Выйдя из здания института, Павел остановился, подняв воротник не по погоде легкой куртки. Передернул плечами. Это был промозглый вечер середины марта, на улице уже совершенно стемнело и только тускло, как-то утомленно, горели фонари. С неба заморосил мелкий, противный дождик, еще помнящий холод зимних снегопадов, от чего воздух превратился в мутную, ледяную дымку. Ветра не было, и голые кроны деревьев уродливо вонзались в низкие проржавевшие с зимы облака.

Зазвонил телефон. Опять о загулявшем аспиранте волновалась мать, хотя прекрасно знала, что сын задерживается лишь по делу.

— Буду через час, — сказал Павел в трубку и тут же ее отключился. Экономия — мать достатка.

Охлопав себя по карманам, аспирант достал простой стальной портсигар, долго искал в одежде зажигалку.

Дверь за его спиной отворилась, и на крыльцо вышел знакомый программист Николай, вечно раздраженный, вечно с красными глазами.

— Ну и погода нынче, — проворчал он, выдергивая из рук Павла сигарету, которую тот достал. — И день с самого утра у меня не задался…

Как обычно, — усмехнулся про себя Павел.

— Тащил лестницу, — закурив, принялся рассказывать Коля, — хотел провода переключить в холле. Задел плафон (и что за тупица придумал повесить там лампы на проводах, вместо панелей дневного света!). Разбилось, как рухнет на меня сверху! Всю голову осколками посекло, чуть не убило вовсе. Я стою, ржу, а у меня по лицу кровь течет. А тут девчонка какая-то дура подвернулась, испугалась и как завизжит!

— Ну и успокоил бы ее, — скривился Павел. — Девчонки любят браваду…

— Думаешь, это все? — фыркнул Коля. — Представляешь, мой придурок Сашка — из студентов ведь подмогу набираем из-за недостатка финансирования — не тот сервер перезагрузил. У людей недельные расчеты по моделям обнулились, мне выговор, а ему что? Неуд?

Коля раздраженно затянулся так, что уголек мигом добежал до фильтра.

— А сам ты что такой замученный, весь день чашку Петри пытал?

— Смешно, — равнодушно отозвался Павел. — В электронный микроскоп нагляделся, хромосомы считал.

— Тебе, может, программку какую написать? — великодушно предложил программист.

— Лучше робота для меня собери, пусть препараты изучает, а я лавры буду пожинать. Знаешь, когда произношу эту фразу, представляется мне овца, медленно жующая ветку лаврового дерева. Работаешь, работаешь, в лепешку разбиваешься, науку двигаешь, а тебе ветку в зубы и жуй, что дали…

Ладно, пойду я…

— Опять через парк потопаешь? — нахмурился программист.

— Да ладно вам всем трусить-то? Предрассудками земля полнится! Месяц назад якобы бабу ограбили, а вы до сих пор в обход бегаете что ли? Во даете!

— Мало ли что, — пожал плечами Коля. — Береженого Бог бережет. Ну, бывай.

Отшвырнув окурок, рассыпавшийся по асфальту яркими оранжевыми искрами, программист сбежал по ступенькам и быстро пошел к автобусной остановке. Павел еще постоял, докуривая, и сунув руки в карманы, выдыхал уголком рта дым и пытался прийти в себя. Потом медленно побрел к деревьям, покрытым мутными дождевыми каплями. Он прищурил глаза, давая им отдых и чувствуя, как тяжелое давление на виски медленно отступает.

На улицах никого не было, все куда-то попрятались, хотя в это время обычно часто встречались группки попивающих пиво студентов. Обычно за кустами на лавочках сидит молодежь, то и дело раздаются взрывы хохота.

Павел прошел через ворота парка и остановился, прислушиваясь. Ничего. Ему вдруг показалось, что Москва разом вымерла, но нет. Тявкает где-то в отдалении собачонка, слышны повизгивания далекой сигнализации.

Морось как-то сама собой закончилась, некоторое время в воздухе висело тревожное ожидание и Павел, часто оглядываясь, почему-то ускорил шаг. Его тень, рожденная редкими фонарями, то удлинялась, то становилась короткой и густой, а то вдруг раздваивалась, и тогда Павел ловил себя на мысли, что думает об этой тени, как о преследователе. Он боится того, что может произойти, но он готов.

— Тьфу ты, — проворчал юноша, — точно перетрудился. Всякая чушь в голову лезет…

Паша остановился, положил на мокрую скамейку полиэтиленовый пакет с бумагами и присел. Надо было еще покурить, не стоит заявляться домой таким нервным, что подумает мать?

В виске родилась неожиданная боль, и Павел поднял руку, коснувшись лба. Вспомнились слова отца:

— Инженером надо быть, инженером! Вот работа для настоящего мужчины. А что твоя генетика? Она лишит тебя зрения!

Только головных болей мне и не хватало, — невесело подумал Павел.

Густой сигаретный дым в ночном влажном воздухе казался клубами, поднимающимися с пожарища.

В конце аллеи показалась одинокая сгорбленная фигура. Она едва ковыляла, опираясь на палку и таща авоську, так что Павел хорошо успел разглядеть приближающееся чудовище. Старушке было уже лет сто, наверное, годы согнули ее пополам и взгромоздились на спине уродливым горбом. Как боги Олимпа, годы правили каждым ее движением. На карге было шерстяное, потрепанное пальтишко и огромные, пятидесятого размера галоши, которые были ей безнадежно велики. От того старуха шла очень медленно, шаркая, чтобы не потерять безразмерную обувь.

Доковыляв до скамейки, где сидел Павел, бабулька остановилась, потопталась на месте и вдруг прошамкала беззубым ртом:

— Подай нищенке, сынок.

При этом старуха так и не взглянула на юношу, продолжая вглядываться в зеркальные лужи под ногами.

— Ты иди, старая, — сказал грубовато Павел. — Нет у меня ничего для тебя.

— Поди, в церковь даже не ходишь, — проворчала карга, махнув перед лицом Павла тяжелой авоськой. — Накажет тебя Бог, накажет. Отымет все, даст другое! Как у меня. А я знаешь как сладкое люблю? Страсть просто! Девкой была, так сдобу любила. И булки и пряники! И пирожки с джемом…

Павел встал, полный раздражения, перепрыгнул через заборчик и, чавкая по грязи, заторопился напрямик между деревьями. Только полоумную бабку выслушивать еще и не хватало!

Паша неосознанно не любил стариков. Он не мог бы твердо сказать, из-за чего он так сторонится их. Он мог бы предположить, что виной тому обычно неспособность стариков держать свои воспоминания при себе, но это было не так. Ну что с того, что они частенько что-то бормочут? Ну и пусть, тут дело было совсем в другом.

Наверное, — думал Павел, обходя кажущийся мертвым ствол дуба, — тут дело в увядании. От них веет все приближающейся могилой, они черпают из молодых жизнь, как припадает жаждущий к роднику. Не даром считается, что когда старики живут вместе с молодыми, их жизнь гораздо дольше.

Наступив в незаметную в темноте грязную лужу, Павел промок. Вот и еще сюрприз! Домой дойду — придется отмываться! А то и джинсы придется отстирывать, небось, до колен заляпал!

— Отбегался! — Сказал внезапно кто-то, выступая из-за дерева прямо перед Павлом.

А потом что-то сухо треснуло, юношу словно гирей в грудь ударило и он упал навзничь, теряя сознание. Последнее, о чем он успел подумать, было: куртку тоже испачкаю…

Горден слегка повернул голову, глядя, как мигнули тормозные огни выезжающей из двора машины, и, пошатнувшись, чуть не упал.

Ну и компания нынче подобралась! — подумал он, примостившись на капоте припаркованной у тротуара машины. — Владелец «Услуги Зеркала», старикашка Патрик Сиковски, Элизабет Луан, бывшая жена Черного Льва, которую супруг чуть в порошок не стер, когда та решилась с ним развестись. Ким Романов, которому по самым оптимистичным прикидкам лет шестьсот… И кто может заподозрить в этом пареньке-тинэйджере что-то большее, чем юность и неопытность?

И он, Горден, собственной персоной, человек в высшей степени отстраненный от происходящих здесь дел, который предпочитает просто жить и ни во что не совать свой нос, руководствуясь ленью и простейшими правилами безопасности.

Да, он никуда не лез, пока несчастный случай не познакомил его с Черным Львом…

Отведя край плаща, маг хмуро посмотрел на пропитанную кровью рубашку.

— Кому нужен мертвый Горден? — глухо спросил он. — Если так пойдет дальше, сегодня мое зеркало треснет к чертям собачьим! Ко всему прочему это до безумия больно, — он тяжело вздохнул.

В конце пешеходной дорожки прямо под фонарем внезапно появилась высокая фигура. Лампочка вспыхнула оранжевым и, громко хлопнув, осыпалась на асфальт расплавленными алыми каплями. В наступившей темноте человек словно переместился сквозь пространство, возникнув совсем рядом с Горденом.

— Меня послали за львенком, хочу подстраховать Сиковски, — сказал незнакомец. — А то нам нашептали, будто старик вздумал юлить. И твое присутствие здесь доказывает, злые языки не ошиблись.

— Вы снова все перепутали, — усмехнулся Горден. — Я здесь, потому что Белла так просила. А Сиковски получил заказ от нее еще неделю назад, Антуан.

— Чужие зеркала трогать нельзя, неправда ли, Горден? — глаза Антуана внезапно вспыхнули, но человек сторонний наверняка подумал бы, что влажные зрачки поймали отсвет фонаря. Впрочем, Гордена было сложно обмануть.

— Зато его можно убить, правда? — спокойно парировал он.

— Зачем ты вляпался в это, Святослав? Я никогда не питал к тебе симпатий, но и упрекнуть мне тебя было не за что, — негромко заговорил Антуан. — До сегодняшнего дня. Ты поступаешь некрасиво. Или Белла окрутила тебя настолько, что ты уже не понимаешь, какую ужасную ошибку совершаешь? Подумай сам, кому ты помогаешь, и в каких отношениях состоят Черный Лев и Белла. Ну же, включай мозги!

— У меня свой интерес, ты прав, без дела, я бы не вышел на свежий воздух, — ухмыльнулся Горден. — Но я не намерен с тобой ничего обсуждать. Черный Лев запоздал и это его проблемы. Впрочем, передай ему, что ничего страшного пока не произошло. Белла решила порадовать его подарком на день рождения. А вот если он начнет дурить, мы обидимся и просто разобьем зеркало.

— Кто стрелял в львенка, вы? — деловито спросил Антуан, отступая на шаг.

— Ну конечно, начинать с убийства, только этого нам и не хватало! Пусть Лев ищет третью сторону, у него большой выбор врагов. Только на нас косить не надо. Если Лев стал собирать все зеркала, пока их ненароком не переколотили, значит, он подозревает об опасности. Скорее всего, если ты, Антуан, хорошо спросишь, Лев назовет тебе имя.

— Ты слишком умен, Святослав, чтобы лезть в дела Льва. Не мешай ему, отстранись, пока не поздно, а с Беллой мы договоримся. Я правда не хочу, чтобы ты пострадал.

Боевик многозначительно оглядел Гордена с головы до ног.

— Если вы будете так настаивать, Белла вовсе не отдаст это зеркало мужу, — разочарованно покачал головой Горден. — Ведь она из лучших побуждений, а вы сразу с угрозами за глотку хватаете! А вообще, знаешь что, вот тебе чудная карта в руки. Можешь передавать мои слова Льву, можешь не передавать. Как хочешь. Ты ведь тоже не шавка у него на услужении, сам умеешь считать. Кранц — мой крестник, так что вам пока придется повременить. А, возможно, и совсем отказаться от своих планов.

— Ах, — сказал Антуан, отступая еще на шаг. — С точки зрения закона вы пока защищены, но не надолго. Я так сожалею, Святослав.

В этих словах послышалась Гордену легкая издевка.

— Тебе то конечно нельзя сдать крестника, ведь ты и так весь в грязных пятнах. Да ты не грусти, Святослав, ты сделал все, что было в твоих силах! И пока мы тут с тобой мило болтаем, за львенком пришли другие…

Горден вскочил, выругавшись, но боевик шагнул назад, налетел сильный порыв ветра, вздернувший волосы, разбил тело Антуана на черные песчинки и растворил их в темноте.

— Сволочь!

Горден стащил с плеч плащ, подставив спину ледяному весеннему ветру, намотал его на руку и что есть силы ударил в стекло. Иномарка истошно заверещала. Бросив плащ поверх осколков, Горден сел за руль и сигнализация тут же умолкла, а двигатель покорно завелся сам. Переключив передачу, Горден выгнал машину из дворов.

— Александр Викторович, примете?

Горден заглянул в кабинет, где за большим столом сидел немолодой, лысый мужчина в белом халате.

— Конечно приму, Слава, — врач поднялся из-за стола, подошел к ящику и стал копаться в картотеке. — Ну ты и нагрузил сегодня свое зеркало, я даже не поверил сначала. Уж ты обычно настолько осторожен, что я думал, оно тебе больше никогда не пригодится! Сейчас я сделаю тебе укол обезболивающего, чтобы ты тут у меня кричал не так громко, а потом порву связь.

— Ненавижу умирать, — тоскливо сказал Горден, снимая ботинки, и лег на кушетку.

— Ты это так говоришь, голубчик, будто только и делаешь, что умираешь.

Врач, наконец, нашел то, что искал — тонкую папку — вытащил и положил ее на стол. Открыл и достал совершенно чистый белый лист бумаги.

— Сколько ни умирай, каждый раз — будто в первый. К этому нельзя привыкнуть!

— Ты же сам виноват, Святослав, во что ты влез? — врач покачал головой. — Ты же с Сиковски на короткой ноги, все секреты у него выпытываешь, знать хочешь, как он энергии перебрасывает, что с душой делает, как нити плетет… все о Зеркалах знаешь, а туда же. Ну что ты на меня так уставился, Святослав, иголок боишься?

— Нет, Александр Викторович, поражен вашей осведомленностью. Неужели, так заметно?

— Тут секретов нет, голубчик. Всем известно о вашем партнерстве, а кто видит вас вместе, все без слов и так понимает. Неподходящий ты ученик, Горден, не надейся. Не передаст тебе Сиковский свои секреты, не подарит книгу. Один раз ты ошибся, но такое не прощают. Не прощают. Не запятнанная репутация стоит всего мира. Грязь с себя не смыть и всеми родниками Вселенной.

Но, скажу я тебе по секрету, чтобы его в авантюру втянуть — ты первый. Поверь мне, я его делами управляюсь — тебе столько и не снилось.

А ну-ка, давай, снимай рубашку, я на рану посмотрю, да укол сделаю.

Горден с трудом избавился от одежды и тоскливо взглянул на посиневший, залитый кровью бок. По коже от раны расходились фиолетовые дорожки мертвых сосудов.

— Серьезная нагрузка на зеркало, ай-яй, — делая укол, покачал головой врач. — Надо было сразу ко мне, а ты пол ночи шлялся где-то!

— Да знаю я, — отмахнулся Горден, — сделайте с этим уже что-нибудь ради всех святых. У меня ощущения, что мне в бок затолкали раскаленный шар, и он там ерзает, того гляди разорвет все внутренности.

— Интересные наблюдения, Святослав, — сухо отозвался врач. — Но не надо бежать впереди паровоза. Всему свое время, мне несподручно тебя пытать, но пока рано. Я кстати уважаю твое умение тратить свое, не прикасаясь к зеркалу, у другого оно бы уже разлетелось на куски!

— Считайте, мне нечем расплатиться с Сиковским за новое, — проворчал Горден, жмурясь.

— Враки, — усмехнулся врач. — Есть чем, но ты не хочешь. Не потому, что жаден, а потому что не хочешь убивать. И в первый раз не хотел, не знал, что такое Зеркало на самом деле. Ведь так?

Горден молчал.

— Запятнал себя убийством, сам не зная об этом, позарился на бессмертие, — жестко продолжал врач. — А хотел быть другим. Да не смог. Это жизнь, Святослав. Такова цена.

— А платит за меня другой, — совсем глухо отозвался Горден.

— Ладно, Святослав, теперь пора. Будем считать, обезболивающее подействовало. Постарайся потише, у меня сегодня день сна. День отдыха, не буди Зеркала, им и так тяжело приходится.

С этими словами врач взял зажигалку и поджег лист бумаги, вынутый из папки. Вспыхнувшее пламя было белым, магниевые искры с шипением посыпались на пол.

Горден выгнулся, невольно зажимая рану рукой, часто-часто задышал. Его лоб покрылся крупными каплями пота, но из груди не вылетело ни единого звука. Пальцы судорожно вцепились в край кушетки.

Александр Викторович подставил ладонь, ловя опадающий пепел, и покосился на пациента. Повернул голову на бок, вглядываясь в белесее лицо Гордена. Когда лист полностью сгорел, врач нагнулся над Святославом.

— По Уставу я обязан задать тебе вопрос, — поправив очки, отчетливо произнес он. — Ты на грани смерти. Что я должен сделать сейчас: отпустить или связать.

Горден медленно прикрыл глаза. Врач прекрасно знал, что видит сейчас его пациент и куда он готов шагнуть.

— Прими решение, Святослав, времени очень мало, — ласково попросил он. — Ты должен сказать это. Отпустить тебя? Связать?

— Связывай, — одними губами ответил Горден. Из уголка его рта скатилась черная струйка крови.

Врач кивнул, подошел к столу и взял из пачки обычный белый лист писчей бумаги. Вложил его в папку с надписью Святослав Дмитриевич Гордеев, потом вернулся и, отведя окровавленную руку в сторону, сильным движением втер пепел в рану.

Горден застонал, судорожно вздохнул. Синева отлила от его губ, мышцы тела расслабились, рука безвольно опустилась.

Врач грустно покачал голвой. Достал влажную салфетку и аккуратно обтер грязь вокруг раны, из которой слабо засочилась кровь. Теперь порез выглядел вовсе не так ужасно. Достав инструменты, Александр Викторович неторопливо простерилизовал их в септическом растворе, достал кривую иглу и шовный шелковый материал.

— Что, так лучше, Слава?

— Да, спасибо, — хрипло отозвался Горден. — Простите, что задумался.

— Бывает, голубчик, от чего же нет, — врач погладил пациента по руке. — Когда дело до выбора доходит, всегда лучше чуточку подумать…

Тут из коридора раздался короткий вскрик.

— Это еще что такое? — врач вскочил.

— Там крестник мой, Павел, — ахнул Горден, вскакивая. Он даже не обратил внимания, как горячим потоком выплеснулась из открытой раны на боку кровь. — Он же ранен!

— Вот ты же дурень беспросветный, — с укором сказал врач, выходя в коридор. — Крестника своего на потом оставил?

— Да вроде пустяк там, — пытаясь зажать хлещущую из раны кровь, пробормотал Горден и выглянул из кабинета…

В коридоре на полу неподвижно лежал Павел, крепко сжимая в правой руке толстый арбалетный болт с белым оперением. На груди, на сером свитере еще влажном после ночных приключений, расплывалось широкое черное пятно.

— Вытащил все-таки, — застонал Горден.

По коридору внезапно полетел пронзительный звон. От него заложило уши, Горден согнулся пополам — его нещадно вывернуло на изнанку.

— Разбудили все-таки, — врач раздраженно поджал губы. — Ладно, что уже теперь. Помоги мне! В кабинет его, а сам живо на кушетку.

Еда была просто дивной. Белла запекла баранью ногу и сварила сладкий тыквенный суп, от которого шел дурманящий беловатый парок. Как из трубы крематория.

Говорили мало, Павел не участвовал в разговорах и почти не слушал, о чем говорят. Его обуревало отчаяние.

После обеда все разбрелись по огромной квартире Гордена, сам хозяин, сославшись на усталость, ушел в спальню. Павлу показалось, или он стал меньше хромать? В любом случае, после еды его крестный стал выглядеть получше. Может, и сам он быстрехонько поправиться? Что там сказала Белла про них с Горденом? Якобы крестный забрал его раны себе? Его боль и его смерть… и жизнь. Какие-то путанные слова, не проясняющие для Павла картину.

Павел бродил по комнатам, казавшимся бесконечными, и ему начинало чудиться, что он не в квартире, занявшей, должно быть, целый этаж, а в замке, отделанном со вкусом, но совершенно разными людьми. В замке на скале, в котором поработало два десятка сумасшедших разномастных дизайнеров. Маленькие девочки с очень хорошим, взращенным в институте дизайна вкусом создавали ему классические интерьеры спален; бородатые мужчины с горящими глазами отделывали потолки деревянными балками и ставили грубоватую мебель гостиных. Пареньки в очках тащили мягкие кресла и облицовывали камин зеленым змеевиком.

Пожилые тетки, уверенно носящие пышные юбки и высокие прически, расставляли на шкафах и трюмо позолоченные вазы и кубки, словно желая выставить напоказ безвкусное богатство.

Картины классические, мистические, сюрреалистические, портреты, пейзажи и натюрморты облепили все свободное место на стенах, словно рассевшиеся на сотах пчелы. От этих картин, смешавшихся в водоворот изображений, рябило в глазах.

Никому не нужен такой дом, — думал Павел, вглядываясь в огромный, во всю стену плазменный телевизор. — Тут — техно, здесь — венецианский стиль, тут еще что-то, отдаленно напоминающее архитектуру древности. Нагромождение панелей под камень и арки с барельефом. Это не комнаты, это целые дома. Кажется, каждый найдет себе здесь комнату по вкусу, но все вместе представляет из себя чудовищный коктейль, призванный низвергнуть человека в ад. Нет перехода от одного к другому, и разум чахнет, подавленный несоответствием.

Павел вспомнил свои грубые попытки переломить ситуацию. Свою нахальность, когда он обращался к Гордену с вопросом: откуда такая квартира.

Он соврал.

Он не хотел бы иметь ничего подобного. И дело было вовсе не в том, что по нынешним меркам цен эти апартаменты стоили сумасшедших денег. Нет, деньги тут были соверешенно ни при чем. Как и любой молодой человек его возраста, Павел мечтал стать богатым и знаменитым, но, видя это богатство вблизи, тут же отказывался. Не такое. Вот домик на рублевке, это да! — думал он. — Уютный, аккуратный, среди сосен.

Никто не мешал ему идеализировать. В его понимании достаток был другим.

А вот еще один шедевр, на этот раз наиболее привычного, перестроечного времени. Кому взбрело в голову вплести в этот калейдоскоп вычурности убогое детище своего времени? Здесь даже пахло так, как было привычно Павлу: ДСП, книжной пылью с забранных покосившимся стеклами книжных полок; застарелым поролоном, которым набиты сплющенные до досок стулья. Здесь пахло синтетическим покрывалом и табуретками с отвинчивающимися деревянными ножками.

Сев на диван, привычно скрипнувший пружинами, Павел подумал о том, что хочет задать Гордену один единственный вопрос: нужно ли тебе все это для жизни? Все эти вазы и телевизоры, бильярдные столы и картины. Или ты все это сделал для своих гостей, а сам живешь тут как радушный хозяин некой домашней гостиницы?

От этих мыслей у Павла разболелась голова, в комнате царила тишина — все растерялись по разным комнатам, и Кранц подумал, что квартира и эти удасные интерьеры попросту съели своих постояльцев. И этот диван, на котором он сейчас сидит, вот-вот съест его, поглотит и сопроводит туда, где сны плетут причудливые узоры.

Он вздохнул, оттолкнул в сторону тапочки, улегся поудобнее, и задремал, стараясь угреть занывшее плечо.

Павел проспал весь оставшийся день тяжелым сном раненого человека, просыпался, но, не в силах проснуться окончательно, засыпал снова. Лишь с наступлением ночи он поднялся, вялый, не отдохнувший, совершенно измученный. Хотелось принять какой-нибудь анальгетик, чтобы тяжелую голову отпустили тиски болезни. Теперь Павел вспомнил, что все это время ему снились кошмары.

В него стреляли, и он хрипел, задыхаясь от жуткой боли, захлебывался собственной кровью, и все глотал ее, черную, густую, выливающуюся изо рта обратно. А он все глотал, пытаясь затолкать ее назад.

Ему снилась белая кошка, которая своей мягкой лапкой водила у него за ухом, скребла, чесала, словно хотела докопаться до его черепной коробки, вскрыть ее и проникнуть внутрь.

Павел отмахивался от кошки и бежал прочь, проходил сквозь стены и застревал в них, не мог вырваться и кричал. Люди ходили вокруг него и укоризненно качали головами.

«Плохое произведение искусства, — говорили они. — Невыразительно и безвкусно. Куда смотрят критики, о чем думал автор?»

Павел, пошатываясь, обошел диван и, сдвинув в сторону корявое Алоэ, вгляделся в темноту за окном. Окна выходили на другую сторону и ТЭЦ от сюда была не видна. Зато сверкало желтыми огнями ожерелье какой-то оживленной дороги, уходило сначала вниз, потом поднималось вверх, делая изящный поворот. Павел прислонился лбом к прохладной поверхности стекла и с облегчением вздохнул. Все это были только сны. Глупые, ничего не значащие сны напичканного впечатлениями сознания.

Бесшумно ступая босыми ногами по прохладному паркету, Павел вышел в коридор и огляделся. Везде было темно, все (если кто-то и был в этой гигантской квартире) спали. Тогда Павел побрел в сторону ванной, но, дойдя до кухни, замер. Из глубины квартиры, налетевший со спины, почудился Кранцу чей-то зловещий шепоток. Вся спина мигом пошла холодным потом, по коже пробежали мурашки. Павел оглянулся, тщетно всматриваясь в темноту, разрушаемую падающими через дверные проемы более светлыми тенями, но никого не увидел.

Почудится же такое, — подумал юноша, вздохнув. — Не мудрено после всего произошедшего. Нет, ничего в этом удивительного нет.

С кухни летело мерное тиканье часов. Его знакомый, ровный ход успокоил.

Секунды, — думал Павел. — С такими вот часами в ночной темноте они становятся осязаемыми. Они кажутся каплями, падающими на ладонь. Кап-кап, тик-тик.

Так проходит наша жизнь, мерно, ровно вычитаются из нашего срока секунды, неумолимо, безостановочно. Мы не слышим их, и тянем все с чем-то, растрачиваемся зря, ноем, спим, едим, забывая сказать и сделать главное.

Ведь надо же позвонить матери!

Он взялся за ручку и открыл дверь в ванную комнату, но свет зажигать не стал, чтобы не тревожить глаза. Ему не хотелось света, ему не хотелось моргать, щуриться, не хотелось, чтобы головная боль, отошедшая в заднюю часть черепа неприятной тяжестью, вспыхнула с новой силой…

Гулко ударили в чугунную лохань упругие струи воды, Павел от неожиданности попятился, ничего не видя в темноте, наступил на что-то мягкое, отчаянно завизжавшее под его босой ногой, шарахнулся в сторону, сбивая с полки какие-то флаконы и тюбики, с грохотом и звоном полетевшие в разные стороны. Потерял равновесие и схватился за махровый халат, висящий на вешалке, который ни с того ни с сего загудел и завибрировал у него под руками…

Ярко вспыхнул свет, и Павел, рухнувший на пол, на осколки разбитого флакона зеленого одеколона, заслонился рукой от надвинувшегося чудовища. Но это был Горден.

— И что орем? — с упреком спросил он, помогая крестнику подняться с пола и, нагнувшись, оглядывая его порезанную ладонь.

Дыша, словно загнанная лошадь, Павел облокотился о раковину, потому что ноги предательски подкашивались, и через силу выдавил:

— Оно только что было тут! Воющее и мягкое. Оно меня укусило…

— Хорошо еще, что голову не оторвало, — проворчал Горден. — Я тебе! Доиграетесь здесь. Выгоню всех к чертовой бабушке!

Крестный потянулся и включил воду.

— Умывайся.

— Что? — заторможенно спросил Павел, чувствуя, как слабеют ноги, и тогда Горден, не церемонясь, взял его за шею и, надавив, сунул головой под теплую струю.

«Капля бежит — жизнь ворожит, — послышалось Павлу.

Здоровье приносит, горечь уносит.

Струйка течет — силу дает.

Усталость отнимет — солнце взойдет».

Тут Горден убрал руки, давая возможность крестнику распрямиться, и Павел, фыркнув, поднял голову. По щекам потекла вода.

— Думал, ты меня утопить решил, да мне не привыкать, — хрипло сообщил он. — Я тут десяток минут назад во сне тонул. В собственной крови.

— Это плохо, — крестный повернулся и ушел в кухню. Включил там свет и загремел посудой.

Павел вгляделся в свое отражение в зеркале. Все не так уж и плохо, да и слабость отступила, дрожь прошла. Неужели и вправду страх может сделать с человеком такое?!

Ну и ну!

Он покосился на халат, неподвижно висящий в углу. Самый обычный коричневый мужской халат. Павел на всяки случай показал ему кулак и неуверенно пригрозил, повторяя слава крестного:

— У я тебе!

Зайдя в кухню, юноша обнаружил, что крестный поставил на плиту турку и отсыпает ложками кофе.

— Что это было? — спросил он, пристально глядя на Гордена.

Совершенно другого Гордена. Без теней под глазами и бледности, не хромающего и не держащегося за бок. Его движения ни чем не были стеснены, внешне он казался совершенно здоровым.

— Все зависит от того, о чем ты сейчас спрашиваешь, — безразлично отозвался крестный.

— Вы же все вроде умеете читать мысли, — насмешливо сказал Павел. На душе было как-то… радостно? Спокойно?

— Это — Зеркало, — отвернувшись, ответил Горден. — Сначала оно помогло сохранить мне жизнь, пока я бегал за тобой, пытаясь поймать. Потом… было нечто ужасное, о чем я не хочу сейчас говорить. Я некоторое время не прикасался к нему, чтобы укрепить. Давал ему время восстановиться. А теперь я снова в форме.

Горден повернулся в пол-оборота и поднял футболку, показывая Павлу раненый бок. На нем не было повязки, вместо страшной раны Кранц увидел запекшуюся кровью вроде бы ссадину и легкий синяк вокруг нее.

— Побаливает, конечно, словно ребро сломал, но ничего существенного.

— А на его теле твоя рана, да? — помолчав, спросил Павел.

— Часть ее, — не стал отпираться крестный. — Ну а на второй твой вопрос я отвечу так: то, что ты потрогал в ванной, было стражем. Моя маленькая охранная сигнализация что ли. Он тут конечно сам по себе, из-за него много хлопот, но я не гоню. Например, в подъезде часто ломается лифт — он любит кататься туда сюда, но ходит очень медленно и двери частенько заклинивает. Людей пугает иногда, полтергейст недоделанный… Ко мне тут даже приходили, один экстрасенс. Соседи этажом ниже вроде как вызвали. Дядечка пришел такой серьезный, с какой-то погремушкой, чтобы духов слушать и говорит: «А ответьте мне на пару вопросов? Не снится ли вам кладбище, не мучают ли фантомные боли? А вой по ночам когда-нибудь слышали, или скрежет?» В общем, глупости всякие. Погнал я его взашей, напугал немного, каюсь, не сдержался…

— Горден, — прервал крестного Павел. — Что за стишок ты произнес?

— А я разве что-то произнес? — невинно поинтересовался Святослав и уставился на Павла. Тот задумался на мгновение, а потом продекламировал:

— Струйка течет — силу дает. Усталость отнимет — солнце взойдет

— Нет, а ты и вправду уверен, что я это говорил? — засмеялся Горден. — Вот дела! Это самый обычный заговор, не переживай. Нужно же было снять с тебя отпечаток стража, он ведь тебя укусил!

Он принялся помешивать в турке кофе, чтобы тот не убежал. По кухне распространился приятный, горьковатый аромат.

— Святослав Дмитриевич, а почему все же кличка Горден? — решив сменить тему, спросил Павел.

— Наверное, потому, что я гордый, — крестный постучал ложкой о край турки. — Вообще из-за того, что созвучно с фамилией. Гордеев. Наверное, причина в этом. Если честно, никогда не задумывался. Дали прозвище и Бог с ними.

— Веришь в Бога? — уточнил Павел. — И как он относится к колдовству и убийству?

— Думаю, неодобрительно, но пока с ним не встречусь, не узнаю, — не отреагировав на прямое оскорбление, отозвался Горден.

— Как мне выжить? — без перехода спросил Кранц. — И можно матери позвонить, она, наверное, с ума сходит, что меня нет…

— Только очнулся, сынок? — Горден уставился на крестника без улыбки. Теперь настала пора ему говорить жесткие слова. — Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как ты пропал? Ты понимаешь, чтобы она перенесла, если бы я не позвонил ей сам? Давно. Еще в ту самую ночь, как нашел тебя. Сразу после того, как ты воткнул мне в бок этот чертов кухонный нож?

— И что ты ей сказал?

— Наврал с три короба, что встретил тебя у института случайно и узнал! Что зазвал в гости и, так как наступали выходные, пригласил погостить в загородном доме. А ты слегка напился и потому перезваниваю я, а не ты. Мать твоя поверила, она, как взглянула на меня впервые, с тех пор и верит мне.

Павел откашлялся, чувствуя неловкость, а потом сказал хрипло:

— Святослав?

— Ну?

— Спасибо тебе за мать. И за то, что жизнь мне спас, спасибо.

Горден, сощурившись, вглядывался в его лицо, и Павел почувствовал, как заходится краской.

— Когда я кричал, что ты мне никто и что я тебя не желаю знать, во мне говорили страх и недоверие. Я не буду извиняться, что ножом тебя пырнул… это ничего не изменит, и я бы поступил также во второй и в сотый раз. Потому что не знал, кто ты такой. Это я — никто. Я сказал столько гадких слов в обмен на все то добро, что ты для меня сделал… Я ведь знаю, что ты спас мою мать на темной дороге. И я родился благодаря тебе. И назван именем, которое ты мне дал. И да, я обижен на тебя, что, будучи моим крестным, ты ни разу даже не позвонил на мой день рождения. Я был уверен, что тебе все равно.

Павле зажал ладонью рот, потому что губы дрогнули. А он не хотел выглядеть перед крестным соплей. Ведь они только-только познакомились. По-настоящему.

— Я очень рад, — собравшись, сказал он, — что ошибся. Ты появился в тот момент, когда моя жизнь превратилась в ад, и мне почудилось, что эту часть этого жуткого спектакля накликал ты. Казалось, что ты тоже не на моей стороне, но это все по глупости. Я просто потерялся, запутался и не хочу верить в то, что все это реально. Все не должно быть так.

Горден слушал весь этот монолог внимательно, не прерывая, не забыв снять с плиты вскипевшую турку. Разлил кофе в две красивые фарфоровые чашки и поставил на стол. Достал сигареты и, присев рядом, закурил, послав Павлу через стол пачку. Кранц схватился за сигареты как за спасательный круг и закурил, стараясь не смотреть на крестного.

— Я не знаю, — поняв, что Павел закончил, заговорил Горден, — как вернуть тебе прошлую жизнь. Не в моих силах отвести от тебя беду. Я бы мог… сделать так, что ты все забудешь, но опасность не исчезнет.

— Я этого и не жду! — с жаром помотал головой Павел. — И так уже ты многое…

— Недостаточно, — сухо отрезал крестный. — Ты правильно сказал: пока не пришли настоящие проблемы, мне было на тебя наплевать. Я ни разу не поинтересовался, как у тебя дела, веря, что не нужен. У меня было слишком много своих проблем. Когда я узнал, что ты — львенок, гипотетическое Зеркало человека, которого я ненавижу, вот тогда я засуетился. И чуть не опоздал. Ты прав, за то недоразумение с убийством тебе извиняться не надо, я виноват сам. И я принимаю твою благодарность за спасение, хотя этого не заслужил. Я поступил с тобой слишком жестоко…

— О чем ты? — нахмурился Павел.

— Не сейчас, — казалось, от усталости Горден вот-вот ляжет на стол грудью, и Павел понял: что-то снова не так.

— Тебе плохо, Горден? — спросил он встревожено.

— Ты прав, крестничек, никогда нельзя перекладывать свои проблемы на чужие плечи. Отдохнули и хватит…

Павел привстал и увидел, как расплывается по футболке на боку Гордена мутное розовое пятно.

— Да что ж ты делаешь?! — он вскочил.

— А ты согласишься на мой подарок? — уточнил крестный. — Ведь единственный способ спасти тебя, который в моих силах — заказать тебе Зеркало.

— Горден, прекрати ради Бога, — Павел попятился. — Эта рана, она тебя не убьет? Зачем ты ее снова вернул себе?

— Даю Зеркалу отдохнуть, — Горден потушил бычок в пепельнице. — Я стараюсь думать, что мы с ним — равны. Две половинки, а не хозяин и раб. Он не имеет права голоса, не может ничего поменять, но могу я. Приходится решать за нас двоих. Вот и стараюсь все делить поровну.

— Ты псих! — Павел снова сел за стол.

— Судя по всему, ни чуть не больший идеалист, чем ты, Кранц. Мы с тобой не мужики, пара нежных баб с чувством невыполненного долга черт знает перед кем.

— Я предпочитаю верить, что просто очень принципиален, — отказался Павел.

— Ну-ну, — Горден немного сгорбился. — Так что ты скажешь?

— Нет.

— Хорошо, во всяком случае, у тебя был выбор, который я упустил. Знаешь, наверное, на твоем месте я бы поступил точно так же. Но есть у меня кое-какие соображения, которые могут оказаться тебе полезными. Тебе нужно отыскать своего двойника. Только не вздумай обращаться ко Льву, даже не думай о нем…

— Постой, как я его найду вообще? — прервал крестного Павел.

— Во сне, — Горден потрепал свои волосы. — Пусть он тебе приснится. Найди его и возьми за руки. Это совсем не сложно на самом деле. Помнишь, что говорил Патрик: в древности считалось, что если осознанно свяжутся двое, их силы приумножатся. Только получив поддержку, ты сможешь создать себе щит из ничего.

— А как сделать так, чтобы приснилось именно то, что надо? — полюбопытствовал Павел.

— Очень захотеть? — ответ прозвучал как вопрос. Горден задумался.

— А можно мне руку освободить, так не удобно, когда она привязана? — спросил Кранц.

— Если хочешь почувствовать, как она болит на самом деле, то пожалуйста. Не советую забывать, в тебя на три пальца воткнулась настоящая железяка, — Горден залпом выпил кофе. — Да, что я тебе говорю, сам же взрослый мальчик. Понимаешь, что тебя не застрелить хотели, а поймать. Вот и подранили слегка.

— Нет, я не могу сделать таких выводов, потому что не понимаю, — взвился Павел. — Это тебе все ясно, не мне.

— Ладно, ладно, — Горден поднял ладони, словно защищаясь. — Не пыжься, там ничего серьезного нет, заживет через недельку. Уж больно врач тебя хороший смотрел, этот и мертвого вроде меня на ноги поставить может.

Вот ты все твердишь, что не понимаешь, так ты задай мне вопросы, я объясню, на все отвечу. Может, поймешь?

— Что этот Лев за человек? Влиятельный? У него много слуг? — тут же выпалил Павел.

— Ну, с точки зрения человеческих качеств, он богатый предприниматель. Настолько успешный, что первое свое Зеркало заказал за наличные. Это гигантская сумма для твоего статуса.

— Какая?

— Что-то около полумиллиарда зеленых, я думаю.

— И ты столько заплатил? — с легкой завистью уточнил Павел.

— Я и вправду похож на человека, способного достать из кармана половину миллиарда долларов? — скривился Горден. — Я польщен, большое спасибо. Нет, конечно! Начнем с того, что Сиковски называет каждому свою цену, но Льву Зеркало стоило именно столько.

— И ты бы заплатил за меня столько же? — не дал закончить крестному Павел.

Горден беззвучно рассмеялся.

— Заплатил бы. Занял бы и заплатил, если бы Сиковски попросил столько. Но он выставил бы другой счет, я слишком хорошо его знаю. Так тебе все еще интересно узнать, что стоило мне мое собственное зеркало?

— Ага…

— Оно стоило мне труда разума, — загадочно сообщил крестный. — Я предложил старику идею, в обмен на Зеркало. Участие в идеи крематория, как ты выразился. Жутковатое название. Что бы ты ни думал, Патрик Сиковски очень нужный и важный человек в этом мире. Он способен помочь осуществить даже самые смелые начинания. Он — словно неумолимый механизм, способный завернуть вентель, остановив на полпути любые начинания, или дать бурному потоку проложить себе дорогу.

— Вот почему ты всячески подкатываешь к нему?

— Мне твоя язвительность неприятна, — заметил Горден. — Я не подкатываю к нему, я делаю то, что куда опаснее: беру его за глотку и трясу, пытаясь вытрясти ответы. И, что самое удивительное, он мне позволяет, как я, на самом деле, стерплю от тебя любое злословие. Потому что я чувствую ответственность за твою судьбу. А вот почему Сиковски еще не растоптал меня — не ясно. Да, совершенно неясно.

Горден указал на пачку сигарет, и Павел послал ее обратно через стол.

— Еще что-нибудь рассказать тебе о Льве? — спросил он спустя минуту. — Он недавно перебрался в Канаду, считает, что там безопаснее. Завистников меньше. У него денег куры не клюют и это привлекает всякую шушеру. Бизнесмены не понимают, что Льва не сможет убрать даже самый лучший киллер. На него регулярно совершаются покушения, нахлестывает волна за волной и испаряется, не нанеся вреда. Этому палец в рот не клади, мигом отхватит. Это опасный, очень умный и дальновидный человек, матерый воинствующий болван, пожелавший собрать все Зеркала подле себя, чтобы быть уверенным в своей безопасности до конца.

Ладно, утро вечера мудренее, шел бы ты спать. В твоем случае это самое правильное решение. Тебе дать болеутоляющее или уже легче?

— Да откуда ты узнал? — опешил Павел.

— А тебе не надоело проверять, умею ли я читать мысли?

— Нет, не надоело — мне все время нужно подкрепление начавшей зарождаться веры, — серьезно отозвался Павел. — Скажи, сейчас у Льва сколько Зеркал?

— Сейчас одно, ему недавно не повезло, второе он разбил и взялся за дело всерьез.

— А можно как-то разбить его, добраться именно до зеркала, а не до Льва? Тогда он поймет, что со мной сталкиваться опасно…

— Нет, — Горден покачал головой. — Все Зеркала… ну, почти все, хранятся в хранилище «Услуги Зеркал», в котором мы с тобой вчера врачевались. Это предотвращает неизбежную в других случаях войну между сильными этого мира.

— Но твое Зеркало не в хранилище, оно у тебя! Ты можешь мне показать, я хочу…

— Посмотреть? Полюбопытствовать? — Горден составил в раковину чашки и принялся их мыть. — Нет, тебе это видеть ни к чему, уж поверь. Иди спать, Кранц, я еще посижу немного, подумаю, чем тебе можно помочь. Гениальные идеи всегда посещают меня ночью, когда все вокруг спят…

Постояв немного в нерешительности, Павел вздохнул и ушел на свой протертый диван.

Может, от переживания, а может от выпитого кофе, он долго не мог уснуть и, в конце концов, не выдержал, снял стянувшую руку повязку. И света в комнате он больше не гасил.

Пару раз согнув руку в локте, Павел понял, о чем говорил ему Горден: боль в плече нарастала от каждого неосторожного движения.

Вздохнув, он улегся на спину и принялся считать овец, как вдруг расслышал приглушенный стенами звук дверного звонка. Но ведь на улице ночь, кто мог прийти в столь позднее время?

Осторожно выглянув в коридор, он увидел у центрального входа свет. Затаив дыхание, прислушался.

— Отдай львенка, Горден, — отчетливо сказал кто-то. — Я говорил с Львом, и он требует свою собственность у вас с Патриком незамедлительно. Не разводите беспредел, а то общественность может обозлиться…

— А вы не придавайте огласке то, что происходит, — не дрогнув, отозвался крестный. — У Льва разная репутация, но таких слухов ему не нужно. Тебе надо успокоиться, Антуан. Я вообще ничего не решаю. Я же не бывшая жена Льва. Балом правит госпожа Элизабет, ей и решать. Она вполне имеет право сделать мужу хороший подарок к празднику. До дня рождения еще больше десяти дней, не суетись под клиентом, Антуан. Лучше отдохни. Или Лев настолько из тебя жилы тянет, что ты ни ночи спокойно поспать не можешь?

— Шутки все шутишь, Горден, — с укором отозвался ночной гость. — Ты вон тоже не больно-то сонным выглядишь, боли мучают или сомнения?

— Я все сказал, — сухо отрезал Горден, закрывая дверь, — спокойной ночи, Антуан.

Постоял немного, вздохнул и побрел обратно на кухню.

Хмурое Метро, говорливое и глухое. Павел был там, среди толпы в совершенном одиночестве. Окруженный взглядами и случайными прикосновениями, он ехал куда-то совсем один.

Павла мучила жестокая жажда, в висках колотилась боль, и монотонный перестук колес усиливал ее, сливаясь в один сплошной кошмар.

Станция Новослободская. Отдых. Звук шаркающих ног. И снова стук.

Ему не хватало воздуха. Павел прочувствовал всю бедственность своего положения, ощутил ту, настоящую боль, которую должен был испытывать все это время. Выматывающую, не дающую уснуть. Ту самую, которой не было рядом с Горденом.

Какой монетой он отплатил крестному, который, рискуя жизнью, бросился искать его среди темных домов? Что сделал он за то, что его спасли, пригрели и пытались подлечить?

Он сбежал.

Так частенько поступают люди, столкнувшись с трудностями, к которым они даже не знают, с какой стороны подступиться. Павел знает, что голова у всего этого находится на плечах Черного Льва, но помогает ли ему это? Как отрубить голову от тела, если он не видит ни того, ни другого?

Метро целый день. Оно сводило Кранца с ума не хуже, чем страх. Оно крутило его по бесконечной карусели Кольца и он то задремывал, то просыпался вновь. Метро обдавало его тысячами разнообразных духов и одеколонов, запахом пота, раздражением и усталостью. Оно давило и угнетало. Павлу казалось, он потерялся среди станций, и, не раз в испуге выплывая из болезненной дремы, холодел от мысли, что не знает, не понимает, где находится. Но потом вспоминал, что бессмысленно кружится по вальсирующему Кольцу, и ему становилось легче. Никуда не деться с круга, не съехать, с пути не сбиться. Это — выверенный алгоритм движения, дающий грамм сто уверенности.

Он менял друзей и подруг, так и не успев узнать их имен. Пассажиры входили и выходили, а Павел оставался неизменным и воображал себя поручнем, неким продолжением вагона, забившимся в самый дальний угол, чтобы никому не мешать. Но он конечно мешал. Павел сбился со счета, сколько раз на него навалились, сколько раз ему отдавили ноги и задели. Ему было все равно. Он ничего не мог изменить. У него не было на это ни желания, ни сил.

У него кружилась голова, и Павлу казалось, под ним не тряский стучащий вагон Метро, а чудесный аттракцион с разноцветными лошадками, скачущими по кругу. И вот он снова маленький, и там, у подножия стоит отец, приветливо машет рукой. Когда их жизнь рассыпалась, от чего мать с отцом развелись? Ведь ему было лет пять тогда, не больше! Почему он до сих пор не задавался этим вопросом, неужели ему было все равно? Он вспомнил об отце лишь тогда, когда ему понадобилась помощь. Как прозаично…

Бесконечные, бегущие по тоннелю трубы, отражения исковерканных лиц в стеклах, нависающие тела, рекламы, станции, торможение, остановка, тишина, разгон. Стук. Его укачивало, будто молодого матроса на корабле. Маятник Метро, древний, выверенный, его не остановить, он раздавит тебя, если покрепче упереться плечом и попытаться сбить его с ходу.

Бом! Следующая остановка.

Что со мной случилось? — думал Павел, прислонившись плечом к поручню. — Что за жернова перетирают меня в порошок, выжимая живительное масло? Я хорошо жил, я стремился стать человеком, но в кого превращаюсь сейчас? Что страх делает со мной? Реальный мир, который я знал, оказался только маленькой частью, в которой слишком много белых пятен!

«Это — чертова свора», — говорит Горден, для него все понятно, слова объясняют суть и полны правды. Но такая правда Павлу не нужна! Какие-то зеркала, двойники, вибрирующие халаты, попытки утонуть, пуля в грудь. Кто может похвастаться таким, кто захочет повторить и испробовать?!

Когда Сиковски превращает двойника в Зеркало, куда девается разум человека, куда исчезает душа? Неужели она так и заключена внутри тела, на которое чуть что хозяин скидывает все свои неприятности? Зеркало болеет простудой, выздоравливает от страшных ран, лечит ожоги и ушибы. А тот, кто должен отвечать, занимается своими праздными делами, забыв о неприятностях!

Нет, определенно, душа должна куда-то деваться, потому что иначе Ад как понятие обретает реальность. Ведь чем не вечные муки, быть рабом, не иметь возможности что-то изменить и жить, терзаемым постоянной болью и безысходностью. Если бы душа была на месте, Зеркало бы уничтожило себя само, покончило бы с собой. Да, эти Зеркала и вправду пустые, а вот перед Павлом стоит сложная задача: нужно сделать оболочку из пустоты. Но, покачиваясь в шумном вагоне, Павел никак не мог заставить себя думать о будущем. Всякий раз обращаясь мысленно к тому, что нужно придумать выход, нужно что-то делать, он ощущал полное бессилие и отступал. Он задремывал и просыпался, не поднимая глаз разглядывал ботинки, вглядывался в потертости пола и снова задремывал. К вечеру, когда жажда стала невыносимой, он принял решение подняться наверх. Эскалатор вырвал его из тягостных раздумий, снял с плеч Павла весь тот груз земли, что целый день давлел над разумом, и отпустил, оставшись позади. Влажный свежий ветер обжег разгоряченное воспалением лицо.

Кранца мучила слабость, он едва переставлял ноги. Он добрел до ларька, купил минералки, жадно, залпом выпил ее и присел на бортик, но уже через минуту его вырвало.

Старушка с кошками, — от чего-то подумал Павел. — Что если попробовать попроситься к ней переночевать? Ведь один раз она меня пустила, пустит и второй раз. Это просто невозможно снова спуститься в Метро, зная, что придется провести там всю ночь. А к крестному возвращаться нельзя, раз уж убежал, то дорога назад закрыта.

Немного придя в себя, Павел купил еще одну бутылку воды и, сделав глубокий вдох, снова нырнул в поток людей, скользящих по эскалаторам в томные чрева Метро. Добрался до института и выскочил на поверхность.

От воды по прибавилось сил. Опасливо оглядываясь, Павел пробежал парк, постоял, пытаясь понять, в какую сторону идти, чтобы найти те дворы и старухин дом. Он долго бродил по округе, почти отчаявшись, все удаляясь от парка и внезапно узнал арку.

Нашел!

Еще раз оглянувшись, он юркнул в знакомый подъезд и поднялся на четвертый этаж. Сил на сомнения уже не оставалось и он, не мешкая, надавил на дверной звонок.

Дверь распахнулась тотчас же, и в щель просунулось круглое, все в подвижных складках лицо.

Павел в ужасе отшатнулся, но через мгновение устыдился своего страха. Старуху прошиб паралич лицевого нерва, вот у нее и дергалась щека.

— Чего тебе, нехристь? — ворчливо спросила карга.

— Бабуль, переночевать пусти, — густо краснея, попросил Павел, вспомнив, как сбежал из этого дома прошлый раз. На что он только надеялся, разыскивая ее дом? Но старуха не оправдала его ожидания, пожевала подвижными губами и юркнула обратно в квартиру, оставив дверь открытой. Помявшись на пороге, Кранц зашел внутрь и запер замок. Свет горел только на кухне, в коридоре было темно и пахло пылью. Пошарив в поисках выключателя, Павел обессилено опустился на пол и разулся. Передохнул немного, с удивлением обнаружив, что в доме старухи он чувствует себя в безопасности. Потом поднялся и зашел в ванную, чтобы помыть руки и умыться.

Из зеркала взглянул на него осунувшийся, с глубоко запавшими глазами чужак.

— Ну, хорош! — проворчал Кранц, умываясь одной рукой. Плечо совершенно обездвижило вторую руку так, что Павел старался даже пальцами не шевелить.

Его никто не торопил, и беглец присел на край лохани, насаждаясь ощущением покоя.

— Эй, — внезапно крикнула бабка, — иди на кухню, поешь!

Улыбнувшись, Кранц вышел в коридор, но, проходя мимо комнаты, замер.

В квартире больше не пахло кошачьей мочой, в ней вообще ни чем не пахло, кроме пыли и старого дерева. И ни единой кошки здесь тоже не было.

Не понимая, что происходит, Кранц заглянул в другую комнату, зажег свет и даже проверил под столом. Диван, где он очнулся в прошлый раз, и полки книжные — все на месте, а кошек нет.

— Эй! — снова позвала старуха.

— Иду, — Павел быстро заскочил на кухню. — Бабуль, где все твои кошки?

— Ась? — старуха мешала на плите щи, пропитавшие кухню дурманящим ароматом. И как бы ни был вымотан Павел, его рот сам наполнился слюной.

— Садись, нехристь, — бабка взяла половник.

— Так куда ты дела кошек? — пересиливая себя, снова спросил Павел.

— А у меня были кошки? — замявшись, уточнила бабка.

— И внучка, — подсказал Кранц, думая о том, что старость, должно быть, ужасная штука. Она, словно сон, ты просыпаешься и знаешь, что что-то было, но не можешь вспомнить, что именно. Наверное, склероз ощущается именно так… А, быть может, это все же он сам сошел с ума?

— Ах кошки, сообразила бабка. — Соседи эти, уууу, — она погрозила кулаком потолку. — Ненавижу малявы! Приехали службы и всех забрали, кошечек моих. А квартиру дрянью всю забрызгали, дышать нечем!

Ах, вот оно что, — с облегчением подумал Павел. — Кто-то из соседей не выдержал запаха и вызвал кого следует. Ну и хорошо, что все так обычно, а то мочи нет терпеть все это безумие!

Он уселся за стол и с радостью принялся за еду. Бабка, покосившись на него, вышла куда-то. От этого настроение у Кранца еще улучшилось, хозяйка дома все же угнетала, пугала его. Тронутый годами разум казался чужим и неприятным.

Наевшись, Павел внезапно ощутил, что вот-вот упадет со стула от усталости. В дальней комнате приглушенно зашипело, заиграла музыка.

До сих пор слушает пластинки, — подумал Павел, с трудом поднимаясь и перебираясь на хорошо знакомый протертый диван. Повалившись на него, он уснул, так и не сняв ботинок.

— Ну что, голубчики, вылезайте, приехали, — Антуан со стоном распрямил затекшую спину и выбрался из машины.

— Куда мы приехали, в лесу же стоим, — поморщился Павел, но все же последовал примеру водителя. Мокрые ботинки неприятно чавкали, и Кранц посмотрел на небо, толи ища исхода, толи вопрошая. Стволы и голые ветви были залиты мягким медовым светом клонящегося к закату солнца. Немного оранжевого, немного розоватого смешалось в спокойный поток, легло полосами на остатки не стаявшего снега и подножия деревьев.

— Пойдем, Кранц, пойдем, тут не далеко. Еще немного прогуляемся, — что-то оптимистично насвистывая, Антуан зашагал к просвету между деревьями, ловко перепрыгивая затопленные ложбинки.

Павел пригляделся и за деревьями разглядел какие-то трубы и здания. Сунув руки в карманы и нахохлившись, он побрел следом и нагнал Воркова только на краю склона. Здесь, в глубоком котловане под их ногами, лежала промышленная зона. Шесть корпусов, большинство из которых так и не были достроены, заборы с колючкой, погрузочные площадки, краны, элеваторы. Выбитые окна, кое-где затянутые полиэтиленовой пленкой. Везде царила разруха, у выломанных ворот цехов красовались кучи мусора, стояли ржавые легковушки без колес, давным-давно отжившие свой век.

— Ты глядишь как на диковинку, но здесь нет ничего интересного, — Ворков дернул Павла за рукав. — Завод пустует уже лет десять, везде вокруг полузаброшенные территории. Там дальше была военная часть, морпехов растили. Но единственное, что об этом теперь напоминает — бессмертные жизнеутверждающие плакаты, если конечно их еще не успели растащить. Сейчас кое-что забито под склады, порой можно встретить наркоторговцев, частенько здешние свалки служат как перевалочные пункты для запрещенных товаров. Таких мест в отдалении от Москвы много. Сюда частенько наведывается молодежь, эти ищут адреналин, но я бы на их месте не особенно шастал по здешним развалинам, только ноги переломать…

— Ты прямо гид какой-то, уверен, что мне все это нужно знать? — буркнул Павел, но Ворков не захотел услышать презрение и сарказм в голосе своего пленника.

— Это да, у меня неплохо получается. Знание никогда не бывает лишним, даже если оно кажется сейчас маловажным. Так что обращайся. А сейчас нам туда, вниз, к вон той будке, где упала секция забора…

И вправду, — думал Павел вяло, осторожно спускаясь по скользкому склону, — вообще похоже на военный завод, двойной забор, колючка, охрана такая. Может, тут клепали ракеты, но в период перестройки и общей разрухи все рассыпалось?

— Мебель тут делали! — хохотнул внезапно карлик, наподдав Павлу под зад. — А охрана — чтобы не растащили.

Павел оскорблено отряхнул брюки и пошел быстрее.

Спустившись, Ворков повернул и пошел вдоль забора к провалу, зачем-то ведя пальцами по шероховатым серым секциям. Он словно проверял, вправду ли они существуют, будто слепец, не уверенный в том, что он чувствует верно.

— Антуан, — позвал Кранц, остановившись, — какого черта мы через грязь лезли, когда с другой стороны подъезд есть…

В этот момент карлик коротко вскрикнул и, видимо поскользнувшись, кубарем покатился вниз, остановившись лишь у самых ног Павла. Тот лишь равнодушно отступил в сторону, а Ворков внезапно кинулся обратно с выражением тревоги на лице. Одарив Кранца гневным взглядом, он помог карлику встать.

— Все в порядке? — заботливо спросил он, отряхивая налипшую на плечи маленького человечка грязь.

— Видел чернуху какую-то, не понял что, — через силу выговорил карлик, с трудом сглатывая и принялся размазывать по лицу землю. — Ничего не понял, впервые в жизни. Будет смерть, Антуан, все меняется…

— Он? — Ворков уставился на Кранца с хищной заинтересованностью, и Павел отступил еще на шаг назад.

— Или его… — карлик отстранился. — Или меня. Тебя. Какая разница? Ничего не понял!

Он передернул плечами и внезапно набросился на Воркова:

— Ты вот меня зачем с собой потащил сюда, а? Лев тебе надоел что ли?! Сбрендил?

— Спокойнее, — Ворков присел на корточки и закурил. — Я не вмешиваюсь, успокойся. Лев попросил — я сделал. Дальше дело не мое.

— То-то и оно! Даже не думай! Просит Черненко — лучше сделать, иначе растопчет.

Ворков многозначительно посмотрел на Павла:

— Видал, какая падла среди нас живет, я только понять не могу, откуда страх такой берется? Пользы от Черненко для всех нас куда меньше, чем вреда, так почему тогда…

— Молчи, кретин! — взвизгнул карлик и с силой ударил Воркова по голове кулаком.

— Ой-ой-ой, напугал, — проворчал Антуан.

— Может, если мы все возьмемся, ну, Горден, Белла, вы, мы бы поставили Черненко на место? — неуверенно спросил Павел, ощутив прилив надежды. Ворков сам не рад, что помогает Льву, так может…

— Нет, — резко сказал карлик и вразвалочку засеменил к дырке в заборе. Ворков встал и пожал плечами. Мол, раз Пророк сказал «нет», так что тут поделаешь.

— Бесхребетные вы какие-то, — вздохнул Павел.

— Пока не понимаешь, каков будет результат, лучше не делать. Вдруг ошибешься.

— Кто ничего не делает, тот никогда не ошибается, — Кранц сплюнул на землю и пошел за карликом. — Можешь принять это как руководство к действию. И не благодари.

— Ну и гонор у мальчишки, — хохотнул Ворков, но так, как он говорил это сама себе, Павел ничего добавлять не стал.

Прошел следом за карликом на территорию завода, и свернул к выломанным воротам. Ворков поравнялся с ним, но молчал.

Обойдя кучу переломанных, сгнивших досок, они вошли в какой-то цех. Это был просторный, ни чем не разгороженный гараж с ямами для ремонта транспорта и высокими окнами. Широкие квадратные колоны подпирали потолок, на стенах виднелись следы пожара, красовались безвкусные рисунки и надписи.

— Нам туда, — Ворков указал на лестницу в дальнем конце гаража, которая уводила наверх.

— Антуан, сделай мне одолжение, — Павел замялся, застыв на месте.

— Ну?

— Просто убей меня здесь, я не хочу с ним встречаться. Не хочу…

— Стать зеркалом? — Ворков заулыбался. — Наконец испугался?

— Сделаешь? — увереннее переспросил Кранц.

— Нет, и знаешь почему? — Антуан придвинул к Павлу свое лицо. — Была при смене совецкой власти такая поучительная история. Осудили преступников на смерть, а один из них взял и покончил с собой в камере. Зато другие сидели тихо и дожидались кары. А тут амнистия, так они вместо смерти по десять лет получили.

— А мораль сей сказки такова, видимо, что в нашем мире убийцы, насильники и уроды могут быть безнаказанными, как и этот ваш Черненко? — хрипло выдал Кранц.

— Не совсем. Мораль в моем понимании такова: никто не знает, что будет через секунду. Может, Черненко убьет тебя…

И, словно в подтверждение этих слов карлик внезапно цепко схватил Павла за рукав куртки и потащил за колонну.

— … но первым будешь не ты! — свистящим шепотом проговорил он.

Ворков торопливо шагнул к ним, положив Кранцу на плечо руку, и от этого у Павла перед глазами все поплыло, а виски сдавила боль.

И в тот же момент в гараж стали вбегать люди. В черных масках и бронежилетах, с воронеными стволами в руках. Один за другим, поводя дулами, они проходили мимо, не замечая троих застывших людей. Штурмовики скользили по ним взглядами, но словно видели сквозь, словно на их месте была пустота. Бесшумно и стремительно, они перебежали к лестнице и стали подниматься наверх.

— Помогите! — хотел крикнуть Павел, но вместо этого лишь захрипел. Один из бойцов замер, а потом неуверенно шагнул к ним. Черное дуло уставилось именно туда, куда надо — в грудь Павлу.

Теперь закрыть глаза и еще один звук. И конец.

Но Ворков успел вперед. Он поднял руку, и Павел готов был поклясться, что из его ладони вышел худой, почти прозрачный силуэт. Словно бы Антуан заставил двигаться свою еще блеклую в свете угасающего дня тень.

Штурмовик проводил призрака бессмысленным взглядом и побежал к лестнице догонять свою группу.

— Ну и ну, — присвистнул карлик, отпуская рукав Павла. — Вот кто действительно ничего не боится, так это люди. Вся их беда в незнании. Пытаются, пытаются, уж бы поучились на собственных ошибках!

— Я слышал, Черненко какое-то дело крупно развернул в Канаде, сдается мне, его бывшие компаньоны обижены, и мне бы не мешало, — Ворков вздохнул и сунул Павлу сигарету. — Теперь придется подождать, Лев будет занят в ближайшее время.

— Их так много, — засмеялся Павел.

— Эти Льва разве что позабавят, — Антуан выпустил в воздух плотное облачко дыма. Думать надо, если большой человек ходит один, отказывается от охраны, значит, у него в рукаве есть козырь. А люди все думают: легкая добыча.

— Черненко много раз пытались убить, — подхватил карлик.

Несколькими этажами выше сухо треснул выстрел, раздался приглушенный крик. Пауза. Тишина.

Убили? — с надеждой подумал Павел и тут несколько автоматов грянули разом, но звук этот таил в себе настоящий ужас.

Неужели это так остро ощущается? — подумал Кранц. — Ведь вроде автомат всегда стреляет одинаково, удар по капсуле, хлопок, но сейчас он слышит нервозность, истерику.

— Что же вы не бежите спасать своего другана? — язвительно уточнил Павел.

— А нужна ему эта помощь? — скривился Ворков. — Захотел бы — попросил.

— Видимо, у вас не принято помогать задаром, — Кранц отвернулся, испытывая отвращение. Ему ужасно хотелось, чтобы все, наконец, закончилось. Надоело бегать, оттягивать момент смертельной встречи.

— У нас не принято лезь без спросу в чужое дело, — резко откликнулся карлик.

— Ну-ну, — миролюбиво вклинился Ворков. — К чему раздражение? Если кто-то сам хочет решать свои проблемы, какое право мы имеем лишать его возможности испытать свои силы, отточить знания и умения? Это было бы не этично.

— Вы сумасшедшие, — недоверчиво глядя на Воркова, подвел итог Павел.

— Ты тоже, если отказался от подарка Гордена, — усмехнулся Антуан. — Ведь отказался же. Не знаю, что ты сделал и как с этим управляешься, знать не хочу… пока… что вы там придумали с крестным, но меня тебе не обмануть. То, что я вижу — не Зеркало.

— Ребят, только что с десяток вооруженных мужиков пробежали наверх, а вы тут о какой-то этике бормочите! — воскликнул Павел.

— Ты не понимаешь, — карлик покачал головой. — Если ты знаешь, что будет, у тебя есть выбор: отступить, уйти, увильнуть или принять вызов. Если не уверен в своих силах — уходишь, если хочешь попытать счастье — идешь вперед. Вот и весь секрет.

— Невозможно знать будущее! — Павел покосился на карлика.

— Наверняка — нельзя, — согласился Ворков. — Даже наш пророк дает регулярно сбои. Мозаика зачастую не складывается в картину, от этого приходится гадать на кофейной гуще и трусах прабабушки. Но вероятность тех или иных событий определить может любой. Говорить об этом можно бесконечно, Кранц, но все сказанное между нами останется словами. Смысл обретается лишь в действии. Поверь мне на слово: Лев знал, что его сегодня попытаются убить. И не ушел.

Он знает, что ты доедешь до места. Он знает, что ты представляешь определенную угрозу для него, но считает ее незначительной.

Ладно, пойдем, наверху уже все закончилось…

И вправду, в здании вновь царила полная тишина.

— Нам на третий этаж, — крикнул Ворков, торопливо взбегая по ступеням.

— А если они там и расстреляют вас? — замялся Павел.

— С тем, как ты все ближе к итогу, не нужно искать лишних поводов, — загадочно сказал карлик и поманил его за собой. — Но вот что тебе скажу, Кранц, не падай там наверху в обморок, это не сделает тебе чести. Надо полагать, зрелище это будет не для слабонервных, но ты уж постарайся.

Павел преодолел последние ступени и замер. Большое помещение, коричневые колонны. На полу обломки, мусор, куски бетона, пластик, арматура, осколки. У самого входа лежала огромная бухта ржавого кабеля. В дальнем конце помещения у запыленного, почти непрозрачного окна стоял стул, на котором безвольно сидел какой-то человек. Он казался куклой, мешком, из которого долго выбивали пыль. Рядом со стулом спиной к лестнице стоял мужчина в сером скромном плаще.

А еще повсюду на полу лежали тела. У самых ног Павла в луже черной крови лежала отрубленная кисть руки и Кранцу чудилась, мизинец на ней дергается, скребет пыльный бетон. Зажмурившись, он вдохнул, но в ноздри ударил запах пыли и тяжелой, сладковатый дух крови. Ему показалось, этот запах коснулся даже языка, словно бы Павел лизнул кровь. Его затошнило. Желудок сдавило, и рот наполнился слюной.

Это не сделает мне чести, — твердил он сам себе. — Ну же, нужно взять себя в руки. Подумаешь, кусок мяса. Ты же ешь мясо, свинину, говядину. Это тоже самое, куриная ножка, тушка бройлера, вырезка. Всего лишь отрезанный кусок мяса. Отрезанный от человека!

Звякнуло стекло, звук пролетел по всему этажу, заставив Павла открыть глаза. Ворков со скучающим видом отошел от лестницы, пнул пустую пивную бутылку, и она с оглушительным звуком откатилась в сторону.

— Павел Кранц, ну так, — звучно сказал человек у окна и повернулся. В левой руке он держал палку, в правой — тонкое лезвие длинной в локоть. Черненко медленно вытер сталь о плечо сидящего на стуле человека, а потом убрал внутрь палки, оказавшейся тростью с золотой головой льва на рукояти.

— Вижу, — перешагивая через неподвижные тела и подходя ближе, начал Черненко, — Горден исхитрился обмануть меня. И эта дрянь Белла ему помогла. Некрасивый ход с их стороны, больше мне и сказать нечего. Горден заказал тебе Зеркало. Оно готово, Кранц? В этот раз оно вышло неудачно, ты очень его не хотел, видимо.

Сколько от тебя мороки, Кранц, сколько вреда! Вот и Ким за тебя отдувался, встреча с Чертовой Сворой ни для кого не проходит безболезненно. Иди уже сюда, Кранц, что ты там стоишь? Боишься этих? Они не мертвецы, я не убиваю пешек. К чему? Они ни чем не провинились. Наоборот, они достойны уважения, ведь идут и делают то, что им велено.

А одна отрубленная рука не в счет, я немного разошелся. Это мой промах, осознаю. Каюсь.

Павел сглотнул тяжелый ком. Плечо пронзила острая боль, словно его кто-то похлопал по руке. Из-за спины почудился легкий скребущий звук, но, оглянувшись, Павел приметил лишь кончик белого хвоста, мелькнувшего на лестнице. Какой-то бездомный кот, вспугнутый выстрелами, наконец, решился и помчался прочь. Вот бы и ему, Павлу, сбежать…

— Иди уже, — карлик толкнул Павла в бедро, но тот лишь отшатнулся в испуге, потому что рука этого маленького человечка показалась ему обжигающе горячей. Карлик нахмурился и быстро вытер выступивший на лбу пот.

Кранц вздохнул и, обходя бесчувственные тела, подошел к сидящему на стуле человеку, стараясь не смотреть в бескровное лицо, не желая узнавать в этом истерзанном человеке приветливого Кима, решившегося спасти их с Горденом от зловещих, умеющих бегать по воде тварей.

Левая половина лица Кима превратилась в запекшуюся кровью маску, скула была рассечена и в ране проглядывала желтоватая кость. Все его одежда была изодрана, в прорехи проглядывали бурые раны, волосы слиплись, а руки покрывали глубокие порезы и отметины от укусов.

— Что ты сделал с ним? — не глядя на Черненко, хрипло спросил Павел. Он внезапно устыдился собственного страха. Он убегал, а в это время Лев Черненко пытал совершенно чужого и малознакомого Павлу Кима, который пожертвовал собой ради его спасения.

— Я спас ему жизнь, — отозвался Черненко и Кранц взглянул на него. Невысокий мужчина с большой лысиной, лицо спокойное, невыразительное. Он был самым обычным, этот ужасный Лев Черненко. В нем не было ни угрозы, ни величия. Черненко смотрел прямо и беззлобно.

Встретив такого человека на улице, Павел решил бы, что видит рядового служащего, проектировщика, преподавателя, да кого угодно, только не представляющего опасность Льва Черненко, переполненного алчными планами.

— Очень уважаю Кима, — продолжал тем временем Лев, — и с этих пор уважаю еще больше. Он хотя и сглупил, но надо быть настоящим храбрецом, чтобы выйти против Своры один на один. Да они разорвали бы его на части! Я чудом подоспел вовремя. Впрочем, мы ушли от темы, ты у нас новичок и с Кимом знаком посредственно, что я тебе толкую?

Давай о нашем деле. Надеюсь, ты понимаешь, что к тебе конкретно я равнодушен. Ты был мне нужен, пока представлял пользу, теперь ты бесполезен. Ничего личного. Ты мне просто не выгоден, вот и все. Настанет такой момент, когда тебе понадобится новое зеркало, а я из-за твоих выходок и так уже потерял два.

Внезапно карлик подошел к Черненко и, заставив его нагнуться, прошептал:

— Здесь Горден.

— Элизабет? — резко уточнил Лев.

— С ним.

— Вот, стерва! — Черненко раздраженно отстучал тростью по ноге, прошелся вдоль окна, пытаясь, видимо, принять решение. Или просчитывая те самые вероятности, о которых говорил Ворков.

— Опять развернется трагедия! Ненавижу скандалы. Она всегда была мною недовольна.

Он встал, широко расставив ноги, что-то громко крикнул на незнакомом языке. Эхо, наполнившее этаж, заметалось и Павлу почудилось, он слышит множество голосов, повторяющих за Черненко его слова. Вокруг внезапно стало темно, словно кто-то выключил свет, а потом мрак разом сгустился, сконцентрировался в плотных, черных зверей. Псы с янтарными, ничего не выражающими глазами, сидели у ног хозяина, ожидая приказа. Внизу на лестнице раздались шаги.

— Их нельзя уничтожить, — сказал Черненко негромко, обращаясь к Кранцу. — А, значит, рано или поздно они уничтожат вас. Прощай, Кранц, так уж сложилось…

Понимая, что сейчас должно произойти, Павел бросился бежать, перепрыгивая через тела, которые больше его не пугали. Были проблемы и пострашнее.

На лестнице показался Горден, Павел с разбегу налетел на него и завопил:

— Бежим!

За спиной раздался короткий, хрипловатый рык.

Горден толкнул крестника вниз, и он непременно упал бы, если бы не сильные руки Элизабет.

— Они убьют нас! У Льва Ким…

— Спокойнее, — Белла приветливо улыбнулась Кранцу, и эта улыбка сотворила чудо. Никакие слова не смогли бы привезти Павла в чувства, а эта мимолетная улыбка на ее губах отрезвила.

— Просто предположи, что смерть — это дверь в непознанное, — посоветовала женщина ласково. — Разве важно время, когда нам представится шанс узнать, что за ней?

— Я бы пока не торопился, — буркнул Кранц, выдыхая. — Мне и тут пока нормально.

Павел заторможено принялся охлопывать себя по карманам, и Белла услужливо сунула ему в ладонь пачку сигарет. Словно бы за спиной у них ничего не происходило. Словно бы Горден не шагнул навстречу чудовищам, как сделал это совсем недавно Ким. Сев на ступеньку, Павел закурил.

Все, что произойдет дальше, его уже не касается и от него не зависит. Чертова свора должна была убить только его, но Горден зачем-то пришел его спасать. Наверное, так поступает любой родитель, независимо от чувства долга. Это что-то другое.

Псы медлили, скаля белые, острые зубы. Сидя в пол-оборота, Павел видел, как Горден молча прошел и наклонился над Кимом, как Белла распрямилась и встала напротив Черненко, уперев руки в бока.

— Нашел другие миры, бывший муженек? — мило спросила она.

— Есть парочка, — Черненко с любопытством разглядывал Элизабет.

— Только прохода нет, но тебе же все неймется!

— Ой, — Черненко поморщился и отвернулся. — Здравствуй, Горден, давненько не пересекались. Лапы не жалко, я ведь отдавить могу? Случайно…

— Ничего, переживу.

— Ты зачем, Горден, воду мутишь, зачем материала напортил?! Ни себе, ни людям. Ты же не думаешь, что я оставлю парня живым?..

— Если ты говоришь о том, о чем я подумал, то Кранцу я Зеркала не заказывал, — выпрямившись, пожал плечами крестный. Павел лишь вздрогнул всем телом. Странная складывалась ситуация. Черный Лев один против Гордена и Беллы. Ворков и карлик вмешиваться не будут, из настроения и случайных слов Антуана Павел это прекрасно понимал.

— Ах, вот как, ну тогда видимо это Сиковски? Скандала не избежать, да, не избежать. Что-то он новенькое придумал. Я вижу Кранца и вижу себя, это не как с обычным Зеркалом. Как ты убедил Сиковски взять его под свою протекцию?

— Думай как хочешь, — Горден покачал головой.

— Ладно, забирай Кима и уходите, у меня из-за вашего помешательства дел невпроворот.

В помещении становилось все темнее, и Кранц уже не видел лиц, только серые силуэты. Уголек на конце сигареты казался необычайно ярким.

— Погоди, Лев, дай мне поразглагольствоваться, — засмеялся крестный. — Думаешь, все просто так? Да ведь мы выиграли Кранцу время. Эй, Павел, ты же не хотел сдохнуть пару дней назад?

— Я не хотел стать Зеркалом, — отчетливо ответил Павел. — Про смерть никто ничего не говорил…

— Ну, теперь скажем, — Черненко резко повернулся. — Взять!

Несколько псов разом сорвались с места и кинулись к лестнице, но от ног Гордена, словно воспламененный бензин, вытекла огненная волна, завыло, загудело пламя, поднялось бешеным шквалом, охватив показавшиеся тщедушными силуэты, наполнило этаж неровными, мечущимися тенями.

— Не надо было лезть не в свое дело! — перекрывая гул, крикнул Черненко. — Взять обоих!

И тут псы стали выпрыгивать из огня, не способного причинить им вред. Невредимые, оскалившиеся в сатанинской улыбки демоны из другого мира.

Один из псов прыгнул на Гордена, но тут же, охваченный белой сеткой магниевых искр рухнул ему под ноги.

Разинув рот, Павел глядел на это сумасшествие. Право же, до сего момента все происходящее казалось дурным сном, теперь же он попал в фантастический экшен.

Сраженный пес, дергавшийся на полу, внезапно вскочил, помотал головой и взревел, как разъяренный бык.

— Твою мать! — ругнулся Горден, отступая к Павлу. Элизабет, так же как и Ворков с карликом, оказались вне круга происходящего. — Как вас убивать-то?!

Огонь опал, оставшись в воздухе легким, оранжевым свечением. Выстроившись полукольцом, черные звери наступали. Горден оглянулся, слабо улыбнувшись, но его улыбка не давала надежды.

И тут все произошло разом. Ким внезапно поднялся со своего стула и громко крикнул:

— Горден, это не призраки, это тени!

Лев, схватив Кима за локоть, толкнул его в оконный проем; Горден, забыв о крестнике, скакнул следом, преодолевая одним неимоверным прыжком разделявшее их расстояние. Ким взмахнул руками, попытавшись удержать равновесие и, разбив стекло, оказавшееся необычайно хрупким, со звоном исчез в темноте, потянув за собой Гордена.

Подняв трубой белый пушистый хвост, через этаж стрелой метнулась ангорская кошка. Вокруг все вспыхнуло мертвым белым светом. Истончились тени, Павел крепко накрепко зажмурился, заслоняясь локтем, но сознание поплыло, он вроде отключился на мгновение, откинулся на спину, больно ударившись затылком о ступеньку. Хорошо, как говорится, что сидел, а не стоял.

Вскочил и, не оглядываясь, бросился вниз. Уже вбегая в гараж, внезапно понял, что на улице наступил день и приветливые солнечные лучи врываются в разоренные ворота.

Так он и замер у выхода, как громом пораженный. На асфальте у стены цеха лежали в луже крови Ким и Горден. Было сложно сказать, чья это кровь, утреннее солнце нежно гладило их застывшие, белые лица и от этого жуткого зрелища Павла передернуло. Кранц медленно подошел, неуверенно, ощущая в груди пустоту. Ни боли, ни отчаяния. Он все еще не верил. Сел на корточки и взял крестного за руку. Горден лежал снизу, приняв весь страшный удар на себя, но и Ким не подавал признаков жизни.

Только обретя, потерял, — мелькнула мысль.

Он поднял голову и посмотрел в черный провал окна, из которого выпали двое погибших. Высоко, никто бы не выжил.

Рука крестного была очень горячей. Павел неуверенно вдавил пальцы, под кожей едва ощутима билась жилка. Жив!

— Возьми!

Кранц дернулся, бессмысленно глядя на привставшего на локтях Кима. Совершенно живой, в ссадинах и ранах, тот протягивал ему маленькое квадратное зеркало.

— Возьми его, Кранц, — Ким потряс зеркалом перед самым носом Павла. — Сейчас это твой единственный шанс. Будешь первопроходцем, — он закашлялся, оттолкнулся, переворачиваясь на спину, и задышал тяжело.

— Я нашел двойника, — не выпуская руки крестного, Павел придвинулся к Киму.

— ТЫ сделал то, что не смог я, малыш, — Ким скривился. — Выживи, я тебя прошу. У тебя есть на это все шансы. Когда Лев попытается тебя убить, загляни в зеркало и пусть отражение встанет между вами.

— Это возможно? — уточнил Павел.

— Теоретически.

— Ах, теоретически, ну тогда я спокоен. Вот только собачки эти…

— Нет их, Горден все сделал верно. Это тени, тени сгущаются лишь ночью. Прикосновение яркого солнца делает их ничем. Если они появятся, просто пни шавок на свет, и они подохнут!

— Горден, — Павел осторожно потряс крестного за плечо.

— Сам, Кранц, сам, оставь его. Горден жив, но сейчас бесполезен. Или он разобьет зеркало, а я ему этого не позволю. Даже ради тебя, понял.

— Я и не прошу, — Кранц неохотно поднялся, сжимая в руке зеркало. Обычное зеркало, в каких запечатлеваются припудренные носики и накрашенные глазки.

То же мне, супероружие, — саркастично подумал Павел.

— Павел, Лев может причинить вред Белле, — Ким не приказывал, он умолял и Кранц снова взглянул на темный проем.

Ладно, ладно, иду, — сказал он сам себе.

— Была ночь, а теперь день и я видел белую кошку…

— Кранц, Белла там одна!

— Иду, — согласился он и медленно пошел обратно. Уже с лестницы были слышны разгоряченные крики, он старался не вслушиваться в них и не понимать слов. Но когда Павел поднялся наверх, это стало невозможным.

— Ты никогда не считалась со мной, ты стерва, Белла, признай! — вопил Лев охрипшим от ярости голосом. — Хоть раз ты поддержала мои собственные идеи, хоть раз поставила мои желания выше своих?!

— У тебя родилась дочь, поганец, а ты продолжал думать только о себе, — в ответ кричала Белла. — А когда я тебе сказала, что ты плохой отец?! Что ты сделал?! Оказался плохим мужем, вот что! Ты чуть не убил меня на глазах у дочери!

— Чего ругаетесь? — негромко спросил Павел, подходя к раскрасневшейся Элизабет. — Это все дела давно минувшие, а вы еще не наругались? Как звери стали, уймитесь уже…

Белла развернулась и залепила Павлу такую пощечину, что у него зазвенело в голове. Черненко остервенело захохотал.

— Попал под горячую руку, Кранц! Видал?! Хороша бестия! Ненавижу ее, за то и полюбил!

— Да плевать мне на тебя, Лев, я пришел сюда за ней приглядеть, чтобы ты женщину не обидел, — не пошевелившись, отозвался Павел. Он даже не дотронулся до горящей огнем щеки.

— Ишь, какой предусмотрительный у нас храбрец нашелся, — усмехнулся Лев. Белла отвернулась.

— Иди, проветрись, женщина, — велел Павел. Пожалуй, ради этой фразы стоило умереть.

Вот ведь какая глупость лезет в голову, — тут же ругнулся про себя Кранц.

— Хватит, надоели! — рявкнул Черный Лев и, выдернув из трости лезвие, шагнул вперед.

— Не делай этого! — истерично завизжал карлик, но опоздал. По широкой дуге лезвие полетело к голове Кранца, медленно чертя в воздухе полупрозрачный след. Павел, чувствуя, как неимоверно растянулось время, поднял руку с зеркалом, взглянув на свое бледное, совершенно спокойное, словно упокоенное отражение, а потом будто гранату швырнул его под ноги Льву. Павлу показалось, что его толкнули в грудь, и послушно отступил. Лезвие коснулось лба и Павел закрыл глаза, понимая, что через мгновение умрет, но сталь, сухо треснув, сломалась.

Кранцу показалось, что этажом ниже кто-то кинул в окно камень и теперь он слышит, как осыпаются осколки.

Возникший перед Кранцем силуэт, на который обрушился удар, развалился, осыпав пол мутными сероватыми кристаллами.

Черненко застыл с обломанным лезвием в руках, из его носа скатилась на губы темная струйка, спина сгорбилась. Он вытер кровь и сумасшедшими глазами посмотрел на ладонь.

Белла залилась хохотом, развернулась и стремительно побежала вниз по лестнице.

— А я предупреждал, — карлик подошел к Черненко и взял его за ладонь. — Ты хотел убить его, а убил себя…

— Но как, как это возможно? — пролепетал Лев, так и не отрываясь от окровавленной ладони.

— Пойдем, — потянул карлик Черненко к лестнице и повел прочь, негромко приговаривая:

— Я же тебя предупреждал, что тут не все чисто. Что осторожнее надо, а ты все знай за свое…

— Эй, Кранц, покурим? — из-за колонны выступил Ворков, о котором Павел и вовсе забыл.

— Покурим…

— Как у тебя вышло это, отразить атаку Льва? — глубоко затянувшись, спросил Ворков.

— А ты знаешь, кто время для меня растянул? — вопросом на вопрос ответил Павел.

— А какая разница? — Антуан многозначительно скосил глаза. — Не я, я же обещал не вмешиваться. Белла наверное, она хорошую затрещину тебе влепила, отпечаток свой оставила…

— Ничего я в ваших магических штучках не понимаю, — Павел нагнулся и пощупал пульс у неподвижного штурмовика, того самого, которому отрезали руку. Человек был жив, но пульс едва прослушивался.

— Ой ты, добренький? — Ворков поднял отрубленную конечность и, присев, приложил ее к обрубку. — Тут уже столько всего произошло, дай что ли и я поучаствую.

— Она ночь пролежала, вся посинела, думаешь, если ее пришить…

Павел замолчал. Антуан убрал руку и для проверки подергал штурмовика за мизинец. Кисть была на месте, приросшая к телу, совершенно новехонькая.

— Ну? — довольно спросил Ворков.

— Уважаю, — покачал головой Павел.

— Ну и славно. Только, чует мое сердце, скоро не я — ты станешь новым гуру. Он не хотел убивать, но и сам не хотел умирать, потому нашел способ создать Зеркало из ничего. Всего лишь отражение. Теперь я понимаю, почему Сиковски ввязался во все это темное дельце — устал старик. Хочет, чтобы поток заказов на зеркала иссяк. И каков результат!

— Да пошел ты! — не сдержался Павел, затоптал недокуренную сигарету и, не оглядываясь, пошел прочь.

— У ворот его встречала улыбчивая компания.

— Что, нехристь? — сварливо спросила старуха кошатница. — Устал поди, щей моих не хочешь?

Белла укоризненно посмотрела на старушку и покачала головой:

— Мама, тебе надо было мне все рассказать.

С другой стороны от Элизабет, держась за ее руку, стояла девочка лет девяти с длинными белыми косами.

— Не ожидал от вас, Антонина Петровна, подобной подлости, — крикнул отошедший в сторону Черненко. Карлик все пытался увести его куда-то, но Лев упирался, потрясая кулаком.

— А нечего дочку мою было обижать! — добродушно засмеялась старуха.

— А это я все придумала! — с вызовом сказала девочка. — Слышал, папа, я! Маму не дам в обиду, никому не дам, даже тебе!

— Во я понаделал, — проворчал Черненко, отворачиваясь.

— Кровь от крови, — Белла нежно потрепала дочку по голове.

Девочка отстранилась от матери и подошла к Кранцу:

— Вы простите меня, Павел, это ведь я в вас стреляла в том парке. Из пистолета. Я правда ничего плохого не хотела, но так бы вы не узнали, где бабка живет. А это было важно…

Кранц ничего не сказал, по большой дуге обошел всю эту компанию, покосился на место, где лежал мертвый Горден, но там осталась только лужа крови, прошел вдоль цеха и выбрался через пролом. Через час он уже ловил на шоссе попутку до Москвы.