Левка шел по солнечной стороне улицы и искал двадцать пять рублей. Собственно «искал» не то слово просто брел себе потихонечку, глядя под ноги и насвистывая какой то пиратский мотив. А в глазах у него так и стояла твердая прозрачная бумажка вот она лежит у края тротуара, вздрагивает от ветра и полыхает фиолетовым огнем. Люди переступают через нее, принимая, должно быть, за обрывок промокашки, но Левка не переступит уж будьте здоровы, Левка всегда начеку.

Зачем ему нужны были двадцать пять рублей, сказать трудно. Только если уж человек дошел до жизни такой что ходит по улице и подбирает крупные банкноты значит на душе у этого чело века неважно.

На двадцать пять рублей можно купить много: во первых польские техасы с заклепками, во вторых перочинный нож и элегантную лупу в футляре в третьих, часы, в четвертых, авторучку, в пятых, китайский фонарь, а что останется пойдет на ленинградское мороженое.

Левка остановился, с нежностью помечтал о фонаре и техасах и снова побрел вперед.

Под мышкой у него торчал дневник, до того истрепанный и потертый что обложкой своей похож был на старый валенок А в дневнике на сорок восьмой странице извивалась написанная бледными чернилами фраза: «Уважаемая Анна Матвеевна. Настоятельно прошу на днях зайти в школу для серьезной беседы». На этом месте с пера химички сорвалась неприличная клякса Чернила в химическом кабинете охотно вступали в реакцию с азотной кислотой. Они вспучивались и жизнерадостно лезли фиолетовой шапкой на стол оставляя в чернильнице лишь пюре нейтрального цвета.

Но сегодня на лабораторной Левка решил оторваться от этого проверенного варианта и слил в одну плошку все попавшиеся под руку реактивы. Результаты превзошли все ожидания. Левка запихнул плошку в ящик стола и притих. Видимо, в столе была бумага потому что вдруг потянуло дымком, и Клара Марковна поставила вопрос ребром хочет ли Левка поджечь весь этаж или ограничиться химическим кабинетом? Левка искренне хотел ограничиться, он сунул руки в стол и зашуровал там что было мочи. Но тогда дым повалил как из кочегарки, и Левка схлопотал единицу за дежурство и еще единицу за лабораторную работу. А пока он подсчитывал сколько пятерок ему надо получить, чтобы нейтрализовать сегодняшнюю добычу, химичка принесла ему дневник со своим автографом на добрую память.

И вообще целый день неприятности сыпались на Левку как консервные банки в мусоропроводе. После уроков он задержался в подъезде поджидая Лариску и, когда она появилась, тонкая, черноглазая в своем темно красном платье вдруг какой то хмель ударил Левке в голову. В общем, он хотел слегка ее обнять за что и получил хорошую оплеуху.

Глазищи у Лариски стали огромные, как у сибирского котенка.

— Хочешь еще, хочешь еще? — быстро предложила она, и Левке показалось, что она смеется, но Лариска только так красиво злилась.

— Что, другим можно а мне нельзя? — миролюбиво заметил он.

И в ответ Лариска залепила ему еще одну оплеуху. Так они стояли в темных дверях и смотрели друг на друга. Левка — недоумевающе, Лариска — сердито и весело даже с любопытством.

— А второй раз за что? — деловито поинтересовался Левик.

— А это за то, что есть какая то разница между тобой и другими Понятно?

— Ага, — ответил Левик и попятившись спиной открыл тяжелую парадную дверь.

— Иди, чего стоишь, — сказал Левик, и Лариска дернув тонким плечом прошла мимо него совсем близко — так близко, что Левке как будто плеснули на сердце кипятком.

— Знаешь что?

Лариска обернулась.

— Ты красивая, — сам не зная зачем, сказал Левка.

— Дурак, — задумчиво ответила Лариска и, постояв чуть-чуть ушла.

Скажем прямо била она неумело, растопырив пальцы, и не столько щека горела, сколько жгло у Левки глаза.

«Вот и все, — подумал Левка — и нет уже убежища в личной жизни». Фраза эта получилась красивая, еще долго она пела в ушах.

Под влиянием жизненных катастроф в голову всегда лезут философские мысли: «Хорошо в июле месяце в дачной местности повеситься». Это было первое, что пришло на ум. Впрочем, строки были не Левкины, писать стихи он не любил ему больше нравились мотоциклы да и вешаться Левка не собирался.

«Ну, ты субчик в техасах с китайским фона рем, — сказал себе Левка — Дать бы тебе волю на воротил бы ты дел. Вот были бы у тебя три желания то есть не три желания а три возможности их реализовать. Переустроил бы ты мир? Вне сомнения Первое — чтоб в школе было все в порядке второе — чтобы деньги нашлись, и третье — чтобы Лариска не злилась. И все в мире встало бы на свои места. А как спокойно можно было бы идти домой. Есть же на свете беззаботные люди. Вот этот урод, например. Во дает, долговязый черт! Семнадцать узлов, не меньше. А ну ка, обгоним его по малой дорожке.

Нет, — размышлял Левка на бегу, — в три желания мне не уложиться Устроил свои текущие так сказать, делишки — и прозябай далее? Надо и про запас что-нибудь оставить. Станешь взрослым, мало ли чего еще захочется!

Мотороллер как минимум. Вот и будешь потом мучиться „Ах на что извел желание!“ Нет конечно, семь желаний надо иметь. И потом для человечества тоже кое что не мешало бы сделать. Человечеству это необходимо.»

Левка ускорил шаги. Долговязый все удалялся. Стиснув зубы и вынув руки из карманов Левка пустился рысцой. Ага, дрогнул. Интервал между ними стал медленно сокращаться.

«И вот молодой бегун — комментировал свои рывок Левка — мощным движением плеч словно бы раздвинул ветер и устремился за лидером. Рывок, еще рывок! На трибунах привстали Ну, ну! Финиш».

Долговязый вдруг резко остановился у табачного киоска. Левка пролетел мимо него по инерции, толкая плечом прохожих и перепрыгивая через лужи.

«Да, — подумал Левка, — в семь желаний вполне можно прилично уложиться. С запасом».

Левке нравилось загадывать.

«Вот, — говорил он себе, — если по дороге в школу мне не встретится ни одна черная „Волга“, значит, по геометрии я сегодня получу пару».

В троллейбусе он каждый раз считает номера билетов и злится, когда счастливый билетик на один или два номера впереди. Прошлым летом Левка ехал на письменный экзамен по математике и оторвал уникальный билет: 555 555. Правда, написал он в этот день на трояк, но это уже другая сторона медали.

В это время Левка заметил, что долговязый снова поравнялся с ним. Обгоняя Левку, он даже как-то хитро взглянул на него и усмехнулся а ну-ка, брат, догони.

Вот это спринт! Левка даже свистнул от восхищения. И ведь не грубый бег, а отточенная, мастерская, высокой культуры ходьба. Плечи даже не дрогнут, корпус прямой, не то что какой-нибудь там увалень, который виляет задом и покачивается, как бакен на реке. На ходу высокий закурил, бросил спичку, и она, подхваченная ветром, улеглась точно в урну. Он еще раз покосился на Левку, словно приглашая потягаться, подмигнул ему и зашагал еще быстрее, энергично взмахивая полусогнутой в локте рукой.

Левка глубоко вздохнул, напряг все свои силы и, выпятив грудь, помчался вдогонку, поминутно переходя на телячью рысцу. Деревья так и мелькали у его левого локтя, асфальт под ногами больно обжигал пятки, доставая даже сквозь резину подошв, но разрыв между Левкой и длинным оставался все таким же.

«Вот жмет, гадюка, — думал Левка. — Ну ничего, догоню — и тогда… Догоню — и пусть исполняются мои семь желаний. Ну, а если не догоню, значит, ничего и никогда у меня не получится в жизни. И Лариска меня не любит».

Странное дело, долговязый нигде не задерживался, и все перекрестки зажигали перед ним зеленые огни. Это был красивый парень. Белая рубашка его с закатанными до локтей рукавами чуть светилась изнутри розоватым огнем. Голова была красиво вскинута, золотые волосы, казалось, тоже излучали свет.

Левка понял: в жизни для него нет ничего важнее, чем догнать этого человека. Они пулей пролетели весь проспект, пересекли площадь перед линией почтительно остановившихся машин и в крутом вираже, на котором Левка выиграл два-три метра, врезались в узкую, тесную Сретенку.

Улица была забита людьми.

И темп долговязого стал ослабевать. Он все чаще обходил цепочки девушек, все чаще извинялся перед старухами, и его розоватая рубашка заалела самым настоящим внутренним огнем. Несколько раз он сердито посмотрел через плечо на Левку, брови его сдвинулись: семь желаний отдавать ему было явно нелегко.

Все равно отдашь!

И Левка прибавил скорость. Теперь он летел почти вприпрыжку, разбивая стайки девчат. Левка уже чувствовал жар, которым веяло от плеч незнакомца. Вот они уже в трех метрах, вот Левка в первый раз наступил ему на пятки сандалий, и огонь внутри белой рубашки стал багровым, как закат. Вот они уже почти рядом. Левка быстро взглянул на него снизу вверх. Ну и высоченный, как гостиница «Ленинград»! Незнакомец тоже повернулся и, не сбавляя шага, опустил на Левку свой огромный синий взгляд. Взгляд был именно синим, как июньская туча, душным и тяжелым. Вот высокий отстал на шаг, на другой, а темно-синяя шапка его взгляда все висела над Левкой, все жгла ему правое плечо — и вдруг электрический заряд такой силы тряхнул Левку с макушки до пят, что Левка, остолбенев, остановился и чуб его вздыбился. Словно он наступил на оголенный электрический провод. Постояв секунду, Левка опустил глаза; под ногами его ничего не было, обыкновенная асфальтовая трещина. Не могло же… Да нет, она залита гудроном Левка посмотрел направо: незнакомец исчез. Долговязый исчез в своей белой рубашке, под которой горел огонь, исчез со своими грозовыми глазами, а Левку еще долго трясло от возбуждения, как от тока.

«Где это я?» — спросил он себя наконец.

Он стоял на углу у Сретенских ворот. Налево пышно расцветал сквер, ведущий к почтамту, направо, за домами, темнел другой, спускающийся к Трубной площади. В той стороне, должно быть, и исчез долговязый.

Левка медленно перешел улицу и оказался в солнечном сквере. Все цвело и кипело, на скамейках грелись пенсионеры, два малыша дрались из-за велосипеда, а третий разъезжал вокруг клумбы на педальном автомобиле, поглядывая на всех снизу вверх очень строго, — лилипутик с насупленными бровями собственника.

«Ладно, — сказал Левка, — побаловались и хватит».

Он подошел к скамейке и втиснулся между двумя девчонками в таких коротких юбках, что они открывали чуть ли не две трети ног.

— Закройте бледные колени, — мрачно бросил им Левка, — дети вокруг.

Девушки фыркнули, но не нашлись что ответить, и, подождав для приличия минутку, встали и ушли.

— Тоже мне пенсионер, — сказала на прощанье одна.

— Ненормальный, — сказала другая. Левке было наплевать: до Лариски им еще ой сколько тянуться!

«У Лариски во фигурка! — сказал себе Левка, и сердце у него заныло. Он заерзал, вспомнив о своей жизненной катастрофе. — Ну, догнали мы долговязого, а семь желаний где? Где двадцать пять рублей хотя бы?»

Вдруг Левкины размышления прервали обеспокоенные женские голоса. Матери вскакивали со скамеек и, обнимая своих детишек, уводили их от столба пыли, который извивался по скверу. Вмиг возле клумбы опустело. Только валялся брошенный велосипедик да малыш в педальном автомобиле, пригнувшись, улепетывал что есть силы от пыльного облака.

— Безобразие, не поливают совсем, — пробормотал рядом с Левкой пенсионер и закрыл лицо газетой.

Еще секунда-и по газете звонко защелкали песчинки. Левка зажмурился И в это время на лицо ему опустилось что-то холодное, с острыми, как у бритвы, краями. Левка судорожно дернулся, смахнул это с лица и, открывая глаза, поднес руку с этим к липу.

В руке у него горела фиолетовая новенькая двадцатипятирублевка.

Восковая.

Хрустящая.

Маленькая, с листок из записной книжки.

Неизвестно, может, кто-нибудь и ломал бы себе над этим голову, но Левке сразу все стало ясно: его желания исполняются.

Левка вспотел.

Он провел рукой по глазам.

Потом украдкой посмотрел на свет бумажку. Настоящая, прозрачная, с белыми и темными водяными звездами.

«Вот это да… — сказал себе Левка и осекся: его могли услышать. — Вот это да. Значит, все-таки я… Значит…»

Разумеется, надо было проверить. Разумеется, надо было попробовать. Другой чудак тут же заказал бы себе какой-нибудь необыкновенный черный тюльпан. Так просто, для пробы. Испортил бы, дурак, желание и сидел бы, хихикая и умиляясь.

Но Левка сказал себе: стоп. Во-первых, уйти отсюда. Налетят, закудахчут, начнут брать интервью, затормошат просьбами: вылечи от рака, дай ордер на квартиру или там еще что.

Не то чтобы Левка был эгоистом, он даже не прочь был устроить что-нибудь этакое для всех. Ну, например, телевизионную башню высотой в три тысячи метров.

Левка спрятал кредитку в нагрудный карман ковбойки и застегнул на пуговицу.

Потом он встал и медленно, гуляючи направился к выходу. Шар земной, залитый асфальтом, медленно завертелся у Левина под ногами.

«Что бы такое заказать для пробы? Покрасивее, побогаче — и без паники. Небоскреб, что ли, построить на Сретенке? А на что он здесь, небоскреб?

Денег, может быть, побольше? Ну, так это раньше надо было соображать. И потом, все уже заранее рассчитано: двадцати пяти по горло хватит Нож, фонарь, часы, техасы, увеличилка, мороженое, еще Лариске какой-нибудь значок или, как там это называется, брошку.

Нет, надо поярче. Машину, что ли? „Шевроле“ или „кадиллак“, или „мерседес“. Или, может быть, „фольксваген“? Нет, у реваншистов ничего не возьму. И вообще с блоком НАТО позорно связываться.

Значит, все решено. Машину типа „лимузин“ из нейтральной страны. С открывающимся верхом, ну, и все такое. Как это обычно говорится? А не все ли равно? Три-четыре Я хочу лимузин. Я хочу лимузин».

Левка стоял на краю тротуара и ждал, когда перед ним на свободный участок мостовой грохнется голубое никелированное чудо. Но солнце пекло, как прежде, асфальт под ногами плавился-и ничего не случилось.

— Ух ты, черт, — сказал Левка.

Сердце у него заколотилось. Так неохота было возвращаться к реальности, что он чуть не заплакал с тоски.

— Я хочу лимузин, — с упрямством повторил Левка. И опять ничего не произошло. — Жульничество, — упавшим голосом проговорил Левка- Это будет считаться как два желания, так, что ли? Гады, капиталисты.

Он потрогал рукой карман. Кредитка хрустела. И этот хруст немного успокоил Левку.

— Ладно, пускай «татра», — громко сказал он, и прохожий отпрянул от него, испугавшись.

Ничего не случилось. Левка с яростью сунул руки в карманы-и пальцы его натолкнулись на холодный, слабо зазвеневший предмет. Что такое? Левка вынул руку-в пальцах у него зажат был ключ на красивой иностранной цепочке.

Это еще откуда?

Ключ был толстенький и явно не дверной. На другом конце цепочки болтался серебряный скелетик.

«Талисман, — подумал Левка. И вдруг его озарило — Ведь это же автомобильный ключ!»

Левка поднял глаза к небу. Все вокруг сверкало и искрилось. Небо то вспыхивало голубым, то темнело и гасло, пульсируя Люди шли молча. Им не о чем было говорить.

На асфальт у ног Левки упала тень.

Левка поднял голову. Рядом с ним стоял милиционер. Он недружелюбно оглядел Левку и сказал:

— Гражданин, там, где вы поставили машину, стоянка запрещена. Левка вздрогнул.

— Машина? — переспросил он, глупо улыбаясь. — Да, извините…

И он потянулся к карману, где лежала кредитка.

— Пройдемте, — сухо сказал милиционер, — и отведите машину на десять метров вперед.

Они пошли по тротуару рядом. Милиционер шагал крупно и сердито: ему, должно быть, было жарко в ослепительной белой сбруе и в сапогах.

— Вот туда, к магазину, — показал он рукой, и Левка увидел невдалеке (туманно, как сквозь слезы) что-то роскошное, ослепительно черное, окруженное любопытной толпой.

Зажмурившись, Левка подождал, пока сердце кончит колотиться. Что бы еще? А в уме считал:

«Первое, второе, третье. Это будет уже третье! Нет, подождем…»

В своих обтрепанных брюках, в тапочках на босу ногу, в ковбоечке в бледную клетку, он подошел к автомобилю, и толпа людей, быстро затихнув, расступилась перед ним. Никто уже не трогал с нежностью тонкие крылышки, не шептал зачарованно:

— Ух, красивая… А обивка, обивка, смотри…

Все глядели на Левика настороженно и молчали. Один только русый парень в очках протиснулся вперед и спросил:

— Двенадцать цилиндров, что ли?

Но его тут же дернули за рукав: не мешай.

Обивка и в самом деле была хороша. Распахнув дверцу, Левка увидел ее во всем великолепии Пористая, искристая, в мягких прострочках, она так и просила присесть. Янтарным блеском светились шкалы и руль. Теплым запахом сильного мотора веяло из-под ног.

— Сколько тебе платят, малый? — негромко спросил кто-то, нагнувшись к опущенному боковому стеклу.

Левка вспыхнул и, усевшись поглубже, наглухо закрыл окно. Но и сквозь толстые стекла ему было слышно, как, посмеиваясь и бранясь, расходились люди.

«За лакея приняли… Противно. Уж лучше бы я „Волгу“ попросил. Или „Чайку“… А тут, наверно, и номер дипломатический, вот черт…»

На минуту Левке стало неуютно в автомобиле. Он посмотрел налево: милиционер хмуро глядел на него с перекрестка. Левка положил руки на широкий холодный руль и тут только вспомнил, что водить машину он не умеет.

— Вот это раз! — сказал Левка вслух и еще раз повторил: — Вот это раз! Как же я поеду?

Но отступать было уже поздно. Вылезешь-доказывай потом, что машина твоя…

Левка недовольно поежился и тихо сказал:

— Хочу уметь водить. Хочу уметь водить И вдруг руки его властно легли на руль, ступня ноги провалилась куда-то к полу, поворот ключа — и, мягко присев на задние колеса, машина рванулась вперед.

Левка откинулся на мягкую спинку, сделал неожиданно мощный поворот, так что рука его щелкнула в суставе, а самого его кинуло влево на синтетические ручки двери, и в это время пальцы его, на миг оторвавшись от руля, самовольно зашарили по щитку приборов. Щелчок-зажурчала тихая музыка, и солнечная улица, мягко качаясь, полилась под колеса. Люди пролетали почти у самого крыла. Казалось, что машина летит по воздуху.

— Эгей! Эгей!

И Левка запел. Он пел, как чукча, всякую всячину: о том, что у него машина, что за спиной на сиденье лежит махалка из страусовых перьев, что у окна клубком свернулся синтетический желтый тигренок, а под рукою-коробка коричневых, шелковых на ощупь сигар. И еще Левка пел, что жизнь-это сумасшедшая штука, а он, Левка, парень ничего.

Немножко неприятно было править, когда не знаешь, куда пойдет рука. Казалось, что какие-то другие, сильные руки, обняв тебя из-за плеч, лежат на баранке Время от времени они касаются твоих рук, и ты чувствуешь, какие они жаркие, волосатые, взрослые. С рукавами, закатанными выше локтей.

Левка пошарил в карманах, нашел свои противосолнечные очки-разбитые, треснувшие, с одной дужкой — и нацепил на нос.

«Ну, что бы еще пожелать? А, была не была! Пусть самая красивая в мире девчонка сядет ко мне в машину!»

Через секунду Левка пожалел о том, что сказал. Но, по-видимому, было уже поздно. Чужой, ватной рукой Левка повернул баранку. Машина вздрогнула и остановилась у края тротуара, чиркнув шиной по бортику.

И снова Левка оказался лицом к лицу с людьми. Иронически, с усмешкой рассматривали его парни, холодно скользили по нему взглядом девчата, и у всех в глазах Левка читал: лакей. Нет, не похож он был ни на гида из «Интуриста», ни на переводчика.

— Моя машина, моя! Поняли? — сказал всем Левка.

Но люди недоверчиво проходили мимо.

Кто-то невидимый подбежал сзади к автомобилю и рывком, по-хозяйски распахнул дверь. Машина, качнувшись, приняла нового пассажира. В кабине запахло духами «Ландыш серебристый».

Похолодев от страха, Левка медленно повернул голову.

— Ты? — глупо спросил он.

Сзади, смущенно забившись в угол машины, сидела Лариска.

В сереньком халатике, в тапках с помпонами на босу ногу. Пуговицы у халата оторваны, и одной рукой Лариска придерживала воротник на груди, другою закрывала коленки.

— Здравствуйте! — сердито сказала Лариска. — Сам меня звал. Три квартала бежала из-за тебя, сумасшедший! Я как раз ванну себе наливала, вдруг кричат со двора: «Выходи скорее, тебя твой Левка зовет!»

Не выпуская из рук руля, Левка молча смотрел на нее и, медленно соображая, хлопал глазами.

— Ну, что глядишь, как заколдованный? — насмешливо проговорила Лариска и взглянула в зеркальце под потолком. — Растрепанная, да?

Она ловко вынула из кармашка шпильки и, красиво закинув руки, так что рукава халатика упали до плеч, принялась убирать свои красивые темные волосы.

— Ну, дела, — сказал себе Левка и мгновенно взмок от стыда. Вот сейчас ввалится сюда какая-нибудь Лоллобриджит Бардо — веселенькая будет встреча!

— Слушай, Лариска, — сказал он каким-то заискивающим голосом, — ты не обижайся. Понимаешь…

Лариска медленно опустила руки, вынула шпильки из губ, странно взглянула на Левку.

— Ты меня звал, Левка? — тихо спросила она.

— Понимаешь, — весь обливаясь потом от презрения к себе, забормотал Левка, — я, конечно, очень рад, что ты сюда заглянула, но я позва… честное слово, я не подумал… машина и женщина, это в каждом кино говорится… в заграничном, конечно… В общем, сейчас сюда придет одна моя знакомая…

— Пожалуйста! — быстро сказала Лариска, и Левка чуть не заплакал: так ему стало жалко ее и себя. — Я просто подумала…

Лариска дернула плечом и потянулась к ручке двери.

— Подожди! — умоляюще зашептал Левик. — Я нечаянно ее позвал, честное слово! Я тебя хотел, правда же…

Но Лариска уже выскользнула на тротуар. Она хлопнула дверью и побежала, поминутно придерживая на коленях халатик, распахивающийся на бегу.

Оставшись один, Левка мрачно задумался. «Связался, нечего сказать: машина да еще сейчас явится эта красотка. А может, и не сейчас. А может, она из Рио-де-Жанейро. Возьмет недели через три и прибудет. С одним лимузином сколько хлопот: гараж достать — одно желание, чтоб не ломался- другое, с бензином тоже надо как-то выходить из положения-это уже шесть желаний, а потом ведь надо устроить, чтобы никто не интересовался, откуда у меня такая машина. Вот и весь потенциал исчерпан, а еще неизвестно, куда я на этом драндулете ездить собираюсь. В школу, что ли, или на речку пескарей ловить? Вон он огромный какой, целый автобус!»

Мимо окна автомобиля прошмыгнула рослая девушка в розовых брючках и с пышными седыми кудрями. «Она!» Оцепенев, Левка долго следил за ней. Но девчонка ловко обогнула машину и затерялась в толпе.

«Не ко мне!» — с облегчением вздохнул Левка. И вдруг его взяло такое зло, что он стукнул кулаком по колену в крикнул:

— Да провалитесь вы к чертям кошачьим вместе с вашей машиной!

В ту же минуту его так стукнуло по голове, что он даже ойкнул и, нелепо и жалко взбрыкнув ногами, ударился задом о горячий асфальт.

Машины как не бывало. Только вокруг чуть-чуть курился дымок и расплывалось на асфальте пятно золотистого масла.

А Левка сидел у края мостовой и соображал: ну да, ведь надо было сначала выйти из машины. Нехорошо.

Он пощупал кармашек ковбойки — хрустит. Встал и, прихрамывая, вновь побрел к скверу.

«Вот так вот, братец мой. Угрохал пять желаний.

А все почему? Да потому, что капиталистом стать хотел, под себя греб, бродяга. Да на эти пять желаний всю Сибирь можно было бы тропиками сделать. Колониальным странам помочь. А то раз, два-и коммунизм. И у меня же у самого была бы автомашина. Если захочу с ней возиться, конечно. По крайней мере все честно.

С другой стороны, конечно, ни к чему коммунизм запрашивать. Тут его люди строят, а там он вдруг сам пришел, как снег на голову. Наверняка такой коммунизм будет скучный. Нет, уж лучше не путаться под ногами. Закажем что-нибудь попроще, для всех чтобы и без паники. Допустим, на Марс кого-нибудь послать. Вот это идея!»

И Левка, оглядываясь и бормоча себе под нос, хотел было запрашивать уже рейс на Марс, но вдруг ему в голову пришла одна мысль:

«Послал свой лимузин к чертям кошачьим и не подумал: а выполнимо ли? Вдруг он еще обратно вернется, да еще вместе с Лоллобриджит Бардо? Потому как где их в наше время, чертей-то кошачьих, отыщешь? Нет, уж лучше все предусмотреть заранее. А вдруг и с Марсом получится, как с кошачьими чертями? Забросишь человека, а куда, неизвестно. Может, и аппаратура для возврата еще не готова».

Левка остановился у сквера, прислонился к ограде. Идут люди, спешат, на небо смотрят. Чего вам нужно, люди? Дождя боитесь, что ли? Так прямо и скажите. Левка сделает, не будет вам дождя. Хотя с другой стороны…

И тут Левку взяла досада. Оказывается, все вещи имеют две стороны. В первый раз ему это пришло в голову.

Он вошел в сквер. Солнце заметно покраснело, и от лучей его веяло холодным жаром. Приближался вечер, но на скамейках по-прежнему грелись усталые, запыленные люди.

— Какие вы все некрасивые, черти! — возмутился на людей Левка. — Посимпатичнее вас сделать, что ли?

Да нет, не стоит возиться, загордятся еще. Такие-то они попроще.

Левка сел с одним несимпатичным стариканом в стоптанных башмаках. Старик отдыхал на скамье, сгорбившись, опершись жилистыми лиловыми руками на палку, и то ли дремал, то ли просто щурился на солнечный свет.

По другую сторону молодая женщина кормила грудью ребенка. Она так устала, что, когда подошел Левка, даже не прикрыла грудь и только чуть-чуть подобрала платье. А малыш, выпростав лапку, теребил ею краешек одеяла и сучил ногой.

— Нервный какой-то, — вздохнул Левка, и тут уголок хрустящей бумажки слабо царапнул ему грудь.

Левку как огнем обожгло. Вот оно, его первое чудо!

Какой-то ротозей распахнул бумажник-и прощай четверть зарплаты. А может, даже этот старикан, что сидит рядом. Куда ему угнаться за ветром!

Левке стало страшно.

Значит, что же?..

Значит, вор? Обрадовался, сгреб — и бежать?

Он тихо, крадучись, вынул двадцатипятирублевку из кармана, опустил руку на спинку скамьи и, разжав пальцы, негромко сказал:

— Я не вор, понятно? Я не вор. Пусть вернется на место!

Кредитка словно прилипла к пальцам: не хотела падать.

— Лети ты! — Левка слегка подкинул бумажку, она как-то неловко вывернулась в воздухе, и ветер задул ее под скамейку.

Левке сразу стало легче. Он глубоко вздохнул и, откинувшись, стал разглядывать соседей. Но седьмое желание не давало покоя. Оно было такое одинокое, что обидно было бы оставлять его про запас.

Женщина сменила грудь, вздохнула. И Левка неожиданно отчетливо вспомнил Лариску в подъезде, ее темно-красное платье, взволнованные губы и глаза.

А еще — старенький халатик без пуговиц… И стоптанные тапки…

И неожиданно для себя Левка тихо сказал:

— Пусть все люди будут счастливыми. Я хочу.

И в первый раз не оглянулся после этого с опаской, не вздрогнул: почувствовал, что это-настоящее.

Медленно краснел асфальт. Ничего, ну, ничегошеньки не изменилось. Старик сидел, не меняя позы. И женщина по-прежнему не прятала грудь. Только вдруг она быстро взглянула на Левку и. усмехнувшись, опустила глаза.

Левка вспыхнул. Румянец залил все его лицо. Он вскочил со скамейки в быстро-быстро пошел к выходу. Потом побежал.

Но никто не смотрел на него. Никто даже не замечал, что пять минут назад он стал счастливым.