Моей семье

Помните известный статистический пример — если усадить за пишущие машинки бесконечное множество обезьян, через пару дней они непременно, пусть и с опечатками, сваяют какой-нибудь литературный шедевр, созданный их вовремя эволюционировавшими братьями? Представьте мохнатые коричневые головы, мотающиеся вверх-вниз; некоторые, самые пафосные приматы сидят в очках в тонкой оправе, с заложенным за ухо тупым карандашом, и проворно стучат пальцами по клавишам, воодушевленные ощущением собственной полезности, целеустремленно доказывая чью-то риторическую блажь…

Это своего рода аллегория Уолл-стрит. Не то чтобы нас бесконечное множество — всего лишь пара тысяч узников железобетонных небоскребов, и руки не такие мохнатые. С другой стороны, мои уши оттопырены, я довольно волосат (как и вся родня по линии отца) и имею дурную привычку жевать нижнюю губу, поэтому вполне отвечаю упомянутой аналогии.

В два часа утра в понедельник, сидя на шатком крутящемся стуле из «ИКЕА», я печатаю не новую версию «Великого американского романа», приветствуя таким замечательным образом очередную рабочую неделю без выходных; будучи аналитиком отдела слияний и приобретений, я делаю электронную таблицу, подсчитывая, что произойдет, если огромный транспортный конгломерат Среднего Запада купит семьдесят три брошенных силосных зернохранилища на побережье Калифорнии. В электронной таблице двести двадцать шесть листов. Версия шестьдесят третья «б». Настоящее чудовище. Четыре месяца — урывками — ушло на то, чтобы ее создать и свести воедино. В этом безумии есть нечто по-своему прекрасное, словно в помешанном бомже, которого мы порой принимаем за пророка. Включены ссылки на все на свете: что случится, если торнадо опустошат Миссури, если силос купят конкуренты, если в результате атаки террористов силосные зернохранилища разнесет на кусочки с выбросом сернистых газов и опаленных перьев голубей, зажарившихся прямо на стропилах. А что, еще как возможно: Аль-Каеда не дремлет, замышляя заговоры и накручивая бороды на кулаки — «Доберемся до их силоса, и победа наша!» — и шахиды заходятся зловещим гортанным смехом.

Я почти закончил. Осталось понять, почему баланс на этом балансовом листе не желает сходиться, наверняка дело в ставке налога…

Монитор гаснет.

О Господи!

О черт!

Сердце заколотилось. Я почти комически захрипел. Жаркая волна подступила к горлу, поднимаясь вверх через трахею или пищевод — не знаю точно, через какую из трубок, и разлилась по телу, так что защемило пальцы рук и ног. Интересно, это так выглядит инфаркт в нежном возрасте двадцати трех лет? Куда подевались молодая неутомимость и привычное ощущение расцвета сил? Вся работа — коту под хвост. Последний раз я сохранялся в восемь вечера — шесть часов назад.

Я закричал, желая издать сотрясающий стены рык варвара, рев, распахивающий окна, в крайнем случае вопль, который заставит Стара — одного из наших аналитиков, вон сидит рядом — оторваться от своего монитора, но исторгшийся из меня звук скорее напоминал жалкий писк хорька, ненароком получившего пинок и считающего ступеньки лестницы в подвал.

Зазвонил телефон. Номер скрыт. Сердце снова бешено заколотилось (вот тебе и молодое здоровье). Это может звонить Сикофант[2], заместитель президента Банка и мой начальник, который в беспокойных метаниях по опустевшему двуспальному ложу (он недавно развелся) изобрел, должно быть, принципиально новый подход к слияниям и приобретениям.

— Почему ты мне не позвонил?

Несказанное облегчение. Не Сикофант.

— Слушай, сейчас ужасно не подходящий момент для разговора…

— А когда наступит подходящий? За последние три недели у тебя не нашлось для меня времени!

— Из всех неподходящих моментов сейчас, пожалуй, самый худший.

На другом конце линии воцарилось молчание. Я испытал странно знакомое неприятное ощущение, уже посещавшее меня во время ленча, в обед и за несколько секунд перед тем, как обвал работы смял и смел все другие чувства.

— Уже за полночь. Ты окончательно пропустил мой день рождения.

Ну конечно, сегодня день ее рождения.

— Послушай, я…

— Это был мой чертов день рождения!

Что я мог ответить? Я обязан был позвонить. Без сомнения, следовало позвонить. Однако в душе невольно поднялась обида на несправедливость: в два часа воскресной ночи (практически в понедельник) я торчу на работе, а не шляюсь по улицам, высасывая одну банку пива за другой и тиская за сиськи лучшую подругу звонящей, кое-как набирая одним пальцем эсэмэску с пьяно-невнятными поздравлениями.

— Какой же ты козел!

— Подожди, это не то, что ты…

Бесцеремонно перебив, Подруга высокомерно бросила:

— Ты понимаешь, что это конец всему?

— Конец чему?

— Нашему роману. Нет, вычеркни. Нашему антироману.

— Но мы же договорились!

Я интерпретировал нашу договоренность следующим образом: она — яростно оберегающая собственную независимость студентка последнего курса, по окончании которого ей светит степень магистра истории искусств и должность куратора музея или владелицы собственной галереи, — однажды призналась, что не прочь обзавестись бойфрендом, но без хлопот, традиционно связанных с романами. Я — чудовищно одинокий банковский клерк, которому необходимо сосредоточиться на сколачивании состояния — raison d'etre[3] моего временного рабства, — бываю рад даже случайному онанизму (трудно оставаться Дон Жуаном, когда пашешь без выходных по сто часов в неделю). Словом, наш роман представлял собой лишь удобный выход для тех, кому за двадцать.

— Кончился договор. У меня уже рука устала.

— Слушай, это удар ниже пояса.

— Сам слушай! Это правда!

— На следующей неделе мы вместе пообедаем. Сходим в итальянский ресторан в Ист-Виллидж[4].

Я уже чувствовал себя морально побежденным. Боевая Подруга устало усмехнулась:

— Ты действительно ничего не понял?

— Нет, не понял.

Голос смягчился; в нем совсем не осталось праведного гнева:

— Не знаю, как это получилось. Чепуха какая-то, но так или иначе я сделала глупость и влюбилась в тебя. Нельзя смешивать искренние чувства с бесстрастно-деловыми отношениями, как у нас с тобой, но так получилось: я правда тебя люблю. Знаю, с моей стороны эгоистично ожидать, что ты бросишь банк и станешь фермером-овощеводом или басистом в рок-группе, я этого и не прошу, но, Господи, неужели трудно позвонить мне в день рождения? Я что, требую безумных жертв, когда хочу, чтобы ты поднял трубку и поговорил со мной полных две минуты?

Молчание заструилось из телефонной трубки, наполняя комнату. Подруга великодушно позволяла мне вернуть все в прежнюю колею, произнеся волшебные слова: «Я правда очень виноват и сожалею о случившемся. Я тоже тебя люблю. Больше это не повторится. Обещаю исправиться». И наконец, ход конем, который позволит отвоевать все позиции: «Почему бы нам не съездить куда-нибудь? Давай в следующие выходные махнем на Кейп»[5].

Но я физически не мог этого произнести, и вот почему:

— Вот мать твою!

Простите, вырвалось. А трубку я по-прежнему прижимал к уху.

— Что? Да как у тебя язык…

— Подожди. Я получил мейл. Вице-президент хочет кардинально изменить модель сделки. Ругательство не имеет отношения к твоим словам.

Я торопился разрядить ситуацию, боясь, что Подруга бросит трубку.

— Алло?

Тишина. Однако нет и коротких гудков, так что, возможно, Подруга все еще на другом конце линии.

— Ты меня слушаешь?

Неловкое молчание, затем едва различимое:

— Да.

Я опустил голову на руки и потер лоб — бесполезный показушный жест.

— Слушай, я просто ужасно устал.

Секунду я надеялся что-нибудь к этому добавить, разразиться потоком слов, достойных шекспировского сонета, возвышенными любовными метафорами, которые не покажутся натянутыми, но ничего не вышло: голова болела, организм самоуничтожался в безрассудной попытке бодрствовать бесконечно, и я понятия не имел, что представляет собой чертова корреляция оптимизации доходов. Поэтому лишь повторил:

— Я просто ужасно устал. Извини, знаю, нужно сказать что-то еще, но у меня болит голова и мысли путаются, а тут еще приходится менять всю модель.

Она уже всхлипывала. Это была не истерика напоказ — приглушенные рыдания бегут по телефонным проводам. Одно из всхлипываний, застрявшее в горле, прорвалась наружу жалобной икотой.

— Я не могу тебя ненавидеть. Ты с самого начала предупреждал, что все так и будет, и не пытался подсластить пилюлю. Наверное, я просто не поверила. Или не думала, что когда-нибудь мне станет не все равно, сколько времени мы проводим вместе.

Я, в общем, понимал, чего она ожидает. Если бы я только что пробудился свежим и бодрым после сорокавосьмичасового сна, или окажись мы где-нибудь на прелестной веранде, наслаждаясь хорошим кофе, я бы точно знал, что делать. Подруга вовсе не истеричка; она умна, искренна и не ждет, чтобы мужчина говорил то, что ей хочется слышать. К ней требуется более тонкий подход: комфорт, отличный кофе, зеленая веранда… Или вообще ничего не говорить, просто протянуть руку и коснуться ее щеки, или погладить шею сзади, или еще где-нибудь.

Но в настоящий момент ничего такого не предвиделось. Моя сверхгалантная версия словно бездельничала на другой планете, не зная, куда себя деть, застряв там из-за густого тумана. А я — лишь высохшая шелуха, едва способная связно лепетать. Не приходится и мечтать о том, чтобы достойно разрулить деликатную ситуацию.

— Слушай, я правда не в состоянии сейчас об этом думать.

— Я больше не позвоню. И ты мне не звони.

— Подожди…

— Нет, на этот раз все серьезно. Я не разочаровалась и ни в чем тебя не виню. Мне сейчас паршиво, но еще больше жаль тебя. В любом случае мы ни до чего хорошего не договоримся, пока я не успокоюсь. Так что — пока, пишите письма.

— Я…

Щелчок.

Мелькнула мысль, что в таких случаях полагается испытывать поэтические чувства потери и одиночества, но реальное ощущение скорее можно было характеризовать как облегчение. Вот тоже… Ерунда какая… Ну, так тому и быть. Оно и к лучшему — не представляю, как бы я договаривал последнюю фразу.

Незаметно я впал в состояние зомби — обычное дело, когда просматриваешь длинную готовую таблицу; пальцы сами нажимают нужные клавиши. Стереть цифру. Растянуть формулу на все ячейки. Удалить лист. Нужно было уничтожать этот лист? Пожалуй, нет. Закрыть файл без сохранения изменений. Снова открыть файл.

Одновременно в мыслях сформировался образ объекта, снимающего напряжение: банки холодной кока-колы. Я раздраженно отмахнулся от искушения. Первый глоток прекрасен — неповторимый, чуть едкий вкус на языке. Организм мой любит кока-колу и торжественно провозглашает ее нектаром богов. Должно быть, формула напитка близка к идеальной, иначе как кока-кола смогла завоевать такую популярность на Западе, стать мечтой детей Африки и предметом поклонения согнанных с насиженных мест пигмеев? Содержащаяся в кока-коле глюкоза вызовет прилив сил; этого горючего хватит на тридцать минут полета, прежде чем я войду в штопор и разобьюсь о землю. За эти полчаса нужно успеть разобраться в корреляции оптимизации доходов, а затем в полукоматозном состоянии по возможности доделать остальное.

Вот она, эта корреляция, в предпоследней строке, составленная два месяца назад летним практикантом, на которого я свалил поручение, не решившись отменить обед с Подругой (теперь уже экс) в четвертый раз за неделю. Забавные, кстати, зверушки эти практиканты, самонадеянные молокососы (м-да, кто бы говорил, — я всего на пару лет старше): приходят в банк на несколько недель и наперебой лижут задницы, чтобы по окончании практики получить приглашение на работу. Представляют банковское дело в розовом свете — невинные как агнцы. Ну и не нужно на них давить. Не будем пытаться влиять на их выбор. Утаим от них маленькие грязные секреты — как каждые десять минут вы серьезно подумываете выпрыгнуть в окно, как с завистью смотрите на продавцов хот-догов, бездомных, уборщиков, соскребающих жвачку со скамеек в парке, думая: «Счастливые, не сидят за компом, как каторжные, по двадцать часов кряду». Вместо этого будем бравировать тошнотворным энтузиазмом: смотрите, завидуйте, я рожден для работы в банке, я из материнской утробы появился с готовыми залысинами и футляром для «Блэкберри»!

Для подсчета обратной корреляции оптимизации доходов требовалось изменить Е56, одну несчастную ячейку. Обидно сознавать, что я мог изменить Е56 два часа назад и завалиться спать, но, слава Господу, могло быть и хуже. Переправить с единицы на ноль. Я уже хотел сохранить файл, наскоро пролистав ведомость на экране, когда в глаза бросилось: «# REF!».

И ниже: «#REF!», «#REF!», «#REF!», «#REF!», «#REF!», «#REF!».

Третий лист представлял собой сплошное поле «#REF!», этих злобных маленьких дьяволят, требующих моего внимания. Причина крылась в перекрестной ссылке (это когда одна ячейка содержит ссылку на другую ячейку, которая, в свою очередь, содержит ссылку на оригинальную ячейку — в общем, не забивайте себе голову). Поверьте на слово, ситуация требовала кропотливой возни, и только что отвергнутый подружкой и до полусмерти вымотанный аналитик инвестиционного банка просто не имел шансов.

Час увенчался ничтожным прогрессом. Однако всегда именно в момент абсолютного тупика, когда верхнее освещение в заплесневелых коридорах вашего мозга отключается лампочка за лампочкой, вас на краткий миг осеняет. Так и случилось, в точном соответствии с графиком.

Никому нет дела. Ни Стару (который сидит в противоположном углу комнаты, весело постукивая пальцами по клавиатуре), ни Сикофанту, ни единому работнику Банка. Всем наплевать. С другой стороны, с какой стати им об этом думать? Я — лишь один из нескольких сотен обезьян, отдувающийся сам за себя, накачиваясь глюкозой и кофеином, вкалывая как раб, чтобы через несколько десятилетий получить заветный приз — мягкое розовенькое создание с точеными ножками, которое пару лет будет ласкать мое волосатое тельце и торчащие уши на личной яхте, пришвартованной у Итальянской Ривьеры.

Есть, конечно, и оборотная сторона: в момент просветления обезьяна выходит за рамки своей обезьяньей сущности и обнаруживает бесконечное множество путей, ведущих к горизонту. Она может заниматься чем угодно и быть кем угодно. Видите отверстие в сетке, обтягивающей клетку, рядом с грудой гнилой банановой кожуры? Это, братья-приматы, свобода. Хватит чесать задницы и вылизывать пальцы под взглядами посетителей или бесконечно скакать с ветки на ветку, вызывая нервные смешки у обычно надутых, мрачных туристов. Ну же, братья и сестры, давайте жить согласно гордому антропологическому статусу протолюдей!

Я выключил монитор и положил голову на стол. Утром у меня будет ныть спина, а на щеке останутся отпечатки канцелярских скрепок, но сейчас эта неудобная поза казалась несказанным блаженством. Единственные звуки — успокаивающее гудение кондиционера и щелканье клавиш под быстрыми пальцами Стара. Стара, который не спит. Стара, который, опровергая все логические построения, выведенные мной для нашего мира, непостижимым образом любит свою работу. Страстно. Вы будете говорить с ним о новом фильме, который умудрились посмотреть в свой уик-энд, и вдруг ни с того ни с сего на его лице появляется непонятная улыбка, он начнет раскачиваться взад-вперед на каблуках и с довольным видом скажет:

— Нет, ну как же все-таки круто! Невозможно представить, что я мог выбрать другую профессию.

Поспи немного, приятель.

Я задремал. Меня мучили по-настоящему страшные сны. Не кошмары, снившиеся в юности, когда старики с высохшими морщинистыми лицами и ржавыми канцелярскими ножами протискивались сквозь щели в закрытых окнах, и не зловещие откровения — мне снился сон о функциях «Экселя»: расстановка табуляции в колонках, вставка строк, «убивание» перекрестных ссылок и победа над зловещим «#REF!». Хотя тело молило об отдыхе, хотя бы получасе быстрого сна, мозг сыграл со мной дурную шутку: не отключился.

Я проснулся от лучей горячего августовского солнца, лившегося в окно. Чувствовал я себя прескверно: во рту как кот… ночевал, шея затекла. Я по-прежнему был без сил, хотя голова болела уже меньше. Рубашка не просто помялась — спереди на ней красовалась таинственная коричневая полоса, которой не было вчера вечером. Включив монитор, я взглянул на часы в нижнем углу: восемь пятнадцать. Времени, чтобы съездить домой переодеться перед встречей с Клиентом, не осталось.

Встреча с Клиентом! Да она началась пятнадцать минут назад…

Смотритель зоопарка щелкает хлыстом. Проблеск озарения исчезает, обезьяна теряет нить рассуждений, делает шаг назад на пути к превращению в человека и сворачивается в позу эмбриона подле груды гнилой банановой кожуры.

Вот и все.

Мне хана.

Аксиома инвестиционного банка: в конце концов все каким-то образом оказывается сделанным. Несмотря на нереальные сроки, сбои принтера, безруких секретарш, туннельный синдром, «зависающий» каждые пять минут Интернет, и судорожный галоп в копировальную комнату переплетать буклеты для презентации за пять минут до начала заседания — так или иначе, на девяносто девять процентов работа, представленная Клиенту, выглядит безупречно. Или по крайней мере Клиенту не доводилось видеть лучше. Можно подумать, у Банка, в отрицание фундаментальной физики, есть маленькие пространственные «карманы», свищи, открывающиеся за считанные мгновения до произнесения вердикта «осужден на вечные муки» и позволяющие перемалывать числа[6] быстрее скорости света.

А еще в банках водятся такие, как наш Стар. В четыре утра он решил сходить за кофе, бросил в меня ластиком, заметил, что я не шевельнулся, когда резиновый кубик отскочил от моего лба, включил мой монитор, прочитал Сикофантов мейл, заметил в таблице многочисленные «#REF!», быстренько откатил меня на стуле в сторону, уселся за компьютер и сделал все тип-топ, отправив готовый вариант машиной Банка на Сикофантову холостяцкую хату ровно к шести утра. Сейчас мой спаситель сидел в той же позе, что и перед тем, как я вырубился, — выпрямившись перед своим монитором с электронной таблицей. Он даже ухитрился найти время переодеться в отглаженную рубашку.

— Спасибо.

Я очень старался, чтобы благодарность прозвучала искренне, боясь даже представить, что меня ожидало, не прикрой Стар в решающий момент мою задницу. Однако плохо скрываемая истина, от которой никуда не денешься, состоит в том, что я считаю Стара законченным подлюгой. Я прекрасно сознаю — это дурная мысль того же ряда, что и постыдные признания, вполголоса поверяемые за ширмой во время исповеди. Стар, несомненно, самый лучший представитель аналитического племени нашего Банка. Он бесконечно приятен, скромен и обладает характером Будды, кроме того, я ни разу не видел, чтобы он задремал или хотя бы прикрыл глаза.

— Пустяки, не стоит благодарности. Ты сделал бы для меня то же самое.

Черта с два я бы сделал…

— Конечно, конечно.

В чем состоит его подлость, спросите вы? А в чрезмерном сходстве со специально выведенным андроидом. Стар положительно не может быть обычным человеком. Это супергерой инвестиционного банка, способный построить семь различных моделей определения сравнительной эффективности будущих инвестиционных проектов, одновременно спасая беременных дам из горящих небоскребов. Либо он киборг, либо страдает аутизмом в легкой форме: в обычной жизни придурок, зато с потрясающими аналитическими способностями. В любом случае одним своим существованием Стар устанавливает нереально высокие стандарты.

За дверью послышался голос Сикофанта:

— Ваше замечание было блестящим. Блестящим! Мы обязательно учтем его при составлении моделей в будущем.

Реплика, достойная презрительной гримасы: Сикофант наверняка разговаривает с Клиентом.

— Встретиться с вами сегодня утром было очень, очень приятно. Если у вас возникнут новые идеи насчет конкурентной среды, то у вас есть моя визитка.

Клиент что-то пробурчал в ответ и отчалил. Я открыл на мониторе ведомость с обилием всяких чисел и разбросал по столу несколько бумаг в художественном беспорядке. У Сикофанта есть отвратительная манера беззвучно подкрадываться сзади. Ни звука шагов, ни шарканья подошв по ковролину, лишь внезапные колючие мурашки пониже затылка.

— Ты мог быть нам полезен во время встречи. Клиент не понял изменений, которые ты внес в корреляцию оптимизации доходов.

Сикофант сменил тон на резкий и безапелляционный — ну еще бы, он уже не отсасывал кровушку из сфинктера очередного Клиента. Во внешности босса мне мерещится что-то крысиное, чрезвычайно соответствующее его характеру: тонкий хрящеватый нос, приплюснутые к черепу заостренные уши, какие-то аэродинамические очертания головы и глазки-бусинки. Есть что-то беспокоящее, лишающее мужества в этом пронзительном взгляде в упор — словно два сверла впиваются в кожу. Серые, водянистые, наполненные неизбывной горечью глаза пацана-ботаника, который не нравится девочкам, не умеет играть в спортивные игры и даже не способен на обычные штучки ботаников — например, сколотить капитал на какой-нибудь фикции и в тридцать с небольшим удалиться на покой на Каймановы острова с вышедшей в тираж фотомоделью.

— Утром пакет на пятнадцать минут опоздал. Когда я говорю «в шесть утра», то имею в виду — в шесть утра, не в шесть пятнадцать. Впредь потрудись лучше рассчитывать время.

Маленькие глазки-бусинки ловили малейшее движение с моей стороны. Все отмечают, что в последнее время у Сикофанта окончательно испортился характер — говорят, его жена сбежала с кабельщиком (слухи неподтвержденные, но в высшей степени правдоподобные).

— Извините, — промямлил я.

Вот и все, что я ему ответил. Понимаю, это смахивает на бесхребетность… Да кого я обманываю — самая настоящая бесхребетность и есть.

— И я не знаю, для чего ты переделал корреляцию оптимизации доходов на взаимообратную. В предыдущей версии был отличный вариант. Исправь корреляцию и внеси вот эти изменения. Клиент хочет видеть результат завтра утром.

Вручив мне исчерканный экземпляр, Сикофант, по сути дела, дал понять, что я свободен. Ни благодарности за то, что вкалывал ночь напролет, ни признания, что работа выполнена качественно. В душе невольно поднялась обида — я едва проснулся и еще не вполне адаптировался к реальности. Я опустил глаза на предложенные исправления. Каракули Сикофанта трудно было разобрать — впрочем, в нашем Банке это общая беда: я уже привык к пропущенным гласным и обилию кодовых слов, которые нередко изобретаются на лету. Неизвестный науке «СТЕТ». Стрелка вверх. Стрелка вправо. Символ «омега» — хм, это что-то новое. К моему удивлению, изменения были не капитальные — всего несколько часов небольших модификаций. Можно взять предыдущий вариант и сделать инверсию инверсированной корреляции оптимизации доходов. Итак, назад к истокам.

Господи, как же я хочу писать! Вот-вот обмочу штаны. Клиент сидит, полуприкрыв глаза, даже не слушая, о чем идет речь. В зале заседаний проходит прогон инвесторской презентации по слиянию бразильских золотодобывающих шахт. Завтра инвесторы появятся на Уолл-стрит, а на следующей неделе частным авиарейсом отбудут в Бостон и Сан-Франциско. Слева Сикофант демонстративно строчит что-то в линованном блокноте, исподтишка поглядывая на меня — проверяет, записываю ли я ход встречи столь же подробно.

Напротив него сидит Снежная Королева, еще один вице-президент Банка, красавица блондинка ростом почти шесть футов, с мягкой грацией пантеры. Бежевый свитер обтягивает ее идеальную грудь, на губах — влажный след дорогого блеска, но, несмотря ни на что, она — законченная стерва. Рядом устроился Блудный Сын, истинный ариец и мужской эквивалент Снежной Королевы, добавленный до кучи к аналитикам, занятым в бразильской сделке. Читатель понимает, как трудно мужчине делать комплименты нашему брату — это нарушение неписаного правила и низвержение принципов, поэтому ограничусь пояснением, что первая мысль, которая приходит в голову, когда видишь Блудного Сына, это: «Вау, какой красавец!»

Чтобы окончательно испортить дело, он еще и сыночек Очень Важной Персоны нашего Банка. Не могу вспомнить точную позицию его папаши в банковской иерархии, но это не важно: я в любом случае ни разу с ним не пересекался и лично не знаком. Разумеется, у папаши Блудного Сына есть ослепительно чистый кабинет на верхнем этаже, редкие орхидеи из Таиланда, которые меняют каждую неделю, и отдельный туалет с кранами в виде изрыгающих воду позолоченных херувимов.

Блудный Сын сверкнул мне ослепительной улыбкой — зубы настолько белые, что кажутся голубоватыми, — и тычком послал свой рекламный буклет по столу Сикофанту. Тот взял его, нахмурился и передал мне. На странице пятнадцатой обведен в кружок неверный промежуточный итог. Меня окатило волной ужаса, но я увидел, что это одна из страниц, которые сводил Блудный Сын. Я бросил на него один из самых зловещих взглядов, в ответ он лишь безразлично пожал плечами. Хочет свалить вину на меня, засранец! К счастью, пятнадцатая страница прошла не замеченной Клиентом.

Острая боль в мочевом пузыре — сколько же это продлится? Мы сидим уже тридцать минут; значит, не меньше часа. Я столько не выдержу. Хоть веревочкой перевязывай. Чертов Пессимист, затащивший меня в «Старбакс» перед самой встречей с Клиентом!

Наш замечательный Клиент — долговязый тип в на редкость дрянном костюме, словно сляпанном за пять минут в какой-нибудь подпольной потогонке. Совершенно иного ожидаешь от человека, который в результате слияния положит в карман нехилых шестьдесят лимонов. Клиент сидит, ссутулившись и низко свесив голову, вот-вот захрапит. Анекдот, да и только. Конечно, суть и подробности сделки надоели до тошноты, но ведь речь идет о шестидесяти миллионах, моей зарплате за шесть сотен лет нынешнего адского существования с насильственным пребыванием в зале заседаний с мочевым пузырем размером с арбуз и старбаксовским кофе, неудержимо рвущимся в мочеиспускательный канал.

— Показатель «кью» при открытой разработке ответвлений основной золотоносной жилы Аларми выглядит весьма перспективным: концентрация ноль и шесть десятых позволит получить, по прогнозам специалистов, пятнадцать тысяч тонн неочищенного золота уже в этом году…

Нудный Инженер, руководитель проектной группы Клиента, уже пятнадцать минут топит нас в промышленном жаргоне, как котят. Без слов ясно, что его техническая диатриба[17] предназначена исключительно для других Нудных Инженеров, нога которых никогда не ступала и не ступит на презентации для инвесторов, и технико-экономическое обоснование будет безжалостно вырезано и не увидит света нового дня. Тем не менее он продолжает гундеть, и никто его не прерывает. Не знаю почему. Возможно, щадя самолюбие, — пусть Нудный Инженер выговорится про концентрации и выплавки, может, он об этом целый год по ночам мечтал, и перебить его сейчас — все равно что пнуть маленькую грустную дворняжку.

Обладая слабым мочевым пузырем и порой лишь чудом избегая катастрофы с помощью кстати подвернувшихся кустов или даже брошенной пустой бутылки, я выучился паре фокусов, позволяющих выиграть время в таких ситуациях. Сейчас я уже дошел до стадии о-боже-я-этого-не-сделаю, наступающей примерно за полчаса до фазы гребаные-небеса-из-меня-вот-вот-реально-польется, которая обычно дает еще пятнадцать минут до настоящей развязки, последнего взрыва. Уже слишком поздно для большинства трюков: крепко сжать бедра и колени, как девчонка; думать о другом (будто это кому-то помогало, кроме разве что признанных мастеров дзен-буддизма); положить ногу на ногу и сдавить изо всех сил (есть риск нечаянно сделать себе вазэктомию[18]).

Время применить эректоблок. Это довольно простая стратегия, включающая пристальное разглядывание бежевого свитера Снежной Королевы и настойчивое самовнушение, что она вовсе не законченная стерва и мечтает нырнуть под длинный стол и стащить с меня брюки; повторять до тех пор, пока эрекция не блокирует уретру. Стыдно — да, но, поверьте на слово, эффективно.

До известной степени. Единственная трудность эректоблока в том, чтобы его удержать. Снежная Королева скрестила руки на груди, закрыв мне всю картину; я невольно перевел взгляд на ее злое, надменное лицо и едва не потерял достигнутое — фантазия испарилась. К счастью, Клиент обратился к ней с вопросом, и Снежной Королеве пришлось судорожно листать буклет, предоставив мне беспрепятственный обзор бежевого свитера. Эректоблок восстановился в полную силу.

И тут, абсолютно неожиданно, эректоблок, зараза, пропал — двух секунд хватило на переход от гордого пульсирующего состояния к вялому и жалкому. Так отреагировала не только моя чувствительная область ниже пояса: Снежная Королева сморщила нос, Сикофант старательно строил радостную мину, удачно изобразив лань, захваченную врасплох светом фар проезжающей машины. Словно кто-то поставил кондиционер на холод и включил на максимум… Нет, чересчур банально. Испробуем другую метафору, будто ледяной ветер с пустынных скалистых вершин, голых и безжизненных, где одинокий крестьянин с трудом раскалывает корку промерзшей почвы в тщетных поисках картофелины размером с боб, миновав по пути все виды массовых побоищ и постигнув зло, на которое способен человек, ворвался в тесную комнату, в которой проходит прогон инвесторской презентации, — в зал заседаний № 121.

Дверь резко распахнулась, так что затрещали петли, и в комнату вошел Самая Холодная Рыба в Пруду. Это не мы придумали ему прозвище: никто из нас попросту не осмелился бы. Авторство клички принадлежит давно уволенному репортеру из «Уолл-стрит джорнэл» и восходит к ее ежегодному списку «Кто есть кто в банковской индустрии».

Разве возможно дать адекватное описание этого финансового божества, способного заставить нервничать храбрейших из нас? Ладно, сначала факты. Он глава Банка. Не просто руководитель — он и есть Банк. Основал его, когда самому не было и тридцати. Его называли вторым Макиавелли и восходящей звездой фонда комплексного рискового инвестирования, а он увел у хозяев большинство клиентов и открыл собственную лавочку. Физически Рыба вовсе не так внушителен — скорее маленького роста, примерно пять футов и шесть или семь дюймов, черный от загара после недельного отпуска на Палм-Бич. Президент до сих пор бегает марафоны, хотя ему скоро стукнет шестьдесят; в нем ощущается такой запас прочности, что невольно кажется — в случае ядерного взрыва или атаки террористов единственными оставшимися в живых тварями будут тараканы и наш Рыба.

Опустившись в кресло во главе стола, глава Банка оглядел комнату пронзительными глазами, в которых отражались миллиарды вычислений в секунду, производимые колоссальной мощности серым веществом. Сикофант тихо всхлипнул, без сомнения, разрываясь между желанием бежать куда глаза глядят и инстинктивным порывом пасть ниц к Рыбьим мокасинам от Гуччи. Рыба коротко кивнул куда-то в направлении Снежной Королевы, и ледяную деву пробила видимая дрожь: она вскочила с места и кинулась искать по шкафам охлажденную бутылку воды перье. Даже Клиент, игрок одного с ним калибра, полновластный хозяин своей собственности, издал нервный смешок, когда Рыба очень ровно положил на стол черный атташе-кейс. Лишь Блудный Сын остался равнодушен к появлению президента Банка и листал буклет, подавляя зевоту.

Нудный Инженер, не добубнивший технико-экономический анализ, явно струхнул и стоял посреди комнаты, готовый обделаться от страха.

— Сядьте, — распорядился Самая Холодная Рыба в Пруду.

Нудный Инженер вернулся на место с видом огромного облегчения. Рыба открыл «дипломат», достал линованный блокнот и золотую чернильную ручку и аккуратно положил все это добро рядом с бутылкой охлажденной перье.

— А теперь, — обратился он к Клиенту, — поступим правильно. Следующие шестьдесят минут вы будете меня убеждать, что сделка действительно является для Банка приемлемым обязательством. Если к концу презентации я сочту, что проект отдает гнильцой, пойдете демонстрировать свои прелести в другое место.

Заявления подобного рода — неслыханное дело в нашей индустрии. Банковское дело зиждется на лести и подхалимстве (мало напоминая при этом клинического подхалима Сикофанта). Когда в воздухе пахнет выгодной сделкой, в ход идут кортсайдовские[19] билеты на баскетбол, бифштексы с кровью в «Смит энд Воленски» и шампанское «Моэт», стекающее, пузырясь, по роскошным телам стриптизерш из стран Восточной Европы. В этот раз, если все пройдет гладко, Банк положит в карман двадцать миллионов долларов за консультацию по одной-единственной сделке. Клиент, пользуясь юридической терминологией, имеет все до единого права быть вне себя. Потерять голову от бешенства. Требовать, чтобы мы вылизали ему пальцы ног и до блеска начистили обувь, одновременно осыпая трюфелями.

Тем не менее Клиент положил ладони на стол и виновато уставился на свой отличный маникюр, робким кивком выразив согласие. Власть Самой Холодной Рыбы в Пруду просто ошеломляет.

— Ну что ж… М-м-м… Давайте начнем, — сказал он, роясь в бумагах.

И пустился по новой пересказывать ту же самую нудную речь, которой сорок пять минут назад открылось заседание. С непоправимо испорченным присутствием Рыбы эректоблоком я официально вступил в фазу гребаные-небеса-из-меня-вот-вот-реально-польется. Пятнадцать минут до последней черты. С этого момента перспектива обоссаться превратилась в высеченное на мраморе неизбежное предначертание, узелок на золотой пряже седых парок. Раньше оставалась слабая надежда, что я все-таки наберусь смелости слинять по стеночке из зала, прежде чем случится катастрофа. Теперь, когда Рыба скрупулезно пишет что-то в своем блокноте, невозможно ускользнуть незаметно.

Я ухватился за последнюю соломинку — свой «Блэкберри».

Через две минуты «Блэкберри» завибрировал.

Засранец.

Через минуту раздался осторожный стук в дверь. Слава Создателю! Сикофант, сидевший ближе всех к двери, приоткрыл ее и высунул голову в коридор. Приглушенный разговор, затем дверь вновь закрылась, Сикофант уселся на место, бросив суровый взгляд в мою сторону, и продолжил чирикать записи в блокноте.

О Господи!

О Матерь Божья!!

Все товарищеские чувства, которые я прежде питал к Пессимисту, в эту минуту как рукой сняло — испарились бесследно. Ответ пришел через несколько секунд:

У меня перехватило дыхание, хотя вообще-то я не из обидчивых. Бабуля, слава Богу, не умирает на больничной койке, — скорее всего полеживает сейчас на своем диване с обивкой пейсли, грезя о Бобе Баркере, или попивает ежедневный джин с тоником во дворе под шелковицей, но мысль о том, что ее старое сердце выскакивает из груди, бабушка вот-вот покинет этот мир и из последних сил цепляется за жизнь, желая в последний раз увидеть дорогого внука, а Сикофант лишает ее того, в чем не отказывают даже преступникам…

Я испытал мимолетное облегчение и безмятежность, смирившись со своей участью: да, я написаю в штаны. Следующие несколько минут будут суматошными, позорными, ужасными, но жизнь продолжается, от стыда еще никто не умер, и лет через пятьдесят это станет прикольным анекдотом, который вполголоса будут рассказывать на свадьбах или встречах выпускников.

Осталось пятнадцать секунд. Одна чашка старбаксовского кофе явно не может вызвать столь неадекватного эффекта. По ощущениям, в мочевом пузыре плещется пара галлонов. Должно быть, «Венти болд» размножается неполовым путем, порождая мириады маленьких капуччино и латте. Кофе, затопившего уже и кишечник, хватило бы насытить кофеином весь Банк.

Пять секунд. Последняя судорога перед горьким, но таким приятным расслаблением…

Резкий стук в дверь. Сикофант вскочил со стула, впуская в комнату Воплощенный Секс, роскошную секретаршу Рыбы, которая прошла, покачивая бедрами, к своему боссу и что-то прошептала ему на ухо. Рыба нахмурился, бросил блокнот обратно в атташе-кейс и произнес:

— Продолжим заседание через пять минут.

Глава Банка вышел. Воплощенный Секс выплыла за ним с полупустой бутылкой перье в руке. Я направил всю свою энергию на обращение вспять потока мочи, рвущегося наружу. На брюках в паху образовалось мокрое пятно, но не очень большое: я ухитрился выиграть еще несколько драгоценных секунд.

Проигнорировав свинцовый взгляд Сикофанта, я как ошпаренный выскочил из зала заседаний № 121 и с рекордной скоростью пролетел по коридору до туалета. Слава Создателю, у писсуаров никого не оказалось. Уперевшись ладонями в кафельную стену, я стоял, наклонившись вперед и содрогаясь всем телом. К счастью, молнию не заело, иначе я реально мог не дотерпеть.

Изысканнейшее из облегчений.

Много лун назад, до того, как Кристофер Лэтэм Шоулс изобрел в Милуоки пишущую машинку, до того, как студенистые беспозвоночные выползли из океанов на сушу и эволюционировали в доисторических обезьян, мир был не более чем крохотной песчинкой. Его удалось бы унести в кармане или даже в ноздре — мир действительно был настолько мал. И когда наш мир оставался не больше ногтя, когда он представлял собой всего лишь клубящееся завихрение водородных газов, не существовало никаких банков. Не было курсовой разницы между днем заключения и исполнения сделки и текущим рыночным курсом. Не было двуногих позвоночных, покупающих и продающих фондовые ценные бумаги и разъезжающих на «шестисотых» «БМВ».

Впрочем, я не рискнул бы отправиться к началу времен и убедиться, что дела не всегда обстояли так, как сейчас.

У Пессимиста ушло две недели на высиживание и пестование плана свержения Блудного Сына, и катализатором процесса совершенно неожиданно стала Лулу Хейфеншлифен.

Не считая нашего Союза Четырех, фрау Хейфеншлифен является единственной сотрудницей Банка, которой я искренне симпатизирую. Лулу родом из-за океана — Польша или Нидерланды, не помню, и телосложением напоминает страуса: тонкая шея, скрытая вверху под непокорной светлой гривой, маленькое сморщенное личико с внушительным носом и корпулентный торс на тонких ножках. Всегда можно узнать, что Лулу идет по коридору: о ее появлении объявляет характерный пронзительный смех, обрывающийся оглушительным чиханьем. Когда она входит, краснощекая, в какой-нибудь блузке в горошек, с пластмассовым цветком, воткнутым в воронье гнездо на голове, атмосферу наполняет ощущение доброты и сердечности, словом, чего-то очень хорошего, что ассоциируется со свежеиспеченным печеньем с шоколадной стружкой, зелеными лужайками с солнечными пятнами и тому подобным.

Я считаю, это ощущение связано с простодушием Лулу. В выходные, пока Волокита-Генеральный клеит новую девицу в койку, а Сикофант впечатывается мордой в телеэкран, пытаясь разглядеть подробности скверной копии порнофильма на платном канале, я знаю, что Лулу Хейфеншлифен разъезжает на сверкающем алом мотоцикле, громко сигналя, волосы, окрашенные разноцветными «перьями», развеваются на ветру, а укрепленная впереди корзина наполнена свежей репой. Лулу, смеясь, чихает на основное правило больших городов, где якобы необходимо быть искушенным, извращенным и нетрадиционным, чтобы хорошо проводить время.

По должности Лулу — координатор мероприятий, отвечающий за организацию корпоративных сабантуев и прочих торжественных событий, но в связи с тем, что Самая Холодная Рыба в Пруду — известный скряга (ходят слухи, что он периодически исследует расходные отчеты, выявляя греховную расточительность), ее официальные обязанности сведены к минимуму: новогодняя вечеринка и торжественное подведение итогов летней практики аналитиков.

— Здравствуйте, мои поросятки, — проворковала Лулу, входя в офис, раскрасневшаяся, в приподнятом настроении и фетровых ботинках, хотя на улице нехолодно.

За вычетом эксцентричности, приветствие приятно напоминало объятия любимой тетушки. Даже Пессимист расплылся в улыбке, до отказа растянув лицевые мышцы. Лулу устроилась на свободном стуле, охлопала себя по юбке из тафты в оранжево-коричневую полоску и указала на мой стол.

— Будь хорошим мальчиком, дай мне носовой платок.

Я почтительно вручил ей бумажную салфетку, которую Лулу приняла, трепеща накладными ресницами. Дважды высморкавшись, она сунула платок куда-то в складки юбки и засияла нам блаженной улыбкой. Зрачки у нее блестели, как частицы эбенового дерева. Мы повернулись к ней на стульях, утомленные придворные ее величества Лулу. Прижав руку к груди, фрау Хейфеншлифен коротко и резко кашлянула, и ее сморщенное личико скривилось.

— Ах, межсезонье всегда на меня так действует… Полагаю, вы все в добром здравии?

— Да, с нами все в порядке, — кивнул Пессимист.

Это прозвучало не очень убедительно. Лулу нахмурилась, сокрушенно поцокав языком.

— Мальчики слишком много работают в своем маленьком отделе. Сплошная работа и никаких развлечений, найн?

Мы смотрели на нее в задумчивом молчании.

— Найн?

— Ладно, — сдался Пессимист, опустив голову. — Все очень плохо.

— Бедные мои поросятки, — вздохнула Лулу.

— А как у тебя дела? Жаба очень злобствует?

Лулу пожала плечами:

— Жаба все тот же жалкий, ничтожный тип. Он считает, что, если мы работаем в одном отделе, со мной можно развязничать! Но поверьте, котятки, — она смачно хлопнула в ладоши, — с Лулу такое не проходит.

— Вот мудак, — не выдержал Пессимист.

— Не пачкай язык, — строго одернула его Лулу.

Жабу называют Жабой не без причины: низенький и толстый, при платоническом общении он способен вызвать некоторую симпатию, но в особых Жабьих мешках спрятан смертельный токсин, который, попав в вашу кровь, через пять минут приводит к гибели мозга. И не видать вам ни противоядия, ни верного друга, отсосавшего яд и хвастающегося этим в каждом ток-шоу.

Кроме своих обязанностей начальника отдела кадров, Жаба отвечает за связь аналитического отдела с руководством, при этом всей душой презирая нас, ничтожных пеонов. Дай Жабе власть, он организует работу в Банке по типу ладьи викингов с прикованными к веслам рабами: будем сидеть у компьютеров и мочиться в пластиковые отводящие трубки, а необходимые питательные вещества получать три раза в день прямо в мозг через дырку во лбу. Толстозадые надсмотрщики будут хлестать наши спины, а Жаба клятвенно пообещает повысить зарплату, добавить по пять баксов на питание и блеснет очередным перлом, назвав нас самыми ценными активами иерархической пирамиды Банка.

— Что привело тебя к нам? — осведомился я.

Лулу подмигнула и высморкалась в салфетку.

— Неужели мне отказано в удовольствии полюбоваться тремя молодыми мальчиками вроде вас? Разве старая кошелка не заслуживает капельки развлечений?

— Ох, Лулу, не кокетничай. Тебе сколько, сорок пять? Да ты у нас еще… Да тебе до старости — у-у-у…

— Ах, как приятно слышать… Пятьдесят семь стукнуло не далее чем на прошлой неделе.

Наскоро посовещавшись, мы распределили пожелания по случаю дня рождения. Лулу принялась рыться в сумочке в поисках пилюль от кашля, и тут Пессимист жестом попросил меня закрыть дверь, придвинул стул поближе к Лулу, и они таинственно зашептались. Неофициальная должность фрау Хейфеншлифен в Банке — распространитель слухов и сплетен. Поскольку Лулу очень самобытна и ее эксцентричность разительно не сочетается с непорочным профессионализмом обладателей дипломов престижных универов, люди попросту не знают, как на нее реагировать. Момент первоначального замешательства становится моментом истины: стоит засмотреться на массивный кулон со стекляшкой, позванивающий в ложбинке между полных грудей Лулу, которая пристально рассматривает вас честными блестящими глазами, как вы уже спохватываетесь, что ищете сочувствия по поводу насчитанного вам паршивого бонуса или делитесь опасениями, что увлечение вашей жены ландшафтным дизайнером — нечто большее, чем мимолетный роман, или рассказываете, как поймали триппер на секретарше, отымев ее пару недель назад.

При этом общеизвестно, что, попадая к Лулу Хейфеншлифен, грязные тайны Банка отфильтровываются ее барабанными перепонками и распространяются потом с величайшей осмотрительностью. Все тяжелое, гнусное, потенциально угрожающее разложением при открытом доступе воздуха заперто в потайной камере ее мозжечка. Остальное — фривольные пустяки с массой пикантных подробностей — это дичь, на которую охота разрешена.

— Сикофант не лезет ни в какие ворота. Носит обтягивающие белые плавочки. Даже в Европе мужчины так не делают, — с восторгом сообщила Лулу, прикрыв рукой рот, чтобы сдержать рвущийся наружу смех.

Лулу знает все прозвища — маленький довесок к богатству информации. Пессимист хихикнул:

— Откуда ты знаешь? Ты его что?..

— Видела, детка, — сказала Лулу, погрозив пальчиком, унизанным кольцами. — Мятая пара трусов торчала из его спортивной сумки.

— Хорошо, что он их специально тебе не демонстрировал. Во было бы зрелище!

Лулу Хейфеншлифен фыркнула, дьявольски оскалившись и явно ощущая себя в своей стихии. Понизив голос, она продолжала:

— Но это и сравнить нельзя с Волокитой-Генеральным. Ба-а-альшой шалун, в куда более эротическом бельишке.

— О Боже, Лулу, ты обязана нам рассказать! — заржал Стар.

— Терпение, малыш, — засияла Лулу, потирая ладони. — Сперва мне нужен сочный кусочек для затравки и разминки челюстей.

Мы трое переглянулись и пожали плечами. Пессимист наклонился к уху Лулу. Я не мог разобрать его шепот, но, мне показалось, различил произнесенные чуть громче имена Блудного Сына и Воплощенного Секса.

— Ты уверен, что это стоит рассказывать? — не выдержал я.

Пессимист зло отмахнулся. Лулу внимательно слушала, медленно кивая. Когда Пессимист закончил, она поджала губы, рассеянно промокая лоб мокрым от соплей платочком. Я вручил ей чистую салфетку.

— Спасибо, мой поросеночек.

Резко выдохнув, она сказала:

— Это и впрямь нечто. Майн готт, такого я никак не ожидала. Ведь она помолвлена, верите ли, с русским.

Фрау Хейфеншлифен наморщила лоб, словно переваривая новую информацию.

— Но он совсем еще молодой мальчик! Она с ума сошла, да, поросятки? — И раздраженно засопела.

Пессимист незаметно мне подмигнул: Лулу тоже считает их связь ошибкой. У нас появилось независимое суждение третьей стороны в поддержку решения добиться увольнения Блудного Сына.

— Русский будет на новогодней вечеринке. Эта — как вы ее называете, Воплощенный Секс? — говорила, что придет с женихом. Именно так и сказала. Кстати, о вечеринке…

Лулу вынула из сумки стопку вощеных конвертов и раздала нам по одному. На лицевой стороне приглашения покачивались пальмовые листья.

Вы и ваш гость приглашаетесь на торжественный вечер Банка по случаю празднования Нового года.

Отель «Шератон», 14 декабря, начало в 20 часов.

Будут поданы напитки и закуски.

Просьба подтвердить присутствие не позднее 20 ноября.

Тема вечеринки: гавайский праздник на открытом воздухе!!!

Не забудьте цветастые рубашки или юбки из травы!

Съемка началась раньше, чем ожидалось. Меньше чем через неделю после визита Лулу, в два часа ночи Пессимист ушел за прогорклым кофе в Самый Унылый «Донатс» в Городе — единственную забегаловку, открытую в столь поздний час. Пропахшую застарелым сигаретным дымом, плохо освещенную лачугу с тучной вьетнамкой за прилавком давно избрали для своих тусовок старики, роняющие слезы в чашку еле теплого кофе, смачно отхаркивающие мокроту и с трудом жующие черствые пончики в шоколадной глазури.

Телефон зазвонил. Не успел я поднести трубку к уху, как попал под обстрел экстренных указаний Пессимиста:

— Блудный Сын и Воплощенный Секс вместе вошли в лифт. Это наш звездный час. Хватай видеокамеру и включай ее в зале заседаний на этаже рынка акционерного капитала! Надеюсь, они пристроятся на том же месте, что и в прошлый раз. Установи камеру как-нибудь незаметно и мигом выметайся оттуда на хрен!

Я прервал его артподготовку:

— Эй, я не нанимался в операторы!

Секунда тишины, и Пессимист вспылил:

— Ты сказал, что участвуешь! Ты, черт побери, согласился с моим планом! Говорю тебе, это наш единственный шанс. Не облажайся, Мямлик!

Я раздраженно засопел, но Пессимист знал, что победил.

— У тебя две минуты.

На этом он отключился. С трудом стряхнув оцепенение, вызванное неурочным временем, я схватил видеокамеру и припустил по коридору быстрым шагом, а по лестнице бежал через две ступеньки. Зал заседаний на этаже рынка акционерного капитала. Елки-палки, тут две двери: одна — прямо, вторая — направо. Пятьдесят на пятьдесят. Рассудив, что наше дело правое, я выбрал соответствующую дверь.

Где же спрятать камеру в надежде получить бесценный кадр? За папоротником в вазоне, стоящем в углу? Или над проекционной установкой, которой никто не умеет пользоваться, даже айтишники? В коридоре послышались приближающиеся шаги. Оставалось максимум шесть секунд. Включив камеру, я наскоро пристроил ее на шкаф напротив большого стола и юркнул в него буквально в ту самую секунду, когда дверь распахнулась. Я тяжело дышал, кровь кипела от адреналина, меня охватил дурацкий восторг от новой роли гнусного папарацци, притаившегося в шкафу. Стиснутый между башней из банок кока-колы и коробками бесплатных сувениров: зонтиков, ветровок, мятных пастилок с логотипами Банка, вытисненными на упаковках, — всем, что состряпал отдел маркетинга, чтобы оправдать свое существование, я услышал, как дверь за вошедшими закрылась.

— О да… О черт… — Послышался низкий мужской голос, а за ним громкий сосущий всчмок.

У шкафа были дверцы-жалюзи с планками, направленными наружу и вниз, поэтому кое-что можно было увидеть, приплюснув нос. Подглядывая сквозь щели, я получил вполне приличный обзор двух темных фигур, копошившихся на другом конце комнаты.

— Я хочу взглянуть на тебя, детка.

Зажегся свет. Прелюдия у них явно планировалась укороченная: Воплощенный Секс лежала на столе, разведя ноги, Блудный Сын, стоявший напротив, резко задрал ей юбку, и красавица издала страстный грудной стон, исходивший, казалось, из самых глубин ее существа.

О Господи!

О черт!!

Огромная зависть поднялась девятым валом, словно рвущийся наружу волосяной шар[24], ибо звуки, исходившие от совокупляющейся парочки, меньше всего напоминали человеческие — этакая какофония из чавкающих укусов, стонов и животного рычания — хоть озвучивай пиршество каннибалов, разрывающих сочную плоть беспечных пилигримов. Я счел за лучшее закрыть глаза, твердо решив не травмировать себя увиденным. Так, настраиваемся на дзеновский лад: бамбук, колышемый легким бризом, каллиграфическое письмо на тончайшей рисовой бумаге, лепестки лотоса, трепещущие над поверхностью пруда с толстыми золотыми рыбками…

Внезапно глаза открылись сами собой и жадно уставились на открывшееся взору зрелище: Блудный Сын, стоя у края стола заседаний в расстегнутой рубашке, обнажавшей рельефные мышцы груди и живота, резко контрастировавшие с моей недавно развившейся дряблостью, энергично овладевал сияющим телом безупречного образца человеческой породы, томно раскинувшимся перед ним. В горле сразу пересохло, и задышал я почему-то прерывисто, с присвистом. И естественно, где не надо, горячо запульсировало и напряглось. Ненавижу себя за это.

Это просто неправильно, вот и все. Держишься тут изо всех сил за юношеский идеализм, за праведную веру в однородную конкурентную среду, считая, что красавица вроде Воплощенного Секса действительно недоступна, засыпает в обнимку с плюшевым мишкой и сохнет по какому-нибудь болвану, сидящему впереди нее на дополнительных уроках по алгебре. Затем жизнь вот так прикладывает тебя физиономией о шкаф, и вся система взглядов разлетается в щепки.

— Твой жених хорошо тебя трахает, а? Берет тебя прямо на столе заседаний? — хрипло выдыхал Блудный Сын.

Воплощенный Секс только поскуливала.

— Русский мозгляк с комариным хреном доставляет тебе столько удовольствия, а?

— Не-е-е-е-ет, — простонала она.

Блудный Сын хохотнул, стирая пот со лба.

— Правильно, детка. Здесь я вне конкуренции.

Мне оставалось лишь смотреть на этот спектакль. Я страстно желал какого-нибудь облома, способного притупить остроту моей реакции, — например, Блудный Сын слишком быстро кончит, или Воплощенный Секс внезапно устыдится своей неверности и отпихнет партнера. Пусть даже Блудный Сын приложится лбом о панель управления видеоконференции или Воплощенный Секс сверзнется со стола на пол, все, что угодно, лишь бы испортить бессовестно острое наслаждение, которое они доставляли друг другу.

— О-о, это божественно…

Блудный Сын мягко вскочил на стол и передвинул Воплощенный Секс к краю, так что она наполовину свесилась над полом. Превосходная позиция — с моей точки зрения и наблюдательного пункта. Я любовался открывшимися мне торчащими грудями, и тут до меня дошло: красавица оказалась в каких-нибудь десяти дюймах от видеокамеры! Она открыла глаза. Сейчас заметит…

Ну что за непруха, что ж за невезение такое!..

Воплощенный Секс выдохнула:

— Я сейчас кончу.

Блудный Сын ничего не ответил, сосредоточив всю энергию на том, чтобы вывести партнершу за грань — не только в переносном, но и в буквальном смысле, ибо верхняя половина ее тела с акробатической ловкостью балансировала в воздухе, причем голова находилась в шести дюймах от видеокамеры. Господи, она могла протянуть руку и коснуться ее!

Дыхание парочки стало прерывистым и неровным, как у астматиков, и не могу сказать, что мой организм остался безразличным к их приближающемуся оргазму. Под паутиной рациональных мыслей — искренний страх быть пойманным на месте преступления, душившая меня зависть, горечь потери наивных идеалов — существовал бесспорный физический аспект стального бруса в моих штанах. Я кожей чувствовал, как они балансируют на грани оргазма, и наконец любовники вошли в царство односложного общения:

— О-о-о-о-о!

— Да!

— Боже!

— Черт!

— А-а-а-а!

— Да-а-а-а!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-ах!

— Ч-ч-ч-ч-ч-че-е-е-ерт!

— А-а-а!

— О-о-о!

— Да-а-а!

— М-м-м-м!

— Ах-х-х!

— Боже!

Болезненно эротические шестьдесят секунд истекли, и, слава Богу, пытка закончилась. Воплощенный Секс лежала на столе с закрытыми глазами, наполовину свесившись через край, пока Блудный Сын рывком не усадил партнершу. Я был настолько эмоционально оглушен, что даже не испытал облегчения, когда риск обнаружения видеокамеры миновал. Посткоитальные ласки, как и прелюдия, оказались весьма куцыми: партнеры просто слезли со стола и молча оделись, а через пару минут вышли и закрыли за собой дверь. Брутальное животное спаривание, иначе не назовешь. Чертов везучий ублюдок! Вытеревшись ветровкой с логотипом Банка, я взял камеру и поспешил вниз.

Пессимист проворно захлопнул за мной дверь, коршуном выхватил камеру у меня из рук и попытался включить режим немедленного просмотра. Он успел позвать Клайда и Юного Почтальона; такими взбудораженными я их еще никогда не видел. Клайд хлопнул меня по плечу:

— Отличная работа, приятель!

Левое веко Юного Почтальона дергалось как сумасшедшее, но он ухмылялся во весь рот, как пацан, нашедший порножурналы старшего брата.

— Поздравляю, друг!

Я не мог разговаривать с ними в эту минуту, лишь выдавил слабую улыбку. Пессимист поднял глаза от видеокамеры, заметил наконец выражение моего лица и выдохнул:

— Елки-палки, ты все видел от начала до конца?

— Не смог выбраться вовремя, — сказал я, смущенно пожав плечами.

— Че-е-е-ерт… Это болезненно, я понимаю. Мне правда очень жаль, Мямлик.

— Да ладно…

— Считай это маленькой жертвой на благо твоего корпоративного существования. И нашего тоже.

Пессимист включил повтор, и потянулось неловкое молчание, пока он с болезненной гримасой не опустил видеокамеру.

— Блин, ужас какой… То есть это прекрасно, классное документальное кино. Воплощенный Секс, можно сказать, вышла крупным планом, но это все равно ужасно.

Я снова повел плечом. Пессимист сурово посмотрел на меня и протянул руку. Рукопожатие получилось жестким.

— Ты хорошо послужил своей стране, сынок.

Ноябрь незаметно перешел в декабрь. Перевернулась очередная страница полулегального календаря «Горячие паттайские девочки», который Пессимист выписал по почте из Таиланда и держал в верхнем отделении шкафа для документов. В календаре — самый деликатный шелест хлопковых карамельно-розовых трусиков, миндалевидные глаза и шепот «ш-ш-ш-ш-ш», заглушаемый быстрым стуком клавиш под тридцатью пальцами, порхающими над эргономичными клавиатурами.

Между тем снаружи происходили радикальные изменения. Небо за окном темнело раньше. Как всякий раз при смене сезона, город изрыгал новую волну человеческой эксцентричности: сообщали о мужчине, прожившем на дереве больше двадцати лет; о типе, который держал экзотических домашних питомцев — пару леопардов, боа-констриктора и несколько светящихся земноводных, контрабандой ввезенных из Бразилии, — в полуразвалившемся доме для людей с низкими доходами; о слепой женщине, продемонстрировавшей яркий артистический талант на общественном телеканале.

Местные новости: продавец хот-догов на углу к северу от «Голубого бриллианта Ханя» начал плеваться шелухой жареных каштанов, а бездомная леди, обитающая в старом автобусе, с огромными сумками, набитыми ее земными сокровищами — единственная живая душа, которую я часто встречал по дороге к метро в предрассветный час, бесследно исчезла. Я искренне надеюсь на лучшее — бабулькин переезд в солнечную Флориду, например, — но не могу отделаться от неприятной уверенности, что бедняжка медленно угасает от какой-нибудь диккенсовской болезни на одной из темных улиц и чахотка или бубонная чума догрызает ее хрупкие кости.

Если выйти на улицу и отправиться за городские стены, за границу пригорода с длинными тенистыми аллеями и дальше, за пределы пригородов пригорода, и проскользить по океанской глади до другого материка, можно увидеть вторжение в какую-нибудь страну. Вскоре происходит второе вторжение, и опять, разумеется, чисто случайно. Оружие массового поражения находят, тут же теряют, затем опять находят и снова теряют. Обращаясь к более личным материям, могу сообщить, что в Праге моя кузина Рут родила близнецов, что побудило меня с удвоенным рвением взяться за работу — ведь двоюродная сестричка всего… на сколько?.. ага, на семнадцать месяцев старше меня.

В Банке время течет куда незаметнее. Микроскопические чешуйки кожи облетают с наших шелушащихся тел, собираясь в маленькие кучки на столах и за потрепанными стопками годовых отчетов и презентационных буклетов — там, где уборщица с золотыми коронками на зубах ленится протереть во время утренней уборки. Рыночные цены в «Блумберге» слегка подросли, но затем логично опустились. Круглая манжета, соединяющая сиденье моего стула с ножкой, ослабла, и раздается резкий скрип, стоит мне откинуться на спинку. Мы завершили сделку, которая принесла Клиенту миллионы, и еще одну, превратившую другого Клиента в миллиардера. В наших палестинах Волокита-Генеральный взял в привычку трахаться с новой помощницей, а мой шар из цветных резинок вырос до размера хилого помидора, взращенного без удобрений.

Несмотря на усыпляющий волю застой, я ни на мгновение не терял из виду цель: восемнадцать месяцев, семнадцать дней, четыре часа и шестнадцать минут осталось до истечения моего контракта. И когда наступит срок, когда часы дотикают до конца, когда наконец придет время для радости с притворными слезами на глазах («Прощайте, дорогие, работать с вами было классно!»), я побегу по улицам, стуча во все двери и оглашая город ликующими воплями, выкрикивая во всю мощь легких: «Я жив! Я был мертвым, но теперь ожил!» И люди повыскакивают на пожарные лестницы, прикрывая ладонями глаза от заходящего солнца, соображая, с какого хрена весь этот тарарам, и увидят меня, летящего метеором, и сочувственные улыбки расцветут на их лицах, ибо они поймут причину моего ликования.

Я стоял в метре от ворот моего врага. Признаюсь, красивых ворот — кованого железа, с увитой плющом арочной шпалерой. Через вылизанный газон выложенная плиткой дорожка вела к двухэтажному дому красного кирпича, крепкому строению простой, без вычур, архитектуры. Не такого я ожидал от обиталища Сикофанта, рисуя в воображении одинокую башню, высящуюся на выжженной земле неровного, ступенчатого холма, где тощие собаки жалобно тявкают и лижут открытые раны на лапах и грозовые тучи сгущаются в небе.

Мое вынужденное путешествие стало результатом унизительного приказа Сикофанта смотаться в пригород — всего какой-то час на машине — и из рук в руки передать супруге-инкоммуникадо[28] паспорт их сына (через несколько часов они улетали на Барбадос). Попросив водителя служебной машины подождать, я открыл ворота, прошел по дорожке к дому и позвонил в дверь. Внутри послышалось шарканье домашних шлепанцев, и дверь на цепочке приоткрылась сантиметров на пять. Из глубины святилища до меня долетел слабый запах ароматических цветочных смесей. Ха, значит, Сикофант — фанат лаванды. Или был. Светловолосую голову едва можно было различить в полумраке.

— Да?

— Я… э-э-э… работаю с вашим мужем. Он попросил привезти паспорт вашего сына…

Послышалось слабое металлическое лязганье снимаемой цепочки.

— Да-да, — заторопилась хозяйка, широко открывая дверь. — Он звонил утром. Входите, пожалуйста.

Невероятно, но факт: жена Сикофанта оказалась вовсе не безобразной. По крайней мере гораздо лучше сложившихся в нашем отделе представлений — дескать, копия Сикофанта, только с длинными волосами и подведенными глазами. Пессимист будет безумно разочарован. Стоя у шкафа для обуви, я незаметно дышал ртом, пытаясь притерпеться к густой вони цитрусовых духов, которыми леди буквально облилась, и жадно рассматривал крупные светлые локоны а-ля начало восьмидесятых, широкую улыбку и тонкие длинные руки и ноги, наводившие на мысль, что в юности она была ужасно нескладной. Жена Сикофанта явно перебирала с парфюмом, но в остальном оказалась вполне приятной: от нее исходило ощущение отличного здоровья, слегка загорелая кожа словно бросала жизнерадостный вызов начавшейся зиме, а заметно развитые мышцы предплечий говорили, что она либо много играет в теннис, либо одержима идеей чистоты и постоянно делает уборку.

— Э-э, паспорт у меня здесь.

Я пошарил в кармане пиджака и вручил ей документ. Жена моего врага без малейшего интереса повертела паспорт в руке и положила у вазы с лилиями на столике у стены.

— Может, выпьете чего-нибудь?

— Меня водитель ждет. Наверное, я лучше пойду…

— Проходите, проходите, — не слушая, сказала она, шаркая в комнаты в своих шлепанцах и поманив меня за собой. — Я только что заварила свежий чай. Будем пить со льдом.

Я устроился на удобном диване в гостиной, а жена Сикофанта ушлепала на кухню. Хотя у меня руки чесались осмотреть логово льва и проверить шкафы на предмет разлагающихся трупов или специфической кожаной экипировки с металлическими шипами, я не мог не отметить, что гостиная отделана с успокаивающей прелестью. Длинные воздушные занавески, блестящий пол настоящего дерева, керамическая ваза сухих роз рядом с репродукцией (на холсте) картины знаменитого импрессиониста.

На каминной полке напротив дивана красовались несколько фотографий в рамках: Сикофант в полном лыжном снаряжении наверху подъемника, Сикофант самодовольно поднимает в воздух большую форель, Сикофант и его семья радостно щерятся из джакузи. Либо его жена еще не сдала свои обязанности по дому, либо они рассудили, что имеют шансы спасти отношения. Разглядывая снимки, я почувствовал себя гнусным вуайеристом. Почему-то вспомнилось, как в третьем классе летом мы с мамой зашли в «Баскин-Роббинс» и наткнулись на моего учителя, мистера Джилберта, сидевшего там с двумя детьми. Встреча оставила у меня отвратительное впечатление. Ну, не желал я знать, что любимая добавка к мороженому у мистера Джилберта — ломаный мятный шоколад, сам он носит залоснившиеся баскетбольные трусы и является одним из тех отцов, которые не смущаясь заявляют при детях, будто сила впрыска не влияет на качество отпрыска. Мне захотелось немедленно прогнать его в классную комнату с развешанными по стенам бусами из поп-корна[29], бумажными цепочками и отделениями для бумаг с нашими именами, лишив всех граней личности — только мой учитель. Видимо, в доме Сикофанта я ощутил то же самое.

Жена моего врага появилась из кухни с подносом, уставленным стаканами чая со льдом и блюдом с шоколадным печеньем. Осторожно поставив поднос на стол, она присела на диван — не на другой конец, как можно дальше от меня, а вплотную; нас разделяли буквально пара сантиметров. Мы пили чай со льдом; в доме было тихо, как в мавзолее, молчание нарушалось лишь случайным звяканьем кубиков льда и хрустом пересушенного печенья.

К счастью, она взяла инициативу на себя.

— Неважное печенье, да? По какой-то идиотской причине мой сын любит совершенно каменное. Я-то предпочитаю нормальное, помягче.

Я улыбнулся, скрывая смущение:

— Нет-нет, прекрасная выпечка. Приятная текстура, удачное соотношение шоколада и масла…

Хозяйка рассмеялась, отмахнувшись от моих потуг на учтивость. Откинувшись на подушки и чем-то напомнив гибкую камышовую кошку, она спросила:

— Вам нравится работать в Банке?

Я дал стандартный, давно отрепетированный ответ.

— И нравится работать с моим мужем?

Ну и вопрос!.. Снова пришлось прибегнуть к домашним заготовкам:

— Да, конечно, он вполне приличный человек.

Нисколько не поверив, она выразительно округлила глаза:

— Мой муж — законченное дерьмо! Ненадежный, непорядочный… Могу представить, как он ведет себя в офисе: стелется перед начальством и всячески гнобит вас, молодых бычков.

Бычков… Странный выбор слова. Я пожал плечами и поднес стакан ко рту. Леди дружески похлопала меня по бедру.

— Я поняла. Вы говорите правильные слова, чтобы обезопасить себя.

Новая смущенная улыбка с моей стороны. Возникла проблема: прошла минута, а ее рука по-прежнему лежала на моей ляжке. Более того, ручка оказалась смелой и начала намекающе поглаживать ногу круговыми движениями.

— Я… э-э-э…

Мне еще никогда не поступало предложений определенного свойства от женщин старше меня, но я несколько раз смотрел «Выпускника» и имел смутное представление о процедуре соблазнения. Приглашение на стакан ледяного чая, рука на моей ляжке, катание по полу спальни на втором этаже и разбивание вдребезги Сикофантовых фотографий в качестве заключительного аккорда. Несмотря на странную мастурбационную процедуру а-ля Энн Бэнкрофт[30], я не мог абстрагироваться от сознания, что передо мной сидит обладательница матки, выносившей потомство Сикофанта, жена моего врага, видевшая его во всех видах, в гротескной голозадости, и выжившая, чтобы поведать об этом миру.

Леди игриво подмигнула, и внезапно реальность происходящего — рука жены Сикофанта гладит мне ляжку, подбираясь к паху! — впечаталась в меня с размаху, как последнее «саёнара» камикадзе. Просто хрен знает что! Однако жену Сикофанта не смутила моя скованность: она придвинулась ближе с самым непринужденным видом, словно соблазнять молодежь входило в ее повседневные домашние обязанности, и тесно прижалась ко мне бедром. Сквозь легкую полупрозрачную блузку я разглядел не только очертания соска — сиська, вскормившая отродье Сикофанта! — но и ареолу; гиперреальность происходящего бесцеремонно вламывалась в сознание.

Так, все, пора прекращать.

Я попытался резко встать с дивана, но шаловливая ручка продолжала двигаться вверх по бедру, бесстрашно посягнула на мой пах и деловито ощупала брюки. Полной эрекции у меня еще не наступило — слишком нервничал, чтобы достичь нужной упругости, но рука, казалось, осталась довольна нащупанной податливостью.

— Мне нравятся твои уши, — промурлыкала жена Сикофанта совсем близко. — Можно потрогать?

Не дожидаясь разрешения, она начала гладить кончиками пальцев мои ушные раковины.

— О-о-о-о, — стонала она. — Какая нежная кожа…

Одна рука щекочет мне ухо, вторая вот-вот начнет усиленно ласкать меня внизу; я чувствовал, что приближаюсь к точке невозврата. Хочу ли я этого? Строго говоря, нет. Слишком много осложнений в обмен на короткое катание по полу. Кроме того, как я объясню это Женщине с Шарфом?

— Водитель ждет меня у дома…

— На хрен твоего водителя, — простонала леди, принимаясь лизать мне шею.

К черту рациональный подход. Слишком много времени прошло с тех пор, как мне доставалось что-нибудь большее, чем робкие поцелуи в «Старбаксе». И если сейчас наше случайное знакомство сведется к сексу, я, черт возьми, имею самые дикие и охрененные права на свою долю удовольствий!

Женщина страстно вздохнула, когда мой язык проник между ее зубов и защекотал небо. Ставшие ловкими и проворными руки успевали всюду: дергали пуговицы ее блузки, возились с застежкой бюстгальтера, тискали грудь, пытались проникнуть за пояс слаксов.

— Господи, — хрипло засмеялась она. — Какой ты взрослый… В расцвете мужской силы… Я уже забыла об удовольствиях юности…

Все, что я смог ответить, было глупейшее:

— О да, беби!

Откинувшись на диван, она притянула меня к себе. Елозя по ее животу, я сам удивлялся охватившему меня нетерпеливому желанию. Необходимо немного придержать коней, иначе я кончу слишком рано.

Пальцы проникли наконец к заветной цели, и теперь леди извивалась подо мной, как рыба, только что вытащенная из воды. Пропала неловкость от сознания, что моя партнерша — жена Сикофанта и по крайней мере на двадцать лет старше. Всякое смущение рассеялось под натиском первобытного вожделения и приближающегося оргазма. Я яростно вминал ее в диван, давая мягкому женскому животу почувствовать собственную готовность.

Мы уже почти занялись друг другом по-настоящему, когда послышался стук в дверь, и детский голос произнес:

— Мама, Дженис привезла меня пораньше!

Леди подо мной окаменела и инстинктивно попыталась меня оттолкнуть, но моя рука застряла в ее трусиках и соответственно под поясом домашних брюк, а метания и пихания дамы отнюдь не облегчали дела.

— Вот черт, — прошипела она, пытаясь застегнуть лифчик.

— Извините, у меня пальцы застряли…

— Да вытащи же их, на хрен!

Нас прервало появление невысокого светловолосого мальчика в интеллигентных очочках.

— Мама, что ты делаешь?

В приливе сил, вызванном паникой, леди выдернула мою руку из своих брюк (верхняя пуговица отскочила), вспрыгнула с дивана и пригладила волосы.

— Мы боролись, дорогой.

— Боролись?!

Малец смотрел на мою расстегнутую ширинку с нескрываемым презрением.

— Кто это?

Жена Сикофанта уже вполне овладела собой, не иначе в силу богатого опыта улаживания рискованных ситуаций подобного рода.

— Товарищ папы по работе.

Было непохоже, чтобы это убедило мальчишку.

— У него уши оттопырены, — насупился он. — Гораздо некрасивее, чем у папы. А где сам папа?

Жена Сикофанта нежно погладила сына по голове.

— Папочка сейчас очень-очень занят работой. Мы уедем на две недели, а потом ты снова увидишь папу.

Мальчик посмотрел на меня с непосредственной детской ненавистью и поплелся на второй этаж. Жена Сикофанта, прижав руку ко лбу, с тоской взглянула на потолок, а затем проводила меня, стараясь не глядеть на случайного гостя. Никто из нас не произнес ни слова.

Приближалось время выплаты бонусов, и Жаба выглядел законченной развалиной: набрякшие мешки под глазами, галлон кофе в руке, галстук с узлом под правым ухом и жеваный пиджак. Все это часть Жабьей стратегии, как объяснил мне Пессимист: еле ползать с видом крайней усталости, намекая, что безвылазно сидит в офисе, пока светать не начнет (на самом деле уходит самое позднее в полседьмого, на тридцать минут позже остального начальства), с маниакальным упорством взвешивая, заслуживает ли Юный Почтальон лишних пяти сотен долларов или нет. Все рассчитано на отвлечение внимания от очевидного факта: Жаба — всего лишь еще одни бесполезные накладные расходы. Кроме шуток, даже уборщики ценнее Жабы — они отмывают мочу с наших писсуаров.

Я не имею в виду, что начисление бонусов молодым сотрудникам не является задачей первостепенной важности. Экономика чухает вперед довольно ровно — все уже стряхнули с себя вялость и косность медвежьего рынка[32], установившегося после одиннадцатого сентября, и празднуют возвращение к неприлично высоким прибылям и зашкалившему естественному оттоку клиентов. Основной закон и святая истина нашей индустрии: здесь нет места лояльности. Однажды я, между прочим, сказал Волоките-Генеральному, что Банк, по ощущениям, становится моим родным домом. Бог знает, о чем я тогда думал, — возможно, просто подлизывался, как умел, но Волокита откровенно рассмеялся мне в лицо. Наступит вторник, когда нас, как баранов, погонят к Жабе получать конверты из оберточной бумаги, и мы будем тщательно взвешивать свои возможности, прикидывая подходящий маршрут традиционного крестового похода банковского специалиста во имя подрыва равенства доходов и сокрушения остального финансового мира, выбирая между дезертирством в другой банк, где больше платят, или довольно рискованным переходом в хеджевый фонд, основанный старшим братом, или, если фантастически повезет, если есть нужные связи и умение эти связи использовать, — путешествием к святому Граалю торговли, заставляющему любого выпускника бизнес-школы содрогнуться от множественного оргазма: работа в частном акционерном капитале, в отделе продаж. Это возможность утроить свое жалованье и передвигаться личным самолетом, причем клиенты сами будут искать вас и умолять дать денег, а не наоборот. Таким образом, именно на Жабе завязано недопущение массового исхода молодых аналитиков.

Несмотря на демонстративную роль Атланта, держащего мир на своих плечах, Жаба в этом деле не одинок. Каждый банк на Уолл-стрит держит собственную Жабу, ответственную за определение суммы бонуса своим специалистам, такую же толстую, приземистую, сопящую, вечно бурчащую, презирающую мелких засранцев-аналитиков, которых сколько ни корми, все равно сбегут, стоит лишь помахать у них перед носом лишней тысячей баксов. Несколько дней этот консорциум Жаб заседает в своих кабинетах, перезваниваясь друг с другом в обстановке повышенной секретности. После небольшого тайного сговора, прессинга и уступок, вырванных под давлением остальных Жаб, земноводные выведут приемлемый диапазон бонусов для молодых специалистов, сузив, как могут, расстояние между максимумом и минимумом. Затем каждая Жаба уже самостоятельно определяет, куда бить.

Согласно всезнающему Пессимисту, наш Банк предпочитает бонусы от средних до низких.

— Выходишь как опущенный, с холодком под ложечкой, но тебе не настолько плохо, чтобы тут же взять низкий старт к ближайшему выходу. Можно сказать, лучше бы вообще ничего не дали: тогда волей-неволей пришлось бы шевелить мозгами, куда уходить.

Я пытался вытянуть у него побольше информации, чтобы скорректировать собственные аппетиты в соответствии с реальностью, но вопрос оставался открытым. Абсолютным минимумом за шесть месяцев работы я считаю двадцать тысяч долларов — любая сумма ниже этого предела меня не устроит, хотя я еще не обдумывал последствия такого исхода, а максимум, по самым оптимистическим прогнозам, — тридцать две пятьсот. Вместе с основной зарплатой в шестьдесят тысяч это составит от ста до ста двадцати пяти тысяч в год. Лестно сознавать, что это не так уж плохо для двадцатитрехлетнего аналитика, вчерашнего выпускника. С другой стороны, в лежащем в конверте аккуратно сложенном листке сосредоточено все дерьмо, с которым приходилось мириться на протяжении нескольких месяцев: выходные, проведенные на рабочем месте, все не-Банковские знакомства, канувшие в Лету; напряженная работа в три часа утра, невзирая на симптомы гриппа; официальная роль мальчика для битья для всяких уродов вроде Сикофанта.

— Ну что тебе, трудно сказать?

— Не могу, — отозвался Пессимист, откинувшись на спинку стула. — Это нарушение политики компании. Жаба мне голову оторвет.

— Слушай, хватит ломаться!

— На сколько ты рассчитываешь в лучшем случае?

— Минимум двадцать…

Пессимист фыркнул:

— Минимум? Так, значит, ты возомнил, что пара месяцев работы аналитиком стоит — сколько это в год? — сотни косых?

— Пошел ты…

Пессимист обожает садистские интеллектуальные игры. Я уже собирался отвернуться на стуле к очередной электронной таблице, когда он спросил:

— А какой же у тебя максимум?

Я не ответил.

— Не противься мне, Мямлик!

— Тридцать пять… Нет, тридцать.

Он загоготал и смачно хлопнул себя по ляжкам.

— Тридцать пять? Больше ста двадцати тыщ в год? Во обнаглел! Где ты, по-твоему, работаешь? В нейрохирургии? — Он комически заозирался: — Что-то я не вижу здесь развороченных мозгов!

— Ох, и гад же ты!

— Ой-й-й, чувства Мямлика больно задеты!

— Я не шучу. Я серьезно начинаю тебя ненавидеть.

Пессимист пожал плечами и отвернулся к компьютеру.

План на наступивший год я составил во время буйной пьянки в Монреале, городе кутил, славящемся самой разнузданной невоздержанностью. После трех дней отличного времяпровождения с девчонками с курсов французского языка, слизывания шампанского с упругих животов стриптизерш и водопада светлого пива «Fin du Monde»[37] мои усилия увенчались успехом — лужа полупереваренного мяса с жареной картошкой растеклась чуть не на половину вестибюля отеля. Классно отдохнул, уверяю вас.

Перечень благих намерений, подлежащий осуществлению в новом году, получился такой:

И наконец:

Все началось в первый день после моего возвращения. Повесив пальто, с раскалывающейся от добровольного кофеинового голодания головой, я собрался с силами и весело пожелал Пессимисту и Стару доброго утра. Приветствие прозвучало неестественно: обычно мы не утруждали себя обменом любезностями. Пессимист инстинктивно развернулся вместе со стулом.

— Мямлик, что стряслось?

Первая проверка на прочность: неизбежная конфронтация с этим ходячим источником негатива. Я растянул мышцы лица в сияющей ненатуральной улыбке.

— Господи, — сморщился Пессимист и отвернулся. — Чувак, не выводи меня из себя.

Изо всех сил сохраняя улыбку, я уселся на скрипящий стул и включил компьютер. Инбокс ломился от двадцати новых сообщений от Сикофанта с вопросом, где меня, мудака, носит — перед отъездом я раз десять напомнил ему, что беру отгул на понедельник, — и с требованием выполнить четыре сравнительных анализа к концу праздников. Скомканная бумажка ударилась мне в висок.

— Что случилось? — спросил Пессимист. — Та девчонка с шарфом отымела тебе последние мозги?

Я поднял бумажный комок и бросил его в корзину.

— Нет, новая жизнь с нового года. Стараюсь все воспринимать позитивно, чтобы не озлобиться, как ты.

— Лапшу вешаешь?

— Нет.

— Ага, ну тогда чудненько.

Через минуту «Аутлук» мелодичным звуком известил, что у меня одно новое сообщение.

Телефон зазвонил: высветился номер Сикофанта. Глубоко вздохнув, я приступил к продолжению эксперимента и снял трубку. Не успел я поздравить начальство с Новым годом, как из трубки послышался рев:

— Где расчеты, черт побери?!

— Я… э-э-э… я не…

— Я, я, — передразнил он. — Ты что, не получил моих сообщений? Где тебя носило все выходные?

— Я был в Монреале.

— В Монреале?! А кто тебе разрешал уезжать?

— Вообще-то вы.

— А в «Блэкберри» посмотреть не догадался?

— Я… э-э-э… случайно оставил его дома. Перед праздниками работы было немного, и я думал…

В трубке послышался резкий выдох и взбешенное:

— Да кто тебе, мудаку, велел думать!

Я не собирался так легко расставаться с новообретенной позитивностью и очень ровно произнес:

— Послушайте, я буду крайне признателен, если вы прекратите перемежать свою речь ругательствами. Я не считаю это необходимым для объяснения вашей точки зре…

Мне пришлось отодвинуть трубку — Сикофант взвился и осыпал меня отборной бранью. Когда он немного поутих, я снова прижал трубку к уху. Босс резко сказал:

— Это будет немедленно доложено начальнику отдела кадров.

— Хорошо.

— Ты понимаешь, к каким последствиям это приведет?

— Да, понимаю и очень рад, что вы хотите сесть и поговорить в присутствии начальника отдела кадров.

— Что?!

— Говорю, я буду только рад, если вы согласитесь поучаствовать в серьезном обсуждении сложившейся ситуации. Здесь, безусловно, есть что пересмотреть. Если мы будем стремиться к улучшению сложившегося способа нашего общения…

— Да что за хре…

Он явно не улавливал смысла в нашем разговоре. Патовая ситуация длилась несколько секунд, и, злобно посопев, он сказал:

— Боже всемогущий, да сделай же эти расчеты наконец!

— Я положу их вам на стол, как только они будут готовы. А пока — удачного дня.

После озадаченного молчания Сикофант положил трубку.

В Древнем Египте верили, что бог Анубис взвешивает сердце умершего на одних весах с пером Маат — богини истины и правосудия. Если сердце весило не больше перышка, умерший обретал загробную жизнь. Если же сердце перевешивало, его отдавали на съедение демонице Аммут, пожирательнице мертвых.

Идея космического равновесия прижилась, и через тысячу лет и несколько цивилизаций в основу теологии легло правильное соотношение инь и ян, новый вариант сверхъестественного пера в заднице человечества, поддерживающее нас в нужном положении в течение всего земного странствия. Поэтому избыток положительной энергии в моем личном микрокосме долго не протянул. Когда одна чаша весов заскрипела под тяжестью легкомысленной прогулки якобы в поисках «Блэкберри» и изгнания Сикофанта в другой отдел, вселенной не оставалось ничего другого, как бросить что-нибудь на другую чашу в качестве противовеса.

Иначе говоря, если долго смеешься, скоро будешь плакать.

Идя по коридору с утренним кофе в руке, я шестым чувством понял: что-то не так. В кабинете Сикофанта кто-то поселился. Новый жилец, владелец обширной лысины, на которой боролись за выживание остатки светлых прядок, мертвенно-бледный, словно провел большую часть жизни в банке с формальдегидом, уже сгорбился перед монитором, с такой скоростью бегая пальцами по клавиатуре, что они сливались в мутное пятно. Документы были сложены в аккуратные стопки, на стене красовалась репродукция заката над Пиккадилли, а под ней целая коллекция памятных досок и сертификатов.

Я на цыпочках прошел мимо кабинета, стараясь не привлекать внимания. В нашей комнате Пессимист листал «Уолл-стрит джорнэл» и жевал печенье. Он уже наверняка был в курсе новостей.

— Кто прибыл на замену?

Пессимист оторвался от биржевых квот.

— Точно не знаю. Его выписали из Англии. Переманили от «Барклайс», если я правильно расслышал.

— Жаль, что нашли так быстро… Новый босс просто обязан быть лучше Сикофанта.

— Ох, не сглазь, Мямлик, — бросил Пессимист, вновь углубляясь в газету.

Я кивнул на его печенье:

— Трескаешь шоколад с утра пораньше?

— Отвали, — сказал он, облизывая пальцы. — Завтрак — это святое.

Клайда уволили на следующее утро. Сбив Жабу с ног кавалерийским наскоком, так что тот лишился чувств, перекатившись через него и порезав Жабью длань осколком разбитой бутылки — настолько удачно, что пришлось ехать в больницу и накладывать двадцать три шва, он расшевелил такие силы в глубинах отдела кадров, что другие варианты наказания даже не рассматривались. В восемь утра его вызвали в Жабий кабинет, пригласили войти, поманив забинтованной рукой, и через две минуты проводили к лифтам. Ни проводов, ни двухсот долларов, собранных сотрудниками по кругу. Если верить Лулу, Клайд стал пятым аналитиком, которого уволили подобным образом, и по праву занял место в почетном списке. Итак, в хронологическом порядке:

1. Аналитик, который заперся в кабинке туалета и не выходил три дня.

2. Аналитичка, каждый день сбегавшая с работы в пять часов, чтобы успеть кое-что прикупить, пока открыты магазины. Несмотря на личные отношения кое с кем из начальства — ну а как без этого? — она вылетела в два счета, неосторожно похваставшись несколькими парами туфель по пятьсот долларов, купленными на корпоративную кредитку.

3. Аналитик, который однажды утром встал с постели и забил на все переживания: появлялся в Банке в футболке, уходил на ленч на два часа и бешено огрызался на начальство, осмелившееся приблизиться к нему с просьбой сделать что-нибудь по работе (лично я считаю это городской легендой корпоративного мира, но Лулу настаивает на достоверности истории).

4. Аналитик, в качестве первоапрельской шутки наваливший огромную кучу дерьма в кожаное кресло нашей Рыбы.

Последний, этот парень с кучей дерьма, впечатлил меня больше всего. Ну скажите, какому мыслящему существу придет в голову смешать человеческие экскременты и Самую Холодную Рыбу в Пруду, две столь же несмешиваемые субстанции, как масло и вода? Я даже не пытаюсь постичь ход его рассуждений. Неужели он ожидал, что Рыба утром приедет в Банк, потыкает в коричневую кучу чернильной ручкой с золотым пером, с озадаченным видом поскребет подбородок («черт возьми, как это дерьмо сюда попало?»), затем схватится за бока и зайдется в приступе неудержимого хохота, так, что слезы потекут из глаз? С другой стороны, идея сей неординарной шалости родилась, наверное, в четыре часа утра после нескольких недель интенсивной бессонницы; должно быть, бедняга аналитик утратил чувство реальности и слегка съехал с катушек от передозировки кофе. Да, теперь, хорошенько поразмыслив, я понимаю, как это могло произойти.

Исчезновение Клайда напоминало трюк иллюзиониста: буквально минуту назад сидел перед своим компом с чашкой утреннего кофе в руке, и вдруг — пуф! — Полностью Некомпетентная Секретарша собирает его вещи в коробку. Злобный Жаба со своими подпевалами-головастиками из отдела кадров не дали бедняге и пяти минут, чтобы обменяться с нами парой слов на прощание.

Вскоре после огорошившего всех ухода Клайда трое уцелевших членов Союза Четырех направились в «Старбакс» для перегруппировки. Союз Трех. Это уже не то.

— Невероятно, — подавленно сказал я, качая головой. — До сих пор не могу поверить.

Юный Почтальон согласно кивнул:

— Всем обломам облом, вот что я скажу. Пусть временами Клайд был, ну, как бы это помягче, — не в себе, но я буду по нему скучать.

Пессимист вел себя как-то особенно тихо во время утренней экзекуции. Повернувшись к нему, я спросил:

— Что с тобой, приятель?

Он пожал плечами:

— А что со мной? Такое происходит постоянно. Взглянем правде в глаза: текучка в инвестиционных банках очень высокая. Люди приходят и уходят. Необходимо принять случившееся и жить дальше.

Левое веко Юного Почтальона задергалось от отвращения.

— Что значит — жить дальше? Мы о Клайде говорим! Не забывай, у нас всех рыльце в пушку, мы все знали о его плане! Тебя вообще-то совесть не мучает?

Пессимист усмехнулся:

— Поверь мне, мы за это тоже поплатились.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как же, — начал объяснять Пессимист. — Насколько я понимаю, я потерял двадцать пять тысяч, а вы оба — по пятнадцать. Теперь скорее всего этих денег нам не видеть как своих ушей.

Господи, картина с аукциона, с индейцами в пироге! В суматохе последних часов я как-то не подумал о последствиях увольнения Клайда.

— Черт, — огорчился я.

Юный Почтальон стоял с убитым видом, когда мы заказывали кофе омерзительно разговорчивой продавщице, никогда не испытывавшей жесточайшего удара судьбы — потери коллеги и пятнадцати тысяч долларов в один ужасный миг. Но нет, — разве не этому я научился за свое краткое пребывание в инвестиционном банке? — деньги приходят и уходят, и вообще человеческие отношения бесконечно ценнее какого-нибудь шкафа, полного новых галстуков и рубашек (плюс новенький миниплейер для ровного счета).

Пятнадцать тысяч долларов. Иисусе!..

Деревянной рукой я поднял чашку с капуччино и с трудом выдавил:

— За Клайда, и да найдет он точку опоры в огромном мире за стенами Банка.

Пессимист и Юный Почтальон мрачно повторили:

— За Клайда.

Февраль, март, апрель: перевернулись еще три страницы календаря Пессимиста с развеселыми паттайскими девчонками. Они тянулись так летаргически, чудовищно медленно, что даже лощеные тайские кошечки, казалось, устали от процесса и с облегчением вздыхали, когда приходила очередь следующей.

Еще девяносто дней долой с моего контракта. Тысяча четыреста сорок часов — так это выглядит весомее. Большую часть времени веки у меня были полуопущены, словно я наглотался транквилизаторов, а голова казалась бесплодной пустыней с непременным перекати-полем, упрыгивающим прочь. За десять месяцев в Банке я научился выполнять офисные обязанности аналитика без малейшего умственного напряжения — расчеты, модели сделок, копирование и брошюрование — и почти свыкся с дополнительной унизительной должностью мальчика для битья Британского Чокнутого. Приближающийся финиш меня чуть приободрил; теперь в голове нередко рождались нескромные фантазии об увольнении — с разными вкусами: «элегантное исчезновение» — как-нибудь вечером задержаться дольше всех, собрать вещи и оставить карту-пропуск на столе Волокиты; более заманчивый «ядерный взрыв» — выбежать в холл, угрожающе размахивая степлером, чтобы Полностью Некомпетентная Секретарша спряталась под стол, и разбить максимальное количество мониторов и факсовых аппаратов в процессе триумфального подконвойного шествия к лифтам; наконец, «размышления о бесконечности или отсутствии таковой», другими словами, прыжок из окна или под поезд метро. Чересчур выспренно, не спорю, но я начал понимать самоубийц, решивших — все, с меня хватит, и умывших руки от мерзостей нашего мрачного, беспросветного мира.

Кстати, об увольнениях: Юный Почтальон ушел, отработав положенные две недели. К этому времени все немного утряслось, и я обменялся с ним сдержанным рукопожатием над поздней чашкой кофе, хотя оба чувствовали, что это скорее формальность, чем проявление дружеской приязни. Вскоре он переехал в Чикаго и начал новую жизнь в качестве бренд-менеджера — компания как раз запускала в продажу «Свиффер»[44] с двойной насадкой. Через непродолжительное время Юного Почтальона и Клайда заменили два Инструмента: Инструмент № 1 — копия Стара, но с невыносимо тяжелым запахом изо рта, Инструмент № 2 — тоже копия Стара, но с угревой сыпью в на редкость тяжелой форме.

Инструмент № 2 смотрел через мое плечо на монитор, а я показывал, как правильно вводить VLOOKUP[45] в «Экселе». Роль экселевского гуру и непревзойденного знатока электронных таблиц досталась мне в связи с тем, что Стар свалился с воспалением легких и врачи категорически запретили ему работать хотя бы до конца недели, а Пессимист смылся пораньше — мириться с подругой после очередной крупной ссоры.

Сейчас восемь вечера, Инструменту № 2 предстоит пахать еще полных двенадцать часов, но, несмотря на неизбежность всенощного бдения за компом, он усердно записывает, что я говорю, не щадя ослепительно белых манжет крахмальной рубашки, изредка поправляя галстук, завязанный виндзорским узлом. Классический ансамбль новичка. Меня подмывало открыть Инструменту № 2 глаза на то, что подобные мелкие ухищрения на руководство не действуют, но я решил этого не делать. К некоторым открытиям аналитик должен прийти самостоятельно, да и тщетность усилий лучше переваривать в одиночестве.

Когда Инструмент № 2 закончил литанию[46] вопросов, я потянулся за пальто.

У Инструмента № 2 вырвалось испуганное:

— Ой, куда же вы уходите?

— Выйду ненадолго.

Инструмент № 2 не смог это пережить: его взгляд панически заметался по кабинету.

— Но как же, мне же нужно сделать все эти расчеты к завтрашнему утру! Ведь Британский Чокнутый сказал, что расчеты потребуются ему с самого утра, и если у меня, ну, возникнут вопросы…

Интересно, я тоже был таким чмо, когда начинал здесь работать? Оглядываясь назад, признаю — пожалуй, даже худшим.

— Успокойся, — сказал я как можно спокойнее и увереннее. — Продолжай вводить данные, я через несколько часов вернусь и все проверю.

— Но, но… — задохнулся Инструмент № 2.

Жестоко было вот так его оставлять, но я уже на двадцать минут опаздывал на встречу с родственниками, а ехать предстояло через полгорода.

— Сделай что сможешь. Если возникнут вопросы, обращайся к Блудному Сыну. В конце концов, он теперь вице-президент.

— Но он… э-э-э… его же никогда не бывает…

Я надел пальто и вышел.

Пессимист повернулся ко мне на стуле:

— Мямлик, тебя это интересует?

Я допивал последние капли кофе. Решение выпивать в день не больше двух чашек давно отброшено к чертям: это моя шестая порция кофеина, а ведь еще нет и одиннадцати утра.

— Что это он всюду ставит восклицательные знаки? Не знаю, мы ведь расстались не лучшим образом.

— Ах, — фыркнул Пессимист. — Твои дурацкие отговорки сегодня особенно удачны. Давай, Мямлик, не веди себя как педик. Скажем, во вторник? Я напишу Почтальоше, чтобы ждал нас у «Ханя».

— Не думаю, что это удачная мысль…

— Ладно, ладно. Пишу — в полвторого.

И вот мы подошли к сути дела: увольняться или не увольняться, вот в чем вопрос? Хватит ли у меня мужества не дожидаться истечения двухлетнего срока пребывания на этом важном и ответственном посту? Только об этом я сейчас и думаю, об этом и о Женщине с Шарфом. Ну и о тривиальных пустяках вроде того, какие носки надеть на работу — черные или серые, и что взять на ленч — курицу терияки или цыплят генерала Цо. Я все та же блохастая обезьяна, сидящая за громыхающей пишущей машинкой, ритмично кивая мохнатой башкой. Наполовину законченная рукопись «Войны и мира» растрепанной грудой высится за моей спиной, а я все чаще поглядываю поверх бесконечных рядов других печатающих обезьян на единственное окно, пробитое в этом огромном полуподвале, крошечный светящийся прямоугольник неестественной белизны в затхлом полумраке, затопившем помещение. Отряхнув с ушей паутину, обезьяна пытается вспомнить жизнь за окном: будоражаще-резкие запахи земли, диких орангутангов с роскошными розовыми анусами, бананы, испещренные коричневыми пятнами, где за неприглядным экстерьером скрыта ароматная сладкая мякоть, — куда более вкусные, чем выращенные на химикалиях «торпеды», которые здесь выдают через равные промежутки времени.

«Что это за жизнь?» — размышляет обезьяна, печатая на языке, которого даже не понимает, сбивая в кровь подушечки пальцев с единственной целью — ответить на риторический вопрос, способны ли они с братией воспроизвести величайшие романы человечества (большинство из которых никто не читает, так что это в любом случае мартышкин труд), чтобы убеленный сединами ученый муж опубликовал доклад, торжественно прокашлялся на заседании академического общества и гордо объявил: «Да-с, это возможно».

Временами решение кажется до боли очевидным: всего пара скачков по головам и плечам хихикающих «машинисток» — и после недолгой возни обезьяна откроет задвижку и протиснется в окно. Но что потом? Что, если мир снаружи изменился со времени ее безмятежной юности? Что, если все охладели душой и меньше склонны прощать? Внутренним взором обезьяна видит себя сидящей на раскаленном песке пустыни без признаков пятнистых бананов; ну, продержится она неделю на съедобных побегах, а на восьмой день какой-нибудь дикий койот сожрет ее на завтрак. Лучше остаться здесь, в безопасности, и пусть жизнь далека от совершенства, обезьяна все же жива, ее кормят, она слышит обнадеживающий стук миллионов коричневых пальцев, нажимающих на клавиатуре все то же «ЙЦУКЕ». Лучше оставить безумную идею прыжка в окошко кому-нибудь другому, более отважной душе, которой нечего терять.

Обреченно повесив голову, обезьяна кладет искривленные артритом пальцы на клавиши пишущей машинки. Резкий щелчок кнута: уже полчетвертого, а дневную норму в пятьдесят страниц никто не отменял.

Но на этот раз фантазии о бегстве на свободу не желали меня покидать. Утром в метро, глядя на прелестную пухлощекую азиаточку в розовой куртке, со смехом кружившуюся вокруг вертикального поручня, я искренне верил: все будет прекрасно, Юный Почтальон и Клайд тому живые доказательства. Они живут вполне прилично, не спят в картонных коробках на улице и не жуют упаковочную пленку, внушая себе, что это двойная порция дежурного ленча номер три.

Так в чем проблема? Что меня удерживает?

Но уволился я только через месяц. Странно, что импульс возник у меня именно сейчас, когда дела наконец-то пошли на лад и все находились в приподнятом настроении в связи с открытием сезона игры в гольф. Полагаю, виной тому непредсказуемость человеческой натуры. Хотя семена свободолюбия в душу заронило происшествие в копировальной и множество мелких случаев задолго до этого, лишь спустя четыре недели я разорвал финишную ленточку сумасшедшего марафона.

Сонм знакомых читателю креатур заседал в комнате № 121, собравшись для обсуждения дальнейших действий по лесоводческому мандату, который мы-таки выиграли на конкурсе красоты: Самая Холодная Рыба в Пруду, сидевший с видом властителя дум в своей черной водолазке, Снежная Королева, тайком подпиливавшая ногти, закрывшись презентационным буклетом; Инструмент № 1, на грани обморока от возбуждения — его впервые допустили к участию в настоящей сделке; Клиент чуть ли не в лохмотьях, с двумя достойнейшими гражданами, солью земли, разглядывавшими нас, корпоративных крыс, с большим недоверием. Рядом со мной Британский Чокнутый строчил что-то в блокноте, одновременно судорожно натягивая на «сникерс» обертку с видом поднятого по боевой тревоге. Между передних зубов у него застряла карамель, и он, убедившись, что Клиент не смотрит, вытащил ее ногтем.

Именно в этот момент, не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, я тихо вышел из комнаты заседаний и едва не бегом направился в отдел кадров. В кабинете Жабы грозила сходом лавина бумаг: маленькие стопки угрожали погрести под собой все свободное пространство до последнего дюйма. Предельная занятость, на которую намекала эта картина, была, разумеется, иллюзией: в оконном стекле отражался монитор с открытым «Солитером». Вздрогнув при моем появлении, Жаба схватил несколько попавших под руку листков и принялся их старательно раскладывать.

— Да?

— У вас найдется минута?

Увидев, что я закрываю дверь и без приглашения присаживаюсь, Жаба понимающе сощурился, отпил глоток кофе и без обиняков спросил:

— Куда?

— Пока не знаю.

— Как это — не знаете? Если вы переходите в другой банк, рано или поздно мы это выясним.

— Я не собираюсь идти в другой банк.

— Тогда в какую из программ МБА?

— Я не собираюсь продолжать учебу.

Жаба поскреб подбородок и решил сменить тактику: нахмурившись, он подался вперед:

— Да вы с ума сошли! Уходите из Банка, где зарабатываете огромные деньги, чтобы сидеть без работы? Вы хоть представляете, сколько таких, как вы, ждут вакансий на рынке труда?!

Он ткнул мне в лицо пачку смятых листков:

— Двадцать пять резюме я получил только за эту неделю!

Откинувшись на спинку стула и грызя ластик на конце карандаша, он добавил:

— Решать, конечно, вам. Но предупреждаю, десятки молодых специалистов готовы хоть сейчас занять ваше место.

Жаба неплохо играл свою роль, безошибочно угадывая мои тайные страхи и опасения и беззастенчиво их эксплуатируя. Не будь я твердо уверен в своем решении, я бы наложил в штаны. Тем не менее мой ответ прозвучал спокойно и твердо:

— Я увольняюсь. С завтрашнего дня.

— Да не будьте же вы идиотом! — зарычал Жаба.

Смирившись с тем, что меня не переубедить, он снова сменил тактику и сел, положив руки на стол. В голосе появились нотки отчаяния.

— Послушайте, при двух новичках, после недавнего массового увольнения сотрудников в вашем отделе мы не можем отпустить специалиста с опытом работы в слияниях и приобретениях. Итак, цена вопроса?

— Столько еще не напечатали.

Жаба через силу широко улыбнулся и доверительно понизил голос:

— Между нами, я готов предложить вам надбавку в пять тысяч долларов с этого месяца.

Я уже поднимался со стула.

— Десять тысяч, — сказал он.

— К вечеру меня здесь не будет.

— Но, но… — заторопился Жаба, когда я выходил. — Если вы не переходите в конкурирующую фирму, мы можем потребовать отработать положенные две недели…

Голос Жабы становился все тише, когда я свернул за угол и направился в отдел слияний и приобретений. Кабинет был пуст: Стар находился в командировке в Нью-Джерси, где участвовал в совместном анализе проекта; Пессимист, наверное, ушел пить кофе. Пусто, как в кишках после слабительного. Не сомневаюсь, если Стар когда-нибудь решит отсюда сбежать, он все до последней бумажки разложит в хронологическом порядке и с цветной маркировкой. Я снял картинки с Дьюбертом и вырезки из «Анион» с настенной планшетки с рабочей документацией и сгреб в кучку немногочисленные пожитки, которые заберу с собой, — компакт-диски, три начатые пачки жвачки, шар из резинок, выросший до размера моего кулака, и пресс-папье с логотипом Банка. В это время сзади раздался голос:

— Мямлик, что происходит, черт побери?

Пессимист прошел на свое место со стаканом «Венти» в руке, опустился на стул и крутнулся ко мне, стиснув пальцы:

— Н-ну-у-у-у-у?

— Я…

При виде иронически приподнявшихся бровей Пессимиста во мне вновь поднялась муть сомнений и осознания совершенной ошибки — впервые после того, как я покинул комнату заседаний № 121.

— Ну и куда ты намылился?

— Я… э-э-э… еще не знаю.

— Не тяни, Мямлик. Бизнес-школа, другая работа?

Я пожал плечами. Он откинулся на спинку стула и захохотал.

— Стало быть, уходишь куда глаза глядят? Настолько ненавидишь Банк?

Я нерешительно кивнул. Пессимист подавил зевок.

— Не могу сказать, что ничего не подозревал. Я удивлен, что ты тянул целый месяц после сцены в копировальной.

— Ты меня извини.

— За что тебе извиняться?

— Что бросаю тебя вот так…

Пессимист вытаращил глаза:

— Мямлик, хватит нести чушь. Ты и сам в это не веришь.

Он поднялся со стула и снял пиджак с вешалки.

— Ты куда? — спросил я.

— Не ты, а мы. Пошли, у нас осталось важное дело.

Мы спустились на первый этаж, пересекли вестибюль, сбежали по лестнице до самой нижней ступеньки и вошли в Упадочную Пивную — тесную сыроватую забегаловку в полуподвальном этаже нашей башни. Барменша, толстомордая блондинка, подошла, переваливаясь, как утка.

— Джентльмены?

— Несите что у вас есть из бочки, — сказал Пессимист, доставая бумажник и подмигнув мне.

Засим последовала редкая дневная пьянка, декадентское настроение которой усиливала вселенская тоска, обитающая тридцатью двумя этажами выше. Четыре пинты, и мы уже сравнивали боевые отметины, полученные под началом Британского Чокнутого и Сикофанта. Шесть пинт, и мы наперебой вспоминали о лучших днях Союза Четырех, с Клайдом и Юным Почтальоном. Восемь пинт, и мы едва могли сидеть, пьяные в г…

— Ты мне скажи, почему мы сразу не смотались отсюда, когда срыл Почтальоша? — пьяно допытывался я.

— Что я могу сказать… — Пессимист рыгнул и чокнулся со мной кружкой. — Ты вдохновляешь людей на подвиги, Мямлик.

— И на алкоголизм.

Мы снова чокнулись.

— Наверное, потрясающее ощущение — вырваться отсюда на свободу?

— Я еще не прошел через вращающиеся двери, — икнул я.

— Все равно, последние метры перед финишем.

Пессимист заказал нам пятый поднос. Мы глубокомысленно дули пиво, когда меня осенило.

— А что тебя-то здесь держит? Ты же умный парень, не клинический псих, как остальные. В два счета найдешь другую работу.

— Не псих клинический? Спасибо, Мямлинька, за комплимент.

— Нет, серьезно, почему бы тебе не поискать что-нибудь за пределами инвестиционной индустрии? Говорю тебе, отсюда прямая дорога в психушку.

Пессимист кивнул, задумчиво потягивая пиво.

— Чистый садомазохизм, согласен. Но взгляни на это под другим углом: инвестиционные банки — тренировочный центр новобранцев корпоративного мира. Кто, поварившись здесь, захочет работать с девяти до пяти, занимаясь какой-нибудь туфтой?

Наступила пауза.

Пессимист высосал последние капли из кружки и сказал:

— Обо мне не волнуйся, я справлюсь.

Накинув пиджак, он утер рот.

— Ну что, как ни заманчиво провести здесь остаток дня и напиться до бесчувствия, время возвращаться на эшафот. Пойдешь наверх?

— Нет, я все свое уже забрал.

Пессимист недоверчиво покачал головой:

— Неужели ты действительно уходишь отсюда?

— Да, я действительно отсюда ухожу.

— Офигеть!

— О да.

По лестнице мы поднялись в вестибюль. Наступил неловкий момент, когда не знаешь, что сказать на прощание, поэтому мы молча крепко пожали друг другу руки и обменялись легкими хлопками по спине. Когда Пессимист повернулся к лифтам, я его окликнул:

— Подожди.

Я полез в карман, вытащил шар из разноцветных резинок, который делал целый год, и бросил Пессимисту:

— Держи на память.

— Ах-х-х, — проворковал тот, подбрасывая сувенир на ладони. — Ты передал мне свой счастливый шарик. Щедрость Мямлика не знает границ!

— Слышишь, ты не пропадай, что ли.

Он кивнул, обещая не пропадать. Мы постояли еще минуту, и Пессимист, покачиваясь, направился к лифтам. Я остался один. Мне остро не хватало какой-то торжественности момента — трубного ангельского гласа или хоть финала вагнеровского «Полета валькирий». Стоя среди хромированного металла, мрамора и цветочных композиций, я изо всех сил старался ощутить эйфорию, выдавить ее из пор кожи, но бесполезно: наступило какое-то онемение чувств.

Однако, толкнув вращающиеся двери и выйдя на залитую солнцем улицу, я недолго размышлял о случившемся. Мне было двадцать четыре года, меня почти не коснулась банковская гниль, и я стоял на пороге перемен.

Все-таки «Голубой бриллиант Ханя» — это грибок в сердце города и жирное пятно на хромированном ландшафте. Втиснувшись за стол вместе с Пессимистом и Юным Почтальоном, я подумал: «Ничто не изменилось с тех пор, как мы в последний раз собирались здесь десять месяцев назад». По углам мятые банки из-под фанты, вдоль стен тянутся шеренги пыльных бутылок соуса чили, по маленькому черно-белому телевизору над стойкой все так же крутят «Герцогов Хаззарда». Годами не меняющаяся обстановка совершенно не подходила для первой встречи друзей, каждый из которых пошел своим путем, а Юный Почтальон так вообще успел превратиться в законченного проктор-гэмблского зануду.

— Рискуя показаться нескромным, все же похвастаюсь: жизнь так наладилась, даже неловко. Недавно узнал, что мою кандидатуру рассматривают на позицию бренд-менеджера четвертого уровня. Четвертого, представляете? На два уровня выше, чем сейчас! По деньгам разница небольшая, но мне поручат продвигать суперское моющее средство для посуды! А помните девушку, о которой я вам говорил? Переехала ко мне. Разлюли-малина, парни! Стейк и яичница на завтрак дважды в неделю, как у мамы дома! — захихикал он.

Пессимист фыркнул:

— Почтальоша, не вынуждай меня тянуться через стол и отвешивать тебе хорошую плюху!

Он схватился за сердце и вздрогнул.

— Иисусе, я и забыл, как эта жратва жжется, проходя в желудок!

Юный Почтальон обратился к Пессимисту:

— А ты куда подался? Чем занимаешься?

Пессимист звучно рыгнул и отправил в рот новый застывший комок генеральских цыплят.

— Да идут дела помаленьку. Моя старушка бросила дуться — занятия по программе МБА оставляют мне больше свободного времени.

— Как, ты уже учишься?!

Я так и знал, что с Пессимистом что-то не то: здоровый румянец на щеках, улыбка чуть более искренняя. Получается, засранец подал заявление с просьбой о зачислении еще в январе, задолго до того, как я уволился?!

— Ага, стало быть, я терзался угрызениями совести, беспокоился за твою задницу, всю в печали, а ты, тихушник, даже словом не обмолвился? — Я нацелился в него палочками.

Пессимист снова рыгнул.

— Да, я об этом не болтал. Прости, приятель. Сам посуди, если бы это просочилось в Банк, моему бонусу хана.

— Не прощу. Все равно ты говнюк.

— А ты где, Мямлик? — умильно спросил Юный Почтальон.

— А, сменил шило на мыло. Экономический консалтинг для маленькой частной фирмы. Уже семь месяцев этим занимаюсь.

— Экономический консалтинг? Это что за хрень? — спросил Пессимист.

— Честно говоря, не знаю, — пожал я плечами.

— А что конкретно ты делаешь?

Я снова пожал плечами:

— Составляю электронные таблицы.

Мне не хотелось углубляться в подробности, как меня заманили в консалтинг обещанием оплачиваемых сверхурочных, возможностью легально пить пенные капуччино, коротким днем в пятницу и еженедельными сабантуями с бельгийским пивом и секретаршами. Стыдно было рассказывать, как семь месяцев спустя я изо всех сил стараюсь выработать больше минимальных семидесяти часов в неделю, а развеселая пьянка по пятницам ограничивается парой бутылок «Пабст блю риббон» в компании немногих секретарш, которые не заняты работой и могут позволить себе расслабиться. Пессимист все понял без слов.

— Снова попал в козлы отпущения?

— Похоже, это мне на роду написано. Вечный мальчик для битья.

Пессимист и Юный Почтальон украдкой переглянулись. Я чувствовал, что расхолодил настроение встречи старых друзей («давайте вместе порадуемся нашему прогрессу и выпьем за дальнейшие свершения!»), но в ту минуту положительно не мог подавить жалость к себе.

— Когда же это кончится, неужели мы всю жизнь обречены пересаживаться из кресла в кресло, пока в шестьдесят пять не выйдем на пенсию, чтобы где-нибудь в Палм-Бич бесцельно бродить вокруг бассейна с теплой, как моча, водой, потому что напрочь отвыкли отдыхать?

Пессимист вытаращил глаза.

— Брось, приятель, — засмеялся я. — Твое возвращение в бизнес-школу лишь отсрочило неизбежное. Последние свободные деньки перед новым офисным рабством!

— Формально — да, но я себе рисую совершенно иную жизнь в корпоративном мире: хороший угловой кабинет с исправной дверью, команда обезьян для черновой работы, золотые рабочие деньки, потраченные на любовные укусы в бедра моей секретарши из Скандинавии или Эстонии, откуда их там сейчас импортируют…

— Из Хорватии, — вмешался Юный Почтальон и снова обратился ко мне: — А какая альтернатива, Мямлик? Двадцать четыре часа в день семь дней в неделю сидеть на заднице, жрать «Доритос» и в сотый раз смотреть «Справедливую цену»? Да ты на стенку полезешь! Не нами сказано: труд сделал из обезьяны человека. Все мы в душе корпоративные шлюхи!

— Мерси за экспрессивную оценку, Почтальоша.

Однако довод заставлял задуматься — не представляю, как убивал бы время, если бы сейчас не работал. Я откинулся на скрипучую спинку диванчика.

— Ребята, я не всегда такой брюзга, просто консалтинговый ангажемент в последнее время стал напрягать, я засиживаюсь допоздна, и Кейт мне за это уже несколько раз выговаривала.

Юный Почтальон не упустил возможность вернуть разговор на более тучные пастбища:

— Ты о той девушке из «Старбакса», да? Которая все время шарф носила? Она же должна была куда-то уехать учиться в аспирантуре?

— Да, она собиралась в Беркли, но в последнюю минуту решила остаться в городе. Кейт ничего не сказала прямо, но я думаю, ей хочется посмотреть, получится ли что-нибудь из наших отношений. Кстати, месяц назад мы переехали в одну квартиру.

— Да ты что? — Подобрав остатки соуса генерала Цо, Пессимист с довольной улыбкой обсосал палец. — Стало быть, наш старина Мямлик влюбился! Ну, разве не прелесть?

— Отвали!

— Тебе понравится, вот увидишь.

Юный Почтальон уже выбирался из-за стола.

— Ребята, извините, что покидаю компанию, но мне через пять минут надо быть на конференции. Будем обсуждать различные стратегии позиционирования брендов на новых рынках. Крайне соблазнительно заставить всю Индию стирать «Тайдом»!

— Твоя соблазнительность убивает, Почтальоша, — поморщился Пессимист и вылез из-за стола вслед за ним. — Когда ты в следующий раз будешь в городе?

— Уже после Дня благодарения.

— Будем снова встречаться?

— Конечно!

Когда мы вышли под привычный электронный звон, Пессимист серьезно кивнул мне на прощание и произнес без тени иронии:

— Мямлик, главное не забывать, с чего начинал, и ценить, что каждое новое кресло хоть немного лучше предыдущего. Следуй этому принципу, и все у тебя будет отлично.

Особая благодарность Мэтту Макгоуэну, моему агенту и человеку горячей веры (в меня); редактору Хелен Атсма — за энтузиазм, превзошедший мой собственный; Кайле Эпштейн, Дженн Бейка и Дипе Найяк за остро необходимую критику; и Джастину Блидину, моему брату-близнецу, за неоценимую помощь и название романа.

«Банко-мат»: от однообразной офисной работы к литературному творчеству

История создания «Банко-мата» напоминает песенку «Маленький козленок», которую принято распевать в конце еврейской пасхальной трапезы. В песне поется о козленке, которого съела кошка, которую затем покусала собака, которую затем побили палкой, которая сгорела в огне, который был залит водой, которую выпил бык, которого заколол мясник, которого забрал к себе ангел смерти, и т. д. «Маленький козленок» — наглядная иллюстрация причины и следствия, убедительно доказывающая — будешь шляться вокруг маленьких козлят, ангел смерти не заставит себя ждать (учтите, меннониты!). Своим появлением роман «Банко-мат» тоже обязан цепочке случайных причинно-следственных связей: началом книги можно считать мейл, который я разослал всем знакомым через полгода работы в инвестиционном банке.

Мне казалось, письмо станет своего рода исповедью, шансом выговориться и выкричаться, а заодно объяснить друзьям и родственникам, почему я уже шесть месяцев как в воду канул. Электронное сообщение я озаглавил замечательной, как мне казалось, фразой: «Один день из жизни сотрудника инвестиционного банка». Содержание было примерно следующим:

11.25 — сбегал в «Старбакс».

12.30 — переплел 60 презентационных буклетов.

12.45 — Пессимист просматривает ежедневное обновление состояния дел по группе слияний и приобретений, присланное знакомым айтишником, который в обход фильтров объединил с апдейтом порносайты, блокированные сервером, и сбросил всем молодым специалистам. Сейчас Пессимист едва успел закрыть крошечное окно, где две девицы вытворяли у шеста прямо-таки акробатические номера, потому что Полностью Некомпетентная Секретарша подошла узнать, не нужна ли кому помощь с брошюрованием. Кстати, две высоченные стопки переплетенных буклетов за моей спиной очень бросаются в глаза.

13.20 — Сикофант потребовал внести кардинальные изменения в два параграфа презентации.

13.25 — Полностью Некомпетентная Секретарша удалилась на двухчасовой обеденный перерыв, читать последний роман о шопоголике. Сам расшивал 60 готовых буклетов.

13.45 — заново переплел все 60 буклетов.

Несмотря на самые скромные мои намерения, события развивались совершенно неожиданным образом: друзья переслали мейл своим друзьям, те, в свою очередь, — своим, и однажды мое письмецо попалось на глаза Саманте Грайс, репортеру «Нэшнл пост», которой показалась интересной идея расширить этот крик души по электронной почте до размеров газетной статьи о рабском труде банковских «белых воротничков». Статья была напечатана в «Нэшнл» на первой странице раздела «Искусство», с карикатурой на мои оттопыренные уши. Онлайновая версия статьи стала популярной ссылкой в блогах по всему миру; собратья-аналитики в разных странах читали ссылку и наперебой выговаривались о том, как им тоже приходится сидеть на работе ночами. Эти интернет-страшилки в конце концов достигли ушей Мэтта Макгоуэна из литературного агентства «Фрэнсис Голдин», который сказал мне: «Дейв, я ничего не могу тебе обещать, к тому же это огромный труд, но будет просто здорово, если ты сделаешь из этого мейла роман».

Рассудив, что выбор карьеры единственно из-за хорошей оплаты не принес мне ничего, кроме вечно пустой квартиры, ноющих от постоянного печатания пальцев и безобразно дорогих обедов, зато медленно, но верно подтачивает все, что составляет счастье моей жизни, я счел для себя возможным немного поработать — для разнообразия бесплатно — над предложенным Мэттом романом. К тому же в это время я решил уйти из банка и попробовать себя на другом офисном поприще — в экономическом консалтинге, где работа отнимает чуть меньше времени от жизни.

Если я чему-то и научился за время бдения над романом, так это тому, что нужно быть сумасшедшим, чтобы сесть писать книгу. Кроме шуток, писатель просто обязан иметь какие-то отклонения от нормы. Кому в здравом уме придет в голову яростно печатать сутки напролет, добиваясь точности и выразительности, облекая в словесную форму психологические мотивы поступков Юного Почтальона, и все ради эфемерной надежды, что однажды роман, возможно, напечатают?

Но всему на свете есть достойная награда. В моем случае — это выбрать место на полке для собственной книги, видеть свое имя над элегантным изображением поднятого среднего пальца[56] и знать, что результат моих ночных бдений за компьютером заставит писать кипятком от злости множество людей, которых я давно мечтал заставить писать кипятком. Не прав Конфуций: месть — замечательная штука.

Обозначение ошибочной ссылки в программе «Excel».

Сикофант (ист.) — профессиональный доносчик, клеветник, шантажист. В современном языке — синоним подхалима, льстеца — Здесь и далее примеч. пер.

Причина (фр.).

Богемный район Манхэттена.

Имеется в виду Кейп-Код, полуостров на северо-востоке США.

Решение громоздких числовых задач (выч.).

В 1986 г. в г. Эдмонд, штат Оклахома, почтовый служащий Патрик Г. Шеррилл сошел с ума и устроил на почте настоящую бойню, застрелив четырнадцать своих сотрудников и ранив еще шестерых, после чего покончил с собой. После этого случая в английском языке появилось не лишенное черного юмора выражение «go postal» — «сойти с ума» (букв. — «опочтальониться»).

Психический защитный механизм, вытесняющий неприятные мысли в подсознание (мед.).

Строчка из композиции «Поклонник» группы «Спайс герлз».

То есть о характере лидера.

Имеется в виду особая картонная манжета, иногда с ручкой, как у чашки, надеваемая на стакан с горячим напитком для удобства посетителей.

Кофе эспрессо с небольшим количеством горячего взбитого молока.

Информационная система.

Небольшой мяч, покрытый длинными резиновыми шипами и наполненный мягкой «плазмой». Был придуман в качестве детской игрушки, но вскоре завоевал популярность как средство для снятия стресса.

«Джи-кью» («Gentlemen Quarterly») — популярный мужской журнал.

Шифрованы путем перестановки и инвертирования групп символов.

Обличительная речь (лат.).

Вазэктомия — удаление или перевязка семявыводящего протока (мед.).

«Корт сайд» — ведущее мировое баскетбольное агентство.

Благодетель, спонсор (по имени одноименного персонажа комиксов «Сиротка Энни»).

Хань Сян-цзы — один из восьми Бессмертных в таоизме.

Американский детский сериал (1986–1991), производство которого было прекращено после ареста ведущего передачи Пола Рубенса за мастурбацию в общественном месте (кинотеатре эротических фильмов).

Реально существующая аналитическая компания, занимающаяся пруденциальным анализом рынка ценных бумаг.

Инородное тело в желудке животных, состоящее из клубка проглоченной шерсти с вкраплением частиц пищи и слизи (мед.).

ПМС — предменструальный синдром (мед.).

Персонаж комедии «Ниточка» (1985) режиссера Джонатана Линна.

НАСКАР (NASCAR) — Национальная ассоциация автогонок на серийных автомобилях (США).

Быть инкоммуникадо (юр.) — содержаться в заключении без права переписки и общения непосредственно с защитником или родственниками.

Популярная тема на уроках труда в младших классах (попкорн нанизывается на нитку вперемежку с клюквой).

Энн Бэнкрофт (1931–2005) — американская актриса, сыгравшая главную роль в фильме «Выпускник» (1967).

Таро (колоказия) — клубнеплод. Клубни ядовиты, но после варки становятся съедобными.

Рынок с тенденцией на понижение курсов.

Разновидность покера.

Эскимосы.

Цимшиан — индейское племя на северо-западе штата Британская Колумбия (Канада).

В оригинале — трудно переводимая игра слов: paddling Indians — это и «индейцы, плывущие на каноэ», и «индейцы, занимающиеся мастурбацией».

Конец мира (фр.).

Популярный американский телесериал для подростков.

Поручение банку организовать синдицированный заем.

Тест Роршаха — один из тестов, применяемых психологами для исследования личности и возможных психических отклонений. Испытуемому предлагается дать интерпретацию десяти симметричных относительно вертикальной оси чернильных клякс.

Сорт пива.

Банши — в ирландской мифологии сверхъестественное существо, чье появление предвещает смерть увидевшему его.

Род карточной игры.

Марка швабр производства «Проктор энд Гэмбл».

Функция VLOOKUP поддерживает аргумент range_lookup, который позволяет находить значения, точно соответствующие искомому значению, без сортировки таблицы поиска.

Длинный и скучный перечень чего-либо.

Китайский суп с пельменями.

Две пары близнецов, Фредди и Флосси и Берт и Нэн, персонажи многочисленных детских книг Лоры Ли Хоуп.

Движение, родившееся в Китае и завоевавшее некоторую популярность на Западе; основывается на методике глубокого дыхания, напряженных тренировок и древней философии.

Знаменитый французский дизайнер.

Эфферентные пути, проводящие импульсы от коры головного мозга и подкорковых центров к нижележащим отделам, к ядрам мозгового ствола и двигательным ядрам спинного мозга (мед.).

«Джон Дир» — одна из лидирующих мировых компаний по производству сельскохозяйственного и др. оборудования. Специальная одежда с логотипом компании пользуется большим спросом.

Марка одежды, известная с 1989 г., получила название в честь популярного тогда тарифа спаренных телефонов.

Исполнение чужой композиции.

Вымышленный город, дом Бэтмена.

Намек на обложку оригинального издания.