Дрожа и повизгивая, Николай Николаевич вбежал в темный подъезд. Дверь туго захлопнулась у него за спиной, но ветер успел-таки дунуть вдогонку, и, ежась, Николай Николаевич стал неподвижно, пережидая, пока мурашки не утекут по желобку между лопатками в штаны.

— Вот это ливень! — сказал Николай Николаевич, передернув плечами, и наклонился к почтовому ящику.

Почтовый ящик на все квартиры стоял под лестницей. Это был старый, видавший виды агрегат, покрашенный немыслимой лилово-зеленой краской. Его жгли и взрывали, в него подсаживали мышей и запускали ужей — жильцы давно уже махнули рукой на все эти эксперименты.

В ячейке Николая Николаевича что-то как будто белело.

Он поставил авоську с бутылками на пол, присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть белевшее, и тут увидел кота.

Кот стоял в углу за дверью, прислонившись мокрым боком к радиатору отопления, и попеременно подымал, отрывая от холодного плиточного пола, то одну, то другую грязную лапу. Он был как человек — усталый, замерзший, с посиневшим носом. Глаза его уныло мерцали; собственно, если бы не кошачьи глаза, его можно было бы принять за большую бурую крысу.

— Что, брат, сурово? — сказал Николай Николаевич и сдунул с кончика своего носа капли дождя.

Кот отпрянул и, сгорбив спину, почти присел на темные от грязи задние ноги. Николай Николаевич потянулся его погладить — кот прижал к головенке уши и закатил глаза. Но, подождав и убедившись, что удара по голове не последует, кот расслабился. Он подобрался поближе к бутылкам (одна была с молоком, другая с кефиром — ужин и завтрак некурящего одиночки), сел рядом с ними столбиком и уставился на них не мигая.

Николай Николаевич повозился с ящиком (там лежала рекламная бумажонка «Пусть в каждом доме стар и мал прочтет газету и журнал») и, выругавшись, встал.

Кот глянул на него снизу вверх, поднял переднюю лапу и, проведя ею по белой стенке бутылки, которая была с молоком, сипло мяукнул.

— Да ты, я вижу, специалист, — сказал Николай Николаевич нарочно грубым голосом. — К кефиру, значит, не тянет? У меня и кефир станешь лопать как миленький.

Кот просипел что-то неразборчивое, встал и, поводя по-тигриному плоскими боками, пошел прямо к лифту.

— Ты куда? — удивился Николай Николаевич. — С чего это ты взял, что я тебя приглашаю в гости?

Кот остановился, оглянулся вопросительно и, собираясь снова мяукнуть, раскрыл было бледно-розовую редкозубую пасть.

— Да ладно, — сказал ему Николай Николаевич. — Шуток не понимаешь? Поехали.

Квартира Николая Николаевича была однокомнатная, со стандартными светлыми обоями вялого рисунка, полупустая, но теплая: отопление в этом году включили рано.

Кот вошел и, озираясь, остановился на куске циновки у двери: должно быть, в предыдущей жизни его не миловали за следы на полу.

— Не стесняйся, — сказал ему Николай Николаевич. — Женщин здесь нет. Я, брат, один живу.

Кот бросил на него быстрый взгляд и, изогнув туловище, прошел в комнату. Замедлил шаги в дверях, внимательно оглядел обеденный стол, шифоньер, письменный столик и шкаф с книгами, а также диван — всё старое, обшарпанное, разболтанное, доставшееся Николаю Николаевичу от родителей.

Простота обстановки, по-водимому, настроила кота на цинический лад. Он сел у батареи, задрал заднюю ногу и принялся выкусывать блох.

Эта бесцеремонность рассердила Николая Николаевича, и он, схватив кота двумя пальцами за шиворот, потащил его в ванную.

Кот оказался сговорчивым. Он покорно сидел в тазу, полном пены от зеленого шампуня, не бранился, не царапался и лишь изредка суетливо потирал лапой нос: щипало, должно быть.

Николай Николаевич никогда раньше не купал домашних животных и не знал, как это делается. Он намылил коту круглую, твердую, как теннисный мяч, головку, покрыл его с ног до головы пеной и пустил под душ.

Через пять минут насухо вытертый и покрытый старой байковой рубахой кот лакал из блюдца молоко. Наевшись, он повалился на бок и тут же у миски вытянул все четыре голенастых ноги.

— Ну и манеры у тебя, — сказал Николай Николаевич.

Кот приподнял голову и, зажмурясь, умильно мяукнул.

Николаю Николаевичу стало неприятно от такого подобострастия, он отвернулся от кота, взял бутылку кефира, батон белого хлеба и сел за стол на привычное место — напротив шифоньера с наружным зеркалом.

Здесь он обыкновенно трапезничал, глядя на свое отражение: всё не так одиноко.

Смотреться в зеркало было для Николая Николаевича пыткой — и одновременно жгучей потребностью. Собственное лицо раздражало его, хотелось сделать что-нибудь с этой комбинацией нелепостей: отрезать нос, например, — висячий, грустный, с безвольными ноздрями. Или уши: жесткие и костистые, словно щучьи жабры. Отстричь их к черту. А губы? Эти бесформенные, потрескавшиеся, как старый древесный гриб, наплывы, которые то и дело расширяются в глупой улыбке, могли вызвать лишь отвращение, неприязнь и массу других негативных эмоций. Зубы у Николая Николаевича были кривоваты, и, разговаривая, он прикрывал нижнюю часть лица рукой, отчего голос его звучал невнятно, и собеседник поневоле обращал на его рот больше внимания, тем самым лишний раз подтверждая в глазах Николая Николаевича его (не собеседника, естественно) уродство.

О шее своей Николай Николаевич старался вообще не вспоминать. Если что и было на свете безобразное, так это шея Николая Николаевича, совершенно непохожая на то, что имелось по этой части у других людей. Огромный, пугающий, как выпученный глаз, кадык ломал шею почти пополам, от этого подбородок задирался вверх всякий раз, как о нем забывали, что придавало Николаю Николаевичу вид заносчивый и глупый.

Дальше шли совершенно уже устрашающего вида ключицы, волосатая грудная клетка, плоская, как раздавленный почтовый ящик, и нелепо, как у марионетки, подвешенные к ним сбоку худые руки. Не тело, а хлам.

Утреннее бритье, когда все нормальные люди настраивают себя бодро и победоносно, утомляло Николая Николаевича задолго до начала рабочего дня. Он отходил от зеркала разбитый, раздраженный, у него сразу начинала болеть голова.

От размышлений у Николая Николаевича стало горько во рту. Есть расхотелось. Он обернулся — кот уже лежал на диване в углублении между валиком и спинкой и вертел головой, пытаясь слизнуть языком каплю молока, висевшую на кончике левого уса.

— Ты сирота? — спросил Николай Николаевич, но не дождался ответа.

— Я тоже сирота. Меня слишком поздно родили, и вот результат: нет тридцати еще, а я один. Ни братьев, ни сестричек. Мои старики слишком долго жили только для себя…

Кот перестал вертеть головой и укоризненно мигнул.

— Нет, нет, я их не порицаю, — спохватился Николай Николаевич, — хотя убежден, что детей нужно сразу и много, хотя бы троих. А вот у меня — никого. Ни жены, ни деток.

Кот то ли фыркнул, то ли деликатно чихнул.

— Ты думаешь, я усыновить тебя собираюсь? Отнюдь. Живи просто так, чисто факультативно.

Удивительную власть имеют над человеком слова. Вот назвал себя сиротой — и как будто в серый халат нарядился.

Николай Николаевич подошел к коту и сел рядом с ним на диван. Кот глядел на него не отрываясь. Белая бороденка его была еще сырая от молока.

— Учти, кис, что ты попал к неудачнику, — горько сказал Николай Николаевич, — слышишь, кис? Я неудачник, понял?

Кот сочувственно прищурился.

— Я не удался весь, как личность и как организм — целиком, — самозабвенно продолжал Николай Николаевич, и на глазах его показались слезы.

Он никогда ни с кем не разговаривал о себе, и его самого удивляло сейчас, что можно говорить вслух такие правдивые вещи.

«Не удался как личность» — это было, конечно, чересчур: подобно другим некрасивым людям, Николай Николаевич был чуткий, отзывчивый человек. Красота оглушает, а точнее, не дает ни возможности, ни времени прислушаться. Только некрасивые люди способны выслушать и понять: красивым вечно некогда, они всю жизнь смотрятся в зеркало, которое носят внутри себя. Вот почему так часто встречаются некрасивые люди с участливыми глазами. Тот, кто всю жизнь прислушивается к себе, способен услышать другого.

Николай Николаевич был именно таким человеком. Больше того: он настолько уверен был, что своим безобразием причиняет людям одно лишь страдание, что ему хотелось хоть чем-нибудь компенсировать этот урон. Он готов был для человечества выполнить самую черную работу: должна была быть на земле большая черная работа, пусть незаметная, но большая, за которой в тиши и безвестии можно было с радостью умереть.

Так думал Николай Николаевич, но свои гордые мысли он не поверил бы даже коту, вот почему слова им говорились другие.

— Нелепый я, киса, застенчивый. Допустим, на гитаре играю, а кому это известно? Только мне — и теперь вот тебе.

Николай Николаевич снял со стены над диваном дешевую желтую, московской фабрики гитару, положил ее на колено, ударил по струнам, запел: — «Умру ли я — ты над могилою гори, гори, моя звезда…» При первом аккорде кот вздрогнул и дико открыл глаза, но тут же, успокоясь, зажмурился. Пение ему, в общем, понравилось.

Гитара бренчала так, будто сделана была из мебельной фанеры, голос у Николая Николаевича был тоже не ахти какой, но для веселой подвыпившей компании друзей что надо?

Да вот не было у Николая Николаевича друзей, не собирались у него компании, и в гости его, естественно, не звали.

Институтские друзья переженились и позабыли Николая Николаевича, а сослуживцев у него было не густо: Николай Николаевич работал в районной библиотеке. — «Одному лишь тебе позволяла целовать свои смуглые плечи…» — пел Николай Николаевич, понурив голову.

— Это я при тебе не стесняюсь, — положив ладонь поверх струн, сказал наконец Николай Николаевич. — А чтоб при людях гитару взял — да лучше умру. Спрашивается, зачем умею? Ведь для людей живем, напоказ, что бы там Монтескье ни говорил по этому поводу. Может быть, темные очки завести, а, киса?

Киса открыл один глаз, посмотрел внимательно и снова закрыл. Хвост его выбился из-под рубахи, барский, пушистый, и под светом настольной лампы запылал на сиденье дивана золотым огнем.

— Постой, да ты же был серый! — удивился Николай Николаевич и сдернул с кота рубаху.

Перед ним, развалясь на диване и даже как бы избоченясь, лежал роскошный желто-красный зверь с золотым, как утренняя заря, хвостом. Шерсть его, полная электричества, искрилась, отдельные темно-красные пряди лежали мягко и шёлково, как перья на петушиной груди. Снежный пух на животе шевелился, и когти были лениво выпущены из всех четырех белых в рыжую полосочку лап.

— Ишь, распушился, как мальва, — сказал Николай Николаевич и потрепал кота по спине.

Тот благосклонно принял этот знак внимания, но не шевельнулся, только неохотно подался под его рукой.

— Как же назвать тебя в свете данного обстоятельства? Может быть, Тиглат-Палассар?

— Ну, это уж глупость твоя, — брюзгливо сказал кот.

— Что? — удивился Николай Николаевич.

— Я говорю, глупость твоя, — повторил кот. — У меня, миленький, свое имя есть.

Голос у кота был негромкий — сипловатый старческий тенорок. Говорил он без напряжения, вскидывая только иногда мордою, как бы заикаясь.

— Как же тебя зовут? — осторожно спросил Николай Николаевич.

— Степан Васильевич, — не торопясь ответил кот.

— Значит, Стёпа?

— Стёпа-то Стёпа… — уклончиво ответил кот. — А тебя как называть прикажешь?

— Коля.

— Ну что такое «Коля»? — рассердился кот. — Дети мы с тобой, что ль?

Николай Николаевич смутился.

— Ладноть, пристану я у тебя на время, — вздохнув, сказал кот и поглядел в потолок. — Мне, правда, не век вековать, одну ночь переночевать. И то как бы в виде исключения. Отстарал ты меня, приспокоил, да и поёшь славно.

— Оставайся, Степан Васильевич, сколько надо, — радостно сказал Николай Николаевич. — Я тебя не неволю.

— Это хорошо, — согласился кот, — только кисой меня не зови.

— Не буду! — горячо ответил Николай Николаевич.

— И по голове бить не вздумай. Обижусь.

— Договорились!

Лежа на диване, кот небрежно протянул Николаю Николаевичу лапу с растопыренными пальцами, которую Николай Николаевич бережно пожал. Подушечки лапы были теплые, как у ребенка.

— Спой-ка еще раз ту, последнюю, — сказал кот. — Очень мне понравилась она в твоем исполнении.

Николай Николаевич застенчиво взял гитару и запел: — «Когда еще я не пил слез из чаши бытия…» — Да, годы летят, годы мои, годы… — вздохнул Степан Васильевич, зажмурился, и вроде даже всплакнул.

— Хороший ты человек… — сказал он, положив морду на лапы. — Зови меня, так и быть, Стёпой. Смирюсь. Однако спать тебе сегодня на полу придется. Я что-то к этому дивану пригрелся.

— Да зачем же на полу? — удивился Николай Николаевич. — Разве мы оба на диване не разместимся?

— Ну да… — недовольно сказал кот. — Спихнешь еще ночью на пол. Убьюсь.

— Да не спихну! — уверил его Николай Николаевич.

— Ну это мы посмотрим, — поджав губы, сказал Степан Васильевич и огляделся. — А ящик с песком у тебя есть?

— Нету, — признался Николай Николаевич.

— Сходи, — коротко сказал кот.

— Да после как-нибудь… Уже поздно, и дождь идет. Да мне с тобой еще поговорить хочется. Я завтра схожу.

— Э, завтра! — Кот досадливо махнул лапой. — До завтра мой и след тут простынет. Сходи, сходи, экой ты бесполезный…

Николай Николаевич колебался. Идти на дождь ему не хотелось, а больше того — он боялся, как бы в его отсутствие Степан Васильевич не слинял.

— А то уйду! — пригрозил кот.

И Николай Николаевич поспешно собрался.

Когда он вернулся с ведром тяжелого мокрого песка, кот дремал на диване, голова на вытянутых лапах.

Стукнула дверь — сразу вздрогнули уши, встали торчком. Обыкновенный рыжий мохнатый кот.

— Степан Васильевич! — с испугом сказал Николай Николаевич: вдруг не заговорит?

Кот открыл глаза, еще больше вытянул лапы и, растопырив пальцы, зевнул.

— Ахти, тошненько, придремнулось мне… Здравствуй, Колюшка, здравствуй. Что так долго ходил? Промок небось?

Николай Николаевич был тронут. Он поставил тяжелый ящик на пол, подошел, не снимая плаща, к коту, потянулся погладить его — и застыдился. Все-таки мыслящее существо, вторая сигнальная система… Неизвестно, как сами мы отнесемся, если нас за хорошее поведение станут поглаживать по голове.

Кот поднял морду свою, поглядел на руку Николая Николаевича стариковским взглядом и ничего не сказал.

Николай Николаевич деликатно присел на краешек дивана.

— Расскажите мне что-нибудь, Степан Васильевич, — попросил он, переждав смущение.

— Сказку, что ли? — потянувшись, спросил кот.

— Ну хоть сказку.

— Сказку — это на ночь, — рассудил Степан Васильевич. — Ты мне вот что скажи. Служба-то у тебя какая?

— С книгами я больше, — тихо сказал Николай Николаевич.

— Сочиняешь, что ли? — поморщился кот.

— А что? Не надо сочинять? — живо спросил Николай Николаевич.

Была у него мечта одна или не мечта даже, а так… Впрочем, это настолько противоречило его жизненной концепции большой черной работы, что он даже сам себе боялся в этой мечте признаться. Да и писать пока было не о чем: о любви — не знал он никакой любви, ни с кем даже не целовался, о природе — смешно, когда столько написано о природе. Это только если вдруг что случится… Впрочем, что могло случиться с Николаем Николаевичем?

— Да… везет мне на сочинителей, — неправильно истолковал его оживление кот. — Пристал я тут к одному… Тоже сдуру заговорил с ним, вроде как с тобой. Вот уж истинно: нет ума к сорока годам — и не будет. Так поверишь ли, он меня к приятелям своим подбрасывал, чтобы я послушал, что о нем говорят. Покормите, бает, кота моего с недельку, уезжаю я… А сам дома сидит, глаза выпучив. Очень был к своей славе болезненный. Ну, мне все были рады, — добавил Степан Васильевич с гордостью.

— Нет, я книг не сочиняю, — конфузясь и прикрывая рот рукою, сказал Николай Николаевич. Почему-то казалось ему, что, когда он краснеет, зубы его особенно выступают вперед. — Другие сочиняют, а я их выдаю.

— Это как? — помолчав, поинтересовался кот. — За плату, что ли?

— Нет, за так, — ответил Николай Николаевич. — Есть такие книги, что сам бы платил, только бы почаще брали.

— Так ты, значит, книги выдаешь, не сочинителей… — проговорил Степан Васильевич. Как и многие старики, он соображал с натугой. — А почто ты их дома не держишь? Комнатенка у тебя считай что пустая.

— Да ведь не мои они, книги. В специальном помещении собраны.

— Это жаль, — вздохнул кот. — Очень я книги люблю.

— Как? Ты и читать умеешь?

— По-вашему, по-теперешнему — трудно, — признался кот. — Старые книги еще могу. А в новых не разбери поймешь, кто спросил, кто ответил, кто с кем говорит. Пьесы очень люблю читать, там всё это обозначено. Вот «Кота Мура» еще прочел.

— Ого! Так вы и Гофмана знаете?

— И Гофмана, и братьев Гримм, — с важностью сказал Степан Васильевич. — Но скажу я так, что сказки ихние немецкие намного наших страшнее. Я вот сроду людей не пугал. Смешил — это да, удивлял — это да, а пугать с души воротит. Ты-то хоть меня не забоялся?

— Я привык, — сказал Николай Николаевич застенчиво. — Со мной даже вещи неживые разговаривают. Диван, например: «Сукин сын ты, — говорит, — Николашка, совсем ты, — говорит, — меня засалил».

— Этот? — Кот обнюхал диван, подозрительно фыркнул. — Этот может. Дух от него подлый исходит.

Посидели, помолчали.

— Значит, к книгам приставлен… — задумчиво повторил Степан Васильевич. — Это хорошо, конечно. Служба тихая…

— Тихая-то тихая… — ответил Николай Николаевич — и тяжко вздохнул.

— Вот те слава! — удивился кот. Он спрыгнул с дивана и, подойдя к Николаю Николаевичу, сел у его ног, заглянул снизу.

— Что ты, Колюшка, что сгоревался? — ласково спросил он. — Скажи.

— А, Степан Васильевич, всё то же, — отвечал Николай Николаевич. — Принес вот песку, а зачем? Всё равно ты от меня уйдешь, и опять я один останусь… — Он махнул рукой. — Ну да ладно. Ты-то здесь не скучал? Молочко не кислое попалось?

— Может, и кислое, только я его давно съел. Ты бы мне нарушил хлебца, что-то меня на твердую пищу потянуло, от молока в животе брюнчит.

— Да брось ты «хлебца», — засуетился Николай Николаевич. — Вот я тебе тут кое-чего вкусненького купил.

— Наедки-накуски, что ли? — поморщился кот. — Не люблю. Мне бы хлебца ржаного… Э, да это рыбкой запахло. Стар я стал, не учуял от двери.

— Любишь рыбку? — обрадовался Николай Николаевич.

— Люблю… — умильно сказал Стёпа. — Я ведь кот морской, с побережья.

Наевшись трескового филе, Степан Васильевич лег на бок и зафилософствовал:

— Есть три лиха на свете: первое — худой харч…

— Что, что? — переспросил Николай Николаевич, допивая кофе.

— Харч, говорю, худой. Ну, здесь у тебя всё в норме, человек ты хоть и непрожиточный, но питаешься аккуратно. Второе лихо — разум худой. Тут у тебя все в порядке тоже.

— Спасибо, Степан Васильевич, — с чувством сказал Николай Николаевич.

— Не стоит, — степенно ответил кот. — Ну и третье лихо — это худая жена. Так жены-то у тебя как раз и нет. Может, в этом всё дело?

— Рано мне еще жениться, — застеснялся Николай Николаевич.

— Хе-хе… Рано… — Кот усмехнулся. — Есть, наверно, какая-нибудь девица-кобылица, всем царица, грива золотая, хвост серебряный?

— Пошляк ты все-таки, — Николай Николаевич развернул газету и отгородился ею от язвительного кота.

— Ну как знаешь.

Кот пошел на диван, лег, прикрыл глаза и на мотив «Зачем ты к нам в колхоз приехал» начал петь: — «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…» Голосок у него был деревенский, сипловатый. Попел немного, умолк, прислушался: Николай Николаевич, опустив газету, тупо смотрел на стол.

— Обиделся нешто? — осторожно поинтересовался кот.

— А ты думаешь, приятно, когда мохнатыми лапами лезут в личную жизнь? — отозвался Николай Николаевич.

— Ну прости меня, старика, — сказал кот. — Совсем я от ума отстал последнее время… Поделись своим горюшком со старым котом, а, Колюнчик? Если и помочь не помогу, всё ж таки легче станет…

— Да нечем особенно и делиться-то, — угрюмо сказал Николай Николаевич, не поднимая от газеты лица. — На работе у меня неприятности…

— А ты поделись тем, что Бог послал, — рассудил кот и, подогнув лапы под грудь, устроился поудобнее слушать. — Всё подряд говори, не бойся, я пойму, я ученый.

Николай Николаевич сложил газету, потупился и, краснея, стал рассказывать.

Кот слушал молча, не перебивая, изредка моргал глазами, хмурился и вздыхал.

На работе (то есть в библиотеке имени Шварца) Николай Николаевич слыл вольнодумцем, левозагибщиком, и заведующая Калерия Ивановна была с ним очень нехороша.

Началось это год назад — с того самого дня, когда Николай Николаевич в первый раз сел за контрольный стол читального зала. Они сразу же не сошлись в одном кардинальном для библиотечного дела вопросе.

На каждой работе есть такой кардинальный вопрос, споры по которому могут длиться веками. Космогонисты спорят о квазарах, физики — о кварках, медики — о том, как чистить зубы, по Штильману или по Штеренбергу, а библиотекари — об открытом доступе.

Идея открытого доступа проста, как жизнь: книги стоят на полках в алфавитном порядке по авторам (или по отраслям, здесь есть две различные концепции, но это уже тонкость), подход к полкам открыт, подходи и выбирай то, что нужно, из того, что есть.

Прогрессивно? Разумеется. Удобно? Смешно даже спрашивать.

И, кроме того, высвобождаются руки библиотекаря, а когда высвобождаются руки, начинает работать голова: библиотекарь становится консультантом при каталоге или, поднимай выше, отраслевиком-советчиком, своего рода ходячим хранилищем информации, следящим за всеми новейшими публикациями в области, скажем, астроботаники и в нужный момент приходящим к читателю с квалифицированным доброжелательным советом.

Это идеал, конечно, но путь к нему (в масштабах районной библиотеки) лежит именно через открытый доступ — в этом Николай Николаевич был убежден, с этим он и пришел в библиотеку имени Шварца.

Всё это было выслушано котом терпеливо и, в общем, сочувственно.

Уверенности, что Стёпа вник во все хитрости дела, у Николая Николаевича не было, но в конце концов он увлекся и забыл, что излагает свое кредо всего-навсего рыжему коту.

Никто не дослушивал Николая Николаевича до конца, когда он начинал толковать об открытом доступе: неспециалистам это было скучно, а на работе он никак не мог найти единомышленников.

Формально открытый доступ в библиотеке имени Шварца существовал, но комнаты с доступом были замкнуты на ключ, и только библиотекарь имел право этим ключом пользоваться. Комиссия — доступ отмыкается, и изумленные читатели бродят среди полок из комнаты в комнату, теряясь от обилия книг. Ушла комиссия — и снова доступ на замке.

Это была фальшь, а в борьбе против фальши Николай Николаевич готов был (если это могло принести хоть какую-нибудь пользу) положить свою единственную жизнь.

Трудно чувствовать себя одиноким в борьбе, больно слышать, как смеются над твоими убеждениями, но всё это можно пережить в самом, так сказать, процессе борения. А Николай Николаевич боролся.

Он использовал все формы борьбы: от парламентской (выступление на библиотечном совете, где Николай Николаевич так пламенно призывал и так яростно защищался, что испугал почтенных пенсионеров, вообразивших Бог весть какую крамолу, и, обругав их всех, навеки испортил свои с ними отношения) до подпольной (распространение среди читателей опросника под общим заголовком «Какой бы вы хотели видеть нашу библиотеку?», что было расценено Калерией Ивановной как «верх падения и моральная низость»), от выступления в печати (газета в уклончивом ответе фактически отказалась публиковать письмо Николая Николаевича и завязывать на его основе дискуссию) до введения открытого доступа явочным порядком.

Всё это привело к тому, что однажды Калерия Ивановна публично назвала его интриганом и, расплакавшись, выразила сожаление, что взяла его на службу.

После этого оставалось только уйти, но другой работы у Николая Николаевича на примете не было, да и преступно было бы уходить, оставив идею свою настолько скомпрометированной.

Любопытной была позиция сослуживцев: абонемент можно не брать в расчет, там работали чуждые всякой новации люди, убежденные конформисты, у которых хоть кол на голове теши, никаких новых идей, одно только: «Фантастики не желаете?» Но и в читальном зале Николай Николаевич не нашел себе единомышленников, готовых принять участие в борьбе. Всего их там работало трое. Инесса Клементьевна была слишком толста и ленива, чтобы предпринимать, а Анечка слишком робка.

И Николай Николаевич на время затих. Конечно, это был только тактический прием: надо было убедить Калерию, что он устал, сдался, опустил руки.

Николай Николаевич прекрасно понимал, что за каждым его шагом следят, каждую его оплошность берут на заметку, а оплошности он не мог не совершать, потому что был добр и доверчив. При нем в зал спокойно проносились портфели (мысль, что доверие будет использовано во вред книге, казалась Николаю Николаевичу дикой), однажды даже была совершена подмена, после которой Калерия Ивановна стала относиться к Николаю Николаевичу много добрее. Теперь он был у нее в руках — и потому не опасен.

Чтобы прощупать настроения, Калерия Ивановна часто стала подсаживаться к Николаю Николаевичу за контрольный стол и заводить общие теоретические беседы. Николай Николаевич понимал, что его провоцируют, но сделать с собой ничего не мог: сердце его рвалось к борьбе. Забыв об осторожности, он входил в азарт и начинал спорить.

Он бил на моральную сторону, которая казалась ему особенно неуязвимой: всё для человека, всё во имя его — раз; инициатива и самостоятельность масс (в свете последних решений) — два.

Калерия же Ивановна крыла цифрой: за месяц существования открытого доступа в его чистом варианте пропало одиннадцать книг, из двадцати пяти вырваны страницы, на двадцати появились «ненужные надписи».

Николай Николаевич вновь упирал на воспитательный аспект:

— Вера в человека облагораживает его.

Калерия Ивановна возражала:

— Вера без контроля — попустительство низменным инстинктам.

Николай Николаевич обвинял ее в использовании западнических, буржуазных методов ведения дискуссии:

— Мы не против контроля, мы и за контроль тоже.

Калерия Ивановна отвечала:

— Контроль — это увеличение штатов, нам втроем не уследить.

Николай Николаевич предлагал:

— Сломать перегородки, переставить стеллажи, чтобы всё пространство просматривалось из-за контрольного стола. Сквозняк будет — ничего, перетерпим.

Калерия Ивановна возражала:

— Кто даст деньги на этот сквозняк?

Николай Николаевич обвинял:

— Вы рутинерша.

Калерия Ивановна утверждала:

— А вы прожектер.

Николай Николаевич:

— А как же у других?

— Калерия Ивановна:

— Не знаю. Скорее всего так же, как и у нас.

Николай Николаевич:

— Не верю.

Калерия Ивановна:

— Плохо знаете жизнь.

И тут (как раз вчера имел место их очередной титанический спор) сама судьба пришла Николаю Николаевичу на помощь: он услышал милые шаги за спиной и милый голос, произнесший:

— Мне что-нибудь Уайльда, если можно…

От этого голоса Николай Николаевич втянул голову в плечи, захлопнул рот ладонью и, нахохлясь, притих. Даже глаза его остановились: это была она, его дивная фея.

По виду старшеклассница, но ходит не в форме. А может быть, и студентка. Красива ли? Да разве ему об этом судить? Темно-синее узкое платье на ней, всегда одно и то же, немного коротковатое, по мнению Николая Николаевича. Никаких украшений, только белый капроновый шарфик на шее. Берет обычно «Юность», учебник же приносит с собой. Вообще-то это не разрешается, но Николай Николаевич, когда он на контроле, смотрит сквозь пальцы.

Как только фея появляется, взгляд Николая Николаевича стекленеет, щеки покрываются красно-белыми пятнами, руки начинают дрожать.

Калерия Ивановна давно уже это заметила (заведующие вообще очень наблюдательны), но пока что молчит.

Между прочим, у феи есть мальчик. Впрочем, фея никогда не приходила одновременно с ним: стеснялась, и это очень нравилось Николаю Николаевичу. Подсаживаться к нему за один стол она тоже не решалась. Поэтому она всегда приходила первая, занимала маленький угловой столик, который, к сожалению, был плохо виден из-за двери, зажигала настольную лампу, и через пятнадцать минут появлялся он.

В руках у него был обычно блокнот, он ничего не заказывал и, небрежно поздоровавшись с Николаем Николаевич, входил в зал.

Он шел к ее столу, покачивая плечами, узкие бёдра его были обтянуты джинсами, светлые волосы пострижены ежиком. Толстые щеки, красные губы, пуговкой нос — и глаза немного свинячьи, но только чуть-чуть. Любое, даже самое красивое, лицо можно так описать, что оно покажется безобразным.

Николай Николаевич не ревновал: ревность — это предъявление прав, а какие права были у него, мрачного мохнатого сверчка, забившегося в угол на контроле? Для дивной феи он был сверчок на контроле, не больше, это нетрудно понять.

Николаю Николаевичу даже нравилось, что у феи есть мальчик: это бросало на ее банальное, в общем-то, личико тень недоступности, отчужденности — может быть, только в его глазах. «Уайльда, — с нежностью и болью подумал Николай Николаевич, еле сдерживая стук сердца под толстой рабочей курткой. — Птичка моя, сказка моя сероглазая…» Но не сказал ничего, только ниже нагнулся над контрольным столом (сверчок, старый лохматый сверчок) и пристально посмотрел на Калерию Ивановну: «Вот вам случай, как быть?» — Что именно Уайльда вы желали бы? — сухо спросила Калерия Ивановна. — Какое произведение вас интересует?

— Не знаю, — закраснелась дивная фея.

— Ну, знаете ли, — возмущенно сказала Калерия Ивановна, — не могу же я притащить сюда всё, что у нас есть из этого автора.

— Да? — переспросила девушка. — Извините…

И Николай Николаевич понял: сейчас — или уже никогда.

— Подождите! — самозабвенно воскликнул он. — Есть выход.

Калерия Ивановна грозно на него посмотрела.

— Посмотрите и выберите сами.

Он протянул фее ключ и засмеялся неожиданным смехом.

Смех прозвучал странно, и обе женщины, старая и молодая, взглянули на него с удивлением.

А смеялся Николай Николаевич над собой, чудаком. Видите ли, он хотел еще добавить: «А если вам понадобится доброжелательный консультант…» — но это было слишком, так много сразу.

Нельзя зарываться, нельзя искушать судьбу.

— Вот, — показал он рукой, когда фея, потупясь, ушла. — Вот разница в наших подходах.

— Безответственно, — убежденно сказала Калерия Ивановна. — Она там всё переставит.

— Уверен, что нет. Доверие должно окрылять.

Говоря эти слова, Николай Николаевич был по-настоящему счастлив: может быть, первый раз в жизни он почувствовал себя победителем.

Любовь, борьба, торжество дела жизни — пусть непрочное, пусть временное, но всё же торжество! — всё слилось в этом крохотном эпизоде. Ради таких мгновений стоило жить и страдать.

— Ответьте мне наконец, — вдохновенно сказал он заведующей, — читатель для библиотеки или библиотека для читателя?

— Читатель для библиотеки, — не колеблясь, сказала Калерия Ивановна.

— Вот как! — саркастически отозвался Николай Николаевич.

— Да, читатель для библиотеки, — повторила заведующая. — Есть сумма накопленных знаний, и мы эту сумму храним. Она существует независимо от того, будут эту сумму пускать в массовый оборот или нет.

— Вот! — закричал Николай Николаевич так громко, что в зале некоторые читатели даже привстали с мест. — Вот ваш идеал: библиотека, в которую никто не ходит. Книгохранилище с замурованным входом.

— Минуту! — Калерия Ивановна прислушалась, встала, на цыпочках подошла к двери в комнату со стеллажами, взглянула, лицо ее осветилось.

— Идите-ка сюда, — позвала она больше лицом, чем голосом, и улыбнулась.

Николай Николаевич встал, поправил волосы, дернул шеей. Подошел.

— Вот вам «доверие окрыляет».

В глубине комнаты, между темными стеллажами на фоне светлого окна стояли обнявшись дивная фея и её мальчик. Как и когда этот свин ухитрился туда проскользнуть — оставалось загадкой. Собственно, обнимала лишь фея: руки мальчика были заняты совсем иными делами. Коротенькое феино платьишко было задрано чуть ли не по пояс, виднелись сиреневые трусы.

Всё поплыло у Николая Николаевича в глазах, от головокружения он вынужден был ухватиться за косяк.

— Ну? — торжествующе спросила Калерия Ивановна.

Николай Николаевич повернулся и поплелся к своему месту.

Триумфатор вновь превратился в сверчка, но сверчка раздавленного, больного.

Как это часто после сильных потрясений случается, у Николая Николаевича остро схватило живот.

— Простите, молодые люди, — ласково сказала Калерия Ивановна.

В глубине комнаты — движение. Посыпались с полок книги.

— Еще раз прошу прощения, что помешала вашим неотложным делам, — сказала эта старая язва и с достоинством возвратилась к столу.

Николай Николаевич сидел, углубившись в чтение журнала. Большие уши его были напряжены: вот ребята ставят книги на место, поспешно, не глядя друг на друга.

Вот фея что-то тихо сказала, парень шепотом выругался: «Ч-черт!» Выходят вместе, вышли…

Запирают дверь.

Запирают открытый доступ.

Запирают навек.

— Спасибо, — прохрюкал над ухом у Николая Николаевича клятый свин.

Холодно звякнул о стекло стола ключ. «За что?» — вскрикнул маленький Николай Николаевич внутри большого мохнатого сверчка. Он хотел им добра, он всем хотел добра. Он никому не хотел зла, за что?

— Пожалуйста, — Калерия Ивановна была воспитанным человеком, она только проводила взглядом мальчика, не сказав больше ничего, и Николай Николаевич был ей за это благодарен.

Он знал, что дело его жизни загублено, быть может, на долгие годы.

Он знал, что теперь ему припомнят и пронесенные в зал книги, и пропавшие учебники.

Он знал, что за ним теперь будут следить, как никогда: придется отказаться и от выноса «на ночь» толстых журналов, и от многих других тихих радостей книжной жизни.

Но чего стоило всё это знание по сравнению с другим знанием, полученным им пять минут назад? О святые инстинкты, о извечный первородный грех…

Весь день и весь вечер у Николая Николаевича шипело в желудке. Он горбился над столом, смотрел в журнал сквозь двойные очки слез, почти не видя ничего перед собой…

После работы Николай Николаевич побрел, не замечая дороги, домой, и только внезапный холодный ливень привел его в чувство.

Он встал посреди коричневой лужи и, погрозив кулаком небу, громко сказал:

— Всё равно! Я буду бороться! Пусть инстинкты, мне всё равно! Вот.

Люди молча обходили его с двух сторон, не осуждая и не одобряя: не всегда полезно вникать в то, о чем кричат на улицах.

Кот серьезно выслушал Николая Николаевича, с трогательной деликатностью отворачиваясь, когда хозяин начинал плакать.

Плакать Николай Николаевич принимался дважды: первый раз — когда про Уайльда, и второй — когда про «за что». Вроде бы в комнате никого не было, и в то же время его слушали с сочувствием, это располагало к слезам.

О сиреневых трусиках бедный борец предпочел умолчать.

Ему было интересно, что Степан Васильевич, скажет, но рыжий гость не спешил выносить резюме.

— Ну, судьба, значит, что я к тебе пристал, — только и заметил он.

— А что такое? — встрепенулся Николай Николаевич.

— Да уж то… — уклончиво ответил кот. — Со мной всё веселее…

До полуночи они промолчали.

В двенадцать часов ночи Николай Николаевич по привычке обошел все помещения: кухню, ванную и туалет. Не то чтобы он боялся темноты: пустоты он боялся, это было бы точнее. Слишком много было в квартире места для одного. Раз пять или шесть проверил газовые краны: справлял вечерний ритуал одинокого человека.

Кот по-прежнему лежал на диване, то прижмуривая, то открывая глаза. Николай Николаевич постелил ему чистую простыню, взбил подушку, стал укладываться сам.

От одеяла Степан Васильевич отказался. Он, кряхтя, переполз на подушку и лег на нее пузом, вольготно раскинув хвост.

— Был когда-то искус такой старинный… — задумчиво проговорил кот, когда Николай Николаевич постелил себе на полу и улегся. — Вот, скажем, идешь ты к себе на службу, и стоят поперек дороги три кипящих котла. В первый кинешься — большим человеком станешь, во второй — красавцем писаным, в третий — умным и ученым.

— Я бы во второй, — не задумываясь, сказал Николай Николаевич.

— Вона что, — скучным голосом промолвил кот.

— А что такого? — Николай Николаевич зашевелился на своей постели, оживившись. — Большим человеком — силенок не хватит, ума и своего мне девать некуда, а красота никогда не помешает.

— С красоты, брат Коля, дуреют, — наставительно сказал кот. — Глупое это дело — красота. Мужику такая забота вовсе не положена.

— А во все три нельзя? — подумав, спросил Николай Николаевич.

— Ишь чего захотел, — хмыкнул кот. — Вкрутую сваришься.

— Ну, тогда всё равно во второй, — упрямо сказал Николай Николаевич. — Умному человеку красота только на пользу идет. Ну что вот я? Мешок с костями. Сколько нервов на это истрачено.

— Так-то оно так… — сказал кот. — Только рассуди не спеша, раз ты умным себя считаешь. Плюхнешься ты в это дело, вылезешь — морда толстая, щеки румяные, брови соболиные, волос вьющий. Что народ-то скажет? Срамота. А в паспортном столе как будешь объясняться?

— А при чем здесь паспортный стол? — удивился Николай Николаевич.

— Очень даже при чем, — возразил кот. — В сказках про это не сказывается, но хлопот с документами очень много было в те времена. Кушает старичок молодильное яблочко, шамкает ртом безобразным — и не думает, что дети родные признавать его вторую молодость не обязательно захотят.

Похоже было, что рыжий кот еще многое готов про эти дела рассказать, но хозяин слушал его невнимательно.

— Ты, Степан Васильевич, тоже меня пойми, — Николай Николаевич в возбуждении сел на подушку. — Скажем, я готов за идею свою жизнь отдать. А велика ли эта жертва, подумай. Скажут: эка важность. Неустроенный был человек и себя не любил. Со скуки на это дело решился. От такой пустяковой жертвы и на идею мою падает какой-то нездоровый свет. А вот будь я устроен, да красив, да любим — кое-кого эта жертва заставила бы задуматься. Много на земле еще большой черной работы, целые горы навалены, а берутся за нее только такие, как я, неудачники-одиночки. Остальным всё свершений хочется Я по одноклассникам своим сужу: кто меха из природного газа делать подался, кто нейтрино ловить, кто искать кимберлитовые трубки. А работу черную все стороной обходят, только после личного краха на нее идут — без особого, конечно, воодушевления.

— Молодой ты еще, — пробормотал Степан Васильевич, подумав. — Сам с собой споришь, сам себя и оспариваешь. Я устроенных в жизни много видал. Неохотно они жизнью своей жертвуют. Обижаются очень при этом. «С какой, — говорят, — стати? А почему, — говорят, — обязательно мы? Да и вообще, должен ли кто-нибудь? А если должен, то кому именно?» Вот такие рассуждения в ход идут, брат мой Коля.

— Сказанное ко мне не относится, — запальчиво сказал Николай Николаевич и лег.

— Ох, красиво поёшь. — проворчал кот.

Тут в горле у него захрипело, он вспыхнул зелеными глазами — и умолк.

— Ты что, Степан Васильевич, поперхнулся? — спросил Николай Николаевич, привстав.

Кот не ответил. Он долго возился в углу дивана, пристраиваясь, и вздыхал.

Не дождавшись ответа, Николай Николаевич прошлепал босиком к выключателю и погасил свет.

Проснулся библиотекарь оттого, что над его ухом мяукнули. На службу было ему к одиннадцати, часы показывали десять.

— Брысь! — пробурчал он спросонок, когда над лицом его склонилась кошачья морда с пышными генеральскими бакенбардами.

Степан Васильевич не обиделся.

— Брысь так брысь, — добродушно сказал он, — этим нас удивить невозможно. И не такое слыхивали. Я спросить хотел: может, тебе пора? Мы вчера не сговорились, когда вставать.

— Пора, Степан Васильевич, — с чувством отозвался библиотекарь.

Он уже забыл, когда о нем в последний раз заботились.

— Остеречь тебя хочу, — сказал кот, когда Николай Николаевич, прыгая на одной ноге, стал натягивать брюки. — Ты не говорил бы никому, что я у тебя живу.

— Что так? — огорчился Николай Николаевич.

Никому особенно, но напарнице своей Анечке он как раз собирался намекнуть о коте. Человек она была безобидный и должна была Стёпе понравиться.

— Да уж так, — скучным голосом ответил кот и тяжело вспрыгнул на свой диван. — В цирк меня заберут, вот и вся недолга. Очень во мне нуждаются в цирке. Видел я там одного говорящего кота. Прохиндей, каких мало. «Папа» говорит, «мама»… Ну я ему показал «маму». Навсегда дара речи лишился.

— Ты и драться умеешь?

— Драться — это зачем, — степенно ответил кот и лег животом на подушку. — Указал я ему, как надо вести себя, раз животное. Молодой еще, непонятливый.

— А сам-то в цирке выступал?

— Было, — нехотя сказал кот. — Даром нигде не кормят.

— Ну, это ты зря, — недовольно возразил Николай Николаевич.

Он всё принимал как личный намек.

— Зря не зря — там видно будет, — уклончиво сказал Степан Васильевич.

— Что же ты делал на арене цирка? — спросил Николай Николаевич, желая уйти от неприятной темы.

— Фокусы различные показывал, — промолвил кот и отвернулся. — До пяти считал… Грехи наши тяжкие.

— Ну и как, срывал аплодисменты?

Кот ничего не ответил.

Николаю Николаевичу стало стыдно за свою глупую шутку.

Одевшись, он заправил кофеварку, сварил себе кофе, сел за стол.

— Я бы тоже кофейку выпил, — сухо заметил кот, внимательно наблюдавший с подушки за его действиями.

— Ох, извини, — спохватился Николай Николаевич.

Он поспешно достал чистое блюдце, отплеснул туда полстакана, отнес на диван.

Кот покашлял, подвинулся к блюдцу, лакнул.

— Вот, небось, думаешь, привалило хлопот? — проговорил он, откинувшись на бок.

— Знаешь что, Степан Васильевич, — с чувством ответил Николай Николаевич. — Или давай закроем эту тему, или… Я один, понимаешь? Один. Никого у меня, кроме тебя, нету.

Кот неторопливо лакнул еще раз и, поставив уши торчком, задумался.

На работе Николая Николаевича ждали крупные неприятности.

Для начала его перебрасывали на абонемент. Анечка первая сказала ему об этом и сама, добрая душа, чуть не заплакала: на абонементе и книги не те, и читатель скуднее. Там проблемы с невозвратчиками, а у Николая Николаевича доброе сердце, это всем было известно. Его буквально бросали под пули, дьявольски тонкий расчет.

— Убирают понемногу, — сгорбясь, Николай Николаевич сел за контрольный стол.

Анечка глядела на него сострадающе. Была она маленькая, чернявая, один глаз у нее немного косил, а когда она волновалась, косил сильнее.

Николаю Николаевичу было тяжело на нее смотреть, и он презирал себя за это, так как знал, что Анечка из-за него мучается.

Здесь было больше чем сострадание, здесь было наворочено столько комплексов, что мороз драл по коже.

И предыстория имелась. Когда-то Калерия Ивановна на полном серьезе вознамерилась их поженить. Надо было видеть, как Анечка стыдилась Николая Николаевича, то и дело, закрыв лицо руками, она убегала в туалет, потому что Калерия Ивановна начинала в глаза расхваливать ее перед Николаем Николаевичем: и тихая она, и домовитая, а главное, душа у нее хорошая, неиспорченная душа. А если, мол, и есть у нее один дефект, то у самой Калерии Ивановны их десятки, и если Калерия Ивановна все-таки не вышла замуж, то совсем не по причине этих дефектов, а скорее наоборот.

Николай Николаевич мог себе представить, как переживает Анечка, потому что ему самому ото всех этих разговоров стало сниться, что ему предлагают жить со слоновой черепахой: мол, и тихая она, и домовитая, а главное, душа у нее, у черепахи, добрая, просто ангельская душа.

Остановить Калерию Ивановну было так же трудно, как, скажем, прекратить январские холода, а в этом деле особенно, потому что знала она (да и скрыть этого Анечка не умела) одну важную про Анечку вещь. Как-то раз Николай Николаевич сам имел случай видеть, как Анечка целовала футляр от его очков.

Много слез было пролито Анечкой, много снов пересмотрено Николаем Николаевичем, прежде чем Калерия Ивановна от своего намерения отказалась.

Но уж если раньше не любила она одного Николая Николаевича, то теперь невзлюбила и Анечку, обращаясь с ней как с падчерицей, а временами и хуже того.

— И зачем ты вообще с ней связался? — сказала Анечка. — «Доступ, доступ», и всё споришь, споришь… Я, конечно, не могу судить, но, по-моему, она не очень хорошая женщина. Даже если хочет добра, всё равно у нее по-злому выходит. А тебе она добра не хочет.

— А ты мне хочешь добра?

— Хочу, — тихо ответила Анечка и потупилась.

— Ну так и не отпевай меня, — сердито сказал Николай Николаевич. — Я ее ненавижу и буду с ней бороться всю жизнь. Уволит — у крыльца стоять буду, чтобы стыдно ей было на работу ходить.

Анечка искоса посмотрела на Николая Николаевича, и во взгляде ее была такая потрясенность, такое обожание, что Николай Николаевич совсем ободрился.

— Да что, в конце концов, — он покраснел и вскочил из-за стола, — управы на нее, что ли, нету? Люди кругом! Если хочешь знать, я выйду сейчас в зал и обращусь прямо к читателю! Не для себя живем!

— Нет! — испугалась Анечка. — Не надо, пожалуйста! Ну прошу тебя, не надо!

Николай Николаевич посмотрел на нее и пожал плечами. Всем известно было, что Анечка до смерти боялась читателей. Она пряталась от них как могла и, если бы это было возможно, вообще не показывалась бы им на глаза. Поэтому и на контроль ее не сажали. Пробовали сначала, но она, как только входил читатель, в панике убегала за стенды. Вся работа ее заключалась в том, что она молча уносила и расставляла книги.

— Боишься! — насмешливо сказал Николай Николаевич. — Страшнее кошки зверя нет. А я возьму и пойду. Прямо сейчас!

Боже, как встрепенулась Анечка, как она кинулась к дверям в своем синем рабочем халатике!

— Не ходи! — жалобно вскрикнула она. — Не пущу! Да там и нет сейчас никого! Не ходи!

У нее было такое бледное лицо, что Николай Николаевич озадаченно остановился.

— Ну что ты так волнуешься? — примирительно сказал он. — Не в клетку же с тиграми иду.

— Хуже! — с горячностью проговорила Анечка, раскинув руки поперек дверей. — Ты не в себе сейчас, не понимаешь, что делаешь. Поймешь — будет стыдно.

— Это еще почему?

— Обсмеют они тебя. Обсмеют и не станут слушать.

— Да не могут они обсмеять! В конце концов, у нас общее дело!

— Какое общее! Думаешь, ты им нужен? Книги им нужны, а не ты и не твои принципы!

— Мне тоже книги нужны.

— Да не так они тебе нужны, как им. Для тебя книги — жизнь, а для них инструмент, как отвертка. Ты берешь в руки томик — у тебя лицо шелковое становится, губы — как у ребенка. А они уголки у страниц отрывают для зубочистки. «Общее дело»…

Николай Николаевич был растерян. Впервые он слышал от Анечки так много слов сразу, и каких слов!

— Ну, знаешь ли… — пробормотал он обиженно выпяченными губами.

— Что «знаешь», что «знаешь»? — вскрикнула Анечка, всё еще перекрывая руками двери в зал.

Вошли двое школьников в форме и посмотрели на них как на ненормальных.

— Не ожидал я от тебя это услышать, — сказал Николай Николаевич, выдав им учебник Пёрышкина и отпустив с миром. В руках у них были портфели, и неизвестно, сколько Пёрышкиных там лежало, изрисованных вдоль и поперек, но и те, что им выдал Николай Николаевич, были немногим лучше. — Ну, Калерия Ивановна куда ни шло, но от тебя…

— А что Калерия Ивановна? — тусклым голосом сказала, отвернувшись к стенду с газетами, Анечка. — Такой же ненужный человек…

— Да не говори ты этого слова! — закричал Николай Николаевич. — Зачем говорить слова, которые ничего не значат?

— Это слово значит многое, Коля. И ты прекрасно знаешь, что оно значит.

— Понятия не имею… — буркнул Николай Николаевич и побагровел. Но тут же, испугавшись, что Анечка начнет объяснять, сам заговорил поспешно: — Знаю я, почему ты не хочешь, чтобы я выходил в зал.

Анечка растерянно обернулась.

— Почему? — спросила она тихо, и Николай Николаевич понял: не это.

Но уже не в силах остановиться от смущения, забубнил:

— Знаю. Знаю.

Анечка послушала, подивилась, снова повернулась к нему спиной.

И тут, глядя на эту худую, жалкую спинку со странно покатыми плечиками и проступающими сквозь халат лопатками, Николай Николаевич понял: ему не уйти. Он почувствовал на губах солоноватый вкус ее серых, запачканных чернилами ладоней. «Нет! — закричало в нем. — Нет!» Это было так страшно, что должно было что-то случиться.

Обязательно должно было что-то случиться.

И случилось: пришла его дивная фея.

Она никогда являлась так рано, было всего только двенадцать часов.

На плечах ее было клетчатое осеннее пальтишко, рыжие густые волосы — в мелких бусинках дождя.

— Извините, — сказала она поспешно, задыхаясь еще от бега по лестнице. — Извините, Николай Николаевич, мне надо с вами поговорить.

Подбородок Николая Николаевича подпрыгнул, губы задрожали.

Помертвев, он присел на край стола.

Шаровая молния за стендом, радуга между книжными полками, синий дождь с потолка — ничто не могло уже удивить Николая Николаевича: фея знала его имя-отчество, но откуда? И, главное, зачем?

Щеки Николая Николаевича загорелись, сквозь стекла рабочих очков они казались круглыми, как райские яблочки. Лицо от восторга приобрело глуповатый и дерзкий вид.

— Да? Я весь внимание, — сказал он как бы с вызовом. — Что вам угодно?

— Не надо так, Николай Николаевич, — проговорила она печально, с видимым удовольствием выговаривая его имя. Одного воспоминания об этом хватило бы ему на всю оставшуюся жизнь. — Вы, конечно, должны меня презирать, я вас очень подвела.

— Почему же? — чужим, каким-то писклявым голосом сказал Николай Николаевич. — Презирать вас я никак не могу.

— Я пришла, чтобы сказать вам: не думайте обо мне плохо. Я не спала всю ночь.

Она отвернулась и шмыгнула носом.

— Простите меня, пожалуйста.

Из комнаты в комнату бесшумно прошла Анечка. Она вся скособочилась от тяжелой стопки книг, которую несла. Косой глаз ее совсем закатился.

— Я на вас не сержусь, — быстро сказал Николай Николаевич. — Тем более что…

Фея ждала. — …тем более что меня всё равно переводят на абонемент. Ведь вы не ходите в абонемент?

Фея молчала. Похоже, она ожидала чего-то другого.

— Значит, мы больше не увидимся, — подвел черту Николай Николаевич.

— Да? — сказала она наконец. — Жаль.

И ушла.

В глубокой задумчивости Николай Николаевич подошел к стеклянной двери, заглянул в зал. Там полно было школьников второй смены, забежавших перед уроками, чтобы что-нибудь друг у друга скатать. Была там престарелая пенсионерка, увлеченно сморкавшаяся над «Новым миром». Было трое-четверо диковатых студентов, засевших с утра: в двадцать два сорок пять их придется чуть ли не под руки выводить из зала, а они, упираясь, будут перелистывать на ходу учебники.

Привычная утренняя публика… Вечером пойдут другие: старшеклассники — готовиться к сочинению (часто целым классом, и это хуже всего, потому что в зале начинается содом — смешки, записочки, чуть ли не хоровые песни), студенты — рассеянно листать монографии… пять-шесть читателей знающих и следящих, с ними Николай Николаевич особенно любил работать.

Что в абонементе? Выдавать засаленные детективы, разрозненного Конан-Дойля, случайную фантастику… Второсортная жизнь.

Кот услышал, наверное, как звенели ключи, вышел навстречу из комнаты и сел столбиком на пороге.

— Явился, князюшко мой? — ласково сказал он, и Николай Николаевич удивился еще раз его сипловатому голосу. — Хотел я тут тебе порядок навести, да тряпки не нашел. Как же ты живешь без тряпки?

— Так вот и живу, — усмехнулся Николай Николаевич. — Я, брат Стёпа, и без многого другого живу.

— Что так рано сегодня? — спросил кот, пропустив мимо ушей последнее его замечание.

— Приболел, — угрюмо ответил Николай Николаевич, разуваясь у входа. — Отпросился.

— Ах ты, мать честная, — сокрушенно сказал кот. — Что за лихоманка к тебе привязалась? А я-то хотел тебе дельце одно поручить…

— Что за дельце?

Они оба, Николай Николаевич, а по пятам за ним кот, прошли на кухню.

— Так, реестрик один составить.

— Какой реестрик? — удивился Николай Николаевич.

— Да тут… — замялся кот. — На мне материальная часть висит. Я у них вроде завхоза.

— У кого «у них»? — Николай Николаевич сел на стул. — Что ты мелешь, Стёпа?

Кот обиделся.

— Ну, мелю не мелю — не твоего ума дело, — высокомерно ответил он. — Хотел тебя попросить, да закаялся.

— Брось, Степан Васильевич, — примирительно сказал Николай Николаевич. — Я вон рыбки тебе принес.

Покобенившись еще минут пять-шесть для порядка, кот пошел на примирение.

— Надо мне в своем хозяйстве порядок навести, переписать кое-какой инвентарь. Стар становлюсь, путаю много. Посулю кому — ан нету, выдано или утрачено. Ты человек образованный, помоги старику.

— Какое же у тебя, старика, имущество? — спросил Николай Николаевич.

— Конечно, не то, что раньше, утратил многое, но есть еще кое-что, уберег.

— Да где же твое имущество?

— А вот поедим, тогда. У тебя, я чай, от голода кишки спеклись.

— Тебе в угол на полу или за столом будешь есть?

— За столом, коли не брезгуешь.

Поужинали на кухне.

Кот ел аккуратно, не чавкая, только сопел да время от времени поправлял лапой сползавшие с тарелки куски.

Табурет был низковат, и Николай Николаевич принес и подложил ему подушку.

За столом вели неторопливую беседу.

— Ну, с работы тебя не выключили пока?

— На абонемент перебросили.

— Это что же, понижение али как?

— Да уж не повышение.

Кот негодовал:

— Что за дело: живыми людьми бросаться? Совсем баба счумилась. Жалобу надо писать.

— Не умею да и не люблю.

— Я те научу. В старое время горазд я был слезные письма писать. Веришь ли, — кот хехекнул, — одному мужику даже письма любовные сочинял: «Мурлышечка ты моя…» Умора!

Отужинав, гость и хозяин перешли в комнату.

— Ну, и где твой багаж? — спросил Николай Николаевич, озираясь.

— А вот, или не видишь?

У двери стоял в углу маленький, зеленый, окованный железом сундучок.

— Постой, постой, — озадачился Николай Николаевич. — Я ж тебя на ключ запирал. Как эта вещь сюда попала?

Кот вспрыгнул на сундук, самодовольно по нему прошелся.

— А это, брат ты мой Коля, дело тайное. Фики-мики.

— Что, что? — Николай Николаевич присел на корточки, пощупал руками сундучок.

— Фики-мики, говорю, — пояснил кот. — Чуждое для тебя дело.

Сундучок был небольшой, но крепкий, на гнутых кованых ножках и весь оплетен крест-накрест железными полосами. Зеленая краска на деревянных стенках пообтерлась уже, но в целом это была вещь.

Особенно хороши были узорные решеточки на боках возле круглых ручек.

Николай Николаевич потрогал висячий замок — он не поддавался, как влитой.

— Любуешься? — свесив голову с сундучка, спросил кот.

— Хорош, — восхищенно сказал Николай Николаевич. — А что там внутри?

— Лыка ручня, конопели пучня, кленово полено да соломы беремя, — загадочно проговорил Стёпа.

— Я серьезно.

— А коли серьезно, возьми меня под ташки и отнеси на диван. Притомился я, цельный день на ногах.

Николай Николаевич бережно взял кота под брюхо и перенес на подушку.

Кот прилег на бок, потянулся всеми лапами, скомандовал:

— Бери бумаги лист да садись к столу. Пиши: «Реестрик». Написал? Хорошо. Под номером первым у нас пойдет… — почесал лапой переносицу. — Отмыкай, что ли.

Николай Николаевич с опаской наклонился над замком, потянул на себя кольцо.

— Не замай! — сказал замок таким гулким басом, что Николай Николаевич, отпрянув, вопросительно поглядел на кота.

Кот кивнул поощрительно.

— Балуется. Не слушай ты его…

Николай Николаевич потянул еще раз — замок заверещал по-кроличьи:

— Не замай, кому говорю! А-я-яй!

Николай Николаевич с натугой повернул кольцо.

— Ну погоди у меня… — угрожающе сказал замок — и открылся.

Тяжелая крышка с тихим пением отскочила и встала почти вертикально.

Сундучок был полон доверху, его содержимое было накрыто грязноватой серой тряпицей.

— Ты не спутай ничего, — кот приподнял с подушки голову. Он глядел с подозрением и строго: настоящий завхоз. — Там у меня все по порядку складено. Что сверху лежит?

— Портянка, — неуверенно сказал Николай Николаевич и потянул тряпицу за край.

— Экой ты!.. — Кот заволновался, вскочил. — Нетути там никаких портянок. С самого верху чего лежит?

Николай Николаевич взял в руки нечто похожее на пучок сухой травы, показал коту.

— То-то… — проворчал кот и лег, успокоившись. — Пиши: номер первый — букетик-семицветик.

— Что же, я так и буду взад-назад от стола к столу бегать? — недовольно спросил Николай Николаевич.

— А ты стол поближе подтяни, так способнее.

— Не лучше ли наоборот? — Николай Николаевич взялся за боковые ручки сундука.

— Ну давай, коли подымешь… — усмехнулся кот.

Расставив ноги, Николай Николаевич крякнул — сундук ни с места.

— Гляди, пупок разошьется, — кот, довольный, завертел хвостом. — Иди-ко лучше к столу да пиши, что велено: номер первый — букетик, знамо дело, семицветик.

— И на что тебе этот букетик? — Записав, Николай Николаевич вертел сухую травку в руке. — Того гляди рассыплется.

Он ожидал чудес, а из сундука пахло затхлым бельем и еще чем-то солдатским. От букетика щекотало в носу.

— А ты подыши на него… — посоветовал кот.

Николай Николаевич дохнул — букетик зашевелился в руке, стебли сразу набухли влагой, повеяло болотной сыростью.

И вдруг на кончике одной травинки повисло что-то вроде ярко-красной светящейся капли. Рядом, шевелясь, загорелись еще два — синий и зеленый — огонька.

Николай Николаевич присмотрелся — это были три крохотных цветка. От каждого во все стороны шел тихий разноцветный треск.

— Да не бойся, не обожжешься, — сказал кот. — Сколько там цветочков осталось? Три? А ведь семь штук было. Так с боку и напиши в скобочках: три цветочка. Колер обозначь после двоеточия.

Сутулясь, Николай Николаевич старательно писал, потом спросил:

— Стёпа, а зачем они тебе?

— Спробуй — узнаешь, — усмехнулся Степан Васильевич. — Оторви венчик и съешь.

— Как это «съешь»?

— А так: разжуй и проглоти. Лучше синенький, он скуснее.

— И что будет?

— Худа не будет. Спробуй.

Николай Николаевич осторожно отщипнул ногтями синий цветок — на месте обрыва тотчас засветился новый, того же цвета бутончик.

Прикусил лепесток — на вкус кисловато, как заячья капуста.

Вдруг комнату тряхнуло, стол наклонился, стал пухнуть, расти, расплываться по краям, дергаться. Донесся голос кота:

— Спрыгни со стула-то, спрыгни.

Николай Николаевич раскинул шелестящие руки (широкими, пестрыми стали рукава) и с цокотом спрыгнул на паркетный пол.

Глянул вниз — ужас, ноги ссохлись, тонкими стали, желтыми, как обструганные палочки, и в чешуе. Пальцы когтистые растопырились в три стороны, об пол стучат.

Повернул головенку — направо, налево растопырены толстые крылья, грудь вперед выкатилась, желтые перышки заструились по ней к животу.

Круглый глаз скосил — огромаднейший кот лежит на диване, лапы под белой меховой грудью, склабится:

— Хе-хе…

— Хе-хе, — хотел передразнить его Николай Николаевич, а получилось: «Ко-ко-ко…» И забегал, забегал, суетясь, меж толстых ножек стула, зацокал сердито когтями, заплескал с шумом крыльями Николай Николаевич:

— Ко-ко-ко…

— Вот это финт! — сказал он, очнувшись и увидев себя сидящим на полу на корточках, руки назад.

— Испугался? — спросил с усмешечкой кот.

— Что ты! — с жаром сказал Николай Николаевич и поднялся. — Я второй съем, можно?

— Можно-то можно, да лучше не надо, — уклончиво ответил кот. — Зелененький съешь — рыбой станешь, это ванну сперва налить надо. Наплещем, надрязгаем, потом убирайся. Да и сырости я не люблю.

— Ну, а если красный?

— Жеребцом станешь, а места здесь мало. Мебель всю перекрушишь, пол провалится, чего доброго. Что соседи снизу будут говорить? За это и из белокаменной нас с тобой выселить могут… на сто первый километр.

Поразмыслив, хозяин вынужден был с гостем согласиться.

— А шапка-невидимка у тебя есть? — спросил он. — А скатерть-самобранка? А ковер-самолет?

— Ай, похерили, — сокрушенно сказал кот и, задрав заднюю ногу, почесал у себя за ухом. — Одну только скатерть вернули, да и то в таком виде, что стыдно глядеть.

— Покажи! — загорелся Николай Николаевич.

— А вот она сверху лежит.

Скатерть оказалась той самой застиранной серой тряпицей с бахромой по краям — Вот какая грубая, — расстроенно сказал кот. — А раньше была: в кучку сжал, в сумку склал — и пошел себе дале.

Николай Николаевич расстелил скатерть на письменном столе, прижмурясь, представил себе бутербродики с креветками, с лимоном и с цветочками из холодного масла…

Под скатертью зашевелилось, проступило круглое. Поднял — кислый запах щей, дешевая фаянсовая тарелка.

— Вот, полюбуйся, — фыркнул кот, перепрыгнув с дивана на стол, — щи укладны да сухари булатны. Испортили вещь…

В полночь, когда у хозяина воспалились глаза, а кот стал жмуриться и тереть лапой нос, инвентаризацию пришлось упростить. Николай Николаевич вынужден был отказаться от намерения ощупать и опробовать каждую вещь: просто доставал из сундучка и со слов своего постояльца регистрировал.

Скромный по размерам сундучок оказался очень вместительным.

Самой крупной вещью в нем был кувшинец о двенадцати рылец с живой и мертвой водой: высотою с полметра, похожий на окаменевшее морское диво. Два рыльца были отбиты, и ручка треснута, но зеленая сургучная печать сохранилась, а в этой печати, как сказал Степан Васильевич, и состоял весь секрет.

Мертвая вода отдавала сероводородом, и Николай Николаевич ее только понюхал, пить не стал. Живую воду — попробовал. Ну, что тут скажешь? Горилка — она горилка и есть.

— Так-так-так, — лежа на диване и водя головой от стола к сундучку и обратно, бормотал Стёпа. — Серебряное блюдо — в наличии, золотое яичко — придадено… Вынимай осторожненько. Не разбей гляди, беда будет. Большая беда. Землетрясение там или война… Сколько их переколотили, этих яиц, — ни разу добром не кончалось. Пялечко с иголочкой, кукла-советчица — это женские вещи, нам неинтересные. Платочек желтенький… забыл для чего. Право слово, забыл. Ты, брат, не тряси его, а то вытрясешь трех мужиков и будешь их всю жизнь кормить да поить. Топорик? Это не наш топорик, чужой приблудился, отставь-ка его в сторону. У нас топоров быть не бывало… Сабля — дело другое, только она не действует. Ржа изъела… Дальше дудочка, войско вызывать…

— Эта, что ли? — не поверил Николай Николаевич.

Он поднес деревянную свистульку к губам.

— Я те свистну! — рассердился кот. — Ишь, просужий какой! Войско ему понадобилось… Ложи в кучу, тебе говорят!

Стёпа долго еще брюзжал и успокоился лишь тогда, когда злополучная дудочка скрылась под грудой другого инвентаря.

— Погоди-ка, а это что такое? Вроде похоже… Нет, не то: это огненный палец, стены прожигать, нам без надобности… Графинчик-самоподавчик, сумочка-самотрясочка, ну-ка выверни ее наничку… Обозначим: неисправна. Ах, посыпалось? Пиши: сыплется, а что — неизвестно. Так, а это у нас флакончик с летучей водой… Не нюхай, вес потеряешь. Будешь под потолком летать, и со службы тебя уж точно выключат. Что еще?

— Зеркальце карманное прямоугольное одинарное, — сообщил Николай Николаевич. — С отбитым уголком.

— Это тебе не надо, — буркнул кот. — Совсем бесполезная вещь.

— Почем ты знаешь? — возразил Николай Николаевич, — Может, как раз это мне и надо.

— А я говорю, не надо, — сказал кот. — Занеси в реестрик и положи в кучку.

— Под каким названием?

— Там на обороте указано. Так и пиши.

На тыльной стороне зеркальца старинными буквами было написано: «Себя зерцало».

— Посмотреться можно? — спросил Николай Николаевич, внеся в реестрик соответствующую запись.

— Прямо как баба! — проворчал Степан Васильевич. — Ладно, смотрись.

Николай Николаевич с любопытством взглянул — и увидел собственное отражение.

Отражение, впрочем, было какое-то не такое, диковато искривленное. Вдобавок по нему бежали телевизионные помехи, похожие на витые электрические провода.

— Ну, налюбовался? — нетерпеливо спросил кот. — Я ж говорю: бесполезная вещь. Волосы в ушах выщипывать… Положи и действуй дальше.

— Да там нету больше ничего, — сказал Николай Николаевич. — Пусто.

— Как то есть «пусто»? — не поверил кот. — Быть того не может. Пошарь как следует.

— Пусто, я говорю.

— Вот народ, — проговорил Стёпа. — Ничего нельзя доверить. Неужели слямзили?

Он соскочил с дивана и, став на задние лапы, заглянул в сундук.

— Ну, как же пусто? Вон блестит. Ишь ты, дрянь, в уголок закатилась. Вынимай.

— Так это ж помада губная, — разочарованно сказал библиотекарь. — На что она нам?

— Прямо, помада, — возразил Степан Васильевич. — Ставь номерок и пиши: «Либесцауберштифт.» — Это что, по-немецки? — удивился Николай Николаевич.

— Грамотный, однако, — насмешливо произнес кот. — Правильно, по-немецки. Это, брат ты мой, старинная, ганзейская вещь. Зарегистрировал? Теперь отвинти колпачок и пиши на левой ладони… Как ее зовут, твою кобылицу?

— Дина, — застенчиво ответил Николай Николаевич и зарделся. — Асланова Дина.

— Ишь ты, Дина, — повторил Степан Васильевич. — Татарка, что ли?

— Не знаю. Может, и татарка, какая мне разница?

— Разница есть, — возразил кот. — Татарки — они красивенькие. И стряпают хорошо, и животных сытно кормят. Пиши: «Асланова Дина.» Николай Николаевич замялся.

— А что будет?

— Что будет — не знаю, не пробовал, — отвечал Степан Васильевич. — Делай как сказано.

Он забрался на диван и уютно свернулся калачиком.

Под колпачком оказалась восковая головка. От нее приятно пахло: чем-то церковным, то ли миром (которое через ижицу), то ли ладаном.

Робея, библиотекарь написал на ладони благословенное имя своей феи.

Буквы были почти бесцветные: померцали мелкими опаловыми искорками — и померкли. Ни следа не осталось, лишь на коже — легкий холодок.

— О-хо-хонюшки, — потянувшись всеми лапами, проговорил кот и сладко зевнул. — Вот и славно, дело сделано. Не зря вечерок провели. Теперь укладывай всё добро в сундучок — и баиньки. Утро вечера мудренее.

Николай Николаевич бережно уложил инвентарь на место, накрыл скатертью-самобранкой, захлопнул крышку ларца.

— Ах, ворюга! — диким голосом взвыл замок.

— Чего это он? — удивился кот — Ты всё положил, ничего не припрятал?

— Обижаешь, Стёпа, — ответил Николай Николаевич — и зарделся.

Он слегка покривил душой: темное зеркальце слабо пульсировало у него в кармане.

Что-то было в нем не так, в этом самом «зерцале», что-то беспокоило. «Разберемся на досуге, — рассудил Николай Николаевич, — и положим обратно.» — Смотри, без баловства у меня, — проворчал кот. — Вещи казенные.

Ночью, когда рыжий постоялец заснул, Николай Николаевич поднялся, достал из кармана штанов припрятанное зеркальце, на цыпочках прошел в ванную и закрылся на задвижку.

Посмотрелся — вроде ничего особенного, обыкновенное отражение, только мутное.

Подышал на зеркальце, протер полотенцем, снова взглянул.

Отражение стало увеличиваться, потемнело, исчезло.

Затхлый сквознячок, сперва слабый, потом посильнее — да такой, что занавеска ванной начала паруситься.

Нет, не зеркальце держал Николай Николаевич в руках, а за косяк держался, как бы за дверной, и не черное стекло было перед его глазами, а косой провал то ли в погреб, то ли в наклонный, ведущий вниз коридор.

Наплыла комната, заполненная голубоватым водянистым светом, стены в книжных стеллажах до потолка.

За рабочим столом — сутулый худой человек. Быстро-быстро перебирает пальцами по пластмассовой клавиатуре, перед ним настенный экран, на котором растет, увеличивается серая колонка текста.

Недовольно обернулся.

— Кто еще там? Я ж предупредил: до утра не мешать.

Николай Николаевич сразу узнал себя, хотя седые виски и седая красивая прядь на лбу изменили лицо, да и сами черты были просветлены страданием.

Очки с толстыми линзами. Сквозь эти стекла глаза старика казались молодыми и очень большими.

— Ну, — нетерпеливо спросил старик, не вставая, — чему обязан?

Приморгался, узнал.

— А, мальчишка… И фотографии-то у меня не осталось… Не любил сниматься в детстве… С чем явился?

— Просто посмотреть, — сказал Николай Николаевич.

— Что ж, — развел руками старик, — смотри. Так и живу, несколько, я бы сказал, небрежно.

— Книги пишете? — спросил Николай Николаевич.

— Что ты… — желчно улыбнулся старик. — Как можно, чтоб книги… Я, брат, в том же профиле работаю. Статьи по библиотечному делу кропаю. Библиотеки-то пока еще не отмерли. Всё отмирает, Коленька, всё на свете, и библиотеки тоже отомрут. Скоро книги станут как иконы: для коллекции. Впрочем, в твое время это как раз уже начиналось. Ты, мой бедный брат, уже это застал. А сейчас, — старик махнул рукой, — чудовищные вещи творятся. Книга ценностью стала неимоверной. Столько ходит подделок, что волосы дыбом. Я, брат, во всей Восточной Европе чуть ли не самый авторитетный эксперт: как надо подлинность установить — сразу ко мне. Веришь ли: по запаху год издания определяю. Интуиция, говорят, талант! Дискеты компьютерные ненавижу, от них у меня волдыри на глазах. Разве электроника дышит, разве пальцами ее пощупаешь, ладонью погладишь? Я вон книгу раскрою, лицом в нее, как в водичку тепленькую, — и счастлив. Оно, конечно, прогрессивно, компактно, и техника сейчас превосходная… только от всего этого нежитью пахнет. От прогресса, милый мой, всегда нежитью пахнет. Суррогат этот прогресс твой, вот что! Заменитель!

Николай Николаевич хотел возразить на слова «твой прогресс», но не стал: мелочь.

— Заменитель чего-то подлинного! — распалясь, говорил старик. — Подлинного, Коленька! Понимаешь ли ты это слово?

— Рукописи подлиннее книг, — возразил Николай Николаевич. — Книга в свое время тоже была суррогатом.

— Э, не то ты говоришь! — рассердился старик. — Ничего ты, брат, не смыслишь в этом деле. Ладно, спрашивай давай, если есть ко мне вопросы.

— Я насчет открытого доступа… — застенчиво сказал Николай Николаевич — Одолели мы их наконец? Или всё еще сохраняются, так сказать, отдельные островки сопротивления?

— Что такое? — старик наморщил лоб, вспоминая. — Открытый доступ? Не помню, не помню… Что за ерунда?

— Как не помните? — растерялся Николай Николаевич. — Не может этого быть!

Тут его осенила догадка:

— А, понимаю: мы победили, вопрос окончательно закрыт, и нам теперь уже светят иные маяки. Я правильно понял?

— Постой, постой, — потирая лоб рукой, сказал старик. — Не суетись, дай сообразить. Открытый доступ… доступ открытый… а, собственно, к чему?

— К книгам, конечно.

— К книгам? — Старик поднял брови и захохотал.

У Николая Николаевича упало сердце.

А старик продолжал хохотать.

Наконец, отсмеявшись, он вытер слезы и заговорил с гневным юношеским напором:

— К книгам, говоришь? Открытый доступ к книгам? С ума сошел, мальчишка! Да бронированные двери надо сделать у книгохранилищ! Замуровать их наглухо! Фотоэлементы поставить — и никакого доступа ближе чем на десять шагов! Открытый доступ к духовным ценностям, что за бредовая идея! Разворовывают, растаскивают по домам, по частным коллекциям! И, главное, не из нужды: из чистого тщеславия! Нет, господа хорошие: компьютеры у вас есть — вот и сидите перед мониторами, выпучив глаза, а от книг — руки прочь, будьте любезны. Меня за это Скупым Рыцарем называют. Открытый доступ к книгам, это ж надо вообразить! Поверить не могу, что в молодости я был так глуп и наивен…

Это были страшные слова.

Но Николай Николаевич еще не верил.

— Вы хотите сказать, что вы больше не боретесь за открытый доступ? — упавшим голосом спросил он.

— Более того! — с вызовом ответствовал старик. — Я борюсь против этой безумной и вредоносной идеи!

— Значит, вы изменили… то есть, я изменил своим принципам? — допытывался Николай Николаевич. — И когда это с вами, то есть со мною случилось?

— Никаким принципам я не изменял! — возразил старик. — Сами принципы изменились.

— Да, но как же… как мне жить теперь? — жалобно спросил Николай Николаевич. — Я был счастливым человеком, я знал, зачем жить. Вы отнимаете у меня смысл жизни.

— Ложная проблема, — отвечал старик. — Была бы жизнь, а смысл найдется.

— Ну, нет, — всердцах проговорил Николай Николаевич. — И зачем только я надумал к вам заглянуть? Уж лучше бы я никогда вас не видел. Прощайте.

Он положил зеркало на стол отражением вниз, прижал ладонью, подержал, снова поднял, заглянул: старик по-прежнему глядел на него из глубины, склонив голову к плечу и редко мигая.

Николай Николаевич дунул в зеркало, потер рукавом — отражение не пропадало, только бледно улыбалось и кивало головой.

— Прощай, мой юный друг, прощай.

— Да как его выключить, черт побери? — в отчаянии вскричал Николай Николаевич.

Тут зеркальце выскользнуло из него рук, ударилось о кафельный пол — и разбилось вдребезги на мелкие осколки.

Долго еще библиотекарь сидел на краю ванной и понуро смотрел себе под ноги.

— Ну, нет, — повторял он. — Ну, уж нет. Принципы, видите ли, у него изменились. Мои не изменятся. Никогда. Слышите? Ни-ког-да.

Потом встрепенулся и на цыпочках прошел в комнату.

Степан Васильевич сладко спал, взмурлыкивая во сне и прикрывая лапой нос.

Значит, есть время убрать в ванной.

И непременно вынести осколки на улицу, в ближайшую же урну.

Проснулся Николай Николаевич от холода.

Было еще темно, но в коридоре горел свет.

Из-под двери дул ветер с сильным запахом лестничной площадки: мусоропровод, остывший табачный дым, ржавые трубы.

Степана Васильевича на постели не было. Сундука тоже не было и в помине. «Не иначе обчистили,» — буднично подумал Николай Николаевич, поднялся, натянул джинсы, клетчатую рубаху, сунул ноги в шлепанцы и вышел в прихожую.

— Стёпа! — позвал он. — Стёпушка, Стёпа!

Кот был тут как тут: сидел возле закрытой кухонной двери лохматый, вроде чем-то сконфуженный. Свет на кухне тоже горел.

— Я, Стёпушка, тебе тут зеркальце разбил, — признался Николай Николаевич. — Ладно?

— А то я не знаю, — глядя в сторону, сказал рыжий кот. — Ладно, спишем, нам не впервой. Тут вон гости к тебе. Ждут, когда встанешь.

— Какие гости?

— Что за глупости спрашиваешь… — рассердился кот. — «Какие гости, какие гости…» — передразнил он. — Добрый хозяин таких вопросов не задает. Гости — и всё.

— Так ведь ночь на дворе!

— Дверь не надо оставлять нараспашку, — наставительно сказал Степан Васильевич. — Тогда и ходить по ночам не будут.

Николай Николаевич подошел к кухонной двери, приоткрыл, нерешительно заглянул.

На диванчике-уголке, задумчиво глядя в темное окно и опустив на колени руки, в расстегнутом пальто сидела его дивная фея.

Вид у нее был немного ошеломленный: так бывает, когда после толкотни и давки на остановке тебя вдруг впихивают в полупустой вагон.

Николай Николаевич обомлел.

Он ждал этого, но этого быть не могло.

— Как?! — Николай Николаевич оглянулся на кота, который, облизываясь, всё еще сидел в коридоре. — Кто это? Что это?

— Не узнаёшь? Молодка твоя Асланова Дина. Погладить меня изволила.

— А сундук?

— Что сундук?

— Где сундук, я спрашиваю?

— Чей сундук?

— Твой!

— То-то и оно, что мой, — буркнул кот. — Как пришел, так и ушел: ножками.

— А она?

— Что она?

— Кончай, Степан Васильевич! — взмолился Николай Николаевич. — Твои ведь штучки!

— Вот еще, — усмехнулся кот.

И по виду его было непонятно, врет он или просто обманывает.

— Убери сию минуту! — зашипел на него Николай Николаевич.

— Возьми да и выгони, коли не нравится, — резонно ответил кот. — Я при чем, если скус такой? Явление. Мне явления не положены. У меня такого права нет — живых людей вызывать. Может, искус, а может, предлог или, скажем, совпадение сути…

Рыжий кот изъяснялся непонятно, значительно и готов был говорить еще долго, но тут пол под ногами Николая Николаевича хрустнул.

Фея резко обернулась, вскочила. В лице ее не было ясности, утомленное ночное лицо.

— Простите, — торопливо заговорила она, — может быть, я назойлива… Но мне не к кому было идти. Понимаете? Не к кому! Разумеется, вас я совсем не знаю. Но это еще лучше показывает, в каком отчаянном положении я очутилась… Дело в том, что… Да не стойте же вы в дверях, наконец! — вспыхнула она. — Глупо, и соседи могут увидеть, а мне это ни к чему.

— У меня нет соседей, — тупо сказал Николай Николаевич, придерживая дверь рукой.

— Я знаю! — резко сказала она. — Это так, машинально. Привычка с ходу мотивировать. Я знаю, что вы живете один. Собственно, это и есть одна из причин, почему… Но давайте по порядку. Может быть, вы все-таки войдете?

— Ничего, я здесь постою, — сказал Николай Николаевич.

— Ради бога, — ледяным голосом проговорила она. — Я и сама могу подойти.

Но не сделала ни шагу, осталась стоять спиной к окну.

— Может быть, вы спросите, как я сюда попала?

— Нет, — печально сказал Николай Николаевич, — этого я ни за что не спрошу.

— А напрасно. Ничего странного здесь нет. Просто шла по улице и думала о вас.

— Среди ночи?

— Да, среди ночи, почему бы нет? Разве я не могу думать о вас в любое время суток?

— Хорошо, не будем больше об этом.

— Правильно, не будем. Вошла в ваш подъезд, поднялась на ваш этаж. Дверь вашей квартиры была плохо захлопнута… Вот и всё. Вы же очень рассеянный, Николай Николаевич. Вы не замечали, как я полгода ходила за вами по пятам.

— Вы? За мной? По пятам? Полгода? — Николай Николаевич прижал руку к сердцу.

— Да, целых полгода. Сначала мне было смешно, вы так странно размахиваете руками на ходу, горбитесь, разговариваете сами с собой, читаете вслух стихи. Разумеется, я ходила не одна. С девочками из класса. Построимся гуськом — и шагаем за вами следом. Все оборачиваются, смеются, а вы так ни разу и не заметили. Девчонки хохотали как сумасшедшие, бросали в вас ледышками, кривлялись. Это еще зимой началось. А потом мне надоели эти шутки. Если это можно назвать шутками. Детские глупости. Две недели назад мы стояли у ворот, я и наши девочки. Знаете, где я живу? Точнее, жила. Нет, конечно. Впрочем, это неважно. Короче, они опять начали глупить. Оборжали вас, так это у нас называется. Вы прошли мимо и даже не взглянули. Тогда я сказала девчонкам: «Вы дуры, а он человек. Он живет своей жизнью, а у вас своей жизни нет». Разругались все со мной и ушли, а я вас догнала. Вас легко догнать, вы медленно идете. Дошла за вами до самого дома, по лестнице поднялась, всё хотела заговорить, но вы так странно под ноги себе смотрели… Очень угрюмо. И я подумала: не сейчас. А потом этот дурацкий инцидент с Уайльдом. Если вы придали этому значение, то ошибаетесь… Прошли тургеневские времена. Многие даже бравируют этим. И я — предупреждаю вас — совсем не исключение. Но с этим парнем мне было всё равно. Что да, что нет. Он — функция, не больше. Производное от моей самостоятельности.

— Напрасно вы так о друзьях, — горько сказал Николай Николаевич.

— Он мне не друг! У меня нет друзей. Да и что такое друзья?

— Это тоже напрасно.

Фея опустила голову.

— Вы знаете, перед вами я просто теряюсь. Вы настолько другой… У вас обо всем есть собственное мнение. А он на все вопросы: «Чешуя!» — и только. Мне, если хотите знать, даже в познавательном смысле с ним совершенно неинтересно.

— Он вас обидел?

— Пусть бы только попробовал.

— Ну, дело ваше, — тихо сказал Николай Николаевич. — Зачем же вы все-таки пришли?

— Я насовсем пришла, — ответила она.

— Как?! — Николай Николаевич сделал шаг вперед, сильный ветер его подтолкнул, и, задребезжав, кухонная дверь захлопнулась за его спиной, как стеклянная обложка книги.

В коридоре вскрикнул Степан Васильевич: должно быть, дверью ему прищемило хвост.

А ты не подслушивай.

— Что вы сказали?! — вытянув шею, спросил Николай Николаевич.

— Я насовсем ушла, — с полуулыбкой, будто бы торжествуя, сказала фея и, сев на красный обитый кожимитом диванчик, отвернулась.

— Но как же… — Николай Николаевич потерянно оглянулся на дверь.

— Я ушла из дому, — твердо сказала она. — Я ушла из дому и пришла к вам. Что здесь непонятного? Мне некуда было идти, у меня нет друзей, я со всеми поссорилась, я никого не знаю. И гнать меня не вздумайте. Всё равно я не уйду. И ничего уже нельзя изменить. Да вы и не прогоните меня, я знаю. Не кошка же я, в конце концов.

— Но подождите… — пробормотал Николай Николаевич и сделал еще шаг вперед.

Сердце его, мелко топоча, убежало в дальний угол, а вместо него забилось другое — крупное, с таким редким биением, что было трудно дышать.

— Не надо ничего спрашивать, — молвила фея, глядя в ночное окно. — Я всё сама скажу. Я верю вам, я вам доверяю себя. Насовсем или нет — зависит только от вас. Это инстинкт, но я совершенно уверена: вы не можете сделать мне ничего плохого. Вы — человек. Так что же тут странного, если один человек доверяет себя другому?

С точки зрения Николая Николаевича в этом действительно не было ничего странного. Странно было то, что подобные вещи не случались на каждом шагу.

— Но почему именно я? — спросил он с глупой и неуместной улыбкой.

— Потому что вы мне очень нравитесь.

— Я?

— Вы.

— Но это невозможно.

— Бросьте кокетничать, — она повернулась к нему лицом, — вам это не идет.

— Послушайте, — стараясь унять дрожь, сказал Николай Николаевич. — Давайте рассуждать спокойно.

— Давайте, — согласилась она, — я давно этого ждала.

— Во-первых, вы меня не любите, — загибая пальцы, начал Николай Николаевич. — Не утверждайте, ради бога, что это не так, я не поверю: у вас просто не было времени.

— Допустим, — сказала она.

— Что допустим? — упавшим голосом спросил Николай Николаевич.

— Допустим, что я вас не люблю. Даже скорее всего. Ну и что же? Может быть, и полюблю, а может быть, и нет. Это требует проверки на практике. Если бы у меня был человек, которого я люблю, разве к вам бы я пришла? Конечно, к нему. Логично? Логично. Так что во-вторых?

— Во-вторых, моя внешность, — конфузясь и прикрывая рот, сказал Николай Николаевич.

— При чем тут ваша внешность?

— Как при чем? Вам стыдно будет выходить со мной на люди.

— Вы имеете в виду ваш возраст? Разницу лет? Постойте, — сказала фея, не дав ему перебить. — Во-первых, эта разница не так уж и велика. Десять лет — вполне допустимо по всем мировым стандартам, а десяти у нас с вами не наберется. Знаете, что меня в вас пленило?

— Что? — растерянно спросил Николай Николаевич.

— То, что вы на меня не обращали ни малейшего внимания. Конечно, я о себе не Бог весть какого высокого мнения, но иногда на меня все-таки смотрят. Вы — ни разу.

Николая Николаевич молчал.

Ложь не может так разительно отличаться от правды.

Значит, это была правда: так она видела.

— И я поняла, что вы большой, сложившийся человек, вы живете своей, независимой внутренней жизнью, и насколько эта жизнь значительна — я могу только догадываться. Вы курите? Нет? Жаль. Я представляла вас с трубкой. Я подарю вам трубку, хорошо? Но не будем отвлекаться. Итак, я ушла из дому. Мне там неплохо было, но я там больше не нужна. А вам, я знаю, нужна. Вы одинокий мягкий человек, вас может быстренько прибрать к рукам какая-нибудь дрянь. Скажу вам правду: я этого побоялась и потому ускорила ход событий.

Николай Николаевич был нем и недвижим.

— Меня будут искать, но недолго. Завтра или послезавтра мои получат письмо, я его уже отправила. Вы думаете, я шутить сюда пришла? Я буду вам настоящей женой. Кстати, мне давно уже восемнадцать, если вас это интересует. Так что с возрастом всё в порядке. Вы что-то сказали о внешности. Может быть, вы считаете себя некрасивым?

Николай Николаевич радостно кивнул.

— Пусть это больше вас не волнует. Да, вы некрасивы, но в вашем лице есть… как бы это поточнее выразить?.. в вашем лице есть что-то мужественное. Знаете, на кого вы похожи? На Жан-Поля Бельмондо. Смотрели «Человек из Рио»? Конечно, смотрели. Потом — высокий рост. Идти под руку с высоким худощавым мужчиной, похожим на Бельмондо? Да об этом любая девчонка мечтает. Вы думаете, они просто так за вами маршировали? Они внимание хотели на себя обратить. И не чье-нибудь, а ваше. Да перестаньте вы рукой закрываться!

— У меня зубы кривые, — с горечью сказал Николай Николаевич.

— Ну-ка, посмотрим, — она подошла, взяла его за подбородок, от прикосновения ее теплых пальцев он помертвел. «Живая», — подумал машинально.

— Откройте рот, не бойтесь, — ласково и проникновенно сказала фея. — Я не дантист.

Николай Николаевич оскалил зубы.

Она, щурясь, заглянула ему в рот.

— Великолепные зубы! — с восхищением сказала она. — Беленькие как снег. И знайте, что у вас не кривые, а хищные зубы.

Она взяла Николая Николаевича за руку и подтянула его к диванчику-уголку.

Николай Николаевич поддался ей, как ребенок.

Фея посадила его рядом с собой, так что левое его колено касалось ее правого, круглого, полуприкрытого краем застиранного темно-синего платья; ее единственного платья, как он теперь понимал.

— Итак, во-первых, возраст, — сказала она. — Это отпадает. Во-вторых, внешность. Тоже отпадает. Что в-третьих?

— В-третьих, — сказал он, успокоившись немного (она сидела рядом, держа его за руку, смотрела в лицо и ждала), — в-третьих, я сложный.

— Простота хуже воровства, — с чувством промолвила фея. — Кстати, я тоже не так проста, как вам кажется.

— Мне не кажется, — робко сказал Николай Николаевич.

— Значит, разбираетесь в людях. Что в-четвертых?

— В-четвертых, я неудачник, — весело сказал Николай Николаевич.

Его самого удивило, как легко у него получилось — Вот это хуже, — сказала она. — Вопрос, правда, откуда идет неудача: извне или изнутри?

— Извне, — твердо сказал Николай Николаевич.

— Можно сменить место работы.

— Нельзя, — с гордостью сказал Николай Николаевич. — Я там борюсь. И буду бороться.

— За что? — деловито спросила она.

— За открытый доступ.

— А что это такое?

— Долго объяснять.

— Долго не надо. Сама разберусь. Боритесь на здоровье, пока охота. Если вы считаете, что меня придется опекать, то это ошибка. Я помогать вам пришла, я вам нужна, я знаю. В-пятых есть или нет?

— Есть! — радостно сказал Николай Николаевич. — Я нервный.

— Да? — Она внимательно посмотрела ему в лицо. — Не замечала.

— Ну как же! — с восторгом сказал Николай Николаевич. — Я дергаюсь весь.

— Не знаю, не видела.

Николай Николаевич умолк, недоверчиво прислушиваясь к себе.

Что-то странное творилось в нем: перестали дрожать пальцы; перестали пульсировать глазные яблоки; исчезла рябь перед глазами; перестало щемить сердце; пропало гнетущее состояние внутреннего неблагополучия; худоба не ощущалась, как будто ее сроду не было.

Внутри Николая Николаевича царила тишина.

Это прекрасное ощущение — когда внутри тебя ничто не тикает, не дергается, не сосет.

Фея с беспокойством взглянула ему в лицо.

— Болит что-нибудь? Вы так замерли.

— Наоборот, — сказал Николай Николаевич и встал.

— Куда вы?

— Кота впустить. Что он за дверью стоит?

— Так это ваш кот?

— Мой! — поспешно подтвердил Николай Николаевич.

— Он очень любезен.

— И не только! Это совершенно нечеловеческий кот.

— А что с ним такое?

— Он разговаривает! — понизив голос, сказал Николай Николаевич.

— Да ну! — насмешливо проговорила она. — Быть того не может!

— Точно, — сказал Николай Николаевич и распахнул дверь в прихожую.

— Степан Васильевич! — сказал он ласково.

Дивная фея засмеялась.

Николай Николаевич тоже засмеялся и снова позвал:

— Стёпушка, где ты?

— Киса, киса, киса! — Фея тоже вышла в коридор.

— Удрал, негодник, — расстроенно сказал Николай Николаевич.

— Ничего, вернется, — уверенно ответила она. — Коты всегда чувствуют, когда в доме налаживается порядок. Поболтается под дождем — и придет.

Они вместе вступили в комнату.

Степан Васильевич, по-царски распушив золотой хвост, вольготно возлежал на человеческой постели.

Заслышав шаги людей, он повернул голову, пыхнул глазами.

— А вот это не дело, — возмутилась фея. — А ну-ка, брысь на пол, негодник!

Степан Васильич обиженно посмотрел на нее, раскрыл усатый рот и сипло сказал:

— Мяу.