Начать бы следовало с раннего детства, с восьмилетнего возраста, когда я обнаружил в себе проклятый дар.

Собственно, психологическая предрасположенность к возникновению и развитию у меня именно этой способности была налицо.

После бегства отца (матушка моя так и говорила: «Отец от нас сбежал») мы с мамой остались вдвоем в маленькой однокомнатной квартире, где всё, и кухня, и холодильник, и прихожая, было крохотное, тесное. Мать любила меня без памяти, баловала меня, ласкала, называя «мой лилипутик, мой манипусенький», вообще в своей речи она злоупотребляла уменьшительно-ласкательными суффиксами («подушечка, ручоночка», даже «блинчичек со сметаночкой»), и я рос в атмосфере тотальной дисминуизации, питая убеждение, что быть маленьким — это самое великое счастье.

Я боялся крупных игрушек и вещей, лепил из пластилина маленьких людей и зверюшек и упоенно играл в эти игры чуть ли не до восьмого класса.

Любимой моей книгой был «Мышонок Пик», сердце мое замирало от счастья, когда мама читала мне, как мышонок обустраивал свою маленькую уютную норку.

«Гулливера в стране лилипутов» я прочел уже сам — взахлеб, смеясь от радости: меня тешило сознание, что я не так уж одинок на этом свете, коль скоро был такой писатель, который что-то об этом знал.

Но когда я дошел до страны великанов, меня охватила такая тоска, что я разрыдался, и мама эту книгу запрятала.

Другие мальчишки ждут не дождутся, когда станут большими, я же мечтал стать меньше, еще меньше, совсем крошечным, как мои пластилиновые фигурки.

И вот тайная мечта моя осуществилась столь неожиданно и столь прихотливо.

Меня не испугало это открытие: по наивности своей я полагал, что остальные тоже умеют так делать, только предпочитают об этом не рассказывать — как и о многих других интимных вещах.

Несколько раз я заговаривал об этом с матерью.

— Ма, а ты, когда маленькая, не боишься?

Или так:

— А вчера, когда я маленький был, меня чуть паук не сцапал. Честное слово.

Но мать, как мне казалось, прикидывалась, что не понимает меня, и со странной поспешностью, делая холстинное лицо, переводила разговор на другую тему.

Наконец я решил, что говорить об этом вообще неприлично, тем более что я производил свои первые эксперименты в ванной, во время купания, где многие, если не все, оставшись наедине с собой, ведут себя не вполне нормально: поют, разговаривают, проводят загадочные опыты.

Мой одноклассник, к примеру, забирался в ванну с коробкой спичек: пускал из-под воды пузыри дурного воздуха и пытался эти пузыри поджигать.

Правда, он всем об этом рассказывал и уверял, что пузыри взрываются с оглушительным грохотом.

Что было чистой воды враньем.

Я же просто гримасничал перед зеркалом: так было в первый раз, когда я, дурачась, напрягся (теперь, после тысяч опытов, я доподлинно знаю, каким именно образом) — и вдруг почувствовал, что стремительно уменьшаюсь.

Лишь позднее, уже в студенческие годы, осмыслив физическую природу явления, я осознал, какой смертельной опасности подвергался: мне повезло, что я остановил дисминуизацию до полного коллапса — то есть, до превращения моей массы в точку, где волевой импульс уже невозможен.

О, это было увлекательное занятие — дисминуизация в горячей ванной: я устраивал себе океанские купания и качался на зеленых волнах над бездонными хвойными глубинами, распевая комариные песни, которых никто не слышал.

Ванная была безопасным, почти лабораторным местом для подобных экспериментов.

Правда, однажды я не проследил, задвинута ли защелка, и в ванную вошла моя матушка. Была она подслеповата, решила, что я уже кончил намываться, и, не долго думая, сунула в воду свою громадную огненно-красную руку и вытащила затычку.

Почувствовав, что вода уходит, я ополоумел от страха, мне показалось, что меня тянет на дно, в осклизлую воронку канализационной трубы… хотя всё было не так трагично: я плавал, как соринка, на поверхности и медленно опускался вместе с уровнем воды, так что у меня еще была уйма времени.

Но я не выдержал — и возвратился так поспешно, что до полусмерти напугал свою бедную матушку.

Помните фильм о десяти негритятах? Из воды вдруг выскакивает здоровенный чернокожий, и в зале кое-кого хватает кондрашка.

У мамы чуть не случился разрыв сердца, и после она долго на меня сердилась: мне ведь пришлось говорить, что я просто хотел над ней подшутить и специально спрятался за занавеской.

Тогда-то я и сделал окончательный вывод, что у нее никакого дара нет и что делиться с нею этим опытом опасно: вообразит, чего доброго, что это у меня такая болезнь.

А про паука я не выдумал. Как-то раз во время купания, качаясь с закрытыми глазами на горячих волнах, я почувствовал, что сверху на меня кто-то пристально смотрит. Я открыл глаза и увидел, что с потолка на длинной скрипучей сверкающей проволоке спускается нечто широкое, разлапистое, черное размером с боевой вертолет.

Зверь целился прямехонько на меня. Мохнатые его лапы не шевелились, они были агрессивно напряжены для последнего броска.

Видимо, он долго наблюдал за мною исподтишка — и наконец решил, что такая добыча ему по зубам.

Я так понимаю, что он бы со мною справился — если бы я прозевал критический момент возвращения в себя.

Трудно даже вообразить, что подумала бы моя бедная мама, не найдя меня в запертой ванной.

Мысль о каком-то применении моего дара тогда просто не приходила мне в голову.

Играть в прятки? Грабить ларьки? Выступать в цирке? Все эти возможности я решительно отвергал по одной простой и деликатной причине: я долго считал, что не могу дисминуизироваться одетым.

Меня постоянно мучил кошмар непроизвольной дисминуизации: вот я сижу за партой в классе, нечаянно напрягаюсь — и на моем месте оказывается пустая школьная форма, а сам я голый и ничтожный барахтаюсь где-то внутри.

То-то будет потеха для всего класса.

А если такое случится на улице, среди сотен огромных мерно шагающих болванов?

И что характерно: чем больше я об этом думал, тем вероятнее становилась эта возможность. Часто мы инстинктивно желаем сделать именно то, чего панически боимся.

И, спеша поутру в школу, я боролся с этим гибельным инстинктом, в ритм шагов упрашивая себя вполголоса: «Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста, не надо этого делать..».

Постоянная тревога и сознание своей исключительности превратили меня в нелюдимого и стеснительного человека.

И даже когда я научился делать то, что умею сейчас, понимание того, что я не такой, как все, очень мешало мне жить.

Помню, сколь неожиданным было для меня открытие феномена контактной дисминуизации.

К окончанию восьмого класса мама подарила мне часы — настоящие взрослые часы на металлическом браслете. Я очень гордился этой обновкой, берег ее — и огорчился, когда во время океанского купания обнаружил, что часы остались у меня на руке.

Огорчился — а затем, естественно, крепко задумался.

Это маленькое происшествие ознаменовало начало целой серии экспериментов с предметами одежды и с разнообразными мелкими вещами.

Разумеется, тот факт, что я могу дисминуизироваться хоть во фраке и в цилиндре, несколько меня раскрепостил. По крайней мере, теперь я мог без краски стыда размышлять о цирковой карьере.

Выступают же, в конце концов, лилипуты. Может быть, они тоже непроизвольно дисминуизировались еще в утробе матери — и застряли на всю жизнь в таком состоянии, не имея понятия, как вернуться в нормальные размеры.

Осмелев, я перенес эксперименты за пределы ванной комнаты — на свой ученический стол.

Устанавливал карманное зеркальце, уменьшался перед ним — и отрабатывал походку, жестикуляцию фокусника. Танцевал, выделывал пируэты.

Между делом наколдовал себе кучу мелких тетрадок, карандашиков, вообще разных фитюлек.

Фантазировал о собственном цирке, где будут выступать карликовые тигры, карманные зебры и слоны.

По моей настоятельной просьбе мама принесла с работы прелестного котеночка по имени Тишка: хозяйке было жалко его топить.

Тишка хорошо прижился в нашей квартире, мама его очень полюбила. Особенно она ценила Тишку за то, что свои кошачьи надобности он, потомственный городской кот, справлял, сидя на унитазе, только что воду за собой не сливал.

Мама всё умилялась и звала меня полюбоваться, как черный Тишка сидит, тряся хвостом, на краю белого стульчака.

С этого беззлобного веселого существа я и задумал начать создание своего собственного мини-зверинца.

Но меня ожидала полная неудача.

Как только я первый раз дисминуизировался в присутствии Тишки (просто для пробы, чтоб психологически подготовить его к дальнейшему), ласковый котенок словно осатанел: шерсть его вздыбилась, он зашипел, потом завыл неожиданно толстым дурным голосом, боком-боком отскочил к закрытой двери, стал прыгать на нее — и, озираясь на меня, подвывать. Уши его прижались, как у рыси, на них даже как будто выросли кисточки, глазищи стали косые и совершенно бешеные.

Честно говоря, я испугался и прекратил эксперимент.

После этого Тишка совершенно переменился: стал диким, царапучим, гадил где попало, при моем появлении начинал шипеть и прятался в дальние углы, где я не мог его достать.

А я и не пытался. Мне стало ясно, что моим грандиозным планам не суждено осуществиться: видимо, животные болезненно переживают нарушения масштабной иерархии.

Можно себе вообразить, как реагировал бы на мою дисминуизацию бенгальский тигр.

Так что о цирковой карьере пришлось позабыть: что это за цирк без своего зверинца?

В конце концов мама решила, что Тишка взбесился, надела рукавицы, отловила его и куда-то унесла.

На память о цирковых моих фокусах остался только крохотный, наперсткового размера будильник: мама обнаружила его и долго удивлялась. Я соврал ей, что нашел эту штучку на улице.

Вообще меня мучило то, что я ни с кем, решительно ни с кем не могу поделиться своим опытом.

Сверстники — народ безжалостный: доверься я им — они живо превратили бы меня в объект настольных игр.

Страшный сон преследовал меня до самого окончания школы: будто одноклассники гоняют меня остро отточенными карандашами по парте и в жутком смехе разевают красногубые рты.

Это был, как оказалось впоследствии, пророческий сон.

Я не хочу сказать, что у меня вовсе не было ни приятелей, ни подружек. Однако приятели смутно улавливали, что я от них что-то скрываю, что я не вполне такой, как они: одних это злило («Много о себе понимает, а, спрашивается, на каком основании?»), другие сторонились меня, как больного («Да ну его, мутный какой-то»), третьи старались допытаться, нащупать слабинку, подловить — и уж потом вдоволь поиздеваться.

Помню, один записной наш остряк язвительно сказал:

— Огибахин? Да у него всегда такой вид, как будто он портянки украл.

К этой теме он вернулся еще раз, и, чтобы отвадить его от подобных шалостей, я был вынужден прибегнуть к физическому воздействию: разбил ему нос, а он мне очки. Да, тогда я уже носил очки: зрение от дисминуизации портится.

Что же касается подружек, то я не без оснований предполагал, что они отнесутся к моему дару пренебрежительно.

Совсем другое дело, если б я мог увеличиваться в размерах, это по-мужски, по-суперменски, таким кавалером можно даже гордиться… но увеличиваться мне, увы, не дано.

Первая же одноклассница, которой я в минуту телесной близости всё из благодарности рассказал, отреагировала, мягко говоря, неадекватно. Почти как Тишка.

Это было в кино, мы с ней сидели на последнем ряду и ласкали друг друга в темноте, становясь всё смелее и смелее.

О соседстве других зрителей мы как-то не думали, я и сейчас не могу припомнить, был там кто-нибудь по соседству или нет.

Может, и были, но занимались тем же самым.

Вот тогда я и сказал ей шепотом:

— Хочешь, я уменьшусь и заберусь к тебе вот сюда?

Стефа слушала вполуха, поглощенная своими ощущениями, и я, осмелев, продолжал рассказывать ей о своем даре.

— Дурак! Пусти, дурак! — прошипела вдруг Стефа, вскочила и стала пробираться к выходу. Я не поспешил за нею только потому, что мне нужно было еще привести в порядок свой костюм.

Хорошо еще, что головкой Стефа была слабовата, не вполне поняла мои откровения и уж тем более не могла их связно пересказать.

У товарок от ее лепета создалось впечатление, что в сексуальных делах я какой-то особо изощренный садист, и многие девочки стали поглядывать на меня вопросительно-туманными взорами.

Мне оставалось лишь закрепить за собой эту даром доставшуюся репутацию, что я и сделал, напустив на себя сардонический вид и научившись сквозь зубы отпускать скабрезные реплики.

— Ну, Огибахин — он циник, — такая пошла про меня молва, благополучно перекочевавшая за мною из школы в вуз, из вуза в трудовой коллектив. — Холодный и безнравственный тип.

Я всеми силами поддерживал эту худую, но спасительную славу, что было нелегко хотя бы потому, что на самом-то деле я был не циником и не сардоником, а очень робким человеком.

Прошу простить за откровенность, но ужас непроизвольной дисминуизации подстерегал меня именно в минуты интимной близости, а это, согласитесь, смелости не прибавляет.

Напряжение, которое я испытывал в момент ухода в малый мир, имело глубинную биологическую природу того же уровня, что и инстинкт продолжения рода.

Вот почему, когда я видел женщину, которая мне нравилась, меня охватывало мучительное желание дисминуизироваться, спрятаться в складках ее одежд, и это привносило в мои отношения с прекрасным полом сковывающую сложность.

Мой детский кошмарный сон о тараканьих играх на парте постепенно был вытеснен другим, взрослым и оттого еще более жутким.

Если верить Максиму Горькому, нечто подобное мучило Льва Толстого.

Будто бы я, дисминуизированный почти до предела, спускаюсь от колена вниз по обнаженному бедру лежащей молодой женщины, а она, приподняв голову, с ласковой улыбкой следит за моим продвижением.

Я знаю, чего она ждет, я сам спешу туда же, но, увы, дорога для меня слишком длинна. И вдруг прекрасное лицо женщины по-кошачьи искажается, глаза бешено скашиваются к вискам, и, обнажив острые зубы, она начинает злобно шипеть…

По зрелом размышлении я пришел к выводу, что мой дар не просто бесполезен, но смертельно опасен: подобно эпилепсии с ее внезапными приступами, он угрожает моей жизни и моему социальному положению.

В самом деле: что я от него имею, кроме страха перед животными, стыда перед женщинами и неспособности дружить?

Ничего.

Следовательно, первейшая задача моя — по возможности забыть о нем, как о детской болезни, как о невидимой ветрянке, которая была и бесследно прошла.

Увы, многократные опыты над собою сыграли пагубную роль: проклятый дар врос в меня, стал частью моего естества, и забыть о нем я имел меньше шансов, чем шестипалый — о лишнем пальце на ноге.

Значит, надо научиться управлять своим состоянием, установить над собою жесткий, абсолютный контроль.

Запретить себе делать это. Внушить себе, что это глупо и стыдно. Думать — можно, пожалуйста, размышляй сколько угодно, но ставить над собою опыты — не смей.

Это было, поверьте, непросто: создалась уже навязчивая привычка, стоило только остаться одному.

На реализацию этого запрета я бросил все свои силы, все свои душевные ресурсы. Округленно говоря, растоптал в себе то, что меня от других отличало.

Жить стало легче, хотя и скучнее.

Впрочем, я не давал себе тосковать: с беспощадной методичностью предписывал всё новые и новые мышечные и умственные нагрузки.

Раз уж я такой, как все, и ничем особенным теперь не выделяюсь, — значит, надо выделиться, надо отличиться, надо обыграть сверстников на их собственных полях.

Если школу кончать — так с медалью, физмат — так уж с красным дипломом, работу найти не просто в Москве, но в своем университете. И если уж быть вузовским преподавателем, то непременно остепененным.

Физику я выбрал тоже из стремления превозмочь свой проклятый дар. Если понять означает преодолеть, то я должен разобраться в физической природе того, что со мной происходит.

Понять не «как это делается», а «почему это в принципе возможно».

В старших классах и на студенческой скамье я много об этом размышлял.

Вот примерный ход моих тогдашних размышлений (излагаю грубо, вкратце и вчерне).

Если всё, на что я способен, только кажется мне, то тогда я психически болен.

Но в таком случае и котенок Тишка, единственный в мире живой свидетель дисминуизации, — тоже душевнобольной, что, простите, навряд.

И моя мама, державшая в руках мини-будильник, — совершенно здравомыслящий человек.

Кстати, будильничек до сих пор исправно ходит и очень мелодично звонит.

Значит, что?

Значит, материальные, в том числе и живые объекты при определенных условиях (не будем уточнять, при каких) могут менять свою массу, полностью сохраняя структуру и все остальные свойства.

Допускают ли это физические законы?

Допускают: любому ребенку известно, что масса зависит от скорости ее движения и что при достижении скорости света, к примеру, масса космонавта должна стать бесконечно большой.

Что при этом случится с разумом космонавта — релятивисты понятия не имеют. Так и отвечают: «А хрен его знает».

Мировая общественность как-то свыклась с этим наглым ответом, а по сути махнула рукой.

И напрасно.

Взять бы их за грудки, встряхнуть хорошенько и спросить: «Так во что превратится космонавт, достигнув скорости света? Может быть, в световую вспышку? Так и скажите».

Не скажут, потому что не знают.

А не знают потому, что всё это чушь.

Скорость тут ни при чем.

Все мы вроде бы летим сквозь пространство с гиперсветовыми скоростями, складывающимися из скоростей Земли, Солнечной системы, нашей Галактики, метагалактики, да и всей тряхомундии в целом. Но никто не размазывает свою массу по пространству. Потому что никто не летит никуда. Даже космонавты-астронавты, никуда они не летали и не полетят, лучше б не морочили людям голову.

Неподвижных тел в природе нет. Как и подвижных.

Придорожный валун, который лежит на своем месте испокон веков, на самом деле тоже летит вместе с нами.

Да и не валун это вовсе, а всего лишь комбинация волн.

Как и я, как и вы, господа: все мы — прихотливые сочетания волн.

Вообще вся материя — это волновое движение. Рябь, летящая по бесконечной зеркально ровной глади.

По глади вакуума.

И на самом-то деле не летящая никуда.

Никаких заданных размеров материя не имеет.

То, что мы называем ее размерами, — всего лишь частота и амплитуда волновых колебаний, которая поддается воздействию любых импульсов, в том числе и сверхслабых.

Впрочем, об этом я могу рассуждать часами.

И не только рассуждать: две моих статьи на эту тему напечатаны были в университетских ученых записках.

— Что это вы, Анатолий Борисович, накропали такое заумное? — с досадой сказала мадам завкафедрой. — Прочитала — и ничего не поняла.

— Кому надо — те поняли, — ответил я.

И это была чистая правда: видные физики-теоретики откликались на мои публикации очень благосклонно.

Передо мной открывался путь в целевую аспирантуру, в докторантуру, да что там — просто в большую науку.

Но о научной работе пришлось позабыть, поскольку в скором времени вся жизнь моя пошла кувырком.

Да, пошла кувырком. По вине проклятого дара.

У нас на кафедре появилась новая лаборантка, девушка необычайной, неземной красоты — по крайней мере, я так думаю до сих пор, хотя повидать и пережить успел многое.

Женская красота, знаете ли, не есть понятие объективное, это чье-то (иногда массовое) представление о красоте.

Так вот, внешность Ниночки в точности соответствовала моему личному представлению о том, что такое неземная женская красота.

До малейших деталей, включая даже такие тонкости, как соотношение разреза глаз и изгиба рта.

Через месяц коллеги стали делать ехидные намеки, что вот, мол, Анатолий Борисович, циник наш записной, имеет на лаборантку какие-то присущие ему черные скабрезные виды.

Шпильки отпускали не только дамы (хотя они, естественно, в первую очередь): всем известно, что в преподавательских коллективах, по преимуществу дамских, идет непрерывное обабливание мужчин.

Намеки были злые и очень обидные, поскольку я не делал ничего предосудительного.

Я не флиртовал с Ниночкой, не ухаживал за нею, не дарил ей пошлых цветов и подарков, не провожал ее до дома, не ходил с нею в преподавательскую столовку.

Да что там столовка: я вообще кроме «здрасте — до свидания» не говорил Ниночке ничего.

Ну, разве что служебные необходимости:

— Нина Георгиевна, выведите, пожалуйста, на принтер лабораторную работу номер три.

И все разговоры в кафедральной комнате замирали, десятки остреньких глазок начинали буравить мне спину:

«Как он к ней подкатился, фат бессовестный, как глядит на нее сверху вниз, а ведь у нее декольте! Как он руку положил на спинку ее стула! Посмотрите, бедная девочка напряглась, словно струнка».

И неверно: не заглядывал я Ниночке в декольте, мне это было не нужно.

А вот настораживалась она действительно, это факт, каждый раз настораживалась, когда я приближался к ней, заговаривал с нею или просто смотрел.

Я готов был часами глядеть на Ниночку, что бы она ни делала, и это ее тяготило.

Девушка она была строгая, недоступная, не то что преподаватели — даже студенты, забегавшие к нам на кафедру, называли Ниночку только по имени-отчеству и на «вы».

Всем известно было, что Ниночка из хорошей, как говорится, семьи и попала к нам по высокому блату: отец ее работал в Генштабе. Сама она готовилась к поступлению в какую-то военную школу, а может быть, (язвили) даже в академию.

Часто, сидя за компьютером, Ниночка оборачивалась и смотрела на меня укоризненно и строго.

«Анатолий Борисович, — говорил ее взгляд, — или вы прекратите таращиться, или скажите что-нибудь внятное».

Но я не прекращал. И не говорил ничего вразумительного — оттого что робел перед ее красотою. А точнее, перед опасностью непроизвольной дисминуизации.

Знаете, когда она входила в преподавательскую, я готов был провалиться сквозь землю — в данном случае это расхожее выражение имело очень даже конкретный смысл.

Для меня было самоочевидным, по чьему это бедру — узкому, атласно-белому, с дивной горбинкой поверху и с прямою линией внизу — спускаюсь я в своих кошмарных снах.

Долго ли, коротко ли — потребность постоянно видеть Ниночку стала для меня просто болезнью.

Телефон ее был написан на желтом листочке, прикнопленном к кафедральной доске объявлений. Уж не помню, сколько раз я срывал с доски этот листок и выбрасывал: меня мучила мысль, что любой, кому не лень, может взять и позвонить Ниночке домой. Осквернить святыню, мне недоступную.

Эту комбинацию цифр я не просто выучил наизусть: она выжжена на внутренней поверхности моей черепной крышки.

Но набрать этот номер я не мог и даже не пытался.

Может быть, древний царь Навуходоносор терзался таким же мучительным и неосуществимым желанием потрогать пальцем огненную надпись на стене своего дворца.

Я уходил с работы позже всех, в унылом предчувствии беспросветного вечера вдали от Ниночки, а утром бежал на работу в предвкушении счастья: вот сейчас я увижу, как она идет к факультетским дверям в своем легоньком пальто нараспашку.

— Господи, — проворчала одна кафедральная дама, — как он ей улыбается, этой свинушке! Мне бы кто-нибудь так улыбался.

Очень скоро я нашел простой способ продления счастья видения: уйти с работы раньше Ниночки, притаиться где-нибудь между киосками возле автобусной остановки — и затем, держась на некотором отдалении, следовать за нею через весь город.

Тут тебе и шпионский трепет ревнивца (с кем это у нее назначена встреча?), и возможность наблюдать обожаемое существо свободно движущимся в природной среде.

Мы с нею входили в один автобус, только через разные двери, и ехали до метро. Там, в густой толчее, опасность потерять Ниночку возрастала (поскольку я, пропуская дам и пожилых людей, выходил из автобуса последним), но, как правило, она останавливалась у книжных прилавков и всё что-то высматривала, хотя ничего и не покупала. Это давало мне возможность ее нагнать.

Я ходил по Москве, пробираясь сквозь толпы за мерцанием ее темных волос: так в холодный ветреный день блеет листва осины. Ветер налетит, вздрогнет темное деревце — и словно молния окатит его с головы до ног, сделав на секунду светлым, почти серебряным.

Это был мой блуждающий огонек, я не терял его из виду даже за сотню шагов.

Первое время я тешил себя наивной уверенностью, что удачно маскируюсь и что Ниночка меня не видит.

В таком случае надо было признать, что жизнь она ведет совершенно безгрешную и что все мои ревнивые предположения лишены каких бы то ни было оснований.

На транспортные знакомства Ниночка не шла, по чужим квартирам не шастала, места молодежных увеселений не посещала, на улице общалась лишь с существами своего пола.

Постепенно, однако же, мне стало казаться, что это не я ее пасу, а она меня ведет: в вагон метро входит только убедившись, что я тоже успеваю, а выходит не внезапно, но как бы подавая мне знак, что пора выходить: демонстративно смотрит на часы, застегивает сумку, захлопывает книжку — и всё это с отчужденным видом, не глядя на меня, притаившегося за широкими спинами пассажиров. Выйдя из вагона, медлит, разглядывает висящие под потолком таблички — словом, делает всё, чтобы я от нее не отстал.

Но я гнал от себя эту мысль как самонадеянную и порочную (хотя она очень меня завлекала).

Это была наша первая с Ниночкой совместная игра: она делала вид, что не замечает меня, а я делал вид, что этому верю.

Так, играючи, Ниночка довела меня до самого подъезда своего дома, а чтобы я не сомневался насчет квартиры, выглянула в окно своей комнаты.

Оставалось только помахать мне рукой — но такой грубой ошибки Ниночка допустить не могла: уж ей-то было известно, какой тяжелой формой застенчивости я страдаю.

Я бы расценил это как жестокую насмешку.

Всякий раз по приходе домой она выглядывала в окно — и, убедившись, что Огибахин на месте, задергивала штору.

Но сквозь эту тяжелую штору Ниночка продолжала тянуть меня к себе, как магнит: я не мог уйти, никак не мог. Тот, кто хоть раз любил, хорошо меня понимает.

И я торчал под окном своей любимой, прячась в тени тополей, пока она не гасила свет. А потом ехал домой готовиться к завтрашним занятиям и отсыпаться.

И вот наступил тот злосчастный вечер, когда всё в моей жизни провалилось в тартарары.

Шел холодный осенний дождь. Весь промокший до нитки я стоял под окном Ниночки в ожидании, когда погаснет свет.

Внезапно я ощутил всю бессмысленность того, что со мною, Огибахиным Анатолием Борисовичем, происходит. Одичалый преподаватель физики, продрогший, как бродячая собака, дежурит под окнами лаборантки… и разумного конца этой глупости не видно.

«Надо что-то делать, надо что-то делать», — сказал я себе, сунув мокрые руки в карманы мокрых брюк.

И вдруг всё вокруг стало сухим и серым.

Темный каменный гул окружил меня, под ногами пронзительно заскрипело.

Я понял, что стою на четвертом этаже возле лифта и, прислонившись спиной к металлической сетке, пытаюсь бесшумно закрыть железную дверь.

Хотя — какой смысл теперь скрываться?

Весь подъезд наверняка слышал, как грохочет, подъезжая, кабина. Я один этого не слышал — и очнулся только от скрипа под ногами бетонной плиты.

Дверь клацнула громко, словно волчий капкан.

Если бы не этот щелчок, я вообще не был бы уверен, что поднимался на лифте: сердце колотилось так сильно, как будто я бежал по лестнице бегом.

«И что теперь?» — спросил я себя.

Голова моя горела, как обложенная сухим льдом, глаза обведены были огненными кольцами. Костюм тяжелый, словно брезентовый. Карманы полны воды.

Зачем я здесь? Что скажут люди? Стою у лифта, как утопленник… «И в распухнувшее тело раки черные впились..».

«Надо что-то делать», — сказал я себе вновь, неотвязно думая о своем проклятом даре.

Черт возьми, а почему бы нет? Почему бы нет?

Мне холодно, мне одиноко.

Разве я такой, как все, чтобы поступать так, как все?

Разумеется, я понимал, что с точки зрения морали мои дальнейшие действия будут выглядеть по меньшей мере сомнительно.

Не говоря уже о смертельном риске, с которым это было сопряжено. Чужой дом, чужая квартира — это ведь не собственная теплая ванная. Могут затоптать, могут вымести поганой метлой — и будут, черт меня побери, правы.

Но я не смог устоять, и я это сделал.

Я это сделал.

Я позвонил в дверь Ниночкиной квартиры — и сразу же, чтобы меня не успели увидеть в глазок, дисминуизировался до мыслимого предела.

Кстати, мыслимый предел существует, я это опытным порядком давно уже установил. При уменьшении в 273 раза по причинам волнового характера происходит резкое ухудшение зрения и слуха, совершенно несовместимое с ориентацией во внешней среде.

Итак, я дисминуизировался до допустимого предела и застыл, как комочек грязи, как окурок, прилипший к косяку могучих, словно Триумфальная арка, дверей.

Лестничный ветер дико выл и гудел, нашпигованный белым булыжником пол подо мной сотрясался.

Вы не представляете себе, насколько первозданны в малом мире все кажущиеся нам ровными поверхности. Сверкающие кварцевые холмы и бугристая с вулканическими наплывами бетонная масса.

Я долго ждал. Потом внутри квартиры тяжко зашаркало (так волочат свои хвосты по тростникам динозавры), оглушительно лязгнул металлургический брус, чудовищно толстая дверь отползла, и плотный сквозняк втянул меня в сытную духоту прихожей прямо под ноги обутого в вонючие шлепанцы великана.

Не шлепанцы — мадагаскары.

По их кустистым кручам скакали глазастые мохнатые обезьянки — а может быть, мне это просто казалось.

Я переполз через сучкастую баррикаду, попал на какую-то бамбуковую решетку, провалился в ее глубину — и затих.

Дверь с рычанием открыл отец Ниночки, ослепительно-лысый усатый толстяк, полковник Генштаба, я его давно уже вычислил, наблюдая за домом.

— Сволочи, проклятые сволочи, — голосом Гудзиллы заревел он, кинувшись к перилам, — всех поубиваю, мать вашу так!

Видно, ложные звонки в дверь были хорошо знакомы полковнику — по тем еще временам, когда дочка ходила в школу и с нею таким образом заигрывали сверстники.

Пока полковник высматривал лестничные пролеты, я выкарабкался из переплетения толстых жердей и стремглав побежал к спасительно белевшей в отдалении стене.

Стена была покрыта пузырчатой коростой, которая шуршала и щелкала непрерывно, роняя на меня белую чешую.

Тут по резкому сотрясению воздуха я понял, что дверь захлопнулась. Отшаркали шаги, глухо содрогнулась внутренняя перегородка, стало тихо.

Впрочем, тишина была относительная, лишь после грохота и гула каменных лестниц.

Тихо урчали теплые плиты паркета. В деревянных шкафах что-то звонко стрекотало. Вдалеке, плещась и булькая, шумел канализационный водопад.

Выждав время и слегка увеличившись, я пустился бежать по коридору, перескакивая через рытвины и моля судьбу лишь о том, чтобы в квартире не оказалось кошки.

Кошку, как правило, не выводят выгуливать, и потому выявить ее путем наружного наблюдения за Ниночкиной квартирой я никак не мог.

К счастью, этой тварью здесь даже не пахло, а собаку они не держали, это я знал.

Коридор был огромный, как станция метро «Комсомольская-радиальная», только много длиннее.

От паркета пахло квашеной капустой, табаком, задохлым тапочным войлоком и прованским маслом.

Легко сказать «паркет». Был он подобен лесоповалу: толстые волокна древесины, как бревна, лежали у меня на пути.

Я бежал навстречу плотному сквозняку по бесконечным выложенным елочкою брусьям, мимо меня охапками сена летели хлопья квартирной пыли.

Но вот и заветная дверь, подобная вратам кафедрального собора. Из-под двери тянуло тонким луковым запахом женского пота.

Щели под дверью оказалось совершенно для меня достаточно. Я прошел в нее, даже не пригибаясь.

В комнате у Ниночки стояла кромешная темнота. Вытянув руки, я сделал шаг вперед и наткнулся на жесткий кустарник коврового ворса.

Видели вы когда-нибудь плантацию чертополоха в человеческий рост высотой?

Исцарапанный весь, я долго шел по бесконечным зарослям, раздвигая колючие стебли руками.

Наконец набрел на полянку, в изнеможении сел — и услышал дыхание своей любимой.

Это было ровное, но болезненное дыхание, с тихим присвистом и кипением в бронхах: я знал, что Ниночка немного простужена.

Когда глаза мои привыкли к полутьме, я разглядел в отдалении темную громаду тахты с голубоватыми изломами простыни.

Далеко вверху, как на гребне заснеженного хребта, я видел тонкую прекрасную спокойно лежавшую вдоль тела руку.

Лицо Ниночки было повернуто ко мне. Глаза ее были плотно зажмурены с мучительными морщинками на веках, и если бы я не слышал ее дыхания, сонного дыхания, которое трудно подделать, я мог бы подумать, что она только притворяется спящей.

Вот и всё, сказал я себе, вот и счастье.

И больше мне ничего не надо.

Вопрос, как я буду отсюда выбираться, меня совершенно не занимал. Выберусь как-нибудь — или погибну, не всё ли теперь равно?

Долго ли я так сидел, отдыхая, — сказать не могу.

Вдруг Ниночка открыла глаза, резко привстала и громким шепотом спросила:

— Кто здесь?

Дурак я был бы откликаться.

Ниночка посидела в раздумье, прихватив на груди ночную рубашку, потом проговорила «Странно» и снова легла.

Но ненадолго: приподняла голову и медленно, раздельно проговорила:

— Анатолий Борисович, я не знаю, как вы это делаете, но это вы.

Я молчал.

— Перестаньте меня пугать, появитесь, пожалуйста, — сказала Ниночка. — Я вас очень прошу. Ну, сколько можно, честное слово!

Я появился: что мне оставалось делать?

Я встал перед Ниночкой во весь свой естественный рост, постаравшись замедлить процесс возвращения, чтобы не напугать ее досмерти.

Сказать, что Ниночка вовсе не испугалась, было бы преувеличением: она отшатнулась к стене и охнула, прикрыв обеими ладонями рот.

— Господи, Боже мой, — прошептала она, — я так и знала, что он своего добьется.

Я встал на колени и клятвенно заверил ее, что ничего не добивался: я просто промок и продрог, больше это не будет повторено.

— Ну, прямо «не будет повторено», — сказала Ниночка и села, подобрав под себя ноги. — Маменькин сыночек, а какой упорный. Это ж надо, погреться пришел. Да встаньте вы с колен, мы не в театре.

Я повиновался.

— Садитесь вот сюда, — она завернула угол постели.

Я робко присел.

— Ну, — требовательно сказала Ниночка, — рассказывайте.

— О чем?

— Почему вы меня преследуете. Только не врать!

И я рассказал ей всё: о проклятом даре, о страхах своих, об одиночестве, о своей неудержимой любви.

Нельзя сказать, что мой рассказ так уж сильно ее растрогал. Впрочем, слушала она меня внимательно — как студентка-практикантка ответ первого ученика.

— Ну, ладно, — подумав, сказала она. — Допустим, вы не знаете, что подглядывать за девушками нехорошо. А дальше что?

— Ничего, — признался я.

— А кто обещал мне не врать?

Я вынужден был признаться, что, по всей вероятности, стал бы и впредь сюда приходить.

— «Впредь…» — передразнила она. — Интеллигенция проклятая. Простите за нескромный вопрос: какая же роль во всей этой истории отводится собственно мне? Я что вам, Обнаженная со Скрипкой? Мое согласие вам не требуется?

Я отвечал в том смысле, что на ее согласие мне нечего и рассчитывать, но Ниночка меня перебила.

— Ай, бросьте, Анатолий Борисович. Вы даже и не пытались спросить. Забрались сюда тайком, как этот… как я не знаю кто. И даже не подозреваете, что этим вы меня просто унизили.

Я попытался что-то лепетать в свое оправдание, но Ниночка меня не слушала.

— Да-да, унизили! — повторила она и вдруг заплакала.

Заплакала горько, навзрыд. Лицо ее некрасиво сморщилось.

— И пусть услышат, пусть папа придет и выкинет вас отсюда, с четвертого этажа! — говорила она, рыдая в ответ на мои увещевания. — Вам здесь не женская баня и не ночной клуб! Видите ли, он будет и впредь приходить! Да еще по всей вероятности. Куда мне теперь от вас деваться? Совсем уже дома достали.

В полном отчаянии от ее горьких слёз я поднялся и сказал, что ухожу. Ниночка сразу перестала плакать.

— С ума сошли! — сказала она громким шепотом. — Отец вас задушит. Он мне давно грозится: застукаю — обоих задушу.

— А было кого? — спросил я.

— Что-что? — переспросила Ниночка и засмеялась сквозь слёзы. — Анатолий Борисович, да никак вы ревнуете? Мне двадцать лет, между прочим. И я не первый год взрослая женщина.

Я принял сказанное к сведению.

— Ну, хорошо, — прошептала она, окончательно успокоившись. — Раз уж вы здесь… покажите мне, как вы это делаете. Нет, подождите. Дайте мне халатик, вон там, на стуле, и отвернитесь. А теперь включите настольную лампу. Я хочу всё как следует рассмотреть.

Девичий столик ее был как будто из публичной библиотеки. Зеленое сукно, казенная (явно генштабовская) лампа с зеленым стеклянным абажуром, пресс-папье, стаканчики с остро отточенными карандашами, готовальня, логарифмическая линейка, технические справочники, раскрытый том «Сопротивления материалов», тетрадки, мелко исписанные разными почерками, с чертежами ракетных шахт.

Компьютер запредельной давности, весь будто бы покрытый желтой патиной и совершенно вписавшийся в альковный интерьер. Забацанная клавиатура с наклейками латинских букв: на ней могла выстукивать свои любовные письма какая-нибудь Татьяна Ларина.

И тут же лак для ногтей, тушь для ресниц, губная помада, россыпи жвачек и разноцветные тени.

Вот среди этого добра я и разгуливал, уменьшившись для начала в двадцать раз.

Впервые в жизни я делал это на глазах у другого человека и чувствовал себя, надо сказать, стесненно.

Вот уж не думал, что моя дисминуизация кого-нибудь так развеселит.

— Ой, класс какой! — воскликнула Ниночка и захлопала в ладоши. — Просто классно!

Ее смеющееся личико в ореоле спутанных темных волос приблизилось ко мне, огромное, как на экране кинотеатра.

Лучше бы она, конечно, в ладоши не хлопала: каждый ее хлопок отдавался в моей голове грохотом фугасного взрыва.

Впрочем, голос Ниночки для моих дисминуизированных ушей оказался не таким уж страшным (чего я втайне опасался): он — ну, как бы вам объяснить? — складывался из плеска мокрых птичьих крыл.

И дыхание ее было изысканно благоуханным: знаете ли вы, как пахнут садовые белые лилии? Именно то.

— Анатолий Борисович, какой же вы хорошенький! Прямо ангелочек! В тысячу раз лучше, чем в жизни.

Я стоял подбоченясь у подножья лампы с зеленым абажуром и чувствовал себя по-дурацки счастливым.

— А я безобразная, да? — допытывалась Ниночка, приближая ко мне свое лицо. — Бугристая, прыщавая, страшная?

Неправда! возопило всё мое естество. Кожа Ниночки, что бы ни писал об этом Свифт, была нежнее взбитых сливок. А глаза… ну, да что там говорить.

— Нинка, ты чего не спишь? — послышался за дверью сонный женский голос. — Почему у тебя свет?

— Прячьтесь, Анатолий Борисович! — прошептала Ниночка.

Я поспешно забрался в рулон чертежной бумаги.

— Занимаюсь, мама! — громко отозвалась Ниночка. — Скоро кончу, две задачки осталось.

— Вот будешь завтра на работе зеленая, что люди скажут? — проворчала мать и ушла.

Всю ночь мы с Ниночкой веселились.

Да-да, веселились, и можете свои порочные домыслы оставить при себе, господа.

Раньше мне казалось, что дар мой беден: ну меньше стал, ну больше, аттракцион, как ни крути, разовый. Цирковой.

Ниночка в два счета доказала мне, что это не так, и что возможности мои мне самому почти неизвестны.

Сперва она наблюдала, как я по ее требованию уменьшаюсь в пять, в десять, в двадцать раз, в двести раз — и восхищалась, насколько вовремя я умею остановиться.

А я все эти трюки проделывал с собой не единожды, и контролировать собственный размер мне было не сложнее, чем, скажем, спиннингисту — погружение блесны.

Заставив меня уменьшиться в сто раз, Ниночка устроила игру под названием «Аэродинамическая труба»: надув щеки, она изо всех сил дула в трубку полуватмана, а я стоял внутри, широко расставив ноги и защищаясь руками, старался удержаться на месте.

Потом пришла очередь неодушевленных предметов.

Я переуменьшал все ее безделушки — палехскую коробочку, цепочку с медальоном, янтарные бусы… Причем приходилось делать это по нескольку раз, если размеры бирюлек ее не устраивали.

Еще ни разу в жизни я столько не дисминуизировался: у меня даже стала кружиться голова.

Потом дошли до мебели: тахта, кресло, стул, этажерка, платяной шкаф — всё это хозяйство в масштабе кукольного гарнитура Ниночка разместила на письменном столе — просто так, развлечения ради.

— А вы говорите «бесполезный дар, бесполезный дар», — сказала она, оглядывая свою опустошенную комнату. — Смотрите, сколько пыли кругом. Это ж уборку делать — одно удовольствие.

Такое применение моего дара мне даже в голову не приходило.

— Я бы подмела, да за веником боюсь идти. Ну, ничего, завтра еще разок повторим. Давайте ставить всё на место.

Это «завтра» предвещало начало новой неизведанно блаженной жизни — и стремительное приближение к роковому концу. Если бы я мог предвидеть…

Так провели мы с ней первую нашу ночь — в чистых детских забавах.

На рассвете Ниночка выпустила меня из квартиры, проследила, как я спускаюсь по лестнице, помахала мне рукой и осторожно закрыла дверь.

На работе мы по-прежнему играли в молчанку, хотя вряд ли эта игра могла кого-нибудь обмануть.

— Анатолий Борисович, что это вы сегодня такой эфемерный? Разрешите сквозь вас пройти.

— Ниночка, прелесть моя, чему вы всё улыбаетесь? Поделились бы с коллективом.

Бледная, заспанная и оттого еще более желанная, Ниночка делала вид, что не видит меня в упор.

И только когда никого в преподавательской не было, она оборачивалась от компьютера и бросала на меня лукавый взгляд. В глазах ее я читал обещание: и сегодня, и сегодня тоже.

Надо ли говорить, в какой дурацкой улыбке расплывался Огибахин?

А во время большого перерыва Ниночка улучила минуту и, проходя мимо меня, сунула мне в руку записку.

«А.Б., я кое-что придумала. Встречаемся в 22.00 на выходе из метро „Фрунзенская“. Договорились? Ваша Н».

В этой записке, как в жемчужине японской поэзии, не было ни одного лишнего знака: и простодушное «кое-что», и многообещающее «22.00», и трогательное «договорились», и уж, конечно, прелестное «ваша» — всё находилось в совершенной гармонии.

Эту записку на желтом листке кафедральных объявлений я постоянно носил с собою в бумажнике. При обыске ее у меня отобрали и подключили к вещественным доказательствам.

Жив буду — тайно приеду в Россию только для того, чтобы забраться в архивы МВД и вернуть себе этот бесценный листочек.

— Вот что, Анатолий Борисович, — сказала мне Ниночка, когда мы в условленный час встретились на «Фрунзенской», — я не хочу, чтобы вы так рисковали. Как подумаю — сердце в пятки. У нас мыши живут в квартире, вас очень просто мышка могла съесть. Если уж вам так без меня невозможно — приходите в нормальном виде. Только чтоб папа не знал: он и в самом деле может убить.

Помнится, я отметил тогда, что про мать она даже не упомянула: надо полагать, мама ее видела всякое и секреты дочки умела хранить. То есть, умела держать в неведении отца.

Как и во многих семьях подобного состава, в этой сформировался нерушимый союз мамы с дочкой, по логике ситуации носящий антиотцовский характер.

Возможно, мама мстила полковнику за то, что он испортил ей молодость, и теперь давала дочери погулять за двоих.

Во всяком случае, Ниночка дала понять, что от ее матери опасности мне исходить не будет.

План, который Ниночка мне предложила, был прост. Если нет иной договоренности, я приезжаю к одиннадцати вечера (это час, когда полковник уже крепко спит) — и стою под тополями, пока мне не махнут рукою из окна.

— Это всё, что ты придумала? — спросил я. — Или еще что-нибудь?

— А с какой это стати вы говорите мне «ты»? — строго посмотрев мне в глаза, спросила Ниночка. — Я таких оснований вам не давала. И не настолько уж мы близки. Так что, пожалуйста, не возомневайте.

Да-да, именно такое диковинное слово она произнесла и, сама удивившись, засмеялась. Глядя на нее, начал смеяться и я.

Так рука об руку, пересмеиваясь, мы и вошли в ее дом.

Родители Ниночки уехали на свадьбу и должны были вернуться лишь на следующий день, то есть в субботу.

Полковник вообще ходил в гости без особой охоты и если уж принимал приглашение, то только на пятницу, с обязательным условием ночевки: выходить хмельным в город он считал совершенно недопустимым.

Я предполагаю, что он просто боялся заснуть где-нибудь в общественном транспорте.

Может быть, такой печальный опыт у него уже был, хотя Ниночка это отрицала.

— А придумала я вот что, — сказала она, когда мы заперлись в ее комнате. — Вы возьмете меня с собой.

Надо признать: ее слова меня ошеломили.

Элементарная догадка насчет того, что в малый мир можно брать с собою других людей, мне никогда в голову не приходила, хотя, казалось бы, что может быть логичнее после тысяч опытов, которые я провел с дисминуизацией разного рода объектов? После котенка Тишки, в конце концов?

Тишкина трагедия, по-видимому, и отпугнула меня от мысли об экспериментах такого рода.

Первая реакция была: нет, это невозможно!

Но предательский внутренний голос внятно произнес: делай, что тебе сказано, и ничего не бойся. Это конец твоему одиночеству.

Робинзон Малого Мира нашел свою Пятницу.

Отчаянная была девчонка.

Для начала мы устроили себе американские горки: я брал Ниночку за руку — и стремительно дисминуизировался, а затем так же молниеносно возвращался.

— Еще! Ой, еще! — шептала Ниночка, вцепившись в меня, как лемур.

Ей нравилось в малом мире, она ничего не боялась, она полюбила оставаться там одна.

Более того, она даже требовала, чтобы я удалился и любовался ею со стороны.

Это требование, совершенно по-женски естественное, привело наши отношения в гармонию: это я, взрослый крупный мужик, должен был ее, крохотную, беречь и опекать.

Ниночка находила моему дару сотни самых неожиданных применений. Так, однажды, бродя по своей тетради с конспектами, эта маленькая милитаристка задумчиво прострекотала:

— И шахты для ракет не надо строить. Держать их можно в спичечном коробке.

Это было в ней семейное: несколько военизированный склад мышления. Наследие тоталитарного прошлого.

Я же человек сугубо гражданский: всё военное, начиная с кирзовых сапог и кончая авианосцами, вызывает у меня тоску.

И в армии я служил лишь полсрока — правда, отчислен был не по убеждениям, а из-за холецистита, в те времена этот номер проходил.

Мой диагноз военкомат принял без восторга и в наказание заставил меня в течение недели разносить повестки другим призывникам.

Узнав о том, что я белобилетник, да к тому же еще и пацифист, Ниночка огорчилась.

— А мне нравится армия, и военную технику я люблю. И в форме я обязательно буду ходить. Женщина в форме — это очень красиво.

Мы поспорили — и, очертив для себя конфликтную зону, больше эту черту не переступали.

Просто дурачились и баловались.

Помню, как Ниночка, ростом не выше маргаритки, это был ее любимый размер, ходила по моей ладони, щекоча меня своими крохотными босыми ступнями, и тонким голосом эльфа напевала:

— «Кто никогда не видал, как танцуют девчата на ладонях больших голубых площадей..».

Не стану рассказывать, как мы стали близки.

Это тайна, принадлежащая только мне.

Собственно, мы были обречены на близость.

Это стало ясно уже в тот момент, когда я в первый раз взял Ниночку за руку, и она с нервным смехом сказала:

— Анатолий Борисович, от вас идет ток. Ой, щекотно, сейчас описаюсь.

Кто-то сказал, что даже самая красивая женщина не может дать больше, чем имеет.

Так вот, это ложь.

Красивая женщина, если она желанна и согласна любить, дает не только то, что имеет сама, но и то, чего ждет от нее ее избранник.

Понимающий поймет, что я хочу этим сказать.

Замечу между прочим, что мой дар, как оказалось, таил в себе бесконечные возможности самых утонченных, самых изысканных любовных наслаждений.

И довольно об этом.

Надо ли говорить, что от моего комплекса, от страха физической близости не осталось и следа: Ниночка навсегда сняла эти страхи одним прикосновением своих крохотных рук.

Однако мы по-прежнему были на «вы», и моя любимая упорно звала меня «Анатолий Борисович».

— Так лучше, — объясняла она. — На работе не оговоришься.

Это продолжалось ровно месяц, точнее двадцать девять дней.

Двадцать девять дней, пригоршня дивного счастья, всё, что отпустила мне судьба.

А потом произошла катастрофа, и я в одночасье лишился любимой женщины, работы, жилья, доброго имени, теперь вот и родины…

Нас, как в дурной комедии, застал ее ревнивый отец.

Полковник даже мысли не допускал, что у дочери может быть какая-то там личная жизнь.

Этот толстяк с лысой, как бильярдный шар, головой — он, мне кажется, питал к Ниночке сложные чувства, с отцами взрослых дочерей это бывает.

Ниночка запугивала меня гневом полковника, но сама совершенно его не боялась.

— Лысенький мой? Да он спит по ночам как убитый.

И до времени это было так.

Но однажды, видимо, полковника достала бессонница, а мы с Ниночкой, как на грех, расшалились.

И вдруг — громоподобный стук в дверь и голос — нет, не голос, а дикий рык:

— С кем ты там? О-о-о, у-у, а-а-а! Открывай сию минуту, мерзавка!

Дверь была на жалком слабеньком крючке, этот монстр так дергал дверь, что крючок стал разгибаться у нас на глазах.

— Ах, мерзавка! Ах, сучка! В моем доме блудить, кобелей тайком запускать! — бушевал полковник. — Ну, я тебе покажу!

Весь ужас положения заключался в том, что я был в своих обычных размерах (и, мягко говоря, без мундира), а Ниночка — ростом с мизинец.

Дисминуизироваться, вернуть любимую в нормальное состояние и вновь уйти в малый мир — на это у меня просто не было времени.

— Мать! Иди сюда, мать! — орал полковник. — Подлая потатчица, двурушница! Иди сюда, сводня проклятая! Полюбуйся, у твоей дочки в спальне мужик!

— Спрячь меня, спрячь поскорее! — тонким голоском подсказывала моя любимая. — В карман меня положи!

Ладно, положу, а дальше что?

— Скажи, что я уехала ночевать к Ляльке!

Я бережно опустил Ниночку в карман плаща (он висел на приоткрытой дверце шкафа), потом распихал по полкам ее разбросанные одежды, кое-как оделся сам — и скинул крючок.

Полковник с рычанием ворвался в комнату, отшвырнул меня в сторону и стал озираться.

Из-за его спины выглядывала супруга с головой в железных бигудях.

Видимо, отсутствие дочери обескуражило полковника.

Наконец его налитые кровью глаза уставились на меня.

— Кто ты такой, сукин сын? Как ты здесь оказался? Где моя дочь Нина?

Я объяснил ему, что я сослуживец его дочери, что она меня пустила переночевать, потому что брат выгнал меня из дому, а сама уехала ночевать к подруге, и было это в середине ночи, она никого не велела будить.

Дикий полковник слушал меня набычась, скрежеща зубами и вращая глазами.

Мне всегда казались преувеличением эти беллетристические изыски, но он именно скрипел зубами, словно это были каменные жернова, и глаза его вращались точно с таким же скрежетом.

— Где Нинка, я тебя спрашиваю?

— Уехала к Ляле.

— К какой такой Ляле?

— Не знаю.

— Как это уехала? Зачем уехала?

— Жор очка, ты что такое говоришь? — высунулась из-за его спины полковница. — Не могла же она остаться, если молодой человек попросился переночевать.

— За каким чертом он попросился? — взревел полковник.

— Потому что сослуживец.

— Сослуживцы ночуют дома! — прорычал полковник — но уже без прежней ярости, поскольку ему заметно полегчало.

Знаете, любая чушь вызывает доверие, если она снимает подозрения с обожаемого человека.

Тут Ниночка тихонько чихнула: в кармане, где она сидела, было полно всякого сора. К счастью, полковник не расслышал. Как и все громогласные люди, он был тугоух.

— Попрошу документы, — уже почти нормальным голосом скомандовал он.

Внимательно изучил мой преподавательский пропуск, сравнил мое лицо с фотографией и положил пропуск в карман пижамы.

— Это пока останется у меня.

Затем полковник тщательно обследовал комнату: заглянул, естественно, в шкаф, под стол, под тахту, выглянул в приоткрытое окно, как будто Ниночка могла висеть на водосточной трубе на высоте четвертого этажа, хотя этот трюк по всем традициям исполняют герои-любовники.

— Попрошу покинуть комнату моей дочери и перейти в соседнее помещение, — сурово сказал он наконец.

В родительской спальне, которая одновременно была и кабинетом, полковник опустился на стул и жестом предложил мне сесть.

— Сколько вам лет? — начал он свой допрос.

Я ответил.

— Вы понимаете, что всё случившееся неприлично?

Ну, разумеется, я заверил, что не нахожу здесь ничего неприличного, что всё выглядит совершенно естественно, как это принято среди порядочных людей.

В общем, я молол несусветную чушь.

Нервы мои были на пределе.

Я ни на секунду не забывал, что моя любимая сидит в шершавом кармане плаща, среди ключей, автобусных билетов и разных крошек.

Притом на ней всего лишь одна комбинашка…

Мы с полковником проговорили почти до утра: благо впереди были суббота и воскресенье.

Я наплел великое множество ерунды о брате, которого у меня никогда не имелось, об автокатастрофе, сделавшей нас круглыми сиротами, о молодой жене брата, о наших с нею спорах насчет квартиры и садового участка.

Полковница здорово мне помогла, запутав выяснение некоторых щекотливых вопросов (ну, например, во что оделась Ниночка, уезжая к подруге: ведь вся ее верхняя одежда была на месте).

Разговор зашел о перспективах Ниночки на работе, мы переместились в кухню, попили чаю.

Короче, распрощались почти друзьями. Пропуск мне был милостиво возвращен. Но приглашения забегать на огонек полковник мне всё же не сделал.

Я вышел на улицу, было еще темно, стояла противная позднеосенняя погода, снежная каша под ногами, редкие прохожие хмуро месили ее, спеша по каким-то загадочным субботним делам.

Я завернул за угол галантерейного киоска, осторожно опустил руку в карман, потом в другой — и сердце у меня похолодело: Ниночки там не было.

Зато в левом кармане я обнаружил зияющую дыру — по-видимому, протертую ключами.

Мне известно было об этой дыре, но, поскольку ключи в нее не проваливались, я смирился с нею, притерпелся — и в конце концов о ней позабыл.

Я ж холостяк, а у матушки моей для иголки с ниткой было уже слишком слабое зрение.

Не стану описывать, как я искал свою любимую в холодной грязной жиже, под ногами прохожих, как сотню раз почти на четвереньках проделал путь от киоска до подъезда ее дома: всё было напрасно.

Я потерял ее — в буквальном смысле слова.

Потерял навсегда.

Два дня я провел как в тумане.

Не помню, что делал.

Скорее всего, и не делал ничего: лежал на диване, смотрел в потолок, не пил, не ел, не спал.

То есть, иногда погружался в забытье, но тут же со стоном просыпался. Мне снилось одно и то же: нежная моя, чистая, красавица моя бредет по плечи в жидкой снежной каше под бухающими ногами равнодушных прохожих.

Оставалось лишь надеяться, что она убилась при падении из моего кармана (с высоты многоэтажного дома) либо погибла от переохлаждения до того, как ее втоптали в грязный снег…

Мама, видя меня в столь черной тоске, не допекала расспросами: что я мог бы ей рассказать?

Если вы думаете, что в понедельник я не пошел на работу, вы глубоко ошибаетесь.

Меня потащила за воротник идиотская надежда, что свершится какое-то чудо и что Ниночка воскреснет, придет.

Но она не воскресла и не пришла.

Ее место за компьютером пустовало.

На кафедре ломали голову, почему это нет лаборантки.

Как водится, она сразу всем оказалась нужна: кому-то обещала напечатать список группы, лист посещений, очередную контрольную… да мало ли что.

— Такая аккуратная всегда, — стенали мои коллеги. — Наверное, приболела. Анатолий Борисович, вы случайно не знаете? Что-то вы и сами вроде как будто больной.

А в большой перерыв меня взяли.

То есть, сперва позвонили в деканат и с милицейской прямотой, без всяких там презумпций врубили:

— Работает у вас такой Огибахин? Он вашу лаборантку убил. Задержите его любым способом. Сейчас приедем.

Новость разлетелась по факультету молниеносно.

Секретарь деканата Галина Ивановна самолично бегала по этажам, стучалась в аудитории и объявляла:

— Огибахин Нинку убил! Сейчас за ним приедут!

Я это слышал, стоя у доски с мелом в руках.

Галина Ивановна миновала лишь мою аудиторию: во-первых, чтоб не спугнуть, а во-вторых — чего ему объявлять, убийце черному, он и сам всё знает.

Я шел с урока, и все шарахались от меня, вжимались в стенки, глазели издалека:

— Смотрите, бледный как смерть.

— Да от него давно смертью веет.

— А мне еще в пятницу показалось: здесь что-то не так.

В преподавательской я сидел один, все остальные толпились в коридоре, совещались, что делать, если я вырвусь на свободу. И удивлялись, что не пытаюсь сбежать.

Потом кто-то прокричал:

— Приехали! Наконец-то.

И меня повели сквозь толпу студентов и коллег.

Следователь долго смотрел на меня с брезгливой миной, как на мерзкое насекомое, а потом сказал:

— Ну, выродок, истребил девчонку? Помоги следствию, расскажи хоть, куда тело девал.

Что я мог ему на это ответить?

Только теперь до меня дошло: меня обвиняют в сексуальном маньячестве и считают это почти доказанным.

Положение мое было ужасно.

Я не имел права даже на классическую фразу: буду отвечать на вопросы только в присутствии своего адвоката.

Что я мог поведать своему адвокату?

Рассказать ему всю правду означало очутиться в психушке: кто бы мне поверил?

Доказать, что я действительно не лгу, — значит, провести остаток дней под колпаком в каком-нибудь закрытом НИИ министерства внутренних дел.

Так и так на мне висела мокруха, в лучшем случае убийство по неосторожности.

А вообще-то в моих рассказах никто не нуждался, от меня ждали только признания. И, естественно, указаний, где тело. Но откуда мне знать, где оно, бедное крохотное тельце моей любимой?

Поэтому на все вопросы я отвечал обреченным молчанием, лишь укрепляя следователя в убеждении, что он имеет дело с настоящим тупым маньяком.

Нет, меня не били на допросах, считая, видимо, это излишним или преждевременным: должно быть, я был похож на раскаявшегося грешника, который постепенно дозревает и сам вот-вот расколется.

— Устроить тебе очную ставку с отцом Нины Георгиевны? — спросил следователь.

— Спасибо, не надо, — ответил я.

Ответ мой привел допытчика в ярость.

— Жить, значит, хочется! Ах ты, гниль человеческая. А вот возьму да и сделаю очную ставку. Полковник прямо рвется с тобой побеседовать. Дайте, говорит, я хоть яйцы ему вырву, глаза повыдавливаю и выпущу кишки, а всем остальным пускай занимается правосудие. Как тебе нравится такая перспектива?

Что я мог на это сказать? Вопрос являлся чисто риторическим и ответа не требовал.

— Будь моя воля, — продолжал следователь, — я бы таких, как ты, отдавал родственникам жертв на разборку. Пусть на части раздирают, усыновляют, кастрируют, делают что угодно. То-то была бы лафа. И смертную казнь можно было бы отменить, и осиротевшим людям хоть какое-то развлечение. Согласен ты со мной или нет?

Я молчал.

— Ну, будешь говорить, куда тело заховал?

Я безмолвствовал.

— Ах, вот, значит, как! — рассвирепел мой мучитель. — Безумству храбрых поем мы песню. Хорошо, профессор, я доставлю вам удовольствие увидеть, что мир состоит не только из университетских аудиторий. Мы вас, знаете ли, посадим в общую камеру: там таких, как вы, топят в параше либо забивают ногами насмерть.

И меня отвели в просторную, как школьный класс, комнату, где на каждый квадратный метр приходилось полтора арестанта.

Вы не задумывались, совместимы ли холод и духота?

Так вот, они совместимы.

— Принимайте сексманьяка! — крикнул мой сопровождающий и втолкнул меня в туманную смердевшую кислыми тряпками тесноту.

Камера недовольно загудела:

— Куда еще-то одного? И так по очереди спим! Маньяков держат в одиночках!

Из сумрака ко мне подошел тощий маленький мужичок.

— Ну, что, золотой-яхонтовый? — спросил, ерничая и кривляясь. — Кого насилуем, кого убиваем?

— Никого, — ответил я. — Честное слово.

Мужичок заглянул снизу вверх мне в лицо, постоял, склонив к плечу голову, потом повернулся, обвел сокамерников взглядом и внятно сказал:

— Чтоб никто пальцем его не тронул.

И вернулся на свое место.

В ту же ночь я ушел.

Вряд ли все сорок пять человек спали: лежачих мест действительно не хватало. Кто подремывал сидя на корточках, кто стоял, прислонившись спиною к стене.

На глазах у неспящих я дисминуизировался, перелез металлический порожек и через просторную щель вышел в коридор. Народ безмолвствовал: никто из арестантов даже не охнул.

Но покинуть камеру — это только полдела, надо еще выйти за пределы СИЗО.

Поверьте, это было непросто.

Охрана спохватилась утром, когда я отшагал первые десять тысяч шагов по бугристому бетонному полу, среди множества окурков и прочей тюремной дряни.

О, какая поднялась суета: беготня, крики, клацанье затворов. Меня чуть не затоптали в коридоре. Хорошо, что там были щелястые плинтуса.

Пустили собаку, она побежала прямо ко мне, клацая когтями, тыкаясь в плинтус слюнявым носом.

Третья собака из сказки «Огниво». Пасть — пещера сталактитов, зловонное дыхание, желтые глаза, каждый с театральную люстру, и этот жуткий ноздреватый язык.

Я представил, что будет, если она меня просто слизнет, и забился в свою щель как можно глубже.

Но тут собака отпрянула, присела на задние лапы, заскулила и завертелась волчком.

Собаковод дал псине пинка («Ты что, Мухтар, взбесился? Вперед, тебе говорят!») и буквально силой поволок к выходу.

Мухтар бежал, поджав хвост, оглядываясь и по-щенячьи визжа.

Эти люди искали меня на улице, они просто не предполагали, что до выхода мне шагать и шагать. Потом спускаться по ступенькам, общим числом двенадцать, каждая — отвесная скала высотою с многоэтажный дом, а я ведь не альпинист.

А потом еще по двору, по грязному слегка подмерзшему снегу. Пешая прогулка по ледяным торосам северной Аляски в сравнении с этим моим походом показалась бы приятным развлечением.

Я шел на волю целый день.

Только к вечеру в темном углу за мусорными баками я вернулся в нормальные размеры — и обнаружил себя в подворотне соседнего дома, в том же квартале.

На квартиру свою возвращаться мне было нельзя, на работе появляться тоже.

Ко всему прочему, у меня с собой не было решительно никаких документов и денег. Да что там деньги: отобрали часы и даже брючный ремень.

Между тем мне срочно нужно было обновить одежду и изменить внешность: сбрить усы, например (я со студенческих лет ради поддержания своей репутации носил циничные усы и наглые бакенбарды).

Вот в таких обстоятельствах той же ночью я и совершил свою первую магазинную кражу.

Выбрав одноэтажный универмаг (именно одноэтажный, памятуя о мучительных тюремных ступеньках), я проник в торговый зал, подобрал себе полный прикид, теплую куртку, электробритву, тут же и побрился.

В кассе кафетерия нашел немного денег. Перекусывать, однако, там не стал, хоть и очень хотелось: интуиция подсказывала мне, что это было бы серьезной ошибкой.

Делал я всё это машинально, сам порою удивляясь криминальной логике собственных действий.

Старый свой костюм, к примеру, я дисминуизировал и спустил в унитаз кафетерия.

То же самое проделал с некоторым количеством товара — джинсовой одежды, дорогих костюмов и обуви: необходимо было создать впечатление, что здесь работали по-крупному, а не просто переодевались.

Среди груды ковров я позволил себе поспать — естественно, держа под боком будильник из часового отдела.

Который потом поставил на место.

Разбудили меня, однако, не часы, а охранники.

Ни с того, ни с сего тройка амбалов в пятнистых комбинезонах с короткоствольными автоматами наперевес вошла в центральный вестибюль.

Постояли, поводя стволами направо-налево, потом кто-то из них громко пёрнул, и, засмеявшись, они ушли.

Минут через десять один вернулся и, рыская, пробежал по главному залу. Развернулся, схватил пару носков и тоже ушел.

На рассвете я покинул гостеприимный универмаг и влился в миллионную армию ходоков по столице.

Мне, собственно, теперь ничто не угрожало — кроме неожиданной проверки документов в метро.

Вот почему я предпочитал перемещаться либо пешим ходом, либо на автобусах и троллейбусах. Благо билетная книжечка чудом сохранилась.

Вы спросите: а куда я, собственно, перемещался? Да и зачем? Не потеряла ли жизнь моя всякий смысл после утраты великой любви, доброго имени, службы, семьи и жилья?

Я отвечу так: даже пни продолжают жить, господа.

Все датчики моей связи с социальной средой были отключены либо просто оборваны, кроме одного: во мне пульсировало чувство огромной, непоправимой вины.

Я обязан был как-то искупить эту вину, сделать что-то особое, доброе — в память о своей любимой.

Увековечить ее горькую память.

Применить свой погибельный для Ниночки дар на какое-то большое и хорошее дело.

Чем конкретно увековечить, как применить — я не знал и даже не думал: просто жил механически в ожидании, когда нужную мысль подскажет сама текущая жизнь.

После долгих блужданий по городу я выбрал себе базовый район обитания: возле станции метро «Бауманская» поселился в подъезде девятиэтажного дома — среди таких же, как я, беспаспортных бомжей.

Все лестничные площадки этого дома были загажены и завалены тряпичными бомжовыми гнездами.

Жильцы по лестнице ходить брезговали и боялись, ездили на лифтах, а когда оба лифта выходили из строя — сидели дома и обзванивали ремонтников.

Надо сказать, что бездомные приняли меня как своего: выделили угол на площадке пятого этажа, подстилку из старого ватника, угостили водкой, поделились едой.

Был там старичок-аккордеонист (по его словам, отец знаменитой эстрадной артистки), ночевал дезертир из стройбата, еще бывший директор дома культуры (так, по крайней мере, он говорил), двое беспризорных подростков, провинциальный журналист.

Питались чем попало, доходило и до помоек, но у меня уже через пару дней проблем с питанием не было.

Равно как и с одеждой, и с деньгами, и с горячей ванной, о которой мечтает любой, даже самый заскорузлый бомж.

Да и ночевал я на площадке лишь изредка, чтобы не порывать, как говорится, связь со своим теперешним классом.

Как я устраивался? Думаю, это не требует комментариев.

Все московские квартиры были для меня открыты.

С небольшой поправкой: все, но не в этом подъезде на «Бауманской». Здесь я своим даром не пользовался.

Не живи, где живешь.

Днем, как и мои товарищи по несчастью, я слонялся по городу, к вечеру ехал на Профсоюзную, в тот район, который некогда называли царскими домами.

Там я высматривал квартиру с темными окнами, остальное, как говорится, дело техники.

Эти новорусские — их большими домоседами не назовешь. Ночевать в родных стенах им боязно — или тоскливо.

Тоже следуют правилу: не живи, где живешь.

То они на Канарах, то в ночном казино, то в гостях, то на загородных дачах.

Двери у них у всех, разумеется, бронированные, да только мне это не помеха. Смысл бронированной двери в том, чтоб ее нельзя было вышибить даже бомбой: ставят наспех целый блок, а вокруг косяка — щели в палец, стоит только отогнуть кожаную обивку.

Я проходил в квартиру, как нож сквозь масло.

Риска напугать спящего ребенка практически не было: у новорусских очень редко рождаются дети.

Кошек они, как и я, ненавидят.

Вот собак действительно держат, но собаки в таких домах совершенно безумные от одиночества, при малейшем шорохе они так воют и кидаются на дверь, что не ошибешься.

Короче, я входил в пустую квартиру, принимал ванну, переодевался, устраивал себе ночной пир… холодильники и бары у них, как вы понимаете, не пустуют.

Кейфовал, смотрел видео, наслаждался дорогими напитками, кимарил время от времени, избегая глубокого сна, а ближе к утру уходил досыпать в скверик.

Предыдущую одежду дисминуизировал и где-нибудь по дороге бросал в мусорный бак.

Прихватывал ли что-нибудь на добрую память? Деньги — да, украшения — ни под каким видом. Чтоб не оставлять никаких следов.

По прошествии времени я разжился настолько, что позволил себе сделать паспорт, самый настоящий, с московской пропиской, только не по моему адресу и на другую фамилию, которую, полагаю, нет надобности здесь называть.

Загранпаспортом я тоже на всякий случай обзавелся.

Документы дали мне возможность беспроблемно менять валюту, ночевать в хороших гостиницах, и теперь в «царские дома» я наведывался только за деньгами.

Если вы думаете, что новорусские держат деньги исключительно в банке, то вы глубоко ошибаетесь. Их квартиры завалены наличкой. В серванте, в баре, просто на столе — всюду пачки несчитанных денег, все валюты мира, включая мозамбикские метикалы.

Но, сколько веревочку ни вить, а концу непременно быть.

Так и случилось.

Я облюбовал квартиру, в которую, по всем признакам, давно уже не ступала нога человека.

Нормальное жилье трудящейся грабительской семьи: три холла, три туалета, две ванных, гостиная с эркером, кабинет тоже с эркером, две спальни (одна с гардеробной комнатой), два просторных чулана, кухня смежная со столовой — и еще комната для гостей.

Всё обставлено дорогой финской мебелью — за исключением гостевой, где меблировка на уровне скромного провинциального отеля.

Этим комфортом наслаждалось, однако же, какое-то одичалое пустодомное быдло.

На стенах кисея паутины, в углах хлопья пыли, под столами засохлые крошки предыдущей еды, зеркала захватаны сальными руками, постельного белья вовсе нет, ванные и раковины загажены до такой степени, что к ним страшно даже приблизиться, углы мебели во вмятинах и отбоинах, на горизонтальных поверхностях — круглые липкие следы от бутылок и стаканов.

Ни единой книги во всей квартире — кроме валявшейся на кухонном подоконнике брошюры «Как стать миллионером», но и та, похоже, использовалась лишь для того, чтобы на ее страницах разделывать кильку.

Присутствия женщины вовсе не ощущалось — если не считать огромной коллекции видеокассет с самой изуверской порнухой, где женщину только что не выворачивали наизнанку, как овчинный тулуп.

Правда, богатый мужской гардероб (на южноамериканские вкусы) — и роскошная коллекция напитков.

Украшением гостиной была большая хрустальная ваза, до половины наполненная центами, песетами, пфеннигами, пенсами и лирами.

Металлические деньги в Москве трудно обменивать, это известно даже ежу.

В одну прекрасную ночь, когда я, сидя в шлафроке в глубоком кресле, смотрел телевизор и потягивал дорогой коньячок, тяжелая рука легла мне на плечо, и грубый голос сказал:

— Выследил я тебя, сука.

Я вскочил — и глаз мой заискрился от сильного удара в скулу.

Рухнув на пол, я приподнялся на локтях — надо мною стояли трое джентльменов в черных длинных пальто.

Я готов был к дальнейшим побоям, но хозяин (в отличие от двоих других, пальто на нем было тонкокожаное, пиджак ультрафиолетового цвета, на груди золотая камергерская цепь) — хозяин успокоил меня:

— Больше бить не будем, если честно расскажешь, как вошел. Мне эти запоры слишком дорого обошлись, чтоб всякая шантрапа их ногтем открывала.

Я попробовал было сплести байку насчет того, что дверь была вообще не захлопнута, но этот номер не снискал аплодисментов.

— Включи утюг, Вовик, — скомандовал камергер.

Я понял, что мне придется открыть этим страшным людям всю правду — или хотя бы часть ее, иначе они прибегнут к пыткам.

Что оставалось делать? Это ж была не милиция.

А я, между прочим, не переношу физической боли.

В общем, я рассказал им о своих способностях.

Они, естественно, не поверили.

Телохранители дружно меня оборжали, хозяин же, напротив, пришел в неистовство и сгоряча выбил мне зуб.

Пришлось продемонстрировать им всё.

Надо было видеть широкие морды этих амбалов, когда я вернулся в нормальное состояние.

— Во, блин, рапсодия, — сказал Вовик и стал визгливо смеяться.

Другой побледнел, прошептал «Господи, на всё воля твоя» и широко, истово перекрестился.

Камергер стоял молча и жевал сигарету.

Потом он потребовал, чтобы я повторил фокус еще раз.

Памятуя о мальчике-с-пальчике, я гордо отказался, но, когда принесли утюг, вынужден был подчиниться.

Мои опасения не лишены были оснований.

Как только я дисминуизировался, мерзавцы отловили меня и стали запихивать в горлышко пустой бутылки.

Я сопротивлялся, как мог, и это им не удалось.

Тогда меня бросили в стеклянную широкогорлую банку из-под импортной брынзы. В ней мерзко воняло.

К тому же на дне банки оставался слой зеленого масла, я сразу пропитался этим маслом, как шпрот.

Там, под крышкой с защелкой, я и провел в общей сложности почти двое суток.

Вы скажете: подумаешь, Бастилия, стеклянная банка, можно разбить ее изнутри.

Увы. Я несколько раз пробовал увеличиться, но, как только голова моя поднималась до крышки, начинались нежелательные деформации черепа и позвоночника, и я вынужден был это дело прекратить.

Может ли человечек высотой в пятнадцать сантиметров разбить локтями толстое стекло?

Я мог бы, увеличившись, раскачать и опрокинуть банку — в расчете на то, что она упадет на пол и разобьется.

Но один из шестерок, тот самый, кто разбирался в классической музыке и откликался на имя «Вовик», непрерывно дежурил рядом и не спускал с меня глаз.

Когда я делал очередную попытку раскрепоститься, Вовик поднимал тревогу:

— Сергей Сергеич, он опять растет!

— Залью кипятком! Пастеризую гада! — орал из другой комнаты камергер, и я не сомневался: этот — пастеризует без малейших колебаний.

Мерзавцы не забывали меня подкормить, бросая, как рыбке в аквариум, хлебные крошки.

А Вовик развлекал меня тем, что время от времени нагнетал в мою банку табачный дым, и при этом гнусно смеялся.

Просить этих людей отпустить меня на свободу было бессмысленно: камергер не сомневался в том, что я являюсь его полной и безраздельной собственностью на все времена.

Можно сказать даже так, что, воспользовавшись ситуацией, Сергей Сергеич приватизировал меня на новорусский манер — и теперь соображал, какую из этой новой собственности можно извлечь пользу.

Именно этот вопрос он и обсуждал со своим верующим подручным, запершись у себя в кабинете.

Умственным способностям Вовика камергер, по-видимому, не доверял, а больше советоваться ему было не с кем.

Витёк (так звали верующего), не мудрствуя лукаво, предлагал продать меня за десять миллионов японцам и слинять на Багамы.

— У меня кореш в «Мицубиси» охранником. Если поторговаться, то и двадцать миллионов дадут. Японцы — они такие диковины любят.

— И будут заколачивать на этом миллиарды, — отвечал хозяин.

— Так всё равно же подохнет, — возражал Витёк, — ему, небось, кормежка специальная нужна. Подохнет — или сбежит.

Об остроте слуха дисминуизированного они, естественно, не подозревали и обсуждали все эти дела открытым текстом: даже толстые стенки моей прозрачной тюрьмы не мешали мне слышать всё, о чем говорят в кабинете.

Я твердо знал, что рано или поздно они остановятся на ограблении банков: идея, что говорится, напрашивалась.

Так оно и случилось — с той только разницей, что на первый раз они решили пошерстить с моей помощью одну дружественную фирму.

Устроить, так сказать, генеральную репетицию будущих ограблений века.

В отличие от банков, это был почти верняк: с фирмой «Феникс» Сергей Сергеич когда-то зачинал общее дело и знал о ней больше, чем полагается в деловом мире.

Мучители мои долго ломали голову, как предотвратить возможный саботаж их грабительских дел: ведь мне ничего не стоило затаиться внутри донорского, так сказать, офиса и, никому не открывая, просто дождаться утра.

Сперва предполагалось привязать к моей ноге рыболовную леску — с тем, чтобы вытащить меня, как рыбку из пруда, если я стану действовать не по сценарию.

Но кто помешает мне эту леску отвязать?

Проще всего было договориться со мной на добровольной основе, но для этого нужен иной менталитет.

Эти мерзавцы на удивление быстро освоились с мыслью о том, что я у них в руках, а потому стану работать на них из страха.

— Если что, мы тебя скормим крысам.

Для подкрепления своих угроз не поленились даже отловить в подвале здоровенную рыжую крысу с красными глазами.

Когда нас показали друг другу, крыса забилась в истерике — то ли от ужаса, то ли от желания до меня добраться.

Жора держал ее за шкирку, а она хватала мою банку зубами и пронзительно визжала.

Врагу не пожелал бы увидеть такое даже во сне.

Тогда-то я и дал себе слово при первом же удобном случае обзавестись пистолетом.

Моя реакция на крысу бандюгам понравилась, они хотели даже взять ее на ограбление — просто для полноты кайфа.

Но вскоре крыса им надоела: она норовила удрать и вообще требовала к себе слишком много внимания.

И несчастную тварь выбросили в окно.

После долгих размышлений ребята сумели-таки решить проблему контроля, причем довольно остроумно.

Меня любезно выпустили из банки, позволили увеличиться, принять душ (конечно же, в присутствии Вовика) и переодеться в своё.

Когда я привел себя в порядок, хозяин усадил меня за стол, налил мне коньяку и предложил проглотить некую металлическую фитюльку размером с пуговицу, сказав, что это радиоуправляемое взрывное устройство: на куски оно разнести меня не может, но разворотит кишки, как турку, посаженному на кол.

Мне было известно, что Сергей Сергеич блефует и что мне дают проглотить всего лишь звучащий брелок для ключей.

Для виду посопротивлявшись и дождавшись очередных угроз, я выполнил то, что от меня требовалось.

Убедительности ради хозяин со словами «Внимание, пуск» нажал карманный пультик, и, когда в животе у меня запищало, я разыграл дикую панику со спазмами рвоты.

Сказать по правде, мне было действительно страшно.

Удовлетворившись этим маленьким спектаклем, камергер объяснил мне, в чем заключаются мои обязанности.

План, разработанный бандитами, был по-детски прост: ночью меня запускают в контору «Феникс», я отключаю сигнализацию и открываю соучастникам дверь.

— Да, но я понятия не имею, как отключать сигнализацию! — возмутился я.

— Меньше пены, — урезонил меня камергер. — Витёк тебе всё растолкует. Он сам ее ставил.

— Так, может, у вас есть и ключи от сейфа? — спросил я.

— А зачем тебе это знать? — нахмурился камергер.

— Для пользы дела. Если есть, вам совершенно незачем заходить в контору и оставлять там следы. Я сам всё сделаю и выйду через щель.

— А деньги? Тоже через щель?

Бедняга ничего не знал о контактной дисминуизации.

То, что моя одежда уменьшалась вместе со мной, было для него чем-то само собой разумеющимся.

Когда я раскрыл ему эту тайну, он долго сидел в размышлениях и мучительно соображал.

Потом лицо его прояснилось.

— Японский бог! — восхищенно проговорил он. — Это ж какие пириспективы!

— И еще один вопрос, — сказал я. — Деньги-то в сейфе будут? Или так, тренировочный заезд?

— Ну, уж об этом мы позаботимся, — заверил меня камергер. — Битком набьют.

— Тогда условие: половина моя.

— Чего-чего? — насмешливо переспросил камергер. — Ах ты, мормышка поганая. Да зачем тебе деньги? Будешь жить у нас в тепле, в удобстве, на всем готовеньком…

— Половина моя, — повторил я. — За спасибо работать не стану. Ищите дурака.

— А кишки разорву? — пригрозил камергер.

— Валяйте, рвите, — разрешил я. — Всё равно это не жизнь.

Знаете, какую ошибку они допустили?

Им бы не спешить и вместо фальшивой мини-бомбы для моей утробы изготовить настоящую.

При моей, естественно, помощи.

Вот тогда бы я действительно оказался у них в руках.

Но им уж очень не терпелось использовать открывшуюся возможность, не откладывая ее в долгий ящик.

Поразмыслив, Сергей Сергеич предложил мне работать из пяти процентов. Я согласился на сорок.

— Ладно, пусть двадцать пять, — сказал наконец камергер. — При условии: жить будешь в баночке. Мы тебе туда чего-нибудь постелим.

Я потребовал, чтобы банку как следует вымыли, и Вовику было дано соответствующее указание.

Маленькая победа, но, увы, единственная. Больше мерзавцы ни в чем не пожелали мне уступать.

Мы выехали на дело в черном «форде-скорпио».

За рулем был Вовик, место рядом с ним осталось свободным, мы все сидели сзади.

Точнее, камергер сидел рядом с Витьком и бережно держал на коленях банку со мной.

Было три часа ночи, самое воровское время, редкие Машины проносились по волнам поземки сквозь белесую искрящуюся взвесь.

Припарковались в отдалении от «Феникса», хозяин с водителем остались в машине, Витёк поднес меня к самой двери конторы, вытряхнул из банки.

— Ну, с Богом. Смотри, без баловства.

Дверь была стеклянная, зазоры достаточные.

Я вошел вовнутрь, увеличился и не спеша, вразвалочку, позванивая ключами, зашагал по высокому гулкому вестибюлю.

Деньги в сейфе были, хоть и не миллион, на который рассчитывали мои ублюдки: двести тысяч баксов и примерно столько же в рублях.

Уж не знаю, какой товар Сергей Сергеич обещал своим доверчивым партнерам, но «Феникс» расстарался и достал столько наличных, сколько смог.

Прошу понять меня правильно: я вынужден был позаимствовать часть этих денег — ровно столько, чтоб не слишком оттопыривались карманы.

Перед лицом безжалостного мира я, человек маленький, просто обязан был позаботиться о средствах на жизнь.

А затем я поступил так, как положено законопослушному гражданину: снял телефонную трубку и набрал номер милиции.

— На Пятой Строительной грабят контору «Феникс». Прошу принять срочные меры.

Дежурный стал допытываться, кто я такой и откуда звоню, но я не мог удовлетворить его любопытство.

Положил трубку, прошел к выходу, дисминуизировался, присел на корточки и стал смиренно ждать.

Минут через десять за дверью полыхнули фары, на крыльце затопали, и грубый голос пророкотал:

— Ну и ночка, пятый ложный сигнал!

Потоптавшись и посветив вовнутрь вестибюля фонариками, милицейские ушли. Хлопнули двери машины, взревел мотор — и наступила тишина.

Я вышел на крыльцо.

Было метельно и ветрено, над голой мостовой со скоростью штурмовиков неслись ледяные глыбы поземки, вокруг далеких, как иные миры, фонарей метались радужные снежные пластины.

На мое счастье, ветер намел меж ступенек горки сухого мелкого снежочка, так что слезать по отвесным кручам мне не пришлось: я просто съехал вниз на спине.

Сказать, что спуск был гладкий, я бы не решился: крупинки снега были для меня что булыжники, из которых на море складывают волнорезы.

Я вприпрыжку, перескакивая с одного снежного валуна на другой, отошел от места преступления шагов на триста — и вернулся в нормальные размеры.

Мне представлялось естественным, что милиция спугнула моих бандитов и они сочли за благо смотаться, но это было не так.

Черный «форд-скорпио» с работающим мотором стоял на прежнем месте, рядом с ним припарковался милицейский «жигуль», и мои ублюдки, высунувшись из кабины, деловито беседовали с патрульными.

— Вон он, вон он! — крикнул вдруг водитель и врубил дальний свет.

В животе у меня оглушительно засвистело: видимо, Сергей Сергеевич мстительно нажал кнопку пульта.

Уменьшаться было бессмысленно: в таком состоянии далеко не уйдешь.

Я гигантскими прыжками пересек улицу и, петляя, как заяц, побежал по направлению к центру: на Пятой Строительной одностороннее движение, машины, хоть и не сплошняком, но все-таки шли, и это дало мне какой-то выигрыш времени, поскольку развернуться и пойти навстречу транспортному потоку — на это мои преследователи решились не сразу.

Но в конце концов решились.

Позади меня слышался визг тормозов, дальний свет «форда-скорпио» жег мне спину.

Я почувствовал, что силы мои иссякают — и стал дисминуизироваться на бегу: раньше мне такого делать не приходилось.

Тут под ногами у меня оказалось что-то гладкое, я поскользнулся, упал — и почувствовал, как могучая сила ветра поднимает меня в воздух.

Это была вощеная обертка от жвачки. Ветер подхватил ее, подбросил высоко над тротуаром — и помчал вместе с поземкой, как дельтаплан.

Вцепившись в промерзлые жестяные края, я кувыркался вместе с гладкой бумажкой, но скоро понял, что окоченевшие руки больше не слушаются меня и пальцы мои разжимаются.

Удар о землю был настолько жесток, что я потерял сознание и пришел в себя не скоро.

Моим пристанищем оказалась ложбинка между снежной грядой и тротуарной бровкой.

Ощупав руки-ноги и убедившись, что кости целы, я вскарабкался по бетонному бордюру на тротуар и, обессиленный, присел к фонарному столбу отдохнуть.

Сколько я так сидел — точно не знаю: может быть, полчаса или час.

Вдруг надо мной зашуршали меха, повеяло французскими духами, и женский голос сказал:

— Ой, человечек!

Дама в меховой накидке наклонилась и бережно взяла меня своими тонкими холодными пальцами, от которых пахло шоколадом и дымком дорогих сигарет.

Я настолько изнемог, что решил не сопротивляться и всецело доверился судьбе.

Итак, меня подобрала на улице богатая дама, и я стал игрушкой у нее на трюмо.

Поворот судьбы, который в общем контексте моих злоключений можно даже назвать приятным.

Лариса была молода и хороша собою, хотя, конечно, с Ниночкой ее не сравнить.

Из тех, при виде которых мужики начинают судорожно проверять, застегнуты ли у них ширинки. Но не более того.

Бывшая валютная проститутка, лет двадцати пяти, любовница и содержанка главы «Аметист-банка», она называла его «Игорек» или «мой президент».

Игорек, выпускник МГИМО, а ныне один из сотни богатейших людей России, был женат и разводиться не собирался.

Как это принято у новорусских, он купил Ларисе двухкомнатную квартиру, приставил охрану, сам к Ларисе наведывался раз в неделю, по четвергам.

Иногда вечерами вывозил ее в свет.

Подарками не осыпал, но денег для нее не жалел: наряды, драгоценности и лакомства она имела по своему выбору.

Ссорились они только из-за его жены, к которой Лариса очень Игорька ревновала, хотя звала ее не иначе, как «эта тля».

Как раз в ту ночь они с Игорем ехали из казино, проигрались, поругались, Лариса вышла из машины и отправилась домой пешком.

Тут-то я ей под ноги и попался.

За кого она меня приняла? Сперва, я полагаю, за движущуюся фигурку из какого-то особенного шоколадного яйца.

Принесла домой, поставила на трюмо и долго любовалась своей находкой.

Чтобы ее развлечь, я танцевал для нее чечетку, кувыркался, как заводной, а потом мне захотелось есть, тогда я достал из кармана карандаш и на салфетке крупно написал: «Теперь хочу жрать».

Лариса была потрясена.

— Так ты живой человечек! Как же тебя зовут? — спросила она. — И где такие продаются?

Я написал:

«Зовут меня Гулливер. А купить меня нельзя больше нигде: вся моя партия уже распродана».

Вот так мы и общались, в письменном виде, то есть она говорила вслух, а я писал. Для этого у нас был заведен специальный блокнотик, листы из которого я периодически вырывал и уничтожал.

Чтобы не оставлять следов.

Целую неделю я жил у Лариски, как в раю, и никто мне не докучал.

За всё это время я ни разу не предстал перед нею во всем своем, так сказать, мужском величии, хотя иногда очень хотелось: спала Лариска нагишом и совершенно меня не стеснялась.

То, что я, так сказать, мальчик, а не девочка, было ей не безразлично. Она чувствовала мое мужское внимание и часто, раздеваясь на ночь, спрашивала:

— Ну, что, Гулливер, разве твоя сестричка не хороша?

Да, она меня так и воспринимала, как великовозрастная двоюродная сестра своего кузена-гимназиста.

В полный рост я стал бы для нее совершенно не интересен, конкуренции с Игорьком мне было не выдержать: судя по развешанным на стенах фотографиям, мужчина он был фотогеничный, к тому же миллиардер.

Более удобного убежища, чем у Ларисы, я не мог бы найти: мне надо было где-то затаиться на время, переждать: наверняка меня искали по всему городу.

Поэтому я попросил ее никому обо мне не рассказывать.

— Даже моему президенту? — спросила она, и я категорически ответил, что Игорек не исключение.

Лариса обещала, но, увы, не сдержала слова.

Глупенькая и ленивая особа, Лариса просыпалась не раньше двенадцати, пила ванильный кофе, принимала душ и садилась к зеркалу рисовать себе кукольное личико, каковое занятие продолжалось у нее до четырех часов дня, с перерывами на ванильный кофе и на телефонную болтовню с подругами.

Затем — выезд на боди-бильдинг, в солярий или в бассейн, это давало мне возможность съесть что-нибудь посущественнее, чем шоколадные крошки, уничтожить исписанные странички из блокнота и справить естественные надобности: не мог же я, простите, гадить на трюмо.

Лариска об этом как-то не задумывалась.

Бриться мне приходилось дамской бритвой для удаления волос. Мука это, доложу вам, адская.

По возвращении Лариса играла со мной в прятки (я прятался, а она искала), потом садилась за вечерний макияж, переодевалась и ждала вечерних сигналов от Игорька.

В ту неделю Игорек появился лишь однажды — в компании однокашников по институту, сплошь президентов и генеральных директоров. Устроили мальчишник и пьянствовали до утра.

Никаких купеческих безобразий не было: сидели в гостиной, хлестали родимую и, точно дворня допотопных времен, с умилением вспоминали о том, как куражились над людьми былые властители России.

А в промежутках между историческими анекдотами пели советские песни: «Забота у нас простая..». и эту, как ее: «Ты, конек вороной, передай дорогой, что я честно погиб за рабочих».

Лариса несколько раз заходила в спальню пьяненькая и слёзно упрашивала меня:

— Гулливерчик, миленький, ну можно я тебя покажу? Ну, не будь вреднючкой гадким, пожалуйста!

Я писал в ответ: «Только попробуй, спрячусь так, что ты меня больше никогда не увидишь».

Скажу не без удовольствия: эта угроза действовала.

В сущности, Лариса была одинокая и очень несчастная девчонка, без меня она просто умирала с тоски.

Время от времени она начинала допытываться, откуда я, собственно, взялся.

Я написал ей целую историю о далеком цветущем крае, где все такие, как я. В географии Лариса была не сильна, и я разместил свою историческую родину в Южной Америке, в Восточной Республике Буругвай.

Что-то вроде страны эльфов, откуда меня вывезли против воли, продали в рабство через ГУМ, а потом потеряли на улице.

— И всё там маленькое, в твоем Буругвае? — спрашивала Лариса. — И дома, и машины, и магазины?

«Конечно, — писал я крупными печатными буквами. — Иначе где бы я купил свой хорошенький костюмчик?»

Лариса поверила в эту сказку, даже полюбила ее и часто со вздохом говорила, что хотела бы в моей стране побывать.

Я охотно обещал ей выхлопотать визу.

Вот так прошла блаженная неделя.

От обильной шоколадной подпитки я слегка раздобрел.

И, конечно же, весь пропах косметикой.

Эта идиллия меня расслабила, я всё тянул со своим уходом — и в конце концов упустил время, когда мог бы беспрепятственно улизнуть.

В один прекрасный день, когда Лариса уехала на боди-бильдинг, я устроил себе маленькую постирушку, для чего мне, естественно, пришлось задержаться в нормальных размерах.

И только я успел развесить на горячей трубе в ванной рубашку, майку и трусы, как вдруг послышался звук открываемой двери.

Решив, что это вернулась моя хозяйка, я похватал свое мокрое бельишко, помчался в будуар, забрался на трюмо, дисминуизировался, спрятался за флакон туалетной воды и стал поспешно одеваться.

Игорек вошел, мрачно сел на постель, закурил и, глядя на трюмо, сказал:

— Вижу я тебя, Гулливер. Выходи, подлый трус, будем знакомиться.

Я понял, что меня выдали, и счел за благо предстать перед президентом в полнометражном, так сказать, виде.

Нет, сперва я подумал, что благоразумнее было бы продолжать играть в Гулливера, но тут же сообразил, что Игорек наверняка видел мои мокрые следы на полу.

Надо отдать президенту должное: когда с трюмо посыпались банки-склянки и я возник буквально из ничего, в незастегнутой рубахе и наброшенном на плечи пиджаке, Игорек отпрянул, но быстро собой овладел.

— И ты хочешь сказать, — спросил он, — что Лариска никогда тебя в полной форме не видела?

Я клятвенно заверил президента, что был для его содержанки лишь фигуркой у зеркала и ничем больше.

— Ну, допустим, допустим, — хмыкнул Игорек. — А ты знаешь, что о тебе вся Москва говорит? Только и слышно кругом: банда лилипутов, банда лилипутов.

Меня это очень расстроило: популярности я не искал.

— Говорят, ты со своей сообщницей кассы стрижешь, как садовник кусты.

Я возразил, что, во-первых, у меня нет никакой сообщницы, а во-вторых — на грабеж ходил только раз, и то поневоле.

— Ну, и много взял? — поинтересовался Игорек.

— Ни копья. Всё отобрали.

И на этот раз президент мне не поверил.

— Ладно, дело прошлое, — сказал он, подумав. — Тебе надо полежать на дне, пока вся эта муть не осядет. Человек с твоими способностями не должен тратить себя на мелочовку.

Слова эти пролили бальзам на мое израненное сердце. В первый раз после гибели Ниночки о моих способностях было сказано доброе, хоть и скуповатое слово.

— Значит, так, — инструктировал меня Игорек. — Нос из окна не высовываешь, на звонки — ни дверные, ни телефонные — не реагируешь. Всё, что нужно, тебе будут доставлять. Поживешь месяца два, после что-нибудь придумаем. Устраивает тебя такой расклад?

Я ответил, что устраивает, только вот с Ларисой жить в одних стенах не совсем прилично.

— Ох, какой ты моралист, — сказал Игорек с усмешечкой. — Лариску я отсюда уберу, больше ты ее не увидишь.

Холодом повеяло от этих слов, я истолковал их так, что дела Ларискины нехороши. Но помочь ей было не в моей власти: я и сам давно уже стал игрушкой судьбы.

Так нежданно-негаданно я получил передышку и возможность жить в полный рост, ни от кого не прячась среди флаконов и безделушек.

Каждое утро ровно в десять хмурый верзила в пятнистой униформе с нашивкой на рукаве «Бригада „БАРС“» приносил мне большую сумку на молнии с продуктами и напитками, разгружал ее, забирал пакет с мусором и, не сказав ни слова, уходил.

В первой же передаче оказалась хорошая электробритва, и я с радостью избавился от неопрятной щетины, которой успел обрасти.

Кормили меня, как на убой: икрой, паштетами, сервелатами, не забывали и о спиртном.

Я понимал, что богачи, в отличие от бедняков, ничего не делают даром (потому они и богачи), а значит за комфорт и безопасность рано или поздно придется платить.

Но я надеялся, что моя служба у этого человека будет направлена на общественно полезные и значимые цели.

Видите ли, сама специфика моего дарования такова, что она требует постановки каких-то крупных целей, иначе действительно можно погрязнуть в мелочах: подглядывать за девушками, изощряться в любовных утехах, шарить по чужим квартирам, потрошить конторские сейфы…

Неужели такова моя участь? Неужели мой проклятый дар — пустой каприз природы?

С этой мыслью я примириться не мог.

После гибели Ниночки я много передумал и пришел к выводу, что в моем лице Провидение, называйте как угодно, подарило человечеству уникальный шанс вырваться из жёстких размерных тисков, стать более независимым от окружающего мира.

Ведь матушке-природе, в сущности, все равно, будет муравей метровой или сантиметровой длины. Задача природы — обеспечить соразмерность всего остального, чтобы муравей занимал среди фауны и флоры подобающее ему место.

То же с человеком. Мы ж, по сути дела, не знаем истинных своих размеров, мы их исчисляем в сравнении с оглоблей, коломенской верстой, парижским эталоном.

Природа опутала человека прочной масштабной сеткой, в которой он барахтается от рождения до смерти, обреченный соразмерять с нею всю свою деятельность.

Мы, со своими авиалайнерами, шаттлами и небоскребами, находимся в плену многочисленных размерных «нельзя».

И вот появляется мыслящее существо, которое в своем саморазвитии научилось усилием воли выпутываться из этой сети. Кто сказал, что этот шанс должен достаться воришкам и скучающим дамам?

И не надо, пожалуйста, думать, что вот — Огибахин занесся. Ничего я не занесся.

Убежден, что у каждого мыслящего волнового пучка, в просторечье именуемого человеком, есть какая-то особенность, какая-то исключительная, присущая только ему возможность, заданная, быть может, далеко не напрасно.

Но, увы, не каждый волновой пучок об этом знает.

Ведь и я открыл свою способность совершенно случайно, в силу ряда чисто субъективных факторов.

Будь я в детстве благополучным, физически развитым, спортивным мальчишкой — может быть, я так и жил бы до глубокой старости в полном неведении о той бездне возможностей, которая зияет в моей судьбе.

Как знать, быть может, ходит по Земле здоровый и вполне нормальный человек, даже не подозревающий о том, что природа одарила его способностью свободно перемещаться в пространстве, в том числе и межзвездном, на сколь угодно дальние расстояния без применения каких бы то ни было технических средств.

В самом деле, почему бы нет? Почему бы волновому пучку, пусть даже и мыслящему, не иметь такой возможности?

Вопрос только в том, сумеет ли он о ней догадаться и в полной мере насладиться этой возможностью.

Словить на ней обширный кайф.

Когда Игорек предложил мне свое покровительство, я решил, что это перст судьбы: вот передо мною человек, у которого есть богатство, молодость, связи во властных кругах.

Ну, не станет же президент «Аметиста» замышлять ограбление банков, он должен найти мне иное, государственное применение.

Однако Игорек не спешил раскрывать свои планы.

Время от времени он посещал меня в моем затворничестве и вел со мною долгие, но ни к чему не обязывающие беседы касательно экономики и политики: видимо, прощупывал мои воззрения и размышлял, стоит ли вкладывать в меня деньги.

А вдруг я, чего доброго, не демократ?

Или вообще ненавистник условно-рыночной экономики.

Что комсомольцу даже помыслить невыносимо: два поколения его предков, стиснув зубы, обирали богоравный народ, кладя себе в карман самую малость, чтобы в нужный момент сказать сыну и внуку: теперь всё можно, хватай, что рядом лежит, и ни о чем таком не думай.

Я, в свою очередь, демонстрировал президенту возможности контактной дисминуизации.

Кстати, уменьшаться сам Игорек решительно отказался — то ли из самолюбия, то ли из осторожности.

Мало ли что: я же могу прихлопнуть его, как муху.

Его, президента, миллиардера. Ужас какой.

Но за моими опытами по дисминуизации объектов он следил с задумчивым интересом.

Наконец я решил поторопить своего покровителя и, воспользовавшись его очередным приходом, изложил свои мысли о государственном применении феномена Огибахина.

Игорек слушал меня терпеливо, склонив голову к плечу и приподняв бровь.

— Да полно тебе трепаться, — вяло сказал он, когда я закончил. — Какое применение может найти способность пролезть в любую щель? У нас таких умельцев навалом.

Не скрою, меня больно задела его презрительная насмешка. Задела и разочаровала.

— Ах, Игорь Дмитриевич, великий вы финансист… Массу пользы можно извлечь, стоит только задуматься. Вот хотя бы первое, что приходит на ум. Скажем, купили вы для своего офиса мебель. Это ж с доставкой целый геморрой. Между тем как при моей помощи вы можете принести ее в атташе-кейзе, за пять минут расставить по углам и довести до нужной кондиции.

— Ай, мелочь, — отмахнулся Игорек. — Чем тебя содержать, дешевле позвонить в трансагентство.

Первый намек на то, что придется возмещать расходы, первый свисточек, самое время задуматься.

— Ладно, — не унимался я, — попробую пояснить на другом примере. Сколько вы платите своему шоферу?

— Сейчас интересоваться такими вещами не принято, — недовольно ответил Игорек.

— Он мог бы крупно экономить на питании, — оставив без внимания реакцию собеседника, сказал я. — Представьте, что после работы ваш шофер регулярно дисминуизируется: одного чизбургера ему хватит на неделю. Разве это не экономия?

Я уже рассказывал, что камергер и компания не давали мне умереть с голоду, подкармливая крошками со своего стола. Вот так и родился мой продовольственный план.

— Безусловно, экономия, — согласился Игорек. — Но мне-то с этого что? Все равно я буду ему платить пятьсот долларов в месяц. Где логика, Гулливер? Ты толковал о каких-то грандиозных проектах, а потом вдруг занялся проблемой пропитания моего персонала. Не могу уловить связи.

— Связь самоочевидная. Вы видели когда-нибудь, как люди в поисках еды шарят по помойкам?

— Видеть не приходилось, но слышал не раз. По-моему, всё это выдумки газетчиков. Ну, хорошо, допустим, я неправ. И чем ты можешь помочь этому горю?

— Мне ничего не стоит уменьшить хоть сотню тысяч бомжей — если они, как поется в песне, возьмутся за руки. Теперь вы понимаете ход моей мысли?

— Нет, не совсем, — нахмурился Игорь Дмитриевич.

Я уже заметил, что президент «Аметиста» очень высокого мнения о своем интеллекте и не любит, когда его ловят на непонимании.

— Уменьшить сотню тысяч человек — и накормить их девятью хлебами! — с излишним, быть может, пафосом пояснил я. — Но в одиночку мне с этим не справиться. Нужен спонсор.

Некоторое время Игорек молчал, пытаясь представить себе грандиозную картину массовой дисминуизации бомжей в масштабах всей страны, потом лицо его прояснилось, и он начал смеяться.

— Вот это государственная идея! Сперва бомжей изведем, потом за шахтеров примемся. Будем снимать их с пикетов, как груздей. А после пенсионеров, учителей, вообще безработных. То-то просторной станет матушка Россия!

Я терпеливо ждал.

— Ты с кем-нибудь делился этим планом? — отсмеявшись, осведомился Игорек.

— Нет, не успел.

— Ну, и слава всевышнему. Забыть, забыть, всё забыть. Есть, друг мой Гулливер, исполнители, нередко очень даровитые, и есть генераторы идей. Так вот, ты не генератор. И лучше не суетись. Генерировать идеи будут другие.

Ладно, другие — так другие. Подождем, время терпит.

В одно из своих посещений Игорек озадачил меня вкрадчивым вопросом:

— В окошечко все-таки поглядываешь?

— Есть такой грех, — сознался я. — А почему нельзя?

— Не то что нельзя, но — не советую. Опасно для твоего здоровья. Во дворе стали появляться какие-то посторонние людишки. Полагаю, из твоих бывших соратников. Если ты им что-то задолжал, они так просто не отстанут.

Что-то в выражении глаз Игорька мне не понравилось. Он смотрел на меня с нехорошим прищуром.

— Как же они меня вычислили? — недоверчиво спросил я.

— Очень просто. Ларка подобрала тебя в двух шагах от «Феникса», который, как я понимаю, ты потрошил. Теперь твои друзья отрабатывают ее след. На всякий случай я расставил тут своих ребят, так что не удивляйся.

Игорек лукавил: топтунчики у дверей моего убежища и возле подъезда появились сразу после его первого визита. Конечно, люди «Аметиста» понапрасну не светились и не дышали в замочную скважину, но их незримое присутствие ощущалось. Кто-то постоянно шаркал ногами и сморкался на лестничной площадке пролетом ниже. А один раз, глядя из окна, я заметил, что мой «Барс», прежде чем сесть в свой огромный джип, перекинулся парой слов с автолюбителем, пытавшимся у подъезда завести «жигуленка»: это был короткий разговор двух служак, делавших общее дело. Когда снабженец отбыл, автолюбитель закрыл капот, забрался в кабину и оттуда до обеда наблюдал за подъездом и моими окнами. Потом уехал и он, а на его месте появился другой.

Короче, с моей берлоги не спускали глаз круглосуточно. И дело было не в интригах камергера: я нужен был Игорьку, и он не желал, чтобы меня перехватили.

— Вот тебе, опять же на всякий пожарный, маленькая штучка, — сказал Игорек и протянул мне пистолет. — Бери, бери, не стесняйся, у меня еще есть. Пригодится хотя бы для того, чтобы уйти из жизни добровольно, а не по желанию каких-то там мудаков. Такие уж наши времена.

Пистолет был серый, пластиковый, приятно шершавый на ощупь, так отделывают дорогие портативные фотокамеры. Несмотря на свой приличный (около килограмма) вес, он легко ложился в ладонь.

— Это что, «беретта»? — спросил я, принимая подарок.

— Ну, почему — как пистолет, так обязательно «беретта»? Не будь пошляком, Гулливер. Поднимай выше, это австрийский «глок-30», я за него в Будапеште полторы тысячи баксов платил. Десять патронов в обойме, одиннадцатый в стволе. И, между прочим, ни единой металлической детали: захочешь угнать самолет — лучшего оружия не надо.

Конечно, я и сам раньше подумывал об оружии: а как иначе может защитить себя маленький человек, которого травят крысами и пытаются силком запихнуть в водочную бутылку?

Но это были, так сказать, мои трудности, я ни у кого пистолет не просил. «Аметист-банк» обеспечил мне наружную охрану, и снабжать меня оружием было совершенно излишне.

С другой стороны, почему не расценить это как проявление доверия? Жест характерный и совершенно естественный для психологии гражданской войны.

Придя через пару дней, Игорек как бы между прочим осведомился, не пробовал ли я стрелять.

Я ответил, что делать это в квартире неблагоразумно.

— А при дисминуизации? — спросил он. — Давай попробуем. Люблю безобразия.

Я решил, что это просто мальчишеское любопытство, и доставил ему удовольствие.

Стрелок я был никудышный.

В армии старшина Саенко говорил:

— С твоей фамилией только мимо очка ссать. И детей у тебя не будет, ты своей бабе куда надо ни в жисть не попадешь.

Игорек очень интересовался дальностью боя и пробивной силой пули, меткость моя его не заботила:

— Дело наживное.

Один раз даже подставил вместо мишени свою ладонь, и я, не без тайного злорадства, в нее пальнул.

— Уй, больно! — завопил президент «Аметиста», вскочил и заплясал по комнате, тряся рукой и дуя на крохотную ранку.

С трех шагов (то есть, считай, с пятидесяти метров по парижскому счету) моя микроскопическая пуля пробила президентскую ладошку насквозь.

После этой пристрелки мне в продуктовую сумку стали вкладывать и патроны.

Но даже это не вспугнуло меня и не побудило к бегству: я всё еще предпочитал верить обещаниям Игорька, что государственные дела у меня еще впереди.

В гостиной я устроил мини-тир и развлекался от нечего делать, как офицер провинциального гарнизона.

От стены до стены поперек там было три с половиной метра, по парижскому счету — триста пятьдесят.

Через неделю с такого расстояния я выбивал шестьдесят из ста, а это, простите, для белобилетника совсем неплохо.

Так прошло четыре месяца. Миновала зима, стаяли снега, отшумели майские праздники, во дворе зазеленели деревья.

Посещения Игорька участились: теперь президент «Аметист-банка» заезжал ко мне ежедневно.

Началась политобработка.

Имитируя дружескую откровенность, Игорек жаловался на трудности дикого российского рынка, мне же полагалось лишь согласно мычать в ответ.

Как и всякий агитатор, президент говорил банальности, от которых ему самому вязало скулы.

Реформы в стране буксуют, втолковывал мне он, это ясно даже ребенку.

Ожидания, что невидимая рука рынка всё решит и устроит, не оправдались, народ в своей массе глубоко разочарован и обижен на молодых реформаторов, то есть на нас.

Почему? А потому, что в объективный процесс вмешались субъективные тормозящие факторы.

Все добрые начинания и задумки воплощаются в дерьмо — в точности, как у осы, которая, подобно пчеле, строит свои серые соты — и заполняет их несъедобной дрянью.

Эту образную фигуру Игорь Дмитриевич придумал сам, втайне ею очень гордился и иллюстрировал ею свои речи неоднократно, сам наверняка считая себя медоносной пчелой.

Вопрос, что делать, неактуален, говорил он, всем и так понятно, что делать: установить, кто виноват, — и устранить досадную помеху.

Тогда всё пойдет как по маслу.

Я слушал — и погружался в глубокое уныние.

«Если кто-то делает не то, что мне требуется, его надо срочно задавить». Этот принцип шустрый юноша впитал с молоком матери.

Других способов он просто не знал.

Мне следовало бы давным-давно догадаться, что меня не просто держат про запас, меня высиживают, как киллера.

А пистолет мне был вручен только для того, чтобы я привык к оружию и, грубо говоря, пристрелялся.

Оставалось лишь узнать, кого мне заказывают.

К этому и вел мой президент.

— Почему я с порога отверг твою продовольственную программу? Коллективное кормление бомжей — бред, конечно, собачий: бомжи сами виноваты, что они бомжи. Пусть научатся играть на бирже. Но возможен вариант: скажем, пропитание заключенных. И к кому мы с этим планом придем? К нему, к этому пидеру гнутому. А он все наши с тобой задумки-живинки тут же присвоит и обратит не на государственную, а на свою личную пользу. Хотя, казалось бы, куда еще, но этому говноеду всё мало. Прожорлив и притом здоров, как бык, еще полсотни лет проживет, если его не прикончить. Да как прикончишь? Охраны у него — целый батальон, свои бэтээры, свои вертолеты. Маршруты меняет по три раза на дню, ночует на разных квартирах…

Я молча слушал его горестный монолог и кивал: действительно, как такого прикончишь, с этими гнутыми пидерами прямо-просто беда.

Короче говоря, Игорек замыслил нечто действительно из ряда вон выходящее.

Настолько выходящее, что в итоге я был вынужден спасаться бегством за пределы России.

Речь шла ни много, ни мало — о вице-премьере федерального правительства.

Фамилию называть не стану, дело прошлое, тем более их там до чёрта, все вице — и все первые, как в дурдоме.

Но этот первый был какой-то особенный: чем-то он Игорёчку мешал.

Собственно, мешал — не то слово: его имя Игорек не мог произнести без грязной брани.

Из уст этого чистюли с внешностью Алена Делона матерщина звучала особенно запредельно.

Устранение вице-премьера готовилось уже давно, мое появление лишь ускорило процесс и расширило круг возможностей. Например: пронести в кабинет жертвы заблаговременно дисминуизированную мною бомбу.

Вариант «Клякса».

Но от этого плана заговорщики отказались.

Бомбу все равно пришлось бы приводить в нормальные размеры, а это шум и след, что крайне нежелательно.

Яд — тоже след, который непременно будут искать.

Причиной смерти должно быть то, что в голову никому не придет. К примеру, пуля, уменьшенная в сотню раз. Кто ее станет искать, эту смертоносную свинцовую искру?

Окончательный план под названием «Белка» был бесхитростен и прост: меня приносят в вице-премьерский кабинет, прячут на стеллаже между книгами, в нужный момент я выхожу и стреляю вице-премьеру в глаз.

Пуля разрывная, диагноз — так, ничего особенного, кровоизлияние в мозг.

Все пляшут и поют, реформы получают мощный энергетический импульс.

В суматохе меня забирают, доставляют в безопасное место, снабжают ксивами, швейцарской визой и отпускают.

Свежо предание.

Триста тысяч баксов переводят на мой счет в лихтенштейнском банке.

Нашли дурака.

В Лихтенштейне я пережидаю неизбежную кратковременную смуту — и возвращаюсь в Россию, чтобы уже без помех вершить большие государственные дела.

Читай: чтобы сидеть в какой-нибудь мышеловке и ждать следующего боевого задания.

Или унизительной смерти.

Игорек так бездарно хотел меня использовать, что я твердо уверился: бедность и глупость — не синонимы, нет.

Оставалось лишь поддакнуть ему — и при первой же возможности сыпануть.

Однако поддакивать Игорьку означало бы вызвать его подозрение: что это ты в меня такой влюбленный?

Поэтому, когда мне было предоставлено слово, я сказал, что план «Белка» неприемлем по причинам философского свойства: смерть отдельного человека ничего не изменит, и вообще я считаю, что никто не имеет права никого убивать.

— Ай, брось, — отмахнулся Игорек. — Тоже мне дзэн-буддист. Не на тебе ли висит дельце о зверском изнасиловании и убийстве? Не делай коровьи глаза: нам всё известно. Но к правосудию мы обращаться не станем: просто передадим тебя твоим друзьям. А уж они тебе кишки на шею намотают.

— Добро, — сказал я. — Раз так, давайте говорить начистоту. Пусть я убийца и насильник, но ваших убеждений не разделяю и методы одобрить не могу. Конечно, вы хозяин положения, и после того, что вы мне рассказали, у меня нет выбора: я должен принять ваше предложение, иначе мне не жить.

Игорек кивнул, признавая справедливость моих слов.

— Но есть такая сфера, — продолжал я, — в которой нет иного хозяина, кроме меня. Это дисминуизация, моя, так сказать, епархия. Согласитесь, что насильно дисминуизироваться и делать, что приказано, вы меня заставить не можете. Я стану исполнителем ваших планов лишь при наличии твердых гарантий моей личной безопасности и приличного заработка.

— Мое слово — это уже гарантия, — высокопарно заметил Игорек.

— Не сейчас и не здесь, — возразил я. — Гарантии должны лежать в той области, где хозяин положения я. Мое условие такое: перед началом акции я дисминуизирую вас…

— Кого? — не поверил своим ушам Игорек.

— Вас, милостивый государь. Дисминуизирую и оставляю здесь на трюмо — в качестве заложника, если хотите.

— Ах ты, сявка! — вскричал оскорбленный президент.

— Погодите, это еще не всё. После акции я забираю вас с собой в Лихтенштейн и только там по получении денег возвращаю к нормальной жизни. После чего мы расстаемся уже навсегда, поскольку никаких государственных прожектов с таким говнюком, как вы, я разрабатывать не намерен.

— Это всё? — помолчав, осведомился Игорек.

Я кивнул.

— Ну, за говнюка ты должен поплатиться. Урезаю твой гонорар на пятьдесят тысяч.

— Хозяин — барин, — сказал я.

— Помолчи! — оборвал меня Игорек. — А заложницей пусть побудет моя супруга.

В смысле, «эта тля».

— На тебе, Боже, что нам негоже, — с презрением отвечал я. — Тогда уж давайте Ларису.

Я запустил этот пробный камень в надежде проверить, жива ли еще моя двоюродная сестричка.

Оказалось, жива и по-прежнему любима.

— Ишь, раскатал губу! — вспылил президент. — А мадам Батерфляй не желаешь?

Мы препирались больше двух часов и в конце концов сошлись на том, что на трюмо останется его девятилетний сын.

— Всем своим самым дорогим рискую для пользы дела! — патетически воскликнул Игорек. — Имей в виду: ни один волос не должен упасть с его головы.

Я прекрасно знал, что детей у Игорька нет, а значит он рассчитывает подсунуть мне какого-нибудь цыганенка.

На этом можно было бы остановиться, но для верности я сделал последний зигзаг.

— А откуда я узнаю, что это будет ваш сын?

— Завтра утром тебе привезут наши семейные фотографии, — не моргнув глазом, отвечал Игорек.

Дурной я был бы дожидаться этих липовых фотографий.

В моей изоляции, как я уже говорил, имелась одна отдушина: «Барс», приносивший продукты, забирал с собой черный пластиковый мешок с бытовыми отходами.

Этот неэквивалентный обмен являлся нашим единственным совместным действием, и постепенно он оброс некоторыми человеческими подробностями.

Мне казалось, что обязанность выносить за мной мусор не нравится «Барсу», задевает его воинское достоинство: забирая мешок, этот смуглый верзила не то что краснел, но темнел лицом и угрюмо косился в мою сторону.

Мне лично тоже не нравилось, что этот тип воротит от меня морду, как от неродного покойника.

В качестве отместки я непременно выносил мешок с мусором лично и торжественно передавал из рук в руки с поклоном и какими-нибудь шутливыми словами (типа «Подарок фирмы»), на что верзила не отвечал, только еще больше мрачнел.

Акт передачи черного мешка я давно уже разработал в качестве резервного варианта бегства.

Если бы верзила бросал мешок в контейнер возле подъезда, мне пришлось бы отказаться от этого варианта: «Барс» приезжал в десять утра, а коммунальщики опорожняли контейнеры на рассвете, и это означало, что, забравшись в черный мешок, я должен был валяться там почти сутки.

За это время меня могли хватиться, а вылезать из контейнера среди бела дня было равносильно самоубийству.

Не говоря уже о факторе кошек, крыс и бродячих собак.

Но из окна я заметил, что камуфляжник забирает мой мешок с собою в джип и увозит — видимо, на помойку в другом районе: предосторожность, как я думал, не чрезмерная.

Прошу простить за эти малоприятные подробности, но они лишними не являются: другой возможности сбежать из этой западни у меня не было.

Я стал приучать «Барса» к мысли, что мусор он должен забирать с кухни сам.

Перестал выходить к нему в прихожую: то курил, валяясь в постели, то брился в ванной комнате, то смотрел телевизор в гостиной — и оттуда напоминал ему о подарке фирмы.

Поначалу важно было, чтобы он меня видел через раскрытую дверь и не кидался искать по всей квартире.

Но постепенно необходимость в этом отпала: верзила привык, что для него, как говорится, я всегда дома.

Несколько раз к его приходу я запирался в ванной, включал душ и мурлыкал там какую-нибудь песню, потом выходил как ни в чем не бывало, говорил ему «А, это вы, привет-привет» и шествовал в спальню.

Так мне удалось притупить бдительность камуфляжника, и в один прекрасный день он удовлетворился магнитофонной записью моего пения и плеска воды за закрытой дверью ванной.

Это была репетиция бегства, которую я время от времени со стабильным успехом повторял.

И вот пришла пора премьеры: на генеральную репетицию времени уже не осталось.

Утром, когда камуфляжник должен был принести мне семейные фотографии Игорька, я включил в ванной свежеизготовленную купальную фонограмму, запер дверь изнутри на защелку, дисминуизировался и через щель под дверью вышел в прихожую.

Мой спасительный черный мешок возвышался надо мною подобно Джомолунгме. Я нашел заблаговременно сделанную прорезь, забрался в мешок и затаился в пустой сигаретной пачке, для виду полусмятой, но мягко устланной внутри.

И вспомнилось мне раннее детство, трогательная книжка про мышонка Пика… Как там моя бедная матушка, что она обо мне думает? Что ей говорят обо мне? Я ведь даже не могу ей позвонить…

Впрочем, долго предаваться ностальгическим размышлениям мне не пришлось. Я услышал жуткий скрежет ключа в замочной скважине, глухой удар двери, тяжкие шаги моего снабженца.

— Закрывается, засранец, — прогудел гулкий бас. — От кого здесь закрываться?

Затем я почувствовал, что меня вздымает, как на воздушном шаре, и понял, что трюк мой удался.

Дорога была долгая, тряска ужасная, я боялся выронить из кармана свой верный «глок» и то и дело его ощупывал: там, куда меня везли, он должен был мне очень и очень пригодиться.

Нет, я хочу, чтобы вы прочувствовали весь ужас и всю абсурдность моего положения.

Университетский преподаватель, человек пусть без громкого имени, но вполне достойный, пользовавшийся любовью студентов, расположением руководства и уважением коллег, я вдруг в буквальном смысле слова оказался на помойке жизни и выбраться из этой мерзости мог только рискуя своей головой.

Конечно, я сам выбрал этот путь — в тот час, когда пошел на первое свое правонарушение: без спросу и разрешения проник в чужую квартиру.

Именно тогда я поставил себя вне общества.

Что ж удивляться тому, что в итоге я оказался среди отбросов?

Вот о чем размышлял я, едучи на свалку в черном пластиковом мусорном мешке.

Но приехал я не на свалку.

Когда движение прекратилось и я почувствовал под собою твердую поверхность, я выбрался из коробки и сквозь полупрозрачную стенку пакета увидел, что мой «подарок фирмы» стоит на кухонном столе, и над ним склонились два старческих лица — большие, подслеповатые, в крупных морщинах и бородавках.

Как с иллюстрации к сказке братьев Гримм.

На кухне сильно пахло кошкой.

— Ну, ладно, крёстная, я пошел, — пророкотал от двери камуфляжник. — Не знаю, чего этот козел туда набросал. Может, что-нибудь и найдете.

Я поспешно юркнул в свою сигаретную пачку и замер.

Проводив крестника, старички принялись разбирать содержимое мешка.

— Смотри-ка, Гриша, — сказала старушка, — паштет почти несъеденный, полбанки шпротов. Жаль, маслице вытекло. А это что? Колбаса твердокопченая, чуть не полбатона. Вот нелюдь какая, хорошие продукты выбрасывает…

— Не осуждай, Клава, — отозвался старик. — Может, болеет человек, на пищу смотреть не может.

Надо сказать, что накануне побега я и в самом деле сильно нервничал и почти ничего не ел.

— Да не болеет, а зажрался, — возразила старушка. — Ну, Бог ему судья. Будет у нас с тобой сегодня праздник.

И сигаретная моя пачка полетела в мусорное ведро.

Старички еще долго радовались своей добыче и нахваливали крестника, а потом сели завтракать.

Тут кошачьей мочой запахло еще сильнее, и я услышал тошнотворное мяуканье.

— А вот и Мурочка наша пришла, — сказала старушка. — Проголодалась, бедная. Не плачь, поделимся мы с тобой вкусненьким.

Однако проклятая кошка не польстилась на вкусненькое, она всё вертелась около ведра и пыталась его опрокинуть.

— Наверное, мыш туда забрался, — рассудила старушка. — Поди, Гриша, вытряхни в мусоропровод.

Мне совсем не улыбалась перспектива лететь сломя голову с черт-те какого этажа, и я решил уже, что пришла пора предъявиться, но, на счастье, старик запротестовал:

— Вот, у тебя всегда так. Как новости по телевизору, так ступай выноси мусор. Я расцениваю это как вредительство.

— А что, уже двенадцать? — удивилась старушка. — Ну, ладно, так и быть, пойдем, посмотрим, после вынесешь.

И они удалились в комнату, а я остался наедине с неугомонной Муркой, которая фырчала, надыбив шерсть, и не оставляла намерения со мной разобраться.

Дождавшись, когда старички у телевизора стали дружно возмущаться новыми порядками и проклинать власти, я возник из ведра во весь рост.

Мурка заорала от ужаса, и я бросился бежать из этой гостеприимной квартиры.

Пока старички дотрюхали до кухни, я был уже на лестнице, двумя этажами ниже. Вряд ли они поняли, что случилось: просто хлопнула дверь — возможно, где-то у соседей.

Так что видела меня одна лишь кошка Мурка, тварь бессловесная и давать свидетельские показания неспособная.

Короче говоря, я, как колобок, ушел и от бабушки с дедушкой, то есть от крёстных моего сторожа, но успокаиваться на мысли, что это бегство сойдет мне с рук, было неблагоразумно: я знал о планах Игорька, а в подобном знании, как говорится, много печали.

Выход у меня оставался только один: покинуть Россию и обосноваться в благополучной стабильной державе, где ни у кого не будет причин меня преследовать.

Свой выбор я остановил на Германии — стране, живущей по-крупному и в то же время ценящей спокойствие и уют.

Умом я понимал уже тогда, что никакое зарубежье, никакая Германия, никакой Лихтенштейн мне не помогут, поскольку свое прошлое человек всю жизнь возит с собою, и в этом багаже среди прочего хлама лежит первопричина всех его бед.

Пока я не вернусь в ту роковую точку, где я сошел с пути порядочного человека, мне суждено вновь и вновь оказываться в паутине порока.

Но это означало, что я должен явиться с повинной и сдаться российским властям. Увы, на такой подвиг лояльности и самоотречения мне не хватало силы духа.

Вы тут уютно окопались, и каждый новый пришлец оттуда вас раздражает: «Чего приперся? Езжай назад!»

Но если я туда вернусь, меня просто убьют — в десяти шагах от границы. И этот груз останется на вашей совести, вы не освободитесь от него никогда.

Конечно, не мне говорить эти слова: на моей собственной совести лежит тяжкое бремя. Из прихоти, из баловства я стал причиной гибели прекрасной юной женщины, оставил за своей спиной безутешных ее родителей. Ежеминутно я слышу, как они меня проклинают.

Хотя, с другой стороны, всех кто-нибудь да проклинает. Непроклятых нет и быть не может, кроме младенцев.

У всех за спиной череда безутешных жертв.

Снабженец мой завез меня в Бескудниково.

Оставаться там было неблагоразумно, и я не мешкая, но и не торопясь, на автобусах и троллейбусах с многочисленными пересадками перебрался на Ленинский проспект, поближе к германскому консульству.

Там я снял квартиру у одной тетушки по имени Марина Петровна: она как раз собиралась на дачу до осени и прилежно отрывала телефонные язычки объявлений «Снимем квартиру» на остановках общественного транспорта, за каковым занятием я ее и застал.

Обаять эту женщину оказалось несложно. Она питала глубочайшее почтение к вузовским преподавателям и считала их людьми тихими и аккуратными.

Похвальное заблуждение.

За долгим чаепитием с вареньем я поведал Марине Петровне, что получил от зарубежной фирмы крупный заказ на перевод научного текста и нуждаюсь в тишине и одиночестве: коммунальная квартира, где я прописан, этого мне обеспечить не может.

Марина Петровна прониклась ко мне еще большим уважением, что не помешало ей заломить несусветную цену и слупить с меня плату за три месяца вперед.

Кроме того, она потребовала клятвенных заверений, что девок я в квартиру водить не буду.

Мне ничего не стоило дать такие заверения, тем более искренние, что общением с женским полом я сыт был по горло.

Со своей стороны Марина Петровна обещала, что до середины сентября не будет мне никоим образом досаждать.

На другое утро я полностью экипировался в универмаге «Москва» (за наличные, естественно), там же обзавелся кое-каким багажом, приобрел для вящей убедительности пишущую машинку, поменял баксы и рубли на марки и перебрался к Марине Петровне.

Проводив любезную хозяюшку до электрички и еще сотню раз заверив ее, что буду вести монашеский образ жизни, я вернулся домой и пошел наливать ванну.

Однако отдохнуть от пережитого и хоть на час расслабиться мне не дали: раздался долгий настойчивый звонок.

Подкравшись к двери, я заглянул в глазок. На площадке собралась целая куча народу: трое мужиков в форменных австро-венгерских кепочках, суетливая бабулька и два мужика с остолбенелыми лицами понятых.

— Да там он, там! — ядовитым голосом говорила бабулька. — Вон, свет головой заслонил. И вода льется. Высаживайте дверь.

Звонок повторился, потом в дверь забухали кулаки.

— Налоговая инспекция! — крикнул фуражечник. — Вы обязаны открыть и предъявить документы.

Мне стало легче: видимо, соседи донесли, что хозяюшка моя сдает квартиру и не платит налоги. Черта с два я им открою, не те времена.

Однако голос пришлось подать: иначе действительно высадят дверь, а потом скажут, что так и было.

— Какая еще инспекция? Я вас не вызывал. Тётя мне велела никого не впускать.

— Вы квартирант? — строго спросил фуражечник.

— Зачем? У меня свой дом есть. Я племянник Марины Петровны. Квартиру караулю. Буду каждый день сюда приходить.

— Откройте и предъявите документы.

— Не открою. Я вас боюсь.

— Тогда будем ломать дверь.

— Ломайте.

Потоптавшись еще у порога, фуражечники ушли. Разошлись по этажам и понятые. Осталась соседка.

— А я вот не уйду! — пропела она. — До ночи стоять буду.

Я приоткрыл дверь и грозно сказал:

— А ну, пошла отседа, стукачиха поганая!

Проклятая баба прыснула прочь, оставив меня полным и безоговорочным победителем.

Однако мне стало ясно, что покоя здесь не будет.

Поэтому я решил не откладывать свои дела в долгий ящик и немытый отправился к консульству ФРГ с твердым намерением устроить свою судьбу сегодня же, чего бы это мне ни стоило.

Огромная толпа у проходной консульства меня не обескуражила: я как раз боялся одиночного прохода по мраморным посольским анфиладам под зорким наблюдением российских и германских властей.

А потом: очередь, милая очередь, что может быть роднее для бывшего советского человека?

Питательная среда, аккумулятор житейского опыта — и зримое доказательство, что ты на верном пути.

Все туда — и ты на лыжах.

Я потолкался среди людей, записался на послезавтра, уточнил время перекличек, послушал чужие разговоры.

Из разговоров выяснилось, что место в очереди можно купить, и довольно недорого.

Выяснилось также и то, что за калиткой, на территории консульства Огибахину ничего не светит.

В толпе не нашлось ни одного индивида, который не имел бы как минимум приглашения от родных, от знакомых, от партнерских фирм, от международных организаций, просто от людей доброй воли.

А у меня в Германии не было ни родных, ни знакомых, ни тем более деловых партнеров.

Времени наводить контакты у меня тоже не имелось.

Оставалось, в который уж раз, довериться какому-нибудь незнакомому человеку.

Я облюбовал молодого очкарика, стоявшего в очереди с кипой загранпаспортов в руках, отвел его в сторонку и предложил за визу десять тысяч условных единиц.

Глаза у него вспыхнули, как у рекламного кота, он затребовал двадцать штук, сошлись на пятнадцати.

Однако паспорт мой очкарику не понравился. Перелистав его, он кисло сказал:

— Не, с такой ксивой даже за миллион не возьмусь.

И возвратился в свою очередь.

Эту щепетильность я не сразу оценил по достоинству: ведь мог бы взяться, получить деньги — и сбежать.

Именно так и замыслил поступить следующий мой собеседник, отзывавшийся на имя Кирюха.

— Визу без приглашения? Кайн проблем, нет вопросов. Почему не помочь хорошему человеку?

Я с трепетом вручил ему свой поруганный паспорт. Кирюха в него даже не заглянул.

— В Германии раньше бывал? Пребывание просрачивал?

Кирюха произнес «просрачивал» без тени юмора, в полной уверенности, что умри — лучше не скажешь.

Был он коренастый, весь какой-то кругленький (возможно, из-за тренировочного костюма с шальварами), но не рыхлый, а прилично накачанный.

Я признался, что нигде за границей вообще не бывал.

Это Кирюху удивило.

— Варум зо? Почему так? — спросил он меня с пренебрежительным сочувствием, как будто я сообщил ему, что еще не утратил невинности. — Сейчас только ленивый не ездит. Допуск мешает?

— Да нет, просто как-то не тянуло.

— Ага, а теперь потянуло. Аллес клар, всё понятно. Учти, я работаю на предоплате. Гони пять штук и жди у выхода. Вот так. Теперь бис бальд. До скорого.

Скорого свидания у нас, однако же, не получилось. Я ждал до обеденного перерыва, маясь сомнениями: а вдруг у консульства есть другой выход?

Но ничего подобного: Кирюха, руки в брюки, безмятежно посвистывая, вышел из проходной прямо на меня.

— Совсем фрицы оборзели, — сказал он. — К каждой букве цепляются. Но всех не отошьешь, не такой мы народ. Аллес ин орднунг, всё в порядке, Толик, завтра твой аусвайс будет готов. Встречаемся в девять на этом же месте.

Однако на его румяном лице отчетливо читалось «Завтра ты меня будешь очень долго искать».

В кармане пиджака у меня лежал мой серый «глок». Удобства ради я уменьшил его раза в полтора, но дальности боя и скорострельности он от этого не потерял.

Я сунул руку в карман, выразительно шевельнул стволом — Кирюха втянул голову в плечи, глаза его посветлели.

— Ладно-ладно, — забормотал он, — всё понял. Вот деньги, вот пасс. Аллес цурюк, всё вертаю. Простите, обсдался. Не учел элемент крутизны.

— А почему аллес цурюк? — поинтересовался я.

— Плохая корочка у вас, — отвечал Кирюха. — Хреново сделана, фальш гемахт. Харьковская работа.

Искать другого человека мне было не с руки. Да и зачем? Этот прохиндей мне понравился: шустрый, бывалый — и не отморозок какой-нибудь, радостное приятие жизни от него так и лучилось.

Я завел Кирюху к себе домой, угостил хорошим коньяком, рассказал о своих возможностях, дисминуизировался пару раз на скорую руку.

Малый оказался понятливым.

— И деньги тоже с тобой уменьшаются?

Я показал, что происходит с деньгами.

Мой толстый портмоне, набитый дойчемарками, произвел на Кирюху подобающее впечатление.

— Так бы сразу и сказал, а то — пушкой под ребра тыкать. Провезу, натюрлихь, какой разговор. Будет это стоить десять кусков — и опять же на предоплате.

— Нет, милый мой, — возразил я, — о предоплате придется забыть. Только по прибытии. И учти: даже в мелком виде я вооружен и очень больно стреляю.

Дела у Кирюхи за границей были, по его словам, обыкновенные, он занимался ими регулярно и уже не первый год.

Съездить в Германию, купить там по заказу джип, перегнать до Травемюнде, погрузиться на паром, высадиться в Риге, а далее — форвертс нах Москау по Волоколамке.

Или — на пароме до Хельсинки, по шоссе до Выборга, дальше — на Питер и по Ленинградке в первопрестольную.

Знай себе плати по дороге ментам — за превышение скорости, за неправильный обгон, просто за товарный вид иномарки: заказчик все денежки вернет, были бы квитанции.

Кирюха предпочитал выборгский вариант, но клиенты на это шли неохотно: комфортабельный финский паром обходился дороже, чем мелкая латвийская посудина.

Через Польшу Кирюха гнал машину только раз — и закаялся: на дорогах разбой, на границах поборы.

Впрочем, и на родных просторах хватало забот: при въезде в Тверскую губернию плакат ГАИ предупреждал, что на трассе грабят, так что просьба проезжать не мешкая.

Ночевать приходилось у подножья стаканов той же автоинспекции, каковой сервис также надо было проплачивать.

Так Кирюха зарабатывал свой хлеб, наслаждаясь кочевой жизнью и не терзаясь мыслями о будущем.

В Германии у Кирюхи, как он уверял, имелось множество влиятельных корешей, которые могли и паспорт выправить, и бессрочную визу.

Насчет бессрочной визы я усомнился: зачем тогда ему обивать пороги консульства?

Но всё это были мелкие отклонения от истины. Если даже десятая доля того, что Кирюха наплел о своих закордонных возможностях, соответствовало действительности, — с ним можно было работать.

К несчастью, этот король автострад панически боялся летать и ездил в Германию только поездом.

Это, конечно, всё осложняло.

Впрочем, меня в самолете тоже укачивало.

Двое суток до отъезда я провел на квартире Марины Петровны без света и воды, стараясь ничем не выдать своего присутствия, в полной готовности немедля исчезнуть.

В назначенный час Кирюха явился ко мне домой. Бодрый, деловитый, все в том же тренировочном костюме и в белых кроссовках: другой одежды и обуви он, похоже, просто не знал.

— Привет нелегалам! Чё в темноте сидишь?

— Всё вырубил перед дорогой.

— Так в кальсонах и поедешь?

Положим, я был не в кальсонах, а в недешевой голландской пижаме: мне предстояло тридцать шесть часов (ночь, день и еще одну ночь) провести в спальном мешке.

— А где твой багаж?

Я молча показал на пачку «Марльборо», лежавшую на столе. Все мои пожитки (два чемодана, кассет ник с наушниками, баул с едой-питьем, фонарик, чтиво и спальный мешок) были уже загружены вовнутрь.

Присели на дорожку.

— Имею разговор, — сказал Кирюха. — У меня тридцать пять тысяч чужих, вот такенный рулон. Ты ужать для меня их не мог бы? Раз в пятьдесят, чтобы в фестончик влезли. А то ведь сбондят, чего доброго. Или на границе отберут.

Я отметил, что немецкие словечки из его речи пропали: должно быть, оттого, что разговор шел по существу.

— Уменьшить-то дело нехитрое. Но ведь вернуть их в нормальный размер ты всё равно без меня не сможешь. Лучше отдай на хранение мне.

— Ну да, — Кирюха хитро сощурился. — А детородный орган полярного зверя не хочешь?

Я хотел было ответить в том смысле, что я ему не то что детородный орган, голову свою ему доверяю — и то ничего.

Но тут за окном мне послышалась какая-то топотня. Я выглянул — и точно, в подъезд рысцой вбежал деятель в шерстяной маске с автоматом наперевес. За ним — другой, третий, четвертый.

Есть народная примета: хлопцы в масках — не к добру.

— Вот радость-то какая, — сказал я Кирюхе. — Налоговая полиция к нам в гости идет. Смыться уже не успеем, придется поиграть в прятки.

— А я здесь при чем? — удивился Кирюха. — Это, брат, твои трудности. Я, может, просто к другу зашел. Попрощаться.

— Попрощайся заодно и со своими деньжатами. Оприходуют — и спасибо не скажут.

Я распахнул балконную дверь (там была пожарная лестница), сунул свою транспортную сигаретную пачку под диван и, не вдаваясь в лишние объяснения, схватил Кирюху за плечи.

— Эй, ты мне это брось! — успел только вскрикнуть мой провожатый, и мы с ним провалились в малый мир.

Только добежали до красно-белого контейнера под диваном, только юркнули в прорезанный сбоку клапан — как в квартиру уже ворвались.

Масочники не стали тратить время на банальные звонки и стук в дверь: они просто привели с собой слесаря, и тот без труда открыл нехитрый замок Марины Петровны.

— Через балкон сбежал, паразит! — сказал один из хлопцев. — А во дворе у нас кто?

— Хрен в манто, — отозвался другой.

И, грохоча коваными ботинками, масочники убежали.

— Сколько нам здесь куковать? — сидя рядом со мною на полу темной пачки, пробурчал Кирюха. — На поезд опоздаем.

— Ай, мы мелкая дичь, караулить не станут, — успокоил я его. — У них таких, как мы, пол-Москвы. Да ты не трясись, возьми фонарик, погляди, как я устроился.

Кирюха встал, походил по моему убежищу, оглядел штабель толстенных, как заводские трубы, сигарет — и повеселел.

— Однако просторно, — заметил он. — Человек двадцать пять войдет, если не тридцать. А чего ты пачку взял какую-то давленую? Щели кругом. Для воздуха, что ли?

— Нет, это чтобы никто не позарился.

Кирюха помолчал.

— Ладно, будь по твоему, забирай на хранение мои баксы, — неожиданно сказал он. — Только смотри!

Это был знак высокого доверия. Теперь я по крайней мере мог быть уверен, что при малейшей опасности Кирюха не выбросит мое вместилище в мусорный бак.

Особых неудобств от дальнего путешествия я не испытывал. Лежал себе в наушниках, слушал музыку, пил пиво, жевал колбаску с сыром, а то садился за картонный откидной столик и, вооружившись фонариком, читал Агату Кристи.

Сон не шел — по вполне понятным причинам.

Сигаретную пачку мою Кирюха положил в саквояж, который, судя по всему, закинул на багажную полку.

Но ощущения верхотуры не было: напротив, мне всё казалось, что я плыву в подводной лодке — с той только разницей, что вместо ядерных ракет рядом находятся шестнадцать полнометражных сигарет.

Запах табака, конечно, раздражал, но постепенно я к нему притерпелся. С этой поездки и закончилась моя жизнь пассивного курильщика, началась активная фаза.

А что касается прочих путевых надобностей в условиях ограниченного пространства, то спрашивайте космонавтов. Они всё это проходили.

Побеспокоили меня в пути лишь дважды — и оба раза таможенники.

Российский очень сокрушался, что Кирюха не задекларировал никакой валюты. Заставил его открыть саквояж.

— Машину покупать едешь, я ж тебя знаю! — занудливо бубнил он. — Как же без денег? Обязательно должны быть деньги на машину.

— На какую машину, начальник? — жизнерадостно отвечал Кирюха. — К тетке еду в гости, у нее и машина есть, и денег навалом. Если хотите знать, она мне всё завещала. Вот откинет ноги — тогда и буду взад-назад деньги возить. Вам на радость.

Поляки тоже ворошили багаж, только не на границе, а на ходу поезда, и не Кирюхин, а наших попутчиков, казахстанских немцев.

Муж, жена и дочка-школьница из города Джамбула переселялись в Германию навсегда и, естественно, загромоздили наше купе своими чемоданами и коробками чуть ли не до потолка.

С них поляки стали требовать какую-то дополнительную плату за провоз лишнего багажа по территории Польши.

Угрожали высадкой на ближайшей же станции, из-за чего женщина и девочка попеременно начинали плакать.

— Проводник! — кричали поляки тонкими вымогательскими голосами. — Идите сюда, проводник!

Но российский проводник на их зов не шел, у него были свои заботы. Запершись в своем купе, проводник варил борщ, аромат которого проникал даже в мое убежище.

Отец семейства стоял на том, что никаких денег у него при себе нет, только вещи: берите любую.

Поляки резонно возражали, что деньги непременно должны быть, куда же без денег.

Наконец какая-то материальная ценность (судя по бульканью, бутылка) ублаготворила поляков, и они, махнув рукой на попранную джамбульским багажом национальную территорию, удалились.

Кирюхе моему было неинтересно ехать с угрюмыми переселенцами, и он почти всё время проводил в соседнем купе, в компании таких же, как он, веселых перегонщиков: там непрерывно пили, ругались на таможню и бурно обсуждали достоинства и недостатки автомобилей.

Зато уж я вдосталь наслушался переселенческих разговоров. Это не семейство ехало, это перемещалась живая человеческая беда.

Дочка упрекала родителей, что они сломали ей жизнь. В школе были подруги, мальчишки знакомые, училась на четверки и пятерки, а кому они в Германии, эти четверки-пятерки, нужны, да и сама она кому там нужна? Кто захочет знакомиться с нею и дружить, с безъязыкой?

Мать оплакивала квартиру, которую пришлось продать за бесценок, и садовый участок, отданный за просто так: столько добра побросали, а вдруг не приживемся в Германии и придется возвращаться к разоренному гнезду?

Отец терпеливо выслушивал их жалобы и не бранился, только кряхтел и повторял как заведенный:

— Ладно, приедем — поглядим. Ладно, приедем — поглядим.

Под этими словами мог бы подписаться и я.

На германской границе багажом нашим вовсе не интересовались: там придирчиво изучали паспорта и всё пытались общаться с переселенцами по-немецки — без малейшего успеха, поскольку, кроме «данке», те ничего сказать не могли.

В сравнении с попутчиками я чувствовал себя куда более уверенно: немецкий я учил в школе, потом в университете до третьего курса включительно (в общей сложности добрый десяток лет) и с грехом пополам мог объясняться.

Во всяком случае, на вопросы немецких пограничников и таможенников я бы, пожалуй, ответил.

Но они ко мне ни с какими вопросами не обращались и даже не подозревали о моем присутствии.

Это меня окончательно успокоило, и сразу после пересечения границы я безмятежно заснул.

Мне снился теперь вольный полет в скрипучей плетеной корзине под ярким баллоном расцветки германского флага.

Очнулся я от крика:

— Эй, нелегал, не задохся? Вылезай, приехали.

Этот остолоп Кирюха чуть меня не оглушил.

Я выбрался из своего убежища, пришел в себя и оказался на обширном обеденном столе в просторной, но сумрачной комнате со сводчатым, почти церковным потолком.

Тяжелые стулья вокруг громоздкого стола, приземистый буфет — всё массивное, выдержанное в старомодном стиле, который здесь, как я позднее узнал от своей немецкой подруги, называют рустикальным — в смысле сельским.

Этаж был первый, по-здешнему нулевой. За окном — асфальт весь в елдобинах и облезлые фундаменты руиноподобных домов.

Это меня огорчило: я ожидал увидеть нечто совсем иное. Мне думалось, что вокруг должны громоздиться кубы и параллелепипеды из дюраля и затемненного стекла.

Именно такою, тесной, сплошь застроенной и многоэтажной, представлялась мне Германия.

Но это бы еще куда ни шло: и не такие разочарования переживали. Самое скверное было то, что Кирюха находился в комнате не один.

Это было совершенно непотребное скотство: я его предупреждал, что все метаморфозы произвожу без посторонних свидетелей.

И вот пожалуйста: рядом с Кирюхой за столом сидела и очень по-хозяйски на меня смотрела толстая нечесаная тетёха с грубым картофельным лицом.

Оба пили пиво и закусывали чипсами. Как в кино.

— Гутен морген, — сказал я тетёхе.

Вежливым предпочитаю быть при любых обстоятельствах. Даже если в подворотне меня остановит бандюга, я скажу ему «Добрый вечер, бандит».

Вежливость — вид осторожности.

— Морген, — отозвалась тетёха с таким невозмутимым видом, как будто дисминуизации у нее на глазах происходят каждый день.

— Познакомься, это Каролина, — сказал Кирюха. — Вообще-то она Карола, но наши стали звать ее коровой, и она перекрестила порося в карася.

— Не болтай! — почти без акцента произнесла по-русски Карола-Каролина. — А то вот в лоб как дам.

Что-то давно забытое, детское прозвучало в ее словах: ворота пионерлагеря, гипсовая статуя с поднятой в салюте белёной шершавой рукой.

Каролина встала и, легко ступая, ушла. На ней была мужская клетчатая рубаха до колен, под рубахой — розовые подштаники.

— Нет, брат, так мы с тобой не договаривались, — всердцах сказал я Кирюхе. — Аттракционы из меня нечего устраивать. Вот не отдам тебе деньги — будешь знать.

— Отдашь, куда денешься, — беспечально сказал Кирюха. — Кайне аусганг, выхода у тебя нет. А насчет Каролинки — оне цвайфель, не сомневайся. Не выдаст.

— Ну, и куда ты меня завез? Катакомбы какие-то.

— Почему катакомбы? — обиделся Кирюха. — Это «Рататуй».

С ума сойти можно.

— Что за «Рататуй»?

— Поджарка такая, из овощей. Здесь ее готовят — пальчики оближешь. Зер лекер, очень вкусно. Еще добавки будешь просить, помяни мое слово.

Я огляделся. На стене висел аляповатый плакат:

«Willkommen in „Ratatouille“! Добро пожаловать к нам в „Рататуй“!»

На плакате вокруг дородной румяной хозяйки в поварском колпаке и фартуке лихо отплясывали кабачки, помидоры и разные прочие овощи.

— Гостиница, что ли?

— Вроде того, — с ухмылкой ответил Кирюха. — Пансионат для благородных девиц.

— О господи. Город-то какой?

— Восточный Берлин, район Лихтенберг.

Ну, что ж, Лихтенберг так Лихтенберг. Долго мы здесь не задержимся. Отстегнем, как вторую ступень.

Легкоступая Каролина принесла ключ и стопку постельного белья с махровым полотенцем наверху.

— Номер третий, — коротко бросила она и вновь удалилась.

Пансионат был явно не четыре звезды. И даже не две.

Удобства хоть и не во дворе, но в конце коридора.

Ржавый сливной бачок под потолком, с фаянсовой ручкой на веревочке. Я таких не видел уже сто лет.

В номерах, более похожих на вагонные купе, — койка, тумбочка, девичий платяной шкафчик, табуретка — и всё. Ни телефона, ни радио, ни тем более телевизора.

Дом колхозника в Тульской губернии.

Лозунг тот же: «Ни хрена, перебьетесь».

Я принял душ в пожелтелой от старости ванной, побрился, надел свой лучший костюм.

Кирюха по-прежнему сидел в столовой и пил пиво. Перед ним уже выросла целая полурота пустых высоких банок из-под «Элефант бир». Круглое лицо его лоснилось от наслаждения.

— Вохин гейст ду? — спросил он, когда я начал выносить чемоданы. — Куда намылился?

— В гостиницу.

— С твоим паспортом да еще без визы? Ох, не советую. Зер геферлихь, зер рискант. Очень опасно, очень рискованно.

При этих словах Кирюха смачно рыгнул и, запоздало прикрыв рукою рот, объяснился:

— Дорвался до «Слонового пивка». В первый день всегда. Традиция такая. Каролинка заранее запасает.

Плевать я хотел на его свинские традиции. Но то, что он сказал насчет паспорта, здорово меня ошарашило.

Я, честно говоря, человек книжный, мое представление о Западе сформировалось под воздействием беллетристики.

А в книгах, даже в самом поганеньком детективе, западный человек въезжает в гостиницу, записывается под любой фамилией, хоть Сосо Джугашвили, — и живет сколько хочет.

Есть у него паспорт, нет у него паспорта — администрации не касается. Лишь бы платил.

— Это, брат, одни мечтания, — выслушав меня, сказал Кирюха. — Есть такие правила, да не про нашу честь. Потому что мы иностранцы. Округленно говоря, грязные ауслендеры. Врем и воруем, воруем и врем. Да еще норовим пожить на халяву. Это ж чистая правда, эхьте вар.

— У меня что, на лице написано, что я иностранец?

— Конечно, написано. Только не на лице, а в глазах. Глаза у тебя иностранные, тоскливые. Трауриге ауслендише ауген.

— Врешь ты всё, — сказал я с досадой.

— Не, не вру, — возразил Кирюха. — Шенгенский житель даже обдриставшись смотрит весело, в упор. Этому его с детства учили. На немецком хоть бойко талдыкаешь? Шприхст ду фрай дойч?

— Объясниться могу.

— Ну, тогда вообще атас. В первой же гостинице тебя и заметут. «Штайгст ду аус, аршлох,» — и весь разговор. Выметайся из Дойчланда, засранец.

Я сел на стул, поразмыслил.

— Ладно, с деньгами не пропаду. Найду какую-нибудь бабульку, сниму комнату…

— Где, в Берлине? Да берлинская бабулька в первый же день пошлет тебя на анмельдунг. В смысле прописываться.

День веселых открытий.

— А разве в Германии есть прописка?

— Можешь не сомневаться, — торжествующе сказал Кирюха. — Притом обязательная. Унбедингт.

На это мне нечего было сказать.

Как говорится: от чего плыли — к тому и приплыли.

Помню, выступал один по телевидению в горбачевские времена: «Нигде, говорит, в мире нет такого унижения граждан, как прописка, и если мы не полицейское государство — надо срочно это дело прекратить».

И вот, пожалуйста. Верь после этого.

Кирюха наслаждался моей растерянностью.

— Так что же мне делать? — спросил я.

— Немцы в таких случаях говорят: «Кайне шарфе бевегунг», — отозвался мой Вергилий. — Не надо резких движений. Поживи пока в «Рататуйчике», отсидись. В город выходить не советую. Документы здесь на улицах нет-нет да и проверяют, можно налететь. Подходят красивые в белых фуражках: «Аусвайс контролле!» И ты испёкся, ду бист эрледихьт. А то ишь, разлетелся: в гостиницу. Тоже мне Эрих Мария Ремарк.

— За постой платить надо?

— Это уж как водится. Я плачу Каролинке натурой, а с тебя она слупит тридцатник в сутки. Ну, так будешь мои деньги отдавать — или звать Махмуда?

— Мне чужого не надо, бери.

Получив свои денежки, Кирюха еще больше повеселел.

— Не тушуйся, брат, мы с тобой такие дела здесь развернем! Сам удивишься.

— Какие еще дела? Ты ж машину покупать приехал.

— Это побоку. Перебьется заказчик. Нам теперь светят другие маяки. Андере ориентирен.

— Что за ориентирен?

— Завтра, завтра, — отмахнулся Кирюха. — Сегодня гуляем. Празднуем твое прибытие в свободный мир.

Человек я малопьющий, но они меня таки напоили.

Впрочем, я и не отказывался: напиться в стельку — лучший способ заслужить доверие таких людей, как Кирюха.

Я держал в уме одно: мне отсюда надо смываться. Ради этого стоило изобразить из себя дурака.

Праздновали втроем, у меня в номере. Пили бехеровку, ельцинскую, пушкинскую, выборову, еще какую-то егерскую настойку: живая головная боль.

Было бы мудрее, разумеется, оставаться трезвым и ждать, когда Кирюха с Каролинкой свалятся под стол. Но пускай эту мудрость проявляют сами советчики.

С трезвенником эта парочка дружить бы не стала.

Вергилий мой уже с обеда был хорош, но его дама держалась стойко, как гренадер, и хлестала спиртное не закусывая.

На такую массу нужно не меньше ведра.

Притом каждые пять минут кто-то звонил в дверь, хозяйка выходила и возвращалась. Выпитое нисколько не отражалось на легкости ее походки.

Помню блюдо на столе под названием «рататуй»: ничего неприличного, просто тушеные овощи.

И — гора бананов, хозяйка ела их с невероятной быстротой, будто за себя кидала.

— Никак не могу наесться бананами, — призналась она. — У нас в ГДР отношение к бананам было особое. Почти религиозное. Как у вас в Союзе к колбасе. Кто в ГДР мог достать бананы — тот был всемогущий человек.

Помню, как Кирюха дурным голосом вопил «Нам лижут пятки языки костра, чужие сапоги натерли ноги..»., а мы с Каролиной, обнявшись, ему подпевали.

Голос у нее был высокий и чистый: пела когда-то в самодеятельности, выступала даже перед высшим руководством ГДР.

— А потом Поворот, и всё в жизни переменилось, — со вздохом говорила хозяйка. — Была стройная Карола из комсомола, Каролина из Берлина, а стала толстая мадам Рататуй.

Русским языком бывшая комсомолка владела очень даже неплохо. Это и не удивительно, если учесть, что в юности она чуть ли не каждое лето отдыхала в «Артеке».

Неправы, однако же, те, кто считает, что знание иностранного языка настраивает на симпатию к стране его носителей. Мадам Рататуй не любила ни Россию, ни россиян.

— Тоже мне победители, — с презрением говорила она. — Русские мужики даже в постели трясутся, что на них настучат. А вот девки ваши — эти да. Очень смелые. Алле зинд зи шлампен унд нуттен, все они шлюхи и бляди.

Впрочем, быть может, это в ней говорили обида и стыд за бесцельно прожитые гэдээровские годы.

Разрюмившись спьяну (какие могут быть теперь между нами секреты), я дисминуизировал хозяйку с Кирюхой, и мы до изнеможения плясали втроем на тумбочке среди банановых шкурок и рюмок.

И орали: «На-до-е-ло жить по-другому, на-до-е-ло жить по-другому, ходим мы по краю, ходим мы по краю р-ра-адному!»

Это была, должно быть, фантастическая картина: физик-теоретик, шофер-перегонщик и толстушка мадам Рататуй исполняют бандитскую пляску на фоне бастиона пепельницы с дымящейся мортирой окурка.

Для наблюдателя извне, разумеется.

Поскольку мы не могли видеть себя со стороны.

Но наблюдателей извне не имелось: мы ж благоразумно запирались на ключ.

В итоге на рассвете я обнаружил себя лежащим на полу у подножья своего нерасстеленного одра.

Естественно, в лучшем своем костюме — и, опять-таки естественно, с заметно подбитым глазом.

Из нагрудного кармана пиджака у меня наподобие носового платочка торчала банановая кожура.

О самочувствии не стану распространяться: дело житейское. Другие с перепоя долго спят, восстанавливая растраченные силы. Я же в тех редких случаях, когда со мною это происходит, просыпаюсь ни свет ни заря — от дикой головной боли и такой же дикой тоски.

Похмельный синдром.

Я долго лежал, перебирая в памяти обрывки пьяных воспоминаний.

Дисминуизация под градусом, да еще коллективная, — дело чрезвычайно рискованное. Хорошо, что всё кончилось благополучно…

Благополучно ли?

Я вскочил как подброшенный. В глазах потемнело.

А где сладкая парочка? Где Каролина и Кирюха?

На постели их не было, на тумбочке тоже.

Я придирчиво осмотрел каждую складку одеяла, каждую крошечку на нашем пиршественном столе.

Нет, по-моему, я их все-таки вернул. Помню, мы с Кирюхой еще ходили в какой-то подвал.

Или это было до того?

Отличное начало легальной жизни. Черт меня подгадал делать опыты спьяну! Там же нужно аккуратно просчитывать погружение, да и возвращение тоже.

Может, наплясавшись я забыл их вернуть — и они свалились с тумбочки и лежат теперь на замусоренном половике?

А может быть, я вернул их не до конца, оставил лилипутами полуметрового роста, и они слоняются теперь по «Рататую», пугая своими гримасами постояльцев…

Стараясь ступать осторожнее, я вышел в коридор — пусто.

Прошел в столовую — там тоже никого. Огромные настенные (точнее, напольные) часы, приветствуя меня, звучно пробили пять.

Дверь первого номера была распахнута настежь, на убранной койке стоял Кирюхин саквояж: заходи и бери.

На всякий случай я проверил свой бумажник: все мои деньги были в целости и сохранности. Пистолет тоже.

Во второй номер пришлось стучаться.

Дверь открыл щуплый азиат (по всей видимости, вьетнамец) в оранжевой детской пижамке.

Глаза его, и без того узкие, жмурились спросонок.

В номере было не меньше полудюжины его соотечественников: двое спали валетом на койке, остальные вповалку на не застеленном полу.

— Извиняюсь, — пробормотал я по-русски, забыв соответствующее немецкое слово.

Запрокинув лицо, вьетнамец оскалился.

Я решил, что он улыбается, и попытался изобразить ответную улыбку, но это было излишне.

— Пьяная русская сволочь, — четко произнес на языке дружбы вьетнамец и захлопнул дверь.

Свой третий номер я оставил для более тщательного осмотра. Остальные два были пусты.

В администраторской на диванчике, прикрывшись пледом, спал темный небритый мужик кавказской наружности — должно быть, тот самый Махмуд, которым пугал меня Кирюха.

На кухне никого не было.

Может быть, сладкая парочка отправилась на какой-нибудь ранний промысел? Я слышал, здесь, в Германии, практикуются утренние рыбные базары.

Эту успокоительную версию пришлось, однако, отбросить: массивная входная дверь «Рататуя» была закрыта на мощный крюк изнутри.

Но был еще и подвал. Кирюха всё заманивал меня в подвал, пьяно подмигивая в сторону зоркой хозяйки: ей, мол, знать об этом совершенно не обязательно.

И мы с ним спускались в этот самый подвал.

Очень скверный подвал.

Там пахло блевотиной и кровью.

Там были девчонки, но я их не видел.

Или видел — но не всех.

Мертвые девчонки. Очень много мертвых девчонок.

Целый морг.

А потом туда прибежала Каролина и стала хлестать Кирюху по щекам, приговаривая:

— Ах, Томочку тебе надо? У Томочки другая анатомия? Вот тебе, вот тебе Томочка!

Била она звучно и сладострастно, наотмашь, толстыми своими ручищами, из носа у Кирюхи текла кровь.

Вряд ли после этого мы могли дружно танцевать на столе среди банановых шкурок.

Хотя кто знает… Милые бранятся — только тешатся.

Я спустился по черной лестнице, наугад прошел анфиладу подвальных комнат.

Чистые, сухие, добротно оштукатуренные и хорошо освещенные помещения. Почти жилые — во всяком случае, пригодные для складов, экспедиций, даже офисов.

Но никаких мертвых девочек там не было. В одном зале стояли стиральные машины, в другом фанерные лопаты для снега, огнетушители, всякий хозяйственный инвентарь и старая кухонная мебель. В третьем сушилось белье. Между прочим, исключительно женское.

В глубине виднелась обитая оцинкованной жестью дверь. Я замедлил шаги. В похмельной голове замерцала бредовая, но очень яркая картина: стеллажи до потолка, в них глубокие ниши, оттуда торчат полуприкрытые белыми простынями девичьи ноги с судорожно сведенными пальцами. На простынях — бурые пятна крови.

Добро пожаловать в ад.

Дверь была наглухо заперта, но внизу имелась вентиляционная решетка. Правда, оттуда тянуло вовсе не мертвечиной, а жизнеутверждающим пивным запашком.

Так или иначе нужно было войти.

И я вошел.

За дверью мне открылся прилично обставленный холл с ковровым покрытием, совершенно уже не подвального вида.

Прямо-таки пещера Али-Бабы.

Журнальные столики, мягкие кресла, бра и торшеры, зеркала и диваны, телевизор, стеллажи для журналов.

Чем-то это было похоже на приемную частного дантиста… если не обращать внимание на запятнанный палас, от которого исходили порочные ароматы.

Здесь я ночью сидел, ждал приятеля, листал журналы.

Те еще журналы, сплошная порнуха.

На каждой странице — мыльные тела, снулые лица совокупляющихся, мясистые члены, введенные во все мыслимые человеческие отверстия, вплоть до ушей и ноздрей.

И тут в моей памяти всплыл тошнотворный, очень опасный, очень плохой разговор с пьяным Кирюхой.

Еще не побитый и довольный собою, Кирюха сидел вот здесь, под приклеенной к стене репродукцией Ренуара.

— Ты прикинь, — наклонившись над столиком, внушал он мне, — в одной пачке с тобой едут шесть — нет, даже десять девиц.

— Каких еще девиц? — тупо спрашивал я.

— Без разницы, каких. Главное, чтоб помоложе. Это ж компания, бесплатно можно трахаться всю дорогу, и они же будут говорить тебе «битте-дритте».

— Почему они будут говорить «битте-дритте»?

— Да потому что хотят в Германии работать! А деньги какие зашибать с тобой станем! Двойные деньги, соображаешь?

— Почему двойные?

— Во недоразвитый. Я давно заметил: все Толики недоразвитые. Другой бы въехал с полпинка. Двойные потому, что по два раза пену снимать будем. С барух за проезд, а здесь за провоз товара.

— С кого за провоз?

— С Каролинки. Каролинка хорошо платит.

— За провоз чего?

— Говорю тебе: за провоз товара. Если с каждой сифоньетки два куска за проезд, с Каролинки четыре куска за штуку, это шесть тысяч марок, с девяти — пятьдесят четыре тысячи, мне тридцать, тебе остальные, так мы ж целый блок повезем, десять пачек, плюс еще пачки три я по карманам рассую, ты прикинь! За месяц станем миллионерами.

— Да ты, да как ты смеешь мне… — пьяно возмущался я, хватая Кирюху за грудки, — да у меня университетский диплом… да чтоб живым товаром торговать… Вот сейчас дисминуизирую тебя к чертовой матери. В циркового карлика превращу. И скажу, что таким родился.

— Тихо, тихо ты! — говорил Кирюха, дыша в лицо мне водкой и луком. — Никто ж не знает, кроме нас с Каролиной! А Каролина — у, деловая! Она тебе и паспорт, и квартиру, и постоянный вид на жительство… Но и ты, со своей стороны… За всё надо платить.

Вот так мы с ним толковали, пока не прибежала строгая госпожа с засученными рукавами ковбойки.

И грянул запоздалый бой.

Досталось между делом и мне.

Таки поделом: нечего разнимать влюбленных.

Всё гордыня ненасытная, всё потребность приносить людям пользу.

Из холла в глубь подвала вел узкий коридор с добрым десятком глухих коричневых дверей, что делало эту часть помещения похожей на спальный вагон.

Вчера из-за каждой двери доносились ритмичные вздохи, рычание и возня.

Сейчас здесь стояла мертвая тишина.

Я прошелся по коридору, подергал дверные ручки: всё заперто. За одной дверью — богатырский, с переливами храп.

Я прошел в щель над порогом и оказался в тесной комнатушке — естественно, без окон. Почти все ее пространство занимала широкая постель. Над изголовьем тускло горело бра. Стена в ногах кровати была сплошь зеркальная, в углу еще нашлось место для крохотного санузла.

На постели, раскидав чудовищно толстые ноги, храпела полуголая Каролина. Кирюха, съежившись, как младенец, сопел у нее под бочком.

У Кирюхи, кстати, на лице не было ни одного следа побоев: что значит касанье любящей руки.

Как бы то ни было, у меня отлегло от сердца: значит, с этими всё в порядке, можно уходить.

Притом уходить с достоинством, в полный рост: на тумбочке лежала связка ключей.

Я покинул обитель страсти, со злорадством запер ее на два оборота и направился было к выходу из вагонного тупичка, но тут за соседней дверью вскрикнул звонкий девичий голос:

— Мне же больно, козел! Тебе говорят, больно!

Жаловалась моя соотечественница, и оставить этот вопль без внимания было невозможно.

Я подобрал нужный ключ, открыл дверь — за нею оказалась точно такая же клетушка с тусклым бра и несоразмерно огромной постелью. На постели ничком лежала девушка в ярко-розовом пеньюаре, она спала непробудным сном.

Сколько я ни тряс ее, она только мычала, но не просыпалась. Миловидное личико с распухшими губами. Свежая царапина на щеке. Я ее вчера точно видел.

Даже вспомнил, что зовут ее Тома.

Именно ее анатомию расхваливал Кирюха, именно к ней он всё рвался, за что и был больно побит.

Я на время оставил спящую в покое и пошел в соседнюю комнату. Та тоже была обитаема, но ее владелица не спала, она сидела на постели в дешевом тренировочном костюме, поджав ноги, и смотрела на меня.

Совсем молоденькая, ни дать ни взять — участница школьной Олимпиады.

— О, господи! — тоскливым шепотом сказала она. — В такую рань — и то покоя нет. Ну, что приперся? Чего надо? Вас вилльст ду, шайсе кёрл? Чего ты хочешь, засранец?

Я приложил палец к губам.

— Пожалуйста, тихо. Я хочу тебе помочь.

— Ой, — вскрикнула девушка и прикрыла рот рукой. — Может, вы из посольства? Ну, скажите, что вы из посольства, пожалуйста! Я знала, что вы меня найдете. Дяденька, миленький, спасите, увезите отсюда поскорее! Замучили, зажрали… Мордуют, насилуют каждую ночь, Рататуиха дерется, спасу нет никакого…

И зарыдала.

Глупая девчонка. Ну, кто это может прийти из посольства небритый, похмельный и с фингалом на лице?

— Как ты здесь оказалась?

Вытирая кулаком слезы, девушка стала рассказывать.

Студентка из Питера, зовут Леной, хотела подработать на каникулах за границей. По объявлению обратилась в фирму «Ясные зори». Предложили уход за пожилыми людьми. Почему бы и нет? Дело святое.

Привезли сюда, паспорт отобрали, в первую же ночь зверски изнасиловали и избили для острастки. Пригрозили засадить в тюрьму: будто бы неправильно оформлена виза.

С тех пор уже полгода держат взаперти, еженощно запускают клиентов, иногда сразу по несколько человек.

— За ночь нахлебаешься чужих слюней, — рыдала Лена, — полный рот. Вонючие, гунявые, только такие сюда и приходят. Да еще извращенцы. Посмотрите, — расстегнула молнию, — живого места нет, вся искусана, исцарапана, избита.

Под курточкой голубело жалкое, тощее, замученное полудетское тельце. Зрелище, вызывавшее лишь страх и тоску. Неспроста мне всё чудился морг.

— Сколько вас таких здесь?

— Шесть девчонок.

— Все из Питера?

— Нет, почему же? — с неожиданной обидой возразила Лена. — Томка и Дашка москвички, одна Наташка из Воронежской губернии, еще одна Наташка из Саратова, а Катаржинка вообще из Польши. Саратовскую Наташку взял немец, вроде собирался жениться, потом обратно привез.

Я посмотрел на часы: половина шестого, времени на расспросы больше не было.

— Собирай вещи, ни о чем не спрашивай и ничему не удивляйся. Мы отсюда уходим.

— Да какие вещи! — вскинулась Лена. — Ничего мне не надо! Поскорей бы домой.

— Сказано тебе: собери всю верхнюю одежду и обувь. Сумка хоть какая-нибудь есть?

— Есть, конечно, я с нею из Петербурга приехала. Да, но где она, где?

Вскочила, заметалась в поисках, потом вдруг замерла с какой-то тряпочкой в руках.

— Вы только меня увозите? А девчонки как?

— Девчонок тоже не оставим в беде.

— Да, но их не разбудишь, хозяйка их снотворным пичкает, чтобы дольше спали. Как же мы, на себе их понесем?

— Это не твоя печаль. Может, проснутся.

— Нет, раньше двух не проснутся.

— А ты откуда знаешь?

— Мы, когда просыпаемся, друг другу в стенку стучим.

— Но ты же сейчас не спишь?

— А на меня никакой наркоз не действует, — с гордостью сообщила Лена. — С самого детства мучаюсь. И вот теперь пригодилось. Иначе я бы вас проспала.

В общем, я вывел из подвала их всех: питерскую Лену, москвичек Тому и Дашу, обеих Наташ и польку Катаржину.

Точнее, вывел одну только Лену, а остальных, спящих непробудным сном, вынес в пластиковом пакете, предварительно проверив, нет ли в нем дырок. Они лежали у меня там без упаковки, простым гамузом, как плотвички среднего размера. Скромный улов, такой обыкновенно скармливают кошкам.

Чемоданы свои московские я забирать не стал, чтобы не терять время — и не тревожить Махмуда. Багаж — дело наживное. При моих-то деньгах.

А вот спутница моя тащила сумку со своей одеждой. Мы шагали быстро, почти впробежку, ей было тяжело, но взять на себя ее ношу я не мог: мой собственный груз требовал к себе повышенного внимания. Достаточно было задеть пакетом угол дома или уличную тумбу, чтобы причинить девчонкам несовместимые с жизнью увечья.

— Послушайте, можно я брошу эту сумку? — взмолилась наконец питерская Лена. — Всё равно домой приеду — все эти тряпки сожгу.

— Неси и терпи, — отрезал я. — Так надо.

Район «Рататуя» был препакостный, трущобный. Узкие улочки, облезлые дома, булыжная мостовая. И темень. То есть, фонари горят, но как будто их нет. Недаром западные немцы называют восток «дункель Дойчланд» — «темная Германия». Впрочем, об этом я узнал много позже.

В какую сторону бежать — я понятия не имел. Спрашивать у спутницы было бессмысленно. К счастью, подкатил пустой трамвай, мы как раз проходили мимо остановки. Трамваи — они всегда куда-нибудь идут, так уж заведено.

Поднялись в вагон. Да, но как здесь платят за проезд? Ехать зайцем нельзя: мы были единственные пассажиры, и вагоновожатый с любопытством поглядывал в зеркальце на мой непотребный фингал.

— У тебя мелочи нет? — спросил я свою спутницу.

— Ничего у меня нет, — ответила Лена.

Делать нечего, я прошел к кабине, протянул вагоновожатому стомарочную купюру и пробормотал «Цвай бис цум энде» («Два до конца»): первая моя словесная горбушка в германоязычной среде.

— Ист дас аллес фюр михь? И это все мне? — дружелюбно осведомился немец.

Из его дальнейшего монолога мне стало ясно, что сдачи у него нет и быть в такую рань не может, что с такими крупными банкнотами приличные пассажиры совершают прогулку пешком, да и для поправки здоровье полезнее, ну да ладно, черт со мной, могу ехать бесплатно.

Доброта за казенный счет, пережиток соцпрошлого.

— Данке шён, — сказал я и для верности повторил еще в двух знакомых мне формах. — Данке зер. Филен данк.

Тут в пакете моем бурно затрепыхалось: видимо, сказался утренний берлинский холодок. У меня ведь не было времени одеть-обуть полдесятка спящих девчонок, и они ехали в чем спали, а накрыть их какой-нибудь тряпицей я побоялся: задохнутся, чего доброго. И вот теперь, продрогнув, девчонки завозились в холодном пакете, устраиваясь поуютнее.

Чтобы отвлечь внимание вагоновожатого от этой странности, я выдал ему бесценную жемчужину своей благодарственной коллекции, которую приберегал на особо торжественные случаи:

— Ихь беданке михь филь мальс.

Типа: «Премного благодарствую».

На эту нечеловеческой красоты реплику вагоновожатый ответил в том смысле, что одного «данка» ему было вполне достаточно: сдачи-то все равно нет.

Недопонимание собеседника — это в юморе самое забавное, вот вагоновожатый и развлекался.

Знал бы он, кто я такой и что с собой везу в пакете из супермаркета «Плюс» с надписью «Прима лебен унд шпарен» («Как это классно — жить и экономить»).

Трамвай дошел до площади, тоже темной и тоже колдобистой. Там мы распрощались с вагоновожатым, вышли на улицу и взяли такси.

— Нах Тиргартен, — сказал я смуглокожему водителю.

Почему Тиргартен? Во-первых, это единственное берлинское наименование, которое я припомнил. А во-вторых — все-таки центр — и к тому же парк.

В машине я держал пакет на весу между колен. То ли от тепла, то ли от качки добыча моя вновь убаюкалась.

Я понял, что в комфорте девчонок держать не следует, иначе они до вечера не проснутся.

И приехали мы в Тиргартен.

Наконец-то я увидел настоящий немецкий город: с витринами, со столиками уличных по-утреннему полупустых кафе, с бледными огнями утренних реклам.

Спутница моя, скорее всего, тоже видела центр Берлина впервые, но не выражала никаких эмоций, только зыркала глазищами по сторонам.

Она всё жалась ко мне и тряслась мелкой дрожью. Может быть, от страха и возбуждения, но скорее от холода: ведь под спортивным костюмчиком на ней тоже ничего не было.

Я оставил бедолагу в кафетерии, заказал ей кофе с бутербродами, строго повелел караулить сумку с одеждой и пошел искать укромный уголок по соседству, чтобы привести в должную форму ее товарок.

В столь ранний час народу было мало, но я долго ходил по улицам, выискивая совершенно безлюдный квартал.

Нет, все-таки Германия слишком густонаселенная страна.

Только я находил глухой переулок, приостанавливался и запускал руку в пакет — как из-за угла или из подворотни непременно кто-нибудь да выползал.

Наконец мне удалось обнаружить длинный и прямой скверик, он был пуст, хорошо просматривался в оба конца, а главное — рядом не было высоких домов, из которых могли бы таращиться обыватели.

Я вытащил из пакета свой снулый улов и стал рассаживать девчонок на лавочке, пытаясь придать им товарный вид, точно это были действительно рыбешки или пучки укропа.

Затем привел их в нормальный размер. Со стороны это должно было выглядеть по меньшей мере подозрительно: взрослый мужик залезает с ногами на пустую скамью, пропадает — и тотчас же возникает вновь в компании пяти юных полуодетых красоток.

Это была первая в моей практике «групповуха»: Вергилия своего и мадам Рататуй я дисминуизировал по отдельности.

Надо сказать, из девчонок получилась живописная композиция: кто в банном халате, кто в пеньюаре, кто со ссадиной на щеке, все нечесаные и все босиком.

Не скамейка, а плот «Медузы». Или, чтоб вам было яснее, уцелевшие пассажирки «Титаника».

Я, конечно, опасался, что не все подопечные мои благополучно пережили бестарную транспортировку: проверил у каждой пульс, послушал дыхание.

Одна вдруг широко раскрыла глаза:

— Ну и холодрыга. Мамочка, накрой меня чем-нибудь.

И тут же снова заснула.

Я вернулся в кафетерий к питерской Лене.

— Ой, как быстро! — воскликнула она. — Вы уже съездили в «Рататуй»?

— В «Рататуй»? — переспросил я. — А что мы там забыли?

— Девчонок забыли, — жалобно сказала Лена. — Вы же обещали их тоже забрать.

Ничего не отвечая, я подхватил сумку, крепко взял Лену за руку и повел в сквер.

— Видишь, на скамеечке? — показал издали. — Вон они, подружки твои.

— Как они здесь оказались?

— Меньше вопросов. Ступай сейчас к ним и одень потеплее. Не то простудятся.

— А вы?

— Еще раз повторяю: вопросы здесь задаю только я. По-немецки говоришь?

— Да вроде да. Через пятое на десятое.

— Ну, выбора нет. Назначаю тебя руководителем группы.

Худенькое изглоданное переживаниями личико моей спутницы просветлело, как будто я объявил ее любимой женой.

— Посидишь, посторожишь девочек, — сурово продолжал я, — дождешься, когда все проснутся…

— А если мужики будут приставать?

— Не будут, — заверил я. — Во-первых, утро, во-вторых — вас слишком много. Короче, ждешь пробуждения, а потом ведешь их к первому встречному полицейскому и всё рассказываешь.

— А что рассказывать?

— Что вас обманом сюда завезли. Что взаперти держали, что били, издевались, запугивали. Что вы из этого борделя сбежали и хотите домой. А как сбежали — не их дело. Наплети что-нибудь. Про меня упоминать нельзя, это исключено.

— Понимаю, — разумным голосом сказала Лена. — Расскажешь правду — все равно не поверят. Еще лечиться пошлют.

— Ну, вот и славно. Всё будет хорошо.

И мы расстались навеки.

Из Берлина я, конечно же, сразу уехал.

Сел на поезд «Интерсити» и покатил на другой край страны, в Аахен. Делать мне в Аахене было, собственно, нечего. Я об этом городе только и знал, что в древние времена там кто-то короновался.

Но это неважно: лишь бы от Берлина подальше.

Оттуда во Фрайбург, затем в Мюнхен, потом в Гамбург. Далее, как говорится, везде.

Разъезжать в «Интерсити» мне понравилось. Чисто, удобно, тепло, не трясет. Ходишь из вагона в вагон как по палубе. Паспорта и визы никто не проверяет. Был бы только билет.

Так я стал железнодорожным нелегалом — полагаю, первым в Федеративной Германии. Полгода ездил, как Остап Бендер. До самой зимы.

Билет брал на ночные поезда, чтобы в дороге отоспаться.

Места, естественно, сидячие, но это не беда: кресла в «Интерсити» мягкие, самолетные, с откидывающейся спинкой и подставкой для ног.

Спальных вагонов я избегал: Германия страна невеликая, проспишь — разбудят на границе. И поволокут за цугундер.

Был у меня и любимый дневной маршрут: Франкфурт-Кёльн, полотно вдоль Рейна. Время от времени я по этому маршруту катался просто так, удовольствия ради, разглядывая живописные виды.

На вокзалах брился, умывался, перекусывал, покупал российские газеты, смотрел телевизор. Держал, так сказать, палец на пульсе событий.

Чтоб не одичать.

Вы спросите: а зачем я, собственно, сюда приволокся?

Цель-то какова?

Неужели для того, чтобы дрыхнуть в вагонах?

Нет, конечно. Цель у меня была точно такая же, как у всякого нормального человека: устроиться в жизни. То есть, как можно выгоднее продать свои навыки и умения.

А на вырученные таким образом деньги приобрести свободное время. Чтобы добрыми делами хоть отчасти загладить ошибки, которые успел совершить.

Вот такая задумка.

Но с реализацией ее можно было и не спешить, благо средства пока еще позволяли.

Плыть по течению, довериться жизни: она подскажет.

Попутно — познакомиться со страной, понять ее порядки и нравы. А главное — усвоить живой язык.

Что я и делал.

Видя, как усердно я штудирую в дороге самоучитель языка, немцы-попутчики охотно со мной заговаривали.

Спрашивали, откуда я такой.

Отвечал: «Из Казахстана».

В какой-то степени это правда: пусть не в Казахстане, но под Оренбургом я служил, пока меня не комиссовали.

Скажешь «Из России» — потом не отвяжешься: заведут на всю дорогу разговор о том, как Россия богата и какая у нее несчастная судьба. А мне еще выспаться надо.

Казахстан же сразу отрубал все концы.

Оставался один лишь вопрос:

— Навсегда у нас изволили поселиться или, так сказать, восвояси намерены?

Этот вопрос с живейшим интересом задавали все.

Если бы я сам знал ответ на него!

Отвечал, однако же, что намерен вернуться: такой вариант очень нравился моим собеседникам.

И, облегченно вздохнув, они засыпали счастливым младенческим сном.

А в Берлине тем временем бушевал скандал вокруг побега из тайного борделя шести восточноевропейских нелегалок.

Полиция совершила налет на пансионат «Рататуй» и обнаружила там лишь одного чеченца, одного русского и восьмерых вьетнамцев.

Косвенные признаки того, что в подвалах «Рататуя» действительно мог размещаться нелегальный публичный дом, полицейские отыскали, однако для возбуждения уголовного дела против его владелицы улик было явно недостаточно.

Сама хозяйка пансионата, известная как мадам Рататуй, бесследно исчезла, и поиски ее к успеху не привели.

Вьетнамцы, ночевавшие в пансионе, оказались причастными к контрабандной торговле сигаретами, но были отпущены с миром также за недостаточностью улик.

Россиянин же на все вопросы отвечал, что знать ничего не знает, что он простой трудящийся перегонщик и в Германии бывает наездами. Все документы у него были в порядке, поэтому и его отпустили.

А вот у крестниц моих никаких документов при себе не имелось, их паспорта в «Рататуе» найдены не были, и возникал целый ряд закономерных вопросов: те ли они, за кого себя выдают, правду ли они рассказывают о «Рататуе», как они вообще попали в Германию и не посадить ли их за нелегальный въезд в страну.

По вокзальному телевидению девчонок то и дело показывали. На телеэкране все они были просто фотомодели. Ожили, посвежели. Охотно отвечали на вопросы журналистов.

Питерская Лена сочинила байку насчет связки ключей, которую ей якобы удалось выкрасть у мадам Рататуй, после чего она вызволила подруг, и они порознь добрались до Тиргартена, где и сдались полиции.

Но вагоновожатый и таксист видели эту девушку в сопровождении мужчины со следами побоев на лице.

Кто этот мужчина? Кем и почему он был побит? Где он теперь? Почему подруги Лены не в состоянии четко указать, на каком транспорте они ехали в центр? По какой причине они, в отличие от Лены, оставили все свои вещи в «Рататуе»?

Лена держалась, как партизанка, но своего спасителя не выдавала: так, случайный попутчик, берлинский алкаш. Даже сумку нести не помог, какой же это знакомый?

Остальные знали еще меньше, чем та.

В конце концов шестерых моих горемычных красавиц благополучно вернули на родину — за счет федерального министерства внутренних дел.

Так в моем активе появилось благодеяние.

До сих пор, увы, единственное.

Пока в бумажнике шуршали деньги, я вел праздную туристическую жизнь. Днем — достопримечательности, посещение музеев, выставок, концертных залов. Все музеи Германии я теперь знаю, как свои пять пальцев.

Вечером — на поезд и в дальний путь.

В мелких городах, естественно, не высаживался. Там же все друг друга помнят в лицо, а Огибахина не помнят. Кто такой, с чем к нам прибыл, не сдать ли его на всякий случай в полицию?

Да и музеи в малых городах немноголюдны.

В «дункель Дойчланд» заезжал я редко и только транзитом. Дело даже не в страхе перед местью беглянки Рататуй: на Востоке вокзалы неудобные. Либо они перестраиваются, либо остро нуждаются в перестройке: подземные переходы сырые и грязные, багажных тележек нет, эскалаторов тоже.

Впрочем, и на западных, и на восточных вокзалах полным-полно бомжей, наркоманов и гулящих девиц.

Те же, что и в России, лица, испитые, тощие либо опухшие. Мужики безобразно небритые, бабы нечесаные и тоже вроде бы поросшие щетиной.

Только пьют бомжи Германии не из поллитр и четвертинок, а из совсем маленьких, почти аптечных пузырьков-мерзавчиков. Возле каждой бомжовой лёжки — целые россыпи таких пузырьков.

Я к этой публике присматривался: как знать, быть может, такова и моя судьба здесь, в Германии.

Кончатся деньги — вольюсь в ряды немецких бомжей.

Правда, иностранцев среди них не так уж много: полиция отлавливает их первыми.

Иностранец и бомж — значит, нелегал.

А немцу бездомничать можно.

При аусвайсе — отчего бы и нет.

Первую неделю я ездил, как барин, и голову держал высоко. Постепенно, однако же, обострился банный вопрос.

Соседи по купе стали принюхиваться. Некоторые даже переходили в другой вагон. Хорошо еще, что без жестов и обидных для моего достоинства слов.

Может быть, конечно, они просто так переходили, от природной непоседливости и детского любопытства.

Дай-ка, мол, проедусь в соседнем вагоне. А то здесь уж очень потом воняет, прямо смердит.

Вежливые, но гигиеничные и душистые. Почти стерильные. Что не мешает им, кстати, есть немытые фрукты немытыми руками. И вообще не мыть руки перед едой. Только после.

Мама в детстве учила меня наоборот.

Как бы то ни было, отчужденность между мной и охваченными баней пассажирскими массами нарастала, грозя превратиться в социальный барьер.

Вплоть до того, что меня не пустят в «Интерсити».

Мол, помойтесь сначала, господин хороший.

А потом уже прите.

Отчужденность, повторяю, возможно и кажущаяся, но от этого мне было не легче.

Притом я даже не знал, как подступиться к решению этого щекотливого вопроса. В смысле: где омыть свое звездное тело скитальца.

Не пойдешь же с этим вопросом к привокзальному полицаю. Так и так: подскажите, херр официр, куда пойти помыться. А то уж очень кушать хочется, да и переночевать негде.

Нет, кроме шуток: зубы можно почистить в вагонном туалете. Там же можно вымыть ноги, освежить подмышки и иные личные места.

Но — не более того.

В одном вагонном тамбуре я заметил душевую кабинку, но заметил слишком поздно: через пару минут мне было выходить. А может быть, кабинка мне просто почудилась: очень я о ней тосковал.

Больше мне такие чудеса комфорта не попадались.

А спросить в билетной кассе как-то неудобно.

«Дайте мне билетик на поезд с ванной комнатой, битте. Но не в спальный вагон, пожалуйста: я боюсь уехать слишком далеко. И чтоб вид хороший из окна, если можно».

Городские бани от меня прятались. Ну, такие, чтоб с шаечкой да в общем зале. Скорее всего, их в Германии вообще нет. Или выглядят как-то иначе.

Если ошибаюсь — пусть меня поправят.

И вот однажды, гуляя по университетскому кампусу, я набрел на спортивный студенческий центр. Этакий помывочный рай. Душевых кабин — чертова уйма, все плещут и шипят.

Вот уж где свобода, плавно переходящая в разгильдяйство. Никаких документов не надо (кроме медицинской справки, но это для бассейна, а на чёрта мне бассейн).

Покупай абонемент (или разовый билет, как угодно), играй в теннис — а потом принимай полноправный душ.

Я скоренько обзавелся экипировкой для сквоша (она менее громоздкая, чем теннисная) и стал ездить в спортивные центры: там играл сам с собой в стенку, а потом мылся.

Проблема стирки для меня, слава Богу, не существовала: я же отоваривался в супермаркетах. Заносилась сорочка — дисминуизирую ее и в урну. Носки туда же. И свободен, как птица.

Полюбил универмаги «Бальц»: там одежда для лиц с нестандартной фигурой. К любой лысине, к любому брюшку.

Это им реклама за убытки от моих посещений.

Впрочем, какие убытки? Они моих шоппингов даже не замечали. Там завалы добра. Все равно до конца сезона не продадут. Так что походы в универмаги я за воровство не считал: мое положение этот грех оправдывало.

Иногда я наглел настолько, что осуществлял присвоение прямо среди бела дня.

Если в торговом зале на три километра развешанной одежды приходится полпродавца, то уследить за каждым отдельным покупателем можно только в бинокль.

А в моем случае и бинокль не поможет.

Досаждала проблема сигнальных заклепок. Эти чертовы блямбы никак не снимались. При дисминуизации покупок они, конечно, тоже уменьшались и подавали очень слабый сигнал, но всё же подавали. Приборы на него не реагировали, но некоторые продавщицы с музыкальным слухом начинали волноваться.

Вскоре, однако же, я эту проблему решил. Как — рассказывать не стану: не к месту и не вовремя.

С очками тоже проблема. Разболтались очки или, хуже того, разбились — к окулисту не пойдешь.

Спросят: где застрахован? А нигде. Вот — наличными плачу. Подозрительно.

Приходилось присваивать готовые очки.

В итоге стал дергаться глаз.

Вы спросите: а где же высокие идеалы, желание принести пользу всему человечеству?

Не надо попрекать меня этим гордым желанием, оно не противоречит моим магазинным шалостям.

В своем положении нелегала я отчетливо понимал, как невелик человек и как несоизмеримо огромны государственные институции, нацеленные вроде бы на то, чтобы облегчить этому человеку жизнь.

Среди бесстрастных государственных гигантов я был как лилипут в стране Бробдингнег. Стоило им шевельнуть пальцем — и прощай, свобода.

Сами же эти институции в борьбе со мною практически ничем не рискуют. Что я могу противопоставить их беспощадной, их несоразмерной власти?

Только одно: дисминуизацию, единственное мое оружие, единственный мой неразменный капитал.

Я дисминуизируюсь — и гигант-государство, словно ослепленный Полифем, словно невидящий Вий, растопырив огромные толстопалые руки, начинает шарахаться из угла в угол: «Да где же он, этот Огибахин, должен быть где-то здесь!»

Скрываясь от государства, я мстил ему за свое бесправное положение. И не только за свое, но и за ваше.

Предвижу возражение: не государству я мстил, а безвинным частным фирмам, которые мне ничего плохого не сделали.

Отвечу: нет, государству, которое в моем случае обнаруживает свою неспособность защитить частную собственность.

В тех редких случаях, когда я не присваивал, а покупал, государственный гигант начинал приподнимать тяжелые веки.

В вокзальных кассах иногда спрашивали меня:

— Почему вы не платите пластиковой карточкой? Это ж так удобно, японский бог.

Я гордо отвечал:

— Найн, ихь бефорцуге бар цу цален.

В смысле: «Предпочитаю платить наличными».

И никаких вопросов типа «Почему». Реагируют даже так:

— О, простите.

Про себя думая:

«Мы ж не знали, что вы такой глубокий мудак».

Если бы кассиры узнали, что у меня вообще нет ни одной пластиковой карточки, они были бы потрясены. Как если бы перед ними возник клиент, лишенный головного мозга.

То есть, вообще с пустым целлулоидным черепом.

Карточки здесь есть у всех, от детей до бомжей.

Кроме, конечно, покойников: у тех после смерти всё к чертям отбирают. Пользуясь их покладистым нравом.

А я жил и действовал, как живой человек. Но без пластиковой карточки.

Не физическое лицо, а выходец с того света.

Но карточка — полбеды. Более всего допекала проклятая паспортная проблема.

Сами паспорта у меня были, оба-два: внутренний и загран. Правда, на разные фамилии, так что я на всякий случай держал их в разных карманах.

Предосторожность совершенно излишняя: все равно я эти документы не мог никому предъявить.

И не потому, что они липовые: это как раз в Германии не должно было никого касаться.

Может, у нас на Руси теперь только такие и выдают.

Но загранпаспорт мой был чист и гладок, как свежезаказанная могильная плита.

В нем совершенно нечего было почитать на досуге: ни тебе въездной визы, ни разрешения на пребывание, ни даже штемпелечка о пересечении германской границы.

Временами я даже жалел, что сбежал из «Рататуя» слишком поспешно, не дождавшись хоть какой-нибудь визовой поддержки от Каролины.

Хотя вряд ли они с Кирюхой стали бы выправлять мне визу: я нужнее им был нелегалом.

Должен признать: элемент противоправности заключен в самом моем даре.

Рассудите: сотни законов изданы в расчете на то, что человек — не иголка, завалиться в щель между паркетинами не может, он имеет определенный физический рост и обязан этого роста придерживаться.

Рано или поздно международное сообщество подведет под феномен Огибахина правовую основу:

«Взрослый гражданин обязан ставить органы охраны правопорядка в известность о любом предполагаемом изменении роста — точно так же, как об изменении имени и фамилии».

Я смертельно боялся немецких полицейских и, завидев издали их зеленые куртки и зеленые машины (особенно фургоны, по слухам начиненные компьютерным оборудованием), испытывал мучительные позывы к непроизвольной дисминуизации. Только здесь не было Ниночки, которая могла бы меня от этого комплекса излечить.

Хотя человека законопослушнее меня в Германии, наверное, не было. Если не считать моих магазинных краж.

Улицы я переходил исключительно на зеленый свет и только после того, как с места трогались другие пешеходы.

Иногда даже еще позже, чтобы подчеркнуть свою исключительную лояльность. Особенно если рядом стоял полицай.

Запугала меня жуткая сцена, свидетелем которой я стал поздно вечером на автобусной остановке.

Улица была пустынна, ни машин, ни людей: только я с тремя старушками под навесом стеклянного павильона.

Вдруг откуда ни возьмись — сразу две машины на бешеных скоростях: красный «гольф», а за ним полицейский «опель».

Полицейская машина, поддав газку, обошла «гольфик» и перегородила ему путь.

Тот ударил по тормозам.

Визг, колеса дымятся, одним словом — коррида.

Двое полицаев, выхватив на ходу пистолеты, выскочили из «опеля», выволокли из кабины «гольфа» вялого, сразу потерявшего интерес к жизни водителя, швырнули его лицом на капот, заломили ему за спину руки, защелкнули наручники и увезли неизвестно куда.

Всё это заняло чуть больше минуты. Главное, в полном молчании, без привычных россиянину криков: «Ах, ты сукин сын растакой-рассякой!.».

«Гольф» с распахнутой дверцей остался посреди мостовой, страшный, как расчлененный труп.

Гляди-гляди, сказал я себе, сотрясаясь от ударов сердца, вот так поступят и с тобой.

А старушки спокойно обсуждали случившееся. Ну, естественно: они ж у себя дома. Это ради них стараются полицаи.

— Этот парень проехал на красный свет вон там, — сказала одна старушонка — с черным плюшевым бантом на затылке. — И не остановился. Я видела.

Другая, тоже с бантом, только голубым, поддакнула:

— Слишком много развелось иностранцев. Немец так не сделал бы никогда.

А третья ничего не сказала. Возможно, она была глухая и с теми двумя не водилась: у нее и банта на затылке не было.

Если бы почтенные дамы знали, что рядом с ними стоит не просто иностранец, но закоренелый хронический нелегал!

И что вы думаете? В автобусе, когда я смиренно присел у окна, глухая подошла ко мне и, тряся седой головенкой, громко сказала:

— Покажите, пожалуйста, ваш аусвайс.

Потолок автобуса разверзся над моей головой.

Я вскочил весь пестрый, захлопал крыльями, что-то сипло прокукарекал, а старушка, не слушая (или не слыша) с царственным видом опустилась на мое сиденье и отвернулась к окну.

Позже немецкая подруга моя разъяснила, что я должен был предъявить пенсионное удостоверение: видно, занял место, предназначенное для пожилых.

Старушка не просто качала права: она действительно хотела присесть. Ножки устали.

Вот так в течение полугода я осваивал Германию и заодно немецкий язык.

Не скажу, что было просто. Всякая чужая страна — это целый мир со своими причудами, впросак попадаешь на каждом шагу. Но я как раз не имел права попадать впросак и привлекать внимание общественности и властей.

Как-то занесло меня в Гельзенкирхен. Городок вполне приличный: та же пешеходная зона, те же супермаркеты, что и везде, те же пиццерии, китайские и греческие рестораны, в магазинах тот же набор продуктов.

Погулял, ближе к вечеру зашел в пивную освежиться перед дальней дорогой.

Заказал свой любимый кёльш: это светлое пиво я впервые попробовал в уличном кафе у подножья Кёльнского собора и словил высокий кайф. Подают его в узких тонкостенных стаканах, что, по-моему, придает кёльшу особый вкус.

Принимая заказ, официант как-то странно озирнулся и ушел. Капитально ушел, у меня создалось впечатление, что он либо уволился, либо повесился, а может и то, и другое одновременно.

Что поделаешь? На скандал у меня, нелегала, тоже не было права. Оставалось терпеть и ждать.

Пивная была заполнена в основном молодежью. Парни в майках, с крутыми накачанными плечами. Много бритоголовых, у одного над ухом вытатуирована ярко-красная роза. Несмотря на тесноту, шума не было: стоял приглушенный шмелиный гул.

Вдруг какой-то мальчонка пронзительно выкрикнул:

— Цик-цак, цигойнер пак!

И все полсотни пивопийц, как по команде, грохоча кружками, принялись скандировать:

— Цик-цак, цигойнер пак! Цик-цак, цигойнер пак!

Я понимал, что это боевой вызов какому-то цыганскому табору, хотя никаких цыган поблизости не было.

Затем хор завсегдатаев нестройно, но очень громко, трубно-жестяными немецкими голосами затянул песню, смысл которой был примерно таков:

— «Вы, кёльнские бродяги, ночуете на вокзалах, в миссиях и под мостами. Погодите, вот снова поднимется в Рейне вода — и смоет всё говно».

Эта антикёльнская песнь гельзенкирхенских патриотов была целой энциклопедией бездомной жизни: так вот где, оказывается, в Германии могут ночевать «асоциальные элементы».

Немецкие вокзалы давно уже стали для меня домом родным, до ночевок под мостами я еще не докатился, вот разве что миссии…

Но всё, что связано с церковью, меня как-то не особенно вдохновляло: я предполагал, что там попросят, чтобы я в той или иной форме заявил о своей религиозной ориентации.

При этом непременно обнаружится мое полное невежество в вопросах веры: я нетвердо представлял себе разницу между лютеранами, протестантами и евангелистами, не сумел бы отличить епитрахиль от епитимьи и навряд ли смог бы квалифицированно осенить себя крестным знамением.

Плюс к тому — перспектива участия в коллективных религиозных отправлениях: нечто вроде торжественных школьных линеек. То есть, смертная тоска.

Нет уж, лучше мы проскочим этот этап и сразу после вокзалов перейдем непосредственно под мосты.

Так думал я, рассеянно слушая громкую песню фанатов.

В это время к моему столику подсел пожилой заросший сизой щетиной выпивоха.

— Что вы сидите? Почему не уходите? — сердито сказал он. — Воллен зи ферпрюгельт верден? Хотите, чтоб вас побили?

Я встрепенулся, посмотрел вокруг: бритоголовые глядели на меня в упор — все до единого, — и песня их становилась все более угрожающей.

— Да, но почему? — спросил я. — Что я такого сделал?

— Здесь не любят кёльнцев, — пояснил выпивоха. — Уходите, пожалуйста, очень прошу. Я привык сидеть здесь по вечерам, и мне не хочется, чтобы эту пивную разгромили.

Я внял совету и вышел на улицу, под моросящий дождик.

Молодым, однако же, только этого и было надо: они тоже не хотели затевать потасовку в любимом питейном заведении. За моей спиной послышался топот ног, и тот же дерзкий юный голос произнес:

— Эй, цыган, любитель кёльша, куда спешишь?

Я ускорил шаги, потом побежал. Завернул за угол и прижался спиною к стене. Дисминуизироваться было нельзя: эти бугаи меня б затоптали.

Я надеялся, что они не разгадают мой нехитрый маневр и проскочат мимо, но надежда не оправдалась.

— Лойте, бляйбт локер, — миролюбиво сказал я, когда преследователи меня обступили и вокруг стало жарко и потно, как в сауне. — Ребята, успокойтесь.

Их было пятеро — в том числе и бритоголовый качок с красной розой над левым ухом.

— Подумать только, он предлагает нам успокоиться! — воскликнул качок. — Нам, в своем собственном городе! А ну-ка, парни, дем верден вир ин ден арш третен.

В смысле, «навешаем ему как следует».

Я думал, что эта угроза является всего лишь поэтической фигурой, но парни немедля предприняли целый ряд действий, свидетельствующих о серьезности их намерений.

Представьте себе положение человека, который нуждается в незамедлительной помощи — и не имеет возможности об этой помощи воззвать.

Вцепившись в майки, локти и плечи бритоголовых всеми шестью своими руками (опасность утраивает возможности), я инстинктивно дисминуизировался — и тут же, стряхнув с себя их поползновения, воспрянул над забияками в полном размере.

Лишь в это мгновение до меня дошло, сколь грозным оружием ближнего боя я обладаю.

О, если бы это знание было со мной в те времена, когда я сражался с бандой камергера! В вонючей банке из-под брынзы сидели бы и Витёк, и Вовик, и сам Сергей Сергеич. А я беспечально занимал бы его апартаменты в царских домах.

Когда я навис над горсткой драчунов во весь свой исполинский огибахинский рост, они попЎдали на колени и, жалко жестикулируя, стали умолять меня их пощадить.

Ну, разумеется, я их пощадил.

Я возвратил их в нормальное состояние и отпустил восвояси, напутствовав фразой, которая первою пришла мне на ум:

— Дас вирд йедем пассирен дер эс ваагт! Так будет со всеми, кто покусится.

Вы думаете, они образумились? Нет, гельзенкирхенская молодежь не такова.

Отойдя от меня на почтительное расстояние, парни остановились. и тот, что с розой, сказал:

— Вир лассен унс филь цу филь гефаллен.

В смысле: «Мы слишком много им позволяем».

Через полгода кочевая железнодорожная жизнь мне совершенно осточертела.

Я уже изъездил Германию вдоль и поперек. В конце концов, страна эта невелика: все ее концы укладываются в пространстве между Вологдой и Кандалакшей.

Заглянуть в соседние державы я не осмеливался. Шенген — он, конечно, Шенген, но пешим ходом границу не пересечешь, а в аэропортах неминучий паспортный контроль.

В поездах на границе — тоже. Как-то, следуя в южном направлении, я позволил себе проспать Мюнхен и очнулся, когда мои попутчики, двое студентов, заспорили, будут ли австрияки проверять паспорта: в прошлый раз не проверяли. Студенты заключили между собою пари аж на целых десять марок. Я не стал дожидаться решения этого захватывающего спора и сошел в Гармиш-Партенкирхене, у самой австрийской границы. «Сошел» — важно сказано: это была позорная ретирада.

Вот если бы у меня имелась машина с германскими номерами, все шенгенские границы стали бы для меня прозрачными.

На автобанах останавливают редко — и только в подозрительных случаях.

Ну, например: ты прибавляешь газу перед самым КПП, твой лимузин битком набит небритыми мордами, а из окошек торчат автоматные стволы и полощут по ветру черные шарфики с черепом и скрещенными костями.

Тут могут задержать не только на границе, но даже посреди картофельного поля.

Но машиной я никак не мог обзавестись: ее же надо ставить на учет, а для этого нужны какие-то документы.

Да и состояние моего бумажника было теперь таково, что мечтания о машине носили всё более умозрительный характер.

Из-за дороговизны железнодорожных билетов я попробовал ночевать в региональных поездах. По нашему в электричках.

Увы, это было очень неудобно.

Во-первых, региональные поезда останавливаются у каждого столба, а во-вторых — по ночам в них ездят подвыпившие, часто большими компаниями, могут и ограбить, и побить.

Даже скорее побить, чем ограбить.

Я стал ездить меньше. Отсыпался не только в поездах, но и в кинотеатрах. Оказалось дешевле и спокойнее.

Кинотеатры здесь полупустые.

Садился я, как в школьные годы, на последний ряд.

Иногда кинопленку крутили для меня одного: дурной бы я был выбирать модные фильмы.

Иными словами, жилье и коммунальные услуги у меня были почти бесплатные. На питание я тоже расходовал очень мало.

Признаюсь честно: я дошел до того, что стал питаться в дисминуизированном виде. Не сильно дисминуизированном, конечно: в полуметровом — так, чтобы можно было без помех кушать, сидя под креслом, хот-дог.

Одной сосиски мне за глаза хватало, чтобы набить утробу на целый день.

Делал я это в середине фильма, когда уже никто не мог сесть поблизости. А насытившись блаженно задремывал.

Боюсь, что от привычки наслаждаться едой в темноте мне теперь будет трудно избавиться.

В конце концов я настолько обнищал, что начал присматриваться к банкам. В смысле — к кредитно-финансовым учреждениям.

То есть, ниже опуститься уже невозможно.

Но банки в Германии выглядят такими неприступными, начиная с тяжелых дверей. Наверняка нашпигованы телекамерами, сиренами и прочим добром. Да и сейфы вскрывать мне все равно нечем: в супермаркетах такие инструменты не продают.

Царских домов, как в Москве, здесь нет. Да, имеются кварталы и даже целые городишки, населенные исключительно богатыми людьми. Однако прибыть туда можно только на лимузине: пешеход, рассматривающий особняки, выглядит в таких кварталах крайне подозрительно.

Ну, допустим, заберусь я ночью в виллу какого-нибудь миллионера, и что дальше? Вряд ли он держит свой миллион в доме наличными. Драгоценности — возможно, но их еще надо сбыть: верный путь за решетку.

Обокрасть рядового гражданина еще труднее: он все деньги выдаивает по мере надобности из банкомата с помощью пластиковой карточки. Наличные у него в доме не разбросаны.

Украсть карточку? Толку нет: надо знать тайный номер.

Подсмотреть тайный номер? Подите, попробуйте.

Немец с детства приучен: если человек стоит у банкомата — обойди его стороной, а очереди жди в пяти шагах сзади. Подойдешь поближе (не то что заглянешь через плечо) — он с удивлением обернется:

«Ты что, любезный, совсем уже того?»

И вот, когда я дошел до предела безысходности, судьба улыбнулась мне очень славной улыбкой.

Я встретил симпатичную молоденькую немку, и она вызвалась стать моей подругой.

То есть, симпатичных немок вокруг навалом, некоторые даже непрочь были завести со мной дружбу, но, наткнувшись на недостаточность моего немецкого, смущались и отступали.

Керстин не смутилась, скорее наоборот.

Познакомились мы в поезде. Ехали вдвоем в купе на шестерых, поглядывали друг на друга и улыбались.

Я улыбался потому, что уж очень она была чистенькая и миниатюрная: рыжеволосая, голубоглазая, коротко подстриженная, с розовым носиком, розовыми губками и розовыми ушами. В мочке левого уха у Керстин был голубой топаз.

Как позднее оказалось, в пупке — еще один такой же.

Короче, я улыбался потому, что она мне нравилась.

А Керстин — Бог знает почему. Ей виднее.

Впрочем, улыбаются здесь все, кто умеет: только посмотри — в ответ тебе улыбка. А кто не умеет — строит забавную дружелюбную гримаску. Лягушачью либо мартышечью. Чисто механически.

В смысле: привет-привет — и проходи мимо.

Но Керстин улыбалась мне такой целевой, такою адресной улыбкой, что попутчики, заглядывавшие в наше купе, тут же расшаркивались и исчезали.

Наконец она сказала — по-русски, но с прелестным грассирующим «эр»:

— Вы из России, наверно?

Еще бы не наверно, если у человека в руках «Комсомольская правда»: угадай с трех попыток.

Тем не менее мой утвердительный кивок привел ее в восторг, выражение которого несколько меня смутило:

— Во пруха, ё-моё! — воскликнула она. — Ухэзаться можно!

В первый момент я решил, что у меня начались галлюцинации: так, знаете ли, бывает в фильмах ужасов, когда юная женщина вдруг начинает говорить сатанинским басом, и лицо ее, исказившись, покрывается жутким могильным киселем.

Но ничего подобного не случилось: собеседница моя смотрела на меня с веселым простодушием ребенка, ожидающего похвалы. Смачная фраза слетела с ее прелестных уст легко и естественно, как лепесток китайской розы.

Впрочем, моя реакция несколько ее смутила.

— Я что-нибудь не так ляпнула? — спросила она, покраснев. — Вы меня поправляйте, пожалуйста. Русские балдеют, когда я так говорю, но никто не корректирует мои ошибки. Просто слушают и забавляются. Тут на днях я двух хмырей из вашего мин-юста обслуживала, так они от кайфа просто ссали кипятком.

— От кайфа это делать невозможно, — заметил я. — Причиной могут быть лишь бурные отрицательные эмоции: например, злость, ярость, гнев.

— Ой, как вы здорово объясняете! — воскликнула моя собеседница. — Подождите, я должна это записать.

И достала из сумки блокнотик.

Работала Керстин в городской тюрьме, где томились в заточении десятки моих соотечественников.

Занималась устным переводом (на допросах) и письменным: через нее проходили все малявы, которые русскоязычные заключенные посылали на волю и получали по адресу Blok Methusalem, Psf 666 или что-то в этом роде.

— Я, конечно, могу говорить нормально. Но ведь мне практика нужна, чтобы форму не потерять. Мои клиенты сплошь по фене ботают, а для меня это еще один иностранный язык. Если я не буду практиковаться, перестану понимать.

Поговорили о Москве, где Керстин была раз, наверное, десять, обнаружили общих знакомых в университетских кругах. По этому поводу перешли на «ты».

В общем, приятная получилась беседа. Вся усыпанная блатным говорком, под который и мне пришлось подстраиваться, хотя сквернословить я с детства не люблю.

В конце концов Керстин спросила меня:

— А ты куда, собственно, гребешь?

Я ответил, что, собственно, никуда: шлындаю по стране.

— На следующей станции я линяю, — застенчиво сказала Керстин. — Хера ли нам срок мотать? Канай ко мне.

— Когда?

— А прямо сейчас. Я живу одна.

Подумала — и прибавила:

— Мать мою так.

И через час я оказался в ее маленькой беленькой квартирке, где вся мебель была из светлых сосновых досок, будто бы на турбазе.

Последний раз я спал по-человечески сто восемьдесят восемь ночей назад, в Ларискином будуаре. Чуть не заплакал, когда, ложась у Керстин спать, вдохнул давно забытый запах свежего постельного белья.

Надо ли говорить, что вечера мы с подружкой проводили в долгих поучительных беседах?

Керстин приносила с собой ксерокопии арестантских писем и прилежно переводила их на немецкий, нередко засиживаясь за компьютером до середины ночи.

Я, как мог, помогал ей, разбирая каракули автоугонщиков и контрабандистов.

«А за Лялькой, мама, строго следи, чтоб она, мокрохвостка, с кем попало не нюхалась, принесет в подоле выблядка — и ее удавлю, и тебе не прощу».

Керстин была влюблена в свой языковой и человеческий материал. В первый же день нашей дружбы она призналась мне:

— Не могу слушать ваши блатные песни: сразу, блин, начинаю плакать.

И, как бы в подтверждение этих слов, тут же заплакала легкими светлыми слезами.

Ее пытливые вопросы порою ставили меня в тупик.

— Анатолий, что такое полуперденчик? Я поняла так, что это рабочий фартук официантки. Но разве его носят сзади?

Моей неприязни к использованию в русской бранной речи слова «мать» Керстин не разделяла.

— Ну, и что тут особенного? — защищала она мой великий и могучий язык. — В Италии страшное ругательство — «порка Мадонна». А ты знаешь, что для итальянцев Мадонна? Святая святых. У них у самих глаза на жопу лезут от этих слов.

Училась Керстин круглосуточно.

— А что это ты сейчас со мной делаешь? — спрашивала среди ночи в самый неподходящий момент. — А как это будет по-русски?

В общем, славная мне попалась подружка.

Возможно, вы спросите: а как же Ниночка? Как же моя вечная любовь и великая боль?

Хороший вопрос.

В одном советском фильме есть такой эпизод: на вокзальной платформе стоит офицер в длинной шинели и ест эскимо. Настроение у него — хуже некуда: час назад ему отказала любимая девушка. Но за этот час она передумала и примчалась на вокзал. Издали увидала своего офицера с мороженым в руках, развернулась — и гордо уплыла прочь.

Дескать, как он мог в такой момент?

Между прочим, мороженое в те времена — это был дешевый и быстрый перекус. Офицер просто не хотел помирать.

Вот это красотке и не понравилось.

Ей было бы приятнее увидеть его болтающимся в веревочной петле.

Мужику, считай, повезло, что на вокзале торговали мороженым. Иначе петли ему было бы не миновать.

Не уподобляйтесь, ради Бога, глупой героине глупого фильма. И не будем больше об этом.

До знакомства со мной Керстин давно уже не была девственницей. Впрочем, больше года она жила одна: предыдущий друг ее оказался «швуль», в смысле голубой, и она мирилась с этим, пока тот не стал приводить в дом любовников.

О замужестве Керстин даже не помышляла: зачем?

Дом содержала в стерильной чистоте, кухня у нее просто блестела — по той простой причине, что хозяйка не желала (да и не умела) готовить.

В маленьком холодильничке у нее содержались лишь йогурты, тортики и прохладительные напитки.

Впрочем, это было даже к лучшему.

Как-то раз в воскресенье где-то в Баварии, должно быть, сдох медведь: Керстин приготовила салат типа «оливье», но заправленный вареными макаронами. И, сияя, поставила на стол передо мною: зельбстгемахт.

В смысле: не покупное, сама сделала.

Своими лилейными ручками.

Я как увидел эти холодные толстые белые макаронины под майонезом — чуть не сблюнул.

Но, чтобы не обижать подругу, ел и нахваливал.

Кстати, ничего, кроме салата, и не было: собиралась еще супчик сварить, да передумала.

Вот такой домострой.

Мать моей подружки проживала в доме престарелых. Раз в две недели, чередуясь с братом, Керстин ее навещала.

— Маркус свою очередь знает. Четные недели мои, нечетные — его. На праздники приезжаем вместе.

Когда я начинал допытываться, не болит ли у нее душа за родную матушку, Керстин меня совершенно не понимала.

— Да пошел ты, у нее там клёво! Не шарага какая-нибудь, очень дорогой дом престарелых. Папа, когда жив был, прилично загребал, бабки на счету есть, всё оплачивается регулярно. У мамы там полно корешей, сервис, блин, офигенный.

Впрочем, надо отдать ей должное, свою эмоциональную недостаточность Керстин смутно сознавала.

— Вот вы, русские, сердцем живете, — говорит как-то раз, подбривая перед зеркалом подмышки, — а мы, немцы, разумом. Рассказал бы ты мне о жизни твоего сердца.

С ума сойти можно. Мать мою так.

Про свои приключения я ей ничего не рассказывал. Выстроил более или менее гладкую версию: зарплату не платят, в награду за долготерпение послали сюда на годичную стажировку, но это чистая формальность, поскольку ни к какому конкретному вузу я не прикреплен.

Этого ей было более чем достаточно.

О дисминуизации с нею — ни слова.

Тем более о контактной. Дудки.

Как в старой песне поется: «Не доверяли мы ему своих секретов важных..».

Правда, месяца через три Керстин стала тяготиться неопределенностью моего положения.

Не в смысле оформления наших отношений (эту тему мы с ней вообще не обсуждали), а в смысле анмельдунга.

— Анатолий, ты прописан в Берлине, а живешь здесь. В Германии так делать нельзя. Я понимаю, что ты вольная птица, но всё равно надо сходить в ратхауз прописаться. Это нарушение закона об иностранцах. Я никому не говорю, что ты живешь у меня, ни маме, ни брату. Это наше личное дело. Но власти должны знать, где ты проживаешь. А вдруг тебя надо будет вызвать в какую-нибудь инстанцию?

— Да никаким инстанциям до меня дела нет.

— Это сейчас. А ты прикинь: переходишь улицу на красный свет — и тебя прижопили. Куда посылать счет?

Чтобы отбояриться, я выдал себя за принципиального диссидента, противника паспортного режима как такового, и Керстин отступилась.

Диссидентство — это графа, признанная на государственном уровне. Почти официальный статус пребывания.

Представляю себе, как переполошилась бы рыжая матерщинница, узнав, что у меня не только визы, но и паспорта настоящего нет.

Стала бы подбивать меня на явку с повинной: «Знаешь, какое у Германии пенитенциарное право? Самое гуманное в мире. Пальчики оближешь».

Первое время я опасался, что она попросит меня предъявить документы. Но потом понял, что поступить так ей не позволяет воспитание.

Не деликатность, нет, только глубокое убеждение, что на это у нее нет права: она же не официальная инстанция.

А вот донести на меня за проживание без прописки Керстин имела право.

Более того, была обязана это сделать (не как работник пенитенциарной системы, а как законопослушная гражданка) — и страдала оттого, что до сих пор этого не сделала.

Что Керстин, помимо работы, ценила — так это личную свободу, свою собственную и мою.

Уважение к моей личной свободе простиралось у нее так далеко, что подружка моя ни разу не спросила, есть ли у меня хотя бы пять марок на сигареты.

Питался я исключительно йогуртами и тортиками, запивая их минеральной водой: запасы этих продуктов Керстин регулярно пополняла.

Правда, всякий раз, заглядывая в опустевший холодильник, искренне удивлялась:

— Вот блин, опять всё кончилось.

Иногда, словно спохватившись, приносила мне с работы завернутый в фольгу кебаб.

— Анатолий, это очень вкусно. Я уже схавала такой же по дороге.

Ем остывшую лепешку со строганой бараниной, давлюсь, сыплю крошками, а Керстин сидит напротив и смотрит на меня с умилением, как мамаша на известной русской картине «Свидание». Или даже точнее: как Мадонна Литта на своего малыша.

Так она меня кормила.

Добрая, веселая, ласковая, но скупая до посинения.

Машину не покупала — вроде бы из экологических соображений, а на самом деле боясь расходов на бензин («Полторы марки за литр, офигенеть можно!»).

Это при шести тысячах месячного заработка (включая переводческие гонорары: за письма арестантов, которые мы с нею вместе переводили, заказчик платил очень даже неплохо).

В свою тюрягу Керстин ездила на задрипанном велосипеде с сиротским рюкзачком за спиной.

Телевизора не держала вроде бы из врожденного чувства независимости: чтоб не превращаться в марионетку рекламы. Хотя у арестантов смотрела телевизор с удовольствием — и сама же об этом рассказывала.

А мне, чтобы посмотреть программу новостей, приходилось ездить на вокзал.

Газетами в доме Керстин даже не пахло — тоже из экономии: чего макулатуру разводить?

Выбрасываю тюбик из-под зубной пасты, выжатый до конца, а подружка моя ужасается: как можно? Его надо взрезать ножничками, хватит еще на неделю.

Ополаскиваю чашечки после мороженого — она прибегает на кухню вся в тревоге:

— Анатолий, ты много расходуешь воды!

Я понимал, что Керстин не виновата. Ей с детства вбивали в голову, что бережливость — это высшая добродетель.

К Рождеству я подарил подруге фаянсовую хрюшку-копилку, на боку которой по моему заказу было написано:

«Прима шпарен унд штербен».

В смысле «Славно — жить экономя и помереть».

Приемщица в мастерской три раза меня переспросила, а потом потребовала, чтобы я написал это на бумажке собственной рукой.

Не потому, что ей не понравился мой немецкий язык: нет, она желала иметь документальное подтверждение, что я хочу именно эту гравировку, а не какую-нибудь другую.

И Керстин мою шутку тоже не поняла.

Посмотрела на надпись безмятежными голубыми глазами, поцеловала меня — и заговорила о другом.

Наконец, устав от безденежной иждивенческой жизни, я решил подыскать себе какую-нибудь работу. Черную, естественно: в смысле, без официального оформления.

Вопреки моему ожиданию, Керстин в этом плане не нашла ничего предосудительного:

— Ты же не сидишь на шее у немецкого государства. И что у тебя нет официального разрешения на работу — это не твоя вина. Все так делают. Главное — не зашухариться.

Иными словами, я получил от своей подруги индульгенцию на правонарушение, остановка была только за работой.

Впрочем, это легко сказать: «Остановка за работой».

Я бы не побрезговал мыть посуду в кафе или пивнушке, но на этом поприще подвизаются студенты и школьники.

На бензоколонках охотнее берут турок или поляков. Такая сложилась традиция.

Убирать квартиры я не годился: это женская работа.

Стричь газоны и зеленые изгороди? Епархия бывших деревенских жителей — поздних переселенцев.

Разносить газеты? На эту работу охотно идут столичные интеллектуалы с непризнанными дипломами — еврейские контингентные беженцы из Москвы, Риги и Петербурга. Пошел бы и я, но почта оформляет не по-черному, а строго официально.

После долгих пристрелок я нашел наконец подходящее для физика-теоретика дело — ремонт крыш.

Собственно, я его не искал, оно мне само подвернулось.

Стоял на улице и смотрел, как ремонтируют дом. Дивной красоты зрелище: легкие алюминиевые леса, такие же блестящие лесенки, а мостки из ярко-красных досок. Полкрыши окутано белой вуалью: там как раз и укладывали черепицу.

Пока я любовался, подошел пожилой человек, хорошо одетый, с красивой сединой, улыбнулся фарфоровыми зубами:

— Хочешь поработать?

Я ответил утвердительно.

— Иностранец? Откуда?

— Из Казахстана.

— А, поздний переселенец. Что, в роду твоем на самом деле были немцы — или только овчарка немецкая? — спросил он — и, не дожидаясь ответа, хлопнул меня по плечу и со вкусом расхохотался.

Старик очень торопился сказать эти слова. Видно, долго носил их в себе — и случай наконец подвернулся.

— На социале сидишь? — поинтересовался он, отсмеявшись.

В смысле: «Получаешь пособие от собеса?»

Причастность к социалу я категорически отверг, чему хозяин не очень-то поверил.

— Ладно, приходи завтра, — сказал он. — Двенадцать марок в час, больше не обещаю.

Когда я рассказал о немецкой овчарке своей подруге, она возмутилась:

— Бывают же мрази! Но ты тоже хорош: почему стерпел? Он хорошо подставился. Ты должен был… как это по-русски? Дем хэттест ду ин ди фрессе шлаген золлен, дамит эр кайнен шайс мер лаберт… А, вспомнила: надо было вмазать ему по ебальнику, чтоб не пиздил. И потребовать через суд компенсации за моральный ущерб.

Так я влился в ряды черного германского пролетариата.

Кровельщиком меня, разумеется, не назначили: кровельщик у хозяина был. Подмастерьем или там учеником я тоже не стал: в учениках кровельщик не нуждался.

Я стал подавалой, подносчиком, разнорабочим. Делал что скажут и мысленно подсчитывал заработки: восемь часов в день, сорок в неделю, по двенадцать марок — четыреста восемьдесят, почти две тысячи в месяц — ничего, жить можно.

Но работал я недолго, всего три недели.

В один прекрасный день чуть не сорвался со стремянки. Ногу подвернул, щиколотка распухла.

Кровельщик очень мне сочувствовал.

А наутро, когда я приковылял на работу, на моем месте уже трудился другой подавала.

— Хозяин просил передать, что платить за тебя больницам не станет, — так сказал мне кровельщик.

Нисколько не конфузясь, что это он же меня и заложил.

А когда я заикнулся насчет заработанных денег, кровельщик очень удивился:

— Разве это я тебя нанимал?

Погулял я по кварталу, дождался хозяина.

Завидев меня, старик сделался весь красный. Но опять же не от стыда, а от возмущения.

— Какие еще деньги? — заорал он. — Деньги ты от социала получаешь, от германского государства. Вот сейчас полицию вызову! Шварцарбайтер проклятый.

И ушел я несолоно хлебавши.

Подруге своей я не стал об этом рассказывать.

Ее юридические советы мне не вполне подходили.

Это был, конечно, положительный опыт: теперь я знал, как в Германии работу искать и чего можно ждать от хозяев.

На следующий день я стал ходить от стройки к стройке и внаглую предлагать свои услуги.

С третьей попытки меня взяли. На сей раз обещали десять марок в час, но зато ежедневно. За ночную работу (стройка была срочная) — пятнадцать марок.

Само собой разумеется, я выбрал ночную работу. И вкалывал через ночь при свете прожекторов.

Впрочем, свет прожекторов — это литературный образ: работа у меня была под крышей, в помещении складского типа. Туда ежедневно подвозили всевозможные строительно-отделочные материалы, которые за ночь нужно было распаковать и разложить по стендам.

На этом складе хозяин держал троих. Я вызвался работать один — за тройную, естественно, плату. Хозяин рассудил, что для шварцарбайтера это слишком жирно, и согласился платить мне по двадцать пять марок в час — после двухнедельного испытательного срока.

Шельмовал, конечно. Мне было известно, что через две недели необходимость в складе вообще отпадет и меня перебросят на другую работу.

Но мне было выгоднее трудиться без свидетелей.

Оставшись один, я дисминуизировал грузы, перемещал их куда надо в пять минут — словом, вкалывал по-стахановски.

Один раз чуть не застукали: явился разнорабочий-африканец и стал требовать какие-то кронштейны.

Кронштейны эти чертовы лежали в ящиках, а ящики, дисминуизированные до размеров спичечного коробка, я уже разложил по стеллажам, но еще не успел увеличить.

К счастью, африканец лопотал на каком-то смешанном англо-немецко-зулусском наречии, и я выпроводил его со склада:

— Не понимаю тебя, брат, извини. Дер шеф золль йеманд андерс шикен. Пусть мастер пришлет кого-нибудь другого.

Среди рабочих были там и курды, и румыны, и турки. Были и русскоговорящие. Все как один шварцарбайтеры — кроме, пожалуй, поляка-крановщика.

С соотечественниками я не общался из осторожности, хотя они меня сразу вычислили:

— Этот, кладовщик-то? Да русак он, такой же, как мы, русак. Только по-немецки говорить наловчился, вот и нос задрал, своих не признаёт.

Насчет немецкого — что правда, то правда: язык лучше всего учить в постели, и наша дружба с Керстин шла на пользу нам обоим.

А у этих мужичков такой возможности не было: своих жен они привезли с собой. Да и университетским образованием ни один из них не мог похвастаться: дай бог четыре класса сельской школы.

Их русская речь была обильно пересыпана всякими «абер» и «дох», но правильно выговаривать жизненно важное слово «арбайтсамт» (биржа труда) ни один из них так и не научился: все дружно говорили на казахский манер «арбайзам».

— Дох, я только что с арбайзаму.

Зимней ночью накануне Рождества я трудился на стройке, то есть стоял у забора в уголке для курения, любовался звездным небом и слушал разговоры других курильщиков-русаков: не знаю, как у них, а моя ночная норма была уже выполнена.

Зима в тех краях — понятие скорее астрономическое, чем климатическое. В небесах Орион, на календаре — декабрь, но снега нет и в помине. Так, холодный дождик с порывами ветра. Значит, завтра утром жди гололеда.

Соотечественники мои притерпелись к тому, что я по-русски не говорю, и, не обращая на меня внимания, делились друг с другом своими печалями.

Один купил на привезенные с родины денежки подержанный автомобиль, а соседи донесли, и собес перестал выплачивать пособие: имеешь средства — на них и живи.

Другого агент уговорил застраховать жизнь на грабительских условиях, а расторгнуть договор никак не получается.

Третьему продали за две тысячи марок набор кастрюль, которые якобы не надо мыть, а они через месяц позеленели.

Четвертый съездил к родне в Казахстан, а за это время его вызвали в «арбайзам»: ты находишься в распоряжении германского рынка труда, а значит должен быть постоянно досягаем. Не явился в срок — прощай, пособие: отлучаться без уведомления не имеешь права.

Пятый собачку завел, а собачка шустрая оказалась, кинулась под колеса проезжавшей машины. Водитель думал, что собачка застрахована, и предпочел тюкнуться в фонарный столб: иначе хлопот не оберешься. А собачка оказалась незастрахованной, и за ремонт машины суд насчитал двенадцать тысяч.

— Я говорю: абер как я буду выплачивать такую уйму денег, у меня пособие четыреста марок в месяц, три года не пить, не есть, что ли? Дас ист квач, говорю, это ж бессмыслица. А он мне: найн, нихьт квач. В общем, золотая получилась собачка.

Слушая эти разговоры, я заметил, что вдоль забора едет зеленый полицейский фургон. За ним второй, третий, целая колонна: двенадцать машин.

Двигались они медленно и почти беззвучно.

Такое увидишь не часто: разве что во время скандальных футбольных матчей либо массовых манифестаций.

Но матчи и манифестации по ночам не проводят. Куда это в середине ночи перебрасывают крупные полицейские подразделения? А вдруг переворот?

Едва я успел задуматься над этим вопросом, как фургоны слаженно развернулись, захлопали автомобильные дверцы, и из машин высыпали полицаи.

Ни разу я не видел такого количества зеленых мундиров: человек двести, никак не меньше.

Волосы у меня встали дыбом. В своей гордыне я возомнил, что приехали брать меня, нелегала номер один Федеративной Германии.

Однако русаки, более опытные в шварцарбайтерских делах, оценили ситуацию более трезво.

— Полундра, мужики! — сказал хозяин золотой собачки. — Под раццию попали, айда огородами!

И курильщики побежали в разные стороны, петляя и прячась за желтыми передвижными времянками.

Но бежать было поздно.

Фургоны врубили дальний свет, и стройплощадка оказалась в огненном кольце.

— Кайнер рюрт зихь фом флек! Всем оставаться на своих местах! — скомандовал гортанный мегафонный голос.

В окнах строящегося здания тоже заметались, забегали.

В вагончике конторы началась паника.

Я не стал терять время: залез в ящик и, моментально обратившись в существо пятисантиметрового роста, глубоко зарылся в смешанный с пеплом песок.

Вообще-то это было рискованно: любой земляной жучок мог серьезно меня покалечить. Но я знал, что никаких жучков здесь в земле не водится: Германия эту живность давным-давно извела.

О рацциях, то есть о полицейских облавах, мои коллеги, пугая друг друга, рассказывали всякие ужасы: кого-то выслали в двадцать четыре часа, кого-то в тюрьму упекли.

Интересно, думал я, как поступят со мною. Если что, буду проситься в тюрьму: Керстин говорит, что там очень даже неплохо.

Между тем полицаи деловито прочесывали территорию.

Пришли и в уголок для курильщиков.

Я слышал, как они перебрасываются репликами обо мне:

— Тут еще один на складе работал, невысокий такой славянин, куда он девался?

— Сбежал, наверно. По ночам они быстро бегают.

К счастью, собак у них не было. Должно быть, какая-то инструкция запрещала брать на подобные дела собак.

Постепенно ходьба вокруг склада прекратилась, шум сконцентрировался в районе конторы. Я осторожно высунул из ящика голову.

Из конторы одного за другим выводили моих понурых коллег, сажали в машину и увозили.

Проверка документов продолжалась часа полтора.

Наконец зеленые фургоны разъехались.

Последним из вагончика вышел хозяин, он был в смокинге с бабочкой: должно быть, вызвали с какого-нибудь великосветского мероприятия.

Хозяин самолично вырубил прожектора, постоял руки в брюки, оглядывая свою меченую стройку, смачно выругался:

— Шайс булленшвайне!

В смысле «менты поганые».

После чего отбыл на своем серебристом «вольво», увозя в кармане недоплаченные мне сто двадцать марок.

Я простил ему этот маленький должок: его неприятности, в отличие от моих, только начинались.

Керстин я, разумеется, ничего не стал об этом происшествии рассказывать: зачем волновать нежное пенитенциарное существо?

Месяца три после облавы я размышлял, проедал заработанное. Слонялся по улицам богатых кварталов, издали разглядывая красивенькие особняки.

Не для того, чтобы ограбить или тайно в них поселиться: Боже упаси. Я тосковал по заработку.

По заработку, связанному со спецификой моего дара.

Но для этого нужно было обзавестись влиятельными знакомствами в деловых кругах.

Желательно среди крупных предпринимателей.

А они, по моим предположениям, как раз в таких кварталах и должны были селиться.

Весна в этих благословенных краях наступает необыкновенно рано. Уже в конце февраля на вечнозеленых газонах зацвели нарциссы, в скором времени на магнолиях появились крупные, как огурцы, бутоны.

Природа заразила меня своей торопливостью: ну, что ж такое, время так быстро летит, а я до сих пор пребываю в подвешенном состоянии.

И вот однажды я сделал дерзкую попытку навязать свою компанию богачу.

Из роскошной виллы, едва видневшейся среди цветущих зарослей, вышел тучный господин. Его добродушное лицо мне понравилось. Этакий со вкусом поживший толстячок.

Когда господин открыл дверцу своего темно-синего «мерседеса», я подошел к нему и сказал:

— Кённтен зи мир айн паар минутен видмен? Не могли бы вы уделить мне пару минут?

Я специально вставил изысканный глагол «видмен» вместо разговорного «шенкен»: мне представлялось, что эта деталь должна расположить богача, показать ему, что он имеет дело с человеком не такого уж низкого круга.

Не с каким-нибудь вокзальным выпивохой, который рубит в лоб: «Хаст ду ма'не марк?» («Есть у тебя лишняя марка?»)

Мне бы следовало знать, что голь на выдумки хитра: многие бомжи просят милостыню именно с таким эпическим зачином, который я придумал.

Реакция не заставила себя ждать.

Даже не глядя на меня, толстячок достал кошелек и, сунув мне в руку двухмарочную монету, сел в машину и укатил.

Две марки — это очень щедрая милостыня, но совсем не то, на что я рассчитывал. Мне стало ясно, что уличное знакомство с богачами — вещь в Германии принципиально невозможная.

Я бродил по кварталу особняков, будто вдоль стеклянной стены. Не стены даже, а прозрачного силового поля, тысячекратно описанного в фантастических романах: это поле мягко, но очень настойчиво отталкивало Огибахина.

Оставалось рассчитывать лишь на везение, и оно, как пишут в романах, не заставило себя ждать.

Как-то раз одна припаркованная у зеленой ограды Машина привлекла мое внимание.

Не машина, а мечта молодого пижона. Желтый спортивный «порше-911» с черными кожаными сиденьями и с желтыми (да, с желтыми!) ремнями безопасности.

Хозяин желал от него избавиться, о чем и оповещал мир приклеенным к лобовому стеклу объявлением.

Совсем молодой «поршик», трехлетка.

Цена, конечно, запредельная: на покупку его не хватило бы всех денег, которые я вынес из сейфа фирмы «Феникс».

Собственно, я к желтым автомобилям равнодушен. Мне кажется, только до неприличия жизнерадостный человек может приобрести себе желтый автомобиль.

На углу неподалеку стояли, поглядывая в сторону Машины и негромко переговариваясь, двое русаков.

Меня они в упор не видели: привыкли, что русский язык здесь непрозрачен.

— Ну, что, беремся?

— Гелберт, сука, половины не даст. Может, сами?

— А номера перебивать где, прямо на вокзальной площади будем?

— Да обидно, понимаешь, за полцены рисковать.

Постояли и ушли.

Это была информация к размышлению.

По справочнику в телефонной будке я нашел фирму «Гелберт. Райфен, ауспуфф, бремзен»: монтаж колес, ремонт глушителей и тормозов.

Приехал, посмотрел.

Увы, господина Гелберта нельзя было назвать богачом даже в первом приближении. Скромненькая авторемонтная мастерская. Два подъемничка, бюро, парковка на четыре места.

Впрочем, позади виднелся пристроенный со двора большой ангар из рифленого дюраля. Возможно, там и прокручивались настоящие дела.

Хозяин — лысый худой молодой немец. Глаза светлые, холодные, как стеклянные.

— Есть машина, — сказал я. — БМВ Z-3, цвет «бостон-грюн».

— Не по адресу, — равнодушно ответил Гелберт. — Машинами не торгуем. Только ремонт.

— Тогда до свидания.

— Постой. А какого года?

— Кайне анунг. Понятия не имею.

— Как же так? — засмеялся немец. — Хорош хозяин.

— Я не хозяин.

— А кто хозяин?

— Кайне анунг.

— А вот я сейчас полицию позову.

— Зови. Я ничего не говорил, ты ничего не слышал.

— Кто тебе дал мой адрес?

— Ребята из Минска. Андрей и Борис.

— Не знаю таких.

— В таком случае извиняюсь.

Гелберт постоял, подумал.

— Ладно, пригоняй сегодня вечером, в девять. Вон туда, на задний двор. Ворота будут открыты. Посмотрим, что за бостон-грюн.

В назначенный час я пришел на задний двор мастерской с пластиковым пакетом от магазина «Альди».

— Где ж твой бостон-грюн? — спросил Гелберт.

— Минуточку терпения.

Надо было видеть лицо этого немца, когда я достал из пакета зеленую «БМВ» размером со спичечную коробку и поставил на бетонный пол.

Гелберт чуть не захлебнулся от бешенства. Раскрыл рот и выпучил глаза, как будто ему перекрыли кислород.

Потом весь покрылся красными пятинами и начал орать:

— Ферписс дихь ду, шпиннер!

В смысле «Пшел вон, придурок!», только покрепче.

Говорят, у немцев нет крепких выражений.

Таки есть.

А поскольку я не уходил, Гелберт побежал за инструментом. Видимо, чтобы демонтировать меня на запчасти.

Нужно ли говорить, что, когда он вернулся, мы с зеленой бээмвухой уже стояли в обнимку о натюрэль.

— Нет! — сказал Гелберт. — Это невозможно. Откуда она взялась?

И потянулся к дверце машины.

— Осторожно, — остановил я его. — Может быть, сигнализация не отключена.

— А как ты ее пригнал?

— Так вы же видели. Принес вот в этом пакете.

Конечно, такие спектакли проходят только раз.

Когда я показал Гелберту, как я это проделываю, он почесал затылок.

— Как тебя зовут, парень? Анатоль? Ты опасный человек, Анатоль. Очень опасный. У вас таких в России много?

Мне было приятно сообщить ему, что я, как царь Мидас, единственный на планете могу дисминуизировать всё, к чему прикоснусь.

— Скажи мне, — поинтересовался он, — а зачем тебе нужен старина Гелберт? С такими способностями ты можешь носить «мерседесы» через границу и без меня.

— Могу, но не хочу.

— Абер варум? Почему так?

— А потому, что не люблю рисковать. Мое дело доставить товар к тебе и получить за него денежки. А там ты делай с ним, что хочешь: перебивай номера, перекрашивай. Хоть золотом покрывай. Это уже твой гешефт.

Гелберт подумал, потом протянул мне руку.

— Будем работать, Анатоль. И пусть вся Германия станет страной пешеходов. Ей это только на пользу пойдет.

Мы славно потрудились с этим добрым человеком, который мне сперва так не понравился.

Я делал ему и «порше-бокстеры», и «мерседесы-SLK», и всевозможные «кабрио» с откидывающимся верхом: Гелберт прямо млел при виде этих тачек. А уж седьмых бээмвух мы с ним приватизировали и сбыли с рук не меньше двух десятков.

Технология этого нового для меня дела была несложна.

Ведь мне не нужно было забираться в машину и куда-то на ней ехать: дверные замки, противоугонки и зажигание — все это были проблемы старины Гелберта. Он обожал со всем этим возиться.

Высмотрев в богатом квартале подходящую тачку, я прибегал к ней на свидание в темноте, после одиннадцати, когда на окнах особняков уже опущены металлические жалюзи.

Именно прибегал, этакий энергичный зажиточный мистер Адидас, увлекающийся ночным оздоровительным бегом.

Тренировочный костюм и кроссовки, кстати, отлично смотрелись среди темных особняков: люди состоятельные с пониманием относятся к заботе о своем здоровье.

Что же касается поздноты — то, во-первых, мы, богачи, что бы о нас ни думали плебеи, днем работаем, во-вторых — ночью можно бегать по проезжей части, а в-третьих — не ваше собачье дело. Здесь еще не проходит граница между нашей и вашей свободой. Имеем полное право. Докажите, что нет.

Итак, я бежал в темноте вдоль вечнозеленых оград, на бегу небрежно прикасался к своей избраннице — и стремительно дисминуизировался. Затем возвращался в себя (уже, естественно, без нее), осторожно подбирал ее с земли, клал в коллекционную коробочку — и насвистывая убегал прочь.

Тут, разумеется, свои тонкости: важно, чтоб не сработала звуковая сигнализация, поэтому первое прикосновение должно быть очень нежным: так любители чужих женщин прикасаются к пассажиркам общественного транспорта.

А после дисминуизации — пускай она кричит, сколько хочет: кто услышит ее комариный писк?

Впрочем, звуковые устройства с реакцией на толчок в Германии ставят нечасто.

Вторая сложность: подбирать красавицу с земли надо очень осторожно. Металл при дисминуизации становится тоньше самой тонкой фольги, а пальцы человеческие, увы, шершавы. Машина, как мотылек, не терпит лишних прикосновений.

Помню, одну «альфу-ромео» приятного цвета «блау-металлик» Гелберт забраковал именно по этой причине: я долго не мог нашарить ее в темноте среди палых листьев, и в итоге бедняжка оказалась вся мятая и ободранная, как после падения с моста.

К счастью, проблемы утилизации у нас с Гелбертом не было: я просто дисминуизировал злополучную тачку — и раздавил ее каблуком.

Вся операция, включая доставку добычи в ангар и моего возвращение в объятья подруги, занимала от силы час-полтора.

Керстин быстро привыкла к тому, что по ночам я настойчиво укрепляю свое здоровье.

Иногда даже сама выгоняла меня на улицу, если я задремывал по причине отсутствия договоренности с Гелбертом:

— Иди, иди, лежебока! Я пузатых мужчин не люблю.

Приходилось одеваться и бегать. Правда, уже не по окрестным городам, а около дома.

Верная подружка моя кручинилась, что тюремные письма не дают ей возможности составить мне компанию.

Бедная, она даже не подозревала, как далеко я порой забегал: бывало, что и за три сотни километров.

Свой регион мы, по вполне понятным причинам, предпочитали не обслуживать.

Старина Гелберт немало сделал для того, чтобы мне было удобно и приятно работать. На рекогносцировку по окрестным городам и селам меня возил в своей «омеге» его старший сын. С ним же я выезжал и на дело: «омега» дожидалась меня в трех-четырех кварталах от места кражи.

Гелберт дорожил моими способностями, я ценил его доброе ко мне отношение.

Вообще мы были очень дружны. Часто, обмывая очередное успешное дельце, вспоминали день нашего знакомства и смеялись.

Он хотел дружить домами, как это принято между добрыми партнерами, и обижался, что я не спешу познакомить его с Керстин.

Другой на моем месте сотрудничал бы со стариной Гелбертом до сих пор.

Но у меня были далеко идущие планы.

В один теплый весенний вечер я брал джип «чероки» — отличную боевую машину оливкового цвета, сияющую никелем, хромом и вообще новизной.

Судя по явно заказному номерному знаку с тремя шестерками, джип принадлежал какому-нибудь молодому бонвивану.

Заказать номер в Германии, как я слышал, несложно, плати двадцатник и рисуй, но люди степенные предпочитают оставлять это дело на волю случая — либо заказывают год своего рождения, чтоб не забыть.

Едва я успел подобрать свое новое приобретение с земли, как за моей спиной кто-то негромко сказал по-немецки:

— Ни с места, или буду стрелять. Я всё видел.

И для убедительности ткнул меня в хребтину стволом.

Это был не полицай: фраза «Я всё видел» с головой выдавала любителя.

Между тем мы и сами были с усами. У меня в кармане тренировочного костюма лежал «глок-30». Я уже столько раз дисминуизировал эту штуковину, что давно забыл ее подлинные размеры (несколько великоватые для вечернего бега).

Однако пускать подарок «Аметист-банка» в ход я не собирался. В сущности, вся моя деятельность угонщика являлась ловлей на живца — хитроумной ловлей, в которой рыбак и наживка соединялись в одном лице. Крадя машины в богатых кварталах, я ненавязчиво демонстрировал потенциальным партнерам свои возможности.

И вот мой план сработал. Смышленый богач увидел меня в деле, клюнул на приманку, и объяснения теперь не нужны.

— Проходите к дому, — скомандовал голос. — Не торопясь и без резких движений.

Я обернулся.

Позади меня стоял круглолицый молодой человек в махровом купальном халате с винчестером в руках. Признаться, я предпочел бы, чтобы на его месте оказался более респектабельный господин. Но выбора у меня не имелось: напротив, это меня выбирали.

— Делайте, что вам приказано, — грозно сказал мой новый властелин. — Иначе подстрелю и сдам в полицию.

Слово «иначе» лишний раз подтверждало, что всё идет по задуманному.

Через калитку я вошел в маленький садик с цветущими магнолиями, узорно вымощенная дорожка подвела меня к крыльцу одноэтажного краснокирпичного дома. Молодой человек с винчестером наперевес следовал за мною.

Вестибюль был отделан непрозрачным снаружи дутым стеклом медного цвета, бронзовая табличка на добротной дубовой двери извещала, что в этом доме проживает Георг Ройтберг, ювелир.

— Дверь открыта, заходите, — поступила команда.

Дом ювелира оказался намного просторнее, чем можно было предположить, глядя на него с улицы.

С фасада он выглядел как одноэтажный, но участок круто шел под гору, и со стороны сада в доме обнаруживалось целых три этажа.

На самом нижнем, с выходом на террасу и в сад, Ройтберг устроил себе бассейн с джакузи, бильярдную и бар с мягкими креслами и цветовой музыкой.

В этом баре мы и просидели почти до утра, беседуя за кампари, как двое старых знакомцев, и наслаждаясь симфонией в синих тонах, разыгрывавшейся на стенах и на потолке.

Операция «чероки» сорвалась по чистой случайности: господин Ройтберг, счастливый наследник старинного ювелирного дома, приняв душ, шествовал в опочивальню и по дороге бросил взгляд в окно. Мои действия его живо заинтересовали, и рука сама потянулась к винчестеру.

Это был именно тот человек, которого я должен был встретить: при своем нешуточном состоянии (как позднее писали газеты, порядка тридцати миллионов) Георг был любопытен к жизни и не скован предрассудками своего класса.

Во владение фирмой (восемь ювелирных магазинов в Германии, по одному в Цюрихе, Париже и Вене плюс гранильные мастерские в Голландии) Ройтберг вступил всего лишь год назад, после смерти дядюшки, каковое печальное событие заставило племянника прервать учебу в Тюбингене, а заодно (раз уж пошла такая пруха) и развестись.

Мы с ним как-то сразу поладили. Этот крепкий спортивный и неробкий парень чувствовал себя надежно защищенным, даже мысль о том, что я, по сути автомобильный вор, преступник, могу причинить ему какой-то вред, — даже мысль об этом не приходила Ройтбергу в голову.

Я рассказал ему о своих злоключениях, не скрывая паспортных проблем, и Георга это совершенно не смутило.

Единственной подробностью, о которой я предпочел умолчать, было мое сотрудничество с Гелбертом: я не вправе был упоминать его имя и сообщил Ройтбергу, что работаю в одиночку, на свой страх и риск, а машины продаю перегонщикам из России и прибалтийских стран, которых много сейчас рыщет по Европе.

Хозяин мой поинтересовался, как выходят на меня эти люди, и я ответил, что предпочитаю искать перегонщиков сам — в местах их традиционного скопления типа эссенского базара, известного под именем «Автокино». От повторных контактов уклоняюсь.

Такое объяснение Ройтберга очень устроило: как я понял, его беспокоил мафиозный хвост, который мог бы потянуться за мной из России.

Мы беседовали неспешно, не форсируя развитие событий, но я чувствовал, что в голове Георга идет интенсивный пересчет вариантов.

С любезного разрешения хозяина я позвонил Керстин и сообщил ей, что встретил приятеля, с которым намерен капитально посидеть.

Керстин была доверчива и совсем не ревнива.

— Только не напивайся до усрачки, мой любимый, — ласково попросила она. — И постарайся вернуться пораньше: ты мне нужен, я сегодня с письмами совсем замудохалась.

Что же касается Гелберта, то звонить ему я не стал. Гелберт-младший не обязан был ждать меня до утра. При моей неявке ему было предписано действовать согласно специальной инструкции: то есть линять с места встречи и ждать от меня дальнейших сигналов.

Кстати, «чероки» пришлось отправить в утиль: когда ювелир меня окликнул, я от неожиданности так сжал бедную машинку пальцами, что у нее пошла рама и полопались стекла, о дверцах же лучше и не говорить.

Ройтберг не очень по этому поводу переживал: джип новенький, застрахован на «фолль-каско», то есть на полное возмещение ущерба. Страховщики потом долго гадали, как это можно было так его изувечить.

Я их понимаю: им очень не хотелось выкладывать денежки. Однако упрямый Ройтберг добился своего.

Но вернусь к нашему первому разговору, который по историческому его значению можно смело сравнивать с беседой Станиславского и Немировича-Данченко в «Славянском базаре».

Постепенно мы перешли к анализу тех возможностей, которые феномен Огибахина открывает для ювелирного дела.

— Дисминуизация — это, конечно, прекрасно, — задумчиво говорил мой хозяин. — Можно делать крупные украшения, затем изящно их миниатюризировать, при этом стоимость их, естественно, возрастет… но это имеет смысл только при работе с полудрагоценными материалами.

Я молча слушал: специалисту виднее.

— Но почему вы утверждаете, что не можете укрупнять объекты? — спросил вдруг Ройтберг. — Это же неверно: вы просто ни разу не пробовали.

Я возразил в том смысле, что пробовал, и неоднократно, но без малейшего успеха: природой здесь поставлен мне предел.

— Не понимаю, о каком пределе вы говорите, — нетерпеливо перебил меня хозяин. — Представьте себе: вы возвращаетесь с моего рабочего стола, прихватив с собою алмазную пылинку. Разве эта пылинка не увеличится вместе с вами в сто, в двести раз? Вместо нее мы будем иметь алмазную глыбу. Или я в чем-то неправ?

Я признал правоту собеседника, хотя ход его мысли был для меня несколько неожиданным.

— А кто мешает вам дисминуизироваться и вновь вернуться, положив руку на эту глыбу? — с энтузиазмом продолжал Ройтберг. — В итоге мы получим такой кристалл, в сравнении с которым Кохинур будет выглядеть просто ничтожным.

Да, это была поистине гениальная идея, в корне менявшая мое представление о возможностях дисминуизации и открывавшая поистине беспредельные возможности.

В порядке эксперимента мы попробовали увеличить перстень с рубином, который г-н Ройтберг носил на среднем пальце левой руки.

То есть, увеличивал, разумеется, я, ювелир только наблюдал, но идея принадлежала ему, вот почему я и говорю «мы».

Дисминуизировавшись, я приблизился к лежавшему на столе перстню, положил на него руку — и вернулся в полноразмерный мир.

Из перстня получилось нечто чудовищное, высотой под потолок, ни дать ни взять — детекторные ворота, через которые проходят в аэропорту пассажиры.

Элегантный старинный перстень превратился в грубую, со множеством засечек и заусениц, металлическую болванку.

Проба золота, впрочем, не изменилась: Ройтберг не поленился это проверить.

А из рубинового монолита можно было смело высекать надгробный обелиск.

Больше, кстати, ни на что этот камень и не годился: даже невооруженным глазом в его толще можно было увидеть множество мелких трещин.

Ройтберг очень огорчился.

— Испортили старинную вещь, — сказал он со вздохом.

Перстень был дорог ему как память, и по его просьбе я вернул изделию нормальные размеры.

Впервые в жизни я видел человека, который добровольно отказался от такой массы высокопробного золота.

— В нашем деле количество разрушительно, — сказал Ройтберг. — Надо всё аккуратно просчитать. Завтра же я этим займусь. Если, конечно, вы согласны работать у меня в фирме.

— А если не согласен? — поинтересовался я.

— Тогда я немедленно сдам вас германским властям, — жестко ответил Ройтберг. — Как автоугонщика и нелегала.

Мой ответ, я думаю, нетрудно предугадать.

Так я обрел всё, о чем даже и не мечтал.

У меня появилась собственная лаборатория, оборудованная по последнему слову науки и техники: совершенно изолированное помещение с трехступенчатой сигнализацией, с экранированными окнами, дверь открывалась только от прикосновения руки — моей либо самого шефа.

У меня появился социальный статус: Ройтберг оформил меня как приглашенного по контракту технического советника, работающего на гонорарной основе.

Сотрудники фирмы вставали с мест, когда через общий зал я шел к титановым дверям своей лаборатории.

Признаюсь, это мне было приятно.

Я так устал от людского презрения к себе.

Должен сказать, что шеф вовсе не пользовался моим положением безысходного нелегала: гонорары он мне выплачивал такие, что им позавидовала бы и голливудская кинозвезда.

Месяца через три мы с Керстин переехали в прелестный пряничный домик из штучного красного кирпича с садом, где цвели черные магнолии.

Домик был записан на имя моей подруги, что она восприняла с удивительным спокойствием.

Тут же обставила его по своему вкусу, то есть светлой мебелью из сосновых досок, в результате чего домик наш стал тоже напоминать лыжную базу.

Для сада Керстин накупила глиняных гномов, уточек, собачек, расставила их в высокой траве, сама любовалась возникшим эффектом и призывала восхищаться других.

Один из гномиков, крашеный болван полуметрового роста, был, по ее мнению, похож на меня. Если бы я не был уверен, что Керстин не подозревает о моем проклятом даре, можно было бы расценить это как обидный намек. Я постоянно об эту кичуху спотыкался и дал себе слово при первом же удобном случае дисминуизировать все фигурки и спустить в унитаз. Скажу, что соседи украли.

Единственным цивильным местом в доме была кухня. Надеясь пристрастить Керстин к кулинарии, я купил чудо-гарнитур с двумя холодильниками и посудомоечной машиной.

Подруга моя очень расстроилась.

— Пятнадцать тысяч! — печально повторяла она. — Такие деньги, мать-перемать! Я же совсем не готовлю!

Что верно, то верно: на кухню Керстин заходила лишь для того, чтобы достать что-нибудь из отделанного «рустикальным» деревом холодильника. Питались мы, как и раньше, поврозь, разве что по субботам ужинали в китайском ресторане.

Вообще подруге моей не нравилось, когда я делал самостоятельные крупные покупки: бережливая душа ее начинала кровоточить.

Когда нам в гостиной постелили тебризский ковер, она разгневалась и устроила целый скандал:

— Ну, почему ты не посоветовался со мной? Что за российская манера шиковать? Чем тебе не нравились мои старые половички? Куда ты их выбросил? Я понимаю, что деньги для тебя теперь говно, но как ты мог не подумать о детях?

Этот прихотливый зигзаг мысли поверг меня в оторопь: неужели у Керстин пробудился инстинкт продолжения рода?

— О каких еще детях? — осторожно спросил я.

— О маленьких иранских детях! — патетически воскликнула Керстин. — О несчастных малолетних рабах, которые по двенадцать часов в сутки плетали… нет, плели эту дрянь. Мне стыдно ходить по такому блядскому ковру.

Это была наша первая ссора, от неожиданности я даже растерялся.

Чтобы урезонить подругу, я сочинил трогательную историю о своем бедном беззащитном детстве, когда в доме у нас не было даже половичка, и мои маленькие босые ножки ходили по холодному полу. Так и родилась моя мечта о тебризском ковре размером шесть на восемь, которую только теперь я сумел воплотить в жизнь.

Эта история растрогала мою подружку, и мы долго плакали, обнимая друг друга. Точнее, плакала она, я же лишь умывался ее гуманитарными слезами.

С работы Керстин не ушла, объяснив это с обезоруживающей откровенностью:

— Сегодня ты есть, а завтра — хер тебя знает.

Машину в подарок принять наотрез отказалась:

— Ты лучше дай мне деньги, я положу их на проценты.

И каждое утро выводила из нашего пустого гаража свой обшарпанный велосипед. Только купила к нему дешевый пластиковый багажник пронзительно-розового цвета.

За свой, между прочим, счет.

По ее настоятельной просьбе мне пришлось познакомить ее с шефом (а точнее, пригласить его на новоселье — естественно, в китайский ресторан, так дешевле, да и хлопот меньше).

Ройтберг произвел на Керстин впечатление: это он умел.

— О, большой человек, — восторженно сказала моя подруга, когда гость уехал. — Сукой быть, я так за тебя рада!

У Георга Ройтберга действительно были грандиозные, глобального размаха планы. Люди с такими задумками либо возносятся на вершины могущества, либо безвременно гибнут. Либо и то, и другое в последовательности, которая названа выше.

Ройтберг желал ни много, ни мало — сокрушить «Де Бирс», поставить на колени «Бриллиантовую улицу» Амстердама и единолично определять цены на мировом рынке драгоценных камней.

Якутию (и Российскую Федерацию вообще) он в расчет не принимал, что мне было немного обидно.

Меня Ройтберг заставлял пахать на совесть.

Не круглосуточно, естественно: по восемь часов с двумя выходными в неделю и с двухнедельным отпуском раз в полгода. Но зато уж в рабочее время — будьте добры: четыре дисминуизации в час. Я крутился, как белка в колесе.

Бизнес наш был, по сути дела, легальный. И засекречивали мы его, имея на то полное право.

Не следует думать, что мы беспрерывно производили огромные горбушки алмазов.

Мир кристаллов живет по своим законам, которые никакая дисминуизация не может отменить.

Слишком крупные алмазы рассыпались, кололись, трескались, лопались от внутреннего напряжения, иногда даже взрывались, подвергая опасности мою жизнь.

После каждого такого происшествия мне выплачивалась неслабая компенсация за риск.

Лучше других при увеличении держались сапфиры. В углу лаборатории у меня лежал громадный прозрачно-синий валун, внутри которого лучилась яркая звезда.

А вот жемчуг поддавался лишь малому увеличению — процентов на пятнадцать: дальше он превращался в рыбий помет.

Естественно, тонны драгоценных каменьев никому не нужны, и мы с Ройтбергом больше экспериментировали, чем производили.

Наработан был, конечно, солидный запас камней средней величины, но выбрасывать их на рынок Ройтберг не спешил.

Приходил ко мне в лабораторию любоваться рукотворными сокровищами, перебирал, пересыпал их из руки в руку, бормоча про себя:

— Мы им еще покажем.

Получилось, к сожалению, как раз наоборот: в конце концов это они ему показали.

Между тем я жил радостными надеждами.

Покупка дома — просто пустяк в сравнении с грандиозным событием, которое произошло в моей жизни: у меня появился наконец реальный шанс вырваться из визовой петли.

Господь надоумил меня показать свой загранпаспорт в одной российско-германской фирме, которая занималась оформлением виз для поездки в страны СНГ.

Там за конторкой сидел молодой русский парень совершенно плакатной внешности: светлые волосы, широкое честное лицо, спортивная стрижка, плечи — косая сажень.

Полистал он мою паспортину и вернул, покачав головою:

— Ай-яй-яй.

— Что, совсем плохой? — спросил я.

— Да нет, почему плохой? — возразил парень. — Паспорт как паспорт, бывают и хуже. Вот только пустой. Давно таких не видал. Вас что, взрывной волной сюда перебросило?

— Можно сказать, что так, — согласился я.

— Вы бы хоть картинку какую-нибудь вклеили, а то прямо жутко смотреть. Не боитесь?

— Потому и пришел. Помогите. Любая сумма наличными.

— И рады бы, да не можем. Немецкие визы выдаются только немецкими посольствами за рубежом. Правило, может, и строгое, но в логике ему не откажешь.

— А что делать?

— Господи, нам бы ваши проблемы. Заручитесь приглашением от какой-нибудь доброй немки, съездите в Москву и оформите визу. Если здесь еще не наследили — непременно дадут.

— Да, но выехать-то из Германии как?

Парень пожал плечами:

— Так же, как въезжали.

Вот уж истинно: каков вопрос, таков ответ.

С приглашением у меня проблем не было: Керстин сделает по первой же просьбе, в этом я не сомневался.

Но кому довериться, кто меня повезет?

Может быть, рассказать подружке всю правду? Нет, ее нежная душа не выдержит конфликта с законом: любимая сдаст меня властям если не здесь, то на первой же границе.

Спасибо хоть, что перестала допекать с пропиской: ей довольно было того, что меня взяли на постоянную работу в солидную фирму. Значит, там, где надо, поставили на учет.

Проще всего было бы по-дружески попросить самого Ройтберга (благо ему не нужно ничего объяснять), но шеф в Россию ехать категорически не хотел.

По-моему, просто боялся. Черт ее знает, эту Россию: вечно в ней творятся какие-то чудеса.

Кроме того, мое неопределенное положение Ройтберга очень даже устраивало. Нелегал — и слава Богу: по крайней мере, не перебежит к конкурентам.

Видя, как глубоко я закручинился, плакатный парень, должно быть, проникся ко мне состраданием.

— Есть еще один вариант, — сказал он. — Правда, не для бедного человека. Поезжайте в город Вадуц, столицу княжества Лихтенштейн, вот адресок, там квартирка продается, маленькая, но полностью обставленная, всего за полмиллиона дэ-мэ. По тамошним меркам цена просто смешная. Купите квартирку — маклер вам оформит вид на жительство. Тоже не бесплатно, конечно. Даже очень не бесплатно. Но без дураков.

— Вид на жительство где?

— В Лихтенштейне, естественно. И, само собой, в Швейцарии. А от этой теплой печки можно дальше танцевать.

— Маклер не обманет?

— Обижаете. Мой хороший знакомый. Скажете ему: «Валентин прислал». И заодно попросите его поставить шереметьевский штемпелек о пересечении границы Российской Федерации. Во избежание, так сказать, дальнейших недоразумений.

— А как я доберусь до Лихтенштейна?

— Ну, это уж ваши заботы. Наше дело предложить.

Адресок я, естественно, взял, отчего не взять, если дают? Адресок есть не просит.

А вообще-то забавно было бы, думал я, взять и поселиться в той загадочной стране, куда меня некогда обещали спровадить.

Мысль о Лихтенштейне стала неотвязной, и в конце концов, всё обдумав, я обратился к Георгу со смиренной просьбой открыть мне кредитную линию тысяч на восемьсот, а заодно отпустить меня на неделю в счет очередного отпуска.

Как и следовало ожидать, моя просьба Ройтберга в восторг не привела.

— Хабен зи ди абзихьт нах Русланд цу геен? — сухо полюбопытствовал он. — В Россию собираетесь?

— Нет, зачем же, в Лихтенштейн, — отвечал я.

— Господи, да что там делать с такими деньгами? — удивился шеф. — Если поразвлечься, надо ехать в Монте-Карло.

Я ответил, что хочу открыть банковский счет: ни к чему Ройтбергу знать, что я намерен раскрепоститься. Пусть это будет для него приятным сюрпризом.

Шеф посмотрел на меня с интересом.

— От налогов бежите? Ох, уж эти русские: дай им палец — они руку по локоть норовят откусить.

Отвечать на эту инвективу я не счел необходимым.

— Хорошо, я пойду вам навстречу, — подумав, сказал Ройтберг. — Но учтите: в первый и в последний раз.

Я заверил шефа, что более таких просьб он от меня не услышит, и получил четыре чека — каждый на двести кусков.

— Как собираетесь ехать? — спросил Ройтберг. — Две границы придется пересекать. Вам бы лучше всего на машине с немецкими номерами: сто процентов гарантии, что проедете беспрепятственно.

— Увы, у меня нет водительских прав.

— Если хотите, я дам вам в провожатые кого-нибудь из сотрудников. Могу, например, предложить фрау Айсманн: она отлично водит машину и как раз собирается в отпуск. Кроме того, это очень сердечная и отзывчивая женщина. Да к тому же хороша собой. Неплохая компания.

Клаудиа Айсманн, миловидная молодая особа с внешностью горбоносого ангела, люто ненавидела меня за то, что я, презренный иностранец, оттеснил ее от горячо любимого шефа.

Само собой разумеется, она готова была выполнить любое поручение Ройтберга, в том числе и переспать со мной столько раз, сколько потребуется в интересах дела.

Но я бы с большим удовольствием лег под одно одеяло с глыбой шипящего искусственного льда.

Поэтому я ответил в том смысле, что доберусь сам.

— Ну, как знаете, дело ваше, — Ройтберг пожал плечами и прекратил разговор, укрепившись, должно быть, в убеждении, что эти русские совершенно не умеют ценить добро.

В бытность свою шварцарбайтером я часто слышал от коллег: в Голландии — бывал, во Францию — тоже ездил, в Италии и в Испании — разумеется, был.

Прямо не безродные нищие, а миллионеры-космополиты.

Между тем как среди коллег наверняка были и беспаспортные, как я, нелегалы.

Все они разъезжали по Европе на туристических автобусах рекламными шоппинг-рейсами.

Мягкие откидные кресла, сортир, телевизор над водительской кабиной. Всю дорогу крутят комедии и боевики. Хочешь — в окно смотри, хочешь — на телеэкран.

И стоит это удовольствие марок двадцать в оба конца. Ну, хорошо: тридцать.

За такие деньги возят в Амстердам, в Париж, в Брюссель, в Венецию, в Люксембург, в тот же Лихтенштейн.

Паспорт на границе никто не проверяет: просто делают водителю отмашку: проезжай, мол, не засти.

В автобусе тоже документы не спрашивают (хотя и рекомендуют с собой захватить): у организаторов рейса совсем другие заботы.

Всю дорогу они навязывают пассажирам изделия какой-нибудь фирмы: верхнюю одежду, меха, постельное белье, ювелирные изделия либо посуду.

Купишь — хорошо, не купишь — все равно семя в душу брошено: скажут спасибо и милый сувенирчик вручат. Кошелечек какой-нибудь либо брелок.

Я облюбовал бюро путешествий «Чичкин-райзен»: это бывший русак развернулся, автобусов с гордой фамилией «Tschitschkin» во дворе агентства стояло штук десять.

По дороге на просторы Лихтенштейнщины агенты Чичкина рекламировали кожизделия: сумки, портмоне, куртки, дубленки. И уж так назойливо, чуть ли не под мышки держали: купи, братец, купи.

Завернули в захудалый мотель, загнали пассажиров в столовую, устроили там передвижную выставку-продажу кожтоваров — и два часа мурыжили.

Каждого по отдельности подзывали и обрабатывали.

Кое-кто покупал: может, подсадные, для затравки.

Чтоб другие в азарт вошли.

Меня агентша чуть не сподобила на кожаный пиджак: других пассажиров в свидетели призывала, что сидит на мне как влитой. Те клялись, да я и сам видел, что сидит.

В итоге получили мы в подарок ножички для разрезания писем — и уже без остановок покатили через хвост австрийской территории в город Вадуц, столицу княжества Лихтенштейн.

Горы, красота.

Перед австрийской границей я подобрался, готовый к неожиданностям, но нужды в этом не было: на пограничном КПП не оказалось ни одной живой души.

При въезде в Лихтенштейн нас, правда, остановил швейцарский пограничник — но только для того, чтобы удостовериться, что «Чичкин-райзе» не сбился с пути.

В Вадуце нас отпустили на все четыре стороны: гуляйте, господа хорошие, но ровно в шесть как штык будьте у автобуса, иначе, сами понимаете…

Мы понимали.

Вадуц не произвел на меня впечатления: типичный среднеевропейский городок, очень маленький и тесный.

Моросил мелкий дождичек, тротуары горбатились зонтами. Узкие улицы были забиты мокрыми лимузинами.

Высоко на вершине горы стоял сиротливый, седенький княжеский замок, ни дать ни взять — деревенская церквушка с картины «Над вечным покоем». Точно под такими же темными, в белых клочьях, небесами.

Я, естественно, приехал не наобум лазаря: предварительно созвонился с маклером и, сославшись на Валентина, договорился о встрече на три часа дня.

В ожидании «термина» я сидел в кафе у подножья замковой горы, ел мороженое, глазел на прохожих.

Да уж, вечным покоем здесь и не пахло. Пахло денежной массой. Все, кто двигался по улицам Лихтенштейна, определенно имели отношение к перекачке денег.

Даже мальчишки. Да что мальчишки: даже голуби разгуливали под ногами прохожих и под колесами машин с таким важным видом, как будто тоже кое-что об этом знают.

Наконец время мое подошло, и я отправился по заветному адресу. Меня ждали у крыльца кукольного трехэтажного домика, стиснутого с обеих сторон колоннастыми громадами солидных банков.

Маклер, толстый красногубый усач с рачьими глазами, нежно полюбил меня с первого взгляда, о чем, не теряя времени, тут же мне сообщил. Говорил он по-русски с нарочитым акцентом и принадлежал к породе людей, которым хоть плюй в лицо — они будут, утираясь, гнуть свою линию.

Я сообщил маклеру, что подыскиваю квартиру для своего родного брата, философа-одиночки, на что усач ответил, что всей душой приветствует его мудрое решение переселиться из России в Лихтенштейн.

По узкой зашарпанной лестнице мы поднялись на третий этаж, и жестом, исполненным тихого ликования, усач распахнул передо мною дверь.

Чердачная квартирка оказалась настолько темна и тесна, что в сравнении с нею наше с матушкой московское жилье показалось бы царскими хоромами. Да и ветхозаветная мебель оставляла желать лучшего.

Но в моем положении выбирать не приходилось, и, отпустив приличия ради несколько критических замечаний, я сказал, что эта обитель меня совершенно устраивает и что я готов немедленно за нее заплатить.

Мы уселись в шаткие кресла с засаленной обивкой, и в итоге продолжительного разговора и заполнения купчей на имя моего бедного брата я расстался с тремя из четырех ройтберговых чеков: полмиллиона обернулись шестью сотнями тысяч. Усач проворно спрятал чеки в бумажник, пролистал мой паспорт и, отметив, что мы с братом невероятно похожи, поставил меня в известность, что заочно влюбился теперь уже и в этого достойного человека.

Моя просьба проставить шереметьевский штемпель о пересечении моим братом российской границы повергла усача в глубокую задумчивость, из которой его вывел лишь четвертый (и последний) чек на двести кусков.

Вслед за чем паспорт также исчез в глубинах необъятного маклерского пиджака.

Такой поворот дела несколько меня обескуражил: я наивно рассчитывал, что усач тут же влепит мне в паспорт наклейку с голограммами и проставит все необходимые штемпеля.

Заметив мое замешательство, маклер горячо заверил меня, что паспорт с видом на жительство и всеми нужными штемпелями будет в течение трех дней выслан спецпочтой по любому адресу, который я назову.

Я, естественно, назвал свой адрес в Германии, что, как выяснилось впоследствии, было грубой ошибкой.

Затем усач торжественно вручил мне ключи от квартиры, поздравил меня с удачной покупкой и раскланялся.

До отхода «Чичкина» оставалось около часа, пора было уходить и мне.

Я запер свою новую квартиру, спустился по лестнице, вышел на крыльцо — и вынужден был остановиться: навстречу мне двигалась шикарная дама в распахнутом манто.

Дама шагала уверенно, крупно, держа под мышкой свой ридикюль.

Была она чудо как хороша, и все прохожие мужского пола, расступавшиеся перед нею, машинально проверяли клавиатуру своих ширинок.

Я говорю о пешеходах: возможно, водители проползавших мимо автомашин реагировали точно так же, но этого не было видно.

Я несколько замешкался на крылечке, и дама удивленно взглянула мне в лицо.

Как бы желая спросить: «Что это вы, нелепый мсье, путаетесь под ногами у занятых людей?»

И словно молния сверкнула над моей головой: это была не какая-то посторонняя дама, это была названая сестричка моя, известная вам под именем Лариса.

В полный рост Лариса меня ни разу в жизни не видела и, вполне естественно, не узнала.

Зато я ее узнал. Это меня и выдало.

Мы с Ларисой исполнили дурацкий танец столкнувшихся людей: шаг направо, шаг налево — пауза лицом к лицу.

— Гулливерчик… — неуверенно произнесла Лариса, — ты?

— Мадам, вы ошиблись, — твердо сказал я по-немецки. — Я вас вижу в первый раз.

— Да брось воображать. Я же знаю, что это ты.

Деваться было некуда.

— Большой такой вырос, — сказала Лариса ласково. — Что ты здесь делаешь?

Я отвечал, что вот, мол, гуляю, смотрю.

— Да на что тут смотреть, — с презрением возразила Лариса. — Дыра — она и есть дыра. Скорей бы в Цюрих.

Я признал, что Цюрих, конечно же, несравненно краше.

— Между прочим, — проговорила Лариса, — мой президент на тебя очень сердится. Сбежал, говорит, по-английски и спасибо не сказал.

— Да уж, так сложилось.

— Пошли к нам, — предложила Лариса. — Что мокнуть под дождем? Посидим, поболтаем, выпьем чего-нибудь. Игорек тоже здесь, он будет очень рад.

В этом я ни минуты не сомневался.

— Сожалею, но весь опутан делами, — сказал я. — Улетаю на родину. Всё расписано по минутам.

— Ну, как хочешь, — огорчилась сестренка. — Возьми хоть нашу визитную карточку. Может, позвонишь. Мы здесь на переговорах, пробудем еще две недели.

— Непременно позвоню, — обещал я. — Сразу же по прибытии в Буругвай.

И, потрепав меня по щеке, Лариса вошла в подъезд.

Это было, конечно, вопиющее невезение: выйди я из дома пятью минутами раньше — и наша встреча с Ларисой состоялась бы лишь в день Страшного суда.

Мне следовало немедля дать тягу, однако в Лихтенштейне далеко не убежишь: десять шагов в любую сторону — и ты уже на границе.

Единственной ниточкой, связывавшей меня с предыдущей жизнью, был шоппинг-рейс «Чичкин-райзен».

Тот, кто захочет личной встречи со мной, будет подстерегать меня возле «Чичкина».

Но без «Чичкина» мне отсюда не уехать.

Значит, что? Значит, Огибахин опять в мышеловке.

Ладно, чему быть — того не миновать.

Завернув за угол, я остановился, огляделся — никому я не был нужен, никто за мною не бежал.

И еще минут сорок я слонялся по Вадуц, время от времени проверяя, нет ли за мною хвоста.

Но все эти меры предосторожности были напрасны.

Когда я подошел к «Чичкину», дорогу мне загородил высокий худощавый человек в длинном серебристом плаще с аристократическим лицом Алена Делона.

— Привет, Гулливер, — морща губы в сухой улыбочке, проговорил президент «Аметист-банка». — Испугался?

— Как можно, Игорь Дмитриевич! — бодро отозвался я, протягивая своему бывшему благодетелю руку. — Какими судьбами?

Президент отступил на шаг и спрятал руки за спину.

— Неблагодарным свиньям руки не подаю.

В смысле: благодарным свиньям — всегда пожалуйста.

— В Германию намылился?

— Да, странствую.

— Значит, так, — скомандовал Игорек. — Нечего тебе болтаться по европам. Поедешь со мной.

По-видимому, президент «Аметист-банка» опять неверно просчитал ситуацию: он был уверен, что имеет дело с затравленным соотечественником, который за великое счастье почитает, когда его кормят с ладони шоколадными крошками.

Между тем за время нашей с ним разлуки создалась принципиально новая реальность: здесь, в самом сердце европейской цивилизации, Игорек был далеко не всевластен. Более того: это не я его, а он меня должен был опасаться.

Вам угодно гласности? Пожалуйте кушать.

В самом деле: любая огласка здесь и сейчас мгновенно превратила бы меня в телезвезду европейской величины, а его — в фигуру по меньшей мере сомнительную.

Вообще сильных мира российского отличает клиническая неспособность к предвидению. Они — продукт многолетнего партийного отбора, который отбраковывал прозорливых: «Много о себе понимает. Не наш человек, больно умён».

— Есть для меня работенка? — осведомился я, нарочно повысив голос. — Опять кого-то замочить?

— Не понимаю, о чем ты толкуешь, — с состраданием глядя мне в глаза, проговорил президент. — Обнаглел, Гулливер. Ну, да ладно, подлечим. Помаши водителю ручкой — и скажи, что остаешься с друзьями.

По беглому взгляду его поверх моего плеча я понял, что за спиной у меня возникли люди «Аметиста».

— Полицию позову, — предупредил я.

— Да что ты говоришь! — насмешливо сказал Игорек. — Вот мы и скажем, что задержали беглого уголовника. Ты в общеевропейском розыске, парень. Отправишься в Россию под конвоем «Интерпола». А в Шереметьево тебя воронок будет ждать. Это уж я гарантирую. Так что веди себя тихо.

Меня крепко взяли под локотки и повели в переулок.

По пути аметистовцы исподтишка били меня по почкам, больно лягали и при этом, хохоча, разыгрывали простодушное дружеское веселье:

— Попался, братец! Поедем к бабам, теперь не отвертишься! Ишь, ты какой!

За углом поджидал темнооконный «мерседес».

Игорек уселся рядом с водителем, подручные его, продолжая напоказ веселиться, пригнули мне голову, распахнули передо мною дверцу.

— Руки береги! — смеясь, сказал за моим плечом соотечественник, лица которого я не видел. — Пальцы, говорю, обрубим! Ну, умора!

Тут опять припустил дождь, а точнее — с вершины горы, на которой стоял княжеский замок, сорвало еще один облачный клок.

Я тысячу раз успел пожалеть, что отправился в путешествие без пистолета. Собираясь в Вадуц, я решил, что при возникновении каких-то проблем на границе наличие у меня оружия может лишь осложнить ситуацию. И вот пожалуйста.

Воистину, все фатальные ошибки человек совершает не по причине легкомыслия, напротив: по зрелом, долгом, мучительном размышлении.

Отчаяние охватило меня: неужели навеки в стеклянную банку? Да лучше тогда вовсе не жить.

И, вспомнив спасительный урок Гельзенкирхена, я судорожно схватился рукой за автомобильную дверцу, напрягся — и ухнул в малый мир вместе с земляками и с их «мерседесом».

Впервые я это проделывал не просто на глазах у двух-трех человек, но на виду у целого города.

И что же? А ничего.

Лихтенштейнцы, дети гор, — народ, должно быть, очень хладнокровный и привыкший к чудесам.

Само их сказочное государство почти нереально, его существование — это уже чудо из чудес, в сравнении с которым все остальные чудеса вторичны.

Когда я возвратился в себя, прохожие, прячась под зонтами, шли по тротуару у подошвы княжеской горы, как ни в чем не бывало.

Ну, пропала машина, пропали люди — экое дело!

Только продавец сувенирных наклеек заинтересовался происходящим и раскрыл было в удивлении рот, но тут же отвернулся, привлеченный новым покупателем.

Бизнес прежде всего.

Дождавшись, когда моя фигура вообще перестала привлекать чье бы то ни было внимание, я наклонился к тротуарной бровке, вроде высматривая оброненную монету.

Представьте себе, эти кретины удирали!

От меня, от единственного человека, который мог (и хотел, черт побери!) вернуть их к нормальной жизни.

Их крохотный лимузин на полных газах мчался вдоль бурлящего ручейка коричневой дождевой воды, развивая скорость метров десять в минуту.

Им удалось бы выжать и больше, если бы не мокрая горбатая брусчатка мостовой, по которой их машину кидало из стороны в сторону.

Я побежал за ними вслед, словно мальчишка, пускающий кораблики. А они еще поддали газу. Должно быть, Игорек заорал: «Догоняет, нажми!»

Настолько нестерпима была ему мысль, что хозяином положения стал жалкий неплательщик комсомольских взносов.

И тут, как в страшном сне… вовек не забуду этой картины… из-за угла совершенно бесшумно, медленно и торжественно выкатил гигантский двухэтажный автобус «Чичкин-райзен».

Дверцы микро-«мерседеса» на ходу распахнулись, аметистовцы посыпались из него во все стороны.

И вовремя: под огромным колесом «Чичкина» «мерседес» только хрустнул, как божья коровка.

Сделав свое дело, автобус гордо и величаво поплыл в сторону австрийской границы, увозя с собою мой красивый ножичек для разрезания писем.

Я бы в несколько прыжков догнал «Чичкина», но бросить соплеменников в беде не считал возможным.

Как-никак, родная кровь.

Я собрал аметистовцев в щепотку (вместе с Игорьком их было пятеро), сунул в карман куртки, отнес в общественный туалет, заперся в грязноватой кабине и там привел в божеский вид.

К счастью, кабина оказалась довольно просторная, даже со столиком, на котором лежали старые газеты.

Вот на столике я своих друзей и разместил.

Надо сказать, от президентской спеси ничего не осталось: был он бледен, как смерть, взлохмачен и помят. Его светлый и блестящий, дивной красоты плащ совершенно не предназначался для кувыркания по мокрой мостовой.

Телохранители Игоря Дмитриевича выглядели не лучше. Один при падении расквасил себе нос и жалко хлюпал юшкой, другой, постанывая, держался за плечо, третьего никак не удавалось поставить на ноги, четвертый был невредим, но полностью парализован ужасом, и поседелые волосы в его бровях, ушах и ноздрях торчали дыбом.

В сортирной кабинке, рассчитанной на одну персону, сделалось многолюдно.

— Прощайте, господа, — сказал я, протискиваясь к двери. — не нужно меня благодарить.

— Ну, нет, Гулливер, — дрожащим от ненависти голосом проговорил президент. — Так просто ты от меня не отделаешься. У меня длинные руки, я тебя достану из-под земли. Твой счет растет. За «мерс» ты должен мне семьдесят тысяч долларов, да еще там осталась моя визитка с деньгами, округлим до двухсот кусков. Придется отработать.

— Я уже отработал, — возразил я, — тем, что вернул тебя обществу. Еще раз появишься на моем пути — будешь отправлен туда, где тебе следовало бы сейчас находиться.

И показал пальцем на унитаз.

До Германии, а точнее до Мюнхена, меня подбросила на своем «пассате» пожилая немецкая чета.

Я объяснил старичкам, что отстал от шоппинг-рейса. Путевой карты «Tschitschkin-reisen» и удостоверения сотрудника фирмы «Reutberg GmbH» им оказалось совершенно достаточно.

Всю дорогу мы со старичками беседовали о драгоценных камнях (область, в которой я теперь кое-что смыслил) и вообще приятно провели время.

Старички сожалели, что не могут доставить меня до места, но я им это охотно простил.

Деньги за бензин они с меня, однако же, взяли.

В Мюнхене я решил задержаться до понедельника: перевести дух, отлежаться, а главное — проверить надежность своей фирменной корочки: уважительная реакция на нее старичков меня обнадежила.

С этой целью я отправился в хорошую гостиницу и затребовал номер-люкс с бассейном и фонтанчиком в холле.

Увы, меня постигло разочарование: администратор не пожелал даже краем глаза взглянуть на мое фото с печатью «Reutberg GmbH». О паспорте же он вообще не заикался.

— Что вы, что вы! — с почтительным придыханием сказал мне этот седовласый мужчина, когда я полез в карман куртки за документами. — В этом нет ни малейшей необходимости.

Значит, что? Значит, Кирюха в «Рататуе» просто взял меня на понт и все мои вагонные ночевки прошедших времен являлись напрасными?

Это было бы очень досадно, и самоуспокоения ради я рассудил так: наверно, мой немецкий звучит теперь почти натурально и заменяет любой документ.

Придает, так сказать, глянец благонадежности.

Небольшой формуляр, тем не менее, заполнить пришлось. Я не смог удержаться от искушения и записался как Джонатан Свифт, эсквайр: вот будет находка для грядущих историков.

Так или иначе, я провел в Мюнхене восхитительный уик-энд: сибаритствовал на широкой королевской кровати под золотым балдахином, плескался в мраморной ванной.

Еду мне приносили в номер, прямо в постель.

Даже телевизор здесь был суперсовременный, дигитальный, с «Интернетом» и прочими наворотами. Не вылезая из постели, я мог затребовать любой фильм, в том числе и такой, съемки которого еще продолжаются.

Избыток комфорта настроил меня на благодушный лад.

Вот получу из Лихтенштейна паспорт — немедленно пропишусь, думал я. Доставлю удовольствие подружке, да и вообще — хватит жить в беззаконии.

И сразу же куплю «опель-тигру» золотистого цвета. Иначе зачем мне гараж с дистанционно закрывающимися воротами?

Буду ездить на службу и обратно.

Но за границу больше ни ногой.

От любимой работы, от нежной подруги, от уютного дома — куда еще ехать? Где еще такие гордые, такие черные магнолии, как у меня в собственном саду? Где еще такой зеленый бассейн, такой оранжевый корт, такой бурливый голубой джакузи?

Всё, подводим под странствиями черту, твердо решил я. Займемся производительной деятельностью, на досуге — наукой.

Ни шагу из дома. По крайней мере, в обозримом будущем. А может быть, и до кончины.

Пусть Ройтберг оформляет мне унбефристет — бессрочный вид на жительство в Германии.

В конце концов, он мой работодатель.

Как только Ройтберг это сделает — квартиру в Лихтенштейне продам через посредника. Пусть даже с убытком.

Уговорю Керстин родить мне девочку — и назову ее Ниной. Вот так. Буду баловать свою дочурку, пусть растет капризная, взбалмошная, гроза мужиков.

Выпишу в Германию матушку свою, чтоб успела пожить припеваючи.

Порядочные люди умирают в собственной постели, в окружении любящих и дорогих.

Если хорошенько поразмыслить, это единственная цель жизни, ради которой стоит стараться.

Но, видно, не судьба мне осуществить сие прекрасное намерение и завершить свою жизненную жорнаду по-человечески, уткнувшись лицом в мягкий животик моей подружки с голубым топазом в пупке.

Беда никогда не приходит одна.

До этой мудрости дошли люди, которым слишком долго жилось хорошо.

Если всё написано на небесах, то в каждой человеческой жизни должен быть соблюден баланс хорошего и плохого.

Математическая разность общего количества выпавших на долю каждого человека радостей и страданий должна к концу жизни равняться нулю.

Навряд ли там, на небесах, работают портачи.

Они, конечно, никому ничего не обязаны, но в целях инвентаризации судеб им должно быть удобнее, чтобы всё кругло сходилось.

Иначе от такой работенки можно и осатанеть.

Вот я, Огибахин Анатолий Борисович. Последнее время мне крупно везло, теперь пришла пора за это расплачиваться.

Случилось то, что можно было предвидеть, но никак нельзя ожидать.

Перед сном, насмотревшись боевиков, я переключился на новости — и обмер: с телеэкрана на меня в упор глядел мой шеф Георг Ройтберг.

Этакая приятная округлая сытенькая физиономия с дружелюбной гримаской.

Привет, мол, Огибахин, куда деньги девал?

Лицо пропало, я не успел въехать в смысл сопутствующей информации, но сразу почувствовал: это не к добру.

Сон у меня как рукой сняло. Я пробежался по всем каналам, но телевидение уже перешло на ночное вещание, и больше о Ройтберге никто не заикался. Место новостей заняли эротические фильмы и реклама телефонного секса.

Утром я, отказавшись от завтрака, поспешил в газетный киоск — и точно, предчувствие меня не обмануло: первые страницы газет пестрели жуткими заголовками:

«Загадочное исчезновение германского ювелира».

«Убийство или похищение?»

«Куда ведет русский след?»

Вам, должно быть, памятна эта нашумевшая история. В течение трех месяцев тема похищения Ройтберга не сходила с экранов телевизоров и со страниц всех европейских газет.

Бедный мой работодатель слишком долго наслаждался холостяцкой жизнью. Он был взят среди ночи в собственном доме, не помог даже верный винчестер, и ни одна собака в квартале не завыла, когда его увезли неизвестно куда.

Целую неделю, связанный по рукам и ногам, с завязанными глазами, с заклеенным ртом, без еды и питья, он валялся в подвале заброшенного крестьянского дома, где его и настигла голодная смерть.

Еще одно подтверждение тезиса о балансе человеческих радостей и страданий. Всю свою безбедную жизнь Ройтберг оплатил этими страшными днями.

Выкуп в семь миллионов был собран родными и близкими и передан похитителям, когда несчастной жертвы уже не было в списке живых.

Мерзавцы приняли деньги и хитроумно ушли от полиции. Через два дня после выплаты выкупа тело Ройтберга в синем пластиковом мешке для мусора было найдено на обочине автобана.

Я уверен, что это было всё же заказное убийство, а выкуп исполнители затребовали уже по собственной инициативе — или по договоренности с заказчиками, чтобы полиция не вышла на верный след.

То, как похитители обошлись с Ройтбергом, недвусмысленно свидетельствует: оставлять его в живых они не собирались.

Что же касается заказчиков, то, по моим предположениям, имелось множество влиятельных людей, которым были известны и очень не нравились глобальные алмазные планы моего несчастного шефа.

А русский след — это я.

Да, господа хорошие, ваш покорный слуга, Огибахин Анатолий Борисович, нелегал из России.

О загадочном славянине, непонятные услуги которого Ройтберг щедро оплачивал, с энтузиазмом рассказывала полицейским и журналистам Клаудиа Айсманн.

Уж она-то меня представила должным образом: этакий матерый криминальный волчище.

Допрашивали и мою подружку.

Надо сказать, добились они от нее совсем немного: Керстин не раз и не два присутствовала на допросах разных жуликов, и даже нахальным журналистам было ее не смутить.

Чуть позже к даче показаний подключились мюнхенские старички, подвозившие меня из Лихтенштейна.

Всплыл, естественно, и «Джонатан Свифт».

Мой фоторобот показывали по всем телеканалам каждые четверть часа.

Я, естественно, не стал дожидаться, когда меня вытащат из гостиничной постели под королевским балдахином, и слинял в тот же день, даже не забрав свой скромный багаж.

Домой мне ходу больше не было.

Прощай, моя рыжая матерщинница Керстин, больше я тебя никогда не увижу.

Пусть тебе, верная подружка моя, послужит утешением мой скромный подарок: восьмикомнатный домик с бассейном и глиняными гномиками в саду.

Надеюсь, его у тебя не отберут. Не на такую напали.

А мне надо срочно залечь на дно.

Ведь у меня теперь нет даже паспорта: Керстин получит его из Лихтенштейна и передаст в коллекцию вещественных доказательств по делу о похищении ювелира.

Вот почему я сел на поезд и покатил к старине Гелберту — восстанавливать старые связи.

Однако залечь на дно не удалось: мастерская Гелберта опустела. Видимо, после моего исчезновения он счел за благо на всякий случай перебраться в другие края. И концов, само собой, не оставил.

Это было результатом моего легкомыслия: увлеченный бриллиантовыми перспективами, я так и не позвонил своему подельнику, полагая, что это пройденный этап.

В итоге я опять оказался бездомным и безработным, старина Гелберт мне очень и очень бы пригодился.

Впрочем, кто вникнет в загадочную германскую душу: быть может, Гелберт и отвернулся бы теперь от человека, отмеченного пятном подозрения в похищении своего благодетеля.

Полиция упорно разрабатывает русский след, хотя самоочевидно, что Ройтберга похитили западники.

Наши давно расплатились бы мечеными деньгами на первой встречной бензоколонке.

В свете создавшегося положения я и обратился за помощью к русскоязычной прессе Германии.

Вы должны, вы просто обязаны и можете меня защитить.

Я хотел бы на законном основании получить бессрочный вид на жительство в Германии и работу в солидной ювелирной фирме: такова моя стезя, теперь я доподлинно это знаю.

Самому мне, однако, да еще с таким криминальным хвостом, к фирмачам теперь не пробиться.

Нужно, чтобы кто-то за меня поручился.

Ведь страдаю я совершенно безвинно, разве это не так?

Если ваша газета не располагает связями в деловых кругах, возможен иной, также очень перспективный вариант.

Помните мою продовольственную программу?

Вы скажете, что для Западной Европы данное направление не актуально, — и ошибетесь.

Многомиллионная безработица — это фактор, который здесь многих тревожит, в том числе и в Германии.

Разумеется, социальное государство в состоянии прокормить своих безработных, но я предлагаю им не крошки с общественного стола, а осмысленное и полезное дело.

Представьте себе большой национальный парк, своего рода Германию в миниатюре, от Боденского озера до Фризских островов, от Саксонской Швейцарии до Саарланда. С горами и реками, с мини-городами, достопримечательностями, с путями сообщения и промышленными объектами.

Масштаб один к ста пятидесяти.

Строительство такого парка (при моем непосредственном участии, разумеется) займет не месяц и не год, оно обеспечит промышленность заказами и создаст тысячи и тысячи новых рабочих мест.

Но самое главное — это будет живой организм, со своим населением в пять-шесть миллионов человек. Все эти люди — на строго добровольной основе — пройдут предварительную дисминуизацию и расселятся в национальном парке со всем доступным современной цивилизации комфортом.

Ведь в миниатюрных копиях городов-гигантов Германии (таких, как Берлин, Гамбург, Бремен) будут проживать не миллионы, а всего лишь десятки тысяч. Вопрос об их обеспечении жильем и работой даже не стоит: обитатели «Парка Германия» будут проживать в роскошных особняках и выбирать работу по своему вкусу и усмотрению.

Если вы спросите, о какой работе может идти речь, отвечу так: есть сотни тысяч вариантов, от производства сувенирной продукции до микротехники всех разновидностей. Монополия североамериканской Кремниевой долины на производство чипов будет раз и навсегда преодолена — к коллективной выгоде мирового сообщества.

Помимо прочего, обитатели «Парка Германия» будут производить всё, что нужно для самообеспечения, — продукты питания, одежду, автомобили.

Объект рукотворный, «Парк Германия» уже в процессе творения будет избавлен от таких язв современного общества, как нищета, трущобы, наркомания, преступность, низкое политиканство, насилие всех разновидностей. Воистину это будет рай земной, вся жизнедеятельность которого будет просчитываться опекунским советом, составленным из лучших социопсихологов и экономистов, из лучших умов страны.

При этом «Парк Германия» мыслится мною и как школа нравственной, здоровой, экологически продуманной жизни, как экспериментальный полигон для моделирования и изучения процессов, которые могут, могли или могли бы происходить в реальной жизни.

Молодых государственных деятелей страны можно будет направлять в «Парк Германия» на годичную стажировку — с тем, чтобы они проявили там свою пригодность к руководящей работе, свой организаторский талант.

Защиту «Парка Германия» от природных стихий следует, разумеется, тщательно продумать и технически обосновать. Я мыслю себе грандиозный прозрачный купол, края которого сильно заглублены в почву, — купол или комплекс куполов с системой наружных смотровых эстакад, подвесных мостов, эскалаторов и движущихся дорожек для посетителей парка. Возможны, однако, и иные инженерно-технические решения, которые будут подсказаны специалистами.

Уверен, что от добровольцев, желающих поселиться в «Парке Германия», не будет отбоя. Люди, утратившие надежду достойно устроиться в жизни, безработные, бездомные, получатели социальных пособий — не все, разумеется, но в большинстве своем — обеими руками ухватятся за этот уникальный шанс. Можно рассчитывать и на молодежь, стремящуюся испытать себя в нестандартных обстоятельствах. Предполагаю также, что новое большое дело обрастет значительным числом энтузиастов, которые пожелают посвятить «Парку Германия» всю свою сознательную жизнь.

При этом каждый житель парка будет иметь возможность (по обретении квалификации и стажа, по выздоровлении либо по достижении совершеннолетия) в любое время вернуться в большой мир.

Так мы одновременно убьем двух зайцев: навсегда излечим страну от хронической болезни безработицы и придадим новый импульс экономическому развитию.

Я уже не говорю о познавательном, просветительском и воспитательном значении «Парка Германия», который будет посещаться школьниками, студентами, просто обывателями, желающими увидеть свою родину с высоты, так сказать, птичьего полета во всех ее подробностях.

Что же касается капиталовложений, то они окупятся в течение нескольких лет: можно предвидеть огромный приток туристов из-за пределов Германии. Могу вас заверить, что «Парк Германия» в считанные месяцы превзойдет по своей посещаемости и доходности все диснейленды планеты вместе взятые.

В перспективе подобные культурно-просветительские центры могут быть созданы и в других странах Западной Европы, однако с этим нет особого смысла спешить — по крайней мере, до тех пор, пока все расходы на строительство «Парка Германия» не будут полностью возмещены.

Проект является не просто долгосрочным, но протяженным во времени на неограниченную глубину. Ведь все новостройки и нововведения Германии будут тщательно копироваться в «Парке Германия»: речь идет о создании не застывшего мемориала, но живого постоянно растущего организма, своего рода младшего брата великой страны.

Разумеется, Огибахин не вечен, и рано или поздно (надеюсь, что не очень скоро) встанет вопрос о том, что некому будет дисминуизировать всё новых и новых обитателей «Парка Германия». Однако ко времени моего ухода из жизни, я твердо уверен, сложится устойчивый контингент постоянных жителей этого уголка страны, не помышляющих о своем возвращении в жесткий и исполненный противоречий большой мир. А значит начнется и естественное воспроизводство населения парка.

На чем основаны эти мои надежды? Европе уже известны прецеденты подобного рода объектов. Я говорю не о миниатюрных моделях городов: это всего лишь безжизненные макеты, пригодные для одноразового осмотра, не более. Речь идет об этнографических заповедниках, обитатели которых ведут не совсем обычную жизнь современных людей: носят старинные костюмы, пользуются традиционной утварью, занимаются народными промыслами — и не тяготятся своим образом жизни, напротив — в массе своей убеждены, что участвуют в большом и важном деле (приносящем к тому же стабильный доход), и ни за что не согласятся от этих преимуществ отказаться.

Подробную концепцию «Парка Германия» (или, как здесь принято говорить, детальный концепт) я разработаю, как только появятся общественные организации, правительственные структуры и частные инвесторы, которых заинтересует сама идея.

На вас, уважаемые газетчики, я возлагаю почетную обязанность подготовить общественное мнение Германии к восприятию идеи как таковой.

Думается, задача эта выполнима.

Всё упирается лишь в правовой статус пребывания в Германии Огибахина Анатолия Борисовича.

Впрочем, и эта проблема не столь безнадежна в решении, как может показаться.

Вот пара подсказок.

Во-первых, я лицо, подвергающееся преследованиям, которые непосредственно угрожают моей жизни.

Это дает мне шансы на убежище.

А во-вторых, если мое пребывание здесь будет отвечать интересам германского государства, мой случай может быть рассмотрен как исключительный.

Сотни актеров, вообще деятелей искусства, спортсмены, наконец, с легкостью получают здесь бессрочный вид на жительство. Я, правда, не актер и не спортсмен, но это как посмотреть.

Согласитесь, что для Западной Европы я могу оказаться поважнее балетной труппы Большого театра и сборной России по хоккею вместе взятых.

Если же вы откажетесь от поддержки моей идеи, мне останется лишь искать иных покровителей, что чревато серьезными опасностями для мирового сообщества и для истории человечества в целом.

Я не говорю о многочисленных террористических организациях, которые спят и видят изготовление миниатюрных взрывных устройств массового поражения: мое сотрудничество с ними исключено — разве что они сами до меня доберутся и силой заставят участвовать в реализации человеконенавистнических планов.

Даст Бог, до этого не дойдет.

Хотя в процессе моих автономных поисков — кто знает, с кем может свести меня судьба.

Возможны, однако, и другие варианты с труднопредсказуемыми последствиями.

Представьте себе, что мною заинтересуются международные силовые структуры. На фоне расширения НАТО мои скромные способности могут быть очень даже небесполезны.

Вы, может быть, зададитесь вопросом, при чем тут расширение НАТО, которое идет как по маслу и без вмешательства Огибахина. Попробую разъяснить.

Газеты пишут, что Россия категорически возражает против размещения ядерного оружия на территории новых стран-участниц НАТО. А мне ничего не стоит его разместить — и ни один спутник этого не заметит.

Любую ракетную установку я могу спрятать вовнутрь шоколадного яйца «Киндер-сюрприз».

Как вам это понравится?

Думаю, в Брюсселе ухватятся за меня обеими руками и сделают всё, чтобы больше никто Огибахина не преследовал.

Конечно, НАТО — это ходка мысли, рабочая гипотеза.

По своей природе я человек глубоко штатский, мне противны военные игры.

Вообще политика — чуждая мне стихия, она лишает человека права на личную жизнь.

Может быть, кому-то это и нравится, но я не хотел бы ходить в сортир в сопровождении эскорта мотоциклистов.

Тем не менее, прошу вас иметь в виду: Огибахин подошел к роковой черте.

Если вы мне не поможете, я отправляюсь в Брюссель и сдаюсь союзным генералам.

Другого варианта самозащиты я просто не вижу.

Не толкайте же меня в объятия НАТО.

Помогите мне! Помогите России!

Неужели вам не дороги интересы нашей с вами родины?