низкого научного качества.

Определенную негативную роль в этой атаке на здравый смысл вносят и зарубежные авторы, которых усиленно тиражируют отечественные издатели либерального направления. В вопросах русской истории европейцы столетиями демонстрируют крайнее невежество и лукавство, выдаваемые за последнее слово объективности. Нет особой нужды перечислять всех подобных авторов. Достаточно рассмотреть весьма характерную в этом отношении статью немецкого исследователя Ф.Б. Шенка «Александр Невский: антинемецкий герой в русской исторической памяти?», помещенную в каталог выставки «Русские и немцы. 1000 лет истории, искусства и культуры» Государственного исторического музея Москвы 2012 г. В целом пафос работы не вызывает вопросов. Александр Невский не был при жизни убежденным германофобом и не рассматривал вопрос противостояния немцам в Прибалтике только и лишь через призму вековой борьбы славянства и германства. Однако, в отличие от автора, мы не можем полностью исключить и этого мотива в действиях князя по противостоянию Немецкому ордену. Вопросы вызывает ряд промежуточных высказываний автора. Начиная работу с оценки выбора князя Александра в телевизионном проекте 2008 г. «Имя России» в качестве победителя среди всех самых известных исторических деятелей русской истории, автор дает этому факту свою оценку, которая синтетически выражает скрытое враждебное отношение к фигуре князя на Западе. Обратимся к тексту статьи. «Победа Александра Невского в конкурсе “Имя России” в 2008 г. была абсолютно предсказуема. После падения коммунистического режима и распада Советского Союза в 1991 г. в России можно было наблюдать настоящий бум на память о славном полководце XIII в. Во многих городах за последние 20 лет был поставлен памятник князю, русский книжный рынок буквально наводнили новые публикации и переиздания книг о герое Невской битвы. В 2008 г. на экраны российских кинотеатров вышел блокбастер “Невская битва”, в котором Александр Невский предстал перед публикой средневековым Сильвестром Сталлоне, а в декабре 2010 г. российский президент впервые вручил орден Александра Невского — государственную награду Российской Федерации за заслуги перед Отечеством, продолжающий традиции одноименных наград периода царской России и СССР. Память об Александре Невском, о чем свидетельствуют даже эти немногочисленные примеры, переживает в сегодняшней России новый взлет. Чем объясняется популярность этого персонажа, жившего более семисот лет назад, о котором в исторических источниках так мало сведений?»

Задавая себе вопрос, автор тут же предупреждает читателя, что ответ он будет давать сам, не опираясь на источники, которые он априори объявил ненадежными. Сняв с себя ответственность за невнимание к историческим свидетельствам таким нехитрым способом, автор воспроизводит в смягченном варианте всю ту же полуправду и совершенную неправду о нашем национальном герое и святом. И все это при том несомненном факте, что об Александре и его ближайшем окружении нам известно гораздо больше, чем о многих и многих других великих деятелях русской истории Средних веков. Вкратце пересказав историю рождения и возмужания князя, немецкий автор переходит непосредственно к Невской битве, и здесь проявляя «виртуозную неосведомленность»: «Какую цель преследовал шведский король своим нападением и какое историческое значение имела битва на Неве, которой Александр Невский обязан своим именем, вопрос, по-разному трактуемый в летописании. Поскольку это событие никак не упомянуто в шведских источниках, некоторые исследователи ставят вопрос, имела ли место действительно “битва” или речь шла просто о мелкой пограничной стычке. Другие придерживаются версии, что шведы стремились захватить дельту Невы, чтобы установить политический и экономический контроль над прибыльной торговлей русских княжеств по Балтийскому морю. Невыясненным остается и вопрос, следовал ли шведский король, совершая нападение, призывам папы Григория IX, многократно требовавшего крестового похода против языческих и иноверческих народов Северной и Северо-Западной Европы. В пользу версии о скоординированном папском плане нападения на православных христиан Новгорода говорит то, что в Риме было известно об ослаблении русских княжеств из-за нападения монголов и что незадолго до шведского нападения в 1240 г. еще одна вооруженная сила католической церкви в лице Тевтонского ордена сделала попытку установить собственную власть над Новгородом. Критики теории “западного заговора” приводят аргумент, что католический лагерь был в эти годы раздираем противоречиями и что ни шведы, ни Тевтонский орден никак не стремились помочь папе в осуществлении его властных фантазий. Если же нападения Тевтонского ордена в начале 1240-х годов все же рассматривать как часть большой, спланированной Западом стратегии, то речь идет не столько о немецком, сколько о католическом “натиске на Восток”. Уже в сентябре 1240 г. рыцари Ordo Teutonicus, объединенного в 1237 г. с лифляндским рыцарским орденом меченосцев, напали на Русские земли. Вместе с войсками епископа Тарту (Дерпта) и этническими вассалами датского короля рыцари сначала захватили приграничную крепость Изборск и чуть позже взяли город Псков (Плескау). Даже если нам мало известно о политических целях рыцарского ордена, тем не менее очевидно, что он стремился к церковному и территориальному присоединению Новгородских и Псковских земель к Ордену».

Как мы увидим ниже, у нас достаточно исторических источников, в том числе и шведских, чтобы правильно оценить и масштабы Невской битвы, и спланированность нападения на земли Руси западноевопейского рыцарства не без руководящей и направляющей роли папского престола. Переходя к событиям 1242 г. и Ледовому побоищу, немецкий автор продолжает быть верным себе и объявляет все неудобные для «национальной гордости германцев» факты маловероятными и не находящими опоры в источниках, что, конечно же, далеко от истинного положения вещей. Немецкий историк заявляет: «Решающая победа Александра Невского была одержана 5 апреля 1242 г. на льду замерзшего Чудского озера. Как в действительности обстояли события этой легендарной битвы, нам, к сожалению, неизвестно. Даже вопрос о масштабах сражения находит противоречивые отражения в разных источниках».

Здесь мы заострим внимание читателей на одном важном аспекте, который в целом раскрывает методы работы зарубежных историков, занимающихся Россией, но далеких от достойной цели действительно постигнуть нашу историческую судьбу. Речь идет о недобросовестном отборе источников немецким ученым для построения им далекоидущих концептуальных схем и об игнорировании русских исторических документов. Как видим, под сомнение автором ставится сам факт битвы, которая объявляется «легендарной». Далее автор с пафосом опровергает советскую историографию и историческую школу, которая в противостоянии Александра орденской агрессии видит конфронтацию «немцев» и «русских», уверяя, что Средневековье еще не мыслило в рамках этнополитических категорий. Но этот постулат автора совершенно опровергается русским летописанием, с которым немецкий автор, видимо, не посчитал должным ознакомиться. В целом перед нами та же идеологическая конструкция, которая породила в свое время монстра норманнизма в русской исторической науке. Вывод о том, что «антинемецкие коннотации» в описании героических подвигов князя — плод поздних политических интерпретаций Ф.Б. Шенка, не находит себе основания в русском летописании в целом. Отвечая автору, мы можем утверждать, что идеологизированный образ князя, ставшего символом борьбы с немецкой агрессией, не есть плод грубых политтехнологических конструкций императорской и сталинской историографии, но имеет вполне реальное основание в политическом противостоянии князя именно немецкой агрессии, каковой он ее и видел, каковой ее видели и оценивали его современники.

Мы уже говорили выше, что в планомерном очернительстве князя главным объектом нападок является его «восточная политика». Политически ангажированная тенденция очернительства князя пока еще не затронула массовую и в том числе детскую литературу, что является отрадным фактором, который позволяет надеяться, что при сохранении данной тенденции кампания по дискредитации национальных героев не скажется негативным образом на воспитании новых поколений российских граждан.

Для примера можно привести книгу для юношества «Александр Невский» с замечательными иллюстрациями Владимира Перцова, в которой в качестве итога для детского читателя сказаны следующие слова: «Великую память по себе оставил князь Александр Невский. Шведов с тевтонцами громил. Татар от зверств на земле русской удерживал. Чуть больше века минуло, и побил ордынцев на Куликовом поле потомок Александра Невского, прославленный полководец Дмитрий Донской. Сбылись мечты Александра Невского: Русь одержала верх над самым лютым своим врагом. В тот же год лик Александра Невского появился на иконах: Церковь признала его русским святым… Шли века. Отвоевал у шведов давние российские земли Петр Первый. И повелел царь Петр перенести в Петербург гробницу с прахом Александра Невского. Сам встречал гробницу на том месте, где пять веков назад одолел князь Александр рыцарей Биргера… Сохранили века память о великом князе Александре Невском». В этой замечательной книге детям кратко, но точно изложено все самое главное и святое для русского человека о его национальном герое. Именно в эту сердцевину нашей национальной памяти и направлен идеологический удар.

Будто бы предвидя тот поток лжи, которая будет вылита на Александра Ярославича в средствах массовой информации в 90-х гг. прошлого века вплоть до сего дня, Н.А. Полевой, разбирая «неудобные места» в биографии святого князя, писал: «Мы видели Александра князем мужественным, храбрым в бою. Сделавшись главою русских князей, он скрыл доблестный дух свой и с прискорбием понял политику, какую надобно ему было поддерживать с монголами. Двенадцатилетнее правление Александра прошло все в умилостивлении монголов покорностью и укрощении остатков прежнего духа русской крамолы и удалой буйности, самовластием — даже своеволием и жестокостью. Поступая так, Александр умел поддерживать тишину Руси, укрощая волнения, и не под одним годом в летописи находим заметки: “Сей год добро бе христианам”… Защищая Русь от гибели рабским унижением, Александр хотел за то полной воли по всей Руси».

Не обошел вниманием Н.А. Полевой и такой болезненный момент той эпохи, как татарская перепись в Новгороде, когда нежелание новгородцев, не считавших себя завоеванными, «дать число» татарам угрожало бедствием всей Руси. «Александр употребил свирепые средства: надобно было купить жизнь за честь. Вероятно, однако ж, что Александр уговорил не оставлять баскаков монгольских в Новгороде. Обрадованные новгородцы оказали всю почесть Александру, приняли князем себе второго сына его Димитрия, и Александр, довольный счастливым окончанием тяжелого дела, говорил по возвращении своем в Ростов епископу Кириллу, что приписывает его молитвам благополучное свое возвращение».

Тем самым мы имеем свидетельство того, что жесткие, но оправданные жизненной необходимостью действия Александра в Новгороде были всецело поддержаны епископом Кириллом, а в его лице и Церковью, что кажется безусловным.

Был ли в действительности хоть один шанс противостоять в то время ордам с Востока новгородцам или галичанам, суздальцам или черниговцам? Вопрос риторический.

Возвращаясь из Орды после принятия ярлыка на великое княжение, Александр, в принципе, мог посетить некогда стольный и прекрасный Киев.

Что же представлял собой некогда один из красивейших городов мира. Киев лежал в развалинах. Археологи в XIX веке раскопали в Киеве огромное количество непогребенных тел. Люди были засыпаны остатками рухнувших домов. И такая картина была на всей площади древнего города. Впрочем, похожая трагическая картина наблюдается и во Владимире, где не погребенные по христианскому обряду, а сваленные в ямы тела после монгольского погрома археологи находят до сих пор. Но если во Владимире тела все же были погребены, хотя и в ямах, возможно, и на скорую руку, то в Киеве тела находили под завалами домов, рухнувших во время штурма города татарами. Некому было хоронить мертвецов в Киеве после Батыя. Киев на долгие годы перестал существовать как город. Владимир смог оправиться после нашествия, хотя далеко и не полностью. Многие территории Владимира домонгольского периода чуть ли не до времен Петра Великого оставались незаселенными.

Страшная страница нашей истории!

Невозможно понять, как после этого ученые мужи видят в диком погроме русских княжеств ордынцами некое русско-татарское культурное взаимообогащение и конструируют «евразийскую теорию мирного симбиоза». Это не просто ложь, а и кощунственное надругательство над костями наших непогребенных, трагически погибших предков.

В 50-х гг. в городе Киеве, или, вернее, на месте бывшего города, лежавшего в руинах после нашествия, сидел воеводой Дмитр Ейкович, в котором историки считают возможным видеть того самого воеводу Даниила Галицкого — Дмитра, который храбростью своей столь изумил Батыя, что тот после разорения Киева даровал ему жизнь.

Но Киев оставался русской митрополией и символом единства всех русских земель. Совершенно не правы те историки, которые считают, что, получив ярлык на великое киевское княжение, вместо ожидаемого ярлыка на владимирский стол, который достался брату Андрею, Александр был обескуражен. Этот посыл не во всем верен. Владение Киевом — важнейшая страница жизни Александра и его политической стратегии, заложившей основы возрождения русской государственности. В тот момент в Киеве не было митрополита. Даниил Галицкий посылает в Никею своего близкого, доверенного человека Кирилла для того, чтобы ему быть поставленным в митрополиты Киевские и всея Руси! Это один из ключевых, судьбоносных моментов русской истории, о котором мы будем говорить отдельно. В этот момент закладывается прочный фундамент тому мировоззренческому и государственному феномену, который получит символическое выражение в формуле «Москва — Третий Рим».

Итак, владыка Кирилл, союзник и, более вероятно, что друг Даниила Галицкого, едет в стольный град Византийской империи, в Никею.

Были ли основания у Александра полагать, что новый митрополит Киевский не только формально, но и реально попадет в сферу его, Александра, стратегических интересов по воссоединению разрозненной и обескровленной Руси? Мы можем предположить, что Александр Невский вправе был надеяться на то, что византийский император Мануил II и патриарх Константинопольский не направят нового митрополита всея Руси Кирилла к его патрону в Галич. Откуда у нас такое предположение?

Палеологи в тот момент готовились отвоевывать у крестоносцев Царьград и наверняка были осведомлены о пролатинских симпатиях того периода Даниила Галицкого. Необходимо понимать, что для кафедры русского митрополита места в Киеве больше не было. Выбор мог осуществляться только между подвластным Даниилу Галичем и северо-востоком Древней Руси.

Никейские императоры установили дипломатические отношения с настроенной крайне негативно по отношению к Римскому престолу Священной Римской империей германских императоров. Византийцы нашли общий язык и с Ордой. Ставка Даниила Галицкого в этой ситуации на папский престол не могла найти сочувствия у византийцев и была, по существу, близорукой в условиях складывающихся заново политических силовых центров Европы того периода. Александр Невский как политик оказался выше Даниила. И политика эта нашла понимание и у первоиерарха Русской церкви.

Мы специально изучим все сложные хитросплетения того периода европейской истории в главах, посвященных становлению идеологии Третьего Рима на Руси.

Так куда же мог перенести кафедру своего реального пребывания новый митрополит Киевский и всея Руси Кирилл.

В 1250 г. брат Александра Андрей отнял Владимир у своего дяди Святослава — одного из немногих князей, переживших трагическую битву с татарами на реке Сить в 1238 г. Александр в это время также оставался во Владимире.

И тут произошло значимое событие в русской истории, один из ее поворотных моментов, на который отечественная историософия мало обращала должное внимание. Печатник-канцлер, как считает ряд историков, или просто близкий человек князя Даниила Галицкого Кирилл вернулся из Никеи митрополитом Русским не в Галич и не в Киев, а к Александру и Андрею в Суздальскую землю.

На следующий год митрополит Кирилл и владыка Ростовский Кирилл II отправились с Александром в Новгород для усмирения этого города в момент принуждения к татарской переписи. Союз Церкви в данном вопросе с Александром не вызывает сомнения и должен рассматриваться нами как главное доказательство правильной и глубоко продуманной политики в данном вопросе Александра Невского.

Новгород должен был подчиниться и дать возможность татарским баскакам провести перепись. Тяжелая и унизительная процедура все же спасала север Руси от разгрома, а равно и Суздальскую землю, через которую враг непременно прошел бы войной, соберись он карать Новгород.

Перепись — признание зависимости от Орды, но признание такое, которое помогало сохранить определенную политическую и экономическую самостоятельность. Главное — удалось избежать нашествия и донести в сохранности и цельности русскую культуру, неразрывно связанную тогда с верой наших предков, до потомков, физически и духовно созревших до военного противостояния с Ордой.

В этом главное. В этом проявилась мудрость политики Невского, мудрость, которая, конечно, была с примесью горечи и стыда. Унизительна и трудно выносима была для витязя и князя зависимость от Орды. Мы помним, что князь не проиграл ни одного сражения, был лично храбр и силен. Но он прекрасно отдавал себе отчет, что на пути спасения собственной чести он может потерять не только власть, княжество, но и полностью лишиться подданных, то есть бросить русский народ в горнило сражений со всем «поднявшимся Востоком», которое наше племя тогда не выдержало бы! Вопрос чести был далеко не таким праздным для владык Средневековья, каким он может показаться современникам, привыкшим даже честь считать ликвидной категорией. Неимоверно трудно давались ему такие решения. Но цена вопроса для Александра не укладывалась и не могла уложиться ни в какие современные экономические категории. Речь шла о выживании наших предков, буквально физическом выживании на безжалостном ветру суровой истории. И позиция Александра Ярославича в данном вопросе находила полное понимание у духовных вождей русского народа того трудного времени.

Еще раз подчеркнем важнейший факт, который необходимо всегда учитывать в нравственной оценке действий Александра в той или иной сложной политической ситуации. У Александра Невского сложились особые, доверительные отношения как с митрополитом Кириллом, так и с ростовским владыкой. По всем вопросам внешней и внутренней политики они были единодушны.

Несомненно, что из этих особых отношений Александра Ярославича с выдающимися первоиерархами Русской церкви родился важнейший, судьбоносный и истинно мистический акт русской истории — начало процесса канонизации крестителя Руси Владимира Святославича, вполне возможно инициированный им самим!

Победа на Неве произошла в день преставления князя Владимира, что и дало повод для начала процесса канонизации, несмотря на то что мощи князя к тому времени чудотворением не были отмечены Свыше. Византия, не всегда благосклонно смотревшая на деяния Владимира, вырвавшего крещение у греков вооруженной рукой, на этот раз не проявила никакой антипатии к своей духовной дочери. Православный мир остро нуждался в духовном единстве и духовной поддержке своих святых воинов. Символично, что первый креститель русского народа был прославлен «крестителем» его великорусской ветви, заново поднявшим православный крест над нашими предками актом своей нерушимой веры и священного выбора, о чем обстоятельно мы расскажем ниже.

Отметим, что Александр вообще находил полное понимание у Русской церкви своей внешней политики. Но у него появился внутренний враг. Его брат Андрей, будучи бескомпромиссно антитатарски настроен, женится на дочери Даниила Галицкого. Союз Андрея и Даниила был скреплен в значительной мере не только новыми родственными узами, но в гораздо большей степени их личной ненавистью к татарам, ненавистью столь огромной, сколь и роковой, коль скоро она не позволяла им увидеть тех реалий времени, которые видел Александр. Третьей силой в этом новом союзе стал Ярослав Ярославич Тверской.

С этим антитатарским союзом связаны самые трагические дни в политической судьбе Александра. В 1252 г. он едет на поклон к Батыю. В это время Батый смог укрепить свою пошатнувшуюся было власть в Орде, и момент был рассчитан предельно точно. В Каракоруме ханом монголов стал ставленник Батыя — Мункэ. Батый дает Александру старейшинство в братьях.

Важно отметить еще один примечательный факт. Существует мнение многих историков, что в Орде Александр не просто сдружился с сыном Батыя Сартаком, но и оказал на того значительное влияние. Есть косвенные свидетельства того, что Сартак крестился, может быть, под влиянием Александра. Правда, путешественник того времени, известный своими путевыми записками, Марко Поло считал, что приязнь Сартака к православным является всего лишь политическим ходом Чингизида, чьи земли лежали в непосредственной близости от границ истерзанного православного русского народа. Будучи сыном Батыя, он имел все основания наследовать отцу. Александр имел еще большие основания считать, что с воцарением Сартака политический расклад сил в Восточной Европе становился бы исключительно спасительным для русской государственности. На тот момент Александра признали старшим среди князей русских митрополит и епископы Руси. Его поддерживала и Никейская империя, видя новоставленного митрополита Кирилла подле Александра. Но не успел Александр двинуться домой из ставки Батыя, как тот послал на Русь две Орды — Неврюеву рать на Суздаль и Куремсу на Даниила Галицкого. Многие историки ставят эти нашествия в вину Александру.

Но была ли в том его вина — не простой вопрос, на который нам предстоит обстоятельно ответить.

Например, автор Жития не побоялся вставить этот сюжет в житийную канву Александра. В повествовании Жития говорится: «По сем же разгневася царь Батый на брата его меньшаго, на Ондрея, и посла воеводу своего Невруя повоевати землю Суждальскую. По пленении же Невруеве князь великый Олександръ церкви въздвигу, грады исполни, люди распуженыа събра в домы своя». Иными словами, автор агиографического труда не видел связи между татарским нашествием под руководством Неврюя и пребыванием Александра в Орде. Важно помнить, что автор Жития непосредственный свидетель этих событий, их современник. И Житие писалось для тех, кто так же был современником этих трагических дней. Можно ли было обмануть живых свидетелей и нужно ли было их обманывать? Вопрос риторический.

Батый, конечно, понимал, что князья могут и не принять безропотно старшинство Александра. Вряд ли у Александра была возможность или намерение принуждать силой брата и его союзников к повиновению вопреки их воле. Важно отметить, что многие бояре земли Суздальской бежали с Андреем от татар. Этот факт красноречиво свидетельствует о том, что среди широких слоев аристократии Суздалыцины Александру не на кого было опереться в его политике примирения с Ордой.

Но совершенно очевидно и другое. Александр не просил Батыя и не мог просить его разорить те земли, которые только что ему же были дарованы ярлыком на великое княжение, разорить его вотчинные земли, в том числе город, в котором он родился и который несомненно очень любил, — Переяславль.

Неврюева рать 1252 г. прошла смерчем по Русской земле. Была разбита переяславская дружина, поддержавшая князя Андрея. Другой брат Александра Ярослав Ярославич бежал в Ладогу, а оттуда во Псков. Убит воевода князя Андрея Жирослав. Сам Андрей бежит в Швецию, где вместе с врагом Александра ярлом Биргером участвует в войне в Норвегии.

Но вот что интересно: когда Александр прибыл во Владимир, его встречали люди, духовенство с крестами у Золотых ворот во главе с митрополитом. Вероятно, антиордынски настроенная аристократия, ушедшая с Андреем, представляла тот политический слой, который, отстаивая свои личные интересы, не выражал настроения всех лично свободных горожан. В отношении воинской аристократии и позиции князя Андрея Ярославича речь может идти о задетой рыцарской чести. Вот только смиренного понимания того, что сейчас нужнее всего для выживания народа у Андрея и его союзников не было. Они готовы были бросить на алтарь борьбы с татарами все, в том числе и будущее Русской земли.

Александр решил любой ценой сохранить Русь как народ, как государство, как сосуд сокровища православной веры. И народ, и духовенство уже тогда это понимали и именно Александра поддержали в его понятном для многих русских людей того времени стремлении. Мы должны помнить, что современники не ставили ему в вину Неврюево нашествие.

Вообще, если это нашествие было направлено на устранение соперников Александра, как о том пишут некоторые авторы, то оно не достигло своей цели, что на последовательную в вопросах наказания строптивых политику татар и нравы того времени вовсе не похоже.

После Неврюева погрома Ярослав Ярославич сидит во Пскове, готовый в любой момент составить конкуренцию Александру, и поднимает против Александра Невского боярство Новгорода. Сын Александра Ярославича, Василий, вынужден покинуть город на Волхове, и Александру пришлось идти походом на взбунтовавшийся Новгород. Как оказалось, новгородцы далеко не рады были восстановлению его власти. В «республиканском» Новгороде Александр всегда действовал как самодержец. Воля Александра и его желание действовать бескомпромиссно сломили новгородскую вольницу. Князь «взял мир на всей своей воле».

Мы не будем сейчас описывать сложные перипетии борьбы Александра с Ярославом и Андреем. Брат Андрей сидел в Швеции, откуда путь до Новгорода совсем не длинный. Еще раз отметим важный, на наш взгляд, факт, что разгрому Неврюевой рати подверглась именно та территория, которая вручена перед этим Александру. Безусловно, Неврюева рать — жестокий и хитрый политический ход Орды. Назвав Александра своим главным союзником, Орда наносит удар именно по той территории, которая могла бы стать базовой основой его потенциальной силы. Ордынцы заранее ослабляли своего союзника и данника.

К этой сложной странице русской истории мы еще вернемся. А теперь посмотрим, как в это время действовал Даниил Галицкий — еще одна из ярчайших фигур русской истории того трагического и судьбоносного периода.

Даниил в союзе с Литвою наносит татарам Куремсы поражение и начинает поход на Киев. Важно помнить, что в союзе с татарскими туменами Куремсы выступают смоленские рати, Смоленск имеет союзнические отношения с Александром. События разворачиваются таким образом, что татары прилагают максимум усилий, чтобы союз Даниила и Суздальской земли не состоялся. Клин вбит. Впрочем, мы не можем быть уверенными в том, что это противостояние Александра и Даниила носило окончательный и бескомпромиссный характер. Мы даже не знаем, действительно ли между ними в данный момент была вражда. Формально все выглядело именно так. Так же это выглядело и для татар. Но исходя из косвенных данных, мы можем подозревать наличие определенных договоренностей между князьями. Но ситуация складывается следующим образом…

Даниил, проявивший немалые военные способности и личную доблесть в борьбе с татарами, идет на Киев. А союзники Александра, смоленские дружины, ему противостоят. Вспомним, что Смоленск не подвергся татарскому разгрому и участие его дружин в проордынских мероприятиях говорят о гибкой позиции, занятой этим стольным городом по отношению к татарам и к великому князю Александру, на чьей стороне они вполне легитимно выступают.

Даниил наступает на Киев. Неужели маятник истории повернется вспять, и русские вот-вот отомстят степным дикарям и вернут священную столицу. Однако в данном случае Даниил идет еще и на владения князя Александра — великого князя Киевского! По пути русские рати Даниила Галицкого ссорятся с литовцами из-за добычи. Войны литовского князя Миндовга уходят. И поход на Киев не состоялся!

Киев остается за Александром и фактически под контролем татар.

Вопреки очевидным стремлениям князей Даниила и Александра хотя бы формально сохранить единство Руси, началось постепенное размежевание севера и юга некогда единой и священной для нас Руси. Единое Русское государство Рюриковичей распалось. Это главная историческая трагедия для нашего народа, незаживающая рана его и по настоящее время.

Здесь мы уделим особое внимание вопросу «геополитического выбора» князя Александра и его проордынской ориентации, которая подвергается критике многих современных историков.

«Александру Невскому пришлось быть осторожным и дальновидным политиком, чтобы не погубить Русь, зажатую в тиски злобными и кровожадными противниками. Порой этот факт вызывает в литературе странные, мягко говоря, суждения и оценки. Так, Лев Гумилев представил князя основателем мифического союза Руси и Золотой Орды против Запада. (Не эти ли “союзники” отравили в Орде его отца, а позже, по некоторым предположениям, и самого Александра Невского?) Английский историк Дж. Фенелл, вслед за Гумилевым, вообще показал Александра предателем интересов Руси и прислужником монголо-татар. Прискорбно, что подобные измышления ныне широко тиражируются, вводя в заблуждение доверчивых читателей». Ниже мы приведем ряд аргументов, которые еще не были рассмотрены отечественной историографией, которые сделают невозможным дальнейшее спекулирование на теме «предательства национальных интересов», которым якобы опорочил себя Александр Ярославич.

«Александр Невский сумел заглянуть далеко вперед, сохранив Святую Русь и ее духовную независимость, заключив союз с веротерпимым противником ради победы над нетерпимым к русским латинством. Этот союз обрек на неудачу попытки Папы Римского Александра IV организовать в 1256 году крестовый поход против монголов и русских».

Говоря о союзе с монголами, о тех внутренних мотивах, которые убедили Александра в единственно возможном выборе союзника для сохранения исторического будущего для русского народа, мы должны принимать во внимание и ту особую духовную среду, в которой созревала Золотая Орда, ставшая на несколько столетий соседкой Православной Руси. Заглянем на несколько веков в глубь того времени, когда монгольские орды пришли в движение.

«Ученые доказали, что в XI веке большое кераитское племя в Монголии числом около 100 тысяч человек приняло христианство во главе со своим вождем, принявшим имя Юханнан (Иоанн). Легенда кераитов сообщает, что они приняли христианство вследствие того, что их вождю, заблудившемуся в пустыне, приснился святой Сагриз (Сергий), который и указал ему путь домой. После этого хан и крестился. Территория этого племени и других тюркских и монгольских племен постепенно стала известна в Европе как царство христианского пресвитера Иоанна. Средневековая Европа была полна слухами об этом царстве, о его вожде пресвитере Иоанне, о его несметных богатствах. Полагали, что он вскоре придет и восстановит христианство во всем мире. Папа римский был наслышан о пресвитере Иоанне и о том, что он “бич язычества и язва магометанства”, по словам его кардинала Ди Витри, и решил подчинить его своей власти. Для этой цели он послал ему буллу, которую доставил ему врач Филипп. Чингисхан разгромил кераитов в 1203 году и женился на дочери вождя этого племени, которую звали Ясунсоен-беги. Она принадлежала к Ассирийской церкви Востока. Жена Чингисхана продолжала исповедовать свою религию и покровительствовать христианам. Благодаря этому христиане стали пользоваться большим влиянием у Чингисхана. В результате этого сыновья Чингисхана от этого брака Джагатай и Октай продолжали покровительствовать христианству, а Джагатай, по свидетельству итальянского путешественника Марко Поло, сам принял христианство несторианского толка в Самарканде. При хане Октае ассирийские миссионеры и христиане пользовались большой свободой. Ассириец — врач Шлимун был ближайшим человеком в его свите. Христиане-несториане занимали высокие должности в ставке великих ханов. Выдающийся средневековый летописец Рашид Аддин (1250–1316 гг.) писал, что “…в должности атабека при Гуюкхане состоял Кадак, который был христианином с детства, и это наложило отпечаток на характер Гуюка. А после того и Чанкай оказался пособником тому делу, и по этой причине Гуюк всегда допускал учение священников и христиан. Когда молва о том распространилась, то из стран Шама (Сирия), Рума (Византия), Осов и Русов в его столицу направились христианские священники”. При этом ассирийцы оказывали поддержку и помощь, используя свое влияние на монгольских ханов. Это относилось в первую очередь к армянам. Одним из влиятельных ассирийцев при монгольских ханах и наместнике на Северном Кавказе и Закавказье Байджу-Найона был Шимун Раббан Ата. Последний был послан в 1235 году великим ханом Угедеем в Армению, которая подверглась опустошительным вторжениям монголов. Раббан Ата стал там защитником армян. Об этом свидетельствует армянский хронист Киракос Ганзакский. Раббан Ата был сторонником союза монголов и европейских христианских государств и содействовал совместным действиям монголов и стран Европы против мусульманских государств. С этого времени, по мнению французского ученого П. Пеллье, в окружении хана Байджу “крепла мысль о сотрудничестве франков и монголов в борьбе с мусульманами. Эти мысли, несомненно, выношенные христианами Месопотамии и Центральной Азии, уже носились в воздухе”. Эта идея вызвала обмен посланниками и делегациями между монголами и европейскими монархами. Так, в 1248 году по прибытии на Кипр французского короля Людовика IX для подготовки крестового похода он принял двух дипломатов монгольского наместника в Иране Эльджигидея. Ими были два ассирийских миссионера Марк и Давид, выходцы из города Мосула. Они привезли письмо великого хана Гуюка о союзе монголов и франков. В письме также говорилось, что Гуюк считает себя по линии матери внуком пресвитера Иоанна и что он сам — христианин и что также поступил его наместник в Иране — Эльджигидей».

Эти данные позволяют нам сделать совершенно определенный вывод. У Александра Невского совершенно не было никакой альтернативы в выборе союзников. Европа, договаривающаяся с монголами о действиях на Ближнем Востоке, никоим образом не могла стать союзником Руси в борьбе с теми же монголами. Для нас это очевидно. Для современников Невского героя это было далеко не фактом. Тем более удивительно, что Александр сделал столь четкий и единственно верный политический выбор, спасший веру, народ и государственность. Трудно сказать, чего здесь больше, гениальной прозорливости или информированности и умения мыслить геополитическими масштабами. Вероятно, прозорливость подкреплялась фактами, которым Александр и сам был очевидцем в ходе его путешествия в ставку хана в Каракорум. В свете этого совершенно убогими выглядят попытки ряда авторов поставить в вину князю его решительный разворот к Европе спиной. Очевидно, что сама Европа уже повернулась к поверженной Руси спиной и решала свои узкокорыстные цели как в Восточной Европе, так и в Палестине. Ни о каком военном союзе с русскими князьями в деле спасения православных христиан от нашествия с Востока в Европе не собирались серьезно помышлять. Александр это понял раньше всех своих современников. Даниил Галицкий убедился в этом на своем горьком опыте. Брат Александра Андрей, вероятно, «прозрел» после своего бегства от монголов в Швецию и возвращения на Русь.

Итак, «обдумывая крестовый поход, Людовик XI послал в ставку монгольского хана монаха францисканского ордена Гийома Рубрука. В 1253 году Г. Рубрук прибыл в ставку сына Батыя — Сартака, ставка которого была в трех днях езды к востоку от Волги. Сартак, как сообщают хронисты, был несторианином, и в его ставке Г. Рубрук встретил христиан и среди них — Марка, который посетил Людовика IX на Кипре в 1248 году. После посещения ставки Сартака Г. Рубрук побывал в ставке Батыя и затем выехал в ставку великого хана Мункэ в город Каракорум. К этому времени он заменил умершего Гуюка. Во время пребывания в ставке великого хана Мункэ Рубрук видел там много христиан, их церкви, часовни. А личным секретарем Мункэ был также несторианин.

Г. Рубрук свидетельствует, что во времена праздников христианские священники посещали Мункэ и благословляли его. Г. Рубрук присутствовал на христианском празднике Богоявления. На рассвете священники-несториане собрались в часовне, стали ударять в колокол-доску, пропели заутреню, оделись в свои одежды и приготовили курильню. В это время пришла жена хана Мункэ с детьми и свитой. Она стала на колени, коснулась лбом земли по обычаю ассирийцев-несториан, дотронулась до образов правой рукой, все время целуя руку после прикосновения. После этого она подала руки всем стоящим в церкви. В ставке Мункэ имелась и другая церковь. Она принадлежала матери хана Мункэ. Там имелись росписи, сделанные художниками, которых монголы-христиане выписывали из Константинополя. Во время встречи с Мункэ Г. Рубрук поделился мыслями о предстоящих походах монголов, которые будут направлены своим острием против исламского мира — Ирана, Ирака, Сирии, Египта и др. В результате переговоров хан Мункэ послал своего младшего брата Хулагу на завоевание исламского мира. В ноябре 1257 года две монгольские армии во главе с Хулагу и несторианином Китбучи вступили в Ирак. Монголы нанесли сокрушительный удар по Арабскому халифату, захватили его столицу Багдад в 1258 году, взяли в плен халифа Аль-Мустансима, посадили его в мешок и бросили под копыта лошадей. Ворвавшиеся в Багдад монгольские войска начали безудержное истребление населения и грабеж города. Было убито 90 тысяч багдадцев, в основном мусульман. По просьбе старшей жены Хулагу несторианки Докуз-хатун монголы пощадили христиан и их имущество не разграбили. В сентябре 1259 года Хулагу направился против Алеппо и Дамаска, захватил их в 1260 году. В районе Газы он получил весть о смерти великого хана Мункэ и вернулся на родину. У Газы был оставлен небольшой отряд во главе с несторианином Китбучи. 3 сентября 1260 года египетский правитель мамлюк Бейбарс разбил отряд Китбучи, а его взял в плен и казнил. Смерть великого хана Мункэ внесла раздор и распри между его наследниками. Хан Золотой Орды Берке начал войну в 1261–1262 годах против Хулагу — младшего брата Мункэ. В этой борьбе Берке опирался на Египет, в свою очередь, старался использовать золотоордынских ханов против Хулагу. А Хулагиды, в свою очередь, пытались использовать европейские государства против исламского мира… Однако впоследствии после тщетных попыток получить военную помощь от европейских держав Хулагиды решили принять ислам — религию основной массы покоренного населения. Они обрушили репрессии против ассирийцев, составлявших зажиточную торгово-ремесленную прослойку среди городского населения». Вопрос о христианстве у ордынцев еще ждет своего серьезного исследователя. А пока приведем еще одно важное свидетельство.

В «Сказании о Мамаевом побоище» есть любопытная характеристика Батыя: «…Безбожный Мамай стал похваляться и, позавидовав второму Юлиану Отступнику, царю Батыю, начал расспрашивать старых татар, как царь Батый покорил Русскую землю…» Почему Батый назван «вторым Юлианом Отступником»? Здесь следует вспомнить слова Вассафа: «Хотя он (Батый) был веры христианской, а христианство это противно здравому смыслу…»

Вопреки устоявшемуся мнению, новости в Древнем мире распространялись не так уж и медленно. Общий расклад геополитических сил, безусловно, был известен князю Александру, что не отменяет его гениальной прозорливости по поводу абсолютной утопичности упования на помощь католических стран. Этой помощи не дождались и монголы. Нечего и говорить, что такая помощь никогда бы не была оказана истерзанной теми же монголами Руси. Оставалось ждать неминуемого распада самой империи Чингисхана. Симптомы грядущего неминуемого упадка Орды стали проявляться уже при жизни Невского героя.

Но только Александр и его ближайшее окружение в той политической ситуации смогли рассмотреть в будущем совершенно иной расклад сил в Восточной Европе. И благодаря его дальнозоркости русский народ из глубокой пропасти XIII века стал восходить от силы к силе.

«Великая русская нация смогла пройти этот путь, выстоять и, поднявшись с колен, утвердиться на своих исторических землях. Этот опыт побед и поражений, помноженный на выстраданную идею, сделал русскую нацию ярчайшим явлением мировой истории». И в этом заслуга Александра Ярославича!

Но заслуга Алексанра не только в правильном геополитическом выборе союзников. Он в кратчайший срок свершил, казалось, невозможное. Князь восстановил пошатнувшийся после гибели городов в огне нашествия авторитет княжеского дома Рюрика и сознательно заложил основы Русского самодержавного царства. Целенаправленными политическими действиями он предотвратил распад зарождавшегося единого великорусского национально-государственного пространства на две составные его части: Владимирскую Русь и Новгородскую республику, став, по сути, отцом великорусской народности и создателем основ Московского царства.

В лице Александра Невского история дала нам пример уникального политического лидера, вождя народа, сочетавшего в себе столько добродетелей, что современному человеку это даже трудно представить, и он склонен скорее не доверять источникам, чем признать очевидный факт вырождения политического Олимпа в России и мире. Отсюда и непонимание политического величия Невского, которое ведет и к непониманию сути его ордынской политики.

Сейчас очень модно рассуждать в наукообразном стиле о различных политических и геополитических проектах современности и древних времен. Дань этой моде отдается и тогда, когда ученые и не очень ученые мужи начинают обращать свой пытливый взор на отечественную старину. В качестве примера приведем следующий случай. В 1990 г. на международной научной конференции, посвященной Александру Невскому, бывший мэр Санкт-Петербурга в приветственном выступлении уверял, что у Александра Невского была «балтийская геополитическая идея», суть которой, по мнению мэра, состояла в «присутствии русских в балтийских делах». Из этого же выступления узнаем и о «веротерпимости» Невского.

Получается не князь, а прямо образцовый градоначальник конца XX столетия, глядящий жадно и с тоской на Запад из своего питерского кабинета, снедаемый чувством собственной неполноценности и мечтающий об интеграционных проектах в рамках Балтийского региона, которые позволят ему время от времени сидеть за одним столом с европейскими чиновниками и чувствовать себя где-то тоже человеком. Этот нереальный проект, который приписывался князю Александру, был озвучен далеко не рядовым российским бюрократом, страстно мечтавшим получить для себя и для города какой-нибудь особый статус какого-нибудь «европриемыша», который будет выделять его из состава рядовых российских территорий, бюрократом, гордившимся своим незамысловатым набором убогих либеральных штампов, которые в его глазах и глазах его учеников вырастали до размеров истинного европейского интеллектуализма.

Этот прием познания нашего прошлого «с позиций сегодняшнего дня» вообще характерен для современности и отражает определенную тенденцию разложения национального сознания, да и вообще здравого смысла у большой части советской и постсоветской интеллигенции.

Трудно представить себе древнерусского князя, чья держава подвергнута жесточайшему нашествию азиатских варваров, у которого города лежат в развалинах, население перебито или угнано, вера отцов поругана, ближайшие родственники убиты в битве с татарами, князя, который напрягает последние силы своей земли, чтобы отразить экспансию Немецкого ордена и шведов, наказать поднявшуюся из болот литву, привести в послушание данников из финно-угорских народов, начавших в этой сложной для Руси международной ситуации играть на ее противоречиях с сильными соседями с Запада и при первой же возможности готовых признать над собой новых хозяев, представить этого князя озабоченным единственной проблемой — балтийским проектом политического присутствия в понятиях современной политики. Более того, уместно заметить, в связи с либеральными суевериями современности, выдаваемыми часто за научное знание, что такое присутствие на Балтике никогда в нашей истории не рассматривалось русскими как подарок просвещенного Запада, который надо заслужить общей капитуляцией на всех фронтах противостояния западным соседям, как это имело место быть в недалеком прошлом в отечественной международной политике. Балтика была и оставалась для Руси сферой ее законных экономических и политических интересов, которые она успешно отстаивала от западного посягательства, вплоть до нашествия монголов, которое подорвало военные силы Руси в этой борьбе. Никакого проекта интеграции с Западом, в рамках Балтийской экономической зоны или в ином месте, у Александра не было, что доказывает его встреча с папскими послами, закончившаяся для последних безрезультатно. А говорить о веротерпимости человека, запечатлевшего всей своей жизнью подвиг верности вере отцов, можно только в качестве безумного глумления над национальным святым. Вероятно, эта попытка питерского чиновника должна рассматриваться как некий примиренческий шаг либерального лагеря перед лицом очевидной любви русского народа к своему святому князю. Шаг этот сколь примиренческий, столь и лукавый.

Русские люди в далеком XIII веке жили ожиданием свержения ненавистного ига монголов, ожиданием перемен к лучшему, верой в возрождение поруганной Отчизны. Симпатии и искренняя любовь народа к Александру Невскому были вызваны именно тем, что воплощение своих чаяний народ видел в его, Невского, жизни и борьбе, в его политике, внутренней и внешней, в нем самом!

Александр Невский оправдал их надежды. Он победоносно сражался с врагом с 1234 по 1256 год на Западе. Он отводил, сколь это было возможно, угрозу с Востока. Он отговорил ханов отбирать русских людей для участия в войнах Орды в чужих землях. У князя действительно был план, не мог не быть, постепенного накапливания русских сил. Он строил города в Новгородчине, размещал там ремесленников. Один из построенных князем городов стоит и поныне. Мы говорили об этом выше. Это Порхов на Шелони. Князь организовывал боеспособные силы, которые с ним громили всех врагов Руси на Западе. В городских цехах готовилось оружие. Русь оживала и верила в святость своего вождя, которая была не абстрактным чаянием истерзанного народа, а конкретно воплощаемой в его жизненном подвиге очевидностью для всех и каждого.

«Боже праведный! Ты положил пределы народам и повелел жить, не преступая чужих границ» — этот завет князя нам требует серьезного осмысления исторического и политического. Князь Александр обратился к суду Божию перед битвой со шведами, уповая на милость Всевышнего ввиду вероломства врага, пересекшего Свыше предопределенные границы народам. Не в силе Бог, а в правде — вот священный завет Невского героя. И эта уверенность в своей правоте перед лицом Господа давала, дает и будет давать русским людям силы одолеть любого врага.

Нам важно верно оценить слова князя о Богом установленных границах между народами. Эта уверенность в святости и нерушимости национальных границ стала политической программой противостояния Руси на Западе. Границы между племенами, по понятиям средневекового человека, есть данность, предопределенная Свыше, данность определенного, сакрального деления универсума и распределения земель по племенам. Граница — это не подвижная политическая реальность, меняющаяся вслед за изменением политических сил, но статус священный, неприкосновенный, освященный волей Божией, не подверженный с точки зрения средневековой этики волевым и произвольным изменениям по воле государей. Границы чертятся на небесах и соблюдаются на земле.

А как же, спросит образованный читатель, постоянное изменение тех же границ Руси, которые менялись у нашей державы в сторону увеличения, пока Россия жила истинной национальной жизнью? И как нам понимать историческую подвижность той же русско-шведской границы в Финляндии и Карелии?

Дело в том, что как бы мы с современных позиций ни оценивали политику русских князей, какие бы политкорректные заклинания ни произносили о том, что у Александра, у его предшественников и потомков были международные проекты в «духе Хельсинки», реальность такова, что угро-финские племена, населявшие русско-шведское порубежье, вообще не считались, выражаясь современным языком, субъектами истории и международного права. Это были данники, определенным образом воинский трофей, за который и велась борьба. Именно по территории этих народов и происходило движение границы. Завоевание шведами части Финляндии и их более позднее доминирование в Эстляндии не вызывало того отпора, который они получали, когда вторгались на земли, считавшиеся русскими своими священными, Богом установленными рубежами. Наши предки посчитали, что сил отнять этот шведский трофей на тот период недостаточно, и довольствовались теми землями, которые удержать было вопросом принципиальным. Речь идет о Карелии и Ингрии. Здесь наши предки были беспощадны как к врагу, так и к перебежчикам — данникам из местных финских народов. Как нам оценить такое отношение к финно-угорским этносам в те времена? Во всяком случае, для полноценного понимания данной ситуации необходимо помнить, что к крещеным корелам русские относились как к надежным и полноправным союзникам. Не случайно корелы бежали от «цивилизованного» шведского натиска в XVII веке из родных земель в тверские земли и их православные потомки живут там и поныне вместе с русскими.

Несомненно, именно религиозная составляющая была важным критерием оценки подвластного русским народа. И пусть корелы были крещены довольно поздно (официальное крещение состоялось только в 1227 году), они с давних пор выступали верными союзниками Новгорода, будучи еще язычниками. К другим язычникам финского Севера русские не были столь благосклонны, и здесь отношения строились «по-разному». Например, страж Невского устья ижорянин Пелгусий, будучи православным и, возможно, уже не в первом поколении, пользовался вместе со своим родом особым доверием Новгорода и верно послужил Александру Невскому. Но далеко не все его соплеменники оставались всегда политическими союзниками русских. И не всех из них жаловал князь Александр и его потомки.

Говоря о политическом наследии, невозможно особо не отметить один важный дипломатический успех Александра Ярославича в деле укрепления самой северной границы Русского государства и Новгородской земли. Речь идет об инициативе князя в деле сватовства его сына Василия к дочери норвежского короля Хакона Кристине, которое носило явный дипломатический подтекст. Скорее всего, сама тема сватовства была далеко не главной, исходя хотя бы из того соображения, что сватовство, собственно говоря, и не состоялось. В дальнейшем, после первого разговора на эту тему, стороны более не возвращались к этом вопросу. Сватовству сопутствовали переговоры о границе между Русью и Норвегией, и именно они были главной темой политических контактов сторон. Возможное сватовство и в перспективе свадьба были, в определенном смысле, фигурой дипломатической вежливости и выказыванием уважения сторон, служили определенной гарантией миролюбивых устремлений договаривающихся государей. Как бы там ни было, дипломатический прием (а то, что это был именно он, в этом трудно усомниться) со сватовством помогает заключить русско-норвежский союз, который был серьезным политическим противовесом шведско-норвежскому союзу, заключенному в 1250 г. при Сульберге, закрепленному действительно состоявшимся бракосочетанием дочери шведского правителя ярла Биргера и сына Хакона Старого Хакона.

В 1252 г., после Неврюевой рати, Александру было уже не до вопросов сватовства его сына. Вопрос, как сейчас говорят, «потерял актуальность». Кристина была выдана замуж в Испанию только в 1257 г. Но с русской стороны не поступало новых предложений о браке за эти пять лет, прошедших с момента первого контакта. Мирный договор с норвежцами был заключен и без свадебной подоплеки и определил незыблемость русских северных рубежей фактически до нашего времени. Причем современные историки считают, что соглашение о границах были приняты в отсутствие Александра в Новгороде. А так как Александр и его сын Василий оказались в момент прибытия послов от норвежского короля в Суздальской земле, залечивающей раны после Неврюевой рати, разговора о сватовстве, если бы норвежская сторона пыталась и хотела его реанимировать в ответ на русскую инициативу, было просто не с кем вести. Отсутствовал не только князь Александр, но и главный фигурант дела, его сын, потенциальный жених.

С определенностью трудно сказать, почему Александр не возобновлял своих просьб о сватовстве сына. Главная политическая цель была достигнута. Границы определены. Вероятно, Александр отдавал себе отчет в том, что затея оказать серьезное политическое противодействие шведам путем «перетягивания» норвежцев на свою сторону через заключение с ними обязывающего обе стороны политического союза через бракосочетание наследников, не отвечала ни его основным политическим стремлениям, да и не давала ровным счетом никаких гарантий против экспансии шведов на земли Руси. Верность этого нашего мнения подтвердила дальнейшая история русско-шведского противостояния. Этот период взаимодействия Новгорода с Норвежским королевством нашел отражение в работах И.П. Шаскольского. Этому же вопросу посвящена статья Н.А. Казакова «Внешняя политика Новгорода в русской и советской историографии». «Упоминание Карамзиным новгородско-шведских переговоров 1251 г. и публикации Бутковым текстов “Рунической грамоты” и договора Новгорода с Норвегией 1326 г. не вызвали откликов в русской исторической литературе… И.П. Шаскольский заново рассмотрел вопрос о первых новгородско-норвежских контактах. Сопоставляя имеющиеся в саге о короле Хаконе рассказ о прибытии к нему в 1251 г. посольства новгородского князя Александра и об установлении ими мира “между собой и своими данническими землями” с содержанием “Рунической грамоты”, определяющей права Новгорода и Норвегии на дань с саамов, автор высказывает мысль, что “руническая грамота… представляет собой текст договора 1251 г., первого в истории русско-норвежских отношений. Анализируя же содержание точно датированного договора 1326 г., автор полагает, что его основной целью явилось восстановление после ряда столкновений на севере (прослеживаемых по исландским сагам) прежнего положения, так как в тот период ни у Новгорода, ни у Норвегии ввиду ряда внутренних и внешних причин не было сил для его изменения”».

Подвиг князя-воина и князя-политика, его дипломатический гений помогли народу избежать полного рабства со стороны Орды, предотвратили духовную гибель, дали ему силы отстоять свою национальную независимость на западе и севере Руси. Сверхчеловеческие усилия рано свели князя в могилу. Но его деяния заложили незыблемую основу величия и процветания Руси и России. Наследие отцов, доставшееся князю, он отстоял в эпоху небывалого кризиса древнего княжеского института власти на Руси. От Баренцева моря до Литвы границы Русского мира, установившиеся во времена Александра, незыблемы до сих пор, хотя давление с Запада на эти рубежи не прекращается и поныне.

Безусловно, судьба Северной Руси и превращение ее в единое, монолитное православное царство, а затем и в империю связано с историческим выбором князя Александра, который и его современникам не казался простым и однозначным. Отбивая натиск с Запада, найдя приемлемый вариант взаимоотношений с Ордой, князь до конца был верен православию и первым прозрел в униженной и разграбленной Руси первые ростки того царства, которому уже в его времена Господь судил стать Третьим Римом. Оценку его деятельности и его жизненного подвига современниками князя мы находим в его Житии, которое выходит за обычные рамки агиографического произведения. «Житие Александра Невского — “Повесть о житии и храбрости благоверного и великаго князя Александра” — находится в самой сердцевине русского мифологического комплекса, лежащего в основе национального самосознания».

Анализ этого произведения при рассмотрении всех сложных исторических проблем того времени есть задача первостепенной важности, что в общем-то всегда признавалось отечественной исторической наукой. Но подобного рода анализ никогда не достигал исчерпывающей полноты в силу того, что светские авторы рассматривали Житие как некое дополнение к летописным свидетельствам, а в церковной традиции не принято было вычленять светские сюжеты из житийного контекста и их отдельно анализировать.

Как уже отмечалось выше, первоначальный текст Жития написан был сразу после смерти князя, в 70–80 гг. XIII века. Д.С. Лихачев полагал, что оно было создано в окружении митрополита Кирилла, возможно, с его личным участием. Еще раз необходимо отметить, как Житие вводит читателя в дискурс «ордынской проблематики»: «Царь сильный в Восточной стране» приглашает князя в Орду, чтобы тот засвидетельствовал там свою политическую покорность завоевателю: «Ты ли един не хощещи покорити ми ся? Но аще хощеши съблюсти землю свою, то приеди скоро къ мне и видиши честь царства моего». Благословившись у епископа Кирилла, князь вынужден ехать в Орду. «И видев его царь Батый, и подивися, и рече вельможам своим: “Истинну ми сказасте, яко несть подобна сему князя”. Почьстив же и честно, отпусти и». Примечательно, что законченный образ князя Александра, данный в его Житии, не нашел полного и единодушного принятия у историков Нового времени.

Исторический Александр Невский получил не столь однозначную оценку в работах историков. Точнее, современных историков. Историки XIX — начала XX в. единогласно сходились во мнении, что Александр выбрал из двух зол меньшее — отражать натиск с Запада и подчиниться Орде. Об этом же писал в 20-х гг. евразиец Г.В. Вернадский: «Русь могла погибнуть между двух огней в героической борьбе, но устоять и спастись в борьбе одновременно на два фронта она не могла. Предстояло выбирать между Востоком и Западом. Двое сильнейших русских князей этого времени сделали выбор по-разному. Даниил Галицкий выбрал Запад и с его помощью попытался вести борьбу против Востока. Александр Невский выбрал Восток и под его защитою решил отбиваться от Запада». Гумилев идет дальше, он уверяет, что никакого завоевания Руси монголами не было, а был военный союз, заключенный Александром с Батыем: «Ведь и говорить о завоевании России монголами нелепо, потому что монголы в 1249 году ушли из России, и вопрос о взаимоотношениях между Великим монгольским Улусом и Великим княжеством Владимирским ставился уже позже и решен был в княжение Александра Невского, когда он… добился выгодного союза с Золотой Ордой».

Такие выводы историков не могут не удивлять. Достаточно исторических и археологических источников, чтобы сделать совершенно однозначный вывод: выбора в обычном понимании этого слова у князей не было. И Даниил, и Александр решали единую задачу — спасти сколь это возможно, если не всю Русь от разгрома и порабощения, то хотя бы часть ее как независимую духовно и политическую независимую государственную единицу. Александр провидчески понял, что «выбор» Запада как союзника — это путь в историческое небытие. Сдерживание монголов, путем самых немыслимых уступок, только ради сохранения народа и веры — вот единственно возможный путь. Что касается ига, то и тут не может быть двух мнений у любого здравомыслящего человека. Иго было жесточайшее. Отрицание этого факта есть не пересмотр исторических свидетельств с научной точки зрения, а политическая эквилибристика, в рамках которой действительно легко конструировать теоретические возможности выбора и объявить выбор Александра — неправильным, гибельным и даже предательским по отношению к фетишам и кумирам либеральной российской интеллигенции, так как он бросил Россию в объятия «дикого» Востока, отгородив от «прогрессивного» Запада. Потери, понесенные Русью в результате прихода в приволжские степи монголов, даже сложно представить. Мы до сих пор не можем до конца оценить тот урон, который был нанесен русской цивилизации.

Тяжелее всего была даже не дань, а карательные и грабительские набеги. За 233 лет ига было 50 татарских походов или крупных набегов на Русь. Иными словами, один набег в четыре-пять лет. Но была и веротерпимость (первые 100 лет), и отсутствие оккупации, тем более колонизации, и невмешательство в повседневную жизнь. В отдельных случаях татарская защита Руси действительно имела место. Так, в 1269 г. ливонцы собрали огромное по тем временам войско в 18 тысяч человек для завоевания Пскова и Новгорода. Сын Александра, Дмитрий, обратился к хану Менгу-Тимуру за помощью, и тот прислал ему отряд всадников. Этого оказалось достаточно — ливонцы «замиришася по всей воле новгородской, зело бо бояхуся имени татарского».

О какой помощи с Запада против Орды, зная один этот факт, вообще можно говорить, а мы приводили и более серьезные факты взаимоотношения не только Запада, но и Византии с монголами. В этой ситуации у Руси вообще не могло быть военных союзников. И непонятно, почему вовремя этого не понял Даниил Галицкий. Единственно возможным военным союзником на тот момент могли быть только мусульмане Ближнего Востока. Но представить православных князей, идущих на союз с сельджуками, врагами империи ромеев, совершенно невозможно. Время абсолютно циничных политических комбинаций на Русь еще не пришло, не с Запада, не из Царьграда, для которых подобная практика была на тот момент, увы, уже привычной.

«Новый вызов делам и имени Александра Невского пришел с Запада. В 30-х гг. XX в. появились работы польского историка И. Уминского и немецкого — A.M. Аммана, в которых осуждалось нежелание русского князя совместно с западными христианами бороться против татар. По мнению Аммана, Александр совершил ошибку, отвергнув союз с папством и подчинившись с татарами. Причиной было “его полное отвращение к Западу”. Такая позиция “положила предел западному культурному влиянию на многие десятилетия”. Александр выбрал “иго” вместо того, чтобы “Русь стала предпольем европейской крепости в оборонительном сражении против татар”. Комментарии здесь излишни. Достаточно вспомнить безуспешные попытки Даниила Галицкого сделать из своего княжества такое “предполье”. Запад ничем ему не помог, а после смерти Даниила его княжество было поделено между Польшей и Литвой. Несравненно более изощренными были обвинения, выдвинутые в середине 80-х гг. в книге британского историка Д. Фенелла “Кризис средневековой Руси. 1200–1304”. Здесь князь Александр критикуется в первую очередь как человек, предавший своего брата Андрея и наведший татар на Русь. Фенелла также возмущают помощь Александра татарам в проведении переписи суздальцев и новгородцев для сбора дани, подавление антитатарских выступлений, иными словами, предательство русских интересов. Отмечает Фенелл и незначительность военных побед Александра, никак не сказавшихся на защите западных рубежей Руси».

Здесь необходимо отметить, что все «неудобные» моменты биографии недоброжелатели выуживают из русского летописания, не пытаясь дать себе отчет в том, что летописцы, прославлявшие Александра, не находят нужным скрывать данные факты, видимо, совершенно в ином свете представлявшиеся современникам, чем современным хулителям памяти святого князя. На протяжении долгого периода в памяти потомков образ князя остается незапятнанной хоругвью истинной веры и патриотизма. Совершенно иную картину представляет собой российская современность, характеризующаяся почти полной утратой духовной, культурной и политической преемственности по отношению к традиционной русской цивилизации.

«Критика Фенелла попала в больное место. Тут есть логика правдоподобия. Александр не мог быть доволен, когда в 1248 г. в столице монголов Каракоруме ханша Огуль Гаймыш отдала брату Андрею принадлежащее Александру по старшинству Великое княжество Владимирское, а он сам получил почетный, но пустой ярлык на “всю Русскую землю” и дотла разоренный Киев».

Необходимо отметить одну важную деталь. Дело в том, что в отечественной исторической науке данная мысль о пустом «киевском ярлыке» закрепилась и часто бездумно повторяется с самых высоких кафедр. Вопрос этот не такой однозначный на самом деле. Александр, как старший, получил ярлык, значимость которого в то время как символа была действительной и великой. И мы уже писали об этом выше в связи с историей приезда к Александру митрополита Кирилла. Киев — вожделение всех Рюриковичей — даже и лежащий в развалинах, продолжал быть символом единства всей Русской территории и символом прямого преемства и легитимности власти великого князя. С формальной точки зрения татары поступили совершенно безукоризненно: будучи победителями, они соблюли русский закон о правах на великокняжеский стол. Александр, несомненно, получил первенство чести. Говоря о Владимире, не стоит забывать, что в 1238 г. город тоже был превращен в руины. И сейчас археологи при строительстве новых домов в историческом центре города наталкиваются на останки жертв нашествия Батыева, которые не были должным образом погребены. Это значит, город тоже находился долгое время в запустении. Его оборонительные сооружения начала XIII века вновь были восстановлены в том же объеме только в XV столетии. Таким образом противопоставлять разрушенный Киев и цветущий Владимир у нас совершенно нет никаких оснований.

После этого разделения власти в ставке монголов братья не поссорились, значит, и не чувствовал Александр никакой несправедливости, кроме той, общей несправедливости завоевателей к завоеванным, которую вынуждены были с горечью ощущать все русские князья и которая в итоге излечила Русь от наследия периода раздробленности и междоусобиц.

В 1252 г. великим ханом монголов был избран Менгу, друг Батыя. Вскоре Александр едет в Орду. Некоторые историки думают, что он непосредственно готов был в Орде получить ярлык на владимирское княжение. Но для такого предположения у нас совершенно нет четких данных. Скорее всего, ярлык Александр получает в силу причин совершенно от него независящих. Во время пребывания Александра в Орде сын Батыя Сартак (Батый был в Каракоруме) посылает во Владимирское княжество рать Неврюя. Андрей дает ему сражение, проигрывает битву и бежит в Швецию. Александр вступает во владение еще раз разоренным монголами княжеством и начинает его восстанавливать. В этой логике есть неувязки. Сартак вызывал к себе и Андрея, но тот не поехал. Одновременно с войском Неврюя была послана рать Куремсы на Даниила Галицкого, тестя и союзника Андрея, что означает кампанию против ненадежных князей, а не угождение просьбам Александра. Не было между братьями и ненависти. Через четыре года Александр добивается прощения Андрея в Орде, тот возвращается на Русь и получает от брата Суздальское княжество — самые плодородные земли отчины Ярославичей. «Жалоба Александра на Андрея об утаивании дани, якобы вызвавшая поход Неврюя, не упоминается ни в одном средневековом историческом источнике (ни в одной из 12 летописей), а есть только в «Истории Российской» В.Н. Татищева (1774), не разделявшего летописи и собственные суждения. Наконец, кроме Александра, на княжение во Владимире претендовал его дядя Святослав Всеволодович, месяцами живший в Орде. Так что информации у монголов хватало».

У нас, впрочем, нет никаких исторических оснований подозревать и князя Святослава, прославленного Церковью в лике святых, в неблаговидных поступках по отношению к своим племянникам. Согласно мнению историка Ю.В. Селезнева, в событиях 1252 г. Александр Невский, в отличие от своего брата Андрея Ярославича, действовал в соответствии с монгольской политической традицией. «Это подразумевало приезд князей в Орду при интронизации нового хана для подтверждения ярлыка. Александр Ярославич отправился в Орду по требованию хана, а Андрей Ярославич проигнорировал его. Наказанием для Андрея Ярославича стала Неврюева рать».

Естественно, в данных условиях Александр был просто не в силах предотвратить этот поход.

Не столь безусловна была и поддержка Александром татар. Когда в 1262 г. по городам Северо-Восточной Руси прошли волнения и были изгнаны татарские сборщики дани, Александр не пошевелил пальцем (считают, что он тайно поощрял горожан). Чтобы избежать карательного похода татар, он собрал богатые дары и поехал в Орду. После этих событий сбор ордынского выхода начал переходить к русским князьям. Переход сбора дани князьям означал конец монгольского контроля над Русью. Несмотря на отсутствие новых доказательств, в 90-х гг. начался идеологический поход против Александра Невского. Среди обличителей выделялись историки и публицисты И.Н. Данилевский, Н.В. Журавлев, Н.П. Соколов, М.М. Сокольский, Д.В. Чернышевский, И. Яковенко. Из десятков высказываний в СМИ приведу наиболее известные — «бывшего прораба перестройки», историка Ю.Н. Афанасьева, и знатока средневекового оружия М.В. Горелика. Афанасьев так отозвался об Александре Невском в «Общей газете» и «Родине»:

«Александр Невский… Герой, святой, наше знамя… Он сказал татарам: я вам соберу дани больше, чем вы можете. Но за это подмогните побить моих соседей. Помогли и побили. И дали ему титул великого князя. (…) Он начал действовать в союзе с татарами против других князей: наказывал русских — в том числе и новгородцев — за неповиновение завоевателям, да так, как монголам даже не снилось (он и носы резал, и уши обрезал, и головы отсекал, и на кол сажал)… Но сегодняшнее мифологическое сознание воспринимает известие о том, что князь фактически являлся “первым коллаборационистом”… как антипатриотическое очернительство».

Необходимо отметить, что не только современное сознание не воспринимает такого рода клевету, но и сознание современников князя и ближайших его потомков не могло бы воспринять такой образ князя. Князь был жесток со своими политическими соперниками, но жесток только в пределах «нормы» того времени. Народная память наверняка сохранила бы образ жестокого князя — пособника татар, коль то была бы историческая правда. Но правдой это не было и не является сейчас. У нас нет новых источников, которые позволил бы авторам, озабоченным, конечно, не поисками истины, конструировать новый, сугубо негативный облик князя. Но факты этих людей особенно не заботят. Факты заменяются эмоциями самого низкого свойства. Необходимо учитывать, что в условиях военного времени, а именно в этих условиях оказалась Русь после татарского погрома, в обществе, для его самосохранения и выживания, действуют совершенно иные механизмы, далекие от гуманности мирных времен. Нужно заметить, что все вышесказанное находило полное понимание у отечественных историков на протяжении столетия. И только в наше время появилась тенденция к пересмотру этих вполне очевидных вещей. Иногда пересмотр носит откровенно хулиганский характер.

М.В. Горелик в журнале «Огонек» писал: «Есть такой сатана русской истории — Александр Невский. У него была одна цель — княжить во Владимире, и ради шкурных интересов он насадил на Руси лютое татарское иго. И сделав это самым гнусным образом — предав брата».

В этом пассаже вселенская глупость соперничает с вселенской мерзостью. Здесь ложь в каждом слове. При таком полете злой фантазии можно было бы поставить Александра прямо во главе татарских орд, пришедших на Русь. Дело в том, что никто в Орде не спрашивал мнения русских князей по поводу установления «лютого ига» или его отмены. Русь была завоевана. Это — факт. Сил сражаться дальше со всей несметной по человеческим ресурсам Азией не было. А что касается взаимоотношений братьев, то совершенно определенно можно сказать, что действия Андрея Ярославича вполне могли бы стоить его брату Александру головы в Орде. И именно под таким ракурсом и надо рассматривать их взаимоотношения в тот период.

«На самом деле навет Александра на брата далеко не доказан, о чем писалось выше, а его жестокость была жестокостью правителя того времени, когда непокорных увечили и казнили. Князь жестоко наказал советников своего сына Василия, княжившего тогда в Новгороде: “Овому носа урезаша, а иному очи выимаша”, хотя обошелся без описанного Афанасьевым сажания на кол. Причиной кары было убийство новгородцами посадника Михалки, ставленника Александра Невского, и их отказ выплачивать дань татарам. Покарав немногих, князь избежал разгрома Новгорода татарами и предотвратил гибель десятков тысяч людей. Иными словами, он предпочитал платить дань гривнами, а не жизнями».

Можно, только с очень большими оговорками, согласиться с критиками Александра Невского в том, что его битвы не относились к числу самых крупных сражений того времени по числу участников. Но никак нельзя считать их не имевшими никакого значения. Безусловно, и сражения, и победы Александра были исключительно важными для исторического бытия Руси. Действительно, на фоне битвы при Лигнице, произошедшей в 1241 г., в результате победы в которой монголы, для статистики, отрезали у всех убитых правое ухо и набили такими трофеями девять мешков, битвы на северо-западе Руси не были столь кровопролитными. В битвах, которые провел Александр, противник терял сотни людей, иногда до тысячи, например литовцы, но не несколько тысяч за одну битву, как это имело место при трагедии европейского воинства на Лигнице. Но всегда важно иметь в виду: кто с кем и в каких условиях сражался, а также какие последствия от победы или поражения несла битва противников. Важно помнить, что битвы на Неве и на льду Чудского озера случились сразу же после опустошительного и гибельного для страны монгольского нашествия. Католическая церковь, верно рассчитав момент, когда у русских вообще не должно было остаться ни физических, ни моральных сил к военному сопротивлению, решила раз и навсегда подчинить себе те земли, которые не попали на тот момент под прямое владычество монголов. Еще раз вспомним, что папа Григорий IX обратился к шведскому архиепископу с призывом организовать крестовый поход в Финляндию против финского племени тавастов и их соседей. В 1238 г. папский легат организовал встречу датского короля и магистра Тевтонского ордена. Сторонами были достигнуты принципиальные договоренности о совместных действиях в землях эстов. Результатом этого сговора явилось то, что датские силы приняли участие в войне против Православной Руси.

«В результате дипломатической активности папских посланцев шведы и немцы с датчанами в 1240 г. согласованно нападают на новгородские и псковские земли. Шведы высаживаются в низовьях Невы, а ливонские и датские рыцари захватывают Изборск. Русские понимали связь этих событий с замыслами Рима. Не случайно в Житие Александра Невского шведы названы “римлянами” и отмечено, что их сопровождал епископ».

И действительно, нельзя не удивляться этому факту, который до сих пор не получил должной оценки у историков. Безусловно, с древнейших времен новгородцы знали шведов под их собственным именем, никогда не путая их с варягами или урманами-норвежцами. И тут, в житийном повествовании, составленном почти по горячим следам, шведов называют «римлянами», подчеркивая тот факт, что на Руси их агрессию именно и воспринимали как агрессию католического Запада. Эти факты нисколько не смущают современных фальсификаторов.

Что касается ордынской политики Александра Невского, то необходимо помнить, что после тяжелейшего татарского погрома эта политика дала Северо-Восточной Руси двадцатилетнюю передышку от набегов в период с 1251 по 1271 г. Победа на Чудском озере на десять лет обеспечила мир на ливонской границе с 1242 по 1253 г. Но главное его достижение в том, что ему «удалось сохранить единство Северо-Восточной и Северо-Западной Руси, что позволило избежать раскола этнического поля нарождающегося великорусского этноса».

Выбранный им путь умиротворения Орды и отпора католическому Западу создал предпосылки для возрождения Руси в виде единого Московского царства, наследовавшего Византии и ставшего Третьим Римом, а затем и Российской империей.

«Этот путь не означал выбор Азии и отказ от Европы, как преподносит его И.Н. Данилевский: “Пожалуй, именно в эти страшные для Руси десятилетия был сделан окончательный выбор между двумя социально-культурными моделями развития: между Востоком и Западом, между Азией и Европой”. Путь князя Александра означал сохранение православия как духовного стержня России».

Об этом почти сто лет назад писал Г.В. Вернадский: «Два подвига Александра Невского — подвиг брани на Западе и подвиг смирения на Востоке — имели единственную цель: сбережение православия как источника нравственной и политической силы русского народа».

Вероятно, именно в силу этой причины выбор Александра столь неприемлем для либеральной общественности в России. В сознании либерально мыслящих исследователей не умещается не только факт необходимости смирения перед силой Орды, но и нежелание князя поступаться верой ради призрачной помощи Запада. Борьба с «культами личностей» в России плавно переросла в борьбу со всем, что свято и дорого русскому сердцу. «Кроме выступлений и журнальных статей появились книги, где идет развенчание “культа личности” Александра. В 1990 г. М.М. Соколовский опубликовал книгу “Неверная память (Герои и антигерои России)”, где писал: “Позор русского исторического сознания, русской исторической памяти в том, что Александр Невский стал непререкаемым понятием национальной гордости, стал фетишем, стал знаменем не секты или партии, а того самого народа, чью историческую судьбу он жестоко исковеркал”».

В начале XXI века выходит целый ряд книг, в которых авторы, не приводя никаких новых аргументов, старательно повторяют все те же измышления, направленные против политики святого князя.

Следует упомянуть книги А. Бушкова и A.M. Буровского «Россия, которой не было — 2. Русская Атлантида» (2001), И.Н. Данилевского «Русские земли глазами современников и потомков» (2001), И.В. Карацубы, И.В. Курукина и Н.П. Соколова «Развилки родной истории» (2005), А.Д. Балабуха «Когда врут учебники истории. Прошлое, которого никогда не было» (2005), А.Н. Нестеренко «Кто победил в Ледовом побоище» (2006). «Общий знаменатель» всей этой беллетристики мы находим в работе уже неоднократно выше цитируемого исследователя и историка К. Резникова: «Книги эти различаются по полноте материала и профессионализму авторов, но у них есть общее — неприязнь к Александру Невскому и желание стереть из памяти россиян его доброе имя. Ну а как насчет новых книг, признающих положительную роль князя Александра? Мне известна лишь одна — А.А. Горский “Москва и Орда” (2000). На сегодняшний день князь проигрывает информационную войну. Кризисное состояние российского общества породило всплеск кризисных мифов и их борьбу с мифами утверждающими. Ниспровержение благоверного князя пытаются подать как объективную закономерность. И.Г. Яковенко считает, что выбор Александра Невского исчерпал себя: “На отрезке истории между XVI и XX веками выбор Восточной Руси оказался эффективнее. Украина и Белоруссия не смогли создать независимые государства. Москва одолела Литву, создала империю, а позднее объединила все остальные территории исторической Руси. Московская идеология притязала на окончательное решение о выборе XIII века. Эти претензии не оправдались. Выбор Боголюбского — Невского — Грозного — Петра I — Сталина изжил себя. Империя кончилась”. Последнее десятилетие XX в., когда Яковенко объявил о поражении исторического выбора Восточной Руси, богато на предсказания. Френсис Фукуяма обещал тогда конец мировой истории, победу западной идеи и движение к всеобщей гармонии по американскому образцу. Писал он это в 1989 г. Позже Фукуяма признал, что конца истории так и не случилось. Ошибся и Яковенко. Цивилизационный выбор России оказался удивительно устойчив. И это значит, что Россия выходит из кризиса. Конец же кризиса означает конец порожденных им мифов. Как это не раз случалось на Руси. Так что, скорее всего, будущие поколения сохранят благодарную память об Александре Невском».

Но самое поразительное во всей этой литературе ниспровергателей авторитетов и откровенных врагов светлой памяти потомков о князе Александре — это их неспособность, да и нежелание увидеть очевидное.

Если выбор князя позволил не просто сохраниться политическому организму Руси, но и расшириться до пределов самой большой империи мира в течение более 700 лет, то этот выбор следует признать единственно верным. Все альтернативные политические программы современников Александра привели к политическому краху. Огромные территории Малой и Белой Руси, управляемые своими князьями и избравшие путь слияния с Западом, потеряли свою независимость в течение 50 лет. Выбор в пользу Запада привел к тому, что на этих землях древнерусским населением была утрачена не только политическая самостоятельность. Этот выбор привел также к насильственному лишению подлинной русской самоидентификации, с заменой ее на псевдонациональные маркировки: украинцев и белорусов, произведенной усилиями польской шляхты, огромной массы русского народа.

Впрочем, это уже иная тема.

Мы касаемся ее только для того, чтобы продемонстрировать тот непреложный факт, что цивилизационный выбор святого Александра Невского и поныне является главным нервом нашей национально-политической и культурной жизни, позволяя нам оставаться после всех потрясений последнего века самой большой державой мира, которая не исчерпала еще свой культурно-исторический ресурс.

Определенный интерес представляет для нашего исследования Псковская II летопись. Достаточно кратко касаясь начального периода русской истории, летописец помещает в летописный свод целый блок: «Повести о житии и о храбрости благовернаго и великаго князя Александра». В тексте Жития очень важным представляется оценка деятельности Александра. После побед над шведами и немцами: … «нача слыти имя его по всем странам, и до моря Хоноужьсканго, и до гор Араратскых, и об оную страну моря Варяжского, и до великаго Риму… И оумножишася дни живота его в велице славе. Бе бо неролюбецъ и мънихолюбецъ, и нищая любя, митрополита же и епископы чтяше и послоушааше их, аки самого Христа. Бе же тогда ноужда велика от иноплеменник, и гоняхоуть христианъ велящее с собою воинъствовати; князь же великыи Александръ поиде к цареви, дыбы отмолити люди от беды тоя. А сына своего Димитрия посла на Западныя страны, и вся полки своя посла с ним, и ближних своих домочадецъ…»

В этих скупых, но одновременно информативных строчках Жития для нас необходимо выделить несколько моментов. Первый — это оценка деятельности князя в Житии. Мы отдельно рассмотрим религиозно-символические аспекты Жития, отдельно от идеологического пласта, представленного здесь. Дело в том, что для средневекового русского человека житийная литература была гораздо доступнее и интереснее, чем сухие летописные строчки. Давая оценку деятельности князя, автор Жития волей-неволей выражал о князе не только общецерковную точку зрения, но и точку зрения современников, слушающих житийную литературу в церквях. Совершенно невозможно представить себе, чтобы автор Жития пользовался некими информационными технологиями в современном смысле слова, для того чтобы исказить или приукрасить истину о князе. Такая неправда не нашла бы отклика у церковного народа и не имела бы шансов пережить века. Совершенно невозможно усомниться в той славе князя, которая действительно пошла по всей христианской ойкумене. И нам не приходится удивляться мужеству, политическому гению князя, который сумел доказать в Орде, что использование русских сил в войнах за пределами Руси в интересах ханов является нецелесообразным. Мы можем только гадать о тех аргументах, которые предложил князь в ордынской ставке. Но не может быть никаких сомнений, что аргументы были подобраны веские и весьма дипломатичные. Однако Александр подстраховался и отправил с сыном все имеющиеся в наличии воинские силы в Ливонию. Конечно, этот поход тоже был весомым аргументом в системе доказательств о невозможности русским участвовать в дальних походах ордынцев. По поводу политической мудрости Александра в отношении самого страшного врага — Орды — у современников князя не было разногласий.

Не было у современников и сомнений в значимости его военных побед. Еще раз обратимся к уже исследованному нами вопросу о Ледовом побоище, чтобы иллюстрировать этот тезис.

«В лето 6759. Иде Александр к Батыю царю, а Олег Резанскии къ канови идее. И пришед Александръ от Батыя, и поиде з братомъ Андреемъ, с низовци и с новгородцы изгоною ратию на немцы ко Пскову, уже бо бяше Псков взят, и тиуни посаждении судить. И зая вси пути, изгони псковичь, а немецъ и чудь, исковав, поточи в Новгород, а самъ поиде в зажитие. А Домаш Твердиславич, брать посадник, и Кербеть быша в розгоне. И устретоша ихъ немцы у мосту, и бишася. Ту убиша Домаша, а инех мнозех изнимаша, а инии ко князи прибегоша в полкъ, князь же воротися на них на озеро, а немцы же и чудь поидоша по них. И узрев то Александръ, и постави полки на Чудскомъ озере, у Ворония Камени; и наехаша немцы, чудь на полкъ, пробишася свиньею вскозе полкъ; и бысть ту сеча велика априля 5, в субботу похвальную. Поможе Богъ княземъ и новгородцемъ и псковичамъ: паде немецъ ратманов 500, а 50 руками изымаша их, а чудь побеже. И поиде князь, бьющее их, 7 верстъ ро озеру до Соболицъкого берега, и много велми чуди поби и не бе числа, а иных вода потопи. Того же лета прислаша немцы с челобитиемъ: “Что есмя зашли мечемъ, того ся отступаем”; и головами разменишася, Ярослав, отець Александров, идее в Орду к Батыю».

Обычно скупой на детали летописец здесь перед нами развернул батальную панораму, позволяющую реконструировать ход битвы с немцами на Чудском озере в 1242 г. Необходимо отметить, что скептическое отношение современных исследователей, готовых ради сенсации отказаться от любого исторического наследия, ставшего в определенном смысле «национальным мифом», совершенно не соответствует летописным данным. Летопись, уделив битве столько внимания, явно придает ей огромное значение. Подробности разгрома разведывательного отряда Домаша Твердиславича должны снять всякие обвинения в предвзятости древнерусского летописца. Именно его серьезность и честность в описании трагических моментов отечественной истории не дает нам права усомниться в тех интереснейших подробностях, которые доносит он до нас в описании Ледового побоища. Количество убитых немецких рыцарей свидетельствует о том, что на льду Чудского озера разыгралась грандиозная для своего времени баталия.

В этой связи важно проиллюстрировать, как новгородский летописец относится к самым дискутируемым сегодня событиям жизни Александра Невского и его брата Андрея. Надо сразу отметить, что летописец не свободен от оценочных характеристик происходящих событий, но совершенно обходит молчанием какое-либо неудовольствие современников или непонимание ими действий Александра Ярославича по отношению к татарам. «В лето 6764. Князь велики Александръ поиде в Низ, поимъ послы Новгородския, Елеуферия и Михаила Пенещенича, а сына своего Василья посади на столе. Повоева князь Александръ с новгородцы Яму. Сей зимы приехаша численици ис Тотар, изочтоша всю Русскую землю, и иставиша десятникы, сотникы и тысячники; токмо не изочтоша игуменов и попов, черньцев… В лето 6765. Глеб приех ис кановы земли. А в Новгород приде весть зла из Руси, яко хотять татари у них тамги и десятины, и сметошася людие чрез все лето. А к Оспожину дни успе посадник Онания. И на зиу приехаша послы татарския со Александромъ, а Василии побеже от отца во Псковъ; а татари начаша просить дани, и не яшяся по то новгородцы, и даша дары цареви, а их отпустиша с миромъ. Михалка посадника убиша, а на весну убиша Мишу; даша посадничество Михалку Феодоровичу, тысяцкое Жирохну. Князь Александръ выгна сына своего изо Пскова и посла в Низ…дружину его казни: овому носа урезаша, а иному очи внимаша, кто Василья на зло повел; всяк бо злыи и зле да погибает».

Летописец однозначно встает на сторону Александра в вопросе переписи новгородцев ордынцами. Безусловно, для Александра очень важно было показать ордынцам, что он владеет ситуацией в Новгороде. В противном случае князь рисковал быть вообще устраненным от власти в Северо-Восточной Руси. Неповиновение Новгорода неминуемо вызвало бы карательную экспедицию. То, что город ни разу не пережил татарского разгрома, — несомненно заслуга политики Александра Невского. Хотя и приходилось князю идти на жесткие меры. Однако же заметим, что, разгромив оппозицию своей политической линии в Новгороде, князь обошелся без смертных казней, хотя учинил расправу с дружиною сына Василия, и нужно признать ее достаточно жесткой, что, вероятно, было продиктовано и тем явным или скрытым надзором за его действиями со стороны ордынцев.

В своем гениальном труде «Россия и Европа» Н.Я. Данилевский приводит важнейшую мысль, которая, по сути, описывает судьбы всего православного мира в эпоху противостояния внешней агрессии. Речь идет о Византии, в частности. И вот что Данилевский замечает: «Как сатана-соблазнитель, говорил Рим одряхлевшей Византии: видишь ли царство сие? Пади и поклонися мне, и все будет твое. — Ввиду грозы Магомета собирает он Флорентийский собор и соглашается протянуть руку помощи погибавшему не иначе как под условием отречения от православия. Дряхлая Византия показала миру невиданный пример духовного героизма. Она предпочла политическую смерть и все ужасы варварского ига измене вере, ценой которой предлагалось спасение». Но справедливости ради скажем, что прежде этого духовного подвига были в Византии колебания. И во время Флорентийского собора далеко не все православные архиереи были единодушны в своем стремлении до конца стоять в истине. Был момент, когда знаменем непоколебимой верности остался один Марк Ефесский. За эти колебания Византия и была наказана конечным государственным исчезновением из мировой истории. Совсем иного рода пример являет нам Русь времен Александра Ярославича. Страна, действительно стоявшая на краю гибели, страна, понесшая невиданные утраты и колоссальные людские потери, единодушно, до последнего смерда, оставалась нерушимо предана православной вере. Знаменосцем этой нерушимой верности выступил князь Александр.

В этой главе мы переходим к важнейшему факту биографии князя, из которого мы только и можем верно представить истинный масштаб этой личности для отечественной истории и национальной судьбы.

«И вот в мае 1240 года в Новгород прибыли с посольством “прехитрые” кардиналы Гальд и Гемонт, чтобы предъявить окончательный ультиматум о перемене веры. После разговора с папским легатом юный Александр отрезал: “От вас учение не примем!” Несмотря на всю тяжесть испытаний, постигших русскую землю, выбор был сделан». Послы привезли Александру послание от римского папы.

Для нас сейчас крайне важно понять всю ту сложность и невероятность, с человеческой точки зрения, выбора князя Александра, который обусловил ответ папским послам. Но что же содержали в себе буллы папы римского, адресованные Александру? Что позволяло Римскому престолу надеяться на успех своей миссии у новгородского князя?

Булла папы основана на сведениях, которые Плано Карпини, папский посланник в Орду, привез из своей поездки. Послы уверяли Александра, что его отец Ярослав Всеволодович дал чуть ли не согласие принять не только помощь Рима, но и «латинскую веру». Более того, они уверяли, что Ярослав перед смертью принял католичество. И все это послы рассказывали будто бы со слов очевидца — Плано Карпини.

Приведем текст папского послания: «Отец грядущего века, князь мира, сеятель благочестивых помыслов, искупитель наш Господь Иисус Христос окропил росою своего благоволения дух родителя твоего, светлой памяти Ярослава, и, с дивной щедростью явив ему милость познать Господа, уготовил ему дорогу в пустыне, которая привела его к яслям Господним, подобно овце, долго блуждавшей в пустыне, ибо, как стало нам известно из сообщения возлюбленного сына, брата Иоанна де Плано Карпини из ордена миноритов, протонотария нашего, отправленного к народу татарскому, отец твой страстно вожделел обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво отдал себя послушанию Римской церкви, матери своей, через этого брата, с ведома одного военного советника, и вскоре бы о том проведали все люди, если бы смерть столь неожиданно и злосчастно не вырвала его из жизни…

Итак, желая, чтобы ты, будучи законным наследником отца своего, обрел блаженство, как и он, мы, наподобие той женщины из Евангелия, которая зажгла светильник, дабы разыскать утерянную драхму, разведываем путь, прилагая усердие и тщание, чтобы мудро привести тебя к тому же, чтобы ты смог последовать спасительной стезей, по стопам отца своего… Вот о чем светлость твою просим, напоминаем и в чем ревностно увещеваем, дабы ты матерь Римскую церковь признал и папе повиновался, а также со рвением поощрял своих подданных к повиновению апостольскому престолу, чтобы вкусить тебе от неувядаемых плодов вечного блаженства».

Письмо содержало прозрачные намеки на некую помощь в борьбе с татарскими дикарями. Но ничего конкретного более не говорилось. Папские легаты отчаянно льстили Невскому, расписывая известные на Западе его добродетели. Создается впечатление, что весь разговор строился по определенной схеме, видимо достаточно эффективной в глазах папских легатов и приносящей свои плоды, и, вероятно, единожды. Александр дал папским послам исчерпывающий ответ: «…от вас учения не приемлем!»

В этом ответе мы без преувеличения можем и должны видеть вторичный выбор веры всем русским народом, который впервые состоялся еще при князе Владимире в конце X века. В этом выборе князь Александр уподобляется своему равноапостольному предку!

Но если выбор князя Владимира был первым шагом на пути к святости, то выбор Александра Невского — это выбор святого, сделанный в трагический момент христианской истории, когда православие и православные были на краю гибели. Этот выбор был сделан, когда у растоптанной монгольскими конями Руси не оставалось в мире политических союзников, а собственные силы были чрезвычайно ничтожны, чтобы рассчитывать немедленно сбросить иго татар. Этот выбор был сделан тогда, когда пал Царьград, когда никейские императоры и возможный союзник в борьбе с Западом и Ордой Даниил Галицкий сознательно шли на унию с католиками. Этот выбор сделан в тот момент, когда восставшая из пепла Византия пошла на тесный союз с Ордой в своей борьбе с мусульманами. Только святой человек был способен в столь трагический момент в истории сделать подобный выбор.

Темы, поднятые выше, мы специально рассмотрим в нижеследующих главах.

Удивительно, но даже чтущие Александра Ярославича православные русские люди часто не в состоянии ответить, в чем, собственно, состояла святость князя-ратоборца. За что, если такой вопрос вообще уместен, он был причислен к лику святых Православной церкви, выражаясь языком церковно-юридическим — канонизирован? Чтобы верно ответить на этот принципиальный вопрос, мы должны рассмотреть воззрение на святость в Древней Руси в соответствии со святоотеческой традицией.

«…Христианская древность как таковой процедуры канонизации не знала, как не знали ее долго и византийцы. Это явление и понятие появилась в Византии никак не ранее ее последней, палеологовской эпохи, и, сколь можно судить по источникам, первым святым, прославленным таким образом, был св. патриарх Арсений (XIII в.). В следующем столетии мы уже наблюдаем четырнадцать случаев канонизации, включая св. Афанасия I, св. Мелетия Исповедника и знаменитого “учителя безмолвия” св. Григория Паламу».

Безусловно, находясь под огромным духовным влиянием Византии, Русь в скором времени восприняла эту практику. Но вот вопрос: когда это могло произойти?

«…Русский ученый Е.Н. Голубинский начинал свой пионерский и оттого во многом несовершенный труд о канонизации святых в русской Церкви с утверждения о том, что “о канонизации святых в древней греческой Церкви мы почти что не имеем никаких положительных сведений”».

Византийской православие, переданное на Русь в IX–X веках, исходило из некоей принципиально иной, по отношению к современной практике, концепции определения святости жизни или, по крайней мере, из иного понимания самой этой идеи.

«Восходит само библейское слово “святой”, кадош к понятию “отделенный, вымытый, чистый, обособленный, устрашающий”, что указывает на причастность Богу через посвященность Ему. Бог именуется в Верхом Завете “святым”, но и священник, левит (Нав. 16:3), — также “святой”. Святость, прежде всего, есть сохранение верности Господу посреди народа, отступившего от Него, принадлежность к “малому благому остатку”».

Одним из главных вопросов правильной, легитимной терминологии какой-либо системы, догматической или научной, — это вопрос аутентичности перевода с одного языка на другой.

«При переводе на греческий и другие языки христианского Востока кадош было переведено греческим словом “агиос”, которое почти вытеснило из христианского употребления другое слово — “иерос”, “сакральный, священный”, оставив за ним в основном значение только особого отношения к Богу как “касательства до святыни”. Так древнее греческое слово жрец стало обозначать священника, иерея, храм обычно называется святым, священным именно в этом смысле, хотя на ектений мы молимся именно “о святем храме-церкви сем”. Именно слово “агиос” пишется в надписании икон, сообщая им святость. Итак, святость в Писании означает жизнь по Богу, с Богом и в Боге… В Новом Завете мы видим не только продолжение этой линии, но и важный оттенок в понимании святости как принадлежащей преимущественно Богу и уделяемой человеку в Таинстве Крещения, а также святости как врачества (в особенности это видно у св. Павла, который часто называет христиан “святые во Христе Иисусе”). Итак, святость принадлежит Богу и причаствуема человеку. Эта новозаветная линия продолжается в раннем христианском именовании святыми тех, кто следует путем воздержания и аскезы». Русь принимает крещение в период, когда Вселенская церковь существует уже тысячу лет. За этот период выработались и прошли определенный эволюционный путь многие догматические определения.

«На Древнюю Русь проникает убеждение, что святость вместе с санкцией принадлежит Богу. Достаточно вспомнить эпизод с прославлением князей Бориса и Глеба, когда, сперва, их почитание не дозволялось митрополитом на основании сомнений, но после начала исцелений оно было позволено. Никакой процедуры “канонизации”, естественно, не было. В Прологе об этом мы читаем: “Принесшее в новую церковь, и открыша раку, и се аки дымъ идяше отъ нея, и наполни церковь благоуханья, и вси прославиша Бога. Митрополит же ужасеся, бе бо не твердо верую къ святыма, и падъ ницъ, просяще прощения, и по молитве целовавъ мощи ею. И вложиша мощи его в раку камену. Посемъ же вземше раку с теломъ святаго князя Глеба, и поставиша ю на кречелы, и имяше за ужя влечаху. И егда бысть въ дверехъ церкве, абие ста и непопусти рака. Княземъ же многу сотворшемъ народу милостыню, нудящее молити Бога, дондеже движеся рака. И тако положиша ю в каменей церкви, месяца Майя во вторый день”». Каков же, по воззрениям средневекового русского человека, «механизм» обретения святости.

«Так, Зиновий Отенский, новгородский монах-книжник, полемист и публицист, объяснял своим оппонентам, что человек становится святым оттого, что в него “вселяется Бог”, и поэтому святой остается живым и после смерти. Этот центральный для Зиновия тезис — тезис о вселении Бога в праведных, которые остаются живыми “перед Богом”, — развит и весьма подробно аргументирован в его рассуждениях. Именно этот тезис служит главным доводом в обосновании культа святых».

Необходимо указать и на ряд нюансов, связанных с этим воззрением древних русских книжников.

«…Зиновий не делает никакого принципиального различия между святыми, угодниками и праведниками, святостью и праведностью. А в чем же состоит праведность? Праведники угождают Господу тем, что любят его. А в чем выражается любовь к Богу? В том, что они “быша самодержцы страстем умертвившее уды своя, тем же возвладаша над различными недуги и страстьми и над бесы”. Кроме того, “благоугодити… Богу” и “приобрести спасение от Бога” можно, “творящее же вся заповеди Божия… и в повиновении работающее во всех оправданиих Божиих”. Характерно, что в перечислении атрибутов у Зиновия нет деятельности во имя воплощения в жизнь заповедей Писания — есть только страдание во имя Христа, непорочность и постничество. Итак, в православной перспективе — святость уделяется исключительно самим Богом, а полнота церковная только смиренно поклоняется этой святости как проявлению энергий Божиих в человеках».

Подводя итог вышесказанному, следует в первую очередь отметить следующее.

«Фактически процедура канонизации призвана констатировать наличие или отсутствие тех признаков, о которых писал еще в XVII веке “в опровержении главенства папы” патриарх Иерусалимский Нектарий:

— безукоризненное Православие;

— совершение всех добродетелей, за которыми следует противостояние за веру даже до крови;

— проявление Богом сверхъестественных знамений и чудес». Таким образом, «домакариевское время не знало канонизации

как общецерковного явления, но именно в порядке коренного преобразования России и ее церковных дел, связанного с усвоением Москве имени Третьего Рима, а Церкви Российской — преемства по отношению к Церкви Нового Рима, Цареграда, по инициативе митр. Макария перед Стоглавом, соответственно в 1547 и 1549 годах на соборах были прославлены гласно и принародно святые праведники и мученики со времен св. княгини Ольги. Но удивительное дело — Стоглав при всей своей законодательной силе не смог, да и не желал изменить формы канонизации, принятые Русской Церковью в дособорное время. Канонизация как была, так и осталась лишь формою церковного подтверждения уже существующего почитания святых».

Не противоречит вышесказанному и «мнение знаменитого протопресвитера (впоследствии епископа)… Г. Граббе: “В сущности, канонизация в Православное Церкви не есть “производство”, как у католиков, а утверждение и богослужебное осуществление почитания святых, уже существующего в сознании пастырей и паствы. Через это почитание и услышанные молитвы в чудесах мы познаем, что тот или иной подвижник прославлен Богом. Дело проще в отношении мучеников, почитание которых поэтому иногда совершалось чуть ли не сразу после их кончины”».

В этой связи нас не должно удивлять, что уже современники Александра Ярославича воспринимали поездки князя в Орду как реальное мученичество за веру и народ.

В вопросах святости Александра Невского и взгляда на него как на святого князя современников и потомков нам нельзя обойти стороной вопрос о святости величайшего и весьма неоднозначного, по оценкам современников и потомков, императора Византии, каким был Юстиниан I.

Вопреки драматической и неоднозначной политической судьбе этого императора, именно Юстиниан является в определенном смысле каноническим образом православного государя, признанного святым в период династии Комнинов и бывшего одним из ярчайших богословов православного мира, точно определившего сферы взаимоотношений Церкви и царской власти и очертившего круг обязанностей благочестивых государей по отношению к Церкви.

«Из законов Юстиниана, относящихся к религии, могут быть выедены общие принципы, теоретически регулировавшие отношения между basileia и sacerdotium в Византийской империи».

В этой связи необходимо также упомянуть мнение исследователя А. фон Гарнака, который уверен, что Юстиниан был лучшим богословом своего времени. Отметим письмо папы Иоанна III Юстиниану от 15 марта 533 г., в котором он не только соглашается с богословским воззрением Юстиниана о том, что «Один из Святой Троицы был распят», но и свидетельствует об особом отношении Православной церкви к институту царской власти: «Ничто не излучает столь славного света, как истинная вера в правителе; ничто не является столь вечным, как истинная религия… Поэтому, о славнейший государь, каждый молящийся будет просить Божественную власть о нерушимом сохранении твоего горячего усердия в вере, твоей сердечной преданности и твердости в истинной религии. Ибо мы верим, что это служит интересам святых Церквей. Сердце царя — в руке Господа… и Он направляет его, как Ему угодно. В этом основа мощи твоей империи и крепости твоего правления. Ибо мир церковный и единство религии возвышают того, кто утвердил их, и сохраняют его в счастье и в мире. Сила Божия никогда не оставит того, кто защищает Церковь от зла и раскола, ибо написано: когда справедливый царь сидит на троне, никакое зло не сокрушит его (ср.: Притч. 20: 8)».

«Свою религиозную политику Юстиниан основывал на принципе гармонии (symphonia) между Церковью и государством. Согласно этому принципу, оба этих источника власти не созданы людьми, но получены ими свыше, из источника всей власти, то есть от Бога. Происходя от одного источника, эти власти, если их использовать правильно, не могут прийти в столкновение друг с другом. То обстоятельство, что в Византии подданные государства одновременно образовывали и церковную общину, обусловливало необходимость соглашения между Церковью и государством. Немыслимо было иметь для одной и той же общности людей две противоположные и одновременно действующие власти. Церковь была как бы душой, государство — телом. Здоровый союз этих двух организмов Юстиниан считал необходимым условием функционирования каждого из них, ибо только при этом условии могло осуществляться гармоничное сотрудничество. Цель у обоих организмов была одна — спасение народа и слава Божия. Следовательно, конфликт между ними был немыслим, так как он означал бы разделение целей… Император-богослов, зная, что только в такой атмосфере сможет стать реальностью принцип гармонии в отношениях Церкви и государства, подчеркивал в новелле VI: “Два великих дара Господь в Своей любви к человеку даровал ему свыше: священство и императорское достоинство. Первое служит Божественному, второе направляет и управляет делами человеческими. Однако оба они происходят от одного источника и украшают жизнь человечества. Следовательно, ничто не может быть большей заботой императора, чем достоинство священников, ибо именно о благе императора они постоянно молят Бога. Если священники свободны от упреков и молитвы их доходят до Бога, а императоры справедливо и беспристрастно управляют вверенным им государством, возникает общая гармония и всякое благо даруется человеческому роду”..: Таким образом, основанием принципа гармонии между Церковью и государством являются истинная вера и святые церковные каноны. Иначе столь угодная Богу гармония не может быть достигнута… Поскольку принцип гармонии исключал возможность расхождения между политическими законами и святыми канонами Церкви, император приказывал в новелле CXXXI: “Поэтому мы повелеваем, чтобы священные церковные правила, принятые и утвержденные четырьмя святыми Соборами, почитались как законы”. Таким образом, церковные каноны приняли политический характер и стали частью гражданского законодательства. С тех пор каноны Церкви и законы государства составили целостное законодательство Византийской империи и духовно объединенных с нею соседних народов, особенно славян».

Не будет натяжкой сказать, что именно эта византийская традиция лежала в основании древнерусской государственности со времен святого князя Владимира. И именно этим церковно-государственным принципом руководствовался Александр Невский в своей внешней и внутренней политике. Эти же воззрения лежали в основании «царских претензий» Романа Мстиславича и Даниила Галицкого.

Но тут важно выделить один принципиальный момент, чтобы сразу снять обвинение вышеперечисленных государей в «цезарепапизме».

«Учитывая все вышесказанное, мы не можем говорить о цезарепапизме Юстиниана, поскольку он не составлял законов для Церкви, но, предоставляя ей политическую власть, возводил существовавшие церковные каноны в ранг законов империи…Поэтому император желал и требовал от всех церковных и политических руководителей знания и практического применения святых канонов. В случае расхождения между церковным каноном и гражданским законом император требовал, чтобы предпочтение отдавалось первому». Вот еще одно свидетельство по данному вопросу:

«Епископ Миланский Мансуэтий в письме к императору Константину (679) восхваляет Юстиниана за его православные убеждения и труды на благо Церкви. Он называет его “самым христианским императором”. Десять лет спустя Собор в Константинополе, созванный Юстинианом II (685–695), упоминая имя Юстиниана, использует выражения, аналогичные приведенным выше из актов Шестого Вселенского Собора: “свято почивший” и “благочестиво скончавший свои дни”. Мудрый и критичный до щепетильности, Константинопольский патриарх Фотий в письме к болгарскому царю Михаилу по поводу Вселенских Соборов пишет: “Юстиниан, могущественнейший из императоров, правил Римской империей, и его вера совпадала с верой Церкви”. Таково было в целом отношение к личности и вере Юстиниана в ранней Церкви. С XII в. Юстиниан был причислен к лику святых. Согласно свидетельству Никифора Каллиста (XIV в.), официальное признание Юстиниана как святого впервые праздновалось при Константинопольском патриархе Иоанне Иеромнемоне (1111–1134). Он утвердил день памяти Юстиниана — 2 августа. В этот день в Святой Софии при стечении огромного числа верующих совершалось торжественное богослужение. Согласно Парижскому кодексу 1621 г., память Юстиниана и его супруги Феодоры праздновалась в Великой Церкви в воскресенье, а также в Эфесе в церкви Иоанна Богослова».

Таким образом святой император Юстиниан стал священным образцом для православных правителей последующих времен. И мы не погрешим против истины, если предположим, что Александр Ярославич ясно осознавал себя наследником именно этой «линии» святости государей, завещанной Юстинианом, и, поревновав о стяжании Святого Духа, князь своей подвижнической жизнью явил нам образ святости в превосходной степени, учитывая, что его правление пришлось на самый мрачный период истории Православной Руси.

Говоря о священном образце святого правителя для последующих православных государей, мы не можем не процитировать текст Кодекса 1621 г.: «Память православного царя Юстиниана (16 ноября). Он, преуспевший в войнах и ревнитель православной веры, созвал Собор в Константинополе и поразил еретиков. Он издал новые декреты (новеллы), а также издал декрет, запрещавший епископам, хранителям казны, содержателям гостиниц и сиротских домов присваивать что-либо, кроме того, что они имели до вступления в должность. Он построил Великую Церковь и украсил ее, потратив много денег и усилий, золотом и серебром, святыми дарами и шитыми золотом пеленами. Он построил повсюду множество церквей. Блаженный памяти государь основал прекрасный монастырь на горе Синай и дивно украсил построенные в нем дивные церкви. На той же горе он построил церковь на Святой Вершине, которая и по сей день у всех вызывает восхищение. Он щедро раздавал большие суммы денег монастырям, основанным на горе Синай. Он приказал, чтобы в Церкви праздновался день Введения во храм Девы Марии. И после всех трудов, совершив много достойного памяти и восхищения, он оставил эту жизнь. Правитель всего вознес на небеса царя Юстина и Феодору».

Как истинный предтеча всех благоверных государей «Юстиниан был убежден в том, что Православие является единственной истинной религиозной верой. Поэтому он считал своим долгом преданного христианина и христианского императора распространять ее повсюду в своей империи и за ее пределами. С этой целью он писал богословские трактаты, догматические послания и издавал законы».

Из житийной литературы образ святого для нас складывается из известных и отчасти канонически неизменных образов как постепенное возрастание человека в святости по дарованной Свыше Благодати. Александр Невский является перед нами в ореоле сияющей святости с первых страниц Жития, с первых деяний своих на политическом поприще. И если это не отражено ясно и выразительно отечественными летописями, с несомненной очевидностью, то только ввиду жанровой специфики самого летописания. Нам сложно определить, что явилось следствием судьбоносного «византийского» выбора князя Александра, выбора в пользу православия, в пользу веры отцов и дедов, находившейся в поругании от неверных латинян и язычников татар, личная ли святость или сам выбор окончательно отчеканил его внутренний духовный облик, осиянный Благодатью. Несомненным остается одно — своим православием Русь в XIII столетии и после обязана его выбору! А мы, его потомки, должны наконец уяснить, что политический выбор князя Александра был не «проордынским», но единственно возможным, истинно русским выбором.

В народном почитании Александра Невского мы видим живое воплощение православной традиции, выраженное в буквально религиозном отношении к личности политического вождя, чья деятельность становится истинным христианским подвижничеством на поле политической, светской активности, что весьма примечательно. Как мы уже говорили, в определенном отношении для Руси такой тип святости не был чем-то принципиально новым. Новым явилось его столь максимальное выражение в лице князя Александра.

Если сравнивать Александра с его великим предком, которого он по своей инициативе прославил как святого крестителя Руси Владимира Святославича, то очевидно, что князь признан святым за свой равноапостольский подвиг приведения нашего народа к свету христианской веры. Но Житие князя Владимира и его политическая и гражданская жизнь, нашедшие отражения в летописи, — не одно и то же. Принципиально иную картину мы видим в отношении Александра Невского. Важно, что в его Житии особое внимание уделяется не только подвижнической жизни и нерушимой вере князя, но и его ратным подвигам и политическим решениям. И именно этой деятельности дается положительная нравственная и религиозная оценка. Более того, и мы обратимся к этому ниже, политические и ратные деяния князя современники были склонны рассматривать через призму священной истории.

Мы можем утверждать, что Александр Невский — первый, кто в сочетании подвижнической светской и духовной деятельности стал символом нового синтеза, когда политическое действие становится освященным, а святость князя — фактором политическим и даже внешнеполитическим.

Заступник за землю Русскую, святой полководец и гениальный политик — явление уникальное в истории православных государств и поместных церквей не только для XIII века. Уже в следующем столетии такого рода подвижничество превращается в один из главных типов славянской святости наряду с монашеством. Святые князья славянских народов становятся борцами не только за национальную и политическую независимость, но и за саму веру. Александром Невским открывается новая страница славянской и, шире, всеправославной святости, в которой просияют подвигом жертвенного служения народу и его вере русские и сербские князья и княжны.

И если после общерусского прославления особое внимание в агиографической литературы обращалось на посмертные чудеса, связанные с именем Александра, с его нетленными мощами, то и его прижизненная святость, конечно же, не ускользала от внимания потомков, чему свидетельством популярность его Жития и многочисленные рукописные копии его.