Парадная столовая отеля «Уэссекс», с позолоченными панелями и стенной росписью в виде горных ландшафтов, была заказана для обеда с участием дам, устроенного Ротарианским клубом Форта Бьюла.

Здесь, в Вермонте, все это проходило не столь колоритно, как где-нибудь в прериях Запада. Но, разумеется, были и свои забавные номера: очень развеселили всех Медэри Кол (мукомольная мельница и продуктовая лавка) и Луи Ротенстерн (ремонт одежды, утюжка и чистка), объявившие, что они и есть те самые исторические вермонтцы — Брайхэм Янг и Джозеф Смит; их шутки по поводу своего воображаемого многоженства были рассчитаны на то, чтобы подразнить дам. Но в целом вечер носил серьезный характер. В Америке после семи лет депрессии, начавшейся в 1929 году, все носило серьезный характер. После мировой войны 1914–1918 годов прошло достаточно времени, чтобы молодежь, родившаяся в 1917-м, созрела для учебы в университете… или же для участия в новой войне, в сущности, в любой войне, какая окажется подходящей.

Этот вечер был устроен ротарианцами вовсе не для забавы. С патриотической речью к собравшимся обратился бригадный генерал в отставке Герберт Эджуэйс, сердито развивавший тему «Мир через оборону. Миллионы — на вооружение. Ни цента на контрибуцию», — а потом выступила миссис Аделаида Тарр-Гиммич, прославившаяся не столько своей смелой антисуфражистской кампанией, сколько своим остроумным способом удерживать во время мировой войны американских солдат от посещения французских кафе, — путем посылки на фронт десяти тысяч комплектов домино.

Ни один патриот, болеющий за интересы общества, не мог пренебрежительно отнестись к ее недавнему, не получившему, правда, достаточной поддержки предложению охранять чистоту американской семьи путем устранения из кинематографической промышленности всех лиц — актеров, директоров или кинооператоров, — которые: а) были хоть раз разведены, б) родились в чужой стране — исключая Великобританию, поскольку миссис Гиммич была очень высокого мнения о королеве Марии, — или в) уклонялись от принесения присяги на верность флагу, конституции, библии и другим чисто американским святыням.

Ежегодный обед с участием дам являл собой весьма респектабельное зрелище: был представлен весь цвет общества Форта Бьюла. Почти все дамы и большинство мужчин блистали вечерними туалетами, и ходили слухи, что до начала торжества избранный круг гостей в строго секретном порядке угощался коктейлями в 289-м номере того же отеля. На столах, расположенных по трем сторонам просторного помещения, горели свечи, сверкали хрустальные блюда со сластями и поджаренным миндалем; столы были уставлены статуэтками Микки-Мауса, бронзовыми ротарианскими колесами и маленькими шелковыми американскими флажками, воткнутыми в позолоченные крутые яйца. Одну из стен украшал плакат «Общественный долг — превыше всего!», а меню обеда — сельдерей, суп-пюре из томатов, жареная рыба, куриные крокеты, горошек и различные сорта мороженого — являло лучшие образцы кухни отеля «Уэссекс».

Все слушали, разинув рот. Генерал Эджуэйс заканчивал свою мужественную, но весьма туманную речь о национализме:

— …ибо Соединенные Штаты — единственная страна среди великих держав, которая не стремится к завоеваниям. Самое большое наше желание — это чтобы нас наконец оставили, черт побери, в покое! С Европой нас связывает по-настоящему лишь одно: мы в поте лица воспитываем грубые, невежественные толпы, которые Европе заблагорассудилось прислать к нам, мы поднимаем их до уровня, хоть сколько-нибудь приближающегося к американской культуре и благонравию. Но, как я уже указывал, мы должны быть готовы к защите наших берегов от всевозможных шаек иностранных бандитов, именующих себя «правительствами», которые с алчной завистью взирают на наши неистощимые рудники, наши высоченные леса, наши гигантские роскошные города и наши прекрасные, необозримые поля.

Впервые в мировой истории великая нация должна все больше и больше вооружаться не для завоеваний, не из чувства зависти и недоброжелательства, не для войны, а для мира! Дай бог, чтобы оружие нам никогда не понадобилось, но если другие народы не отнесутся с должным вниманием к нашим предостережениям, то, как в известном мифе о посеянных в землю зубах дракона, на каждом квадратном футе земли Соединенных Штатов, которую с таким трудом возделывали и защищали наши предки-пионеры, вырастет вооруженный до зубов бесстрашный воин; так уподобимся же нашим перепоясанным мечами предкам, не то мы погибнем!

Обрушилась буря аплодисментов. Инспектор школ «профессор» Эмиль Штаубмейер вскочил с места и заорал: «Да здравствует генерал! Гип-гип, ура!»

На лицах всех присутствующих, обращенных к генералу и мистеру Штаубмейеру, заиграли улыбки, — на лицах всех, кроме двух-трех чудачек пацифисток и некоего Дормэса Джессэпа, издателя выходившей в Форте Бьюла газеты «Дейли Информер», о котором поговаривали, что он парень ничего себе, только малость циник. Джессэп наклонился к своему другу, преподобному мистеру Фоку, и прошептал:

— Нашим предкам-пионерам досталась не бог весть какая важная работа — ковыряться на участке аризонской земли в несколько квадратных футов!

Блистательной вершиной названного обеда явилась речь миссис Аделаиды Тарр-Гиммич, которую по всей стране звали «девушкой наших йонки[1]», потому что во время мировой войны она называла парней из экспедиционных войск — «нашими йонки». Она не только посылала солдатам на фронт домино, ее первоначальный замысел был гораздо смелее. Она хотела снабдить каждого фронтовика канарейкой в клетке. Подумать только, ведь это так бы скрасило их одиночество, и они бы вспоминали родимый дом, матерей! Милая маленькая канарейка! И как знать, а вдруг их удалось бы приучить искать вшей!?

Воодушевленная своей идеей, миссис Тарр-Гиммич проникла к самому начальнику интендантского управления, но этот напыщенный, тупоголовый чиновник отказал ей (вернее, отказал беднягам, тоскующим в грязи окопов), трусливо пробормотав какую-то ерунду: у него, мол, нет транспортных средств для канареек. Говорят, глаза ее метали искры, когда она посмотрела в лицо этому чинуше — ни дать, ни взять Жанна д'Арк в пенсне — и сказала ему несколько теплых слов, которых он никогда не забудет!

В те славные времена женщины действительно имели возможность проявить себя. У них была возможность посылать на фронт своих мужчин или чужих мужчин — все равно. Миссис Гиммич называла каждого солдата, которого ей случалось повстречать, «дорогим своим сыночком», а уж она, бывало, не пропустит ни одного, кто только отважится приблизиться к ней на расстояние двух кварталов. Рассказывали, что однажды она приветствовала таким образом капитана военно-морских сил, произведенного в офицеры из рядовых, и тот ответил ей: «У нас, дорогих сыночков, мамаш сейчас хоть отбавляй. Я лично предпочел бы иметь побольше любовниц». Рассказывали, что она отчитывала его за это ровно час семнадцать минут по наручным часам капитана, позволяя себе передышку лишь для того, чтобы откашляться.

Впрочем, заслуги ее перед обществом не ограничивались доисторической эпохой. Еще совсем недавно, в 1935-м, она взялась за чистку кинофильмов, а до этого выступала в качестве сторонницы «сухого закона», а потом стала его противницей. В 1932 году (когда миссис Гиммич было навязано право голоса) она состояла членом республиканской комиссии и ежедневно посылала президенту Гуверу длиннейшие телеграммы, содержавшие всевозможные советы.

Кроме того, будучи сама, к несчастью, бездетной, она являлась признанным лектором и автором книг по вопросам воспитания детей, и ее перу принадлежит целый том детских стихов, включающий такие бессмертные строки:

Но неизменно, будь то 1917-й или 1936 год, она была ревностным членом ДАР — общества «Дочерей американской революции».

ДАР (размышлял в этот вечер циник Дормэс Джессэп) — это довольно крупная организация, такая же путаная, как теософия, теория относительности или фокусы индусских факиров. И все они в чем-то схожи. Организация эта состоит из женщин, тратящих одну половину своего времени на то, чтобы хвастаться своим происхождением от свободолюбивых американских колонистов 1776 года, а вторую, чтобы яростно нападать на своих современников, исповедующих именно те принципы, за которые боролись эти колонисты.

ДАР (размышлял Дормэс) стала такой же непогрешимой, такой же не подлежащей критике организацией, как католическая церковь или Армия спасения. С той, однако, разницей, что всякого разумного человека она заставляет хохотать до упаду, ибо умудрилась стать такой же смешной, как недоброй памяти Ку-Клукс-Клан, причем ей даже не понадобилось для этого напяливать, подобно членам ККК, дурацкие колпаки и ночные рубашки.

Таким образом, занималась ли миссис Аделаида Тарр-Гиммич укреплением морали воинов, старалась ли убедить литовские хоровые общества начинать программу своих выступлений с гимна «Колумбия — жемчужина океана», она всегда и везде неизменно оставалась верной ДАР; это подтверждало и ее выступление на обеде ротарианцев Форта Бьюла в описываемый нами чудесный майский вечер.

То была невысокая полная женщина со вздернутым носом. Ее пышные седые волосы (ей было шестьдесят — столько же, сколько и скептику Дормэсу Джессэпу) выбивались из-под девически моложавой соломенной шляпки с мягкими полями; одета она была в платье из набивного шелка, на шее — громадная нитка хрустальных бус; на пышной груди красовалась окруженная ландышами орхидея. Ее распирало от благосклонности ко всем присутствующим мужчинам; она трепетала перед ними и ластилась к ним и голосом, нежным, как флейта, и сладким, как шоколадная подливка, распевала о том, «как вы, мальчики, можете помочь нам, девочкам».

Женщины, говорила она, не сумели использовать предоставленное им право голоса. Если б только Соединенные Штаты послушались ее в 1919 году, она бы избавила их от всех неприятностей. Нет! И еще раз нет! Никаких избирательных прав! Женщина должна занять свое привычное место в семье, и — как сказал великий писатель и ученый мистер Артур Брисбейн — «если женщина и должна что-либо делать, так это родить шестерых детей».

Тут речь миссис Гиммич была прервана самым наглым, возмутительным образом.

Это сделала некая Лоринда Пайк, вдова небезызвестного унитарианского проповедника, владелица загородного пансиона под названием «Таверна долины Бьюла», моложавая женщина с обманчивой внешностью мадонны, со спокойными глазами и мягкими каштановыми волосами, разделенными посредине пробором; голос у нее был нежный, и она часто смеялась. Но, когда она выступала с трибуны, голос ее гремел, как медь, а глаза яростно горели. Ее считали озорницей и сумасбродкой. Она постоянно вмешивалась в дела, которые ее вовсе не касались, и на городских собраниях всегда все критиковала, обсуждался ли вопрос о тарифах электрической компании, о жалованье школьным учителям или же о деятельности ассоциации духовных лиц по изъятию из публичных библиотек аморальных книг. И сейчас, когда все должно было проходить под знаком Умиротворения и Дисциплины, миссис Лоринда Пайк нарушила идиллию, насмешливо бросив:

— Да здравствует Брисбейн! Но что, если какой-либо бедняжке не удастся подцепить мужа?! Как ей быть тогда? Родить своих шестерых детей вне брака?

Тогда Риммич, этот старый боевой конь, ветеран сотни кампаний против красных ниспровергателей, отважно ринулась в схватку.

— Милая моя! Если бедняжка, как вы сказали, обладает настоящим очарованием и женственностью, ей не придется «ловить» мужа… Она найдет их целую шеренгу у своего порога. (Смех и аплодисменты.) Грубиянка Пайк только разожгла благородную страсть миссис Гиммич. Она больше не ластилась к своим слушателям, она рванулась в бой.

— Да, друзья мои, беда нашей страны в том, что у нас так много эгоистов! У нас сто двадцать миллионов населения, и девяносто пять процентов думает только о себе, вместо того чтобы дружно взяться и помочь разумным деловым людям возродить процветание! А все эти продажные и своекорыстные профсоюзы! Жадные стяжатели! Они только и думают о том, как бы вырвать побольше зарплату у несчастных предпринимателей, на которых падает все бремя ответственности!

Наша страна больше всего нуждается в дисциплине! Мир — это великая мечта, но зачастую не более чем мечта!

По-моему… возможно, мои слова поразят вас, но я прошу вас выслушать женщину, которая скажет вам неприкрашенную, суровую правду, а не сентиментально-сладкий вздор… По-моему, чтобы научиться Дисциплине, нам нужно снова пережить настоящую войну! Не надо нам всей этой интеллектуальности, всей этой книжной учености! Может быть, все это в своем роде и хорошо, но не является ли это, в сущности, приятной игрушкой для взрослых? Нет, что нам всем действительно нужно, если только наша великая страна хочет сохранить свое высокое положение в конгрессе народов, — это Дисциплина… Сила воли… Характер!

Затем она с кокетливой улыбкой обратилась к генералу Эджуэйсу:

— Вы говорили нам о том, как обеспечить мир, но, генерал… между нами — ротарианцами и ротарианками, — признайтесь-ка по чести! Вы, человек с большим опытом, не думаете ли вы, честно, положа руку на сердце, что может быть… что вполне возможно… когда страна помешалась на деньгах, как все наши профсоюзы и рабочие с их пропагандой повышения подоходного налога, означающей, что бережливым и усердным придется содержать неумелых и никчемных, что, может быть, война была бы неплохим средством, — чтобы спасти их пропащие души и внедрить в них хоть каплю железного мужества? Скажите же нам ваше настоящее, сокровенное мнение, мон женераль!

Она села с драматическим видом, и звуки хлопков наполнили комнату, как туча пушистых перьев. Собрание бушевало:

— А ну-ка, генерал! К ответу! Скажите ваше мнение! Примите вызов, генерал!

Генерал был низенький и кругленький; его красное лицо, гладкое, словно задок ребенка, украшали очки в золотой оправе. Но он по-военному фыркал и мужественно смеялся.

— Что ж, ладно! — захохотал он, поднимаясь и дружески грозя пальцем миссис Гиммич. — Если вы все твердо решили выведать секрет у бедного солдата, то лучше я уж признаюсь: хотя я ненавижу войну, но есть вещи и похуже. Ах, друзья мои, гораздо хуже! Это — состояние так называемого «мира», когда рабочие организации заражены, словно чумными микробами, безумными идеями анархической красной России! Состояние «мира», когда университетские профессора, журналисты и видные писатели тайно распространяют все те же возмутительные обвинения против Великой старой конституции! Состояние «мира», когда одурманенный этим духовным ядом народ стал слабохарактерным, трусливым, жадным, не знающим воинской гордости! Нет, такой «мир» гораздо хуже самой ужасной войны!

Боюсь, что, судя по моему предыдущему выступлению, в котором я ограничился общеизвестными истинами, вы могли счесть меня за «старую шляпу», как было принято у нас выражаться, когда моя бригада стояла в Англии.

Я сказал, например, что Соединенные Штаты стремятся только к миру и не хотят впутываться ни в какие иностранные дела. Но нет! Чего мне действительно хочется, так это чтобы мы выступили и сказали всему миру: «Вот что, ребята, — никаких оглядок на мораль! Мы — сила, а сильный всегда прав!»

Я вовсе не восхищаюсь всем, что произошло в Германии и Италии, но мы должны признать, что у них оказалось достаточно честности и здравого смысла, чтобы сказать другим народам: «Занимайтесь своими собственными делами, понятно?» Мы обладаем силой и волей, а всякий обладающий этими божественными качествами не только вправе, но и обязан их использовать! Никто во всем мире никогда не любил слабых… да и слабые сами себя не любят!

А теперь я могу сообщить вам хорошие новости! Проповедь неприкрытой наступательной силы очень быстро распространяется в нашей стране среди лучших представителей молодежи. В настоящий момент лишь семь процентов высших учебных заведений еще не ввели у себя военного обучения с такой же строжайшей дисциплиной, как у наци, причем если раньше это навязывалось сверху, то теперь здоровые молодые мужчины и женщины сами заявляют о своем праве овладевать военным искусством… и заметьте себе, девушки, обучающиеся уходу за больными, изготовлению противогазов и тому подобного, не уступают в рвении и усердии своим! братьям. И все действительно мыслящие профессора всецело их поддерживают!

Ведь еще совсем недавно, не более как три года назад, удручающий процент наших студентов составляли крикуны пацифисты, готовые из-за угла вонзить нож в спину родной стране. А теперь, когда эти потерявшие стыд безумцы и защитники коммунизма пытаются устраивать пацифистские митинги… Друзья мои, за последние пять месяцев, начиная с января, мы имели семьдесят шесть случаев, когда подобные возмутительные оргии разгонялись самими же студентами, причем пятьдесят девять красных предателей-студентов получили по заслугам: их избили так основательно, что больше им уж никогда не поднять в нашей свободной стране окровавленное знамя анархии!

Вот это, друзья мои, радостные новости!

Когда генерал уселся, среди шумных изъявлений восторга, миссис Лоринда Пайк, эта неугомонная смутьянка, вскочила и снова нарушила пир любви:

— Послушайте, мистер Эджуэйс, если вы думаете, что после всего этого садистского бреда вы можете…

Ей не удалось продолжить, так как Фрэнсис Тэзброу — владелец каменоломни, самый крупный промышленник в Форте Бьюла — величественно поднялся, остановил Лоринду, протянув к ней руку, и прогремел своим внушительным басом:

— Минуточку, сударыня! Мы все, местные жители, привыкли к вашим политическим взглядам. Но как председатель я вынужден напомнить вам, что генерал Эджуэйс и миссисс Гиммич были приглашены нашим обществом выступить на этом собрании с речами, в то время как вы, простите меня, не состоите даже в родстве с кем-либо из членов общества и присутствуете здесь только как гость преподобного Фока, весьма всеми нами почитаемого. Так что, с вашего позволения… Благодарю вас, сударыня!

Лоринда Пайк шлепнулась на свое место, по-прежнему горя возмущением, мистер же Фрэнсис Тэзброу отнюдь не шлепнулся: он уселся торжественно, как архиепископ кентерберийский на свой архиепископский трон.

Тогда, чтобы внести успокоение в умы, поднялся Дормэс Джессэп; он был близким другом Лоринды и, кроме того, с раннего детства считался приятелем Фрэнсиса Тэзброу, которого не выносил.

Дормэс Джессэп, редактор и издатель газеты «Дейли Информер», хотя и был вполне солидным деловым человеком и автором передовиц, не лишенных остроумия и свойственной Новой Англии практичности, считался в Форте Бьюла первым оригиналом. Член школьного и библиотечного советов, он представлял слушателям таких людей, как Освальд Гаррисон Виллард, Норман Томас и адмирал Бэрд, когда они приезжали в город читать лекции.

Джессэп был невысокий худощавый мужчина, с улыбающимся загорелым лицом, небольшими седыми усами и небольшой холеной седой бородкой — и это в обществе, где носить бороду означало идти на то, чтобы тебя сочли либо деревенщиной, либо ветераном Гражданской войны, либо адвентистом седьмого дня. Недруги Дормэса говорили, что он носит бороду из желания быть «оригинальным», слыть «интеллектуалом» и иметь «артистическую внешность». Возможно, они были правы. Итак, он вскочил с места и заговорил примирительным тоном:

— Ну зачем волноваться? Мой друг миссис Пайк должна бы знать, что свобода слова превращается в недопустимое своеволие, едва дело доходит до того, чтобы критиковать армию, не соглашаться с ДАР и защищать права плебса. Поэтому, я думаю, Лоринда, вам следует извиниться перед генералом, которому мы все должны быть благодарны за то, что он разъяснил нам, чего, в сущности, хотят наши правящие классы. Не откладывайте, друг мой… Встаньте и принесите ваши извинения.

Он смотрел на Лоринду очень строго, но Медэри Кол, президент ротарианского общества, заподозрил, что Джессэп их мистифицирует. Известно было, что он на это способен. Да, так оно и есть. Впрочем… нет, он, должно быть, ошибся, потому что миссис Лоринда Пайк тут же (не вставая) произнесла:

— О да! Простите, генерал! Благодарю вас за вашу откровенную речь!

Генерал поднял свою пухлую руку (на его пальцах, похожих на сосиски, красовалось масонское кольцо и кольцо военной академии), поклонился с достоинством рыцаря Галахеда или метрдотеля и прогремел, как на плац-параде:

— Ничего, ничего, сударыня! Мы, старые служаки, не возражаем против хорошей стычки. Мы даже рады, когда наши глупые идеи так хватают людей за живое, что они на нас обижаются, ха-ха-ха!

Все рассмеялись, и снова воцарился мир и лад. В заключение программы Луи Ротенстерн спел несколько патриотических песенок: «Поход через Джорджию», «Старый лагерь», «Дикси», «Старый черный Джо» и «Я лишь бедный ковбой».

Луи Ротенстерна в Форте Бьюла все считали «хорошим парнем», что являлось лишь рангом ниже «настоящего джентльмена» прежних времен. Дормэс Джессэп охотно ходил с ним на рыбалку и охотился на куропаток; он полагал, что ни один портной с Пятой авеню не мог бы с большим вкусом сшить костюм из полосатой индийской материи, чем Луи. Но Луи был джингоистом и ура-патриотом. Он говорил, и довольно часто, что это не он и даже не его отец родился в гетто в прусской Польше, а его дед (Дормэс подозревал, что фамилия этого деда была не такой благородной и нордической, как Ротенстерн). Карманными идолами Луи были Кэлвин Кулидж, Леонард Вуд, Дуайт Муди и адмирал Дьюи («Дьюи был уроженцем Вермонта», — радовался Луи, сам увидевший свет во Флэтбуше, на Лонг-Айленде).

Мало сказать, что он был стопроцентным американцем, — на этот основной капитал следовало накинуть еще сорок процентов шовинизма. При всяком удобном случае он говорил: «Мы не должны пускать всех этих иностранцев в нашу страну — я имею в виду, конечно, евреев, итальяшек, венгров и китайцев». Луи был глубоко убежден, что если бы невежественные политики не вмешивались в такие дела, как банки, биржа, рабочий день продавцов универсальных магазинов и пр., то это значительно подняло бы деловой оборот в стране и было бы выгодно решительно всем, и все (включая розничных торговцев) разбогатели бы, как Ага-хан.

И Луи исполнял эти песенки не только с пламенным усердием кантора откуда-нибудь из Быдгощи, но и со всем своим националистическим пылом, так что припев подхватывали все, в особенности миссис Аделаида Тарр-Гиммич, обладавшая знаменитым контральто, которому мог бы позавидовать вокзальный диктор.

Публика расходилась с обеда, шумно и весело прощаясь; Дормэс Джессэп шепнул своей жене Эмме, неустанной хлопотунье, спокойной, милой женщине, любившей вязанье, пасьянс и романы Кэтлин Норрис:

— Как по-твоему, очень неловко, что я так вмешался?

— Ах нет, Дормэс, ты поступил правильно. Я люблю Лоринду Пайк, не понимаю только, зачем это ей нужно так выставлять напоказ свои глупые социалистические идеи?

— Ну, ты известный консерватор! — сказал Дормэс. Уж не собираешься ли ты пригласить к нам в гости этого сиамского слона Гиммич?

— Нет, не собираюсь, — ответила Эмма Джессэп.

Под конец, когда ротарианцы окончательно расселись по своим бесчисленным автомобилям, Фрэнсис Тэзброу пригласил к себе избранное общество мужчин, в том числе и Дормэса.

Дормэс Джессэп отвез жену домой и затем поехал вверх по Плэзент-хилл к Тэзброу; по дороге он размышлял об эпидемическом патриотизме генерала Эджуэйса. Но затем перестал думать и весь погрузился в созерцание прекрасных холмов, как всегда бывало с ним в течение пятидесяти трех (из шестидесяти) лет, что он прожил в Форте Бьюла, штат Вермонт.

Хотя Форт Бьюла и считался официально городом, он был, в сущности, благоустроенной деревней, с красными кирпичными домами под шиферными крышами, с немногочисленными нарядными новомодными бунгало, окрашенными в желтый или коричневый цвет, и старинными полировочными мастерскими. Промышленность была тут развита слабо: небольшая суконная фабрика, фабрика оконных рам и дверей, заводик, изготовляющий насосы. Гранит-основной местный продукт — добывали в каменоломнях в четырех милях от Форта Бьюла; в самом городе находились лишь контора да бедные лачуги рабочих с каменоломен. Население города превышало десять тысяч душ, приходившихся на двадцать тысяч тел, — пропорция явно завышенная.

В городе был только один (да и то весьма относительный) небоскреб — шестиэтажный дом Тэзброу, в котором помещались контора «Тэзброу и Скарлетт — гранитные каменоломни», контора зятя Дормэса, доктора медицины Фаулера Гринхилла и его компаньона, старого доктора Олмстэда, контора адвоката Мунго Киттерика, контора Гарри Киндермана — агента по продаже кленового сиропа и молочных продуктов, и еще тридцать — сорок заведений других захолустных самураев.

Город был сонный, уютный, город благополучия и вердых традиций, в нем по-прежнему чтили День Благодарения, 4 июля, День памяти погибших, и 1 мая служило здесь поводом не для рабочих демонстраций, а для раздачи корзиночек с цветами.

Был майский вечер 1936 года, луна только начала убывать. Дом Дормэса стоял на расстоянии мили от делового центра Форта Бьюла, на Плэзент-хилл, горном отроге, отделявшемся, словно протянутая рука, от темного массива горы Террор. Дормэс различал на склонах гор, сплошь покрытых канадской сосной, кленом и тополем, блестевшие при свете луны горные луга; по мере того, как автомобиль взбирался на холм, ему стала видна протекавшая по лугам речка Этан-крик. Густые леса, вздымающиеся горные отроги, чистый, как родниковая вода, воздух, спокойные, обшитые досками дома, помнившие войну 1812 года и отрочество странствующих вермонтцев: «маленького великана» Стивена Дугласа, и Хирэма Пауэрса, и Тэддиуса Стивенса, и Брайхэма Янга, и президента Честера Алана Артура.

«Впрочем, нет… Пауэрс и Артур — это слабая пара, — размышлял Дормэс. — Но вот Дуглас, и Тэд Стивене, и Брайхэм — это боевые кони… Интересно, даем ли мы теперь таких паладинов, как эти мощные, сердитые дьяволы прежних лет?.. Появляются сейчас такие, как они, в Новой Англии?.. Вообще в Америке? Или где-нибудь во всем мире? Ну и жилистый был народ! Сколько независимости! Делали, что хотели, думали, что хотели, и плевали на всех остальных. А наша молодежь… Летчики, конечно, обладают большой выдержкой. Физики — двадцатипятилетние доктора философии, расщепляющие неделимый атом, — это, разумеется, пионеры. Но в большинстве своем нынешние никчемные молодые люди… Они делают по семьдесят миль в час, но цели у них нет, у них не хватает воображения, чтобы захотеть чего-нибудь! Тронул рычажок — и вот тебе музыка. Прочитал юмористический фельетон — вот тебе и идеи, не нужен Шекспир, и библия, и Веблен, и старый Билл Сэмнер. Молокососы! Вроде этого самодовольного щенка Мэлкома Тэзброу, что увивается за Сисси! А-а!

А что, если, черт побери, это чучело гороховое генерал Эджуэйс и политическая Мэ Вест — Гиммич правы и все это военное кривлянье, а может, и бессмысленная война (чтоб завоевать никому не нужную жаркую страну) необходимы, чтобы влить немного энергии и злости в этих марионеток, наших детей?

Вздор! Такие холмы! Отвесные скалы… И этот воздух! Не нужны мне ни Котсуолд, ни Гарц, ни Скалистые Горы! Дормэс Джессэп — патриот родных мест.

И я…»

— Дормэс, может быть, ты будешь ехать по правой стороне?.. По крайней мере на поворотах, — мягко заметила жена.

…Мглистая горная ложбина, на которую льет свет луна, окутанные туманной дымкой цветущие яблони и пышные ветви сирени на старом кусте возле развалин фермы, сгоревшей лет шестьдесят назад, а то и больше…

Дормэс Джессэп, редактор и владелец газеты «Дейли Информер», этой библии консервативных вермонтских фермеров всей долины Бьюла, родился в Форте Бьюла в 1876 году; он был единственным сыном бедного универсалистского пастора, преподобного Лорена Джессэпа. Мать его была урожденная Басе, из штата Массачусетс. Пастор Лорен, любитель книг и цветов, человек веселого нрава, но не особенно остроумный, часто повторял, что с точки зрения ихтиологии жена его носит неправильное имя: ей бы полагалось называться треской, а не окунем[4].

В пасторском доме было мало мяса, но много книг, причем далеко не все богословские, так что к двенадцати годам Дормэс был уже знаком с нечестивыми сочинениями Скотта, Диккенса, Теккерея, Джейн Остин, Теннисона, Байрона, Китса, Шелли, Толстого и Бальзака. Он получил образование в Исайя-колледже; это былое детище предприимчивых унитарианцев превратилось в 1894 году в безликий протестантский колледж — тесный деревенский хлев учености в Норт-Бьюла, в тринадцати милях от Форта.

Но в наше время Исайя-колледж выдвинулся (правда, не в смысле образования) — в 1931 году он победил дартмутскую футбольную команду со счетом 64:6.

В годы пребывания в колледже Дормэс написал много плохих стихов и навсегда пристрастился к книгам, но в то же время был прекрасным бегуном.

Он посылал корреспонденции в редакции бостонских и спрингфилдских газет и после окончания колледжа работал репортером в Ратленде и Вустере, а один — незабываемый — год провел в Бостоне; мрачная красота этого города, его старина произвели на него такое же впечатление, какое Лондон производит на молодого йоркширца. Его восхищали концерты, художественные галереи и книжные магазины; три раза в неделю он бывал в театре, покупая билет за двадцать пять центов на галерку, два месяца он жил в одной комнате с другим репортером, которому удалось поместить небольшой рассказец в «Сенчури» и который чертовски бойко разглагольствовал о писателях и о литературном ремесле. Дормэс был не особенно крепкого здоровья и не отличался выносливостью; шум города, уличное движение и суматоха утомляли его, поэтому в 1901 году, через три года после окончания колледжа, когда его давно овдовевший отец умер и оставил ему 2 980 долларов и свою библиотеку, Дормэс вернулся в Форт Бьюла и приобрел четвертую часть паев в «Информере», который в то время был еженедельником.

В 1936 году это была уже ежедневная газета, и он был единоличным ее владельцем, правда, изрядно задолжавшим банку, у которого получил ссуду.

Он был спокойным, благожелательным хозяином; с ловкостью детектива разнюхивал новости; в этом строго республиканском штате сохранял в вопросах политики полную независимость; в передовицах, направленных против взяточничества и всяких злоупотреблений, он умел быть беспощадным, не становясь одержимым.

Он доводился троюродным братом Кэлвину Кулиджу, который считал его хорошим семьянином, но беспринципным политиком. Сам Дормэс думал о себе как раз обратное.

Жена его, Эмма, тоже была уроженкой Форта Бьюла. С ней, дочерью фабриканта детских колясок, спокойной, хорошенькой, широкоплечей девушкой, он учился в старших классах.

Теперь, в 1936 году, один из их троих детей, Филипп (окончивший юридический факультет Гарвардского университета), был женат и успешно занимался адвокатской практикой в Вустере; Мэри была женой Фаулера Гринхилла — доктора медицины, жившего в Форте Бьюла, веселого, неутомимого врача, рыжеволосого человека с неуемным темпераментом, который творил чудеса в лечении брюшного тифа, острого аппендицита, сложных переломов, в области акушерства и диеты для малокровных детей. У Фаулера и Мэри был сын — единственный внук Дормэса, — красивый маленький Дэвид, который в свои восемь лет был робким, одаренным воображением, нежным ребенком с такими громадными печальными глазами и такими рыжевато-золотистыми волосами, что его портрет был бы вполне на месте на выставке в Национальной академии или даже на обложке женского журнала с 2,5-миллионным тиражом. Соседи Гринхиллов неизменно говорили о мальчике: «Ах, у Дэви такая богатая фантазия, не правда ли?! Он, верно, будет писателем, как его дедушка!»

Самой младшей из детей Дормэса была веселая, бойкая, подвижная Сесилия, которую все называли Сисси и которой было восемнадцать лет, когда ее брату Филиппу исполнилось тридцать два года, а Мэри — миссис Гринхилл — перевалило за тридцать. Она доставила Дормэсу немало радости, согласившись остаться дома кончать среднюю школу, но все мечтала уехать, изучать архитектуру и «попросту загребать миллионы, дорогой па!» на проектировании и постройке совершенно изумительных домиков.

Миссис Джессэп жила в глубокой (и совершенно необоснованной) уверенности, что ее Филипп — вылитый принц Уэльский; что жена Филиппа Мерилла (белокурая девушка из Вустера) удивительно похожа на принцессу Марину; что любой человек, незнакомый с ее дочерью Мэри, примет ее за Кэтрин Хепбэрн; что Сисси — настоящая дриада, а Дэвид — средневековый паж; и что Дормэс (которого она знала лучше, чем своих подмененных эльфами детей) поразительно напоминает морского героя Уинфилда Скотта Шлея, каким он был в 1898 году.

Эмма Джессэп была честной, преданной женой, участливой и добродушной, первоклассной мастерицей по части лимонных пирогов; притом она была консервативна, невероятно привержена к англиканской церкви и начисто лишена чувства юмора. Ее добродушная серьезность постоянно вызывала в Дормэсе желание пошутить над ней, и если он не изображал из себя активного коммуниста, готового немедленно отправиться в Москву, то это следовало считать особым актом милосердия с его стороны.

Всю эту июньскую неделю Дормэс с нетерпением ждал, когда же наступит суббота, два часа дня — ведь сам бог назначил это время для еженедельного пророчества епископа Пола Питера Прэнга по радио.

Сейчас, в 1936 году, за шесть недель до начала партийных съездов, было уже вполне очевидно, что ни Франклин Рузвельт, ни Герберт Гувер, ни сенатор Ванденберг, ни Огден Миллз, ни генерал Хью Джонсон, ни полковник Фрэнк Нокс, ни сенатор Бора не будут выставлены ни одной из партий кандидатами на пост президента и что знаменосцем республиканской партии, то есть как раз тем, кому никогда не приходится тащить большое, надоевшее и немного смешное знамя, будет верный своей партии и при этом честный старомодный сенатор Уолт Троубридж. В этом человеке было что-то от Линкольна, что-то напоминало Уилла Роджерса и Джорджа Норриса, что-то неуловимо роднило его с Джимом Фарлеем, а во всем остальном он был все тем же простым, грузным, невозмутимым и независимым Уолтом Троубриджем.

Не оставалось также сомнений, что кандидатом демократической партии станет этот ракетой взвившийся сенатор Берзелиос Уиндрип и что Уиндрип, по существу, лишь маска с громовым голосом, за которой скрывается сатанинский мозг — секретарь Уиндрипа Ли Сарасон.

Отец сенатора Уиндрипа был аптекарем в маленьком городишке на Западе; честолюбивый неудачник, он назвал сына Берзелиос по имени шведского химика. Все знали его под именем «Бэз». Он прошел курс обучения в одном из южных баптистских колледжей, потом обучался в Джерси-сити, затем в Чикагской школе права и в завершение всего обосновался в своем родном штате, чтобы заняться адвокатской практикой и оживить местную политическую жизнь. Он неутомимо разъезжал по штату, произносил пылкие и веселые речи, вдохновенно отгадывал, какие политические доктрины будут иметь успех у публики; он умел горячо пожать руку и охотно давал взаймы деньги. Он пил кока-кола с методистами, пиво — с лютеранами, калифорнийское белое вино — с деревенскими лавочниками-евреями и, когда никто посторонний не видел, пил с ними со всеми виски.

В течение двадцати лет он так же неограниченно правил в своем штате, как султан в Турции.

Он никогда не был губернатором: он был достаточно проницателен, чтобы понимать, что его репутация знатока по части рецептов изготовления пунша, разновидностей покера и психологического подхода к стенографисткам обречет его на провал у благочестивых избирателей, и он удовольствовался тем, что водворил на губернаторское место сельского учителя, эдакую дрессированную блеющую овцу, которую он весело тащил за собой на широкой голубой ленте. Жители штата были уверены, что получили «хорошее управление», — благодаря Бэзу Уиндрипу, а не губернатору.

Уиндрип был инициатором строительства автомобильных дорог и объединенных сельских школ; он заставил администрацию штата купить тракторы и комбайны и предоставить их фермерам во временное пользование за определенную плату. Он был уверен, что в будущем Америка завяжет тесные деловые отношения с русскими, и, хотя презирал всех славян, заставил университет своего штата впервые на Западе ввести в программу курс русского языка. Самым оригинальным его изобретением было увеличение численности войск этого штата в четыре раза и награждение лучших солдат тем, что им предоставлялась возможность изучать сельское хозяйство, авиадело, радиотехнику и технику автомобильного дела.

Солдаты смотрели на него, как на своего генерала и своего бога, и когда генеральный прокурор штата явил, что намерен предать Уиндрипа суду за расхищение 200 тысяч долларов из налоговых средств, войска стали на защиту Бэза Уиндрипа, словно это была его личная гвардия; заняв помещения всех судебных и других государственных учреждений и установив пулеметы на улицах, ведущих к Капитолию, они изгнали врагов Уиндрипа из города.

Он воспринял свое избрание в Сенат как осуществление собственного наследственного права. В течение шести лет единственным человеком, оспаривавшим у него славу самого шумливого и беспокойного человека в Сенате, был покойный Хьюи Лонг из Луизианы.

Он проповедовал утешительное евангелие перераспределения богатств, при котором на долю каждого жителя страны приходилось бы по нескольку тысяч долларов в год (что касается точного количества тысяч, то оно у Бэза ежемесячно менялось), но и богатые могли бы существовать безбедно при ограничении их доходов до 500 тысяч долларов в год. Таким образом, перспектива избрания Уиндрипа президентом сулила всем счастье.

Преподобный доктор Эгертон Шлемиль, настоятель кафедрального собора св. Агнесы в Сант-Антонио (Техас), заявил (раз в проповеди, раз в слегка отредактированном отчете о проповеди в газетах и семь раз в интервью), что приход Бэза к власти будет подобен «благостному всеоживляющему дождю, пролившемуся на запекшуюся и жаждущую почву». Доктор Шлемиль ничего не сказал о том, что будет, если благостный дождь будет лить четыре года подряд.

Никто, и даже вашингтонские корреспонденты, в точности не знал, сколь значительная роль в карьере сенатора Уиндрипа принадлежала его секретарю Ли Сарасону. Когда Уиндрип впервые пришел к власти в своем штате, Сарасон был главным редактором самой распространенной газеты в этой части страны. Происхождение Сарасона было и осталось тайной.

Говорили, что он уроженец Джорджии, Миннесоты, Ист-Сайда в Нью-Йорке, Сирии; что он чистокровный янки, еврей, чарлстонский гугенот. Было известно, что юношей он проявил исключительную храбрость, когда служил лейтенантом пулеметной части во время мировой войны, и что потом он еще года три-четыре слонялся по Европе: работал в парижском филиале нью-йоркского «Геральда»; занимался живописью и вопросами черной магии во Флоренции и Мюнхене; несколько месяцев изучал социологию в Высшей экономической школе в Лондоне; якшался с чрезвычайно странной публикой в ночных ресторанах Берлина. Вернувшись на родину, Сарасон сразу заделался «бесстыжим репортером», уверявшим, что лучше пусть его назовут «проституткой», чем «слюнтяем-журналистом». Подозревали все же, что, несмотря на это, он сохранил способность читать.

Ему случалось быть то социалистом, то анархистом. Даже в 1936 году кое-кто из состоятельных лиц утверждал, что Сарасон слишком «радикален», но в действительности он потерял веру в массы (если у него таковая была) в период оголтелого послевоенного национализма и верил теперь только в твердую власть немногочисленной олигархии. Тут он был настоящий Гитлер, настоящий Муссолини.

Сарасон был сухопарый, сутулый человек, с редкими бесцветными волосами и толстыми губами на костлявом лице. Его глаза были подобны искрам на дне двух темных колодцев. В его длинных руках была какая-то бескровная сила. Он обычно поражал тех, кто здоровался с ним за руку, — вдруг заламывал им пальцы назад с такой силой, что чуть не ломал их. Это мало кому нравилось. Как газетный работник он был специалистом высшей марки. Он умел разнюхать дело о мужеубийстве, о подкупе политического деятеля, — разумеется, такого, который принадлежал к группировке, враждовавшей с его газетой, — об истязании животных или детей, причем сообщения последнего рода он любил писать сам, не поручая их репортерам, и тогда вы ясно видели перед собой промозглый погреб, слышали звуки хлыста и ощущали липкую кровь.

По сравнению с газетчиком Ли Сарасоном маленький Дормэс Джессэп из Форта Бьюла был примерно тем же, чем является сельский священник по сравнению с получающим 20 тысяч долларов дохода священнослужителем двадцатиэтажного радиофицированного нью-йоркского молитвенного дома.

Сенатор Уиндрип официально числил Сарасона своим секретарем, но все знали, что Сарасон далеко не только секретарь: он и телохранитель, и вдохновитель, и советник по рекламе и финансам. В Вашингтоне Ли Сарасон стал тем человеком, с которым больше всех считались и которого меньше всех любили корреспонденты газет в вашингтонском сенатском управлении.

Уиндрип в 1936 году был молодым сорокавосьмилетним человеком; Сарасон же в свои сорок лет был пожилым человеком со впалыми щеками.

Надо полагать, что Сарасон пользовался заметками, продиктованными Уиндрипом, хотя он и сам обладал достаточно смелой фантазией; несомненно, что это он фактически написал единственную книгу Уиндрипа, библию его последователей, представляющую собой смесь автобиографии, экономической программы и развязной похвальбы, под названием «В атаку».

Это была острая книга, содержавшая больше планов преобразования мира, чем все романы Герберта Уэллса, вместе взятые.

Самым популярным и, пожалуй, наиболее часто цитировавшимся отрывком из книги «В атаку» — отрывком, который полюбился провинциальной печати за простоватую грубость (хотя писал его человек, посвященный в тайны оккультных наук, именуемый Сарасон), был следующий:

Июньское утро сияло; последние лепестки отцветающих диких вишен лежали, влажные от росы, на траве, и реполовы весело возились на лужайке, Дормэса, любившего поваляться в постели и подремать украдкой после того, как в восемь часов его будили, что-то заставило быстро вскочить и проделать несколько гимнастических упражнений. Он стоял перед окном своей комнаты и глядел на темные массивы сосен на горных склонах, по ту сторону реки Бьюла, в трех милях от его дома.

Последние пятнадцать лет у Дормэса и Эммы были отдельные спальни; нельзя сказать, чтобы Эмма была этим так уж довольна, но Дормэс уверял, что он ни с кем не может спать в одной комнате, так как ночью он бормочет во сне и любит ворочаться в кровати и взбивать подушки без опасения кого-нибудь обеспокоить.

Была суббота — день прэнговских откровений, но в это ясное утро, после стольких дождливых дней, Дормэcу совсем не хотелось думать о Прэнге; он думал о том, что его сын Филипп неожиданно приехал с женой из Вустера, чтобы провести с ними субботу и воскресенье, и о том, как они всей компанией вместе с Лориндой Пайк и Баком Титусом устроят «настоящий старомодный семейный пикник».

На этом все настаивали, даже светская Сисси, которая в свои восемнадцать лет уделяла очень много времени теннису, гольфу и таинственным, бешеным автомобильным поездкам с Мэлкомом Тэзброу (только что окончившим школу) или с внуком епископального священника Джулиэном Фоком (первокурсником Амхерстского университета).

Дормэс ворчал, что он не может ехать ни на какой пикник; что он обязан, как редактор, остаться дома и слушать в два часа речь епископа Прэнга по радио; но они только смеялись над ним, ерошили ему волосы и приставали к нему до тех пор, пока он не обещал им поехать (они не знали, что он одолжил у своего друга, местного католического священника Стивена Пирфайкса, портативный радиоприемник и так или иначе услышит Прэнга).

Он был доволен, что с ними будут Лоринда Пайк — он любил эту насмешливую праведницу — и Бак Титус, пожалуй, самый близкий его друг.

Джеймсу Баку Титусу, которому было пятьдесят лет от роду, можно было дать не больше тридцати восьми; стройный, широкоплечий, с тонкой талией, длинными усами и смуглой кожей, Бак был типичным американцем прежних времен в стиле Даниэля Буна. Получив образование в Виллиамсе, он затем десять недель провел в Англии и десять лет — в штате Монтана; эти десять лет ушли на разведение рогатого скота, геологоразведочную работу и на занятие коневодством. Его отец, довольно богатый железнодорожный подрядчик, оставил ему большую ферму около Вест-Бьюла, и Бак, вернувшись домой, занялся выращиванием яблонь, разведением моргановских жеребцов и чтением Вольтера, Анатоля Франса, Ницше и Достоевского. Во время войны он был простым рядовым, презирал своих офицеров, отказался от офицерского чина и восхищался действиями немцев в КЈльне. Он хорошо играл в поло, а охоту с собаками считал детской забавой. Что касается политики, то он не столько сокрушался о тяжелом положении рабочих, сколько презирал прижимистых эксплуататоров, засевших в своих конторах и зловонных фабриках. В общем, насколько это возможно в Америке, он был похож на английского деревенского сквайра. Бак был холостяком и занимал большой дом, построенный в средневикторианском стиле. Хозяйство у него вела приветливая чета негров; в своем строгом жилище он иногда принимал не совсем строгих дам. Он называл себя «агностиком», а не «атеистом» только потому, что презирал выкрики и завывания присяжных атеистов. Он был циничен, редко улыбался и был неизменно предан всем Джессэпам. Участие Бака в пикнике радовало Дормэса не меньше, чем его внука Дэвида.

«Возможно, что и при фашизме все будет так же спокойно и мы будем по-прежнему распивать чай да, пожалуй, еще и с медом», — подумал Дормэс, надевая свой щегольской загородный костюм.

Единственное, что омрачало веселые приготовления к пикнику, было грубое ворчание работника Джессэпов Шэда Ледью. Когда его попросили повертеть мороженицу, он проворчал: «Почему это вы не могли приобрести электрическую мороженицу?» Особенно громко ворчал он по поводу тяжести корзинок с припасами для пикника, а когда его попросили в отсутствие хозяев привести в порядок подвал, он ничего не сказал, но взгляд его выражал молчаливое бешенство.

— Вам бы следовало избавиться от этого Ледью! — настойчиво повторял сын Дормэса Филипп, адвокат.

— Ох, и сам не знаю! — размышлял Дормэс вслух. — Может быть, это только моя беспомощность. Но я убеждаю себя, что провожу социальный эксперимент… пытаюсь привить ему обходительность среднего неандертальца. А быть может, я боюсь его… он, пожалуй, из тех мстительных крестьян, что поджигают амбары… Ты знаешь, Фил, что он много читает?

— Неужели!

— Да, да! Большей частью киножурналы с декольтированными дамами и приключенческими рассказами, но он читает и газеты. Он говорил мне как-то, что восхищается Бэзом Уиндрипом и уверен, что Уиндрип станет президентом и тогда каждый… боюсь, что он имел в виду только себя… будет иметь пять тысяч в год. Сторонники Бэза, видимо, — истые филантропы.

— Послушай, папа! Ты не понимаешь сенатора Уиндрипа. Конечно, кое в чем он демагог… много кричит о том, как он повысит подоходный налог и захватит банки, но он этого не сделает, конечно… это только приманка для тараканов.

А что он сделает — и, может быть, только он и способен сделать это, — он защитит нас от этих большевиков, которые рады были бы сунуть всех нас, едущих на пикник, и вообще всех порядочных, чистоплотных людей, привыкших жить каждый в своей комнате, в общественные спальни и заставить нас варить щи на примусе, поставленном на кровать! Да, да! А может быть, и вовсе «ликвидировать» нас! Да, сэр, Берзелиос Уиндрип — вполне подходящий парень, чтобы расправиться с этими подлыми, трусливыми еврейскими шпионами, которые корчат из себя американских либералов!

Вся семья — и жена, и кухарка миссис Кэнди, и Сисси, и Мэри, в замужестве миссис Фаулер Гринхилл, — считала, что здоровье Дормэса ненадежно, что всякая простуда неминуемо перейдет у него в воспаление легких, что ему полагается носить калоши, есть кашку, поменьше курить и никогда не переутомляться. Его это крайне возмущало; пусть после тяжелого рабочего дня он и шатался от усталости, но стоило ему поспать ночь — и он снова был полон энергии, как динамо-машина, и мог «сделать номер» гораздо быстрее, чем самый живой и молодой репортер.

Он скрывал от них свои развлечения, прятался, как маленький мальчик от родителей; он бессовестно лгал, преуменьшая количество выкуренных папирос; у него была припрятана бутылка бургундского, из которой он регулярно делал глоток — только один глоток, — перед тем как лечь в постель; и, если он обещал рано лечь спать, то гасил у себя свет и ждал до тех пор, пока у него не оставалось никаких сомнений, что Эмма уснула, и затем зажигал снова свет, с удовольствием читал до двух часов, свернувшись под красивыми шерстяными одеялами, сотканными на ручном станке на горе Террор; его ноги трепетно подергивались, как у спящего сеттера, всякий раз, когда главный инспектор уголовного розыска, один, без оружия, входил в притон фальшивомонетчиков. Раз в месяц он прокрадывался в кухню часа в три ночи и варил себе кофе, а затем все сам мыл, чтобы ни Эмма, ни миссис Кэнди ничего не узнали. Он думал, что им ни за что не догадаться!

Эти маленькие проделки доставляли ему живейшую радость; в остальном его жизнь была посвящена служению обществу, попыткам заставить Шэда Ледью подравнивать как следует цветочные клумбы, лихорадочному писанию передовиц, которые волновали три процента его читателей в течение нескольких часов — от утреннего завтрака до полудня — и к шести часам уже бесследно забывались.

Иногда, когда Эмма в воскресенье утром приходила к нему поваляться в кровати и ласково обнимала его худые плечи, ей становилось грустно от сознания, что он стареет и слабеет. Его плечи, думала Эмма, стали жалкими, как плечи хрупкого ребенка; Дормэс не догадывался об этих ее печальных мыслях.

В горах гремело, тучи заволакивали долину Бьюла, необычайная тьма покрывала все черным туманом, зарево молний вырывало из тьмы крутые склоны холмов, и тогда казалось, что это обломки скал, взлетевших на воздух.

В последних числах июля Дормэс проснулся однажды утром при таком неистовстве небес.

Как приговоренный к смерти вскакивает с мыслью: «Сегодня меня повесят!», — так Дормэс в смятении сел на постели, вспомнив, что сегодня сенатора Берзелиоса Уиндрипа изберут, вероятно, кандидатом на пост президента.

Съезд республиканской партии уже закончился избранием Уолта Троубриджа. На съезде демократической партии в Кливленде — при большой затрате джина, клубничной содовой и пота — уже заслушали доклады комиссий, уже сказали подобающие слова, обращаясь к государственному флагу, и с разрешения председателя Джима Фарлея заверили тень Джефферсона, что он останется доволен тем, что произойдет в Кливленде на этой неделе. Перешли к выборам кандидата. Сенатора Уиндрипа предложил полковник Дьюи Хэйк, член Конгресса и влиятельная персона в Американском легионе. Кандидатуры таких любимцев некоторых штатов, как Эл Смит, Картер Глэсс, Уильям Макэду и Корделл Хэлл, встречались одобрительными аплодисментами и тут же снимались. Теперь, к двенадцатой баллотировке, осталось четыре соперника, и они шли по большинству голосов: сенатор Уиндрип, президент Франклин Д. Рузвельт, сенатор Робинзон из штата Арканзас и секретарь департамента труда Фрэнсис Перкинс.

На съезде было немало драматических моментов. Дормэс Джессэп ясно представлял их себе по истерическим радиопередачам и бюллетеням «Ассошиэйтед пресс», — горячие и еще дымящиеся, они падали на его стол в редакции «Информера».

В честь сенатора Робинзона продефилировал духовой оркестр Арканзасского университета — капельмейстер ехал впереди в старинном, запряженном лошадью экипаже, оклеенном громадными плакатами: «Защищайте конституцию!», «Робинзон — за оздоровление».

Имя мисс Перкинс вызвало овацию, продолжавшуюся два часа, — при этом делегаты маршировали со знаменами своих штатов; а имя президента Рузвельта вызвало овацию на целых три часа, причем чествование носило весьма сердечный и дружественный характер, — делегаты знали, что мистеру Рузвельту и мисс Перкинс несвойственны мишурный блеск и грубое шутовство и в силу этого они не могут иметь успеха в сей критический момент всенародной истерии, когда избирателям требуется такой цирковой трюкач, как «бунтарь» сенатор Уиндрип.

Демонстрация в честь Уиндрипа, заранее научно разработанная Ли Сарасоном, его секретарем, уполномоченным по вопросам рекламы и доверенным философом, ни в чем не уступала остальным. Сарасон достаточно внимательно читал Честертона и поэтому знал, что только одна вещь больше самых больших вещей, — это вещь настолько маленькая, что ее нетрудно увидеть и понять.

Выдвинув кандидатуру Бэза, полковник Дьюи Хэйк закончил речь восклицанием: «Еще два слова! Слушайте! У сенатора Уиндрипа есть к собравшимся особая просьба: чтобы на этом историческом собрании вы не теряли времени на его чествование. Никакого чествования! Мы, члены «Лиги забытых людей», не нуждаемся в пустых приветствиях и почестях; чего мы хотим — так это внимательно и всерьез рассмотреть вопрос о безотлагательных нуждах шестидесяти процентов населения Соединенных Штатов. Никаких оваций! И пусть провидение наставит нас, когда мы принимаем самое серьезное решение в нашей жизни!»

Когда он кончил, по центральному проходу двинулась процессия. Но это был не парад тысяч. Шел лишь тридцать один человек, и демонстранты несли только три флага и два больших плаката.

Во главе процессии шли два ветерана Гражданской войны — в старых синих мундирах северян, а между ними, держа обоих под руку, представитель южан, в сером. Все трое — тщедушные старички, которым перевалило за девяносто и которые шли, опираясь друг на друга и робко оглядываясь, в надежде, что никто не станет над ними смеяться.

Представитель южан нес пробитое шрапнелью полковое знамя Виргинии, а один из северян высоко подымал потрепанный флаг Первой Миннесоты.

Почтительные аплодисменты, которыми съезд наградил манифестантов других кандидатов, были подобны звуку дождевых капель в сравнении с бурей, приветствовавшей этих трех трясущихся, еле переставляющих ноги стариков.

На трибуне оркестр чуть слышно играл песни времен войны — «Дикси» и «Когда Джонни вернется домой», а посреди зала, стоя на стуле, как простой член делегации своего штата, Бэз Уиндрип кланялся, кланялся, кланялся и пытался улыбнуться, но слезы выступили у него на глазах, и он беспомощно заплакал, и зал заплакал вместе с ним.

За тремя стариками следовало двенадцать легионеров, раненных в 1918 году, — кто спотыкался на деревянных ногах, кто подтягивался на костылях; один безногий — на тележке, но с виду моложавый и веселый; другой — с черной маской на том, что было когда-то лицом. У одного легионера был огромный флаг, у другого — плакат: «Наши умирающие с голоду семьи должны получить пенсию. Мы требуем только справедливости. Мы хотим в президенты Бэза».

Во главе всех шел нераненый, стройный, бравый и решительный генерал-майор Герман Мейнеке. Старые журналисты не могли припомнить случая, когда бы находящийся на действительной службе военный публично выступал как политический агитатор. Представители печати перешептывались: «Этому генералу здорово влетит, если Бэз не будет избран, но если его выберут, он сделает его, вероятно, герцогом Хобокен».

В первую же неделю предвыборной кампании сенатор Уиндрип обнародовал свою программу, выпустив знаменитую прокламацию «Пятнадцать тезисов победы «Лиги забытых людей». Эти пятнадцать тезисов, сформулированные Уиндрипом (а может быть, и Ли Сарасоном или Дьюи Хэйком), гласили:

В конце лета и в начале осени 1936 года в газетах беспрерывно мелькали изображения Берзелиоса Уиндрипа: он вскакивал в автомобили, выскакивал из самолетов, присутствовал на открытии мостов, ел кукурузные лепешки и грудинку с южанами, вареные ракушки и хлеб из отрубей — с северянами, выступал с речами перед «Американским легионом», «Лигой свободы», «Социалистической лигой молодежи», «Союзом буфетчиков и официантов», «Противоалкогольной лигой», «Орденом Лосей», «Обществом по распространению священного писания в Афганистане»; он целовался с дамами, празднующими свой столетний юбилей, и пожимал руку молодым дамам, но никогда не наоборот; он носил костюм для верховой езды в Лонг-Айленде и рабочие брюки с рубашкой защитного цвета — в Озаркских горах; был этот Бэз Уиндрип почти карликом, с громадной головой, с огромными ушами, отвислыми щеками и печальными глазами. У него была сияющая, добродушная улыбка, которую он, по словам вашингтонских корреспондентов, включал и выключал, как электрический свет; но эта улыбка делала его безобразие более привлекательным, чем кокетливые гримасы любого красавца.

Жесткие черные прямые волосы он отпускал так, чтобы они намекали на индейское происхождение. Отправляясь в сенат, он одевался так, чтобы смахивать на страхового агента с большой клиентурой, но когда в Вашингтон съезжались на съезд избиратели-фермеры, он появлялся в старомодной ковбойской шляпе, способной вместить десять галлонов, и грязно-серой короткой визитке, которую ошибочно именуют фраком «принца Альберта».

В этом костюме он походил на отпиленную от постамента фигуру ярмарочного «доктора» с выставки; и действительно ходили слухи, что когда-то во время каникул, в бытность свою в юридической школе, Бэз Уиндрип играл на банджо, показывал карточные фокусы к раздавал бутылки с лекарствами в качестве члена «ученой» экспедиции, именуемой «Походной лабораторией» старого доктора Алагаша, который специализировался на излечении рака по методу племени чоктавов, на изготовлении китайского успокоительного снадобья от туберкулеза и на восточном лекарстве от геморроя и ревматизма, приготовленном на основании древней, как мир, секретной формулы цыганской принцессы, королевой Пешавара. Компания эта, при горячей поддержке Бэза, погубила немало людей, которые, доверившись бутылкам доктора Алагаша, содержащим воду, красящие вещества, табачный сок и самогон, слишком поздно обратились к врачу. Но после этого Уиндрип, несомненно, искупил свои грехи, поднявшись от низкого шарлатанства до вполне достойного занятия: если раньше он, стоя перед рупором, предлагал вниманию публики чудеса лжемедицины, то теперь он, стоя перед микрофоном на трибуне, освещенной ртутными лампами, расхваливал своей аудитории чудеса лжеэкономики. Роста он был небольшого, но не следует забывать, что коротышками были и Наполеон, и лорд Бивербрук, и Стивен Дуглас, и Фридрих Великий, и доктор Геббельс, известный по всей Германии под названием Микки-Мауса Одина.

Большинство разорившихся фермеров, –

Большинство конторских служащих, не имевших работы в течение последних трех, четырех, а то и пяти лет, –

Большинство людей, живущих на пособие и жаждущих увеличения этого пособия, –

Большинство жителей окраин, которым не по карману электрические стиральные машины, даже купленные в рассрочку, –

Значительные группы «американских легионеров», веривших, что только сенатор Уиндрип обеспечит им получение, а может быть, и увеличение пенсий, –

Популярные проповедники, которые рассчитывали по примеру епископа Прэнга и отца Кофлина создать себе нужную рекламу, поддержав не совсем обычную программу, сулящую процветание веем-веем без каких-либо усилий с чьей бы то ни было стороны, –

Остатки Ку-Клукс-Клана и некоторые лидеры Американской федерации труда, считавшие себя обиженными и обойденными прежними политическими деятелями, –

А также не организованные в профсоюзы чернорабочие, считавшие себя обиженными этой самой АФТ, –

Ютящиеся на задворках адвокаты, которым еще ни разу не удалось получить казенную должность, –

Злополучная противоалкогольная Лига, — поскольку было известно, что сенатор Уиндрип, сам любитель выпить, является горячим сторонником полного воздержания, тогда как его соперник, Уолт Троубридж, почти ничего никогда не пивший, не поддерживал, однако, мессий сухого закона. (Мессии эти за последнее время совсем уже было изверились в выгодности своей профессии моралистов, поскольку Рокфеллеры и Уономэйкеры перестали молиться с ними и платить им), –

Помимо всех этих нуждающихся просителей, — немалое количество буржуа, даже миллионеров, недовольных тем, что заметный урон их процветанию наносят коварные банкиры, ограничивающие им кредит, –

Таковы были сторонники Берзелиоса Уиндрипа, мечтавшие, что он, подобно божественному ворону, всех их накормит, когда станет президентом; из их среды вышли самые пылкие ораторы, выступавшие за Уиндрипа в предвыборной кампании весь сентябрь и октябрь.

С этой толпой паладинов, для которых политические добродетели определялись интересами их кармана, смешивался летучий отряд воителей, страдавших не от голода, а от избытка идеализма; интеллигенты, реформисты и даже заядлые индивидуалисты, видевшие в Уиндрипе, несмотря на все его фиглярское вранье, освободительную силу, которой предстояло омолодить одряхлевшую капиталистическую систему.

Эптон Синклер писал и выступал в защиту Бэза, так же, как в 1917 году он, будучи убежденнейшим пацифистом, выступал за то, чтобы Америка приняла самое активное участие в мировой войне, полагая, что таким образом будет навсегда покончено с германским милитаризмом, а стало быть, и со всякими войнами. Большинство компаньонов Моргана, которых, может быть, и коробило оттого, что им пришлось объединиться с Эптоном Синклером, поняли, что, какие бы значительные материальные жертвы им ни угрожали, Уиндрип был единственным человеком, способным осуществить подъем промышленности; епископ Маннинг из Нью-Йорка ссылался на то, что Уиндрип всегда почтительно отзывался о церкви и ее пастырях, меж тем как Уолт Троубридж по воскресеньям совершал утренние прогулки верхом, и не было слышно, чтобы в «День матери» он отправил хоть одну поздравительную телеграмму какой-нибудь особе женского пола.

С другой стороны, газета «Сатердей ивнинг пост» выводила из себя мелких лавочников, называя Уиндрипа демагогом, и нью-йоркская «Таймс» — некогда орган независимых демократов — тоже была против Уиндрипа. Но большая часть религиозной прессы объявила, что раз Уиндрипа поддерживает такой святой, как епископ Прэнг, — значит, таково веление божие.

В предвыборной кампании приняла участие даже Европа.

Заверив всех с самым скромным и любезным видом, что они ни в коей мере не хотели бы вмешиваться во внутренние дела американцев и что их единственное желание — лично выразить восхищение великим светилом Запада, поборником мира и процветания Берзелиосом Уиндрипом, несколько представителей иностранных держав отправились в лекционное турне по Америке: генерал Бальбо, снискавший популярность в США тем, что в 1933 году возглавлял перелет из Италии в Чикаго; ученый, хотя и живший в настоящее время в Германии и вдохновлявший всех патриотических вождей «германского возрождения», но в свое время окончивший Гарвардский университет и завоевавший славу лучшего пианиста на своем курсе, некий доктор Эрнст (Пуцци) Ганфштенгль; и, наконец, лев британской дипломатии, Гладстон 1930 годов, красивый и любезный лорд Лоссимут, в бытность свою премьер-министром известный под именем Рамсея Макдональда.

Жены фабрикантов оказали всем троим роскошный прием, и они, в свою очередь, сумели убедить многих миллионеров, которые считали Бэза вульгарным выскочкой и смотрели на него свысока, в том, что он, в сущности, является единственной надеждой мира на восстановление международной торговли.

Отец Кофлин бросил на всех кандидатов один-единственный взгляд и с негодованием скрылся в своей келье.

Миссис Аделаида Тарр-Гиммич, которая, несомненно, написала бы друзьям, приобретенным ею на ротарианском обеде в Форте Бьюла, если б только она помнила название этого города, была заметной фигурой в предвыборной кампании. Она разъясняла женщинам-избирательницам, как это мило со стороны сенатора Уиндрипа, что он пока еще сохранил за ними право голоса, и исполняла свою песенку «Наш Бэз поехал в Вашингтон» в среднем не меньше одиннадцати раз в день.

Сам Бэз, епископ Прэнг, сенатор Порквуд (бесстрашный либерал и друг рабочих и фермеров) и полковник Оссиола Лутхорн, издатель и редактор, хотя и считали основной своей задачей речи по радио, обращенные сразу к миллионам слушателей, совершили поездку по всей стране, за сорок дней побывав во всех штатах и проделав свыше 27 000 миль в специальном экспрессе «Забытых людей» — алюминиевом, обтекаемом, пунцовом с серебром, с панелями из слоновой кости, с шелковой обивкой, с двигателями Дизеля, с резиновой прокладкой во всех переборках, с кондиционированным воздухом в каждом вагоне.

В поезде имелся бар, которым, за исключением епископа, никто не пренебрегал.

Объединенные железные дороги оплатили эту поездку.

Было произнесено свыше шестисот речей, начиная от приветственных возгласов, обращенных к собравшейся на вокзале толпе, — на семь-восемь минут — до двухчасовых взрывов громового красноречия в различных аудиториях и на ярмарочных площадях. Бэз обычно участвовал во всех выступлениях на первых ролях, но иногда он настолько срывал голос, что был только в состоянии помахать рукой и прохрипеть приветствие, предоставляя распинаться за себя Прэнгу, Порквуду, полковнику Лутхорну или тем охотникам из бесконечного числа его секретарей, ученых специалистов-консультантов по истории и экономике, поваров, буфетчиков и парикмахеров, которых удавалось оторвать от азартной игры в карты с сопровождавшими поезд репортерами, фотографами, звукооператорами и радистами. Тиффер из агентства «Юнайтед пресс» подсчитал, что Бэз, таким образом, показался перед двумя миллионами людей, если не больше.

В то же время Ли Сарасон почти ежедневно носился на аэроплане из Вашингтона на родину Бэза и обратно, руководя деятельностью нескольких десятков телефонисток и множества стенографисток, отвечавших на тысячи поступавших ежедневно телефонных звонков, писем, телеграмм, каблограмм и — коробок с отравленными конфетами… Бэз требовал, чтобы все эти девушки были красивы, покладисты, хорошо работали и состояли в родственной связи с влиятельными в политике лицами.

Между тем достопочтенный Пирли Бикрофт, кандидат в вице-президенты, специализировался на проведении собраний различных братств, религиозных общин, страховых агентов и вояжеров.

Полковнику Дьюи Хэйку, предложившему кандидатуру Бэза на съезде в Кливленде, была отведена в предвыборной кампании роль совершенно исключительная, — это была одна из самых удачных выдумок Сарасона. Хэйк агитировал за Уиндрипа не на многочисленных собраниях, а в местах столь необычных, что одно его появление там уже было сенсацией, причем Сарасон и Хэйк заботились о том, чтобы своевременно послать туда проворных хроникеров, сразу распространявших сведения об этих выступлениях. Летая на собственном самолете (покрывая до тысячи миль в день), Хэйк поспевал всюду и везде: он обратился, например, с речью к девяти озадаченным шахтерам в шахте медного рудника на глубине целой мили от поверхности, и тридцать девять фотографов щелкали этих девятерых; стоя в моторной лодке, он обратился с речью к рыболовной флотилии, застрявшей во время тумана в Глостерской гавани; в полдень он говорил с портала казначейства на Уолл-стрите; он обращался к летчикам и обслуживающему персоналу в аэропорту Нового Орлеана, причем даже летчики отпускали грубые шутки только первые пять минут, — пока он описывал отважные, но неуклюжие попытки Бэза Уиндрипа научиться летать; он обращался с речами к полисменам, филателистам, шахматистам, собиравшимся в узком кругу, и к кровельщикам, работавшим на крышах домов; он выступал на пивоваренных заводах, в госпиталях, в редакциях журналов, в соборах и в маленьких часовнях на перекрестках дорог, в тюрьмах, в домах для умалишенных, в ночных клубах, пока редакторы иллюстрированных изданий не стали предупреждать фотографов: «Ради бога, не надо больше снимков полковника Хэйка, выступающего в спортивных клубах и тюрьмах».

Тем не менее они продолжали помещать эти снимки.

Потому что полковник Дьюи Хэйк был почти такой же колоритной фигурой, как сам Бэз Уиндрип.

Семья Хэйка, проживавшая в Теннеси, пришла в упадок; один его дед был генералом-конфедератом, а другой, некий Дьюи, происходил из Вермонта; сам Хэйк работал сборщиком хлопка, потом стал телеграфистом, затем окончил университет Арканзаса, а затем юридическую школу Миссури, был адвокатом в деревне штата Вайоминг, а затем в Орегоне; во время же войны (в 1936 году ему было лишь 44 года) служил во Франции, в пехоте, был капитаном. Когда он вернулся в Америку, его выбрали в Конгресс, и он стал полковником милиции. Он изучал военную историю; научился водить самолет, стал боксером и фехтовальщиком; держался он прямо, словно аршин проглотил, но улыбка у него была приветливая; он в равной мере нравился строгим армейским офицерам высших рангов и таким головорезам, как мистер Шэд Ледью, этот калибан Дормэса Джессэпа.

Хэйк бросил к ногам Бэза даже самых строптивых, тех, кого особенно раздражала надутая важность епископа Прэнга.

Между тем Гектор Макгоблин — ученый доктор и дородный поклонник бокса, соавтор Сарасона по сочинению предвыборного гимна «Старый мушкет достаньте» — специализировался на агитации среди университетских профессоров, ассоциаций преподавателей средней школы, профессиональных бейсбольных команд; он выступал на боксерских рингах, на собраниях медиков, на летних занятиях в университете (где известные литераторы обучали писательскому ремеслу старательных, но безнадежных неудачников), на турнирах по гольфу и тому подобных культурных собраниях.

Но среди язычников были и такие, что не обращали внимания ни на Прэнга, ни на Уиндрипа, ни на Хэйка, ни на доктора Макгоблина.

Уолт Троубридж проводил свою предвыборную кампанию так спокойно, как будто был совершенно уверен в победе. Он не жалел своих сил, но он не оплакивал «забытых людей» (в молодости он сам был одним из них и находил, что это вовсе не так уж плохо) и не впадал в истерику в баре специального поезда, пунцового с серебром. Спокойно, настойчиво он разъяснял, выступая по радио и в некоторых больших залах, что он стоит за лучшее и более справедливое распределение богатств, но что достичь этого можно путем упорного подкопа, а не с помощью динамита, который разрушит больше, чем следует. Нельзя сказать, чтобы все это было слишком увлекательно. Да экономика и редко бывает такой, разве только когда воспринимается в драматической обработке епископа, в постановке Сарасона и в темпераментном исполнении Бэза Уиндрипа, при рапире, в голубом атласном трико.

Для предвыборной кампании коммунисты бодро выдвинули своих жертвенных кандидатов — семь человек от всех существовавших в то время коммунистических партий. Они держались вместе, так как понимали, что, действуя солидарно, могут собрать 900000 голосов; в это объединение входили: Партия, Партия большинства, Партия левых, Партия Троцкого, Христианская коммунистическая партия, Рабочая партия и еще одна с менее определенным названием, а именно: Американская националистская патриотическая кооперативно-фабианская после-марксовская коммунистическая партия — звучало это наподобие титула члена королевской семьи, но на этом сходство и кончалось.

Но все эти радикалистские объединения ничего не значили по сравнению с новой джефферсоновской партией, которую неожиданно возглавил Франклин Д. Рузвельт.

День выборов приходился на вторник, 3 ноября, а в воскресенье вечером, 1 ноября, сенатор Уиндрип разыграл финал своей предвыборной кампании на массовом митинге в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке. Зал, включая и стоячие места, вмещал до девятнадцати тысяч человек, билеты, стоившие от пятидесяти центов до пяти долларов, были раскуплены уже за неделю, и спекулянты перепродавали их потом по цене от одного до двадцати долларов.

Дормэсу удалось достать один-единственный билет у знакомого сотрудника газеты Херста — из всей нью-йоркской прессы только газеты Херста поддерживали Уиндрипа, — и первого ноября после обеда он выехал в Нью-Йорк; впервые за последние три года ему предстояло проехать триста миль.

В Вермонте было холодно, выпал ранний снег, но белые сугробы так спокойно лежали на земле, воздух был настолько чист и ясен, что мир казался погруженным в молчание серебряным карнавалом. Даже в безлунную ночь от снега, от самой земли исходило бледное сияние, и звезды были, как капли замерзшей ртути.

Выйдя в шесть часов утра из здания Центрального вокзала, вслед за носильщиком, который нес его потертый кожаный чемодан, Дормэс сразу попал под грязную капель холодных помоев из кухонной раковины неба. Знаменитые небоскребы, которые он надеялся увидеть на 42-й улице, стояли мертвые, укутанные в саван рваного тумана. Что касается толпы, которая с жестоким безразличием неслась мимо, — каждую секунду перед глазами мелькали новые равнодушные лица, — то провинциалу из Форта Бьюла не могло не показаться, что Нью-Йорк собрал сюда, под моросящий дождь, жителей со всего штата или что где-то случился большой пожар.

Он благоразумно намеревался воспользоваться метро — в городе вавилонских садов состоятельный захолустный житель чувствует себя нищим! Он даже вспомнил, что в Манхэттене еще не вывелись пятицентовые троллейбусы, в которых провинциал может с интересом разглядывать моряков, поэтов и женщин в экзотических шалях из степей Казахстана. Носильщику он сказал с видом многоопытного путешественника:

— Я думаю ехать троллейбусом, тут всего несколько кварталов.

Но затем, оглушенный, ошеломленный и стиснутый толпой, промокший и усталый, он укрылся в такси и тут же пожалел, что сделал это, когда увидел скользкую серую мостовую и когда его такси оказалось заклиненным в массе других машин, воняющих бензином и бешено гудящих, чтобы выбраться из этой мешанины — из беспорядочного стада баранов-роботов, блеющих от страха механическими легкими в сто лошадиных сил.

Он мучительно колебался, прежде чем снова выйти на улицу из своего маленького отеля на Вест-Фортис, когда же наконец решился и очутился в толпе горластых продавщиц, испитых хористок и смазливых молодчиков с Бродвея, то, шагая в калошах, с зонтиком, навязанным ему Эммой, почувствовал себя настоящим Каспаром Милкетостом.

Прежде всего ему бросилось в глаза множество каких-то военизированных личностей без револьверов и винтовок, но облаченных в форму наподобие американских кавалеристов 1870 года: голубые фуражки набекрень, синие френчи, голубые с желтыми лампасами брюки, заправленные в черные резиновые краги у рядовых, а у командного состава — в сапоги из блестящей черной кожи. У каждого на правой стороне воротника имелись буквы ММ, а на левой — пятиконечная звезда. Личностей этих было много; они шагали с дерзким видом, расталкивая штатских и прокладывая себе дорогу в толпе, а на такую мелкоту, как Дормэс, взирали с холодной наглостью.

Вдруг он понял.

Эти юные кондотьеры — минитмены, личные войска Берзелиоса Уиндрипа, о которых Дормэс печатал тревожные сообщения в своей газете. Он был испуган и смущен, увидев их теперь воочию: слова превратились в грубую, плоть.

За три недели до этого Уиндрип объявил, что полковник Дьюи Хэйк организовал специально на время выборной кампании общенациональную лигу уиндриповских клубов, члены которых именовали себя минитменами. Вполне возможно, что эта лига была основана еще несколько месяцев назад, так как насчитывала уже триста — четыреста тысяч членов. Дормэс опасался, что ММ могут стать постоянной организацией, более страшной, чем Ку-Клукс-Клан.

Форма их напоминала прежнюю Америку — Америку Колд-Харбора и отрядов, дравшихся с индейцами под предводительством Майлза и Кастера. их эмблемой, их свастикой (в этом Дормэс усмотрел коварство и мистицизм Ли Сарасона) была пятиконечная звезда, так как звезда на американском флаге была пятиконечной, в то время как, мол, звезда на советском флаге и религиозная эмблема евреев — щит Давида — были шестиконечными.

Тот факт, что советская звезда на самом деле была тоже пятиконечной, не был никем замечен в эти волнующие дни возрождения. Во всяком случае, это была удачная идея, чтобы звезда бросала вызов одновременно и евреям и большевикам, — так что намерения ММ были хорошие, даже если их символика хромала.

Но самое замечательное в этих ММ было то, что они носили не цветные рубашки, а просто белые на параде и защитные — в другое время, так что Бэз Уиндрип мог частенько громыхать по этому поводу: «Черные рубашки»? «Коричневые рубашки»? «Красные рубашки»? Может быть, еще рубашки в крапинку?! Все это — слинявшие мундиры европейской тирании. О нет! Минитмены — не фашисты и не коммунисты, а просто демократы — рыцари, паладины прав забытых людей… ударные отряды Свободы!

Как ни готов был Дормэс к избранию Уиндрипа, он воспринял это событие как кончину друга, которую давно и со страхом ждали.

«Что ж?! К черту эту страну, раз она такая. Все годы я работал, никогда я не стремился к тому, чтобы состоять во всех этих комиссиях, советах и благотворительных организациях. Не оказались ли теперь все они в дураках? Я же всегда мечтал укрыться в башне из слоновой кости — или пусть хоть целлулоидной, под слоновую кость, — чтобы прочитать все, что мне за всю жизнь не удалось прочесть».

Так думал Дормэс в конце ноября.

И он действительно попробовал это сделать и несколько дней наслаждался чтением, никого не видя, кроме своей семьи, Лоринды, Бака Титуса и отца Пирфайкса. Впрочем, все те «классики», до которых он никак не мог раньше добраться, не привели его в особый восторг; главным образом его увлекли знакомые с юности вещи: «Айвенго», «Гекльберри Финн», «Сон в летнюю ночь», «Буря», «L'Allegro», «Моби Дик», «Земной Рай», «Канун святой Агнесы», «Королевские идиллии», многие вещи Суинберна, «Гордость и предрассудки», «Верую» Медичи и «Ярмарка тщеславия».

В своем недостаточно критическом почитании всякой книги, о которой ему приходилось слышать до тридцатилетнего возраста, он, пожалуй, не слишком отличался от вновь избранного президента Уиндрипа… Все американцы, чьи предки в течение двух-трех поколений жили в этой стране, не так уж резко отличаются друг от друга.

Только в одном бегство Дормэса в литературу полностью потерпело провал. Он попытался восстановить свои познания в латыни, но не мог теперь, без поощрения учителя, поверить, что все эти идиотские mensa, mensae, mensae, mensam, mensa, то есть «стол, стола, столу» и т. д., приведут его снова, как когда-то, к сладостной безмятежности Вергилия и Горация.

А затем он увидел, что и вся затея не удалась.

Чтение было очень хорошим занятием, приятным, дающим удовлетворение, но его все время мучила совесть — ведь он сбежал в башню из слоновой кости. Слишком много лет отдал он общественной жизни, она стала его привычкой. Он не мог быть «не у дел» и с каждым днем становился все раздражительнее, по мере того как Уиндрип еще до своего вступления в должность стал диктовать стране свою волю.

Партия Бэза, ввиду перехода многих в лагерь джефферсоновцев, не имела большинства в Конгрессе. Дормэс получил из Вашингтона секретное сообщение, что Уиндрип пытается, прибегая к подкупу, лести и шантажу, сломить сопротивление оппозиционных членов Конгресса. Вновь избранный президент готов применить противозаконные меры воздействия, и, без сомнения, Уиндрип, пообещав неслыханные милости и покровительство, уже переманил кое-кого на свою сторону. Пять конгрессменов-джефферсоновцев отказались от своих мест в Конгрессе. Один исчез при весьма странных обстоятельствах, и после его бегства по следам его поползли слухи о хищениях и растратах. И каждая новая победа Уиндрипа все больше тревожила по всей стране всех благонамеренных, уединившихся Дормэсов.

Официально Дормэс принадлежал к универсалистской церкви, а его жена и дети к епископальной — ситуация нередкая в Америке. Он был воспитан в почитании Хошеа Беллоу — св. Августина универсалистской церкви, — провозгласившего из своего крошечного домика в Барнарде (Вермонт), что даже самый нечестивый получит после смерти возможность спастись. Но теперь Дормэс не мог заставить себя пойти в церковь универсалистов в Форте Бьюла. У него с ней было связано слишком много воспоминаний об отце, пасторе, и ему было грустно видеть, что вместо собиравшихся здесь некогда по воскресеньям двухсот бородачей, которые мирно беседовали, посиживая рядом с женщинами и детьми на крашеных сосновых скамьях, теперь приходили только пожилые вдовы, несколько фермеров да школьных учителей.

Но в эти дни раздумий Дормэс снова отважился пойти туда. Это было невысокое мрачное гранитное здание с раскрашенными арками окон, не особенно его оживлявшими, но в детстве и арки и усеченная башня казались Дормэсу красивее собора в Шартре. Он любил тогда эту церковь, как в Исайя-колледже любил библиотеку, которая, несмотря на свой неказистый вид раскоряченной жабы из красного кирпича, воплощала для него свободу и возможность духовных откровений, — тихое помещение читального зала, где можно было часами сидеть, позабыв обо всем на свете, и где никто не звал тебя идти ужинать.

Зайдя в церковь, он застал там человек тридцать, рассеянно слушавших присланного из Бостона студента-теолога, монотонное, благонамеренное, пугливое и отчасти заимствованное красноречие которого живописало болезнь Авия, сына Иеровоамова. Дормэс смотрел на голые (в противовес греховным аксессуарам папизма), окрашенные скучной зеленой краской церковные стены и прислушивался к монотонному гудению проповедника:

— Только теперь, э-э, теперь многие из нас не понимают, э-э, насколько грех, всякий грех, который мы, э-э, можем совершить, отражается не только на нас, но и э… на тех, кто нам, э-э, близок и дорог…

«Я бы все отдал, — тоскливо думал Дормэс, — за проповедь, пусть иррациональную, но сильную и горячую проповедь, которая подбодрила бы и утешила меня в эти трудные дни». Но он тут же с величайшей досадой спохватился, вспомнив, что всего лишь несколько дней назад н осудил иррациональную, драматическую силу воинствующего вождя, безразлично — церковного или политического.

Ну что ж, очень печально! Ему придется отказаться от духовного утешения церкви, которое он знавал в школьные годы.

Хотя нет, надо еще попробовать прибегнуть к духовному утешению своего друга мистера Фока — «падре», как нередко называл его Бак Титус.

В уютной англиканской церкви св. Криспина, с ее бронзовыми мемориальными досками, в подражание английским, с ее кельтской купелью и украшенным медным орлом аналоем и с пахнущим пылью ковром, Дормэс слушал мистера Фока:

— Всемогущий бог, отец господа нашего Иисуса Христа, не желает смерти грешников, но желает, чтобы они отвернулись от своего нечестия и жили; он дал силу своим служителям и заповедал им провозглашать народу, всем, кто раскаивается, прошение и отпущение грехов…

Дормэс посмотрел на невозмутимо-благочестивое лицо своей жены Эммы. Милый, издавна знакомый ритуал казался ему теперь бессмысленным, потому что все это было так же далеко от современности с ее Бэзом Уиндрипом и его минитменами и так же бессильно утешить его, утратившего привычное чувство гордости от сознания того, что он американец, как вновь поставленная на сцене столь же милая и столь же хорошо знакомая елизаветинская пьеса. Он беспокойно огляделся по сторонам. Сам мистер Фок был, может быть, настроен и очень возвышенно, но большинство собравшихся оставалось равнодушным. Для них англиканская церковь олицетворяла не честолюбивое смирение Ньюмэна и не человечность епископа Брауна (впрочем, оба они ее покинули!) — она была для них символом и утверждением процветания — духовным эквивалентом факта владения двенадцатицилиндровым «кадиллаком», — более того, она удостоверяла тот факт, что еще ваш дед имел выездной экипаж, влекомый почтенной патриархальной лошадкой.

Дормэсу казалось, что в церкви пахло черствой сдобой.

Миссис Краули была в белых перчатках, а к ее бюсту — у миссис Краули даже в 1936 году был бюст, а не грудь — был приколот букет тубероз. Фрэнсис Тэзброу был в визитке и полосатых брюках, а рядом, на сиреневой подушке, лежал шелковый цилиндр (единственный в форте Бьюла). И даже та, с которой Дормэс делил жизнь и по крайней мере свой утренний кофе, его добрая Эмма сидела с таким самодовольным выражением возвышенной доброты, что Дормэс стал злиться.

«Все это душит меня! — негодовал он. — Лучше уж шумная оргия… хотя нет… это дикарская истерика в стиле Бэза Уиндрипа. Мне нужна такая церковь, если это вообще возможно, которая была бы равно далека и от дикарей и от капелланов короля Генриха Восьмого. Я понимаю, почему Лоринда при всей своей педантичности и добросовестности никогда не ходит в церковь».

В среду 6 января 1937 года, ровно за две недели до вступления в должность, вновь избранный президент Уиндрип объявил о назначении членов кабинета и дипломатов.

Государственный секретарь — его бывший секретарь и уполномоченный по делам печати Ли Сарасон, занявши также пост верховного маршала, или главнокомандующего армией минитменов; организация эта — под видом невинного спортивного клуба — стала постоянной.

Министр финансов — некий Уэбстер Р.Скиттл, президент процветающего «Национального банка пушнины и кожи» в Сент-Луисе. Мистер Скиттл привлекался к суду за сокрытие от правительства своих доходов из нежелания уплачивать подоходный налог, но его кое-как оправдали, и, как говорили, во время предвыборной кампании он сумел представить весьма веские доказательства своей веры в Бэза Уиндрипа как спасителя «Забытых людей».

Военный министр — полковник Оссиола Лутхорн, в прошлом редактор «Аргуса», издававшегося в Топике (Канзас), и «Журнала галантерейных и модных товаров»; в последнее время он крупно спекулировал земельными участками. Чин его был связан с его положением в почетной свите губернатора Теннеси. Он долгое время был другом и соратником Уиндрипа.

Все очень сожалели, что епископ Пол Питер Прэнг отказался от поста военного министра в письме, в котором он называл Уиндрипа «своим дорогим другом и коллегой» и утверждал, что ему действительно не надобно никакого поста. Вскоре такое же сожаление вызвал отказ отца Кофлина от поста посланника в Мексике; он не прислал письма, ограничившись загадочной телеграммой: «Опоздали ровно на шесть месяцев».

Было создано новое Министерство просвещения и общественных отношений. В течение нескольких месяцев Конгресс все не мог собраться обсудить законность этого мероприятия, а между тем пост нового министра с блеском занимал Гектор Макгоблин, доктор медицины, доктор философии, почетный доктор литературы.

Сенатор Порквуд милостиво согласился занять пост генерального прокурора, и все остальные должности были также заняты людьми, которые хотя и очень энергично поддерживали чуть ли не социалистические проекты Уиндрипа относительно распределения чрезмерно больших состояний, но были тем не менее известны как люди вполне здравомыслящие и отнюдь не фанатики.

Поговаривали, хотя Дормэсу Джессэпу так и не удалось этого установить, что Уиндрип перенял у Ли Сарасона испанский обычай избавляться от нежелательных друзей и от врагов путем назначения их за границу, предпочтительно подальше. Как бы то ни было, послом в Бразилию Уиндрип назначил Герберта Гувера, который принял этот пост без особого восторга; послом в Германию — сенатора Бора; губернатором Филиппин он назначил сенатора Роберта Лафолетта, отказавшегося принять это назначение.

Послами в Англию, Францию и Россию назначены \и не больше не меньше, как Эптон Синклер, Мило Рено и сенатор Бильбо из Миссисипи.

Эти трое неплохо провели время. Мистер Синклер чень понравился англичанам, проявив настолько горячий и дружественный интерес к их политическим делам, что открыто поддерживал независимую лейбористскую партию и выпустил очень живую брошюрку под названием «Я, Эптон Синклер, утверждаю, что премьер-министр Уолтер Эллиот, министр иностранных дел Антони Иден и первый лорд Адмиралтейства Нэнси Астор — все они лгуны и отказались принять великодушно предложенные мною советы». Мистер Синклер вызвал также немалый интерес в английских светских кругах, ратуя за парламентский акт, запрещающий ношение вечерних туалетов и охоту на лисиц (кроме охоты с дробовиком); во время официального приема в Букингэмском дворце он тепло пригласил короля Георга и королеву Мэри приехать жить в Калифорнию.

Мило Рено, агент по страхованию и бывший президент Национальной ассоциации по организации отдыха на фермах, которого все французские роялисты сравнивали с его великим предшественником Бенджаменом Франклином за его прямоту и откровенность, стал самым популярным человеком в международных кругах Парижа, департамента Нижние Пиренеи и на Ривьере; однажды его сфотографировали, когда он играл в теннис на Ривьере с герцогом де Тропец, лордом Ротермиром и доктором Рудольфом Гессом.

Но, пожалуй, лучше всех повеселился сенатор Бильбо.

Сталин сам просил его совета (зная, что у Бильбо большой опыт по «стабилизации» в штате Миссисипи) относительно насаждения культуры среди несколько отсталых туземцев Таджикистана, и совет посла оказался настолько ценным, что его превосходительство Бильбо был приглашен присутствовать на военном параде в Москве 7; ноября; он находился на одной трибуне с самыми высокими представителями бесклассового государства Это было большое торжество для его превосходительства. Сам главнокомандующий не выдержал и упал в обморок после того, как проследовало 200 тысяч советских пехотинцев, 7 тысяч танков и 9 тысяч самолетов; Сталина вынуждены были унести домой после того, как он просмотрел 317 тысяч; но посол Бильбо был на своем месте на трибуне, когда проходил самый последний из 626 тысяч солдат, причем все они отдавали ему честь, так как принимали его за посла Китая; а он без устали подпевал им и отвечал на их приветствия (по 14 в минуту).

Гораздо меньшим успехом он пользовался позднее, когда на собраниях хмурых членов Ассоциации англоамериканских эмигрантов, бежавших в Россию от империализма, он спел сочиненный им самим куплет, казавшийся ему очень забавным:

Миссис Аделаида Тарр-Гиммич после своей вдохновенной кампании в пользу мистера Уиндрипа публично выражала неудовольствие по поводу того, что ей не предложили ничего лучшего, чем место в таможне в Номе, на Аляске, хотя его предлагали ей очень настойчиво. Она потребовала, чтобы специально для нее было создано Министерство по домоводству, охране детей и борьбе с пороком. Она угрожала, что станет джефферсоновкой, республиканкой, коммунисткой, но в апреле стало известно, что она пишет в Голливуде сценарий для грандиозной картины под названием «Они сделали это в Греции». Желая оскорбить и бесхитростно повеселиться, вновь избранный президент назначил Франклина Д. Рузвельта послом в Либерию. Противников мистера Рузвельта это сильно потешало, а газеты оппозиции поместили карикатуры, на которых Рузвельт с несчастным видом сидел в хижине из пальмовых листьев. НРА было на вывеске перечеркнуто и вместо этого поставлено США. Но мистер Рузвельт с такой любезной улыбкой отклонил назначение, что шутка как-то не удалась.

Сторонники президента Уиндрипа раструбили о том знаменательном факте, что он первый президент, который вступил в должность не 4 марта, а 20 января, согласно новой, двадцатой поправке к конституции. Это-де было прямым знамением неба (хотя в действительности автором поправки было не небо, а сенатор Джордж Норрис из Небраски) и доказывало, что Уиндрип создаст новый рай на земле.

Вступление в должность прошло бурно. Президент Рузвельт отказался при сем присутствовать; он вежливо сообщил, что тяжело болен, однако в тот самый день его видели в одном нью-йоркском магазине — он покупал книги по садоводству, и вид у него был превеселый.

Торжество освещало больше тысячи репортеров, фотографов и работников радио. Двадцати семи избирателям и избирательницам сенатора Порквуда пришлось спать на полу в конторе сенатора и в зале, снятом на две ночи за тридцать долларов в предместье Блэйденсбург. Президенты Бразилии, Аргентины и Чили прилетели на самолете компании «Пан-Америкен», а Япония прислала семьсот студентов в специальном поезде из Сиэтла.

Одна из детройтских автомобильных фирм преподнесла Уиндрипу бронированный лимузин с непроницаемыми для пуль стеклами, с потайным несгораемым ящиком для бумаг, с секретным погребцом для вин и с обивкой из гобеленов 1670 года. Но Бэз предпочел поехать из дому в Капитолий в своей старой закрытой машине; шофером был молодой парень из его родного города, который для столь важного для государства случая надел синий костюм с красным галстуком и котелок. Сам Уиндрип был в цилиндре, но он позаботился о том, чтобы Ли Сарасон во время самого торжества оповестил по радио сто тридцать миллионов граждан, что цилиндр он одолжил — специально для этого случая — у одного нью-йоркского депутата из республиканцев, имеющего родовитых предков.

Однако за Уиндрипом следовал антиджексоновский эскорт солдат: Американский легион, за ним — превосходившие великолепием всех и вся минитмены в блестящих серебряных шлемах, предводительствуемые полковннком Хэйком, в ярко-красном мундире, желтых рейтузах и в шляпе с золотым плюмажем.

Торжественно и вместе с тем робея, как провинциальный мальчишка, попавший на Бродвей, Уиндрип принял присягу, к которой привел его Верховный судья (весьма его не любивший), и, подойдя к микрофону, пронзительно выпалил:

— Сограждане! Как президент Соединенных Штатов Америки, я хочу сообщить вам, что с этой минуты у нас начинается подлинный «новый курс», и все мы насладимся многочисленными свободами, дарованными нам историей нашей страны… и все у нас теперь пойдет как по маслу! Спасибо вам!

Таков был первый государственный акт президента. Вторым актом был переезд в Белый дом, где Уиндрип уселся в Восточной комнате в одних носках и закричал Ли Сарасону:

— Вот чего я добивался все эти шесть лет! Я уверен, что так всегда делал Линкольн! Теперь пускай меня убивают!

Его третьим актом — на правах главнокомандующего армией — был приказ считать минитменов не получающими жалованья, но официально узаконенными вспомогательными войсками регулярной армии, подчиняющимися лишь своим командирам, Бэзу и верховному маршалу Сарасону; приказ предписывал немедленно выдать им из государственного арсенала винтовки, штыки, автоматические револьверы и пулеметы. Это произошло в четыре часа дня, а с трех часов отряды минитменов по всей стране пожирали глазами револьверы и ружья, дрожа от нетерпения завладеть ими.

Четвертым ударом было отправленное Уиндрипом на следующее утро специальное послание Конгрессу (заседавшему с 4 января, так как 3-го было воскресенье) с требованием немедленного принятия законопроекта в осуществление пункта пятнадцатого его предвыборной программы, гласящего, что ему предоставляется полный контроль над законодательной и исполнительной властью и что Верховный суд лишается возможности воспрепятствовать любому действию, которое может прийти в голову президенту.

После прений, длившихся не более получаса, обе палаты Конгресса отклонили это требование около трех часов дня 21 января. К шести часам президент объявил страну на военном положении «ввиду наступившего кризиса», и более ста членов Конгресса были арестованы минитменами по приказу самого президента. Тех членов Конгресса, которые, погорячившись, попытались сопротивляться, цинично обвинили в «подстрекательстве к бунту»; спокойно подчинившиеся аресту не обвинялись ни в чем. Возмущенной прессе Ли Сарасон вежливо пояснил, что последние были настолько запуганы «безответственными мятежными элементами», что их пришлось взять под стражу просто в целях их собственной безопасности. Сарасон не употребил при этом выражения «превентивный арест», которое могло бы породить ассоциации.

Опытным репортерам казалось странным, что человек, номинально занимающий пост государственного секретаря, которому — теоретически — полагалось обладать таким достоинством и весом, чтобы он мог иметь дело с представителями иностранных держав, фактически является уполномоченным по делам печати, пусть даже уполномоченным самого президента.

По всему Вашингтону, по всей Америке прокатилась волна протестов.

Непокорных членов Конгресса заключили в окружную тюрьму. К этой тюрьме зимним вечером направилась толпа, воинственно настроенная против самого Уиндрипа, за которого многие из демонстрантов голосовали.

В толпе шли сотни возмущенных негров, вооруженных ножами и старыми револьверами, так как одним из арестованных членов Конгресса оказался негр из штата Джорджия — первый цветной из этого штата, который после Гражданской войны попал в Конгресс.

Окружая тюрьму, демонстранты обнаружили за пулеметами несколько солдат регулярной армии, множество полицейских и целую ватагу минитменов, над которыми в толпе стали глумиться, называя их «мышками», «оловянными солдатиками» и «маменькиными сынками». Минитмены нервно поглядывали на своих командиров и на солдат регулярной армии, которые, как профессионалы, делали вид, что им вовсе не страшно. Из толпы полетели бутылки и тухлая рыба. С полдюжины полицейских с револьверами и дубинками, попытавшихся оттеснить назад передних из наступавших, были сметены человеческим потоком, и те, кому удалось выбраться, оказались сильно помятыми и ободранными. Прозвучало два выстрела — один из минитменов рухнул на ступени тюрьмы, другой же удержался на ногах, нелепо поддерживая собственную руку, из которой лилась кровь.

Минитмены перепугались — что вы, они вовсе и не считали себя настоящими солдатами, а лишь хотели позабавиться маршировкой. Они стали шмыгать в толпу, пытаясь скрыться, срывая с головы форменные фуражки. В этот момент из мощного громкоговорителя, установленного в нижнем окне тюрьмы, завопил голос президента Берзелиоса Уиндрипа:

— Я обращаюсь к вам, мои ребята — минитмены — по всей Америке! Вы, и только вы одни, поможете мне снова сделать Америку гордой, богатой страной. Вас презирали. Считали вас «низшим классом». Вам не давали работы, вам предлагали убираться прочь и получать пособие. Вас загоняли во вшивые лагеря. Вы были нехороши, потому что вы были бедны. Я говорю вам, что со вчерашнего дня вы стали высшей знатью страны… аристократией… творцами новой Америки, Америки свободы и справедливости. Ребята! Я нуждаюсь в вас! Помогите мне… помогите мне помочь вам! Держитесь крепко! Всякого, кто окажет вам сопротивление… проткните штыком, как свинью!

Пулеметчик из минитменов, благоговейно слушавший речь, открыл стрельбу. В толпе стали падать. Минитмены настигали раненых и приканчивали их штыком в спину. Получилась препотешная неразбериха, и у беглецов, когда они падали друг на дружку, был такой испуганный, такой нелепый вид.

Минитмены и не предполагали в скучные часы обучения штыковой атаке, что это может быть так здорово. Вот когда у них разгорелся аппетит! Разве сам президент Соединенных Штатов не сказал каждому из них лично, что нуждается в его помощи?

Когда уцелевшие члены Конгресса отважились войти в Капитолий, они обнаружили, что он занят минитменами, а во дворе расположился полк солдат регулярной армии под командой генерал-майора Мейнеке.

Председатель палаты представителей и преподобный мистер Пирли Бикрофт, вице-президент США и председатель сената, сочли возможным объявить, что кворум налицо. (Если многие члены Конгресса предпочли отправиться в тюрьму и бить там баклуши, вместо того, чтобы присутствовать на заседании Конгресса, то кто в этом виноват?) Обе палаты приняли постановление, объявлявшее пункт пятнадцатый временно вступившим в силу на весь период «кризиса», — законность такого постановления была весьма сомнительной, но кто мог ее оспаривать, когда члены Верховного суда, из которых, правда, никто не подвергся «превентивному аресту», были задержаны у себя на дому отрядами минитменов?

Епископ Пол Питер Прэнг был (как рассказывали впоследствии его друзья) в отчаянии от уиндриповского государственного переворота. Не подлежит сомнению, сетовал он, что мистер Уиндрип совсем упустил из виду и не включил христианское миролюбие в программу, заимствованную им у «Лиги забытых людей». Хотя мистер Прэнг в знак удовлетворения перестал выступать по радио с момента, когда справедливость и братство в лице Берзелиоса Уиндрипа восторжествовали, у него появилось желание еще раз предостеречь массы; но, когда он позвонил на хорошо знакомую ему радиостанцию в Чикаго, директор сообщил ему, что «доступ в эфир временно прекращен», за исключением тех случаев, когда имеется специальное разрешение канцелярии Ли Сарасона. (Это была только одна из шестнадцати обязанностей, взятых на себя за истекшую неделю Ли Сарасоном с его шестьюстами новыми помощниками.) Немного робея, епископ Прэнг добрался на машине Персеполиса, где он жил (штат Индиана), до аэропорта в Индианаполисе и ночным рейсом вылетел в Вашингтон для того, чтобы отчитать, а может быть, отшлепать своего непослушного ученика Бэза.

Его без особых затруднений допустили к президенту. Пробыл он в Белом доме, как взволнованно сообщали газеты, целых шесть часов, но провел ли он все это время с президентом, так и не удалось выяснить. В три часа дня видели, как Прэнг вышел через боковую дверь и взял такси. Заметили, что он был бледен и пошатывался.

Перед отелем, где остановился епископ, его стала теснить толпа, из которой раздавались удивительно спокойные, заученные крики: «Линчевать его… Долой врагов Уиндрипа!» Дюжина минитменов пробилась сквозь толпу и окружила епископа. Младший лейтенант рявкнул на толпу так, чтобы все могли слышать: «Эй вы, трусы! Оставьте епископа в покое! Пойдемте с нами, епископ. Мы позаботимся о вашей безопасности».

Миллионы людей услышали в этот вечер по радио официальное сообщение о том, что для предупреждения злодейств таинственных заговорщиков, вероятно, большевиков, епископ Прэнг помещен в безопасное убежище — окружную тюрьму. Следом передали личное заявление президента Уиндрипа: «Я чрезвычайно рад возможности спасти от ужасных агитаторов моего друга и наставника епископа Пола Питера Прэнга, которого я люблю и уважаю больше, чем кого-либо на свете».

Подобно многим холостякам, преданным охоте и верховому спорту, Бак Титус был очень рачительным хозяином, и его загородный дом, в викторианском стиле, отличался исключительной опрятностью. Он был приятно пустынным: гостиная с тяжелыми дубовыми стульями, столами без нарядных скатертей, великим множеством серьезных книг по вопросам истории и географических открытий, иллюстрированных традиционными гравюрами, и с громадным камином из неотесанных глыб походила на монастырскую залу. Массивных, фаянсовых или оловянных пепельниц вполне хватало на целый вечер непрерывного курения. Виски открыто стояло у всех на виду на дубовом буфете, а рядом сифоны с содовой и колотый лед в термосе.

Впрочем, было бы излишним ожидать, чтобы Бак Титус мог обойтись без красно-черных гравюр, изображающих сцены охоты — в подражание английским.

Этот приют отшельника всегда был приятен Дормэсу, а теперь он стал для него прямо убежищем, потому что только с Баком мог он по-настоящему поругать Уиндрипа и Ко и людей, вроде Фрэнсиса Тэзброу, который в феврале все еще твердил:

— Действительно, в Вашингтоне творится что-то дикое, но это потому, что там много тупоголовых политиков, которые все еще думают, что Уиндрипа можно сбросить. Но как бы то ни было, а у нас, в Новой Англии, это невозможно.

И в самом деле, когда Дормэс проходил мимо красных кирпичных домов, построенных в георгианском стиле, мимо стройных шпилей старых белых церквей, возвышающихся над зелеными окрестностями, когда он слышал ленивую насмешливость в фамильярных приветствиях своих знакомых — людей, столь же незыблемых и неизменных, как вермонтские холмы, среди которых они жили, — безумие, совершающееся в столице, казалось ему таким же чуждым, далеким и малозначащим, как землетрясение в Тибете.

В «Информере» он неизменно критиковал правительство, хотя и не слишком резко.

Истерика не может продолжаться долго; надо набраться терпения, подождать и посмотреть, что будет, советовал он своим читателям.

Не то, чтобы он боялся властей. Он просто не верил, что эта смехотворная тирания сможет долго продержать — «У нас это невозможно», — говорил даже Дормэс, даже теперь.

Больше всего его приводил в смущение факт существования диктатора, столь непохожего на бесноватых Гитлеров, на театрально жестикулирующих фашистов и на цезарей с лавровыми венками на макушке, — диктатора, не лишенного весьма земного американского юмора, столь свойственного Марку Твену, Джорджу Эду, Уиллу Роджерсу и Артемусу Уорду. Уиндрип умел отпускать забавные остроты насчет вытянутых физиономий своих высокопарных оппонентов или же по поводу того, что он именовал наилучшим способом «охоты на сиамских блох». «Что же, — недоумевал Дормэс, — опаснее он от этого или наоборот?»

И он вспомнил самого жестокого безумца из всех пиратов — сэра Генри Моргана, который от души забавлялся тем, что зашивал свою жертву во влажную недубленую кожу и наблюдал потом, как она съеживалась на солнце.

Несмотря на претензии Монпелье-прежней столицы Вермонта — и Берлингтона — крупнейшего города штата, — капитан Шэд Ледью сделал Форт Бьюла центром исполнительной власти округа «Б», образованного из девяти прежних округов северного Вермонта. Дормэс так и не мог понять, почему: потому ли, что, как уверяла Лоринда Пайк, Шэд в компании с банкиром Р.К. Краули наживался на покупке никуда не годных старых зданий для своей штаб-квартиры, или же тут было еще более серьезное основание: желание покрасоваться в форме батальонного командира с буквами «ОУ»[13] под пятиконечной звездой на воротнике перед парнями, с которыми он когда-то дулся в карты и пил яблочную водку, и перед «снобами», у которых он когда-то подстригал газоны.

Помимо конфискованных помещений, Шэд занял все здание бывшего окружного суда и в комнате судьи устроил свой личный кабинет. Он выбросил оттуда юридические книги и заменил их грудой журналов, посвященных кино и похождениям сыщиков, а по стенам развесил портреты Уиндрипа, Сарасона, Хэйка и Рийка; кроме того, он поставил два кресла, обитых ядовито-зеленым плюшем (взятых из магазина преданного Чарли Бетса, но, к великому негодованию последнего, взятых за счет государства, которое уплатит неизвестно когда, если вообще уплатит), и удвоил число судейских плевательниц.

В верхнем среднем ящике стола Шэд держал снимок, сделанный в лагере нудистов, бутылку бенедиктина, револьвер и арапник.

Окружным уполномоченным разрешалось иметь от одного до двенадцати помощников, в зависимости от населенности округа.

Дормэс Джессэп очень огорчился, узнав, что у Шэда хватило ума выбрать себе помощников из людей довольно образованных и как будто воспитанных; помощником окружного уполномоченного, ведающим уездом Бьюла, включавшим городки Форт Бьюла, Вест- и Норт-Бьюла, Трианон, Гошеа и Кизмет, был назначен «профессор» Эмиль Штаубмейер.

Так же, как Шэд стал капитаном, так мистер Штаубмейер (автор неизданной книги «Гитлер и другие Поэмы Страстей») автоматически стал доктором.

Может быть, думал Дормэс, ему будет легче постичь Уиндрипа и Ко в их слабом отражении — в Шэде и Штаубмейере, — чем в них самих, ослепляющих блеском Вашингтона, и, таким образом, уразуметь, что Бэз Уиндрип, и Бисмарк, и Цезарь, и Перикл были такими же людьми, как все, честолюбцами, страдающими от зуда и несварения желудка, — с той только разницей, что их честолюбие было более сильным и они с большей легкостью шли на убийство.

Политика Дормэса: «подождем — увидим», как и всякая фабианская политика, становилась ненадежной. Особенно ясно это стало в июне 1937 года, когда он отправился в Норт-Бьюла на празднование сороковой годовщины окончания Исайя-колледжа.

Но установленному обычаю приехавшие на празднование носили карнавальные костюмы. Однокурсники Дормэса были в костюмах моряков, но в этих нарядах предназначенных для веселья, они бродили лысые мрачные, и даже в глазах тех трех из них, которые были пламенными корпо (они были местными уполномоченными), сквозила неуверенность.

Дормэс побыл со своими однокурсниками недолго Он разыскал своего корреспондента Виктора Лавлэнда преподавателя классического отделения, который год назад сообщил ему об изданном директором колледжа Оуэном Пизли указе, запрещающем критиковать военное обучение.

Даже при самых благоприятных обстоятельствах построенный на скорую руку домик Лавлэнда, похожий на коттедж Анны Хасэуэй, нельзя было назвать дворцом, — ассистенты Исайя-колледжа не привыкли жить во дворцах. Теперь же, когда претендовавшая на элегантность гостиная была заставлена обернутыми рогожей стульями, свернутыми коврами и ящиками с книгами, она походила на пакгауз. Среди обломков крушения сидели Лавлэнд, его жена, его трое детей и некий доктор Арнольд Кинг, занимавшийся экспериментальной химией.

— Что все это значит? — спросил Дормэс.

— Я уволен. За слишком «радикальные» взгляды, — проворчал Лавлэнд.

— Да! И самое радикальное его выступление касалось гликновского толкования употребления аориста у Гесиода! — плачущим голосом сказала его жена.

— Что ж, я заслужил это… тем, что интересовался только событиями, которые имели место не позже 300 года после рождества Христова! Мне только стыдно, что меня уволили не потому, что я объяснил моим студентам, что корпо заимствовали большую часть своих идей у Тиберия, и не за попытку убить районного уполномоченного Рийка! — сказал Лавлэнд.

— Куда вы собираетесь? — спросил Дормэс.

— В этом весь вопрос! Мы сами не знаем! Сначала мы поедем к моему отцу в его квартиру из шести комнат в Берлингтоне; у отца диабет. Но как быть с преподаванием?.. Директор Пизли все время откладывал подписание моего нового контракта, и только десять дней назад известил меня, что я больше не нужен… а теперь уже поздно искать на этот год новое место. Я лично нисколько не огорчен. Серьезно, не огорчен. И что мне дали понять, что в качестве университетского профессора я не был, как мне часто хотелось думать, неким новым Эразмом, воодушевляющим благородные молодые души мечтами о чистой классической красоте, а был всего-навсего наемным служащим, приказчиком универмага в отделе уцененной классики, где роль скучающих покупателей играли студенты, и что меня так же просто нанять и уволить, как любого дворника. Вы помните, что в императорском Риме учителя, даже наставники благородных юношей, были рабами… им, правда, разрешались вольности в отношении теорий антропологии Крита, но их не возбранялось душить, как и прочих рабов! Я не возражаю…

— То есть как это вы не возражаете? — накинулся на него доктор Кинг. — Почему это вы не возражаете, черт подери? С тремя-то детьми? Почему не возражать! Вот я другое дело, мне повезло! Я наполовину еврей — один из тех трусливых пролаз-евреев, о которых вам рассказывают Бэз Уиндрип и его друг Гитлер; я такой хитрый, что уже несколько месяцев назад знал все наперед… Меня тоже только что уволили, мистер Джессэп… Я договорился с Всеобщей электрической компанией… Там не возражают против евреев, особенно если они за работой напевают и находят комбинации, дающие компании миллион дохода в год… при годовом жалованье в три тысячи пятьсот! Итак, нежное прости всей моей здешней лабораторной пачкотне. Хотя… — и Дормэсу показалось, что у этого на душе еще горше, чем у Лавлэнда, — мне тяжело бросать мои исследования. Ну да черт с ними!

Версия Оуэна Пизли — магистра искусств, доктора права, президента Исайя-колледжа — звучала совершенно иначе.

Что вы, мистер Джессэп! Мы всей душой за свободу слова и мыслей здесь в старом Исайя-колледже. Мы отпускаем Лавлэнда только потому, что на классическом отделении излишек штатных преподавателей… так невелик теперь спрос на греческий, санскрит и прочее — вы сами знаете — при современном увлечении биофизикой, самолетостроением и тому подобным. Что касается доктора Кинга, то он сам вел себе глупо, хвастал тем, что он еврей и все такое… вы понимаете… Но не лучше ли нам поговорить о вещах более приятных Вы, вероятно, слышали, что министр просвещения Макгоблин окончательно разработал свой план назначения специальных директоров просвещения в каждой области и районе?.. И что профессор Альмерик Траут из университета Омбри является кандидатом на этот пост в нашу Северо-Восточную область? Ну вот, к этому я могу присовокупить еще нечто весьма приятное. Доктор Траут… а какой это серьезный ученый, какой красноречивый оратор!.. Известно ли вам, что по-тевтонски «Альмерик» означает «благородный государь»?.. И он был так добр, что назначил меня директором просвещения в районе Вермонт — Нью-Гемпшир! Не правда ли, замечательно?! И мне очень хотелось, чтобы вы одним из первых узнали об этом, мистер Джессэп, так как, несомненно, одной из главных задач директора будет работа в контакте с редакторами газет и при их помощи в очень важной области — по распространению правильных корпоративных идей и борьбе с ложными теориями… Да, да!

«Что-то много народу стремится в наши дни работать «в контакте с редакторами и при их помощи», — подумал Дормэс.

Он подумал еще, что директор Пизли похож на куклу из линялой серой фланели того качества, какое обычно пускают на нижние юбки для девочек-сирот в приютах.

Редакция «Информера» занимала трехэтажный с подвалом дом на Президент-стрит, между Элм-стрит и Мейпл-стрит, напротив бокового подъезда отеля «Уэссекс». В верхнем этаже помещалась наборная, во втором этаже — редакционный отдел, бухгалтерия и отдел иллюстраций, в подвале стояли печатные машины; в первом этаже были расположены экспедиция и отдел рекламы, а передняя комната, с выходом прямо на улицу, служила конторой, где принимались подписка, объявления и прочее. В кабинете редактора Дормэса Джессэпа было одно не слишком грязное окно, выходившее на Президент-стрит. Кабинет был просторнее конторы Лоринды Пайк в ее гостинице, но обставлен так же скромно. Правда, на стене висели исторические реликвии: землемерная карта прихода Форта Бьюла о| 1891 года; олеография, изображающая президента Мак-Кинли со всеми аксессуарами — орлами, флагами, пушкой и красной гвоздикой, эмблемой штата Огайо; групповая фотография Ассоциации журналистов Новой Англии (на которой Дормэс был третьим пятном в коте ке в четвертом ряду) и поддельный экземпляр старо' газеты с извещением о смерти Линкольна. Комнат содержалась в относительном порядке: в пустол ящике для писем можно было обнаружить лишь две половиной пары теплых перчаток и гильзу 18-калиберного патрона.

Дормэс очень любил свой кабинет.

Это было единственное место, кроме его домашнего кабинета, которое всецело принадлежало ему одному. Ему было бы очень неприятно расстаться с ним или быть вынужденным делить его с кем-нибудь, за исключением разве Бака или Лоринды; каждое утро он спешил подняться в него из нижнего этажа по широкой лестнице темного дерева, с удовольствием вдыхая запах типографской краски.

В то утро, когда появилась его передовица, Дормэс приехал в редакцию спозаранку и около восьми уже стоял у окна своего кабинета и глядел вниз на людей, идущих на работу в магазины и конторы. Некоторые из них были в форме минитменов. У минитменов все больше входило в обычай носить форму и на своей гражданской работе. Они были чем-то взбудоражены. Дормэс видел, как они разворачивали экземпляры «Информера», поднимали головы, указывали на его окно. Собравшись кучками, они возбужденно обсуждали первую страницу газеты. Вот прошел Р.К. Краули, всегда рано открывавший свой банк; он остановился и о чем-то говорит со счетоводом из бакалейного магазина Эда Хоулэнда, и оба качают головой. Старый доктор Олм-стэд, компаньон Фаулера, и Луи Ротенстерн остановились на углу и читают газету. Дормэс знал, что оба они относятся к нему дружески, но сейчас у них на лицах написано колебание, даже страх.

Прохожие скоплялись перед редакцией; сначала это была группа, вскоре превратившаяся в толпу, которая все росла, распалялась, глядя наверх, и начинала шуметь.

В ней было много совершенно неизвестных ему людей: солидные фермеры, приехавшие в город за покупками, совсем несолидная публика, приехавшая в город выпить, чернорабочие из ближайшего трудового лагеря, и все они собрались вокруг минитменов в форме. Весьма вероятно, что многим из них не было никакого до оскорбления государства корпо, но они радовались возможности дать волю своим худшим инстинктам, неважно против кого — как это присуще большинству людей.

Ропот становился все громче, в нем оставалось все меньше человеческого, он все более походил на треск горящих балок. Взгляды всех слились воедино. Дормэсу стало страшно.

Он лишь смутно сознавал, что возле него, положив ему на плечо руку и не произнося ни слова, стоит огромный Дэн Уилгэс, старший наборщик, и где-то рядом слышится кудахтанье Дока Итчитта: «О… господи… неужели… господи, неужели они поднимутся сюда!»

В эту минуту толпа перешла к действиям, подстегнутая выкриком какого-то неизвестного минитмена: «Сжечь этот дом, к чертям эту лавочку, а предателей линчевать!» Все дружно кинулись через улицу и ворвались в контору. Дормэс услышал треск чего-то разбиваемого, и его страх сменился бешенством. Он ринулся вниз по лестнице и остановился, не доходя нескольких ступенек. Громилы, вооруженные топорами и крюками, захваченными в соседнем магазине скобяных изделий, рубили деревянный барьер у двери, разносили вдребезги стеклянный шкаф с художественными открытками и канцелярскими принадлежностями и с гнусными выкриками тянулись через барьер, чтобы сорвать блузку с работавшей там конторщицы. Дормэс закричал:

— Убирайтесь отсюда, бандиты!

Они пошли на него, хищно скрючив когтистые лапы, но он не стал ждать, пока они подойдут. Тяжело ступая, он спускался со ступеньки на ступеньку, весь дрожа, но не от страха, а от безумного гнева. Какой-то детина схватил его за руку и стал ее выламывать. Дормэса пронзила ужасная боль. В этот момент (Дормэс чуть не улыбнулся, так это было похоже на спасательную операцию высадившегося на берег отряда моряков) в контору вошел уполномоченный Шэд Ледью, за которым следовали двадцать минитменов с обнаженными штыками; неуклюже взобравшись на разбитый барьер, он заревел: «Довольно, ребята! Убирайтесь отсюда да поживее!»

Детина отпустил руку Дормэса. Неужели, думал Дормэс, он должен быть благодарен уполномоченному Ледью. Шэду Ледью? Эта грязная свинья — его могучий спаситель!

Шэд продолжал орать:

— Мы не будем громить эту лавочку! Само собой Джессэп стоит, чтоб его линчевать, но мы получили распоряжение из Ганновера… Корпо берут газету в свои руки. А ну, проваливайте!

Какая-то брызжущая яростью женщина — в одном из своих прежних воплощений она невозмутимо вязала, стоя у гильотины, — протискалась к барьеру и завопила, обращаясь к Шэду:

— Они изменники! Повесить их надо! Мы повесим и вас, если вы будете нам мешать! Где мои пять тысяч долларов?

Шэд спокойно наклонился и ударил женщину по лицу. Дормэс почувствовал, как все его мускулы напряглись от желания броситься на Шэда и отомстить за добрую женщину, которая в конце концов имела такое же право убить его, как и Шэд, но он сдержал себя и отказался от всякого намерения изображать нелепого героя. Штыки минитменов, очищавших помещение от толпы, были реальностью, против которой нельзя было бороться истерикой.

Шэд, стоя на барьере, гремел, словно целый лесопильный завод: «Поворачивайтесь, Джессэп! Возьмите его, ребята!»

И Дормэс, лишившись всякой воли к сопротивлению, зашагал в сопровождении четырех вооруженных минитменов по Президент-стрит, затем по Элм-стрит к зданию суда и окружной тюрьмы. Самое странное в этом, размышлял он по дороге, что человек может вот так отправиться в непредвиденное путешествие, которое, возможно, продлится годы, не беспокоясь по поводу маршрута и билетов, без багажа, даже без запасного носового платка, не дав знать Эмме, куда он направляется, не предупредив Лоринду… Да ну, Лоринда не растеряется. А вот Эмма будет волноваться!

Он узнал в шедшем сбоку конвоире с нашивками взводного или капрала Араса Дили, того самого незадачливого фермера с горы Террор, которому он так часто помогал…или воображал, что помогает.

— А, Арас! — сказал он.

— Угу! — отозвался Арас.

А ну прекрати разговоры и шагай живей рявкнул минитмен, шедший сзади Дормэса, и кольнул его штыком.

Это было не так уже больно, но Дормэс задохнулся от злости. Он привык считать, что его достоинство, его лнчность неприкосновенны. Смерть могла посягнуть на него, но не грубая рука насилия.

Только почти дойдя до суда, он заметил, что люди смотрят, как его, Дормэса Джессэпа! — ведут в тюрьму. Он попытался пробудить в себе гордость при мысли что он политический заключенный. Но не мог. Тюрьма есть тюрьма.

При пересмотре Дьюи Хэйком приговора, вынесенного судьей Суоном доктору Гринхиллу, решающую роль сыграло сообщение окружного уполномоченного Ледью о том, что после приведения приговора в исполнение он нашел в квартире доктора Гринхилла самые возмутительные материалы: экземпляры журнала Троубриджа «За демократию», книги Маркса, а также коммунистические брошюры, подстрекающие к убийству Шефа.

Мэри, жена покойного Гринхилла, упорно твердила, что ее муж никогда не читал подобной литературы, что он вовсе не интересовался политикой. Но ее словам, конечно, не верили, поскольку они противоречили показаниям уполномоченного Ледью, его помощника Штаубмейера (всем известного своей ученостью и принципиальностью) и военного судьи Суона. Было решено наказать миссис Гринхилл, вернее, дать суровый урок другим миссис Гринхилл, конфисковав все имущество и деньги, оставшиеся после Гринхилла.

Мэри, правда, боролась не особенно энергично. Может быть, она сознавала свою вину. За два дня из изящной, нарядной и острой на язык женщины она превратилась в едва передвигающую ноги молчаливую старуху, одетую в потрепанное и неопрятное черное платье. Вместе с сыном она перешла жить к отцу, Дормэсу Джессэпу.

Некоторые считали, что Джессэп должен был вступиться за нее и отстаивать ее имущество. Но он не имел права этого делать. Ведь он сам был освобожден под честное слово и в любое время мог быть отправлен в тюрьму.

Мэри вернулась в родительский дом, но отказалась занять заставленную мебелью спаленку, которую покинула невестой. Она сказала, что ей невыносимы связанные с ней воспоминания, и перешла в мансарду, которую за все годы не удосужились полностью отделать. Там она просиживала все дни и вечера, не произнося ни слова. Зато Дэвид уже к концу первой недели весело играл во дворе, изображая офицера ММ.

Весь дом точно вымер; все ходили запуганные, нервные, вечно в ожидании чего-то неизвестного, все, кроме Дэвида, да, пожалуй, миссис Кэнди, возившейся на кухне.

Трапезы Джессэпов славились раньше своим весельем: Дормэс болтал и шутил с миссис Кэнди и Сисси, смущал Эмму самыми невероятными заявлениями, вроде того, что он собирается в Гренландию или что президент Уиндрип взял себе за правило ездить по Пенсильвании-авеню верхом на слоне; а миссис Кэнди, как все добрые кухарки, самым бессовестным образом старалась, чтобы за обедом наедались до одури и чтобы намечающееся у Дормэса брюшко не переставало расти в результате действия ее пирожков с мясом, ее сладкого яблочного пирога, от которого глаза в мучительной истоме закатывались под лоб, жирных оладий, жареных цыплят, жаренной в сметане рыбы в сухарях.

Теперь взрослые почти не разговаривали за столом, и хотя Мэри не разыгрывала из себя стоической мученицы, все следили за ней с нервным напряжением. О чем бы ни заговаривали, все напоминало о свершившемся убийстве и корпо; стоило кому-нибудь сказать «и теплая же выдалась осень», как всех за столом начинала сверлить одна мысль: «Значит, минитмены еще вволю намаршируются до снега», — а сказавший сразу смущенно умолкал и в замешательстве требовал еще подливки. Присутствие Мэри, которая сидела каменной статуей, сковывало языки окружавших ее людей.

В результате за столом больше всех говорил Дэвид, получавший от этого величайшее удовольствие, чего нельзя было сказать про его дедушку.

Дэвид трещал, как целое семейство обезьян, то о Фулише, то о своих новых товарищах, детях владельца мельницы Медэри Кола, то о неоспоримом факте малой распространенности крокодилов в реке Бьюла о таком волнующем событии, как отъезд Ротенстерна с детьми прямехонько в Олбани.

Дормэс всегда любил детей, понимал с необычной для родителей и дедов проницательностью, что они то же люди и вполне могут с течением времени стать редакторами. Но у него не хватало сил и терпения без уста ли выносить их болтовню. Да и у кого из мужчин хватает если не считать героев Луизы Олкотт! Он считал (хотя готов был признать, что бывают исключения), что беседа с вашингтонским корреспондентом о политике гораздо интереснее замечаний Дэвида о кукурузных хлопьях, ужах и т. п., так что, продолжая любить ребенка, он страшно уставал от его болтовни. И вообще старался при первой возможности улизнуть от мрачности Мэри и от удручающей заботливости Эммы; каждый раз, когда она канючила: «Мэри, голубка, возьми еще немножко соуса», — ему хотелось плакать.

Дормэс подозревал, что Эмма больше потрясена его заключением в тюрьму, чем убийством зятя. Таких, как Джессэп, просто не сажают в тюрьму. В тюрьму сажают дурных людей, вроде поджигателей амбаров, и людей, разрешающих себе заманчиво-таинственные запретные радости, именуемые «нарушением установленных законов»; дурных людей можно прощать и жалеть, но, во всяком случае, за один стол с ними не садятся. Все это было так необычно, так нарушало заведенный в доме порядок!

И Эмма окружила его такой любовью и заботой, что порой ему становилось невтерпеж, и он готов был отправиться ловить рыбу, и однажды дело дошло до того, что он вытащил на свет божий свои крючки и приманки.

Зато Лоринда ему сказала, глядя на него сияющими глазами:

— А я-то думала, что ты просто жующий жвачку либерал, не возражающий против того, чтобы его доили! Я так горжусь тобой! Ты вдохнул в меня готовность к борьбе… Знаешь, как только я услыхала о твоем аресте, так тут же бросилась на Ниппера с хлебным ножом. Ну, во всяком случае, я собиралась это сделать!

В редакции царила еще более мертвящая атмосфера, чем дома. Дормэса особенно пугало то, что в общем было вовсе не так уж плохо, — он боялся, что незаметно привыкнет служить корпо, не испытывая особого стыда, как не испытывали особого стыда некоторые его старые коллеги, занимавшиеся в докорповское время сочинением рекламы для бесполезных втираний или безвкусных папирос или же писавшие штампованные рассказы о юной любви для якобы солидных журналов.

Потрясенному арестом Дормэсу представлялось, что Штаубмейер и Ледью будут стоять над ним в редакции «Информера» с хлыстом в руках и требовать, чтобы он сочинял тошнотворную хвалу корпо; что они будут кричать на него, пока он не восстанет и не убьет их и не будет сам убит. В действительности же Шэд и не показывался в редакции, а хозяин Дормэса Штаубмейер был чрезвычайно любезен и скромен и до приторности восхищался профессиональным мастерством Дормэса. Штаубмейер вполне удовлетворился, когда Дормэс вместо покаянного «извинения», которого требовал Суон, довел до сведения читателей, что «отныне и впредь наша газета не будет заниматься критикой существующего режима».

Дормэс получил от районного уполномоченного Рийка восторженную телеграмму, выражавшую благодарность за «отважное решение отдать свой великий талант служению народу и исправлению ошибок, несомненно, допускаемых нами в нашем стремлении установить новый, более реалистический государственный порядок».

— Бр-р, — сказал Дормэс и не бросил телеграмму в корзинку для бумаг, а не поленился пойти к мусорному ящику и запихать ее в мусор.

Оставаясь в эти позорные дни в редакции «Информера», он удержал Штаубмейера от увольнения Дэна Уилгэса, перенесшего свою презрительную манеру на нового хозяина и необычайно почтительного теперь к Дормэсу. Затем Дормэс изобрел новый способ писания передовых статей, которые он называл «ай-ай-ай-передовица». Способ состоял в том, что сначала приводился сильнейший обвинительный акт против корпоизма, а затем следовали довольно беспомощные возражения, вроде жалобного «ай-ай-ай… и повернется же язык сказать такое!»

Ни Штаубмейер, ни Шэд не сумели раскусить его хитрость, но Дормэс опасался, как бы эти «ай-ай-ай» не попались на глаза проницательному Эффингэму Суону Так проходила неделя за неделей, в общем, не слишком плохо, но не было минуты, когда бы он не возмущался этим грязным рабством, когда бы он не заставлял себя через силу тянуть эту лямку, когда бы он не говорил себе презрительно: «Так почему же ты не уходишь?» Ему не приходилось задумываться над ответом, и он звучал достаточно трафаретно: «Я уже слишком стар чтобы начинать жизнь сначала. У меня за плечами жена и дети — Эмма, Сисси, а теперь еще Мэри с Давидом». Раньше ему не раз приходилось слышать, как вполне достойные, но привыкшие кривить душой люди — дикторы радио, расхваливавшие заведомых тупиц-ораторов или заведомо дрянной товар, приветливо чирикавшие «благодарю вас, майор Блистер», а в душе мечтающие дать пинка майору Блистеру; проповедники, не верившие в те обветшалые истины, которые они проповедуют; врачи, не решавшиеся сказать своим истерическим пациенткам, что они просто помешавшиеся на мужчинах эксгибиционистки; или купцы, продававшие туземцам медь за золото, — как все они оправдывались тем, что им уже поздно меняться, и тем, что «у них за плечами жена и дети». А почему бы не предоставить жене и детям умирать с голоду или самим о себе позаботиться, если это единственный способ избавиться от самой томительной, безысходной и отвратительной болезни, состоящей в необходимости всегда немного кривить душой?..

Так он негодовал и… продолжал издавать скучную и немного криводушную газету, но этому пришел конец. Иначе история Дормэса Джессэпа была бы слишком тоскливо заурядной, чтобы стоило ее рассказывать.

В это утро не только ноябрьский мокрый снег, застилавший горы непроницаемой завесой и делавший дороги такими скользкими, что автомобиль могло в любую минуту занести и ударить о встречный столб, удерживал Дормэса дома перед камином. Нет, его удерживало чувство, что ему незачем идти в редакцию, ибо не предвиделось даже живописной баталии. Но и у камина ему было не по себе. Он не находил достоверных сообщений о последних событиях даже в бостонской и нью-йоркской газетах; в обоих городах вся утренняя пресса была объединена правительством в одну газету, изобиловавшую комиксами и стандартизированными сплетнями о Голливуде и совершенно лишенную новостей.

Он выругался, отшвырнул нью-йоркскую «Дейли корпорейт» и взялся за новый роман о даме, муж которой проявлял полнейшую бесчувственность в постели, будучи слишком поглощен романами, которые он писал о дамах-романистках, мужья которых слишком поглощены романами, которые они пишут о дамах-романистках, чтобы оценить как следует тонкую чувствительность дам-романисток, пишущих о мужчинах-романистах… Он швырнул книгу вслед за газетой. Страдания бедной дамы не имели большого значения в этом горящем мире.

Ему было слышно, как в кухне Эмма обсуждает с миссис Кэнди наилучший способ приготовления пирога с курицей. Они говорили без умолку; они, собственно, не столько разговаривали, сколько думали вслух. Дормэс допускал, что хорошо испечь пирог — дело немаловажное, но звук голосов раздражал его. Потом хлопнула дверь, и в комнату влетела Сисси, хотя Сисси еще час назад полагалось бы быть в школе: она должна была окончить ее в будущем году и ей, по всей вероятности, предстояло поступить в какой-нибудь из этих жутких новых университетов.

— Что это за новости? Что ты делаешь дома? Почему ты не в школе?

— Да ну ее! — Она присела на низкий стульчик напротив камина, положив подбородок на руки и глядя на отца невидящими глазами. — Я туда, пожалуй, больше не пойду. Каждое утро приходится повторять клятву: «Обязуюсь служить корпоративному государству, Шефу, всем уполномоченным, мистическому колесу и войскам Республики всеми своими помыслами и делами». Ну, скажи на милость, разве не мерзость?

— А как ты рассчитываешь попасть в университет?

— Ха! Стоит лишь улыбнуться профессору Штаубмейеру… если только меня от этого не стошнит!

— Ах, так… Так… — Более он не нашелся: что сказать.

Раздался звонок у парадной двери, послышались шаги, и Джулиэн Фок робко вошел в комнату.

— Это еще что? — набросилась на него Сисси. — Что ты здесь делаешь? Почему ты не в Амхерсте?

— А ну его! — Он присел на корточки рядом с Сисси. С отсутствующим видом он держал ее за руку, и она, казалось, тоже этого не замечала. — Амхерсту — крышка. Корпо сегодня его закрывают. Я пронюхал об этом еще в субботу и смотался. Они завели веселенький обычай сгонять всех студентов, когда закрывают колледж, и арестовывать несколько человек, видно, для того, чтобы подбодрить профессоров. — Затем он обратился к Дормэсу: — А вы не найдете мне какую-нибудь работку в «Информере», сэр, хотя бы стирать пыль с машин?

— Боюсь, что нет, мой мальчик. Я бы рад был. Но я там на положении арестанта. Господи! Уж одно то что я вынужден так тебе ответить, говорит само за себя!

— Простите, сэр. Я понимаю, конечно. Ну, что ж, не знаю, что я буду делать. Помните, в 1933-34 и 35 году сколько толковых ребят — среди них врачи, юристы, инженеры с дипломами — никак не могли найти работу. А теперь и того хуже. Я поспрашивал в Амхерсте, попытал счастья в Спрингфилде, и здесь я уже два дня… хотел найти что-нибудь, прежде чем показаться тебе на глаза, Сис… Я даже наведался к миссис Пайк и спросил, не нужно ли ей человека мыть посуду в гостинице, но пока ничего не выходит. «Молодой джентльмен, два курса колледжа, 99,3 процента чистых кровей, основательно знающий Тридцать девять параграфов, водит машину, обучает игре в теннис, с хорошим характером, ищет работу — копать канавы».

— Ты обязательно что-нибудь найдешь! Уж я постараюсь, голубчик! — заявила Сисси. Она была с Джулиэном гораздо проще и сердечнее, чем Дормэс от нее ожидал.

— Спасибо, Сис, но, честное слово… Не хочется ныть, но похоже на то, что мне остается либо записаться в минитмены, либо пойти в трудовой лагерь. Я не могу сидеть дома и жить за счет деда. Несчастный старик не так богат, чтобы держать нахлебников.

— Послушай! Идея! — Сисси прильнула к Джулиэну и расцеловала его без всякого смущения, — Гениальная мысль! Знаешь, из серии советов «Какие новые жизненные поприща следует избирать нашей молодежи». Слушай! Прошлым летом у Линды Пайк гостила подруга из Буффало, она декоратор по внутренней отделке квартир, и вот она рассказывала, что у них там черт знает какой спрос на…

— Сисси!

..балки, настоящие, неподдельные, кустарной работы, балки, они идут для загородных коттеджей в псевдо-староанглийском вкусе. Сейчас все на них помешались. Ну вот. А у нас здесь миллионы старых амбаров с балками настоящей кустарной работы пропадают совершенно зря… Фермеры еще спасибо скажут, если их уберут. Я сама об этом подумывала… поскольку я собирать стать архитектором… а Джон Полликоп обещал продать мне замечательный старый, грязный пятитонный грузовик за четыреста монет — разумеется, до инфляционных настоящих денег — в рассрочку. А что, если нам заняться торговлей модными балками?

— Превосходно! — согласился Джулиэн.

— Что ж, пожалуй… — согласился Дормэс.

— Слушайте! — Сисси вскочила. — Пошли, спросим. Линди, как она думает. Она у нас единственный деловой человек в семье.

— Не особенно-то хочется выходить из дому в такую погоду… дороги отвратительные, — проворчал Дормэс.

— Пустяки, Дормэс! Джулиэн сядет за руль! Он не очень-то силен в орфографии, постоянно мажет в теннисе, но машину он водит даже лучше меня! Если даже его занесет, так это — одно удовольствие! Едем! Мама! Мы вернемся часа через два!

— Как же так? А я думала, ты давно в школе, — отозвалась из кухни Эмма. Впрочем, конца фразы никто из трех мушкетеров не слышал. Они уже натянули пальто, замотали шеи шарфами и вышли наружу в снег и слякоть.

Десятого декабря был день рождения Берзелиоса Уиндрипа, хотя на заре своей политической карьеры, когда он еще не уяснил, что ложь иногда попадает в печать и потом несправедливо обращается против вас же, он говорил, что родился двадцать пятого декабря, как и тот, в ком он готов был признать еще более великого вождя, крича при этом с настоящими слезами на глазах, что его полное имя — Берзелиос Ноэль Вайнахт[18] Уиндрип.

Свое рождение в 1937 году он отметил историческим «Постановлением о порядке», в котором говорилось, что, хотя корпоративное правительство доказало свою устойчивость и добрую волю, все еще имеются некоторые неразумные и преступные «элементы», которые из зависти к успехам корпо стремятся разрушить все хорошее. У мягкосердечного правительства иссякло терпение, и оно извещало страну, что отныне и впредь всякий, кто словом или делом попытается нанести вред Государству, будет казнен или лишен свободы. Ввиду того, что тюрьмы уже переполнены, — с одной стороны, преступными клеветниками, а с другой — теми, кого добросердечное правительство должно охранять посредством «превентивного ареста», — по всей стране будут безотлагательно открыты концентрационные лагеря.

Дормэс догадывался, что концентрационные лагеря нужны не столько в качестве дополнительной площади для размещения жертв, сколько для того, чтобы предоставить молодым, веселым минитменам возможность развлекаться без вмешательства старых полиейских и тюремщиков-профессионалов, большинство которых смотрело на заключенных не как на врагов, которых надо истязать, а как на скот, который надо сохранить в целости.

Одиннадцатого числа состоялось торжественное открытие концентрационного лагеря — с оркестром, бумажными цветами и речами районного уполномоченного Рийка и Шэда Ледью; лагерь был открыт в Трианоне, в девяти милях к северу от Форта Бьюла, в помещении экспериментальной школы для девочек. (Девочек и их учительниц, как материал малоценный для корпоративного государства, просто-напросто выставили.) С этого дня и во все последующие дни к Дормэсу от друзей-журналистов со всех концов страны начали поступать секретные сообщения о терроре корпо и о первых кровавых восстаниях против них.

В Арканзасе девяносто шесть бывших фермеров-испольщиков, постоянно жаловавшихся на свои несчастья и почему-то не ставших ни на йоту счастливее в благоустроенном гигиеническом трудовом лагере с бесплатным еженедельным концертом, напали на контору и убили начальника лагеря и пятерых его помощников. Выступивший против них Литтлрокский полк ММ окружил восставших со всех сторон, загнал их на поле и здесь, приказав им бежать, открыл пулеметный огонь по спинам так смешно спотыкавшихся и падавших людей.

В Сан-Франциско докеры затеяли совершенно незаконную стачку, причем их вожаки, заведомые коммунисты, произносили такие изменнические речи против правительства, что местный командир ММ распорядился привязать троих из них к кипе индийского тростника, которую затем полили керосином и подожгли. Этот командир в назидание другим недовольным, пока преступники горели, отстрелил им пальцы и уши причем показал такое искусство в стрельбе, которой его обучили в рядах ММ, что не убил ни одного из то их, пока отделывал их таким образом. Впоследствии он занялся поисками Тома Муни (освобожденного Верховным судом США в начале 1936 года), но этот знаменитый антикорповский агитатор вовремя перепугался и бежал на шхуне на Таити.

В Потакете некий популярный дантист и директор банка, которому, казалось бы, должны быть чужды гнилые, мятежные настроения так называемых рабочих лидеров, совершенно неосновательно возмутившись вниманием, проявленным в кафе несколькими молодыми людьми в форме ММ к его жене (все они были в отпуску и просто веселились с юношеской непосредственностью и задором), в общей свалке стал палить из револьвера и убил троих из них. Как правило, считая это делом, лишенным общественного значения, минитмены не оглашали подробностей того, как они воздействуют на бунтовщиков, но в данном случае, поскольку дурак-дантист проявил себя маньяком-убийцей, местный начальник ММ разрешил газетам напечатать сообщение о том, что дантисту отпустили шестьдесят девять ударов гибким стальным прутом, а затем, когда он пришел в себя, поместили для осознания его кровавого идиотизма в камеру, на полу которой на два фута стояла вода, но зато, как бы в насмешку, отсутствовала вода для питья. К сожалению, человек этот умер раньше, чем успел обратиться за утешением к религии.

В Скрентоне католический священник церкви в рабочем районе был похищен и избит.

В Канзасе некто по имени Джордж У.Смит с бухты-барахты собрал две сотни фермеров, вооруженных дробовиками и спортивными ружьями и до смешного малым количеством автоматических револьверов, и повел их поджигать казарму минитменов. Были вызваны танки, и от горе-бунтовщиков не осталось и мокрого места. Их сначала отравили ипритом, а затем разнесли в пух и прах ручными гранатами; благодаря сей мудрой стратегии сентиментальные родственники не смогли обнаружить останков негодяев и использовать их для пропаганды.

Иначе обстояло дело в Нью-Йорке. Здесь минитмены, чтобы обезопасить себя от подобных сюрпризов, арестовали в бывшем Манхэттене и Бронксе всех лиц, подозреваемых в принадлежности к коммунистической партии, а также тех, о ком было известно, что они якшаются с коммунистами, и подвергли их заключению девятнадцати концентрационных лагерях на Лонг-Айленде… Большинство из них плакалось, что они вовсе не коммунисты.

Дормэс нервничал. К нему домой для просмотра личной переписки в его кабинете явилась группа минитменов, возглавляемая не Шэдом, а Эмилем и незнакомым батальонным командиром из Ганновера. Обыск производили достаточно корректно, но с пугающей тщательностью. Затем, по беспорядку, который он обнаружил у себя в столе в редакции «Информера», он понял, что кто-то и тут просматривал его бумаги. Эмиль его избегал. Шэд вызвал Дормэса к себе и грубо его допрашивал о переписке с агентами Уолта Троубриджа, о которой им якобы доложила агентура.

Итак, Дормэс нервничал. Он был уверен, что скоро будет отправлен в концентрационный лагерь. На улице он постоянно оглядывался: ему казалось, что за ним следят. Торговец фруктами Тони Мольяни — красноречивый сторонник Уиндрипа, Муссолини и жевательного табака как средства от порезов и ожогов — слишком настойчиво расспрашивал его о его планах на то время, когда он окончательно «развяжется с газетой»; а однажды какой-то бродяга изо всех сил старался занять миссис Кэнди забавными разговорами, а сам так и шнырял глазами по полкам в буфетной — не опустели ли они в преддверии бегства хозяев. Но, может быть, бродяга и в самом деле был бродягой.

В середине дня Дормэсу позвонил в редакцию Бак Титус:

— Вы сегодня вечером будете дома, часов так в девять? Отлично! Я приду. Очень важно! Если можно, постарайтесь, чтобы ваши все были дома, и Линда Пайк и молодой Фок, хорошо? У меня есть идея, очень важно!

Так как в корповские времена все важные дела обычно касались предстоящего ареста, то Дормэс и его дамы ждали Бака с большим нетерпением. Лоринда слишком весело щебетала: в присутствии Эммы на нее всегда нападала говорливость; ее приход не разрядил напряжения. Джулиэн вошел с робким видом, и его приход также не разрядил напряжения. Миссис Кэнди принесла чай, который никто не просил и в который она плеснула рома, и только она, пожалуй, несколько разрядила напряжение, но все равно все скучали и томились, пока не появился Бак, опоздавший на десять минут и весь засыпанный снегом.

— Простите, заставил вас ждать, но мне надо было созвониться по телефону. Есть новости, о которых еще не знают и у вас в редакции. Пожар приближается. Сегодня днем арестовали редактора ратлендского «Геральда»… не предъявлено никакого обвинения… ничего не известно… Я получил эти сведения от одного посредника, с которым я имею дела в Ратленде… Теперь ваша очередь, Дормэс. По-моему, они просто ждали, пока вы поднатаскаете Штаубмейера. А может, Ледью хотел помучить вас ожиданием. Как бы то ни было, вам следует убраться. И завтра же! В Канаду! И там оставаться! Ехать надо на автомобиле. С самолетом больше ничего не выйдет… Канадское правительство запретило это. Вы, Эмма, Мэри с Дэви, Сисси, вся компания… захватите и Фулиша и миссис Кэнди с канарейкой!

— Это просто невозможно! Мне нужно несколько недель, чтоб реализовать свои сбережения. Пожалуй, я смогу собрать тысяч двадцать, но для этого нужно время.

— Оставьте мне доверенность, если вы мне доверяете. А кому вам и доверять, если не мне? Мне скорей удастся получить деньги, чем вам… я в лучших отношениях с корпо: продаю им лошадей, и они думают, что я такой горлопан, который рано или поздно все равно перейдет к ним. Я достал для вас полторы тысячи канадских долларов для начала. Они со мной.

— Нам ни за что не перебраться через границу. Минитмены охраняют каждый дюйм, ловят как раз таких пассажиров, как я.

— Я достал права канадского шофера и канадский номер. Наденем его на мою машину. Поедем на моей: меньше подозрений. У меня вид самого настоящего фермера. Да ведь я и вправду фермер. Я сам намерен отвезти вас всех. Мне переслали автомобильный номер в ящике с элем, под бутылками! Итак, завтра же ночью отправляемся, если не будет слишком ясной погоды. Хорошо бы пошел снег.

— Но, Бак, послушайте! Я не намерен бежать. Я ведь ни в чем не виноват. Зачем мне бежать?

— Чтобы спасти свою жизнь, мой мальчик, всего-навсего.

— Я не боюсь их!

— Боитесь!

— Ну, в общем, в этом смысле, может быть, и боюсь! Но я не позволю кучке маньяков и бандитов выгнать меня из страны, которую создали я и мои предки!

Эмма пыхтела, пытаясь придумать что-нибудь убедительное; Мэри, казалось, проливала невидимые слезы; Сисси что-то пискнула; Джулиэн и Лоринда, порываясь что-то сказать, перебивали друг друга, и опять все та же непрошеная миссис Кэнди, стоя в дверях, открыла прения:

— Вот все они, мужчины, упрямы, как бараны. Все до единого. Вечно что-то из себя строят. Как же, станет он думать о том, каково будет женщинам, если его заберут и расстреляют! Это все равно, что стать перед паровозом и заявить, что так как вы строили дорогу, вы имеете на нее больше прав, чем паровоз, а потом, когда машина вас переедет и уедет себе дальше, мы должны будем восхищаться, какой вы были герой! Что ж, может быть, кому-нибудь это и покажется геройством, а вот я…

— Какого черта вы все на меня нападаете и стараетесь сбить с толку, чтоб я не выполнил моего долга по отношению к государству так, как я его понимаю!..

— Вам за шестьдесят, Дормэс. Весьма вероятно, что многие из нас с большим успехом смогут выполнять свой долг, находясь в Канаде… как Уолт Троубридж, — тоном просьбы сказала Лоринда. Эмма посмотрела на свою подругу Лоринду без особой нежности.

— Значит, пусть корпо раскрадывают страну, а мы даже и рта не разинем! Нет!

— Руководствуясь такими аргументами, несколько миллионов человек пошли на смерть, чтобы спасти демократию и облегчить приход фашизма, — усмехнулся Бак.

— Отец! Поедем с нами. Мы ведь не можем уехать без тебя. А мне страшно здесь. — В голосе Сисси, неукротимой Сисси, действительно звучал страх. — Сегодня Шэд остановил меня на улице и предложил пойти прогуляться. Пощекотал мне подбородок, — такая душка! Но серьезно, он так ухмылялся, как будто был вполне уверен, что я не осмелюсь отказаться… Мне стало страшно!

— Я достану ружье и прихлопну…

— О, я из этого пакостника душу…

— Ну, дайте мне до него добраться… — закричали разом Дормэс, Джулиэн и Бак, сверкая глазами, а затем робко оглянулись, когда Фулиш залаял на шум, и миссис Кэнди, которая стояла, прислонившись, как мороженая треска, к косяку двери, фыркнула:

— Вот еще вояки!

Дормэс засмеялся. Единственный раз в жизни он проявил дальновидность — он согласился:

— Хорошо. Мы поедем. Просто вообразите себе, что я человек с большой силой воли и что вам понадобилась целая ночь, чтобы меня уговорить. Завтра ночью отправляемся. — Он только умолчал о том, что, как только его семья будет в безопасности, обеспеченная деньгами в банке, а для Сисси найдется работенка, он намерен бежать от них и вернуться сюда, на свое место в строю. По крайней мере прежде чем убьют его самого, он убьет Шэда.

Одна лишь неделя оставалась до рождества, которое в семье Джессэпа всегда праздновали с сердечным весельем, украшая дом цветными гирляндами; и в этом безумном дне приготовления к бегству было что-то от рождественского веселья. Чтобы избежать подозрений, Дормэс провел большую часть времени в редакции, и сотни раз ему казалось, что во взгляде Штаубмейера скрыта угроза хорошенько избить его линейкой, — так он смотрел когда-то в школе на учеников, которые болтали во время урока, или на других подобных преступников. Зато Дормэс растянул обеденный перерыв на два часа и вечером рано вернулся домой; при мысли о Канаде и свободе с его души спала тяжесть, лежавшая на ней столько месяцев, а просматривая свой гардероб, он оживился, точно собираясь на рыбную ловлю. Приготовления шли наверху, при спущенных шторах — ни дать, ни взять шпионы из книги Филиппса Оппенгейма, притаившиеся в темной спальне с каменным полом на старинном постоялом дворе. Внизу миссис Кэнди делала вид, что занята обычными делами; она вместе с канарейкой должна была остаться дома и очень удивляться, когда минитмены придут сообщить ей, что Джессэпы, по-видимому, бежали.

Дормзс взял по пятьсот долларов в каждом местном банке, сказав, что собирается купить фруктовый сад. Он был слишком хорошо выдрессированным домашним животным, чтобы позволить себе неуместные замечания, но он не мог не усмехнуться, обнаружив, что в то время как он брал с собой только все деньги, какие ему удалось достать, папиросы, полдюжины носовых платков, две пары носок, гребенку, зубную щетку и первый том шпенглеровского «Заката Европы» (это отнюдь не была его любимая книга, но он уже много лет пытался заставить себя прочитать ее во время железнодорожных поездок), то есть в то время как он не взял ничего такого, чего нельзя было бы засунуть в карман пальто, Сисси считала необходимым забрать все свое новое белье и большой портрет Джулиэна в раме, Эмма — альбом фотографий, изображавших ее детей в возрасте от одного до двадцати лет, Дэвид — свой новый игрушечный аэроплан, а Мэри — свою тихую, мрачную ненависть, которая была тяжелее любого сундука.

Дормэс никак не мог решить, знает ли Эмиль Штаубмейер — и через него Шэд Ледью — о его попытке бежать. Действительно ли Штаубмейер смотрел на него с таким видом, как будто ему что-то известно, или ему только так казалось? Что тот, собственно, имел ввиду, когда сказал: «Я слышал, что дороги на север неважные… совсем неважные»?

Но знали они или не знали, мучительно было то, что ему приходится дрожать, как бы какой-то безграмотный грузчик, Шэд Ледью, не проведал, что хотел уехать в Канаду; и что какому-то рыцарю линейки, Штаубмейеру, мистеру Сквирсу с дипломом «педагога», дано теперь колотить взрослых людей вместо мальчишек, и что он занимает пост редактора «Информера»! Его собственного «Информера»! Штаубмейер! Не человек, а классная доска!

С каждым днем Дормэсу становилось все невыносимее писать об Уиндрипе, и при одном упоминании Шефа им овладевала неукротимая ярость.

Его личный кабинет, линотипная с ее веселой трескотней, грохочущая печатная с запахом краски, который раньше был ему так же приятен, как запах грима актеру, — все это теперь было ненавистно и угнетало его. Ни стойкая вера Лоринды, ни насмешки Сисси, ни рассказы Бака не могли оживить в нем надежду.

Поэтому он особенно обрадовался, когда его сын Филипп позвонил ему из Вустера:

— Ты дома в воскресенье? Мерилла развлекается в Нью-Йорке, и я совсем один и вот надумал заглянуть на денек, посмотреть, как у вас там дела.

— Давай, давай! Это будет чудесно! Мы так давно гебя не видели. Я скажу матери, чтобы она приготовила твои любимые бобы.

Дормэс от души обрадовался. И только спустя некоторое время его радость омрачилась. Он задумался о том, не оставшийся ли это с детства миф, что Филипп так уж любит Эммины бобы и ржаной хлеб. И почему это современные американцы, вроде Филиппа, предпочитают пользоваться междугородным телефоном, вместо того чтобы написать за день или за два. Это вовсе не разумно, думал старомодный деревенский редактор, тратить семьдесят пять центов на телефонный разговор, чтобы сэкономить на пять центов времени.

— Пустяки! Как бы то ни было, я буду рад повидаться с мальчиком! Я уверен, что он самый блестящий молодой адвокат в Вустере. Единственный удачливый член семьи.

Еro поразил вид Филиппа, важной поступью вошедшего в гостиную. Он уже забыл, что этот молодой, идущий в гору адвокат в свои тридцать четыре года так сильно облысел. Ему показалось, что Филипп слишком снисходителен в обращении и, пожалуй, чересчур сердечен.

— Ей-богу, папа, ты не представляешь, как приятно вернуться домой, на старое пепелище. Мать и сестры наверху? Черт возьми, какая ужасная история — это убийство бедного Фаулера. Ужасно! Я просто в ужас пришел. Наверно, произошла какая-то ошибка — судья Суон пользуется репутацией человека исключительно добросовестного.

— Никакой ошибки не было. Суон — сущий дьявол.

В буквальном смысле слова! — Тон Дормэса был далеко не таким отеческим, как в первую минуту, когда он вскочил, чтобы поздороваться с любимым сыном.

— Правда? Мы еще вернемся к этому. Я узнаю, нельзя ли произвести более серьезное расследование. Суон? Удивительно! Мы с тобой все это обсудим. А сейчас побегу наверх расцеловать маму, и Мэри, и крошку Сисси!

Но Филипп больше не вернулся к теме об Эффингэме Суоне и о «более серьезном расследовании». Весь вечер он с убийственным усердием изображал сыновние и братские чувства, и, когда Сисси спросила его: «С чего эти телячьи нежности, Филко?» — он только подкупающе улыбнулся, как комиссионер по продаже автомобилей.

Дормэс с сыном остались наедине лишь около полуночи.

Они сидели наверху, в священном кабинете. Филипп закурил превосходную сигару Дормэса с видом киноартиста, роль которого только в том и заключается, чтобы закурить превосходную сигару, и любезно сказал:

Превосходная сигара, сэр, просто превосходная!

А почему бы и нет?

— Да нет, я просто… Я просто похвалил ее…

— В чем дело, Фил? У тебя что-то на уме. Что такое? Уж не поссорились ли вы с Мериллой?

— О нет! Ничуть! Мне, правда, не все нравится. Она немного расточительна… но у нее золотое сердце, и я должен тебе сказать, Pater, она пользуется большим успехом в Вустере, особенно на званых обедах.

— Тогда в чем же дело? Выкладывай, Фил. Что нибудь серьезное?

— Да-а, боюсь, что это серьезно. Послушай, папа О, сиди спокойно! Я был очень обеспокоен, когда услышал, что ты… э-э… что ты не совсем в ладах с некоторыми представителями власти.

— Ты говоришь о корпо?

— Разумеется! О ком же еще?

— А может быть, я вовсе не признаю их властью?

— Пожалуйста, не шути. Я говорю серьезно. По правде говоря, до меня дошло, что нелады у тебя с ними весьма основательные.

— Кто же это тебя информирует?

— Пишут… старые школьные товарищи. А ты действительно против корпо?

— Ты очень догадлив!

— Что ж, я сам… я лично не голосовал за Уиндрипа, но я начинаю понимать, что ошибался. Мне теперь ясно, что он обладает не только большой силой личного обаяния, но представляет собой также реальную созидательную силу… что он настоящий, надежный государственный деятель. Некоторые говорят, что все делает Ли Сарасон, но ты этому не верь. Стоит только посмотреть, что сделал Уиндрип для своего родного штата еще до того, как он сблизился с Сарасоном! Еще говорят, что Уиндрип груб. Но ведь Линкольн и Джексон тоже были грубы. Что касается меня, то я думаю, что Уиндрип…

— Единственное, что ты должен думать об Уиндрипе, — это что его бандиты убили твоего шурина, замечательного человека! И множество других хороших людей! Или ты прощаешь такие убийства?

— Нет! Конечно, нет! Как ты можешь так думать, папа?! Никто не питает большего отвращения к насилию, чем я. Но тем не менее нельзя сделать яичницу, не разбив яиц…

— Замолчи!

— Почему, Pater?

— Прежде всего не называй меня Pater! А потом, если я еще услышу эту фразу о «яичнице», я, кажется, кого-нибудь убью! Так говорили все, кто хотел оправдать любое зверство при любой форме деспотизма — фашисты ли, нацисты или же наши собственные реакционеры, подавлявшие профсоюзное движение. Яичница! Яйца! Кто это позволил тиранам разбивать человеческие души, словно яичную скорлупу, проливать человеческую кровь!

— Простите, сэр. Фраза эта, может быть, действительно немного затаскана! Я только хотел сказать… я только пытался реалистично представить ситуацию!

— Реалистично! Еще одна подслащенная банальность, оправдывающая убийство!

— Но послушай, отец, я признаю, происходят ужасные вещи — из-за несовершенства человеческой природы, — но ведь можно простить применение подобных средств, когда цель — обновление нации.

— Нет, нельзя! Я никогда не смогу простить зло, и ложь, и жестокость! А еще меньше я склонен прощать фанатиков, оправдывающих их «обновлением нации»! Вспомни, что говорил Ромен Роллан: страна, проявляющая терпимость к злу и дурным средствам, к дурным этическим нормам, за одно поколение будет отравлена так, что у нее уж не сможет быть хорошей цели. Ты сам-то сознаешь, как точно ты повторяешь рассуждения левых деятелей, для которых порядочность, доброта, правдивость — это «буржуазная мораль»? А я и не знал, что ты стал марксистом-материалистом!

— Я? Марксистом? Что ты говоришь!..

Дормэс был доволен, что ему удалось растревожить снисходительно-самодовольное спокойствие сына.

— Что ты говоришь! Да я больше всего ценю корпо именно за то, что они, как мне известно — а я имею достоверные сведения из Вашингтона, — спасли нас от нашествия красных агентов Москвы — коммунистов, замаскировавшихся под скромных профсоюзных деятелей!

— Да что ты говоришь? (Неужели этот идиот забыл, что его отец — газетчик и менее всего склонен доверять «достоверным сведениям из Вашингтона»?) — Это самое! И я считаю, что в политике надо быть реалистом — прости, отец, ты, кажется, не любишь этого слова, — ну, скажем, быть… быть…

— Нет, именно реалистом, чего уж!

— Вот именно!

(Дормэс вспомнил, что такие задатки проявлялись Филиппа еще в детстве, и впервые в жизни усомнился правильно ли он делал, отказывая себе в свое время в удовольствии выпороть мальчишку.) — Все дело в том, Pater, что Уиндрип — во всяком случае, корпо — утвердились прочно, и нам следует основывать свою деятельность не на какой-то прекрасной утопии, а на том, что есть в действительности. Подумать только, чего они достигли! Взять хотя бы для примера то, как они убрали с дорог рекламные плакаты, как они покончили с безработицей, не говоря уж об их поистине гениальном ходе, когда они разом покончили с преступностью в стране.

— О господи!

— Прости… что ты сказал, папа?

— Ничего! Ничего! Продолжай!

— А сейчас мне становится ясно, что корпо добились успехов не только в материальной, но и в духовной области.

— Как?

— Вот так! Они вдохнули в страну новую жизнь. До них мы все погрязали в корыстных расчетах, каждый думал только о материальных благах и удобствах… холодильниках, телевизорах и кондиционировании воздуха. Мы утратили твердость духа, свойственную нашим предкам-пионерам. Многие молодые люди даже отказывались от военного обучения, которое одно лишь приучает к дисциплине, и воспитывает силу воли, и порождает дух товарищества. Ах, прости, пожалуйста! забыл, что ты пацифист!

— Больше уже не пацифист, — хмуро пробормотал Дормэс.

— Само собой, есть вещи, о которых мы не можем с тобой быть одного мнения. Но в конце концов, как публицист, ты должен прислушиваться к голосу молодежи.

— Это вы-то молодежь? Нет, вы не молодежь. Духовно вам две тысячи лет. Вы с вашими замечательными новыми империалистическими теориями восходите примерно к сотому году до нашей эры!..

— Но ты только выслушай, папа! Как ты думаешь, для чего я примчался сюда из Вустера?

— Бог тебя знает!

— Я хотел поговорить с тобой начистоту. До Уиндрипа мы здесь, в Америке, малодушно бездействовали, в то время как Европа сбрасывала все узы… и монархию, и эту устаревшую парламентско-демократически-либеральную систему, означающую, по существу, власть профессиональных политиков и самовлюбленных «интеллигентов». Нам надо догнать Европу… нам нужна экспансия… это закон жизни. Нация, как и отдельный человек, должна идти вперед, иначе она пойдет назад.

Это неизбежно!

— Я знаю, Фил. Я часто писал об этом, в тех же выражениях, еще до 1914 года!

— Вот как? Ну, что ж… Мы должны распространяться! Нам надо захватить Мексику, а может быть, и Центральную Америку, и хороший кусок Китая. Мы должны это сделать ради самих этих стран, раз они не могут навести у себя порядок. Может быть, я и ошибаюсь, но…

— Да что ты. этого не может быть!

— Уиндрип, и Сарасон, и Дьюи Хэйк, и Макгоблин — это все крупные люди… они заставили меня задуматься. Так вот, я приехал сюда, чтобы…

Ты считаешь, что я должен проводить в «Информере» линию корпо?

— Ну да, конечно! Примерно это я и хотел сказать. (Мне вообще непонятно, почему ты не занял более благоразумную позицию… с твоим живым умом!) Во всяком случае, время эгоистического индивидуализма миновало. Настала пора единства. Один за всех и все за одного…

— Филипп, может быть, ты скажешь мне без обиняков, к чему ты, в сущности, клонишь? Перестань болтать!

— Хорошо, раз ты требуешь, чтобы я… как ты выразился, «перестал болтать», хотя мне кажется, что ты мог бы со мной обойтись и повежливее, принимая во внимание, что я не поленился приехать из Вустера. У меня есть достоверные сведения, что тебе предстоят очень серьезные неприятности, если ты не покончишь со своей о позицией… или, во всяком случае, не перестанешь демонстративно отказываться поддерживать… правительство — Ну и что ж из того? Это у меня будут серьезные неприятности!

— В том-то и дело, что не только у тебя! По-моему тебе хоть раз в жизни не мешало бы подумать о матери и сестрах, а не только о твоих эгоистических «идеях» с которыми ты так носишься! В такое тяжелое время разыгрывать из себя чудака-«либерала» — уж не забавная шутка!

Дормэс вспыхнул, как ракета.

— Говорю тебе, перестань болтать! — рявкнул Дормэс. — Что тебе нужно? В каких ты отношениях с этой бандой?

— Мне официально предложено занять почетное место помощника военного судьи, но твоя позиция…

— Филипп, я проклинаю тебя, и, кажется, не столько за то, что ты изменник, сколько за то, что ты стал такой самодовольной скотиной! Покойной ночи!

Праздники придумал, вероятно, дьявол, чтобы ввести людей в заблуждение, будто можно быть счастливым по заказу.

Первое рождество, которое Дэвид праздновал у дедушки с бабушкой, грозило оказаться — такое было у всех чувство — его последним рождеством с ними. Мэри плакала, запершись у себя, но когда накануне сочельника к ним ввалился Шэд Ледью, чтобы допросить Дормэса, заговаривал ли с ним Карл Паскаль о коммунизме, Мэри подошла к нему в прихожей, пристально на него посмотрела и с жутким спокойствием проговорила:

— Убийца! Я убью и тебя и Суона!

С лица Шэда впервые сползла самоуверенная ухмылка. Чтобы создать хоть подобие рождественского веселья, все вели себя очень шумно, но и омела, и звездочки, и блестки на большой елке, и вся обстановка семейного праздника в безмятежном старом доме в маленьком городке по существу, скрывали в себе то же мрачное отчаяние, которое заполняет душу одинокого пьяницы в большом городе. Дормэс думал, что, пожалуй, им всем лучше было бы напиться как следует, махнуть на все рукой и сидеть в кафе, положив локти на залитый вином столик, нежели общими усилиями поддерживать видимость семейного счастья. И он возненавидел корпо еще за то, что они украли у них этот радостный мирный праздник.

К обеду пригласили Луи Ротенстерна, потому что он был одиноким, как перст, холостяком, но еще больше потому, что он был евреем и в условиях диктатуры маньяков постоянно подвергался оскорблениям и дрожал за свою жизнь. (Евреи уже потому достойны уважения, что степень их непопулярности всегда является точным мерилом жестокости и глупости существующего режима, так что даже такой меркантильный, любящий деньгу и тяжеловесную шутку еврей-обыватель, как Ротенстерн, является чувствительным мерилом варварства.) После обеда пришел любимец Дэвида Бак Титус, притащивший ему кучу подарков — тракторы, пожарные машины, настоящий лук со стрелами; Бак как раз громко упрашивал миссис Кэнди протанцевать с ним какой-то танец, который он довольно неопределенно называл «легкой фантазией», когда раздался стук в дверь.

Вошел Арас Дили с четверкой минитменов.

— Ротенстерн тут? Ага! Привет, Луи! Надевайте-ка пальто и марш — таков приказ!

— В чем дело? Что вы от него хотите? В чем он обвиняется? — возмущенно спрашивал Бак, все еще держа смущенную миссис Кэнди за талию.

— Не знаю, может, ни в чем. Приказано только привести его в штаб для допроса. Приехал районный уполномоченный Рийк. Хочет кое-кого кое о чем расспросить. Ну, ты, идем!

После этого веселая компания не отправилась уже, как предполагалось раньше, на лыжную прогулку к Лоринде. На следующий день они узнали, что Ротенстерна отправили в трианонский концентрационный лагерь вместе с владельцем магазина скобяных изделий Раймонд Прэйдуэлом — сварливым стариком самых консервативных взглядов.

Оба эти ареста казались невероятными. Ротенстерн был слишком безответным человеком. И хотя Прайдуэла никак нельзя было назвать безответным, хотя он, наоборот, не стесняясь, заявлял, что не был в восторге от Ледью, когда тот служил работником, а теперь еще меньше в восторге от него, когда он стал местным правителем, но ведь Прайдуэл — это освященный временем институт. С таким же успехом можно было потащить в тюрьму местную баптистскую церковь из бурого песчаника.

Спустя некоторое время магазин Ротенстерна перешел к приятелю Шэда Ледью.

Это здесь возможно, размышлял Дормэс. Это может случиться и с ним. Скоро ли? Прежде чем его арестуют, он должен облегчить свою совесть уходом из редакции «Информера».

Наборная «Информера» закрывалась в одиннадцать часов вечера, так как газету надо было доставлять в деревни, расположенные на расстоянии сорока миль, а более позднего городского выпуска не было. Старший наборщик Дэн Уилгэс задержался, после того как все разошлись, и набирал плакат ММ, объявлявший, что 9 марта состоится грандиозный парад, и мимоходом упоминавший о том, что президент Уиндрип бросает вызов всему миру.

Дэн прервал работу, быстро осмотрелся и зашагал в кладовую. При свете запыленной электрической лампочки кладовая с ее старыми красно-черными афишами, возвещавшими об окружной ярмарке, с расклеенными по стенам корректурными оттисками неприличных раешников казалась складом мертвых новостей. Из кассы с петитом, служившим раньше для набора брошюр, а теперь замененным монотипом, Дэн набрал комплект литер, завернул их в бумагу и спрятал в карман куртки. Чтобы сделать незаметной образовавшуюся в кассе недостачу, он решился на такую штуку, которая возмутила бы всякого порядочного печатника, даже если бы дело было во время забастовки. Он заполнил недостачу не из другой петитной кассы, а старыми корпусными литерами.

Большой, волосатый Дэн, старательно вытаскивающий крошечные литеры, был уморительно похож на слона, изображающего курицу.

Он выключил свет на третьем этаже и, тяжело ступая, пошел вниз. Заглянул в редакционные комнаты. Там не было никого, кроме Дока Итчитта, сидевшего в небольшом освещенном кругу у письменного стола; его нездоровое лицо казалось зеленым под маленьким щитком, защищающим глаза от света. Он редактировал статью номинального редактора газеты Эмиля Штаубмейера и хихикал про себя, черкая ее большим карандашом. Услышав шаги Дэна, он вздрогнул.

— Хэлло, Док!

— Хэлло, Дэн. Задержался?

— Да, заканчивал одну работу. Спокойной ночи!

— Скажи, Дэн, ты за последнее время видел старого Джессэпа?

— Забыл уж, когда видел его последний раз. Ах да дня два назад встретился с ним в магазине Рексолла — Ну и как он, все еще недоволен режимом?

— Ничего об этом не говорил. Старый дурак! Если ему даже не по нраву наши храбрые ребята в мундирах, так ведь должен же он понимать, что Шеф пришел всерьез и надолго, черт возьми!

— Конечно, должен понимать! Да и режим отличный. Способному человеку теперь ничего не стоит продвинуться на газетной работе, не то, что раньше, когда кучка снобов не давала никому ходу, воображая себя бог весть какими образованными только оттого, что им довелось учиться в колледже.

— Верно. Ну что ж, к черту Джессэпа и всех старых дураков. Спокойной ночи, Док!

Дэн и Итчитт с серьезнейшим видом отдали друг другу гвардейский салют, подняв руку. Дэн спустился вниз, вышел на улицу и направился домой. Он остановился перед баром Билли и, поставив ногу на втулку колеса старого, грязного форда, стал завязывать шнурок от ботинка. Завязав его — для этого ему пришлось предварительно его развязать, — он оглянулся по сторонам, бросил свертки из карманов в старое ведро, стоявшее на переднем сиденье автомобиля, и спокойно продолжал свой путь.

Из бара вышел Пит Вутонг, фермер-канадец, живший на горе Террор. Пит был явно пьян. Он напевал какую-то доисторическую песенку. Шел, спотыкаясь, с трудом забрался в автомобиль и повел его причудливыми вензелями, пока не завернул за угол. Тут он внезапно и полностью протрезвел и с неожиданной быстротой погнал «форд» из города.

Пит Вутонг был не слишком хорошим тайным агентом — его хитрости были слишком очевидны. Ну что же, он стал агентом только неделю тому назад. За эту неделю, Дэн Уилгэс четыре раза бросал ему в ведро тяжелые пакеты.

Пит проехал мимо ворот усадьбы Бака Титуса, замедлил ход, сбросил ведро в канаву и быстро поехал домой.

На рассвете Бак Титус, выйдя на прогулку с тремя ирландскими волкодавами, споткнулся о ведро, вынул из его пакеты и положил в карман.

На следующий день вечером Дэн Уилгэс в подвале Бака набирал петитом брошюру под названием «Сколько людей убили палачи корпо?». Брошюра была подписана Спартанец; это был один из псевдонимов Дормэса Джессэпа.

Все они — руководители местного отделения Нового подполья — были очень довольны, когда однажды по дороге к Баку Дэн был задержан и обыскан неизвестными минитменами, которые не нашли на нем ни шрифтов, ни каких-либо компрометирующих документов — ничего, кроме папиросной бумаги.

Мэри Гринхилл, мстившая за убийство Фаулера, была единственным человеком среди заговорщиков, которым руководило чувство смертельной ненависти, а не увлеченность интересной, хотя и немного нелепой игрой. Ненависть и стремление отомстить убийцам оказались для Мэри укрепляющим лекарством. Она поднялась из мрачной бездны скорби, ее глаза снова загорелись живым блеском, в голосе зазвучало трепетное веселье. Она сняла вдовий траур и стала появляться в ярких платьях — правда, приходилось теперь экономить и каждую свободную копейку отдавать в фонд Нового подполья, но Мэри стала такой тоненькой, что могла носить самые сногсшибательные платья Сисси.

Смелости у нее было больше, чем у Джулиэна и даже чем у Бака, — она увлекала Бака на самые рискованные авантюры.

Так, однажды днем Бак и Мэри — с виду дружная супружеская чета — бродили в сопровождении Дэвида и Фулиша по центру Берлингтона, где их никто не знал, хотя многие разбитные городские псы и уверяли растерявшегося провинциала Фулиша, что они с ним где-то встречались.

Время от времени, когда на них никто не смотрел, Бак бормотал: «Давай!» — а Мэри, стоя в двух шагах от минитменов или полисменов, с беспечным видом выкладывала скомканные листовки. Это было «Краткое жизнеописание Джона Селливэна Рийка, второсортного политического проходимца, а также занимательные картинки из жизни палача полковника Дьюи Хэйка. Пособие для воскресных школ».

Она вынимала скомканные листки из специально устроенного внутреннего кармана своей норковой шубы, который шел от плеча до талии. Он был сделан по совету Джона Полликопа, изобретательная супруга которого пользовалась в свое время таким карманом для тайной перевозки спиртного. Брошюры были скомканы очень обдуманно. С расстояния в два ярда они казались выброшенной ненужной бумажкой, но каждая лежала так, что в глаза бросались напечатанные красным шрифтом слова: «Хэйк топтал старика, пока тот не умер». Эти измятые листовки, брошенные в мусорные урны, воткнутые в невинные игрушечные вагончики перед лавками скобяных изделий, засунутые между апельсинами во фруктовом магазине, куда они зашли купить плитку шоколада для Дэвида, — привлекли в этот день внимание нескольких сот берлингтонцев.

По дороге домой Мэри, сидевшая на заднем сиденье, воскликнула:

— Это их расшевелит! И пусть только папа закончит книжку о Суоне… О господи!

Дэвид оглянулся на нее. Она сидела, закрыв глаза стиснув руки.

Мальчик прошептал Баку:

— Если б только мама так не волновалась!

— Твоя мама — замечательная женщина, Дэви!

— Я знаю, но… Я ее боюсь!

Один план Мэри и придумала и осуществила сама. Она украла с журнального прилавка магазина Тайсона десяток экземпляров «Ридерс дайджест» и десяток номеров журнала большого формата. Позже она незаметно положила их на место. Они казались нетронутыми но в каждом номере большого журнала лежала листовка «Готовьтесь примкнуть к Уолту Троубриджу», а под обложкой «Ридерс дайджест» скрывалась брошюра «Лживые измышления корповской прессы».

Как всегда бывает на секретной работе, отдельные сведения, которые Сисси удавалось выведать у Шэда Ледью, не имели для НП решающего значения, но, подобно составным частям загадочной картинки, эти сведения в соединении с другими, собранными Дормэсом, Баком, Мэри и отцом Пирфайксом, этим опытным добытчиком признаний, с достаточной ясностью рисовали несложную, в сущности, картину деятельности корповских аферистов, так трогательно принимаемых некоторыми за патриотических пастырей.

Сисси сидела с Джулиэном на крылечке в один из обманчиво теплых апрельских дней.

— Эх, хорошо бы месячишка через два поехать с тобой пошататься, Сис! Только ты да я. Байдарка и палатка. Скажи, Сис, тебе обязательно нужно ужинать сегодня с Ледью и Штаубмейером? Я просто не могу об этом спокойно думать! Смотри, я убью Шэда. Совершенно серьезно!

— Да, обязательно, милый. По-моему, Шэд уже совсем обалдел от любви — и сегодня вечером, когда он выставит милейшего Эмиля с его омерзительной дамой — кто бы она ни была, — я хочу выведать у него, кто у них на очереди для ареста. Я не боюсь Шэда, мое сокровище из сокровищ!

Он не улыбнулся на это, а сказал с серьезностью, еще совсем недавно неведомой легкомысленному юноше-студенту:

— А ты принимаешь в расчет, когда вот так внушаешь себе, что сможешь обвести Шэда вокруг пальца, что он силен, как горилла, и примерно так же обходителен? В один прекрасный вечер… Боже мой! Подумать только! Может быть, сегодня вечером… он перестанет стесняться, схватит тебя… и…

Она отвечала ему с той же серьезностью:

— Ну и что? Чем, по-твоему, я рискую? В самом худшем случае он меня изнасилует…

— Боже мой!..

— Неужели ты и в самом деле думаешь, что в эпоху Новой Цивилизации, скажем, с 1914 года, кто-нибудь считает это более серьезной неприятностью, чем, скажем, перелом ноги? «Удел тот хуже смерти!» Какой мерзкий старый ханжа с баками придумал эту фразу? И как он, верно, смаковал ее своими старческими шершавыми губами. Бывает удел много хуже… Например, годами работать лифтершей. Нет… погоди! Я вовсе не легкомысленна! У меня нет ни малейшего желания быть изнасилованной, разве что немного любопытно. И уж, во всяком случае, не Шэдом: от него так отвратительно пахнет, когда он возбужден. (О господи, милый, если бы ты знал, что это за грязная свинья! Я ненавижу его в пятьдесят раз больше, чем ты! Брр!) Но я согласна даже на то, чтобы это случилось, лишь бы мне удалось спасти таким образом хоть одного порядочного человека от кровавой дубинки корпо. Я уже больше не резвая девочка с Плэзент-хилл, я познавшая страх женщина с горы Террор.

Пропагандисты Нового подполья встречали ожесточенное сопротивление со стороны правительственной пропаганды; и хотя среди памфлетистов, работавших для НП в Америке и в изгнании, за границей, были сотни способнейших журналистов-профессионалов, их все же до некоторой степени стесняло уважение к фактам, которое никогда не служило препятствием для корповских журналистов. У корпо также были собраны выдающиеся силы. У них служили президенты университетов, известные дикторы, восхвалявшие в прежнее время зубные эликсиры и кофе без кофеина, знаменитые бывшие военные корреспонденты, бывшие губернаторы, экс-вице-президенты Американской федерации труда и даже такой артист своего дела, как директор отдела рекламы могущественной корпорации фабрикантов электрооборудования.

Само собой, газеты были слишком хорошо очищены от духа дрянненького либерализма, чтобы печатать противников корпо; само собой, в отношении таких старомодных демократических стран, как Великобритания, Франция и скандинавские государства, им рекомендовалось ограничиваться максимально краткой информацией, лучше даже совсем обходиться без иностранной информации, за исключением сообщений о благодеяниях, оказанных Абиссинии Италией, построившей там хорошие дороги, добившейся, чтоб поезда ходили по расписанию, и избавившей население от нищих и от честных людей, а также приобщившей эту страну к прочим духовным благам римской цивилизации. Зато газеты никогда не уделяли столько полос комиксам; особенной популярностью пользовалась очень забавная серия похождений нелепого чудака из Нового подполья, в неизменном траурном костюме и высокой шляпе с крепом, которого постоянно препотешно избивали минитмены. Никогда, даже в те времена, когда мистер Херст освобождал Кубу, газеты не пестрели таким изобилием огромных заголовков, набранных красным шрифтом. Никогда не было так много драматических описаний убийств — убийцами всегда оказывались известные антикорпо. Никогда не выходило такого количества печатного материала, достойного своего двадцатичетырехчасового бессмертия, в котором доказывалось — и доказывалось при помощи цифр, — что заработная плата в Америке теперь выше, цены на товары ниже, американский военный бюджет меньше, армия и ее снаряжение гораздо больше, чем когда-либо в истории. Никогда не употреблялись столь веские аргументы, как те, например, которые доказывали, что все противники корпо — коммунисты.

Почти ежедневно Уиндрип, Сарасон, доктор Мак-гоблин, военный министр Лутхорн или вице-президент Пирли Бикрофт смиренно обращалась по радио к своим хозяевам — широким массам населения — и поздравляли их с тем, что они закладывают фундамент нового мира, и, маршируя плечом к плечу под Великим флагом и деля как блага мира, так и радости грядущей войны, показывают пример американской солидарности.

Субсидируемые правительством кинокартины (может ли быть лучшее доказательство внимания, оказываемого искусству доктором Макгоблином и другими нацистскими руководителями, чем тот факт, что киноартисты, получавшие в доуиндриповские времена только тысячу пятьсот золотых долларов в неделю, теперь получали пять тысяч?) были полны минитменов: то они мчались в бронированных автомобилях со скоростью восемьдесят миль в час, то пилотировали эскадрильи из тысячи самолетов, то трогательно ласкали девочку, нянчащую котенка.

Все решительно, включая Дормэса Джессэпа, говорили в 1935 году: «Если у нас когда-нибудь и будет фашистская диктатура, то все будет совсем иначе, чем в Европе, — слишком сильны в Америке юмор и дух независимости».

В течение почти целого года после прихода Уиндрипа к власти этот постулат казался правильным. Шеф снимался за игрой в покер — без пиджака и в сдвинутом на затылок котелке, — в обществе журналиста, шофера и двух суровых рабочих-металлистов. Доктор Макгоблин лично дирижировал духовым оркестром клуба Лосей и соревновался в нырянии с красавицами Атлантик-сити. Рассказывали, что минитмены извинялись перед политическими заключенными за то, что вынуждены их арестовать, и что заключенные любезно шутили со стражей… поначалу.

Через год все это отошло в область предания, и ученые с удивлением обнаружили, что кнут и наручники причиняют такую же боль в чистом американском воздухе, как в гнилых туманах Пруссии.

Читая запрятанные им в старый диван книги разных авторов — смелого коммуниста Карла Биллингера, смелого антикоммуниста Чернавина и смелого нейтралиста Лорана, — Дормэс чувствовал, как перед ним вырисовывается нечто вроде биологии диктаторских государств. Всеобщий страх, отречения от своих убеждений, те же методы ареста — внезапный стук в дверь поздно ночью, отряд полиции, удары, обыск, издевательство над испуганными женщинами, допрос, неизбежные истязания, а затем официальное избиение, — когда арестованного заставляют считать удары, пока он не теряет сознания, загаженные постели и прокисшая похлебка, стража, забавляющаяся стрельбой перед самым носом арестованного, думающего, что это и есть казнь, одинокое ожидание в неизвестности, такое долгое и мучительное, что люди сходят с ума и вешаются…

Так было в Германии, точно так же было в Италии, Венгрии, Польше, Испании, Кубе, Японии, Китае. Не многим отличалось и то, что происходило во время Французской революции, провозгласившей свободу и братство.

Повсюду та же система пыток, словно все диктаторы руководствовались одним и тем же учебником садизма. И теперь в веселой, приветливой, беспечной стране Марка Твена хозяйничала кучка маньяков-убийц, и Дормэс видел, что им было здесь так же привольно, как и в Центральной Европе.

Американские заправилы манипулировали финансами не менее ловко, чем европейские. Уиндрип обещал сделать всех богаче и умудрился сделать всех, за исключением нескольких сот банкиров, промышленников и военных, гораздо беднее. Он готовил свои выступления по финансовым вопросам без помощи специалистов по высшей математике: любой представитель печати мог это сделать. Чтобы показать сто процентов экономии на военных расходах, в то время как численно армии возросла на семьсот процентов, надо было только отнести все расходы по содержанию минитменов на счет невоенных департаментов, — так, например, обучение и искусству колоть штыком было отнесено за счет департамента просвещения. Чтоб показать увеличение средней заработной платы, проделывались фокусы с «категориями труда» и «потребным минимумом зарплаты», причем забывали указать, какое количество рабочих имело право на этот «минимум» и какой процент денег, числившихся по графе заработной платы, шел на содержание миллионов в трудовых лагерях.

Эффект получался потрясающий. Мир не видывал более смелого и романтичного взлета фантазии.

Даже самые лояльные корпо начинали удивляться: зачем без конца увеличиваются вооруженные силы страны — регулярная армия и отряды минитменов? Уж не готовился ли испуганный Уиндрип защищаться против восстания всего народа? Или он собирался завоевать всю Северную и Южную Америку и стать императором? Или и то и другое вместе? Как бы то ни было, численность войск возросла настолько, что даже при деспотической налоговой политике корповское правительство все время страдало от недостатка средств. Правительство всячески стремилось увеличить экспорт, стало широко применять демпинг пшеницы, кукурузы, лесоматериалов, меди, нефти и машин. С помощью угроз и штрафов фермеров заставляли производить как можно больше продуктов, а затем по низким ценам забирали у них все для экспорта. Но внутри страны цены все время росли, и чем больше страна экспортировала, тем меньше потребляли промышленные рабочие. А ретивые окружные уполномоченные забирали у фермеров (следуя патриотическому примеру, показанному многими среднезападными округами в 1918 году) даже зерно, оставленное на семена, лишая их, таким образом, возможности вырастить урожай на следующий год; на тех же землях, где раньше фермер собирал столько пшеницы, что не знал, что с ней делать, он теперь голодал, не имея хлеба. И этого голодного фермера уполномоченные заставляли платить за корповские облигации, приобретенные в рассрочку по принуждению. Но когда он в конце концов умирал от голода, он мог и о чем больше не беспокоиться.

В Форте Бьюла теперь раза два в неделю выстраивались очереди за хлебом.

Из всех проявлении корповскои диктатуры Дормэса обенно поражал неуклонный спад веселья среди населения, хотя этот процесс шел у него на глазах и он мог его наблюдать у себя на улице.

Америка, подобно Англии и Шотландии, никогда, сущности, не была веселой страной. Она проявляла склонность к тяжеловесной и шумной шутливости, пряча в глубине души тревогу и чувство неуверенности, по образу своего святого покровителя Линкольна, с его смешными рассказами и трагической душой. Но по крайней мере это была страна сердечных и шумных приветствий, оглушительного джаза, звавшего к танцу, озорных выкриков молодежи и какофонии мчащихся автомашин.

И все это напускное веселье с каждым днем теперь шло на убыль.

Общественные развлечения были для корпо весьма доходной статьей. Но хлеб заплесневел, а зрелища закрыли. Корпо ввели новые и увеличили старые налоги на автомобили, кинокартины, театры, танцы и прохладительные напитки. В ресторанах пользование граммофонами или радио облагалось налогом. Будучи холостяком, Ли Сарасон ввел дополнительный налог на холостяков и незамужних женщин, а заодно обложил налогом и все свадьбы, на которых присутствовало больше пяти человек.

Даже самые отчаянные юноши все реже посещали общественные развлечения, так как всем, не носившим форму, было небезопасно появляться на людях. Любое общественное место кишело шпионами. В результате все сидели дома, беспокойно вздрагивая при звуке шагов, телефонном звонке или легком стуке ветки плюща в окно.

Но что значила необходимость быть любезным с самодовольным мистером Тэзброу по сравнению с необходимостью хранить молчание, когда в конце июня стал известно об аресте некоего баттингтонского журналиста, которого заподозрили в том, что он и есть редактор «Вермонт Виджиленс» и автор брошюр, написанных Дормэсом и Лориндой! Его отправили в концентрационный лагерь. Бак, Дэн Уилгэс и Сисси не только не дали Дормэсу заявить на себя, но и не позволили ему навестить пострадавшего, а когда он, за отсутствием Лоринды, пытался объяснить положение Эмме, она сказала: «Как это удачно, что обвинили не тебя, а кого-то другого!»

Эмма считала всю эту возню с НП какой-то запретной игрой, придуманной ее малышом Дормэсом, чтобы не скучать в отставке. Он потихоньку допекает всех этих корпо. Ее брали, конечно, сомнения, хорошо ли допекать законную власть, но ведь Дормэс всегда был удивительно отчаянным малышом — точь-в-точь (часто рассказывала она Сисси) как тот отчаянный шотландский терьер, что был у нее, когда она жила у родителей. Его звали мистер Мак-Нэбит — маленький такой шотландский терьер, но — боже мой! — до чего он был храбрый — просто настоящий лев!

Эмма была, пожалуй, рада, что Лоринда уехала, хотя она любила ее и беспокоилась, как-то та справляется со своим кафе в новом городе, среди чужих людей. Но все-таки (об этом она рассказывала не только Сисси, но и Мэри и Баку) Лоринда с ее завиральными идеями о женском равноправии и о том, что рабочие ничуть не хуже своих хозяев, плохо влияла на Дормэса, и без того склонного оригинальничать и совершать непозволительные поступки! (Эмма кротко недоумевала: почему Бак и Сисси усмехались при этих словах? Она, кажется, не сказала ничего особенно смешного!

За многие годы она притерпелась к привычке Дормэса работать по ночам и не испытывала никакого неудобства если он возвращался от Бака чуть ли не утром, как она говорила, «с петухами», но ей не нравилось, что он опаздывает к обеду и к ужину. Ей также казалось очень странным, что в последнее время он так охотно стречался с «простыми людьми», вроде Джона Полликопа, Дэна Уилгэса, Даниэля Бабкока и Пита Рутонга. Ведь Пит, говорят, не умеет даже писать и читать, а Дормэс такой образованный! Что бы ему чаще бывать в обществе таких симпатичных людей, как Фрэнк Тэзброу, профессор Штаубмейер, или мистер Краули, или этот его новый друг Джон Селливэн Рийк?

И что бы ему держаться подальше от политики? Она всегда говорила, что это не занятие для джентльмена!

Подобно Дэвиду, которому было 10 лет (и подобно 20–30 миллионам других американцев в возрасте от одного до 100 лет, но его ровесников по умственному развитию), Эмма считала парады минитменов очень красивым зрелищем, напоминающим фильмы из времен Гражданской войны, и даже весьма поучительным; конечно, раз Дормэс неважного мнения о президенте Уиндрипе, то и она против него, но все-таки мистер Уиндрип так красиво говорил о чистоте языка, о посещении церкви, о снижении налогов и об американском флаге!

Реалисты, «делающие яичницу», как и предсказывал Тэзброу, быстро шли в гору. Полковник Дьюи Хэйк, уполномоченный Северо-восточной области, стал военным министром и верховным маршалом ММ, а бывший министр полковник Лутхорн вернулся к себе в Канзас, в контору по продаже недвижимости, и все деловые люди отзывались о нем с большой похвалой за то, что он с такой легкостью отказался от величия Вашингтона во имя тех требований, которые предъявляла к нему практическая деятельность и семья, по утверждению печати, страшно по нем скучавшая все это время. В ячейках НП носились слухи, что Хэйка, может быть, ждет пост и повыше военного министра, что Уиндрипу надоело терпеть избаловавшегося в лучах славы Ли Сарасона.

Фрэнсис Тэзброу был назначен районным уполномоченным в Ганновере, но мистер Рийк не стал областным уполномоченным. Говорили, что у него слишком много друзей среди прежних политических деятелей, места которых с таким энтузиазмом занимали корпо. Новым областным уполномоченным, вице-королем и генералом стал военный судья Эффингэм Суон, единственный человек, которого Мэри Гринхилл ненавидела больше, чем Шэда Ледью.

Суон был великолепным уполномоченным. Через три дня после вступления в должность он арестовал Джона Рийка и семерых заместителей окружных уполномоченных, предал их суду и приговорил к тюремному заключению — все это в течение 24 часов; затем он отправил в концентрационный лагерь для самых закоренелых преступников восьмидесятилетнюю женщину, мать члена НП, ни в каких других преступлениях не замеченную. Лагерь этот помещался в бывшей каменоломне, где на дне постоянно стояла вода. Говорили, что после произнесения приговора Суон поклонился ей о изысканной любезностью.

Когда открытый тюремный фургон приблизился к трианонскому концентрационному лагерю, последние вечерние лучи еще ласкали поросшую березами, кленами и тополями гору Фэйтфул. Но сумерки быстро ползли вверх по склону горы, и долина тонула в холодном мраке. Измученный Дормэс равнодушно и устало поник.

Строгие корпуса трианонской школы для девочек в девяти милях к северу от Форта Бьюла, ныне превращенные в концентрационный лагерь, пострадали гораздо больше, чем дортмутский колледж, где многие здания были отведены для личного пользования корпо и их приятельниц, в большинстве высокомерных выскочек. Казалось, что над школой пронеслось наводнение. Мраморные лестницы исчезли. (Одна из них украшала теперь резиденцию жены начальника лагеря, миссис Каулик, жирной, увешанной драгоценностями женщины, злобной и религиозной, считавшей всех противников Шефа коммунистами, которых надо расстреливать на месте.) Окна были выбиты. На стенах красовались надписи мелом: «Да здравствует Шеф!» — вперемежку с другими надписями — менее невинного свойства, которые были стерты, но не очень тщательно. Газоны и клумбы с мальвами сплошь заросли сорной травой.

Здания были расположены по трем сторонам четыхугольника; четвертая сторона и промежутки между усами были загорожены некрашеным деревянным забором, поверх которого была натянута колючая проволока.

Все комнаты, за исключением кабинета начальника лагеря капитана Каулика (он был полнейшим нулем, и только нуль способен добиться чести быть капитаном-квартирмейстером и начальником тюрьмы), заросли грязью. Его кабинет был просто унылой дырой, пропахшей виски, в противоположность остальным комнатам, пропахшим аммиаком.

Каулик был не такой уж злой человек. Он хотел бы, чтобы лагерная стража, состоявшая из одних минитменов, обращалась с заключенными не слишком жестоко, кроме тех случаев, когда те пытались бежать. Но он был человеком мягким, слишком мягким для того, чтобы огорчать ММ и, может быть, даже создавать у них рефлексы торможения своим вмешательством в их методы поддержания дисциплины. Возможно, бедняги руководствовались самыми лучшими намерениями, когда беспощадно били шумливых арестантов, утверждавших, что они не совершили никакого преступления. Добрый Каулик на некоторое время спас Дормэсу жизнь; он дал ему возможность полежать месяц в затхлом тюремном госпитале и получать на обед похлебку с куском настоящей говядины. Тюремный врач, опустившийся пьянчужка, получивший медицинское образование в конце 80-х годов и в своей гражданской практике едва не наживший себе неприятностей за незаконные аборты, которые он совершал в трезвом состоянии, был тоже довольно добродушен и в конце концов разрешил Дормэсу пригласить доктора Олмстэда из Форта Бьюла; благодаря этому впервые за четыре недели Дормэс получил известия с воли.

В обычной жизни он не мог бы вынести и часа, не зная, что делается с его семьей и его друзьями, теперь же он в течение месяца не знал, живы ли они.

Доктор Олмстэд, повинный в такой же мере, как и Дормэс в том, что корпо называли изменой, едва сумел улучить момент, чтобы с ним поговорить, так как тюремный врач все время торчал в палате, шамкая себе что-то под нос и тыча наугад мазилкой с йодом в иссеченные плетьми спины своих пациентов. Олмстэд присел на край койки Дормэса, застеленной вонючими одеялами, которые не были в стирке уже много месяцев, и забормотал:

— Слушайте, но сами молчите. Миссис Джессэп ваши дочери здоровы; они очень напуганы, но арест им как будто не угрожает. У Лоринды Пайк тоже все благополучно. Ваш внук Дэвид отлично выглядит, хотя я боюсь, что из него выйдет заправский корпо, как и из всех теперешних юнцов. Бак Титус жив. Он в концлагере — около Вудстока. Наша ячейка НП делает, что возможно, — ничего не печатаем, но передаем сведения. Получаем их от Джулиэна Фока. Он идет в гору — вот потеха, — уже взводный командир! Мэри, и Сисси, и отец Пирфайкс продолжают распространять бостонские листовки и помогают Куину (моему шоферу) и мне переправлять эмигрантов в Канаду… Да, да, мы продолжаем… Это все равно, что подушка с кислородом для умирающего от пневмонии!.. На вас тяжело смотреть, Дормэс, вы стали похожи на призрак. Но вы поправитесь. При вашем тщедушном сложении у вас великолепные нервы. Этот рыцарь бутылки смотрит на нас. Прощайте!

Больше ему не разрешили повидаться с доктором Олмстэдом, но, видимо, влиянием Олмстэда объяснялось то, что, когда Дормэса выпустили из госпиталя, все еще очень слабого, но уже способного двигаться, он получил завидную должность уборщика камер и коридоров, а также уборных и умывальных. Было бы гораздо хуже, если бы его послали на работы в лесу на горе Фэйтфул, где стариков, падавших под тяжестью бревен, конвойные под началом садиста лейтенанта Стойта забивали до смерти, улучая момент, когда капитан Каулик смотрел в другую сторону. Это было также лучше тягостной праздности в исправительных «собачьих конурах», где заключенные лежали голышом в кромешной тьме и где «безнадежных» исправляли тем, что не давали им спать по сорок восемь или даже по девяносто шесть часов кряду. Дормэс старательно выполнял свои обязанности. Нельзя сказать, чтобы он особенно любил эту работу, но он гордился тем, что справляется с ней не хуже любого профессионала из греческой закусочной, и был рад облегчить участь товарищей по заключению хотя бы тем, что поддерживал в чистоте полы.

Да они мои товарищи, говорил он себе. Он видел, что он, вообразивший себя капиталистом на том основании, что мог по своей воле «нанимать и выгонять» теоретически был «предпринимателем», на деле оказался таким же беспомощным, как любой дворник, едва только крупному капиталу в лице корпо вздумалось от него отделаться. Но в то же время он упорно твердил себе, что он так же не верит в диктатуру пролетариата, как и в диктатуру банкиров и крупных собственников; он по-прежнему считал, что каждый врач, каждый проповедник, пусть экономически он так же зависим, как самый скромный из его паствы, должен все же чувствовать свое, хоть небольшое, превосходство над ними и должен поэтому работать больше, чем они, иначе он никуда не годный врач, никуда не годный проповедник. Он считал, что сам он был гораздо более знающим и честным репортером, чем Док Итчитт, и несравненно лучше разбирался в политике, чем большинство его читателей — лавочников, фермеров, фабричных рабочих.

И все же он настолько утратил свою буржуазную спесь, что ему льстило, его даже радовало, когда простые люди — фермеры, рабочие, шоферы и просто бродяги — называли его «Дормэс», а не «мистер Джессэп», когда они отдавали должное его храбрости во время экзекуций, его выдержке и умению ладить с людьми в переполненной камере, признавали в нем настоящего мужчину, чуть ли не равного себе.

Карл Паскаль посмеивался:

— А что я говорил вам, Дормэс! Вы еще станете коммунистом!

— Может быть, и стану, Карл, когда вы, коммунисты, выгоните всех своих лжепророков и хныкальщиков, перестанете гнаться за властью, восхвалять московское метро.

— Ну хорошо, пусть так, почему же вы тогда не присоединяетесь к Максу Истмэну? Говорят, он бежал в Мексику и у него там целая партия троцкистов чистейшей воды из семнадцати членов!

— Семнадцать членов? Слишком много. Мне надо чтобы восстал один человек — поднялся один на вершину горы и оттуда воззвал к людям. Я большой оптимист, Карл. Я все еще надеюсь, что Америка когда-нибудь поднимется до уровня Кита Карсена.

Доктор Лайонел Адаме, бакалавр искусств, доктор философии, негр, был сначала журналистом, потом американским консулом в Африке, а ко времени избрания Берзелиоса Уиндрипа — профессором антропологии в Гарвардском университете. У него, как и у прочих его коллег-негров, отобрали кафедру и передали ее более достойному и нуждающемуся белому, который участвовал в качестве фотографа в одной экспедиции на Юкатан и посему считался знатоком антропологии. В разгоревшейся полемике между сторонниками фабианской школы, рекомендовавшими неграм терпеливо сносить новое рабство, и радикалами, требовавшими объединения с коммунистами для борьбы за экономическое освобождение равно как белых, так и черных, профессор Адаме примкнул к первым.

Он разъезжал по стране и убеждал свой народ, что следует быть «реалистами» и строить свое будущее не на основе какой-нибудь фантастической утопии, а на основе неумолимой действительности.

Неподалеку от Берлингтона находилась небольшая колония негров, занимавшихся в основном овощеводством и садоводством. Большинство их было потомками рабов, которых до Гражданской войны переправляли в Канаду такие энтузиасты, как дед Трумена Уэбба, но которые были так преданы насильственно усыновившей их стране, что после войны вернулись в Америку. Из этой колонии в большие города ушло немало молодых людей, которые (до того как корпо принесли стране освобождение) работали в качестве сиделок, врачей, чиновников и продавцов.

В этой колонии профессор Адаме прочитал лекцию, в которой убеждал молодых цветных бунтарей стремиться к духовному самоусовершенствованию, а не к социальному возвышению.

Так как он не был лично известен в Берлингтоне, то капитану Оскару Ледыо, по прозвищу «Шэд», было поручено присутствовать на лекции в качестве цензора. Громадный и неуклюжий, он сидел в кресле в самом конце зала. Если не считать речей офицеров ММ и наставлений учителей в бытность его в начальной школе, это была первая лекция, которую ему довелось слышать, и она не очень-то ему нравилась. Его раздражало, что самонадеянный негр не лопотал на дурацком жаргоне, на котором изъяснялись черномазые в книжках Октава Рой Коуэна, любимого писателя Шэда, а пребойко чесал по-английски, не хуже самого Шэда. Еще более его раздражало, что эта болтливая образина так похожа на бронзовую статую, и, кроме того, — это было уже свыше человеческих сил — вырядилась в смокинг!

Поэтому, когда эта обезьяна, называвшая себя Адамсом, заявила, что среди негров есть хорошие поэты и учителя и даже врачи и инженеры, что было уже явным подтрекательством к антиправительственным действиям, Шэд дал знак своему взводу и арестовал Адамса посреди лекции, обратившись к нему со следующими словами:

— Ах ты, черномазая вонючка, я тебе покажу, как разевать пасть!

Доктора Адамса доставили в Трианонскии концлагерь Известный шутник лейтенант Стоит решил поместить негра в одну камеру с этими нахалами (почти коммунистами, можно сказать) Джессэпом и Паскалем, полагая, что это им придется не по вкусу. Но, как это ни невероятно, им, по-видимому, понравился Адамс: они разговаривали с ним так, будто он был белый, да еще с образованием! Тогда Стойт перевел его в одиночку, чтобы он мог как следует обдумать свое преступление, состоящее в том, что он укусил руку, кормившую его.

Мэри Гринхилл пришлось взять на себя руководство ячейкой Нового подполья в Форте Бьюла, когда Джулиан Фок, и его дед, и Джон Полликоп были арестованы и отправлены в ту же тюрьму, где был отец Мэри, и когда запуганные репрессиями более робкие революционеры, вроде Мунго Киттерика и Гарри Киндермана, совсем отказались от участия в НП. В этой ячейке остались теперь только Сисси, отец Пирфайкс, доктор Олмстэд со своим шофером и еще человек шесть. Мэри осуществляла руководство с превеликим гневом и усердием, но не слишком разумно. Вся деятельность ячейки ограничивалась теперь оказанием помощи при побегах за границу и передачей маловажных антикорповских материалов, которые удавалось добывать без Джулиэна.

Злой дух, вселившийся в Мэри с тех пор, как был казнен ее муж, овладел всем ее существом, и вынужденное бездействие приводило ее в ярость. Она совершенно серьезно заводила речь о политических убийствах. И раньше, задолго до того, как наступил день дочери Дормэса Мэри Гринхилл, защищенные золотом тираны трепетали в своих дворцах, вспоминая о молодых вдовах, вынашивавших планы мести в поселках между темных холмов.

Сначала она хотела убить Шэда Ледью, который (по ее предположению) собственноручно застрелил ее мужа. Но в таком маленьком городке, как Форт Бьюла, это убийство могло бы навлечь еще большие несчастья на ее уже и так сильно пострадавшую семью. Она не шутя предлагала (до того как Шэд был арестован и убит), чтобы Сисси в целях шпионажа согласилась с ним жить. Сисси, еще недавно столь легкомысленная дерзкая, а теперь, когда у нее отняли Джулиэна, похудевшая и молчаливая, была совершенно уверена, Мэри сошла с ума, и боялась спать с ней в одном доме. Она вспоминала, как однажды Мэри — в то далекое время, когда она была кристально ясной и кристально-твердой спортсменкой, — ударила хлыстом фермера, мучившего у нее на глазах собаку.

Мэри раздражала осторожность доктора Олмстэда и отца Пирфайкса, которые хоть и любили по-своему неопределенное состояние, называемое Свободой, вовсе не были готовы пойти во имя нее на мученичество. Она возмущалась, кричала на них: и они еще смеют называть себя мужчинами? Почему они тогда ничего не делают?

Дома ее ужасно раздражала мать, которая сокрушалась о пребывании Дормэса в тюрьме едва ли больше, чем о своих любимых столиках, поломанных при аресте.

Ее решение убить нового областного уполномоченного Эффингэма Суона созрело в равной мере под влиянием безмерного восхваления и возвеличения его в корповской печати и сообщений о его скоропалительных смертных приговорах в тайных донесениях Нового подполья. Она считала, что Суон даже больше повинен в смерти Фаулера, чем Шэд, который тогда еще не был отправлен в Трианон. Свои планы она обдумывала очень спокойно. Корповская пропаганда возрождения национальной гордости американцев немало способствовала тому, что мирные домохозяйки стали мыслить подобным образом.

Что касается деятельности Джулиэна до его ареста, то главный штаб Нового подполья в Монреале, по-видимому, не считал особенно ценными его сообщения о вымогательстве и жестокостях ММ и об их планах выслеживания агитаторов НП. Однако ему удалось своевременно предупредить несколько человек, которым угрожал арест и которые успели бежать в Канаду. По должности ему пришлось несколько раз принимать участие в порке. Он так дрожал при этом, что остальные минитмены смеялись над ним; и удары, которые он наносил, отличались подозрительной легкостью.

Он поставил себе целью добиться перевода в районный штаб ММ в Ганновере и для этого в свободное время изучал машинопись и стенографию. У него был замечательный план: пойти к старому другу семьи уполномоченному Фрэнсису Тэзброу сказать ему, что он хочет своими благородными качествами возместить государству неверность отца и получить место секретаря Тэзброу! Если бы только ему удалось заглянуть в личные бумаги Тэзброу! Вот был бы лакомый кусочек для Монреаля!

Во время свиданий с Сисси они не раз обсуждали этот замечательный план. Она на целые полчаса забывала тогда об аресте отца и Бака и о возрастающей душевной тревоге Мэри, за которой ей виделось безумие В самом конце сентября ей пришлось быть свидетельницей внезапного ареста Джулиэна.

Она наблюдала смотр войск ММ. Пусть она теоретически презирала синие мундиры ММ, о которых Уолт Троубридж не раз говорил: «Старинная эмблема героизма и борьбы за свободу кощунственно превращена Уиндрипом и его шайкой в символ жестокости, тирании и лжи», — это нисколько не мешало ей гордиться своим подтянутым, блистательным Джулиэном, официально возвышенным над его маленькой армией из десяти человек.

В тот момент, когда рота стояла вольно, окружной уполномоченный Шэд Ледью подкатил в большом автомобиле, выскочил, быстро подошел к Джулиэну, заорал: «Этот парень — изменник», — сорвал с воротника Джулиэна рулевое колесо ММ, ударил его по лицу и передал своим телохранителям, меж тем как сподвижники Джулиэна свистели, визжали и хохотали ему вслед.

Ей не разрешали навестить Джулиэна в Трианоне. Она ничего не знала о нем, кроме того, что он еще не казнен.

После гибели Мэри, которую похоронили с воинскими почестями, к ним заехал Филипп, совершавший судейский объезд штата Массачусетс. Он все только качал головой и поджимал губы.

— Честное слово, — сказал он Эмме и Сисси, — мне иногда невольно приходит в голову, что и отец и Мэри не в здравом рассудке, то есть я хочу сказать, были не в здравом рассудке. Мне очень неприятно это говорить, но в наше нелегкое время нужно смотреть правде в лицо, — я, право, иной раз готов предположить, что у нас в семье, видимо, есть какая-то склонность к безумию. Слава богу, я избежал этого несчастья — если у меня нет других достоинств, то, по крайней мере, я совершенно в своем уме! Хотя отец поэтому считает меня посредственностью. Вот у тебя этого совершенно нет, Mater. А тебе, Сесилия, нужно быть начеку (Сисси даже подскочила, не потому, что Филипп назвал ее сумасшедшей, — это она расценила бы как комплимент, — а оттого, что он назвал ее «Сесилия». Хотя в конце концов это действительно ее имя). — Мне очень неприятно говорить это тебе, Сесилия, но мне часто казалось, что у тебя есть опасная склонность к легкомыслию и эгоизму. Теперь выслушайте меня: как вы знаете, я очень занятой человек и просто не могу терять время на всякие споры и обсуждения; мне кажется, что теперь, когда Мэри уже нет, самое лучшее — я могу почти с полной уверенностью сказать, что Мерилла тоже так думает — это запереть ваш дом или, еще лучше, попытаться его сдать на то время, пока pater э-э… на то время, пока он будет отсутствовать. У меня, конечно, не такой большой дом, но в нем современные удобства, газовая плита, ванны паровое отопление и прочее, и у меня один из лучших телевизоров в Роз-лейн. Я не хочу вас обидеть, и бы там обо мне ни говорили, я всецело стою за сохранение традиций — так же как покойный бедняга Суон вам это известно, но в то же время мне кажется, что этот старый дом слишком мрачен и старомоден… я пытался убедить отца немного его модернизировать, да куда там… Как бы то ни было, я считаю, что тебе с Дэви надо немедленно переехать к нам в Вустер. Что касается тебя, Сисси, мы тебе, конечно, всегда рады но, может быть, ты предпочтешь что-нибудь более интересное, захочешь, например, вступить в Женскую бригаду помощи корпо…

— Дьявол бы его побрал с его добротой! — негодовала Сисси. Она даже не могла настроиться должным образом, чтобы как следует оскорбить его, а ей очень захотелось это сделать, когда она увидела, что он привез Дэвиду форму ММ и тот немедленно надел ее и расхаживал в ней с прегордым видом, выкрикивая по примеру мальчиков, с которыми он теперь играл: «Да здравствует Уиндрип!»

Она позвонила по телефону Лоринде Пайк и сообщила Филиппу, что поедет к Лоринде и будет помогать ей в кафе. Эмма и Дэвид уехали в Вустер; в последнюю минуту на вокзале Эмма решила прослезиться, хотя Дэвид напоминал ей о заверениях дяди Филиппа, что Вустер — это все равно что Бостон, Лондон, Голливуд и ранчо на диком Западе, вместе взятые. Сисси пока осталась в доме и стала подыскивать съемщика. Миссис Кэнди, намеревавшаяся открыть маленькую кондитерскую и не считавшая нужным посвящать Сисси в то, уплачено ли ей жалованье за последние недели, готовила ей теперь разные заморские блюда, которые во всем доме любили только Сисси и Дормэс, и они не без удовольствия обедали вместе на кухне.

Шэд решил, что пришла пора действовать.

Однажды ноябрьским вечером он бесцеремонно ввалился к ним в дом. Никогда Сисси так его не ненавидела, но никогда так и не боялась, зная, что он может отыграться на ее отце, Джулиэне, Баке и других заключенных в концлагере.

— Ну вот, твой дружок, Джулиэи, который думал, как ловко нас обошел, попался, бедняга, сам! — проворчал Шэд. — Больше он уж не будет тебе надоедать.

— Не так уж он был плох. Не будем говорить о нем… Может быть, сыграть тебе что-нибудь?

Ладно. Валяй. Я всегда любил настоящую музыку, — сказал вельможный уполномоченный, развалившись на кушетке и положив ноги в сапогах на штофное кресло. Он чувствовал себя хозяином в комнате, где когда-то выгребал золу из камина. Если он этим преследовал цель отвратить Сисси от такого противного духу корпо явления, как диктатура пролетариата, то он мог это сделать с гораздо большим успехом, чем судья Филипп Джессэп. Шэд ведь был заурядным темным представителем про-ле-та-ри-ата.

Послушав Сисси минут пять, Шэд забыл о своем намерении быть утонченным.

— Брось ты эти интеллигентские штучки! — рявкнул он. — Поди сюда и посиди со мной.

Сисси осталась сидеть у рояля. Что делать, если он попытается взять ее силой? Джулиэн уже не появится в решающий момент, чтобы спасти ее. Но она вспомнила про миссис Кэнди в кухне и улыбнулась.

— Чему это ты радуешься?

— Да… я как раз вспомнила про мистера Фока, как он блеял, когда вы его арестовали.

— Да, вот смех был. Старый хрыч мекал, как козел. (Интересно, хватит у нее сил убить его? И нужно ли его убивать? Намеревалась ли Мэри убить Суона или нет? Очень она повредит отцу и Джулиэну, если убьет Шэда? И, кстати, очень это больно, когда вешают?) Шэд зевнул.

— Слушай, Сис, как ты смотришь, чтоб нам с тобой махнуть недельки через две в Нью-Йорк? Поживем в свое удовольствие. Я сниму самый лучший номер в самом лучшем отеле, походим по театрам. Там сейчас идет «Вызываем Сталина» — говорят, штучка что надо — настоящее корповское искусство… будем пить самое настоящее шампанское. Ну а потом, если у нас все на лад, можно будет, если ты не возражаешь и пожениться.

— Шэд! Но нам же ни за что не прожить на твое жалованье. Я хочу сказать, корпо тебе мало платят, то есть не то чтобы мало, но надо бы побольше.

— Послушай, детка. Я вовсе не собираюсь всю жизнь перебиваться на несчастное жалованье окружного уполномоченного. Можешь мне поверить, скоро я стану миллионером.

И тут он ей все рассказал: рассказал всю подноготную о своих аферах, которую она так долго и тщетно пыталась выведать. Может быть, он разоткровенничался потому, что был трезв. В пьяном виде Шэд, вопреки всем правилам, становился сугубо осторожен и скрытен.

У него был план. Как и все, что придумывал Шэд Ледью, чтобы быстро разбогатеть, этот план был нелеп и трудно выполним. Сущность его планов всегда заключалась в том, чтобы самому избежать каких бы то ни было усилий и обездолить как можно больше людей. Так, еще в бытность свою работником он задумал заняться разведением собак, причем для начала В качестве окружного уполномоченного он не только, подобно всем корпо, брал взятки у лавочников, обещая им заступничество перед ММ, но и входил к ним в долю, обещая крупные заказы от ММ. Он похвастался Сисси, что у него в сейфе лежат тайные договоры с торговцами, написанные по всем правилам и скрепленные подписями.

Сисси с трудом выпроводила его в этот вечер, причем он ушел под впечатлением, что окончательная победа над ней займет не больше трех-четырех дней. После его ухода она долго рыдала от обиды и злости на плече миссис Кэнди. Та, прежде чем начать ее утешать, отложила в сторону большой мясной нож, с которым она, по-видимому, весь вечер простояла за дверью.

На следующее утро Сисси поехала в Ганновер и, глазом не моргнув, выболтала Фрэнсису Тэзброу все, что знала об интересных документах, хранившихся у Шэда в сейфе. Она никогда больше не видела Шэда Ледью. Сисси была потрясена, узнав о его убийстве.

Всякое убиийство казалось ей отвратительным. Она вообще не видела никакого героизма, а только варварскую жестокость в необходимости убивать, но она знала, что, если бы это оказалось нужным, она опять поступила бы так же.

Дом Джессэпа с большой помпой занял благороднеший римлянин, политический проходимец, экс-губернатор Айшэм Хаббард, которому надоело пробавляться мелкой спекуляцией недвижимым имуществом и угодным правом и который поэтому с удовольствием принял назначение на место Шэда Ледью.

Сисси поспешила в Бичер Фоллз к Лоринде Пайк. Отец Пирфайкс взял на себя руководство ячейкой НП не преминув при этом сказать, как он говорил ежедневно со времени избрания Бэза Уиндрипа, что он сыт по горло всей этой свистопляской и твердо решил немедленно ехать к себе в Канаду. На его письменном столе лежало расписание поездов, идущих в Канаду. Оно лежало там уже два года.

Диктатор Берзелиос Уиндрип день ото дня становился все более жадным к власти. Он по-прежнему говорил себе, что хочет прежде всего принести духовное и материальное оздоровление гражданам своей страны и что если ему и случается быть жестоким, то только по отношению к безумцам и реакционерам, предпочитающим никуда не годную старую систему. Однако после восемнадцати месяцев президентства его стала бесить наглость, с какой Мексика, Канада и Южная Америка (самой судьбой, несомненно, предназначенные стать его достоянием) резко отвечали на его резкие дипломатические ноты, отнюдь не торопясь стать частью его империи.

С каждым днем он требовал от всех окружающих более громких, более убедительных подтверждений своей правоты. Как он будет справляться со своими изнурительными обязанностями, если никто не будет оказывать ему поддержки? — спрашивал он. Всякого — Сарасона до последнего курьера, — кто ежеминутно уверял его в своей преданности, он подозревал в злых умыслах. Он постоянно усиливал свою личную охрану, а также постоянно увольнял телохранителей, теряя к ним доверие, а однажды даже расстрелял двоих Во всем мире у него не было никого, с кем бы он мог поговорить по душам, кроме его старого помощника Ли Сарасона да еще, пожалуй, Гектора Макгоблина. Он чувствовал себя одиноким, и иногда ему хотелось бы вместе с башмаками и новым костюмом сбросить с себя обязанности диктатора. Он не мог больше устраивать веселые попойки. Кабинет обратился к нему с нижайшей просьбой не куролесить в барах и ресторанах: это роняло его достоинство, к тому же общение с посторонними было для него небезопасно.

Ему оставалось лишь до поздней ночи играть в покер со своей охраной; в этих случаях он пил напропалую, страшно ругался и бешено вращал глазами, когда проигрывал, а это — при всей готовности телохранителей дать ему выиграть — случалось нередко, так как он всегда задерживал их жалованье и запирал от них ложки. Он больше уже не был развеселым рубахой-парнем Бэзом, но сам не замечал этого.

Тем не менее он продолжал кричать о своей любви к народу, хотя боялся и презирал отдельных людей, и все собирался совершить какое-нибудь историческое деяние. Он обязательно даст каждой семье обещанные 5 тысяч долларов, как только ему удастся это устроить.

В трианонском лагере вновь разрешили переписку и свидания. Миссис Кэнди приехала навестить Дормэса с неизменным слоеным кокосовым тортом, и он узнал от нее о смерти Мэри, об отъезде Эммы и Сисси и о свержении Уиндрипа и Сарасона. Но все эти новости, казалось, исходили из какого-то другого, нереального мира куда меньше его волновали — кроме мысли, что он ни когда больше не увидит Мэри, — чем обилие вшей и крыс в их камере.

На рождество запрет еще не был снят, и они отпраздновали его возле елки, сооруженной Карлом Паскалем из еловой ветки и папиросной фольги. Они смеялись — не очень весело — над своей елкой, тихонько напевали в темноте «Stille Nacht»[25], и Дормэс думал о всех товарищах в политических тюрьмах Америки, Европы, Японии и Индии.

Но для Карла товарищами, по-видимому, были только приобщенные к таинству марксизма — коммунисты. И, запертый с ним в одной камере, Дормэс болезненно переживал растущую ожесточенность и нетерпимость Карла — не менее трагический результат ненавистного режима корпо, а может быть, вообще диктатуры как таковой, чем гибель Мэри, Дэна Уилгэса и Генри Видера. В заключении Карл ни на йоту не утратил мужества, не утратил и изобретательности по части одурачивания стражи, но с каждым днем у него все меньше оставалось чувства юмора, терпимости к другим, дружеского тепла — всего того, что давало силы жить людям, запертым в одну клетку. Он и раньше относился к коммунизму, как к святыне — и иногда это было немного смешно, — но теперь он стал форменным фанатиком, и его фанатизм был так же ненавистен Дормэсу, как фанатизм инквизиции или протестантов-фундаменталистов; семья Джессэпа уже в течение трех поколений отвергала убийство во имя спасения души.

В своем рвении Карл становился невыносим. Ночью товарищи по камере не могли заставить его замолчать, даже рявкнув: «Заткнись! Дай спать! Ты из нас всех сделаешь корпо».

Иногда ему удавалось их убедить. Когда его товарищи по камере принимались проклинать лагерную стражу, Карл останавливал их:

Послушать вас, так все объясняется тем, что корпо, а в особенности минитмены, сплошь негодяи. Негодяев среди них, конечно, предостаточно. Но даже самые худшие из них, даже убийцы-профессионалы не лучают такого удовольствия, карая еретиков вроде с с вами, как честные, порядочные, тупоголовые корпо, обманутые разглагольствованиями своих лидеров о Свободе, Порядке, Обеспеченности, Дисциплине и Могуществе! Теми самыми громкими словами, которыми еще до Уиндрипа пользовались спекулянты, чтобы скрыть свои непомерные прибыли. А особенно в ходу у них было слово «Свобода»! Свобода отбирать пеленки у грудных детей! В наши дни честный человек не может спокойно слышать слово «свобода» после того, что сделали с ним республиканцы! И еще я вот что вам скажу: многие минитмены здесь в лагере такие же горемыки, как и мы с вами, — просто им не удалось найти порядочной работы в блаженной памяти золотом веке Франка Рузвельта — бухгалтеры, которым приходилось копать канавы, агенты по продаже автомобилей, которым никак не удавалось находить покупателей, солдаты, вернувшиеся с войны и узнавшие, что их место занято другими; все они пошли за Уиндрипом, потому что думали, что он им даст «обеспеченную жизнь», которую он обещал. Вот олухи! Они еще узнают!

Порассуждав таким образом еще часок о том, как отвратительна уверенность корпо в своей непогрешимости, товарищ Паскаль менял тему и пространно высказывался о непогрешимой правоте коммунистов — в особенности тех священных образцов коммунизма, которые блаженствовали в святом граде Москве, где, как полагал Дормэс, улицы вымощены необесценивающимися рублями.

Святой град Москва! Карл относился к нему с таким же нерассуждающим и слегка истеричным восхищением, с каким иные фанатики в свое время относились к Иерусалиму, Мекке, Риму, Кентербери и Бенаресу. Прекрасно, пусть себе, думал Дормэс. Пусть себе поклоняются своим священным источникам — это вовсе не такое уж плохое развлечение для умственно отсталых. Но тогда почему же они возражают если он считает священными Форт Бьюла, или Нью-Йорк, или Оклахома-сити?

Когда Дормэс как-то выразил сомнение, так ли велики залежи железа в России, Карл с пеной у рта стал доказывать, что это совершенно несомненно! Ведь Россия — это Святая Россия и в качестве полезного атрибута святости должна иметь достаточные запасы железной руды; чтобы знать это, Карлу вовсе не нужны специальные данные, ему достаточно веры.

Дормэс не возражал бы против поклонения Карла Святой России. Но ведь Карл осыпал его насмешками беспрестанно повторяя слово «наивно» (любимое, а может быть, и единственное известное журналистам-коммунистам слово), когда Дормэс заикался о поклонении Святой Америке. Карл часто говорил о фотографиях в московском журнале «News», изображавших сильно обнаженных девушек на русских пляжах, что они свидетельствуют о процветании рабочих при большевизме; но он считал совершенно такие же фотографии сильно обнаженных девушек на пляжах Лонг-Айленда свидетельством вырождения рабочих при капитализме.

Дормэс с тревогой думал о том, что борьба в мире идет не между коммунизмом и фашизмом, а между терпимостью и фанатизмом. А в Америке дело осложняется еще и тем, что наихудшие фашисты отрекаются от слова «фашизм» и проповедуют порабощение капитализму под видом конституционной и традиционной исконно американской свободы. Они хуже всех потому, что крадут не только заработную плату, но также и честь. Преследуя свои цели, они готовы цитировать не только священное писание, но также и Джефферсона.

Превращение Карла Паскаля в такого же фанатика, как большинство вождей коммунистической партии, потому огорчало Дормэса, что когда-то он простодушно надеялся, что массовость коммунизма является залогом спасения от циничного диктаторства. А теперь он видел, что должен остаться одиноким — «либерал», презираемый всеми шумливыми пророками за отказ быть послушным орудием и тех и других. Но на худой конец, либералы, сторонники терпимости, может быть, сумеют сохранить что-то от цивилизации, независимо от того, какой вид тирании установится в мире. Когда я думаю об истории, я все больше и больше убеждаюсь, — размышлял Дормэс, — что все лучшее было создано свободным, ищущим, критическим духом, сохранение этого духа гораздо важнее, чем какая бы ни было социальная система. Но и поклонники ритуа-и варвары способны запереть людей науки и заставить их замолчать навсегда».

Да, самое ужасное из содеянного этими врагами чести и совести, промышленными пиратами и их преемниками, вооруженными дубинками корпо, — это то, что они превратили смелых, добрых, пылких и полуграмотных Карлов Паскалей в ожесточенных фанатиков. И как великолепно это у них получилось! Дормэсу было тяжело с Карлом; ему приходило в голову, что его следующим тюремщиком может оказаться не кто иной, как сам Карл; он вспоминал, как большевики, придя к власти, с полной уверенностью в своей правоте арестовали таких замечательных женщин, как Спиридонова, Брешковская и Измаилович, которые своей деятельностью против царя, своей готовностью снести сибирскую ссылку во имя «свободы для народных масс» немало содействовали свершению революции, благодаря которой большевики сумели взять в свои руки управление страной, и не только снова запретить народным массам свободу, но еще и объяснить им, что свобода — это всего-навсего дурацкий буржуазный предрассудок.

Таким образом, Дормэс, спавший на расстоянии двух с половиной футов над своим старым приятелем, чувствовал себя совершенно одиноким. Генри Видер, Виктор Лавлэнд и мистер Фок были уже покойниками, а с Джулиэном, которого держали в одиночной камере, ему почти не удавалось поговорить.

Дормэс мечтал о побеге; эта мысль неотвязно владела им во сне и наяву, доводя его почти до безумия; ему показалось, что у него остановилось сердце, когда однажды взводный Арас Дили шепнул ему в уборной, где Дормэс как раз мыл пол:

— Послушайте, мистер Джессэп, миссис Пайк устраивает вам побег. Я вам помогу бежать, как только будет возможно.

Все дело было в часовых, несших караул за оградой лагеря. Как уборщик, Дормэс имел возможность выходить из своей камеры. Арас ослабил доски и раздвинул колючую проволоку в одном проходе между зданиями. Но за оградой Дормэса могли подстрелить часовые.

С неделю Арас наблюдал. Он знал, что один из ночных часовых частенько напивался пьяным. Ему прощали это за то, что он лучше других умел избивать смутьянов. В течение недели Арас всячески поддерживал пагубную привычку часового за счет Лоринды и делал это с таким усердием, что его самого дважды уносили в кровать без чувств. Снэйк Тизра заинтересовался было этим делом, но Снэйк и сам после двух рюмок настраивался на демократический лад и запевал «Старую прялку».

Арас по секрету сообщил Дормэсу:

— Миссис Пайк… она боится послать вам записку, как бы ее кто не перехватил, но она просила сказать вам, чтобы вы никому из товарищей не говорили, что собираетесь улизнуть, а то все может всплыть наружу.

И вот однажды вечером, когда Арас сунул голову к ним в камеру и грозно рявкнул: «Эй ты, Джессэп, что же это у тебя один бак совсем грязный?» — Дормэс спокойно окинул взглядом камеру, которая в течение шести месяцев была для него спальней, кабинетом и скинией, взглянул на Карла Паскаля, который читал на своих нарах, медленно покачивая ногой в одном рваном носке, на Трумена Уэбба, штопавшего штаны, на клубы табачного дыма под потолком вокруг электрической лампочки и молча вышел в коридор.

Стояла мглистая январская ночь.

Арас сунул ему старую шинель ММ, шепнул на ходу: «Третий проход справа; фургон против церкви на углу» — и исчез.

Дормэс на четвереньках пролез под колючей проволокой и спокойно вышел на улицу. Вдалеке маячил единственный часовой, и он, судя по нетвердой походке, был пьян. За квартал от него стоял мебельный фургон.

Шофер и его помощник приподняли его домкратом и, видимо, готовились менять огромную шину. При свете фонаря Дормэс рассмотрел, что шофер был тот самый человек с физиономией бандита, который развозил пакеты с листовками Нового подполья.

Шофер буркнул: «Влезайте — живо». Дормэс притаился между письменным столом и качалкой.

В то же мгновение он почувствовал, что фургон стал прямо — из-под него вытащили домкрат, — и услышал голос шофера:

— Порядок. Поехали. Придвиньтесь-ка поближе и послушайте, что я вам скажу, мистер Джессэп. Вам слышно? ММ не слишком-то строго стерегут таких, как вы, почтенных джентльменов. Они считают, что стоит у вас отобрать ваши конторы, особняки и автомобили, у вас уже ни на что не хватит пороху. Но вы вроде не такой человек, мистер Джессэп. А потом они уверены, что, даже случись вам бежать, они без труда поймают вас снова, потому что вам не спрятаться, как парню, который уже давно шатается без работы и немало побродяжил на своем веку. Но вы не беспокойтесь, мы все устроим. У революционера всегда есть настоящие друзья — и враги тоже, это уж верное слово.

Тут только Джессэпу пришло в голову, что по приговору Эффингэма Суона он в случае побега подлежит смертной казни.

— А ну его ко всем чертям! — пробормотал он, как это делал Карл Паскаль, и с наслаждением вытянулся в мчавшемся грузовике, радуясь движению.

Свободен! Мимо него мелькали огни встречных деревень.

Один раз его спрятали под сеном в сарае; в другой раз — в еловой роще высоко на горе; а одну ночь он проспал на крышке гроба в мастерской гробовщика. Он крался укромными тропинками; ехал в машине аптекаря; укутанный в меховое пальто с высоким воротником и в меховой шапке трясся в коляске мотоцикла сотрудника Нового подполья, служившего взводным командиром у ММ. Последний высадил его перед нежилым домиком, к которому их привел извилистый проселок. У дома этого был совсем запущенный вид: некрашеные, потемневшие стены, осевшая крыша и сугробы до самых окон.

Дормэс подумал, что это ошибка. Мотоцикл с грохотом отъехал; он постучал в дверь, и ему открыли Лори да Найк и Сисси, вскрикнувшие в один голос:

— Милый!

Он мог только пробормотать:

— Ну вот!

С него стащили меховое пальто, и он стоял посред комнаты с ободранными обоями и совершенно пустой если не считать железной кровати, двух стульев и стола, — маленький человек с грязным лицом, бледным к худым, как после болезни; его когда-то холеные усы и борода казались пучками свалявшейся соломы, волосы космами свисали на шею, одежда висела клочьями, — старый, больной, унылый бродяга. Он опустился на стул и уставился на женщин. Может быть, они и настоящие — может быть, они действительно здесь; может быть, он и вправду на небесах и смотрит на двух самых главных ангелов, — но он так часто и так жестоко обманывался в своих видениях за эти ужасные месяцы! Дормэс разрыдался, а они утешали его, ласково гладя и даже не очень много болтая.

— Я приготовила для тебя горячую ванну.

— А я помою тебе спину.

— А потом мы дадим тебе горячего куриного бульона и мороженого.

Это было все равно что услышать: господь бог ожидает тебя на своем троне, и благословенны будут все, кого ты благословишь, и враги твои будут повержены в прах!

Эти святые женщины действительно достали длинную жестяную ванну, поставили ее на кухне, наполнили водой, согретой в чайнике и в кастрюле на печке, приготовили щетку, мыло, большую губку и такое длинное пушистое банное полотенце, какого Дормэс даже не помнил. А Сисси еще умудрилась привезти из Форта Бьюла его башмаки, рубашки и три костюма, которые казались ему теперь королевским одеянием.

Он в течение шести месяцев ни разу не принял горячей ванны, вот уже три месяца носил одно и то же белье и два месяца (в самую зиму) обходился без носков.

Если ли увидев Лоринду и Сисси, он почувствовал близость рая, то, медленно, с наслаждением погрузившись в горячую ванну, он окончательно уверился, что попал на небо и предался райскому блаженству.

Они вошли в комнату, когда он был еще полуодет, так же мало заботясь о скромности, как если бы он был двухлетним ребенком, с которым у него действительно появилось что-то общее. Они сначала посмеивались, но смех этот сменился приглушенными вскриками ужаса, когда они увидели его иссеченную спину. Но даже и тогда Лоринда сказала только: «О мой милый».

Если Сисси в свое время радовалась, что Лоринда избавила ее от материнских забот, Дормэс наслаждался ее заботами. Снэйк Тизра и трианонский концлагерь не баловали его заботливостью.

Лоринда смазала ему спину мазью, потом припудрила. Подстригла его, и не так уж плохо. Она готовила для него жирные, сытные блюда, о которых он мечтал, голодая в своей камере: бифштекс с луком, маисовый пудинг, гречневые пироги с колбасой, яблоки в тесте и грибной суп-пюре.

Когда готовился его побег, было решено, что везти его в ее уютное кафе в Бичер Фоллз небезопасно. ММ уже заглядывали туда в поисках его. Но Лоринда и Сисси оборудовали для беглецов, переправляемых в Канаду по поручению Нового подполья, этот невзрачный домик, поставив туда полдюжины кроватей и заготовив массу консервов и банок замечательного (по мнению Дормэса) меда и варенья. Перейти через канадскую границу теперь было гораздо легче, чем в те времена, когда Бак Титус пытался тайно перевезти туда семью Джессэпа. Теперь была разработана система, как в славные времена сухого закона: в нее входили и новые лесные тропинки, и подкуп пограничников, и поддельные паспорта. Дормэсу не угрожала никакая опасность. Но береженого бог бережет, и Лоринда и Сисси, взявшие себе манеру обсуждать дела Дормэса, игнорируя его присутствие и ничуть его не стесняясь, словно это был ребенок, который не может их понять, поразмыслив, пришли к выводу, что его следует омолодить.

Покрасим волосы и усы в черный цвет и сбреем бороду, — вслух размышляла Лоринда. — Жаль, что у нас мало времени, — его стоило бы облучить его солнцем, чтобы придать ему великолепный флоридский загар.

— Да, — сказала Сисси, — он будет очень мил.

— Я не позволю сбривать бороду, — запротестов Дормэс. — Почем знать, какой у меня окажется подбородок.

— Он, кажется, все еще думает, что он владелец газеты и любимец общества в Форте Бьюла? — подивилась Сисси, и они безжалостно взялись за дело.

— Оттого и получаются эти проклятые войны и революции, что женщины, если им дать волю… ох! Осторожнее!.. До смерти заласкают любого мужчину, имевшего несчастье попасть к ним в лапы. Красить волосы — это надо придумать! — негодовал Дормэс.

И все же он до неприличия обрадовался, что у него оказалось моложавое лицо и вполне терпимый, упрямый подбородок. Сисси отправили обратно в Бичер Фоллз поддерживать в кафе видимость жизни, а Лоринда с Дормэсом три дня поглощали бифштексы и пиво, играли в пинокль и валялись в постели, без конца вспоминая все, что они передумали друг о друге за эти одинокие шесть месяцев, которые были длиннее шестидесяти лет. Дормэс навсегда сохранил воспоминание об этой бедной деревенской спальне с лоскутом красного ковра и с парой шатких стульев и о Лоринде, свернувшейся калачиком на кровати, — воспоминание, воплощавшее для него не убожество зимы, а юность и романтическую любовь.

А потом на лесной полянке, среди опушенных снегом елей, в нескольких футах от канадской границы он заглянул в глаза двум любимым женщинам, коротко простился с ними и шагнул в изгнание, оставив позади Америку, по которой он уже теперь страстно тосковал.

Борода его снова отросла, он был с ней дружен столько лет, что ему очень недоставало ее все это время. Его волосы и усы снова приобрели почтенный стальной оттенок, вместо лилово-черного цвета, который был особенно неестественным при электрическом освещении. Он больше не волновался при виде бараньей отбивной или куска мыла. Но и до сих пор им каждый раз овладело радостное удивление при мысли, что он может говорить все, что ему угодно, говорить, как ему угодно, и говорить публично.

Он сидел в монреальском кафе с двумя своими ближайшими друзьями, двумя товарищами по работе в отделе пропаганды и печати Нового подполья (Уолт Троубридж был его председателем), и эти друзья были не кто иные, как Пирли Бикрофт, номинальный президент Соединенных Штатов, и Джо Элфри — колоритный молодой человек, бывший важный представитель коммунистической партии в Америке, работавший там под именем мистера Кэйли до тех пор, пока его не вышвырнули из этой малочисленной организации за создание «единого фронта» с социалистами, демократами и даже хористами во время антикорповского восстания в Техасе.

Потягивая пиво, Бикрофт и Элфри, как обычно, препирались. Элфри настаивал, что единственное решение американской проблемы было в диктатуре лучших представителей трудящихся масс, диктатуре строгой и, если нужно, насильственной, но (и это была его новая ересь) не подчиненной Москве, Бикрофт же легкомысленно утверждал, что «единственное, что нам нужно», — это возврат к тем же политическим партиям, к тому же выколачиванию голосов и к тем же разглагольствованиям Конгресса, как было в благополучные дни Уильяма Мак-Кинли.

Дормэс откинулся на спинку стула, не особенно интересуясь тем, какую чепуху несли его друзья, лишь бы можно было говорить без опасения, что официанты — тайные шпионы ММ. Он удовлетворялся сознанием, что, как бы то ни было, Троубридж и другие подлинные вожди никогда уж не согласятся на правительство, основанное на корысти, заинтересованное в корысти и существующее во имя корысти. Он с удовольствием вспоминал о том, что как раз вчера Уолт Троубридж (он узнал это от его секретаря) отказал Уилсону Шейлу, нефтяному магнату, который приехал, чтобы предложить Троубриджу — по-видимому, вполне искренне — свое состояние и свой организаторский опыт.

— Ничего не выйдет. Очень сожалею, Уилл. Но не можем принять ваше предложение. Что бы ни случилось — даже если Хэйк придет сюда и перережет нас всех нас с нашими канадскими хозяевами, — вам и подобным вам ловкачам-пиратам пришел конец. Что бы ни случилось, к какой бы новой системе правления мы ни пришли, как бы она ни стала называться — «кооперативное государство», или «государственный социализм», или «коммунизм», или «возрожденная традиционная демократия»! — ее будет отличать новый дух. Управление страной — это не призовое состязание для нескольких ловких и решительных спортсменов вроде вас, Уилл, а всенародное объединение на товарищеских началах, в котором государство является хозяином важнейших ресурсов страны и в котором худшим видом преступления считается не убийство, не похищение, а использование государства в своих личных интересах, в котором мошенник, продающий бесполезные или вредные лекарства, или человек, обманувший Конгресс, будет наказываться строже, чем парень, из ревности зарубивший топором соперника… Что? Что тогда будет с такими, как вы? Кто знает! Что стало с динозаврами?

Так что работой своей Дормэс был доволен.

Вещи были уложены. На это ушло совсем мало времени, ибо весь его багаж состоял из туалетных принадлежностей, одной смены белья и первого тома шпенглеровского «Заката Европы». Скоро уже пора на вокзал, а пока он сидел в вестибюле гостиницы. Внимание его привлекло появление дамы, необычайно шикарной для этой скромной гостиницы: в роскошном шелковом платье, с завивкой-перманент, с накрашенными ресницами. Она прошла через вестибюль, прислонилась к колонне, вертя в руках длинный мундштук, и уставилась на Дормзса. Казалось, он чем-то забавлял ее.

Кто это, корповская шпионка?

Она лениво направилась к нему, и он вдруг узнал Лоринду Пайк и замер, разинув рот.

Ах, нет, милый, — смеясь проговорила она, — не аи, что я сменила род занятий. Просто на такой маскарад лучше всего клюют корповские пограничники, Правда, меня трудно узнать?

Дормэс поцеловал ее с такой страстью, что шокировал всех окружающих: они не привыкли к подобным ценам в своей респектабельной гостинице.

…И вот Бэз Уиндрип стал президентом Соединенных Штатов Америки. В Белом доме расположился пестрый табор проституированных политиканов, дипломированных убийц, садистов в профессорских очках. Возле Большого мешка с Золотом произошла смена караула. Часовые в касках, украшенных перьями демократических лозунгов, были отправлены в кордегардию. На их места, печатая шаг, встали идеологические парашютисты — чудовища с гнилыми мозгами, похожие на оккультных персонажей из фильмов Хичкока. В этой смене караула тень Гитлера была разводящим.

Итак, к власти в США пришел фашизм, выряженный в защитные цвета «истинного американизма». В пивных стойлах топают копытами нетерпеливые погромщики. Минитмены — разбойничья гвардия новоявленного фюрера — маршируют по улицам городов. Подвыпившие опричники «верховного вождя страны» Громят квартиры «активных негров», коммунистов и вообще людей «рузвельтовского толка». Бульварные листки с пылким усердием сообщают о роспуске всех, партий, кроме «корпоративной». Догадливые приверженцы нового строя тащат на площади еретическую литературу. На веселых кострах жгут книги Хемингуэя и Марка Твена, корчится в огне Мартин Чезлвит Диккенса. В джунглях фашизированных городов бродят красномордые хищники. Сдвинув котелки на затылок, они грозно мурлыкают гимны в честь своего повелителя.

Тот, кто хотел бы ознакомиться с сутью программы Бэза Уиндрипа, может удовлетворить свое любопытство чтением «Майн Кампф». Я же приведу здесь несколько образчиков стиля нового президента.

— У меня одно желание — заставить всех американцев понять, что они всегда были и должны оставаться впредь величайшей расой на нашей старой земле, и второе — заставить их понять, что, каковы бы ни были между нами кажущиеся различия — в смысл богатства, знаний, способностей, происхождения и влияния (все это, конечно, не относится к людям отличной от нас расы), все мы братья…

И еще:

— Всякий честный агитатор, то есть человек, честно изучающий и рассчитывающий средства для наиболее эффективного осуществления своей миссии, очень скоро убеждается, что было бы плохой услугой в отношении простого народа — это просто сбивает его с толку — знакомить его с действительным положением вещей с той же полнотой, как и более высокие слои общества.

Этот вполне своеобразный стиль Уиндрипа, несомненно, был многообещающим. Одна из его поклонниц, знаменитая Аделаида Гиммич, автор нашумевшего проекта — посылать из США каждому американскому солдату на любой фронт, где бы он ни был, по клетке с канарейкой, — заявила на банкете в Форте Бьюла: «По-моему, чтобы научиться Дисциплине, нам нужно снова пережить настоящую войну». А генерал Эджуэйс тут же брякнул без обиняков:

— Признаюсь: хотя я и ненавижу войну, но есть вещи и похуже. Ах, друзья мои, гораздо хуже! Это — состояние так называемого «мира», когда рабочие организации заражены, словно чумными микробами, безумными идеями анархической красной России!.. Состояние «мира», когда университетские профессора, журналисты и видные писатели тайно распространяют все те же возмутительные обвинения против Великой старой конституции!.. Нет, такой «мир» гораздо хуже самой ужасной войны!.. А теперь я могу сообщить вам хорошие новости! Проповедь неприкрытой наступательной силы очень быстро распространяется в нашей стране…

Генерал Эджуйэс знает, что он говорит. События, видимо, не заставят себя долго ждать. Известно, что в казармах США особой популярностью пользуется новая песенка, сочиненная в недрах пропагандистского отдела военного министерства:

Есть основания полагать, что объявление Уиндрипом войны Мексике — дело нескольких часов. Прежде чем зажечь мировой пожар, Соединенные Штаты хотят оккупировать весь американский континент.

Читатель, который из начала этой статьи сделает вывод, что он прозевал новые президентские выборы в США, ошибется. Все, что мы рассказали, происходит на страницах романа Синклера Льюиса «У нас это невозможно». Книга эта вышла за океаном в 1935 году и рисует воображаемый фашистский переворот, приуроченный к выборам президента в 1936 году.

Если вспомнить реальные события того времени, то станет ясной достоверность источников романа. Национальная ассоциация промышленников была встревожена либеральными реформами «нового курса». Реакция попыталась устроить «Марш на Вашингтон», наподобие похода Муссолини на Рим. Речь шла — ни больше, ни меньше — о свержении Франклина Рузвельта. Кучера бизнеса рассчитывали заодно «взять под уздцы» «умеренную часть» Конгресса. Старому зубру в генеральских погонах Ван Хорну Мосли (однофамильцу английского «фюрера») поручили возглавить Американский легион и бросить его в Путч. Когда дошло до дела, он струсил, затея провалилась. Таким образом, Льюис описывает несовершившиеся события. Основа романа — факты, которых не было в жизни. Совместимо ли это с реализмом? Да, вполне.

Государственную систему США нельзя назвать фашистской. Но фашизм имеет в этой стране могущественных покровителей. Живительный дождь щедрых субсидий орошает его многочисленные организации. Они располагают газетами, журналами, издательствами, клубами. Явления и тенденции, родственные фашизму, уже давно существуют в США. Синклер Льюис воплотил эти тенденции в образы. Он слил реализм с фантастикой. И даже беглый анализ позволяет обнаружить в этом сплаве драгоценные свойства тонко-саркастичного памфлета. Автор создал галерею портретов алчных бизнесменов, обезумевших генералов, гориллообразных мещан, жаждущих свести с ума американский народ, скомандовать ему: «В атаку!» — И бросить на поля апокалиптических битв за мировое господство.

«В атаку!» — так и называется катехизис, составленный из речей героя романа Бэза Уиндрипа, — книжонка, содержащая больше планов «преобразования мира», чем все романы Герберта Уэллса, вместе взятые. Без риска ошибиться можно утверждать, что одним из прототипов Уиндрипа был ныне покойный губернатор Луизианы фашист Хьюи Лонг.

Однажды Франклин Рузвельт, доверительно беседуя с близким ему человеком, сказал:

— Действуя гитлеровскими методами, Лонг хочет выставить свою кандидатуру на президентских выборах в 1936 году. Он надеется собрать сто голосов на съезде демократической партии. После этого он намерен организовать самостоятельную группировку совместно с представителями прогрессивного блока Юга и Среднего Запада… Таким образом он рассчитывает победить демократов и привести к власти реакционного кандидата от республиканской партии. К 1940 году положение в стране, по мнению Лонга, будет таково, что он станет диктатором[26].

И вот фабула романа «У нас это невозможно» развертывается так, как если бы план Лонга был проведен в жизнь.

Но дело совсем не в конкретной аналогии. Синклер Льюис понимал — и именно в этом огромная ценность его романа для наших дней, — что ростки фашизма укоренились не только у обочин американской общественной жизни, но и проникли, то здесь то там, на основную магистраль политики США.

Роман Синклера Льюиса вышел в свет на русском языке четверть века тому назад. Я перечитал сейчас свою рецензию об этом произведении, напечатанную в то время, просмотрел другие статьи, и, скажу откровенно, они были несколько спокойнее самого романа. Иные важные подробности в размышлениях Льюиса и героев романа ускользнули от его критиков. Очевидно, двадцать пять лет тому назад мы знали Соединенные Штаты хуже, чем теперь.

А сейчас можно твердо сказать: во всей американской литературе нет и не было романа, который бы с такой силой предвидения на много лет вперед проследил извилистый процесс формирования фашизма в Штатах. И в этом смысле «У нас это невозможно» мы могли бы сравнить только с антифашистскими романами Фейхтвангера, и, прежде всего с «Успехом» и «Семьей Опперман». Синклер Льюис вполне отчетливо предсказал инквизиторский маккартизм и многие другие явления, вплоть до тех, какие мы наблюдаем в политической жизни США сегодня.

Любопытна такая деталь. Опричники фашиста Уиндрипа названы в романе «minute men». Но сегодня в США существуют люди, рекомендующие себя именно так: «минитмены». Это вооруженная до зубов, суперпогромная, антикоммунистическая организация, чей лидер Роберт Боливер Депью полагает, что третья мировая война уже началась.

Как произошло такое совпадение? Уж не взял ли фашист Депью это наименование из антифашистского романа? Нет, конечно. Все дело в том, что Синклер Льюис превосходно изучил стремление американской реакции к демократическому камуфляжу. Его характеристика общества «Дочерей Американской Революции» может считаться классической: «…организация эта состоит из женщин, тратящих одну половину своего времени на то, чтобы хвастаться своим происхождением от свободолюбивых американских колонистов 1776 года, а вторую, чтобы яростно нападать на своих современников, исповедующих именно те принципы, за которые боролись эти колонисты».

И вот, порывшись в материалах о войне американцев с англичанами за независимость, вы встретите упоминание о «минитменах» — людях, «готовых в минуту», иначе говоря, народных ополченцах славной эпохи, увековеченной в поэме Лонгфелло «Скачка Поля Ревира».

И когда Синклер Льюис назвал фашистскую гвардию Уиндрипа «minute men», он предугадал еще одну вполне конкретную фоому кощунственной эксплуатации фашизмом духовных реликвий американца. Предугадал, как мы видим, точно. Минитмены возятся с пулеметами, проводят полевые учения, горланят свои песни и, можно поручиться, не знают, что давно-давно старый умный писатель предсказал их появление, их безумие и даже их название…

Центральная фигура романа, Дормэс Джессэп, — редактор и издатель провинциальной газеты «Дейли Информер». Где-то мы уже встречали облик этого человека — утонченного хранителя моральных богатств, спокойного собирателя духовных ценностей. Дормэс Джессэп — это Густав Опперман, выросший на американской почве. Так же, как и его немецкий собрат, Дормэс непоколебимо верит в устойчивость окружающего.

Мир Дормэса Джессэпа складывается из обширного собрания любимых книг, серьезной привязанности к Лоринде Пайк, бесконечных часов упоительного раздумья в рабочем кабинете, привычной и в меру обременительной работы в редакции. Это спокойный мир современного отшельника, укрывшегося в башне из слоновой кости или, вернее, пластмассовой «под слоновую кость», с паровым отоплением и горячей водой из крана.

Тридцать семь лет Дормэс Джессэп редактировал «Дейли Информер». В 1920 году он выступал за признание России и тем стяжал себе опасную репутацию отъявленного коммуниста. Передовицами о невиновности Тома Муни и осуждением вторжения Соединенных Штатов в Никарагуа он нарушил покой своих друзей, поверг в смятение половину благонамеренных подписчиков и окончательно утвердил за собой славу смутьяна.

Вся эта «крамола» не заключала в себе последовательной революционности. Статьи провинциального редактора диктовались благородным сердцем человека, испытывающего инстинктивное отвращение и даже ненависть ко всякому акту жестокости и несправедливости. Он с издевкой говорит о «войне за освобождение Кубы, за освобождение жителей Филиппинских островов, которых никак не устраивало качество нашей свободы». Но автор этих гневных обличений «прекрасно понимал свою позицию, знал, что весьма далек от левого крыла радикалов и в лучшем случае он умеренный, вялый и, пожалуй, немного сентиментальный либерал».

Роман Синклера Льюиса особенно роднит с «Семьей Опперман» та часть, где автор изображает приход американского фашизма к власти. Синклер Льюис цитирует газетные статьи, политические декларации, речи государственных деятелей. Это производит впечатление подлинной документации. И не удивительно. Фашистские тенденции Америки того времени овеществлены в бесчисленных газетных отчетах о политическом буйстве Хьюи Лонга, демагогических проповедях радиопопа Кофлина, бандитских похождениях куклуксклановцев, в множестве фактов откровенного служения государственной власти трестированному капиталу.

Осматриваясь вокруг и разгадывая демагогию Бэза Уиндрипа, рвущегося в Белый дом, Джессэп думает о том, что произойдет дальше: «..очень возможно, что эта шайка втянет нас в какую-нибудь войну, просто чтобы потешить свое безумное тщеславие… И тогда меня, либерала, и вас, плутократа, притворяющегося консерватором, выведут и расстреляют в три часа утра». Его собеседник Тэзброу, будущий фашистский деятель, решительно возражает: «У нас в Америке, это невозможно! Америка — страна свободных людей».. И тогда Дормэса прорывает: «Черта с два невозможно, отвечу я вам: нет в мире другой страны, которая так легко впадала бы в истерию… или была бы более склонна к раболепству чем Америка».

В окружении Дормэса есть люди, поговаривающие о «сильной личности»: демократические институты, дескать, не в силах навести порядок в стране, вылечить ее болезни. Что, например, делать с безработными, этими «ленивыми шалопаями, которые кормятся пособием», как говорит о них банкир Краули? Нужен доктор, который возьмет пациента в руки и заставит его выздороветь, хочет он того или нет. Слово «фашизм» не должно пугать… На это звериное воркование Дормэс замечает, что он знает о лечении сифилиса прививкой малярии, но никогда не слышал, чтобы малярию лечили прививкой сифилиса. Экстравагантное сравнение помогает Дормэсу сформулировать основную мысль: «Лечить язвы демократические язвами фашизма! Странная терапия!»

Дормэс встревожен. Он еще пытается себя утешить: «Если у нас когда-нибудь и будет фашистская диктатура, то все будет совсем иначе, чем в Европе, — слишком сильны в Америке юмор и дух независимости». Однако вскоре вышло так, что двое-трое друзей были единственными людьми, с которыми он рисковал говорить о чем-либо более серьезном, чем о том, будет сегодня дождик или нет. При тирании даже мужская дружба — ненадежное дело. После прихода к власти Уиндрипа Дормэс Джессэп неожиданно обнаружил, что плети и кандалы причиняют такие же мучения в чистом американском воздухе, как в болотных туманах Пруссии. Тот, кто был недоволен новыми порядками, не мог заявить о своем недовольстве дважды.

Хроника подвигов клики Уиндрипа в точности воспроизводит насилия германского фашизма, неслыханно обогатившего своей деятельностью каталог уголовных преступлений.

Синклер Льюис располагал неплохой информацией. Помимо печатных источников — общедоступных и полусекретных, он располагал точными и документированными материалами, собранными его женой. Уильям Додд, посол США в Германии периода 1933–1938 годов, сообщает любопытную подробность. Он пишет в своем дневнике: «Сегодня (это было 24 августа 1934 года, как раз в период, когда автор «У нас это невозможно» приступал к работе над этим романом. — А. К.) в одиннадцать часов пришла миссис Синклер Льюис, которая в литературных и художественных способностях не уступает своему знаменитому мужу, и мы около получаса беседовали о ее намерении изучить и описать современную германскую социально-философскую систему»[27]. (Заметим, опять-таки в скобках, что через непродолжительный срок миссис Льюис — известная журналистка Дороти Томпсон — получила приказ гитлеровских властей покинуть Германию в течение двадцати четырех часов. — А. К.)

Бэз Уиндрип не медлил. Железная рука осуществила его программу. Умилительная проповедь о перераспределении богатств обернулась новыми прибылями концернов. Безработицу «устранили» лагерями трудовой повинности. Сложнее обстояло с ликвидацией преступности. Но наконец и эта проблема была разрешена по германо-итальянскому образцу. Наиболее закоренелые уголовники поменяли стезю кустарного порока на широкую дорогу модернизированного злодейства — они стали инспекторами в штурмовых отрядах «минитменов».

Дормэс Джессэп с его политикой, выражавшейся формулой «поживем-увидим», увидел более чем достаточно.

Синклер Льюис поставил своего героя вплотную перед выбором: белый платок капитуляции или борьба не на жизнь, а на смерть. И Дормэс Джессэп решил: действие! Он понял, что с фашизмом нужно бороться не в кружевных, но в железных перчатках. Решимость его не могут поколебать ни тюрьма, ни беспощадное избиение, когда арестованного заставляют громко считать удары, пока он не теряет сознание, ни стража, забавляющаяся стрельбой перед самым носом арестованного, думающего, что это и есть казнь. Страдания укрепляют душу шестидесятилетнего подпольщика.

Но Синклер Лыоис ошибается, видя в Дормвсе Джессэпе главную фигуру, противостоящую режиму Уиндрипа. Его герой ведет подпольную работу в Форте Бьюла с помощью близких ему знакомых. Реденькая цепочка людей связана в романе с организацией «НП» — Новым подпольем, возглавляемым либеральным сенатором Троубриджем, скрывающимся в Канаде. Одиночество Дормэса — это замкнутость буржуазного интеллигента, не разглядевшего еще народной силы, только и способной раздавить фашизм. Он понимает, что ход борьбы приводит его к Карлу Паскалю — единственному коммунисту, сколько-нибудь широко обрисованному в романе (мы еще вернемся к этому образу). Дормэс говорит о нем: «товарищ». Но так и не может выйти из почти кабалистического круга своих ложных представлений о марксизме.

В последних строках романа облик Дормэса Джессэпа вырастает до гиперболических размеров. Он уходит по тропе одиночного подвижничества. Очертания его становятся все более зыбкими. Наподобие блоковского Христа, он уже «за вьюгой невидим». Прощаясь со своим героем, автор говорит: «И до сих пор Дормэс продолжает свой путь в красном свете зари, ибо Дормэс Джессэп не может умереть».

Да, Дормэс Джессэп должен жить, как символ неумирающей воли к борьбе с фашизмом. Но Дормзс Джессэп, отгораживающийся от масс стеной индивидуалистических иллюзий, умрет, чтобы воскреснуть в людях американской культуры, идущих рука об руку с партией коммунистов, с народом.

Синклер Льюис умело, резко снимает грим с отвратительной хари фашизма. Людям, утешающим себя рассуждениями о специфичности американской почвы, романист говорит: смот во что могут обратиться ростки фашистского чертополоха если не вырвать их с корнем. Каковы эти ростки? Ответ Синклера Льюиса точен: «Достаточно вспомнить историю с фермерами-испольщиками или с юношами из Скоттсборо или же тайную в войну калифорнийских оптовиков против земледельческих союзов, диктатуру на Кубе, расстрел бастующих горняков в Кентукки». Писатель идет и дальше. Он все время помнит, что реальная жизнь и его фантазия в романе не разделены непроницаемой стеной, устами одного из персонажей утверждает: «Поверьте мне, Дормэс реакционная братия, которая повинна во всех этих преступлениях сейчас сдружилась с Уиндрипом».

Несомненно, Синклер Льюис написал «У нас это невозможно» в поддержку Рузвельта, когда тот вторично баллотировался в президенты. Автор бросил свой роман на чашу весов предвыборной кампании. Шла борьба, и он хотел предупредить: вот что может произойти, если будет устранен разумный лидер, а к власти придет пещерная горилла. Рузвельт остался в Белом доме. С тех пор многое изменилось. Факты новейшей истории на виду у всех. Выросло и активно действует во многих штатах страны «Общество Джона Бэрча». Крупный промышленник Рипенбекер требует поставить памятник Маккарти в Вашингтоне. В оффисах «Американской нацистской партии» висят портреты Гитлера и развеваются флаги со свастикой. «Минитмены», о которых мы уже писали, просто сходят с ума и готовы крушить вокруг себя что ни попадя. «Законом Маккарэна» в США пытаются умертвить коммунистическую партию. Впрочем, все это читатель хорошо знает и без меня.

Ситуация, памфлетно изображенная в романе Синклера Льюиса «У нас это невозможно», удивительно живуча. Нет Рузвельта, нет сенатора Хьюи Лонга, но иные эпизоды этого романа поразительно совпадают с тем, что происходило на сцене политической жизни США в связи с избранием Барри Голдуотера кандидатом в президенты от республиканской партии. Более того: персонаж романа сенатор Бэз Уиндрип, почти списанный с Хьюи Лонга, теперь до удивления напоминает Барри Голдуотера. Их программа, их повадки, их лексика почти тождественны. И эта преемственность совпадений не случайна. Просто Синклер Льюис очень хорошо понимал, куда идет американская реакция, и блестяще персонифицировал ее вожделения в образе Бэза Уиндрипа.

Роман Синклера Льюиса «У нас это невозможно» был издан в 1937 году в «Журнально-газетном объединении» и с тех пор ни разу не переиздавался. Он прочно забыт у нас. Молодежь его не знает вовсе, а между тем это талантливое произведение с необычайной силой буквально хлещет по современному американскому фашизму, по всем этим «бэрчистам», «минитменам», троглодитам-сенаторам, бешеным генералам. Я не знаю сейчас книги зарубежного автора, издание которой в СССР было бы более необходимо, более своевременно, чем издание романа Синклера Льюиса «У нас это невозможно». В марте 1962 года я напомнил о нем на страницах «Литературной газеты». О романе заговорили. Но переиздание его все откладывалось.

Камнем преткновения, видимо, явились купюры, которые были сделаны в романе при переводе его на русский язык. Как быть с ними? Удобно ли сейчас воспроизводить полностью первое русское издание или следует восстановить сокращения? Приходилось слышать, что из этого тупика невозможно выбраться, так как изъятые из романа места носят резко антикоммунистический и антисоветский характер и ни оставлять их в русском издании, ни сокращать нет резона.

Всего в русском издании, по сравнению с оригиналом 1937 года, было сокращено 47 страниц машинописного текста. Но дело в том, что значительная часть опущенного материала не содержит в себе ничего ни антисоветского, ни антикоммунистического. Чем диктовались эти сокращения, можно только догадываться. Доля этих купюр, несомненно, вызвана соображениями временными, теми, что диктовались обстановкой культа личности Сталина, другие, возможно, показались «скучной материей» — трудно сказать. Прежде всего следовало установить в каждом конкретном случае характер купюр первого издания: сделаны ли они в авторской речи, в репликах отрицательного персонажа или в раздумьях героя, милого сердцу самого автора. В романе идет спор между воинствующими фашистами, робеющими обывателями, парализованными сомнениями либералами, лукавыми глупцами и умными простофилями, сталкиваются мнения, кипят страсти. Одни мучительно ищут истину, другие закрывают на нее глаза. На долю самого автора приходится не так уж много прямых высказываний. Редакторы этого издания романа восстановили все купюры, сделанные в русском издании 1937 года, за исключением буквально нескольких строчек, оскорбительно звучащих для слуха советского человека.

Предисловие к изданию романа 1937 года написано ныне покойным С. Динамовьм, и оно посвящено главным образом внутрилитературным проблемам в США того времени. В частности, автор предисловия подробно рассказывает о дискуссии в среде демократической интеллигенции Америки по поводу «американизма».

Сегодня у нас есть возможность не прятать голову в песок сокращений и попытаться поставить все точки над «i». Надо сказать, что Синклер Льюис, по существу, не знал деятельности Американской компартии в ее марксистском выражении. Он путал ее с ренегатскими группочками троцкистского толка, с сектантами, со всякой швалью, эксплуатировавшей ура-р-революционные лозунги.

Характер хотя и беглой, но антимарксистской полемики Синклера Льюиса не оставляет сомнений в том, что оценки автора вовсе не следует относить на счет американских коммунистов. Синклер Льюис приводит в романе слова коммуниста Паскаля, рассуждающего о будущем в связи с тем, что в Белый дом рвется фашиствующий Бэз Уиндрип: «…разве вы не понимаете, что, если бы коммунисты даже платили за это, мы не могли бы получить ничего лучшего для своих целей, чем избрание такого архиплутократа и воинствующего диктатора, как Бэз Уиндрип! Вот увидите! Он добьется того, что все будут крайне недовольны сделать голыми руками против вооруженных войск никто ничег не сможет. Тогда он завопит о войне, и миллионы людей получат в руки оружие и продовольствие — и для революции все готово!»

И это говорит коммунист?! Какая же страшная путаница голове у Карла Паскаля!

Нет сомнения, что концепцию «чем хуже — тем лучше» могли вдолбить этому внутренне честному человеку только троцкисты Именно такие взгляды они исповедуют и сейчас.

Незадолго до своей смерти Элизабет Флинн — председатель Коммунистической партии США — писала в «Правде» о заявлениях людей, считающих, что «Голдуотер был бы хорош для США» и «ускорил бы процесс развития», следующее: «Позволительно спросить: развитие куда, в каком направлении? Для нас в Соединенных Штатах совершенно ясно, что приход к власти архиреакционных, ультраправых сил нанес бы тяжелый удар по прогрессивным демократическим силам, рабочему классу, движению американских негров за свои права и свободу»[28].

Троцкисты и примыкающая к ним в США группа «Прогрессивное рабочее движение» утверждали, будто поражение Голдуотера и избрание Джонсона породят иллюзорное отношение к империализму. Но какие уж тут иллюзии! В ходе борьбы против избрания Голдуотера рабочие люди Америки с помощью коммунистов и других передовых сил страны расшифровывали кодовые прикрытия не только самого «Барри-бешеного», но и монополистических картелей в целом, каких бы представителей они ни выдвигали на политическую арену, схватываясь друг с другом. Это неплохая школа для рабочего класса. Тот, кто усвоил ее уроки, будет готов к классовой борьбе на более высоком уровне.

В конечном счете тактика американских коммунистов состоит не в том, чтобы выбирать между той или другой империалистической политикой. Дело в том, чтобы добиться коренного изменения политики. А это будет возможно лишь в результате развития демократической, антимонополистической коалиции и превращения ее в руководящую силу.

Думаю, что предлагаемая мною оценка некоторых взглядов Паскаля как немарксистских, ультралевых вполне правомерна и оправданна. Ведь и сам Синклер Льюис иронически упоминает о «семи существовавших в то время коммунистических партиях». Он утрирует. Но ведь не секрет, что на протяжении многих лет Американскую компартию лихорадило, что она систематически очищала свои ряды от правых и ультралевых, а те, в свою очередь, сбивали свои группки, и чем численно меньше были эти группки, тем крикливее и авантюристичнее они действовали.

Мы можем вспомнить полуподпольнуго троцкистскую деятельность внутри партии Джеймса Кэннона и Макса Истмэна. Они и около ста их последователей были исключены из Коммунистической партии США. В начале тридцатых годов они объединились в оппозиционную лигу и, выдавая себя за «ортодоксальных» коммунистов, начали истошно провозглашать свои демагогические лозунги.

В истории Компартии США бывали не раз случаи, когда от ее имени пытались выступать те, кто не имел на это права, или когда людей с полутроцкистской мешаниной в голове принимали за настоящих коммунистов.

Даже в наши дни можно найти подтверждение такому положению. В начале августа 1964 года, во время событий в Гарлеме, руководство Коммунистической партии США сделало заявление, в котором сказано: «В ходе нынешних бурных событий в Гарлеме на авансцене появилась банда самозваных «коммунистов», оказавшаяся в центре внимания не без помощи полиции и представителей печати. Выступая от имени организации, называющей себя «Прогрессивное рабочее движение», эта компания шумно пропагандирует курс действий, который можно назвать лишь безответственным, безрассудным авантюризмом»[29].

Поразительно точно вмешивается это заявление в некоторые эпизоды романа Синклера Льюиса.

Вот почему у нас есть все основания утверждать, что автор, к сожалению, не поднялся до объективного изложения подлинной тактики и стратегии американских коммунистов и часто подменяет их левосектантскими бреднями.

Мы смело можем сказать обо всем этом, предупредив читателя о двойственности фигуры выведенного в романе коммуниста — Карла Паскаля, Не случайно, видимо, XVI национальный съезд Коммунистической партии США (9-12 февраля 1957 г.) в принятом им уставе партии подчеркнул специальным параграфом: «Коммунистическая партия не несет ответственности за какой-либо политический документ, какой-либо курс политики, книгу, статью или какое-либо другое выражение политического мнения, если таковые не опубликованы по указанию данного и последующих национальных съездов и их законно избранного руководства»[30].

Сказано так прямо, недвусмысленно, четко, что не остается и щели для кривотолков. Применительно к роману «У нас это невозможно» это означает: Американская коммунистическая партия не несет ответственности за многие реплики Карла Паскаля, за то «выражение политического мнения», которое встречается в сцене с Эйли, Бэйли и Кэйли.

А сказав все это, мы тем не менее не можем так просто расстаться с Паскалем. За сумятицей его мыслей, возникшей, собственно, по воле автора, но, конечно, отражающей, как мы уже говорили, бредни сектантского толка, не раз отягощавшие поли тическую жизнь Американской компартии, мы видим, ощущаем моральное благородство этого человека. В конце концов он только рядовой функционер, и не ему нести полноту ответственности за те благоглупости, какие он вычитал в полутроцкистских листках. Быть коммунистом в США не просто. Но когда доходит до дела, рабочим Паскалем движет его классовое сознание. Возвышение Бэза Уиндрипа не застает его врасплох. Он не теряет времени на бесплодные терзания. Он готов к борьбе раньше других и действует. И автор, понимая это, сближает все-таки с ним Джессэпа. В концентрационном лагере они вместе, и стойкость Паскаля, его вера в будущее вызывают в редакторе «Информера» смешанное чувство удивления и уважения.

Синклер Льюис не коммунист, не марксист и не ходил с ними рядом. Он буржуазный либерал, из тех, однако, что испытывают жгучую, я бы сказал, свирепую ненависть к фашизму, точно такую, какой пронизаны «Успех» и «Семья Опперман» Фейхтвангера. В США за Льюисом прочно и очень давно утвердилась репутация «розового», «красного». Выпустить в США роман, реально поддерживающий Рузвельта, без некоторых выпадов в сторону СССР он, видимо, не решился, боясь скомпрометировать саму цель, которую он, как буржуазный демократ, поставил перед своим произведением, убийственно разоблачающим американский фашизм.

Я привожу это соображение лишь для того, чтобы ясно представить себе исторические условия, в которых появился этот роман, а также затем, чтобы точнее уяснить себе политическое кредо автора.

Любопытное подтверждение такого модуса, распространенного в либеральных кругах западной интеллигенции, можно найти на страницах дневника того же Уильяма Додда. Однажды к нему в посольство в Берлине пришел американский журналист Джон Спивак с просьбой помочь ему подобрать материал для книги о Германии. Додд пишет: «Я спросил его: «А почему не о России?» Поскольку его книга о немецкой пропаганде в Соединенных Штатах, изданная прошлой зимой, принесла ему признание в Америке, мне казалось, что он должен включить и Россию в свой труд; в противном случае его книга будет сочтена антинемецкой и прорусской». Додд с милой наивностью фиксирует реакцию Джона Спивака на это глубокомысленное соображение: «Он был несколько удивлен». Еще бы!

Мне неизвестно, воспользовался ли американский журналист советом посла — человека честного, умного, но ослепленного своей верой либерала в «третью силу», в возможность некоего баланса между коммунизмом и фашизмом. Что касается Синклера Льюиса, то он, к сожалению, как мы видим, отдал дань идее такого баланса.

Что побудило его так поступить? Опасался ли он обвинений в том, что «продался Москве», «завербован красными», и связанных с этим преследований? Действительно ли верил в те призраки казарменного социализма, которые он поселил в своем воображении на территории СССР? А может быть, слухи, которые носились по миру о начинавшихся в это время беззакониях культа личности, он, драматически ошибаясь, принимал за самую суть нашего общества? На эти вопросы я не берусь дать категорические ответы.

Время прошло. Автора нет в живых, и теперь уже не он судья своему роману, а единственно мы, читатели. И вот время, которое прошло, — оно-то и показало, в чем Синклер Льюис оказался прав, а в чем нет, в чем оправдались его пророчества, а в чем нет. Многое из того, что сказано в его романе об американском фашизме, удивительно оправдалось, до деталей, до мелочей. В памяти нашего читателя еще свежо все, что происходило в США во время подготовки и проведения выборов президента, начиная от убийства Кеннеди и кончая речами Голдуотера, казалось бы, списанными из сборника Бэза Уиндрипа «В атаку!».

А вот упреки в антипатриотизме, коммунистам США, оказались обидно несправедливыми. Жизнь утверждает другое. На войне, в боях американские коммунисты вели себя храбро, мужественно. Многие из них вернулись на родину с орденами и медалями. Факт этот широко известен и никем не может быть опровергнут.

Ну, а как насчет мыслей автора, будто идея социализма не способна вовлечь в свою орбиту никого, кроме русских, ставших добычей «большевистского эксперимента»? Европейский лагерь социализма… Куба на американском континенте… Алжир на африканском… Зачем я называю страны, перечисляю факты? Тот, с кем я сейчас спорю, не услышит, а наш читатель сам знает.

Не забудем только одно, и это Синклер Льюис повторил на страницах своего романа не один раз. Насилие над личностью, покушение на свободу человека, преследование — опасны, фашизм начинает с коммунистов, а кончает такими, как Дормэс Джессэп. И как жизненно необходимо, чтобы этим убеждением большого писателя прониклись во всем мире те слои интеллигенции, что испытывают сомнения, подобные тем, какие раздирали душу честного редактора из Форта Бьюла!

Если отношение автора к Советскому Союзу, куда он приезжал в 1927 году на самое короткое время и которого он, естественно, не знал, расплывчато и неуверенно, то ненависть его к махровой американской реакции, к темным силам той страны, где он родился, вырос и жил и которую он, естественно, знает прекрасно, отчетлива и беспощадна. А его либеральные иллюзии — это то, с чем советский читатель не первый раз сталкивается в произведениях буржуазных авторов.

Роман Синклера Льюиса буквально врывается в современную жизнь. Страстно и с великолепным знанием того, о чем он пишет, автор воюет против всех разновидностей американского фашизма. Тенденции развития общественной жизни в США делают ныне роман Синклера Льюиса злободневным, животрепещущим.

Роман Синклера Льюиса просветителен, хотя, как мы уже говорили, и ограничен в выводах. Но пусть никто не подумает, что он сделан преимущественно средствами публицистики. Автор великолепно владеет искусством психологического портрета. Лоринда Пайк, Сесилия, Тэзброу, Шэд и прежде всего сам Дормэс Джессэп живут на страницах романа в их печали, бедах, любви и ненависти.

Наслаждаешься язвительной иронией автора, восхищают его мгновенные переходы от сардонической насмешки к элегическому раздумью. При чтении романа рядом с вами все время стоит умный, тонкий человек, страдающий за свой народ, полный желания ему помочь.

Как жаль, что Синклера Льюиса уже давно нет в живых! Его перо сослужило бы большую службу прогрессивной Америке. Но есть его произведения, есть «У нас это невозможно» — роман, ломящийся в самые насущные проблемы времени и написанный с блеском и силой, захватывающими читателя. Выпуском в свет этого тома собрания сочинений Синклера Льюиса исправляется несправедливость. Роман выходит из тени забвения.

Прочтя «У нас это невозможно» и пробежав глазами свежий газетный лист, наш читатель скажет: «У них это есть!»

Янг, Брайхэм (1801–1877); Смит, Джозеф (1805–1844) — американские миссионеры, основатели секты мормонов, защищали полигамию.

ДАР — Дочери Американской Революции — реакционная женская организация.

Если б только Соединенные Штаты послушались ее в 1919 году… — В 1919 году после многолетней борьбы передовой общественности женщинам были предоставлены избирательные права.

Брисбейн, Артур (1864–1936) — популярный американский журналист, сотрудничавший в «желтой прессе» Херста.

Виллард, Освальд Гаррисон (1872–1949) — американский журналист, редактор и владелец либерального журнала «Нейшн».

Томас, Норман (р. 1884) — лидер американской социалистической партии.

Бэрд, Ричард (1888–1957) — адмирал, известный исследователь Арктики и Антарктики.

Адвентисты седьмою дня — одна из христианских сект, члены которой верят во «второе пришествие». Адвентисты отмечают субботу вместо воскресенья как день «отдыха бога».

Галахед — благородный рыцарь, герой цикла рыцарских романов, объединенных фигурой легендарного короля Артура (XIII в.).

Вуд, Леонард (1860–1927) — американский генерал, подавлял народное восстание на Филиппинах.

Муди, Дуайт Лимен (1837–1899) — священник-миссионер, бывший коммивояжер, проповедовавший «духовное обновление» обращение к «истинному христианству».

Льюи, Джордж (1837–1917) — американский адмирал, командовал тихоокеанской эскадрой во время испано-американской войны 1898 года.

Ага-хан — титул главы влиятельной мусульманской секты Помнившие войну 1812 года… — Имеется в виду война США с Англией в 1812–1814 годах.

Дуглас, Стивен (1813–1861) — американский государственный деятель, член сената, приобрел известность своими спорами с Линкольном по вопросу о рабстве.

Пауэре, Хирэм (1805–1873) — известный американский скульптор, создатель бюстов Франклина, Джефферсона, установленных в Капитолии в Вашингтоне.

Стивене, Тэддиус (1792–1868) — сподвижник Линкольна, лидер радикальных республиканцев, выступал за активное ведение войны против рабовладельцев Юга.

Артур, Честер Алан (1830–1886) — президент США в 1881–1885 годах.

Веблен, Торстейн (1857–1929) — американский экономист и социолог. Выступал с критикой расточительства и хаоса, свойственных частному капиталистическому производству. Предлагал передать управление всей промышленностью в руки технических специалистов, так называемых «технократов».

Сэлшер, Уильям (Билл) (1840–1910) — американский историк и экономист, отстаивал интересы монополий, выступая против вмешательства государства в экономическую жизнь страны.

Мэ Вест — водевильная актриса.

Муни, Том — активный участник американского рабочего движения. В 1916 году на основании сфабрикованного обвинения был приговорен к смертной казни, замененной пожизненным тюремным заключением. Муни был выпущен из тюрьмы лишь в 1939 году. Синклер Льюис, выступавший за освобождение Муни, посетил его в тюрьме в 1929 году.

Лонг, Хьюи (1893–1935) — реакционный американский политический деятель, был сначала губернатором (1928–1931), а затем сенатором от штата Луизиана, который превратил в свою вотчину. В начале 30-х годов развернул активнейшую демагогическую деятельность, претендуя на роль американского «фюрера». Возглавил движение за «раздел богатств», имел многочисленных последователей на Юге. Был убит своими политическими противниками.

Кофлин, Чарльз — католический священник, главарь созданной в 30-е годы профашистской организации «Христианский фронт», в которую входили штурмовые отряды, проходившие военную подготовку. В своих выступлениях по радио и в газете «Сошиал джастис» («Социальная справедливость») использовал материалы, полученные непосредственно из германского министерства пропаганды. Был прозван «американским Геббельсом». Аудитория, слушавшая его проповеди, составляла от 10 до 60 миллионов человек. Послужил одним из прототипов образа Пола Питера Прэнга.

Волива, Уилбур Гленн (1870–1942) — деятель религиозной секты Христианская католическая церковь; отличался крайним фанатизмом.

Мать Эдди — имеется в виду Мэри Бейкер Эдди (1821–1910) — американская проповедница, основавшая секту «Христианская наука».

Смит, Альфред (Эл) (1873–1944) — американский политический деятель, католик, был губернатором штата Нью-Йорк; в 1928 году баллотировался на пост президента от демократической Партии и был побежден республиканцем Гувером.

Гефлин, Том (1869–1951) — сенатор от штата Алабама, защитник интересов крупных землевладельцев, ярый расист.

Диксон, Том (1864–1946) — американский баптистский проповедник и писатель.

Брайан, Уильям Дженнингс (1860–1925) — известный американский политический деятель; трижды баллотировался на пост президента США, в 1925 году снискал печальную известность своими выступлениями в качестве обвинителя на позорном так называемом «обезьяньем процессе», когда школьного учителя Д. Скопса судили за преподавание эволюционного учения Дарвина.

Унитарианцы — одна из ветвей христианской церкви, считающаяся в глазах ортодоксальных церковников «либеральной».

«Сенчури» — американский литературный журнал.

Хепбэрн, Кэтрин (1909) — известная американская киноактриса.

Шлей, Уинфилд Скотт (1839–1911) — американский адмирал, участвовал в экспедиции в Арктику (1884) и испано-американской войне (1898).

«Нью-йоркер» — юмористический еженедельник.

Джефферсон, Томас (1743–1826) — президент США (1801–1809), автор «Декларации независимости», один из идеологов радикального крыла американской революции.

Сэндберг, Карл (р. 1878); Фрост, Роберт (1874–1963); Мастере, Эдгар Ли (1868–1950); Джефферс, Робинсон (1887–1962); Нэш, Огден (р. 1902) — известные американские поэты.

Гест, Эдгар (р. 1881) — популярный второразрядный автор, стихи которого, публиковавшиеся в «массовых» журналах и газетах, пользовались популярностью в мещанской среде.

Хайям, Омар (XI–XII вв.) — персидский поэт, получивший широкую известность в странах английского языка благодаря мастерским переводам Фитцджеральда.

Аллен, Этан (1738–1789) — видный деятель американской революции, генерал американской армии во времена войны за независимость.

Рузвельт, Теодор (1858–1919) — президент США в 1901–1909 годах.

Сейчас, в 1936 году, за шесть недель до начала партийных, съездов… — На самом деле съезд демократической партии летом 1936 года выдвинул на пост президента на второй срок Ф. Рузвельта, который одержал решительную победу над республиканцем Альфом Лэндоном, ставленником «большого бизнеса», фашистских и полуфашистских организаций. Рузвельт получил около 27,4 миллиона голосов, Лэндон-16,6 миллиона Гувер, Герберт (1874–1964) — президент США в 1929–1933 годах, республиканец. В 30-е годы активно боролся с «новым курсом» Рузвельта.

Вандснберг, Артур (1884–1951) — сенатор, видный ционный деятель республиканской партии.

Миллз. Огден (1884–1937) — секретарь казначейства в ка бинете Гувера (1932–1933).

Джонсон, Хью (1882–1942) — американский военный и политический деятель, руководитель ряда экономических программ при президенте Рузвельте, известный радиокомментатор и публицист.

Нокс, Фрэнк (1874–1944) — политик и журналист, издатель чикагской газеты «Дейли ньюс». В 1936 году — кандидат от республиканской партии на пост вице-президента; в 1940–1944 годах — морской министр.

Бора, Уильям (1865–1940) — сенатор от штата Айдахо, председатель сенатской комиссии по иностранным делам, придерживался либеральных взглядов.

Роджерс. Уилл (1879–1935) — видный американский комический актер и писатель-юморист.

Норрис, Джордж (1861–1944) — сенатор от штата Небраска, стоял на либеральных позициях. Автор прогрессивного закона (1932), по которому профсоюзы добились права на забастовку, пикетирование и т. д.

Фарлей, Джеймс (Джим) (р. 1888) — председатель Национального комитета демократической партии (1932–1940), руководитель почтового ведомства в администрации Рузвельта.

…по имени шведского химика… — Имеется в виду Иенс-Якоб Берцелиус (1779–1848), определивший атомные веса ряда элементов, развивший электрохимическую теорию и сделавший ряд выдающихся открытий в химии.

Гамильтон, Александр (1757–1804) — американский государственный деятель, был министром финансов при президенте Вашингтоне; его экономические теории отвечали интересам буржуазии американского Севера.

Персеполис — вымышленный Льюисом город: Персеполисом называлась древнейшая столица Персии, ныне разрушенная.

…миннесотских членов рабоче-фермерской партии… — В 1922 году в штате Миннесота возникла «третья», рабоче-фермерская партия, противостоявшая демократам и республиканцам. В 30-х годах ее представители дважды избирались на пост губернатора штата.

Бун, Даниэль (1734–1820) — известный предводитель американских колонистов, осваивавших земли Запада, считается их патриархом.

Штрейхер, Юлиус — один из немецко-фашистских «фюреров», идеолог оголтелого антисемитизма, издававший погромный листок «Штюрмер». Был повешен по приговору Нюрнбергского трибунала в 1946 году.

Адлер. Фридрих (1879–1960) австрийский правый социалист.

Рассел, Бертран (р. 1872) — прославленный английский философ, математик и общественный деятель.

Таунсенд, Фрэнсис Эверетт (1867–1960) — американский врач, приобрел известность своим «планом Таунсенда», согласно которому правительство должно было выплачивать пенсию в 200 долларов в месяц безработным старше 60 лет; средства на них должны были быть получены за счет налогового обложения всех деловых операций. «План Таунсенда», один из многочисленных проектов «передела богатств», появившихся в 30-е годы, широко обсуждался в стране и нашел многочисленных сторонников.

Бурмин, Фрэнк (р. 1878) — американский лютеранский священник, лидер движения «Моральное перевооружение», получившего распространение как в США, так и в ряде стран Европы и Азии. Бухманизм характеризует ярко выраженная антикоммунистическая направленность.

Макфадден, Бернард — спортивный деятель, издатель ряда журналов, пропагандирующих лечебную физкультуру.

Толмгдж, Юджин (1884–1946) — губернатор штата Джорджия, расист, яростно противившийся мероприятиям «нового курса» Рузвельта.

Олсон, Флойд (1891–1936) — губернатор штата Миннесота от рабоче-фермерской партии.

Отец Дивайн (р. 1882) — американский негритянский проповедник, объявивший себя божеством и устраивавший массовые культовые действа.

Вулф, Томас (1900–1938) — американский романист; его роман «Оглянись назад, ангел» и ряд других произведений, образующих автобиографический цикл, принесли ему широкую известность в начале 30-х годов.

Роллинс, Уильям (1852–1929) — американский врач и беллетрист.

Стрэчи, Джон (1860–1927) — английский писатель и экономист, один из идеологов лейбористской партии.

Чэйс, Стюарт (р. 1888) — американский буржуазный экономист. В 1933 году выпустил брошюру «Технократия», в которой отводил технической интеллигенции роль силы, способной выправить пороки буржуазной экономики.

Ортега-и-Гассет, Хосе (1883–1955) — видный испанский писатель и философ.

Торговая палата Соединенных Штатов — объединение крупнейших промышленников и бизнесменов.

…осудил наше вторжение ни Гаити и а Никарагуа… — В 1915 году морская пехота США фактически оккупировала Гаити и оставалась там до 1934 года. В 1927 году США вмешались гражданскую войну в Никарагуа и послали туда морскую пехоту, «наблюдавшую» за проведением президентских выборов и способствовавшую приходу к власти американских ставленников. 18 декабря 1929 года в журнале «Нейшн» было помещено письмо Синклера Льюиса под названием «Закон джунглей», в котором писатель протестовал против беззастенчивого и наглого вмешательства американской морской пехоты в дела суверенных государств Латинской Америки. Он приводил циничные высказывания генерала Батлера, рассказывавшего о том, как в Никарагуа военщина США «организовывала выборы» угодных ей людей, а на Гаити проамериканский марионеточный президент, пользуясь покровительством морской пехоты, разогнал парламент. Льюис направил председателю сенатской комиссии по иностранным делам сенатору Бора телеграмму, требуя проведения расследования всех этих фактов. Войска США были выведены из Никарагуа лишь в 1933 году. Интересно, что С. Льюис «отдал» своему герою Дормэсу Джессэпу некоторые факты собственной биографии: в 1927 году вместе с передовыми деятелями американской культуры он протестовал против расправы над Сакко и Ванцетти, требовал освобождения Тома Муни.

Американский легион — реакционная организация, бывшая в 30-е годы центром притяжения фашистских и полуфашистских сил.

Гласе, Картер (1858–1946) — американский политический деятель, сенатор от штата Виргиния (1920–1946).

Макэду, Уильям (1863–1941) — американский политический деятель, был членом кабинета при Вильсоне, в 30-е годы — сенатор от штата Калифорния.

Хэлл, Корделл (1871–1955) — государственный секретарь в кабинете Рузвельта, неоднократно выступал против нацизма, высказывался за сотрудничество с Советским Союзом.

Робинзон, Джозеф Тейлор (1872–1937) — американский политический деятель, сенатор-демократ (1923–1937).

Перкинс, Фрэнсис (р. 1882) — американская общественная деятельница, была министром труда при президенте Ф. Рузвельте.

Честертон, Гилберт Кейт (1874–1936) — английский писатель.

Икес, Гарольд (1874–1952) — министр внутренних дел в кабинете Рузвельта; он также ведал общественными работами. В своих выступлениях неоднократно предупреждал об опасности фашизма в США.

Гюнтер, Конрад (р. 1874) — немецкий ученый-зоолог, пропагандист естественнонаучных знаний.

Чемберлен, Хаустон Стюарт (1855–1927) — публицист и историк; выходец из Англии, он натурализовался в Германии и выпустил там двухтомный труд по истории XIX века.

Стоддард, Лотроп (1883–1950) — американский писатель и юрист.

Бартон, Брюс (р. 1886) — американский конгрессмен, писатель и бизнесмен.

Питкин, Уолтер (1878–1935) — американский писатель, автор «бестселлера» «Жизнь начинается в сорок лет» (1932), разошедшегося в количестве нескольких сот тысяч экземпляров.

Пелли, Уильям Дадли — главарь профашистской организации «серебряные рубашки», был связан с немецкими нацистами; в 1942 году арестован и присужден к 15 годам тюремного заключения за «преступную антиправительственную деятельность».

Грандиозный план… Эптона Синклера… — В начале 30-х годов Э. Синклер выдвигал свою кандидатуру на пост губернатора штата Калифорния, но потерпел неудачу. Он широко рекламировал в это время свой реформистский план «ЭПИК» («Покончим с нищетой в Калифорнии»), который должен был, по его мнению, разрешить все социальные проблемы.

Морган, Генри (1635–1688) — английский пират; получил прощение от короля и был назначен помощником губернатора Ямайки.

Олкотт, Луиза Мей (1832–1888) — американская писательница, автор сентиментальных книг для юношества.

Барри, Джеймс Мэтью (1860–1937) — английский прозаик и драматург сентиментально-романтического характера.

Рокко, Альфредо (1875–1935) — министр юстиции при Муссолини, ввел новое уголовное, гражданское и коммерческое законодательство.

Кэдмен, Сэмюэл Паркс (1864–1936) — американский священник; выступал с проповедями по радио.

Спиричуэле — негритянские религиозные песни, отличаются большой мелодичностью.

Верней, Эдуард (р. 1891) — американский журналист, специалист по вопросам пропаганды и изучения общественного мнения.

Демпси, Джек (р. 1895) — популярный американский боксер, был чемпионом мира в тяжелом весе.

Селливэн, Фрэнк (р. 1892) — американский писатель-юморист.

Берд, Чарльз (1874–1948) — известный американский историк и социолог либерального толка, автор фундаментальных трудов «Экономическое истолкование конституции США» (1913) и «Развитие американской цивилизации» (1927).

Дьюи, Джон (1859–1952) — американский философ и социолог, виднейший представитель прагматизма, одного из главных течений буржуазной философской мысли в США в XX веке.

Кассандра — в греческой мифологии дочь троянского царя Приама. Аполлон наказал ее, наделив даром прорицания, но сделав так, что ее мрачным предсказаниям никто не верил. Имя Кассандры стало нарицательным.

«Сатердей ивнинг пост» — американский популярный журнал, публиковавший стандартизированное чтение, рассчитанное на вкусы «среднего американца». В начале своей литературной карьеры, в 10-е годы, в нем печатался и С. Льюис.

Бальбо, Итало (1896–1940) — итальянский фашистский деятель; в 1933 году руководил трансатлантическим перелетом в США.

Гладстон, Уильям Юарт (1809–1898) — английский государственный деятель, лидер либеральной партии, известный оратор; трижды был премьер-министром; «герой либеральных буржуа и тупых мещан» (В. И. Ленин).

Макдональд, Рамсей (1866–1937) — лидер лейбористской партии, теоретик так называемого «демократического социализма», премьер-министр Англии в первом (1924) и втором лейбористском правительствах (1929–1931).

«Третья партия» — так в США именуют партии, которые, возникая время от времени (например, популистская — в 90-х годах XIX века, прогрессивная — в 10-х годах XX века), пытались противостоять двум основным партиям крупного капитала — демократической и республиканской.

Джонстон, Олин (р. 1896) — губернатор штата Южная Каролина.

Ла Гардиа, Фиорелло (1882–1947) — американский политический деятель либерального толка, поддерживал «новый курс» Рузвельта; будучи много лет мэром Нью-Йорка, приобрел популярность своими радикальными мероприятиями.

Лодж, Генри Кэбот (1850–1924) — американский политический деятель, один из представителей традиционно республиканской семьи миллионеров; сенатор, выступавший против ратификации Версальского мирного договора и вступления США в Лигу наций.

…потеря времени в Женеве… — намек на бесплодную деятельность Лиги наций.

Может быть, еще рубашки в крапинку?! — На самом деле, в 30-е годы среди множества профашистских организаций в США были и такие, как «черные рубашки», «серые рубашки», «серебряные рубашки» и другие.

Кун, Бела (1886–1939) — деятель венгерского и международного рабочего движения, был руководителем Венгерской Советской республики (1919), принимал активное участие в создании Коминтерна и в дальнейшей его деятельности.

Райли, Джеймс Уиткомб (1849–1916) — американский либеральный журналист и поэт, стихи которого пользовались успехом на Востоке и Среднем Западе США.

Макалей, Томас Баббингтон (1800–1859) — английский историк и политический деятель.

Ван Дейк, Генри (1852–1933) — американский писатель, много писавший в разных жанрах; был также педагогом, дипломатом и священником; отличался крайне консервативными взглядами.

Хаббард, Элберт (1856–1915) — американский издатель, писатель и журналист, один из поставщиков «массовой» литературной продукции.

«L'Allegro» — поэма великого английского поэта Д. Мильтона (1608–1674).

«Земной рай» — фантастико-утопическая поэма английского поэта Уильяма Морриса (1834–1896).

«Канун святой Агнесы» — поэма английского поэта Д. Кигса (1795–1821).

«Королевские идиллии» — цикл поэм английского поэта А. Теннисона (1809–1892).

«Гордость и предрассудки» — роман английской писательницы Джейн Остин (1775–1817).

Конгрегаиионалисты — представители одного из течений христианской церкви, отвергающие церковную иерархию, признающие автономию местной церкви и ее независимость от церковных властей.

Горацио Альджер-младший (1834–1899) — американский писатель, специализировался на создании выходивших огромными тиражами книг для юношества в духе прославления буржуазного предпринимательства.

Национальное управление по трудоустройству было создано в 1933 году, во главе стоял Хью Джонсон; несколько раз оно реорганизовывалось. С его помощью Рузвельт пытался облегчить положение безработных. Рабочие называли его «управление бега на месте». Федеральная Чрезвычайная администрация помощи была создана в мае 1933 года с целью оказания помощи безработным и просуществовала около двух лет, после чего ее функции были переданы другим организациям.

Управление общественных работ было создано в 1933 году для проведения широкой программы строительства жилищ, дамб, борьбы с эрозией почв и т. д. Его деятельность натолкнулась на сопротивление крупного капитала.

Балл, Джон (умер в 1381 г.) — английский народный проповедник; принял участие в крестьянском восстании У. Тайлера, был казнен.

Тайлер, Уот (умер в 1381 г.) — вождь крупнейшего крестьянского восстания в Англии, происходившего в 1381 году; был казнен.

Брук Фарм — колония неподалеку от Бостона, организованная в 40-х годах XIX века группой американских писателей и общественных деятелей, последователей французского социалиста-утописта Шарля Фурье.

Оуэн, Роберт (1771–1858) — великий английский социалист-утопист, создавший в 30-х годах XIX века в США несколько общин.

Геликон-холл — социалистическая колония, основанная в 1906 году Эптоном Синклером. Ее члены жили на коммунистических началах, однако вскоре колония прекратила свое существование.

Стюарт, Джеймс (Джеб) (1833–1864); Джексон (Стонуолл) (1824–1863) — генералы армии южан, погибшие в сражениях.

Макферсон, Джеймс (1828–1864) — генерал армии северян, сподвижник Гранта и Шермана, был убит в схватке вблизи Атланты.

Уэбстер, Даниэль (1782–1852) — видный американский государственный и политический деятель, идеолог тех кругов буржуазии Севера, которые выступали за компромисс с Югом, Мак-Кинли, Б. Гаррисон, У. Гардинг — американские президенты от республиканской партии.

Ли, Роберт (1807–1870) — командующий армией южан во время Гражданской войны.

Уокер, Уильям (1824–1860) — американский авантюрист, участвовал в разбойничьих набегах на страны Латинской Америки. Был расстрелян по приговору военного суда в Гондурасе, Говард, Джон (1752–1827) — деятель американской революции, офицер американской революционной армии, затем губернатор штата Мэриленд и сенатор.

Гаррисон, Уильям Ллойд (1805–1879) — американский журналист, издавал в течение 35 лет знаменитую аболиционистскую газету «Либерейтор».

Ловджой, Илайя (1802–1837) — американский журналист, был редактором аболиционистской газеты в г. Альтоне, штат Иллинойс; погиб от пули агентов рабовладельцев.

Филлипс, Уэнделл (1811–1884) — американский прогрессивный общественный деятель, активно выступал против рабства. Его деятельность получила высокую оценку К. Маркса.

Браун, Джон (1800–1859) — борец за освобождение негров в США. В 1859 году с горсткой сообщников напал на правительственный арсенал в Харперс-Ферри, но был взят в плен и казнен.

Бичер, Генри Уорд (1813–1887) — американский общественный деятель, проповедник. Приобрел широкую известность своими выступлениями против рабства и в поддержку равноправия женщин.

Кэмпбеллитская церковь — одно из течений христианской церкви, названное так в честь ее основателя Александра Кэмп-белла (1788–1866).

Тафт, Уильям Говард (1857–1930) — президент США от республиканской партии (1909–1913 годы).

Беллой, Хошеа (1771–1852) — американский религиозный деятель, один из лидеров универсалистской церкви в США, редактор нескольких церковных журналов.

Ньюмэн, Джон (1801–1890) — английский теолог, лидер так называемого «оксфордского движения», выступил с критикой англиканства и перешел на позиции римско-католической церкви.

Адамс, Джейн (1860–1935) — американская филантропка и пацифистка, лауреат Нобелевской премии мира (1931).

Блур, Элла Рив (Матушка Блур) (1862–1951) — одна из старейших деятельниц социалистического, а затем коммунистического движения в США.

Рено, Мило — руководитель созданной в 1932 году фермерской ассоциации, под руководством которой по всей стране прошли массовые выступления фермеров, бойкотировавших промышленные товары и вступавших в столкновения с полицией.

Билъбо, Теодор Гилмор (1877–1947) — сенатор от штата Миссисипи, бывший его губернатором; расист, ярый противник «нового курса» Рузвельта.

Уолтер Эллиот — лицо, вымышленное С. Льюисом.

Астор, Нэнси (р. 1879) — английская политическая деятельница, первая женщина — член британского парламента.

Карсон, Кристофер (Кит) (1809–1868) — один из колонизаторов земель Запада, жестоко расправлявшийся с коренным индейским населением.

Стэнтон, Эдвин (1814–1869) — сподвижник А. Линкольна, военный министр в его кабинете.

Эд, Джордж (1866–1944) — американский писатель, юморист, мастер малых форм — басен, притч и т. д.

Уорд, Артемус (1834–1867) — американский юморист, в годы Гражданской войны обличал южных рабовладельцев и их северных покровителей.

Троллоп, Антони (1815–1882) — английский романист, бытописатель мещанских будней.

Сервис, Роберт (1874–1958) — канадский поэт и романист.

Идею… корпоративного государства… Сарасон… позаимствовал в Италии… — Теорию корпорации выдвинули итальянские фашисты, цель ее — прикрыть беззаконие и произвол фашизма. «Корпоративизм» требовал отмены парламентских институтов, запрещения рабочих организаций, полного подчинения профсоюзов государству, передачи неограниченных полномочий главе государства.

Тиберий (42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император, вошел в историю как жестокий и лицемерный тиран.

Батлер, Николас Мюррэй (1862–1947) — американский философ, ректор Колумбийского университета, общественный деятель, пацифист, лауреат Нобелевской премии мира.

Арден Энох — рыбак, герой одноименной поэмы А. Теннисона.

Этан Фроум — герой одноименного романа Эдит Уортон.

«О воля алых судьбин!» — строка из «Гамлета» Шекспира.

Маунт-Вернон — место, где родился и был похоронен президент США Д. Вашингтон; расположено неподалеку от Вашингтона, на берегу реки Потомак.

Мосли, Освальд — лидер английских нацистов.

Портреты Джорджа и Марты. — Речь идет о Джордже Вашингтоне, первом президенте США, и его жене.

Грили, Гораций (1811–1872) — американский журналист, радикал, владелец и издатель газеты «Нью-Йорк трибюн», аболиционист.

Великая хартия вольностей — была дарована в 1215 году восставшим английским феодалам королем Иоанном Безземельным; подтверждала различные дворянские привилегии и содержала уступки феодалам со стороны королевской власти.

Во, Эвелин (р. 1903) — английский романист.

Голд, Майкл (Майк) (р. 1894) — прогрессивный американский писатель, поэт и критик, один из ветеранов пролетарской литературы США.

Уайт, Уильям Аллен (1868–1944) — американский журналист, умеренный республиканец.

Дос Пассос, Джон (р. 1896) — американский писатель, в начале 30-х годов был близок к демократическому движению, в дальнейшем перешел на реакционные позиции.

Тагвелл, Рексфорд (р. 1891) — американский экономист, был советником президента Рузвельта.

Лоринда Б. Энтони. Называя так Лоринду Пайк, Дормэс намекает на Сьюзен Б. Энтони (1820–1906), видную американскую общественную деятельницу, лидера движения за предоставление равноправия женщинам и президента суфражистской ассоциации.

Бекет, Фома (1118–1170) — английский религиозный деятель, архиепископ Кентерберийский, был причислен к лику святых.

Хатчинз, Роберт Мейнард (р. 1899) — президент Чикагского университета, автор трудов по проблемам теории и практики высшего образования в США.

Моли, Рэймонд (р. 1886) — американский журналист, советник президента Рузвельта.

Саймонс, Фрэнк (1878–1936) — американский журналист приобрел известность как военный корреспондент.

Кент, Фрэнк (1877–1958) — американский журналист консервативного толка, сотрудничал в известной балтиморской газете «Сан».

Браун, Хейвуд (1888–1939) — американский либеральный журналист и публицист, приобрел широкую известность своими выступлениями в защиту Сакко и Ванцетти.

Селливэн, Марк (1874–1952) — журналист, историк, редактор. Начал свою деятельность в 900-е годы в рядах так называемого движения «разгребателей грязи», разоблачавших злоупотребления, коррупцию и другие язвы американской жизни, но в дальнейшем перешел на охранительные позиции.

Браудер, Эрл (р. 1891) — с 1930 по 1945 год занимал пост генерального секретаря Компартии США. В годы второй мировой войны защищал оппортунистическую теорию затухания в США классовой борьбы, выступал за превращение партии в беспартийную «коммунистическую политическую ассоциацию». В 1946 году Браудер и его единомышленники были исключены из партии.

Адамс, Франклин (1881–1960) — американский журналист, поэт и переводчик.

Селдес, Джордж (р. 1890) — американский публицист-либерал, в 1932 году выпустил книгу «Глиняный Цезарь», разоблачающую Муссолини.

Хэнт, Фрезир (р. 1885) — сотрудник чикагской газеты «Трибюн». Друг Льюиса, которому посвящен роман «Капкан».

Гаррет, Гарет (1878–1954) — американский журналист и экономист.

Хикс, Грэнвилл (р. 1901) — американский критик и литературовед, в 30-е годы придерживался прогрессивных взглядов, в 1936 году выпустил свою известную биографию Джона Рида. В дальнейшем отошел от левых кругов.

Джеймс, Эдвин (р. 1890) — американский журналист, в 30-е годы — европейский корреспондент газеты «Нью-Йорк Таймс».

Ловетт, Роберт Морс (1870–1956) — американский критик и литературовед, либеральный общественный деятель, выступал в поддержку независимости Ирландии, в защиту мира, равных гражданских прав.

Дэрроу, Кларенс (1857–1938) — американский прогрессивный юрист, в 1925 году защищал учителя Дж. Скопса во время так называемого «обезьяньего процесса».

Стеффенс, Линкольн (1866–1936) — прогрессивный американский публицист.

Вудхауз, П. (р. 1881) — английский писатель-юморист, автор романов из жизни лондонского «света».

«Погребальная урна» — книга английского писателя Томаса Брауна (1605–1685), посвященная раскопкам римских статуй на территории Англии. Считается образцом английской прозы.

«Imitatio Christi» — «Подражание Христу» — произведение церковной схоластики, написанное немецким богословом Фомой Кемпийским (1380–1471).

«Алиса в стране чудес» — знаменитая книга для детей английского писателя Льюиса Кэрролла.

«Человек, который был четвергом» — роман английского писателя Гилберта Честертона (1874–1936).

«Закат Европы» — проникнутый крайним пессимизмом труд немецкого реакционного философа Освальда Шпенглера (1880–1936).

Мистер Сквирс — жестокий школьный учитель из романа Ч. Диккенса «Приключения Николаса Никльби».

Джексон, Эндрю (1767–1845) — президент США от демократической партии (1829–1837).

Лиддел, Генри (1811–1898) — английский ученый-классик.

Сан-Квентин — известная тюрьма для политических заключенных. В 1929 году С. Лыоис посетил находившихся в ней Тома Муни и Макнамару.

…по аналогии с тайным подпольем… — В 1838 году аболиционистами было организовано «Общество тайной (или подземной) дороги», занятое переброской беглых рабов на территорию свободных штатов.

«Убийство Роджера Экройда» — лучший детективный роман Агаты Кристи.

«Ожидание Лефти» — одноактная пьеса драматурга Клиффорда Одетса (1906–1963), посвященная забастовке шоферов в Нью-Йорке, пользовалась большим успехом.

«Февральский холм» — семейно-бытовой роман американской писательницы Виктории Линкольн (1904); вышел в 1934 году и принес ей известность.

Скоггсборо… — В 1931 году суд расистов г. Скоттсборо осудил девятерых негритянских юношей по ложному обвинению в нападении на белых женщин. По инициативе Компартии США по всей стране развернулась широкая кампания в их защиту. В ней принял участие и С. Льюис.

…диктатуру на Кубе… — После испано-американской войны 1898 года США оккупировали Кубу и в течение длительного времени сохраняли там войска, поддерживая проамериканские марионеточные правительства.

…расстрел бастующих горняков в Кентукки… — В 1929 году классовая борьба в штате Кентукки перешла, по словам губернатора штата, в «партизанские сражения», причем полиция не раз применяла оружие против шахтеров-стачечников.

Гроппер, Уильям (р. 1897) — американский художник, политический карикатурист, постоянный сотрудник прогрессивной прессы.

Ксанду — резиденция Кубла-хана, героя одноименной романтической поэмы С. Кольриджа (1772–1834).

«Ридерс дайджест» — популярный американский журнал для массового читателя.

Сервет, Мигель (1511–1553) — испанский ученый-медик, видный гуманист, находился в оппозиции к учению Кальвина, по настоянию которого был арестован, подвергнут пыткам и сожжен на костре.

Маттеотти, Джакомо (1885–1924) — один из лидеров социалистической партии Италии, антифашист, был предательски убит в Риме по приказу фашистских вождей.

Феррер, Франциско (1859–1909) — испанский республиканец, близкий к анархизму. В 1909 году во время восстания в Барселоне был арестован и без каких-либо оснований приговорен к смерти и расстрелян. Казнь Феррера вызвала волну протестов во многих странах.

Хеймаркетские мученики… — Имеются в виду рабочие лидеры, казненные в 1887 году по сфабрикованному обвинению во взрыве бомбы во время митинга на Хеймаркетской площади в Чикаго.

…о благодеяниях, оказанных Абиссинии Италией… — В 1935 году Италия начала позорную войну, приведшую к захвату Эфиопии (Абиссинии).

Линдберг, Чарльз (р. 1902) — известный американский летчик; в 20-е годы совершил ряд рекордных перелетов и стал одним из кумиров американцев.

…о «корпоративной физике»… — Намек на расистские мероприятия нацистов, проводивших кампанию по изгнанию «неарийцев» (вроде Эйнштейна) из науки и создававших свою «арийскую физику».

Коуэн, Октав Рой (1891–1959) — американский журналист и новеллист, известен своими рассказами, рисующими негров в сатирическом и крайне неблагоприятном свете.

Фаррагут, Дэвид (1801–1870) — адмирал, командующий флотом северян в Гражданской войне.

Фундаменталисты — наиболее реакционное течение в христианской религии, исповедующее абсолютную непогрешимость всех библейских догматов и непримиримость к инакомыслящим.

Спиридонова М. А. (1884–1941) — одна из лидеров партии эсеров. Выступала против заключения Брестского мира, приняла активное участие в левоэсеровском мятеже в июле 1918 года, после подавления которого продолжала враждебную деятельность против Советской власти. В дальнейшем отошла от политической жизни.

Брешковская Е. К. (1844–1934) — одна из организаторов партии эсеров. После Октября выступила против Советской власти, в 1919 году уехала в США, где продолжала антисоветскую деятельность.

Измаилович А. А. — эсерка, активный член левоэсеровской партии.

Першинг, Джон (1860–1948) — американский генерал, в период первой мировой войны командовал американскими экспедиционными войсками в Европе.

Мид, Джордж Гордон (1815–1872) — американский генерал, стоял во главе армии северян, участвовал в битве при Геттисберге (1863), где одержал победу над южанами.

Парк-Авеню — улица миллионеров.

Популисты — участники массового фермерского движения, развернувшегося на Западе и Юге в 90-х годах XIX века. Программа популистской партии включала национализацию железных дорог, почт и телефона, обуздание власти трестов и монополий, облегчение участи фермеров.

Беспартийная Лига — отколовшаяся в годы первой мировой войны от прогрессивной партии организация, стоявшая на пацифистских, общедемократических позициях.

Лафолетты — фамилия двух видных политических деятелей. Роберт Лафолегг-старший (1855–1925), либеральный сенатор от штата Висконсин, в качестве кандидата на пост президента возглавил летом 1924 года движение народных масс, получившее название прогрессивного, но потерпел поражение. Роберт Лафолегг-младший (1895–1953), избранный после смерти отца сенатором от того же штата Висконсин, стал одним из видных лидеров либеральных демократов и активным проводником «нового курса» Рузвельта. В 1946 году на место Лафолетта прошел реакционер Джозеф Маккарти.

Генри, Патрик (1736–1799) — американский политический деятель, видный участник войны за независимость.

Что надо сделать с миром, чтобы всем нам было удобно в нем жить? В этом вопросе царит невообразимая путаница. Одни — и даже весьма миролюбивые люди — с искренней радостью ждут прихода революции, которая принесет с собой коренные перемены. Другие — и даже весьма отважные люди — вполне довольствуются тем, что в общем положение вещей от года к году улучшается. Но почти все мыслящие люди согласны, что дела наши не очень-то хороши, что постановка образования либо нелепа, либо бессмысленно громоздка, что при нынешней экономической системе — технически определяемой как «капитализм» — распределение продуктов осуществляется неправильно. Но что же делать?

В таком духе протекает послеобеденная беседа самых серьезных и благожелательно настроенных людей; этот же дух пронизывает нашу художественную литературу в тех случаях, когда судьбы отдельных личностей показаны на фоне общих социальных перемен.

За исключением Уэллса в «Тоно Бенге», Лондона в «Железной пяте», Синклера в «Джунглях», Кука в «Бездне» и еще нескольких случаев, никто из писателей еще не сказал прямо: «Капитализм должен уйти, уже уходит, уступая место коллективной собственности)». Но вместе с тем диву даешься, глядя, с каким единодушием авторы даже самых легких современных романов пинают — кто слегка, а кто изо всех сил — это огромное чудище Бедность, хотя сами при этом зачастую испытывают какое-то задумчивое недоумение. Прошло время Мередита, которому самые робкие требования женской эмансипации казались невероятно «передовыми»; никто уже не принимает всерьез убеждение Томаса Харди, что его несчастные герои являются жертвой непостижимых слепых сил. Вышел из моды чистый индивидуализм Уортон,[31] Джеймса,[32] Хоуэллса. В поисках исчерпывающей критики современной жизни читатель обращается к Уэллсу, Драйзеру, Херрику,[33] Уолполу,[34] в произведениях которых, помимо отдельных героев, присутствует грозный фон — Народ; народ, сжавший кулаки, народ, не стесняющийся в выражениях, народ, который приводит в замешательство милых и культурных, обеспеченных людей, громогласно требуя своей доли благ и комфорта.

У большинства знатоков литературы я не вызову удивления, назвав первым мистера Герберта Джорджа Уэллса. Он, пожалуй, имеет большее, нежели кто — либо другой, право на несколько рискованный титул «величайшего из ныне живущих писателей». И мистер Уэллс необыкновенно отчетливо видит взаимоотношения людей в обществе.

В «Тоно Бенге» читатель, для которого его лавчонка все еще является центром вселенной, находит мир, населенный исключительно такими же близорукими лавочниками, как он сам. Молодой герой этой книги приезжает в город-великан Лондон, исполненный робкой уверенности, что какой-то высший разум управляет этой махиной. Иначе откуда бы взяться лондонскому совету графства и многочисленным домам призрения? И он убеждается, что весь этот гигантский город плывет без руля и без ветрила, что никто ничего толком не знает и не умеет, но что каждый разделяет его юношескую иллюзию о центральном разуме, который обо всем позаботится, и посему благодушно предоставляет общее руководство этому всеведущему фантому — Центральному Разуму.

В «Тоно Бенге» показано, что все фетиши нашего общества — Финансовая Верхушка, Крупное Производство, Остроконкурентная Промышленность и Инициатива Предпринимателя — зиждутся на случайности, неорганизованности и чудовищной жестокости по отношению к тем, кого подминают под себя баловни случая. Избегая громких восклицаний, почти не упоминая о социализме, Уэллс доводит свою мысль до логического конца и выносит капитализму обвинительный приговор за бессмысленную жестокость по отношению к большинству человечества. Читатель закрывает книгу с убеждением, что людям, видимо, скоро надоест доверять руководство своей жизнью маленьким человечкам в шерстяном белье, нажившимся на производстве какого-нибудь вредного для здоровья патентованного средства. Ему приходит в голову, что людям следует объединиться и начать действовать по-мужски, что им пора всерьез (хотя бы с некоторой долей той серьезности, которую управляющий конторы вкладывает в выбор карандаша) разобраться в неполадках нашей экономической системы и заняться их устранением.

В «Истории мистера Полли» Уэллс показывает не только мистера Полли со всеми его очаровательными недостатками и губительными маленькими достоинствами, но и то, как бездарно организована жизнь нашего общества. Нелепый галантерейный магазинчик, где мистер Полли нажил лишь нищету и несварение желудка, служит символом всей деятельности Государства. Жалкие лавчонки — прачечные, писчебумажные магазинчики, аптеки — вот, говорит мистер Уэллс, что нам заменяет современную систему распределения.

А пустившись критиковать Современную Систему Распределения, автор окончательно впадает в странную ересь, именуемую социализмом, хотя он тщательно скрывает свои сатанинские намерения. Если бы цитировать Омара Хайяма не считалось сейчас столь же старомодным, как цитировать Теннисона, можно было бы сказать, что мистер Уэллс хочет «понять весь жалкий план вселенной». С его влиянием надо всячески бороться, ибо он замышляет ни больше ни меньше, как вытащить всех нас до единого — и редакторов, и нефтяных магнатов, и полотеров — из нашей привычной колеи и сделать нас частью разумно и эффективно управляемого Государства. От чего, несомненно, выиграли бы и нефть, и издательское дело, и полы, но что сильно отдает социализмом и враждой к капитализму.

И, наконец, в «Освобожденном мире» — романе огромного диапазона — мистер Уэллс показывает, как осуществляется его план: деятельность правительств сознательно координируется, капитализм, частный контроль над производством и распределением исчезают вместе с Теорией Вооружений и прочими добрыми старыми теориями, утверждавшими, что лучший способ сохранить мир — это столкнуть на поле боя огромные армии.

При всем том «Освобожденный мир» не является утопией, отголоском таких фантазий, как «Через сто лет»[35] или «Вести ниоткуда».[36] Его основа — реальная действительность, та действительность, которая сейчас, когда я пишу эти строки, приняла в Европе столь трагический облик. Все же у капитализма есть хотя бы то достоинство, что при нем возможно появление Герберта Джорджа Уэллса.

Но по глубине проникновения в суть деятельности финансиста «Тоно Бенге» не идет ни в какое сравнение с романами нашего соотечественника Теодора Драйзера. Самый факт, что этот великолепный писатель видит в бизнесе приключение не менее романтичное, чем крестовые походы или служение прекрасной даме, свидетельствует об изменении взгляда на промышленность и финансы, которые уже не считаются «торгашеством — занятием, недостойным джентльмена», а деятельностью, требующей смелости и размаха и достойной или восхищения, или самого резкого порицания.

Фрэнк Каупервуд, история которого рассказана в «Финансисте» и «Титане», представляющих собой, по сути дела, одну книгу, увлекался коллекционированием картин, красивых комнат и домов, еще более увлекался коллекционированием любовных связей, но самым увлекательным приключением для него было коллекционирование всевозможных видов финансовой власти. Он играл на бирже в Филадельфии, а в Чикаго, который тогда еще не был крупнейшим городом Соединенных Штатов, взялся за новое дело и вскоре прибрал к рукам газоснабжение и городской транспорт. Но он так никогда и не понял, что его продуманные операции означали жизнь или смерть для многих тысяч людей. Каупервуд хорошо платил своим рабочим, но лишь для того, чтобы избежать забастовок; и «народ» с лихвой возвращал ему потраченное посредством подкупленных им законодателей. Каупервуд никогда не считал своих рабочих единомышленниками, перед которыми он в какой-то мере отвечает за свою деятельность. По сути дела, и сам мистер Драйзер, видимо, не сознает этой стороны дела. Он глубоко проникает во внутренний мир Каупервуда — человека, который борется, любит, побеждает и терпит поражения. Но он почти не понимает, что Каупервуд — это часть системы. Хотя в какой-то степени все же понимает. Об этом говорит следующий отрывок из «Титана»:

«Но против них (сторонников Каупервуда) сомкнутым строем стояли моралисты — бедные неразумные подпевалы, умеющие только повторять то, о чем трубит молва, люди, подобные несомой ветром пыли. А помимо них, были еще анархисты, социалисты, сторонники единого налога и поборники национализации. Наконец, были просто бедняки, а для них Каупервуд с его баснословным богатством, с его коллекцией картин и сказочным нью-йоркским дворцом, о котором шли самые фантастические россказни, являл собой живой пример жестокого и бездушного эксплуататора. А время было такое, когда по Америке все шире и шире разносилась весть о том, что назревают большие политические и экономические перемены, что железной тирании капиталистических магнатов должна прийти на смену жизнь более свободная, более счастливая и обеспеченная для простого человека. Уже слышались голоса, ратовавшие за введение в Америке восьмичасового рабочего дня и национализацию предприятий общественного пользования. А тут могущественная трамвайная компания, обслуживающая полтора миллиона жителей, опутала своей сетью чуть ли не все улицы города и заставила платить ей дань тех самых простых небогатых горожан, без которых не было бы ни улиц, ни трамваев, и выкачивала из населения таким путем от шестнадцати до восемнадцати миллионов долларов в год. И при таких колоссальных доходах, кричали газеты, нет бесплатных пересадок (на самом деле в городе функционировали триста шестьдесят два бесплатных пересадочных пункта) и город получает от этих неслыханных барышей лишь ничтожные крохи! Скромные труженики, читая эти разоблачения при тусклом свете газового рожка у себя на кухне или в убогой гостиной своей маленькой квартирки, чувствовали, что их грабят, отнимают то, что по праву должно было бы принадлежать им».

Я сильно подозреваю, что во всем этом длинном отрывке мистер Драйзер высказывает свою собственную точку зрения только в скобках, где он восторгается щедростью этой чуть ли не филантропической компании, подарившей городу пересадочные пункты. Весьма вероятно, что он искренне восхищается Каупервудом — и не только такими его достоинствами, как смелость и хороший вкус, но и его весьма рискованными недостатками, например, неумением отличать свою жену от жены своего ближнего. Но все учащающиеся требования своей доли со стороны народных масс и являются выражением той самой тенденции, которую люди, ее одобряющие, называют «началом падения капитализма», а имущие классы определяют как «растущее брожение и неблагодарность масс». Лица, которые пишут в газету, что, по их мнению, студент, работающий по вечерам официантом, не перестает быть джентльменом, если берет чаевые, относятся к этой тенденции сугубо отрицательно. Тем не менее она существует, если только самые значительные и злободневные произведения художественной литературы дают правильное отражение действительности, и, как бы там ни было, игнорировать ее нельзя.

Капиталисту совершенно необходимо прочесть «Тоно Бенге» мистера Уэллса, которому великий финансист представляется неловким игроком в пинг-понг. Социалисту совершенно необходимо прочесть «Финансиста» и «Титана» мистера Драйзера, которому финансовый пират представляется необыкновенно романтической фигурой. А скромному читателю, не заслуживающему ни одного из этих определений, совершенно необходимо прочитать обе книги, из которых он узнает, что в наши дни художественная литература уже не похожа на тихую семейную жизнь нашей возлюбленной королевы.

Наряду с романами мистера Драйзера весьма интересную картину финансового мира мы находим у мистера Роберта Херрика, хотя по широте показа общего положения в промышленности оба уступают мистеру Фрэнку Норрису.[37] В своем последнем романе «Выгон Кларка» мистер Херрик увлекательно прослеживает судьбу семьи, на которую свалилось неожиданное богатство в награду за крупные заслуги перед обществом — владение участком земли, на который не находилось покупателя. Этот участок, скверный выгон в окрестностях Бостона (фигурирующего у мистера Херрика под загадочным сокращением Б…), застраивается доходными домами, и его стоимость подскакивает до миллиона долларов. На доставшиеся ей барыши молодая наследница — весьма заурядная особа — покупает себе мужа-паразита. Но в конечном счете деньги эти портят жизнь ей самой, и ее мужу, и всем, кто к ним прикасается, не дав и крупицы счастья ни одному из тысяч изможденных рабочих, беспокойно ворочающихся по ночам в своих душных комнатушках-клетках на бывшем «выгоне Кларка». Мистер Херрик убедительно показывает, как наследница постепенно сознает, что она не имеет ни права на эти деньги, ни радости от них, но он не дает никакого кардинального ответа на вопрос, издавна задаваемый социологами: «Что же нам делать?» Хорошо было бы построить рынок, говорит он, дать обитателям доходных домов какой-то шанс поправить свои дела. Это все.

Но, хотя мистер Херрик не предлагает более широкого решения проблемы (и, возможно, он этого избегает намеренно: в конце концов он много лет жил в Чикаго, где, несомненно, хорошо наслышаны о едином налоге и социализме), он заставляет читателя всерьез задуматься. И не в первый раз.

Уже в романе «Жизнь за жизнь» мистер Херрик с огромной страстностью заявляет, что оборотистые капиталисты, которые так ловко умеют создавать различные компании, но совершенно не умеют быть людьми, не имеют ни малейшего права на свои шахты, свои банки и свои железные дороги и отнюдь не могут похвастаться тем, что хорошо ими управляют. Способный университетский преподаватель, мистер Херрик зло высмеивает самодовольного президента университета, у которого правая рука великолепно знает, что делает левая, поскольку обе, не теряя времени, загребают пожертвования богатых филантропов. Обеспеченный человек, мистер Херрик изображает общество имущих как бессмыслицу, не имеющую никакого оправдания. И опять он не предлагает какого-либо радикального решения, не пытается доказать какой-либо пропагандистский тезис; он только рисует впечатляющую картину капитализма, из которой явствует, что этот строй должен отмереть, отмирает и обязательно отомрет.

В «Мемуарах американского гражданина» мистер Херрик выводит образ фабриканта свиных консервов — человека, который старается честно вести свои дела, но который совершенно слеп по отношению к людям и их нуждам, в котором честолюбие вытеснило все человеческие чувства. Роман написан от первого лица, но везде, где фабрикант излагает свою собственную философию финансов, внимательный наблюдатель может заметить за его широким плечом насмешливо улыбающуюся физиономию мистера Херрика.

В «Мемуарах американского гражданина», а также и в «Жизни одной женщины» мистер Херрик касается майских событий в Чикаго.[38] Воспоминание о них как бы преследует каждого писателя, который заводит речь о Чикаго. О них, конечно, говорится и в «Бомбе» Фрэнка Гарриса,[39] и в «Титане» Драйзера, и отголоски этого взрыва слышны еще в доброй полдюжине других книг. Этими событиями громко заявило о себе движение, которое грозит снести капитализм; удастся ему это сделать или нет — вопрос другой.

Почти для всех романов о Чикаго характерны раздумья о жизни. Взять хотя бы недавно вышедший превосходный роман мисс Элии Питти «Пропасть». Или «Омут» Фрэнка Норриса.

В отличие от Херрика, Норрис как будто видит выход из социальной неразберихи. В заключительной части «Спрута» он высказывает мнение, что вся кажущаяся несправедливость мира — это просто трение, неизбежно возникающее при движении вперед. Что ж, эта точка зрения имеет своих сторонников. Она звучит весьма утешительно для капиталистов. Но в целом роман «Спрут» звучит для капиталистов совсем не утешительно. Из него вытекает, что вокруг нас царит несправедливость, с которой отнюдь не следует мириться как с неизбежным трением. В нем показано, как люди борются за поля, которые принадлежат им по праву. Он заставляет нас возмущаться тем, какая огромная власть предоставлена ничтожным агентам могучих организаций. Норрис нарисовал яркую картину великой долины Сен-Жокен, но еще ярче он изобразил живых людей, жизнь которых разбита во имя железной дороги в долине Сен-Жокен.

Возможно, Фрэнк Норрис по своим убеждениям не был «радикалом». Возможно, он действительно считал, что капитализм, как уверяют удачливые приверженцы этого строя, единственно разумная система, обеспечивающая возможность «делать дело». Тем не менее он с таким проникновением показывает душу раздавленных капитализмом людей, что читатель поневоле задумывается о сущности капитализма, а такие размышления, по мнению различных авторитетов, могут пойти капитализму и на пользу и во вред.

Фрэнк Норрис умер; Мак Тиг[40] погиб; бессильно повисли щупальца спрута; но и сегодня, в год триумфа Тагора и осады Льежа,[41] молодые люди заново открывают для себя «Спрута» и, читая этот роман, задаются вопросом, почему общество устроено так, а не иначе. А если достаточное количество молодых людей задумается над этим вопросом, то наше общество придет к какой-то новой системе: может быть, это будет новый капитализм, может быть, автократия, может быть, полная анархия, но, во всяком случае, при этой системе люди, подобные жителям долины Сен-Жокен, не будут пожинать на своих полях урожай чертополоха.

Мистер Синклер для нас тоже, видно, все равно, что умер, ибо в последнее время он не столько пишет романы, сколько экспериментирует с диетой, а также занимается революционной деятельностью, которую можно расценивать либо как полную измену своему делу, либо как незаметный героизм — в зависимости от того, какой экономической теории вы придерживаетесь. Но перу Мистера Синклера принадлежит роман, в котором впервые, словно в лучах безжалостно яркого света, предстала картина жизни людей в тяжелых башмаках, и который прямо заявил, что выход — в социализме. Этот роман — «Джунгли». (Заметьте, кстати, что его действие тоже происходит в Чикаго.) Едва ли надобно здесь говорить о силе этого произведения или подробно излагать суть предлагаемого автором решения вопроса. Это уже классика. Но и в своих позднейших произведениях, например, в «Миллионере», Синклер шел по тому же пути.

Менее известен — возможно, потому, что он совсем недавно вышел, — роман Уилла Левингтона Камфорта[42] «Течение». В этом романе, появившемся в год международного позора человечества, содержится критика не только экономической системы, порождающей нищету, но всех сторон жизни общества. Великий философ, поставивший себе задачу навредить человечеству, не смог бы придумать ничего более бессмысленного, чем общество, созданное нашими собственными руками, заявляет мистер Камфорт, который на примере подлинных событий собственной жизни показывает, как поступает общество с человеком. В школах культивируют невежество; в деловых конторах — грубый обман; в армии — жестокость. Однако представление о капитализме как таковом почти отсутствует в романе, и мистер Камфорт глубоко убежден, что спасения следует искать в самоусовершенствовании творческой воли и в любви хорошей женщины.

Мистер Джордж Крэм Кук[43] (роман которого «Бездна» известен гораздо меньше, чем он того заслуживает и чем он, несомненно, станет известен, если мистер Кук напишет еще одну столь же великолепную книгу) с такой же определенностью, как мистер Синклер в «Джунглях», указывает на социализм как на единственный выход. В отличие от «Джунглей», в романе не так уж много описаний бедственного положения трудового люда, если не считать последних глав, где героиня оказывается в России в самый разгар революции. Мистер Кук преследует другую цель — показать так называемого «сознательного рабочего», человека с сильными руками, который не чурается замасленного комбинезона, но одновременно читает умные книги и громко заявляет о своих требованиях. Мнения критиков о «Бездне» разделились: одни объявили ее голой пропагандой, другие отмечали, что в ней подняты чрезвычайно важные проблемы, третьи восхищались романтической историей любви между девушкой из состоятельной семьи и человеком из народа, настоящим мужчиной. Но как бы то ни было, человек, прочитавший эту книгу, вряд ли забудет, что существует значительная группа людей, которые — правы они или нет — настоятельно требуют устранения социальной несправедливости и голос которых нельзя не услышать.

Нечто общее с «Бездной» есть у второго романа мисс Сьюзан Гласпел,[44] «Прозрение». Здесь тоже показан рост классового самосознания. Основная мишень романа — армия. Она изображается как сборище совершенно бесполезных людей, которые могли бы принести большую пользу в качестве, скажем, лесников или строителей каналов.

Весьма показательно, что в обоих этих романах опять фигурирует Чикаго, хотя основное действие происходит в Давенпорте, Рок-Айленде и Молине. Оба романа изображают Средний Запад как район интеллектуального и экономического брожения. Оба радуют своей свежестью и выгодно отличаются от заполненной непременными рыцарями, живописцами и автомобилистами заурядной литературы. Оба показывают жизнь без прикрас.

Как видите, почти каждый писатель — в Америке, во всяком случае, а в какой-то мере также и в Англии, — который стремится создать правдивое полотно современной жизни, вынужден показывать, что капитализм изжил себя, что он отмирает — независимо от того, скорбит ли данный писатель по этому поводу, радуется или просто констатирует факт. Мало кто из них отчетливо представляет, как именно отомрет капитализм и что придет ему на смену. А сейчас, когда война в Европе подорвала веру социалистов-интернационалистов[45] в свои силы, люди менее чем когда-либо способны дать себе ответ на проклятые вопросы: что, как, почему и когда. И все же почти каждый вдумчивый писатель наших дней в своем творчестве осуждает капитализм.

Разумеется, кроме тех, кого я назвал, есть еще множество литераторов, которые создают значительные произведения, отражающие перемены в экономике. Возьмите, к примеру, Лероя Скотта[46] и Эрнеста Пула;[47] оба отличаются твердыми убеждениями, оба, помимо несравненного драматического чутья, наделены еще глубокой верой в неизбежность революции (возможно, бескровной). Возьмите замечательный образ новой женщины, выведенный Альбертом Эдвардсом[48] в его романе «Товарищ Иетта».

В героине мистера Эдвардса нет беспорядочности и неопределенности стандартного облика «новой женщины. Это не тоскующая женщина, мечтающая убежать в некую волшебную, мифическую страну, где она сможет учиться живописи или делать что-нибудь другое, избавляющее ее от домашних обязанностей. «Товарищ Иетта» — это не очаровательно-бесплотный образ наделенной «темпераментом» дамы, созданный другой дамой, которая надеется, что в ее героине узнают ее собственную мятущуюся душу. Нет. Иетта — женщина-борец, которая вовсе не склонна распространяться о «мятущейся душе», но с большим знанием дела говорит о положении рабочих, и говорит о нем не за мольбертом в надушенной мастерской, а на булыжниках мостовой во время забастовки. Маленькая Иетта — настоящая революционерка, но, кроме того, она и настоящая женщина; она не только предводительница бастующих работниц, но и преданная жена, пылко любящая своего мужа-журналиста.

В романе очень мало говорится о том, каков должен быть конечный результат этой борьбы. Очевидно, мистер Эдвардс видит решение вопроса в какой-то форме социального сотрудничества. В его изображении владелец потогонной фабрики — такая же жертва объективных условий, как и работающие на него женщины. И самое главное, в его изображении и те и другие — настоящие, живые люди. Но какова бы ни была позиция автора, как бы редко он ни употреблял слово «капитализм», это слово, как водяной знак, просматривается на каждой странице его книги.

Нельзя, конечно, не вспомнить и имени Джека Лондона. Хотя он больше известен как писатель приключенческого жанра, в «Железной пяте» и «Лунной долине», в рассказе «К югу от Слота» Лондон зарекомендовал себя непреклонным противником крупной частной собственности, искренним другом человека в рабочей одежде, писателем, которому совершенно чуждо покровительственное отношение к той категории общества, которую его даже наиболее либерально настроенные коллеги склонны характеризовать как «низшие классы».

Внимание к социальным проблемам мы обнаруживаем и у начинающих писателей. Например, мистер Говард Винсент О'Брайен[49] в своем романе «Новые люди сменяют старых» с искренним отвращением говорит о махинациях «большого бизнеса».

Эта тенденция еще более четко намечена в произведениях молодых английских писателей. Хью Уолпол, автор прелестных романов «Мужество», «Боги и мистер Перрин» и «Прелюдия к приключению», исполненных чарующей красоты и пронизанных любовью к морю, плещущему у скал Корнуолла, в своем последнем романе «Герцогиня Рекская» начинает присматриваться к социальным переменам, которые для него воплощаются в кострах, зажженных в лесу Великого герцога. С другой стороны, такой противник борьбы против капитализма, как мистер Оливер Эньонс, самой своей непримиримостью подтверждает значимость этой борьбы. В своей трилогии, завершившейся романом «История Луи», он ограничился рассказом об отдельных человеческих судьбах. В своем же последнем романе, «Седая юность», мистер Эньонс обрушивается на общественные силы, требующие перемен. Его яростные нападки на социализм, феминизм, евгенику свидетельствуют о том, что он придает всем этим течениям большое значение. Социальные сдвиги находят свое отражение и в романе мистера Комптона Маккензи «Встреча молодости» и в «Старом кроте» мистера Гилберта Кеннена. Вся эта замечательная плеяда молодых английских писателей, за исключением разве одного-двух, следит — иногда с тревогой, иногда с недоумением — за социальной драмой наших дней, которая представляется им куда более значительной, чем драма отдельного человека, и которая окрашивает все их страницы. (Одни говорят: в трусливо-желтый цвет предательства; другие: — в красный цвет революции; во всяком случае, эта тема никого не оставляет равнодушным.)

Наш каталог будет, конечно, до смешного неполон, если в нем не упомянуть, хотя бы мимоходом, Беннета, Голсуорси, Конрада, Харди, Киплинга, Шоу, Честертона, Джорджа Мура.[50] Все они, за исключением Харди и Мура, видели в могуществе — и возможном падении — капитализма фактор, оказывающий огромное влияние на судьбы их героев. Даже скиталец морей Конрад пишет об анархистах. Даже Киплинг, рыцарь холодной ванны, утренней прогулки верхом и других империалистических привычек, с таким жаром защищает солдат Империи, что выдает этим свой страх перед непонятными людьми, которые не желают признавать никакой империи, кроме разве что интернациональной.

Что касается Голсуорси, то его «Схватка» и опасливый интерес, который проявляют почти все его герои к переменам, происходящим в мире, так же как галерея образов простых людей, созданная Беннетом, свидетельствуют о том, что для обоих этих писателей прошло время величия Высших Классов и наступила эпоха Простого Человека. В «Клейхенджере» Беннета мы находим замечательный образ «рядового человека». И этот рядовой человек, добившись признания своих способностей, наверняка захочет приложить их к какому-нибудь большому делу. И если это желание зайдет достаточно далеко, оно может оказаться гибельным для капитализма.

Образование Клейхенджера, говорит мистер Беннет в первых главах романа, свелось к тому, что его напичкали совершенно бесполезными и никчемными сведениями. А это уже весьма серьезная критика Существующего Порядка Вещей.

Я ни минуты не сомневаюсь, что человек, в меру начитанный и обладающий некоторой гибкостью ума, сумеет подобрать аргументы и цитаты, которые опровергнут мое положение, и доказать не менее убедительно, чем Честертон, что все крупнейшие писатели считают отмирание капитализма утопической мечтой. Сам Беннет в только что опубликованной книжке, которая называется «Мастерство писателя», весьма настойчиво советует лицам, имеющим склонность к литературному творчеству, держаться подальше от кругов, посвятивших себя обсуждению насущных социальных реформ.

Но в целом современная серьезная литература дает полное основание утверждать, что каждый мыслящий писатель наших дней за индивидуальной драмой своих героев видит фон обостряющейся социальной борьбы, которая угрожает самому существованию общественной системы, именуемой капитализмом. Нравится вам это или нет, художественная литература свидетельствует, что такая борьба идет.

Это — рассказ о правителе Америки.

Рассказ об Утомленном Бизнесмене, человеке с усами щеточкой и жестким голосом, который в курительном салоне спального вагона толкует об автомобилях и сухом законе, неважно играет в гольф и отлично в покер во второразрядном загородном клубе близ кипучего американского города.

О нашем победителе, диктаторе в области коммерции, образования, труда, искусства, политики, морали и разговоров о бейсболе.

Таких тридцать миллионов, мужчин и женщин, и их власть не имеет себе равных. Ни один царь не мог указывать своим крепостным, какие носить галстуки и с кем играть в кости; ни один генерал не мог предложить своим солдатам список разрешенных шуток или приказать им, отдыхая после боя, упиваться романами о ковбоях и неунывающих девчонках. Но всего этого достиг наш правитель.

Хотя нравственные нормы Англии, политику Франции и промышленное развитие Германии определял здравомыслящий средний буржуа, их буржуазия — памфризия[51] — никогда не осмеливалась диктовать, какой должна быть скульптура и как надо держать вилку. Потому что в этих странах есть еще отщепенцы и аристократы, которые отвечают пренебрежительной усмешкой на попытки лишенных воображения людей проникнуть в запретную для них область. Но в Америке мы создали совершенного сверхчеловека, и это архангелоподобное чудовище носит сладкозвучное имя Памфри — старина Г. Т. Памфри, обыкновенный американец и всесильный властитель.

Хотя это повесть о жизни одного только Г. Т. Памфри, а совсем не требник, определяющий течение жизни лиц, его окружающих, окружение это не оставляет его ни на секунду, ибо оно воплощено в Памфри, воссоздано в его иконоподобном лике.

Монарк-сити — это любой «прогрессивный, развивающийся, целеустремленный, оживленный, современный» город Америки или Западной Канады с населением, превышающим восемьдесят тысяч жителей; сюда не входят лишь восемь-десять городов, представляющих собой отрадное исключение.

Памфри часто посещает эти исключительные города и побуждает их театры, гостиницы, книжные и универсальные магазины стремиться к совершенству Монарк-сити, чтобы и мы, недостойные, обрели благодать нравственной чистоты, напористости и ледяной воды.

Однако совершенно очевидно, что Памфри не шарж и не тип.

Фигура этого тирана слишком трагична, и было бы ребячеством умышленно писать на него сатиру. Он живой человек, действующий из самых лучших побуждений и верящий в собственную правоту; для него священны мифы об американских пионерах; а наедине с самим собой его одолевают сомнения; он очень привязан к своей строптивой дочери и к тем приятелям, с которыми он завтракает в клубе и которых считает своими друзьями; он бог, сжигающий сам себя на современном усовершенствованном алтаре; он жертва собственной агрессивной обыденности, и в беспокойных снах он мечтает о нежных руках Фрины,[52] о сорочке святого Иоргена и о вечереющем море, которые и ведать не ведали о нравственной чистоте, напористости и автопокрышках.

Удивительно сложное явление эти американские города с населением от восьмидесяти тысяч до миллиона жителей.

В промышленном отношении они великолепны. Они снабжают: полмира автомобилями, станками, мукой, паровозами, рельсами, электрооборудованием — вещами необходимыми и удивительными.

Дома в этих городах сделаны более искусно, чем дворцы, а гостиницы и учреждения огромны, как соборы, и приносят гораздо больше пользы. Их обитателям знакомы и Пятая авеню, и Пиккадилли, и Елисейские поля. Голсуорси приезжает в них читать лекции, Карузо — петь, Крейслер[53] — играть на скрипке (пусть даже его все время просят сыграть «Юмореску»),[54] и здесь в малом театре могут поставить пьесу Шницлера[55] в то же время, что и в Вене, и гораздо раньше, чем в Лондоне. И все же эти громадные беспорядочные скопища не города, а деревни. Они ввозят Крейслера так же, как они ввозят шелка, — не потому, что они страстно любят музыку или шелка, а потому, что эти очевидные символы процветания создают им престиж в обществе. Посещение концертов почти столь же неоспоримо свидетельствует о богатстве, как езда в роскошном лимузине. Элегантно одетая публика, приняв изящные позы, слушает великого скрипача; но не это признак музыкальности народа: надо, чтобы люди с воодушевлением играли сами — хотя бы из рук вон плохо, пусть это даже просто четыре пожилых скрипача, пиликающие на скрипках в винном погребке. Поскольку пока еще не изобрели прибор для измерения в эргах духовной энергии, нельзя привести точных статистических данных, но думается, что ни один из этих городов с миллионным и полумиллионным населением не наслаждается и одной десятой духовных радостей, доступных маленькому Веймару (с его 35 тысячами жителей), где никогда не обретался наш процветающий коммивояжер, а лишь жили Гёте и Шиллер.

А эти великолепные малые театры — самоотверженные, добросовестные театрики, — они действительно сезон-другой пылко ставят Гласпел, и Юджина О'Нила,[56] и Эрвина,[57] а потом «актеры», которые занялись этим новым видом спорта, чтобы завоевать себе престиж в обществе, устают, режиссер-профессионал еще больше устает без конца выпрашивать пожертвования и каждый раз видеть, как газеты, посвящая целую колонку — музыкальной комедии, поставленной бродячей труппой, две колонки бракосочетанию Патентованных лекарств со Сталью, уделяют великолепной постановке пьесы Шоу всего два абзаца, да и то с четырьмя грамматическими ошибками; режиссер уезжает, и любительский театр распадается.

В этих деревнях — этих городах-переростках — три четверти миллиона жителей одеваются, едят, строят дома, ходят в церковь лишь для того, чтобы все это видели соседи, так же, как они делали, когда проживали на Главной улице деревни с двумя тысячами жителей. Но все-таки это не деревня, с тревогой подумает наблюдатель, на заводах тут работает до десяти тысяч рабочих, а здешние машины изумительнее любых даров природы, и здесь сосредоточено вдвое больше энергии и вдесятеро больше знаний, чем в каком-нибудь средневековом герцогстве. Все эти города постепенно превращаются в столицы, но процесс этот займет несколько сотен лет, если сохранится обычай карать через повешение или подвергать остракизму тех, кто осмеливается сказать, что Кливленд, или Миннеаполис, или Балтимор, или Буффало не самый умный, не самый веселый, не самый добрый, не самый нужный город на свете. До тех пор, пока каждый учитель, журналист и рабочий будет признавать, что Джон Д. Джонс, напористый директор отдела сбыта консервной фабрики, является образцом красоты, обходительности и справедливости, до тех пор они не избавятся от губительной эпидемии Джонсов.

Довольно часто высказывается соображение, что хотя мистер Джонс и не страдает избытком артистического вкуса и воспитанности, он такой дельный работник, такой верный друг и почти совершенный гений, так много сделавший для развития этой поразительной новой отрасли промышленности, что он достойнее и, право же, даже прекраснее любого Анатоля Франса. Разве его мощные и хитрые машины для консервирования не образец нового искусства, которое сродни свободному стиху, и разве в его назойливой, шумной рекламе, запятнавшей своими цветастыми щитами тихие поля, не дышит страсть созидания, которую можно приравнять к религиозному пылу, преклонению перед прекрасным и дерзанию, вдохновлявшим крестоносцев, ученых и поэтов? И разве его противник, который требует, чтобы этот грубый великолепный пионер соблюдал давно отжившие каноны поведения и красоты, не отставший от жизни слепец?

Но только эти уважаемые господа, которые во имя собственного спокойствия готовы многое простить своему неизбежному соседу мистеру Джонсу, слишком его переоценивают. Мистер Джонс — директор отдела сбыта, мистер Браун — главный управляющий, мистер Робинзон — президент компании — все эти чины консервной иерархии, якобы обладающие талантом, размахом и новым пониманием красоты, на самом деле просто торгаши, демагоги от коммерции, промышленные шарлатаны, создающие спрос, который сами же жаждут удовлетворить. Эти дивные, эти действительно благородные машины конструировали, собирали, усовершенствовали и пускали в ход самые обыкновенные рабочие, которых никто не считает пионерами. И невероятные формулы маринадов были созданы никому не известными, скромными химиками. И даже эти повсеместные рекламные щиты — знамена храброго крестоносца мистера Джонса, — их текст сочинил писака, получающий сорок долларов в неделю, и картинки, эти жуткие, безвкусные картинки намалевал какой — то мазила, а сама идея создания рекламных щитов родилась вовсе не в пылком воображении мистера Джонса — ее придумали не ведающие о романтике пленники рутины, служащие в рекламном агентстве.

И именно эти рабочие, химики, художники — эти чудаки, — они-то и есть дети нового мира, от них-то и следует ждать понимания красоты и смелости в политике.

А сам мистер Джонс, этот необыкновенный, смелый, новехонький творец индустриальной поэзии, неизменно голосует за республиканцев, ненавидит профсоюзы, принадлежит к масонам и пресвитерианской церкви, его любимый писатель Зейн Грей,[58] и во всем остальном он отнюдь не является тем энергичным, стремительным, бесстрашным творцом и новатором, каким его рисуют поклонники. Он коммивояжер. Разносчик товара. Лавочник. Маркитант. Агрессивный болтун.

Америка присвоила себе репутацию самой передовой страны в мире и этим обстоятельством вот уже триста лет оправдывает немощность своей культуры, грубость манер и откровенное неприятие критики. И как ни странно, Европа воспринимает это как должное. Каждый английский писатель, посещая наш благодатный, бурлящий энергией край, сообщает нам, что от американской литературы ждут лишь грубой мощи и неуклюжести экскаватора. Мы прислушиваемся к этим словам и гордимся нашей грубостью и неуклюжестью, забывая, что нужна еще и мощь.

Таков наш национальный миф.

В Индии, Африке, Канаде, Австралии англичане тоже открывали новые рубежи, были пионерами и делали это не менее бесстрашно, жестоко и ни с чем не считаясь, чем американцы, отодвигавшие западную границу от Аллеганских гор до Гонолулу. Так же действовали французы в Африке, голландцы в Вест-Индии, немцы по всему свету. И грубиянов в Англии не меньше, чем в Америке. Кто скорее заслуживает названия грубияна, пионера и новатора — лорд Фишер,[59] который последними словами ругает британский флот, или преподаватель Гарвардского университета, читающий при свече Остина Добсона?[60] И разве старина Билли, солдат британской армии, не более мужественный завоеватель, чем агент по продаже шелков, пересекающий пустыню Аризоны в спальном вагоне?..

Миф! Америка больше не изолированная раса храбрых истребителей индейцев. Она часть мира. Как и всякая нация, она состоит из смелых новаторов и ворчливых ретроградов. Ее литература и ее Д. Джонсы подвластны тем же законам, что и литература и деловитые толпы Д. Джонсов в Англии, Испании или Норвегии. Мистер Генри Ван Дейк не более новатор и пионер, чем мистер Герберт Джордж Уэллс — и его не следует судить более снисходительно, и ему не следует делать скидок на провинциальность.

И Монарки, города с населением в 300 тысяч человек, являются наиболее яркой иллюстрацией противоречия между мифом о пионерах и реальной действительностью. К сожалению, американская литература описывала только крупные старые города — такие, как Нью — Йорк, Сан-Франциско, Ричмонд, — или маленькие поселки, забывая о промежуточном звене. А это звено представляет собой необычайно важный тип поселения: это город, где живет несколько тысяч жителей; это уже город и в то же время еще деревня, это крупный центр, которым управляют осторожные люди с психологией жителей деревни.

Лишь Бут Таркингтон, писавший об Индианаполисе, да несколько местных знаменитостей, стремившихся прославить богатство своих Монарков, обращались к описанию этих городов, которые в гораздо большей степени, чем Нью-Йорк, изготовляют наши товары, избирают наших президентов и… покупают наши книги. А между тем они достаточно значительны, чтобы из-за них стоило ссориться, и они заслуживают того, чтобы, не делая никаких скидок, сказать о них всю правду.

Говоря, что эти города развиваются по тем же законам, что Мюнхен или Флоренция, я вовсе не хочу сказать, что они похожи на Мюнхен или Флоренцию. Они росли необычайно быстро и были так наивны, так пронизаны республиканским и пресвитерианским духом, так самодовольны и неискушенны, что в них сложился тип существования, несколько отличающийся от жизни в других местах земного шара. Различие это, возможно, будет постепенно уменьшаться; возможно, и в этих городах выработаются благородные традиции спокойного и честного труда в противовес шумному нажиму, вынуждающему людей покупать ненужные им вещи, но этого благородства нельзя достичь, не изучая самого себя, не признав, что двадцатиэтажное здание совсем не обязательно прекраснее Собора Парижской богоматери и что завод, выпускающий 19 тысяч автомашин в день, не обязательно делает машины лучше, чем тот, который выпускает за день только одну…….

Предвещая, что будут выработаны благородные традиции, я, разумеется, совсем не хочу сказать, что в будущем эти Монарки духовно или физически уподобятся Мюнхену или Флоренции. В природе существует некая психологическая закономерность: самая богатая философия, впитавшая в себя мудрость всех веков, приносит наиболее разнообразные и красивые плоды, тогда как убогая и скороспелая философия создаёт лишь стандартную и утомительно однообразную продукцию.

Немецкий Мюнхен и итальянская Флоренция коренным образом отличаются друг от друга во всем самом главном: страстях, винах, надеждах и мебели, — потому что каждый этот город впитал в себя, сохранил и по-своему видоизменил мудрость Платона, Шекспира и Карла Маркса. Но немецкий Милуоки и итальянский Хартфорд удручающе схожи, потому что они отбросили все выношенные веками надежды человечества и впитали лишь одно стремление — стать богатыми, знаменитыми, стопроцентно американскими.

Именно это обстоятельство составляет вторую примечательную черту американских городов с населением до 300 тысяч — не менее важную, чем их неистребимый провинциализм. Именно поэтому роман, очень конкретно и правдиво описывающий Омаху, представляет собой не менее конкретное и правдивое описание еще двадцати таких же городов. Разумеется, они не во всем одинаковы. Они по-разному расположены: за одним громоздятся холмы, за другим расстилаются равнины, один расположен у реки, другой — на берегу моря; в одном производят железо, в другом — пшеницу, в третьем — хлопок; определенное различие создает и возраст городов — Сиэтл не похож на Чарльстон.

Но эти различия все больше стираются-столь велика наша вера в стандартизацию. Когда в сером Чарльстоне, разбросанном Нью-Орлеане или старом Сан — Франциско строят новую гостиницу, фабрику, дом, гараж, кинотеатр, универмаг, церковь или синагогу, это здание от бетонных опор до декоративных изразцов в точности копирует соответствующее здание новых городов, таких, как Портленд или Канзас-сити. И самый дух этих строений — гостеприимство гостиниц, механическое обслуживание в гаражах, текст проповедей в церквах — все более унифицируется.

Невозможно написать реалистический роман, который в одинаковой степени относился бы и к Мюнхену и к Флоренции. Кроме элементарных желаний, свойственных всем людям, кроме сходства поведения и манеры разговаривать, присущих определенным слоям общества, в какой бы стране ни происходило дело, кроме склонности целоваться, которой подвержены как во Фьезоле, так и в Ганзедорфе, существуют еще очень серьезные и тонкие различия во всех внешних аспектах, нюансы в художественных вкусах, в национальной гордости и чаяниях, благодаря которым кажется, что Мюнхен и Флоренция находятся на разных планетах.

Но жители Хартфорда и Милуоки, далеко расположенных друг от друга городов, ходят в одни и те же конторы, говорят по телефону на одном и том же диалекте, обедают в одинаковых закусочных, посещают одни и те же спортивные клубы и так далее.

И самое главное: в этих городах живут одинаковые люди. Если бы какой-нибудь волшебник перенес вас в любой из городов Соединенных Штатов с населением около 80 тысяч и опустил в деловом центре, ну, скажем, возле новой гостиницы, нового кинотеатра или ряда новехоньких магазинов, то сколько бы вы ни всматривались в идущих мимо людей — дельцов, рассыльных, делающих покупки женщин и игроков-бездельников, — вы не смогли бы угадать, в каком городе и даже в какой части страны вы находитесь. Только на окраине горы, или океан, или поля пшеницы и, может быть, хижины негров, глинобитные жилища мексиканцев, пивоварни немцев подсказали бы вам ответ, а таких особых примет с каждым годом становится все меньше.

Хотя они этого не сознают, все эти нарядные женщины и самоуверенные мужчины — солдаты, одетые в форму и соблюдающие жесточайшую военную дисциплину. Некоторых это, может быть, вполне устраивает, но есть среди нас такие, которым совсем не улыбается быть завербованными в армию самодовольных.

Господа!

Разрешите мне выразить признательность за присуждение Пулитцеровской премии моему роману «Эроусмит». От этой премии я считаю себя обязанным отказаться и ниже объясняю причины своего отказа.

Все премии, так же как и титулы, таят в себе определенную опасность. Автор, пишущий в расчете на премию, думает не столько о художественных достоинствах своего произведения, сколько о предполагаемой награде, не имеющей к этим художественным достоинствам никакого отношения; он пишет одно и робко избегает писать другое, стараясь расположить в свою пользу руководствующийся весьма неопределенными соображениями комитет. Все это относится к Пулитцеровской премии в большей степени, чем к какой-либо иной, поскольку ее значение сплошь и рядом — и с самыми плачевными результатами — истолковывается неправильно.

По замыслу ее учредителя, премия должна присуждаться «за американский роман, опубликованный за истекший год, в котором наилучшим образом показана здоровая атмосфера американской жизни и представлены высокие образцы американских нравов и характеров». Эта фраза, очевидно, должна означать, что в оценке произведений судьям следует исходить не из их литературных достоинств, а из их соответствия принятому в данное время кодексу Хорошего Тона.

Мало кто знает о существовании этой ограничительной формулировки. Поскольку обычно сообщается лишь сам факт присуждения Пулитцеровской премии и поскольку определенные издатели уже много лет трубят, что присуждение Пулитцеровской премии означает признание награжденного романа лучшим американским романом года, в публике бытует мнение, что эта премия представляет собой высшую честь, которая может быть оказана американскому писателю.

Пулитцеровская премия уже не просто нежданно свалившаяся тысяча долларов, которую писатель с удовольствием принимает, в глубине души посмеиваясь над лежащей за ней формулировкой. Эта премия постепенно превращается в священную традицию. В присуждающем ее комитете начинают видеть высший авторитет, наделенный непогрешимым вкусом, а в самой премии — неопровержимое свидетельство литературного совершенства. Предполагается, что комитет руководствуется мнением крупнейших критиков, хотя на самом деле он может отвергать рекомендации своих предполагаемых советчиков и иногда делает это из каких-то абсолютно произвольных соображений.

Если Пулитцеровская премия уже сейчас начинает приобретать такое значение, есть все основания предполагать, что в следующем поколении, когда будет окончательно забыта ее первоначальная формулировка, эта премия превратится в заветную цель каждого честолюбивого романиста, а комитет станет верховным судом, синклитом, столь прочно утвердившимся и наделенным столь священной властью учреждением, что всякое сомнение в его непогрешимости будет расцениваться как святотатство. Таким учреждением уже стала Французская академия, и мы уже были свидетелями весьма прискорбного зрелища, когда даже Анатоль Франс всяческими путями добивался Гонкуровской премии.

Американские романисты могут предотвратить свое подчинение подобному всесильному органу, лишь раз за разом отказываясь от Пулитцеровской премии.

Уже и сейчас комитет по Пулитцеровским премиям. Американская академия искусств и литературы[62] и ее подготовительная школа — Национальный институт искусств и литературы,[63] советы добровольных цензоров и дотошные окололитературные дамы общими усилиями пытаются прибрать писателей к рукам, сделать из них вежливых, послушных, стерильных пай-мальчиков. В знак протеста против этого давления я отклонил свое избрание в Национальный институт искусств и литературы и сейчас отказываюсь от Пулитцеровской премии.

Мне хотелось бы, чтобы писатели задумались над тем, что, принимая премии и одобрение этих учреждений неопределенного назначения, мы тем самым признаем их авторитет и публично подтверждаем их право брать на себя роль судей последней инстанции в оценке художественных достоинств произведений литературы. Я спрашиваю: стоит ли какая бы то ни было премии подобного унижения?

Остаюсь искренне Ваш

Американский писатель мистер Джозеф Хергесгеймер[64], которого я настойчиво рекомендую европейскому читателю, поскольку он свободен от социологического «зуда», свойственного многим писателям, в том числе и мне, написал как-то в автобиографической заметке, что о Хергесгеймере как о человеке ничего не скажешь, кроме того, что уже сказано о героях его романов. Это справедливо по отношению к любому романисту, который вне зависимости от своих способностей серьезно относится к работе.

Исключение составляют лишь литературные поденщики. В личной жизни такой поденщик зачастую оказывается милейшим человеком, суровым наставником и в то же время другом своих детей, терпимым мужем, который умеет отлично играть в покер, искусно готовить во время пикника пищу и при этом еще создавать бесплотных героинь и напыщенно-патриотических героев.

Утверждение мистера Хергесгеймера я могу применить к себе. Я не знаю, обладают ли мои книги какими-либо достоинствами, и меня это особенно не волнует, — ведь уже пережито утомительное напряжение, с которым связан процесс создания книги. Но в мои произведения, хороши они или плохи, вложено все, что я в состоянии почерпнуть у жизни и отдать ей.

Даже сам Синклер Льюис, этот усердный писака, не мог бы сказать о себе ничего, кроме того, что он написал о своих персонажах. Все те качества, которые он так уважает, — образованность, честность, точность, способность к самоусовершенствованию — присущи отнюдь не ему, пылкому и экспансивному человеку, каким его знают близкие, — а профессору Готлибу из его романа «Эроусмит». Свою способность к любви и преданной дружбе он израсходовал в значительной мере, создавая образ Леоры из того же романа и изображая чувства Джорджа Ф. Бэббита к своему сыну и к своему другу Полю; однако он растратил ее, слава богу, не полностью, поскольку одна из немногих in propria persona[65] Льюиса состоит в том, что он, как ребенок, любит, поистине обожает своих немногих друзей — мужчин и женщин. И если в этом самом Льюисе, выходце из Миннесоты, с ее девственными лесами и пшеничными полями, были предпосылки для того, чтобы стать твердым и мужественным, как Линдберг, то он полностью растратил их в процессе создания таких образов, как «сокол» Эриксон из романа «Полет сокола» (этот летчик удивительно похож на Линдберга, хотя и появился за десять лет до него), как энергичный провинциальный врач Уил Кенникот из «Главной улицы», как Фрэнк Шаллард из «Элмера Гентри», который сначала трепетал перед кровавыми фанатиками — фундаменталистами, а затем с твердостью встретил их. В личной жизни писатель не обладает ни малейшим мужеством. Он дрожит от страха, поднимаясь в фуникулере в горах Швейцарии, сидя в автомобиле, скользящем по мокрому от дождя асфальту, и находясь на пароходе, подающем тревожные гудки в тумане.

Я отнюдь не намерен представить себя воплощением ложной скромности, которая является оборотной стороной все того же раздражающего эгоизма: «взгляните, мол, на меня, я так благороден, что готов признаться в отсутствии благородства». И я не намекаю, что мой пример интересен именно своей необычностью. Напротив, он самый заурядный. Я знаю романиста, который в романах, где реально живет его душа, правдиво и ярко показывает высокую, страстную, одухотворяющую любовь мужчины и женщины и который в личной жизни только подглядывает в замочные скважины, словно жалкий клерк, мечтающий в своих меблированных комнатах о настоящем приключении. Знаю я и другого литератора, который в своих книгах кажется воплощением красоты и силы, а на самом деле сидит дома у камина, заплывший жиром, страдающий одышкой и ворчащий из-за пустяков. И я знаю многих писателей, черпающих в бутылке виски вдохновение для того, чтобы изобразить сурового трезвенника.

Нет, если бы обычный, неискушенный читатель был умным человеком, он боялся бы, как огня, личного знакомства с большей частью своих любимых авторов. И эта сакраментальная тайна нашей профессии, которую я столь легкомысленно раскрываю, объясняет, почему биографии писателей так мучительно скучны, если только, конечно, они не приукрашены.

Обратимся к герою нашей биографии — к Синклеру Льюису.

Безусловно, в личной жизни не было человека более непривлекательного и неприятного, чем он; ему симпатизируют немногие, и то либо из-за стремления к оригинальности, либо потому, что находят его беседу забавной. Что он действительно умеет, так это воспроизводить манеру говорить некоторых легкомысленных и болтливых людей. Он имитирует американского Бэббита, разглагольствующего о своем автомобиле, шведа или янки, говорящего по-немецки, профессора колледжа, вдохновенно читающего лекцию обо всем и ни о чем в частности.

Случайный слушатель может воскликнуть в восторге: «Этот Льюис умеет выразить самую суть человека, а через него — и всей цивилизации!»

Но он явно захваливает Льюиса. Если бы он знал его достаточно хорошо, он бы увидел, что Льюис повторяет все эти шутки по нескольку раз, с детским простодушием тех провинциальных остряков, которые изображены в его «Главной улице». В такие моменты он только упражняется, только делает «заготовки» для очередного характера. Пребывая в подобном «водевильном» состоянии духа, он совершенно возмутительно не считается с тем, что другим из собравшейся компании тоже хочется хоть изредка вставить словечко. Он ошеломляет их, сбивает с толку, буквально топит в потоке своих комических словоизвержений. Только так, очевидно, он способен произвести на них впечатление. Но что касается глубокой научной дискуссии, изящного и тонкого светского разговора, серьезного, профессионального обсуждения проблем искусства, в том числе и проблем, связанных с созданием и его собственных романов, он оказывается нем, как рыба.

Если оставить в стороне его немногочисленные, но длительные дружеские привязанности да его искрометные монологи, человек этот, по-моему, лишен добродетелей, кроме, пожалуй, еще одной — действительно острой, горячей, безжалостной ненависти к лицемерию, к тому, что американцы называют «трескотней», но, возможно, это даже и не добродетель, а всего лишь вызванное завистью желание позлить людей, закрывая глаза на их многочисленные и блистательные достоинства и выискивая те немногие пороки, которые порождены либо укоренившимися привычками, либо экономической необходимостью.

Он ненавидит политиканов, которые лгут, шантажируют и грабят, прикрываясь туманной и высокопарной риторикой, врачей, которые, не считаясь с истиной, но с большой пользой для своего кармана внушают здоровым пациентам, что они больны; торговцев, сбывающих недоброкачественный товар; и фабрикантов, которые называют себя филантропами и не доплачивают своим рабочим; профессоров, которые во время войны пытаются доказать, что все противники — наши враги; и писателей, которые боятся писать о том, что кажется им правдой. Да, этого человека, почти образцового методиста и лютеранина, готового распевать затверженные с детства евангелические гимны вместо самой лучшей в мире застольной песни, настолько возмущают священники, отпускающие с амвона глупые шуточки и не желающие публично признаться в одолевающих их сомнениях, что он рискует растерять всех своих добрых друзей из их числа, так как нападает на них в своем романе «Элмер Гентри».

Но если исключить три перечисленные добродетели (представив, что таковые имеются), человек этот весьма скучен и несимпатичен. Долговязый, нескладный, рыжеволосый, с длинным носом; туалет его не блещет ни изяществом, ни поэтическим беспорядком, он походит на фермера из Йоркшира, однако не обладает ни крестьянской силой, ни сметкой и вообще лишен всякой романтичности.

У него нет любимых занятий, если не считать страсти к скучным путешествиям по самым неинтересным местам, изъезженным туристами. Игры его также не увлекают. Он ни разу в жизни не играл в бридж, гольф, маджон или бильярд; в теннис он играет, как восьмилетний ребенок — буквально так; купаясь, он рискует лишь поплескаться в спасительной близости берега. Даже за рулем автомобиля он, живущий в стране, где насчитывается не менее 60 миллионов опытных шоферов — любителей, способен развить лишь такую скорость, которая приличествует восьмидесятилетнему, страдающему ревматизмом архидьякону со вставной челюстью.

Он питает отвращение к званым обедам. Слушая дружелюбное мурлыканье добрых матрон, он изнывает от скуки. А годы пребывания в Европе и даже в Париже не пробудили в нем обворожительных склонностей гурмана. В искусстве вести себя за столом он сущий варвар (хотя в нем нет ни грана варварской мужественности). Самым изысканным винам он предпочитает виски с содовой; у него имеется также мерзкая, непростительная привычка, свойственная американцам, — выкуривать сигарету в промежутке между самыми изысканными блюдами. И он бахвал: он кажется достаточно скромным, пока сидит за письменным столом, но, разболтавшись и потеряв над собой контроль, он начинает долго и нудно рассуждать о том, как глупы критики, рецензирующие его книги.

Этому человеку сейчас 42 года. Из-за худобы он выглядит (если встает рано, что бывает крайне редко из — за его привычки к бесконечным словопрениям) моложе своих лет. Его отец и дед были провинциальными врачами в маленьком городке, описанном им в «Главной улице»; это поселок с низкими деревянными лавчонками и коттеджами, окруженными фруктовыми садами, а вокруг них на многие мили расстилается золотое море пшеницы.

Детство у него было самое обычное: занятия в школе; летом купание, осенью — охота на уток, зимой — коньки; домашние обязанности сводились к распилке дров и расчистке тротуара от снежных заносов, частых в этой северной части страны. Это было самое заурядное детство, если не считать пристрастия к чтению, что считалось не вполне обычным в этом городке занятием. Он упивался Диккенсом, Вальтером Скоттом, Вашингтоном Ирвингом.

Несомненно, это увлечение книгами и побудило его взяться за перо. Он начинал как необузданный романтик. В своих первых опытах он выступал исключительно как поэт: писал бледные, подражательные стихи о трубадурах и замках, которые он глубокомысленно обозревал с высоты своего миннесотского захолустья. По иронии судьбы, оказавшись в местах, где находились самые натуральные замки и была жива память о трубадурах — в Кенте, Корнуолле, Фонтенбло, Лондоне и Риме, — он имел обыкновение писать о затерявшихся среди прерий поселках Миннесоты.

В юности жизнь Льюиса сложилась исключительно легко. В ней не было места живописной хронике, повествующей о мужественной борьбе с нищетой и унижениями. Отец послал Льюиса в Иельский университет. Потом он стал репортером газеты, редактором в журнале и литературным консультантом ряда издателей. В промежутках случались и приключения и годы неудач, но все они были лишь веселыми эпизодами юности. Затем он работал уборщиком в одной радикальной кооперативной колонии и потерпел в данной должности неслыханное фиаско. Он совершил путешествие в Панаму в то самое время, когда строили великий канал, надеясь найти работу в тамошних экзотических джунглях. Он отплыл в Панаму на скотоперегонном судне, а вернулся безбилетным пассажиром, так и не найдя работы! Полтора года он жил в Калифорнии; одно время, поселившись в коттедже на берегу Тихого океана и перебиваясь на деньги, взятые в долг, он пописывал рассказы в соавторстве с Уильямом Роузом Бенетом;^[3] кроме того, он занимался (и весьма неудачно) журналистикой в Сан — Франциско.

С 1910 по декабрь 1915 года он был весьма заурядным, тянущим свою лямку редактором в Нью-Йорке, женился и пришел к твердому выводу, что так никогда и не сумеет постичь искусство сочинять что-либо более художественное, чем реклама к плохим романам, хотя в Америке подобная реклама бывает по-настоящему художественной. Ему с трудом удалось выпустить два романа: «Наш мистер Ренн» и «Полет сокола»; он писал их по вечерам, после службы, и заработал гроши на этих книгах, которые остались незамеченными критикой.

Юмористический рассказ, написанный им однажды шутки ради и без всякой серьезной надежды на его опубликование, открыл перед ним двери «Сатердей ивнинг пост», и уже через несколько месяцев он смог скопить достаточно средств, чтобы оставить службу и стать вольным художником.

Это случилось в декабре 1915 года, и с той поры он непрерывно путешествует — на поезде, в автомобиле, на корабле, пешком. Естественно, его всегда хвалили за то, что он рыщет по свету в поисках материала, но на самом деле он путешествует отнюдь не с этой высокодостойной целью, а потому лишь, что страдает «охотой к перемене мест», этой самой изнурительной из болезней. За последние одиннадцать с половиной лет самая длительная остановка — девятимесячная — была в Лондоне. Он проехал на автомобиле почти по всем штатам Америки. В Европе он побывал всюду — от Берлина до Афин и Севильи. Он провел несколько недель в Северной Канаде, в двухстах милях не только от ближайшей железной, но даже проезжей дороги. Он доплыл, минуя Вест-Индию, до Венесуэлы и Колумбии. За это время он успел все же написать 11 книг, несколько сборников рассказов и статей, поскольку обладает способностью акклиматизироваться в незнакомой комнате, в чужом городе и, от всего отключившись, максимум через три часа приниматься за писание. В часы работы ему безразлично, куда выходит окно, у которого он устроился с пишущей машинкой: на Пятую авеню, туманный Лондон или на молчаливую горную гряду.

Теперь он подумывает о поездке на Восток — в Индию, на Яву, в Японию, из чего можно заключить, что его «охота к перемене мест» поистине неутолима.

Человек он заурядный и к тому же, очевидно, лишенный воображения. Будь он другим, он мог бы сидеть дома и черпать вдохновение в собственных фантазиях, вместо того чтобы вдохновляться видом новых улиц, новых ландшафтов и новых лиц.

Короче говоря, он малоинтересный человек, достоинства которого, если таковые все-таки имеются, можно обнаружить лишь в его книгах.

Рассказывая о себе по просьбе Нобелевского фонда, я хотел бы показать, что и в моей жизни была романтика, нечто своеобразное, вроде похождений молодого Киплинга в Индии или авторитета Бернарда Шоу, когда он критиковал английскую экономику и искусство. Но, за исключением таких юношеских забав, как плавание на скотоперегонных судах из Америки в Англию во время студенческих каникул, как попытка найти работу в Панаме, когда там строился канал, и два месяца службы сторожем в Геликон-холле — неудавшейся кооперативной колонии Эптона Синклера, моя жизнь была весьма скучной: непрерывное писание, непрестанное чтение, малоинтересные путешествия в качестве туриста и несколько лет благополучного рабства в качестве редактора.

Я родился в 1885 году в поселке посреди прерий, в наиболее скандинавской части Америки — в штате Миннесота, в семье провинциального врача. Вначале я посещал обычную общеобразовательную школу вместе с многочисленными Мадсенами, Ольсонами, Нильсонами, Хединсами и Ларсенами, а потом уехал на Восток в Йельский университет. Несомненно, именно поэтому я сделал героя моей второй книги, «Полет сокола», норвежцем, а Густава Сонделиуса из «Эроусмита» — шведом. Доктора Сонделиуса я люблю больше всех своих героев.

В 1914 году, работая первую половину дня редактором в «Джордж X. Доран паблишинг компани», я по вечерам пытался создавать романы, и я так писал о Карле Эриксоне из «Полета сокола»: «Его отец был плотником, выходцем из Норвегии; сначала он работал рулевым, потом фермером в Висконсине и из Эриксена, американизовавшись, стал Эриксоном… Карл был норвежским американцем второго поколения, он родился в Америке, язык Америки стал для него родным; и внешне он был американцем, если не считать льняных волос да небесно-голубых глаз… К моменту его рождения «истинные американцы», натурализовавшиеся ранее, уже перебрались в городские дворцы или, наоборот, прозябали на глухих фермах. К этому времени уже Карл Эриксон, а не какой-нибудь Троубридж, Стивесант, Ли или Грант считался «истинным американцем». На его плечи легла задача выполнить предначертанную Америке судьбу — освоить просторы Запада; возродить суровые пуританские добродетели и вернуть яркие, напоенные осенними красками и перекличкой птиц дни Даниэля Буна; и в довершение всего его поколение или последующее должно было пробудить Америку к новым поискам и пониманию красоты».

В моем пребывании в Йельском университете не было ничего примечательного, разве что сотрудничество в «Йельском литературном журнале». Небезынтересно отметить, что все мои сочинения, опубликованные в журнале, отмечены печатью самой банальной романтики: что тот, кто в зрелые годы стремился изобразить, как люди в самой обычной обуви топчут самые обычные тротуары, в студенческую пору писал почти исключительно о Джиневре и Ланселоте, о выпи, тоскующей среди тростников Ирландии, о выдуманных писателями замках, где трубадуры предаются обильным возлияниям; короче — писал о вещах, ему совершенно неизвестных. Какой урок следует из всего этого извлечь, я не знаю. Может быть, тот, кто в девятнадцать лет бредит воображаемыми замками, к тридцати пяти возвращается на обочины Главной улицы; может быть, данный процесс происходит в обратном порядке; и насколько оба эти процесса желательны, пусть решают психологи.

После окончания колледжа я в течение двух лет работал журналистом, затем газетным репортером в Айове и Сан-Франциско, далее — как это ни странно — младшим редактором в журнале для преподавателей школ глухонемых — в Вашингтоне, округ Колумбия. Этот журнал субсидировался Александром Грэхемом Беллом, изобретателем телефона. Мое полное неведение по части преподавания глухим почти не мешало работе, поскольку должность, занимаемая мной, была более чем скромной. Каждую неделю я должен был перепечатывать сотни писем, содержащих просьбы о пожертвованиях для журнала, а в те дни, когда негритянка-уборщица не приходила, я наводил порядок в помещении редакции.

Все это, несомненно, свидетельствует о преимуществах университетского образования; и особенно наглядно проявилось это, когда в возрасте 25 лет я получил местечко в одном из нью-йоркских издательств с окладом 15 долларов в неделю! Такова была моя истинная цена на рынке рабочей силы, и я всегда не без грусти подозревал, что эта цена так бы никогда и не поднялась, если бы по чистой случайности у меня не обнаружилось способности к сочинению книг, которые так больно раздражали американское самодовольство, что у нескольких тысяч моих соотечественников возникло желание познакомиться с этими скандальными документами вне зависимости от того, нравились они им или нет.

За пять лет, прошедших со времени получения мной места в Нью-Йорке, и до того момента, когда деньги, полученные за несколько опубликованных рассказов, дали мне возможность стать свободным художником, — за эти пять лет я сменил несколько должностей, выполняя чисто канцелярскую, лишенную романтики литературную работу — в двух издательствах, в журнале («Адвенчур») и в газетном синдикате: я читал рукописи и писал, непрерывно писал рекламные объявления для книг, каталоги, скучнейшие книжные обозрения; короче говоря, в храме искусств я выполнял работу плотника и водопроводчика. И первые пять моих романов не вызвали никакого отклика: «Наш мистер Ренн», «Полет сокола», «Дело», «Простаки», «На вольном воздухе» — книги, — вышедшие в свет с 1914 по 1919 год и обреченные на забвение еще до того, как успели высохнуть чернила. У меня же не хватило обыкновенного здравого смысла уразуметь, что после пяти провалов было просто глупо продолжать заниматься сочинительством.

«Главная улица», увидевшая свет в конце 1920 года, была моим первым романом, который вызвал дружную ярость провинциалов, и, как я уже писал, его успех был поистине скандальным. В одном из самых популярных американских мифов рассказывается о том, что все американские деревни — воплощенное процветание и добропорядочность, в моем же романе какой-то американец нападал на этот самый миф. Скандал! Сотни тысяч людей прочли эту книгу с болезненным удовольствием, вроде того, какое испытывает человек, который сосет свой ноющий зуб.

За «Главной улицей» последовали романы «Бэббит» (1922), «Эроусмит» (1925), «Капкан» (1926), «Элмер Гентри» (1927), «Человек, который знал Кулиджа» (1928) и «Додсворт» (1929). Следующий роман, название которому еще не придумано, будет об идеализме в Америке — на примере трех поколений американцев — с 1818 по 1930 год, о том самом идеализме, — которого не понимают иностранцы, называющие американцев «загребателями долларов». Роман этот, по всей вероятности, увидит свет осенью 1932 года, и главная забота автора, работающего над ним, состоит в том, чтобы после получения Нобелевской премии писать лучше, чем ему дано от природы.

В 1928 году я женился в Англии на Дороти Томпсон, американке, которая была корреспонденткой по Центральной Европе и шефом бюро газеты «Нью-Йорк ивнинг пост». Мой первый брак, заключенный в Нью — Йорке с Грейс Хеггер в 1914 году, был расторгнут.

Все эти годы, начиная с 1915-го, когда я начал писать романы, я вел жизнь совсем не романтическую, а застойную. Я много путешествовал. На первый взгляд может показаться, что тот, кто за 15 лет успел побывать в 40 штатах страны, в Канаде, Мексике, Англии, Шотландии, Франции, Италии, Швеции, Германии, Австрии, Чехословакии, Югославии, Греции, Швейцарии, Испании, Вест-Индии, Венесуэле, Польше и России, является искателем приключений. Но это не так. На самом деле мои заграничные путешествия являлись лишь самым заурядным способом освежиться и убежать от реальности. В действительности я по-настоящему отправляюсь в путешествие тогда, когда сижу в курительном салоне пульмана, в поселке штата Миннесота, на ферме штата Вермонт, в отеле Канзас-сити или Саваны и прислушиваюсь к самому обыкновенному, обыденному разговору тех, кого я считаю наиболее экзотическими и удивительными людьми в мире, — обыкновенных граждан Соединенных Штатов, с их дружелюбием в отношении незнакомых людей и грубоватой задиристостью, с их жаждой материального преуспеяния и стыдливым идеализмом, с их интересом к широким проблемам и хвастливым провинциализмом: это и есть та самая сложность их характеров, изобразить которую — дело чести для американского романиста.

И теперь в возрасте 46 лет, став хозяином собственной фермы в идиллическом штате Вермонт и отцом ребенка, появившегося на свет в июне 1930 года, я нахожусь, смею надеяться, у начала своей карьеры романиста. Я верю, что период моего ученичества, со всеми его ошибками, уже близок к завершению!

Уважаемые члены Шведской академии! Дамы и господа!

Присуждение мне Нобелевской премии по литературе — большая честь, и если бы я пожелал выразить все переполняющие меня чувства, то, возможно, показался бы неискренним и многословным, а потому я ограничусь простым «спасибо».

Мне хотелось бы здесь рассмотреть некоторые тенденции современной американской литературы, некоторые угрожающие ей опасности и отрадные перспективы. Чтобы обсудить эти вопросы с абсолютной, ничем не сдерживаемой откровенностью, я, возможно, буду несколько прямолинеен, но говорить с вами иначе как с полной откровенностью, на мой взгляд, значило бы оскорбить вас. Мне придется несколько непочтительно отозваться об известных институтах и общественных деятелях моей горячо любимой страны.

Прошу верить, однако, что при этом мной никоим образом не руководят злопыхательские мотивы. Судьба обходилась со мной довольно милостиво. Я не знал тяжкой борьбы за существование, не слишком бедствовал, встречал много добрых людей. Время от времени я сам или мои книги подвергались довольно ожесточенным нападкам: например, один благонамеренный калифорнийский пастор, прочитав «Элмера Гентри», пожелал собрать толпу и учинить надо мной суд Линча, а другой божий человек из штата Мэн любопытствовал, нет ли какого достойного и законного способа засадить меня в тюрьму. Было и другое, похуже всех этих яростных проклятий: некоторые журналисты из числа моих старых знакомых, с которыми мы встречались в клубе, стали писать обо мне, что они, мол, знали меня лично, и человек-то я подлый и писатель никакой. Но если иной раз в меня и швыряли увесистым камнем, то я и сам бросил немало камешков, и было бы странно с моей стороны думать, что я не получу в ответ добрую порцию.

Нет, мне лично не на что жаловаться, а вот что касается американской литературы в целом, ее положения в стране, где процветают промышленность, капитал и наука, где из всех видов искусства лишь архитектура и кино считаются необходимыми и заслуживающими уважения, тут, повторяю, есть веские причины для недовольства.

В качестве иллюстрации могу привести инцидент, который касается Шведской академии и меня и произошел несколько дней тому назад, перед моим отплытием из Нью-Йорка в Швецию. Есть в Америке один ученый и очень добродушный старый джентльмен, некогда бывший пастором, профессором университета и дипломатом. Он член Американской академии искусств и литературы, и многие университеты удостоили его почетных степеней. Как писатель он известен главным образом своими милыми статейками о приятностях рыбной ловли. Не думаю, чтобы настоящие рыбаки, чье существование зависит от хода трески или сельди, считали рыбную ловлю развлечением, но из упомянутых статей я еще юнцом узнал, что в ужении рыбы, если вы занимаетесь ею не по необходимости, есть нечто очень важное и возвышенное.

Сей ученый муж публично заявил, что, присудив Нобелевскую премию человеку, который издевается над американскими установлениями, комитет по Нобелевским премиям и Шведская академия нанесли Америке оскорбление. Не знаю, собирается ли он как бывший дипломат создать из этого обстоятельства международный инцидент и потребует ли, чтобы американское правительство послало в Стокгольм отряд морской пехоты для защиты прав американской литературы. Надеюсь, что нет.

Можно было бы предположить, что столь образованный человек, удостоенный степеней доктора богословия, доктора литературы и уж не знаю скольких еще великолепных званий, иначе отнесется к этому вопросу. Можно было бы предположить, что он рассудит таким образом: «Хотя лично мне книги этого писателя не нравятся, тем не менее Шведская академия, присудив ему премию, оказала Америке честь, показав тем самым, что считает американцев уже не ребячливым захолустным племенем, настолько отсталым, что оно все еще боится критики, но возмужалой нацией, способной спокойно и серьезно отнестись к любому анализу страны, сколь бы язвителен он ни был».

Ученый с мировым именем мог бы дать понять, что Скандинавию, привыкшую к произведениям Стриндберга,[66] Ибсена и Понтоппидана,[67] едва ли шокирует писатель, самое анархистское утверждение которого заключается в том, что Америка при всем ее богатстве и мощи еще не создала цивилизации достаточно высокой, чтобы удовлетворить самые насущные потребности человечества.

Не думаю, чтобы Стриндберг часто распевал «Звездное знамя» или выступал с речами в ротарианских клубах, однако Швеция как будто смирилась с этим.

Я уделил столько времени критическим замечаниям нашего ученого рыболова не потому, что они сами по себе так уж важны, но потому, что они весьма показательны. Большинство американцев — не только читатели, но даже писатели — все еще боятся литературы, которая не прославляет все американское: как наши достоинства, так и недостатки. Чтобы быть у нас по-настоящему любимым писателем, а не просто автором бестселлеров, надо утверждать, что все американцы — высокие, красивые, богатые, честные люди и великолепные игроки в гольф; что жители всех наших городов только тем и занимаются, что делают добро друг другу; что хотя американские девушки и сумасбродны, из них всегда получаются идеальные жены и матери; и что географически Америка состоит из Нью-Йорка, целиком населенного миллионерами, из Запада, который нерушимо хранит бурный, героический дух 1870-х годов, и Юга, где все живут на плантациях, вечно озаренных лунным сиянием и овеянных ароматом магнолий.

Такие наши писатели, как хорошо известные в Швеции Драйзер и Уилла Кэсер,[68] почти так же мало популярны и влиятельны сегодня, как и двадцать лет тому назад. Из откровений почтенного академика-рыболова, которого я цитировал выше, следует, что наибольшим уважением у нас по-прежнему пользуются писатели, подвизающиеся в популярных журналах, которые дружно и убедительно твердят, что нынешняя Америка с населением в сто двадцать миллионов человек осталась такой же простой и буколической страной, какой была в те времена, когда в ней жило всего сорок миллионов;. что на заводе, где работают десять тысяч человек, отношения между рабочими и хозяином все еще такие же добрососедские и безыскусственные, как на фабрике 1840 года, где трудилось пятеро рабочих; что между отцом и детьми, женой и мужем, проживающими в апартаментах, расположенных в тридцатиэтажном дворце, с тремя семейными автомобилями у подъезда, пятью книгами на полке и неминуемым разводом на следующей неделе, взаимоотношения совершенно такие же, как и в семье, обитавшей в 1880 году в увитом розами пятикомнатном коттедже. Короче говоря, эти писатели утверждают, что Америка превратилась из сельскохозяйственной колонии в мировую державу, полностью сохранив патриархальную и пуританскую простоту дяди Сэма.

Нет, я чрезвычайно благодарен рыболовствующему академику за то, что он подверг меня некоторому поношению. Являясь важной персоной в Американской академии искусств и литературы, он тем самым развязал мне руки и дал право говорить об академии с той же откровенностью, с какой он говорил обо мне. А любое честное исследование интеллектуальной жизни современной Америки должно уделить внимание этому странному учреждению.

Однако, прежде чем обратиться к академии, позвольте — мне предложить вашему вниманию фантазию, которая возникла в моем уме за несколько дней вынужденного безделья во время путешествия по бурным волнам Атлантического океана. Вы, конечно, уже знаете, что присуждение мне Нобелевской премии было встречено в Америке без всякого энтузиазма. Подобная ситуация, несомненно, вам знакома. Полагаю, что даже когда вы присудили премию Томасу Манну, чья «Волшебная гора» кажется мне квинтэссенцией духовной жизни всей Европы, даже когда вы присудили ее Киплингу, сыгравшему столь важную роль в обществе, что его называют создателем Британской империи, даже когда вы присудили премию Бернарду Шоу, — среди соотечественников этих писателей нашлись люди, недовольные вашим выбором.

Я попытался представить, что стали бы говорить, упади ваш выбор вместо меня на другого американского писателя. Скажем, на Теодора Драйзера. Следующий своим одиноким путем, Драйзер, которого, как правило, не понимают и зачастую ненавидят, больше всех сделал для меня и многих других американских писателей, освободив американскую литературу от викторианской и хоуэллсианской робости[69] и претенциозности и направив ее по пути честного, смелого и страстного изображения жизни.

Сомневаюсь, чтобы без первооткрывателя Драйзера кто-нибудь из нас осмелился писать жизнь такой, какова она есть, всю ее красоту и весь ужас, разве что кому захотелось бы очутиться за решеткой.

Мой великий коллега Шервуд Андерсон провозгласил Драйзера нашим ведущим писателем. Я с радостью к нему присоединяюсь. «Сестра Керри», замечательный первый роман Драйзера, который он осмелился опубликовать еще тридцать лет назад и который я прочел двадцать пять лет тому назад, ворвался в затхлую атмосферу мещанской Америки, как вольный западный ветер, и впервые со времен Марка Твена и Уитмена внес струю свежего воздуха в наш уютный домашний мирок.

Однако, если бы вы присудили премию мистеру Драйзеру, в Америке раздались бы стоны; вы бы услышали, что его стиль — я не знаю точно, что это за таинственная категория «стиль», но о нем так часто говорится в сочинениях второразрядных критиков, что, по всей вероятности, он существует, — так вот, стиль Драйзера тяжеловесен, что он не обладает чувством слова и его романы невероятно растянуты. И, уж конечно, почтенные ученые мужи негодующе заявили бы, что изображаемые мистером Драйзером мужчины и женщины — часто несчастные, отчаявшиеся грешники, а совсем не жизнерадостные, веселые и добродетельные праведники, каковыми подобает быть настоящим американцам.

А если бы ваш выбор пал на мистера Юджина О'Нила, заслуги которого перед американским театром выражаются всего лишь в том, что он за какие — нибудь десять — двенадцать лет совершенно преобразил нашу драму, представлявшую собой аккуратную, лживую комедию и открывшую нам благодаря ему великолепный, страшный и грандиозный мир, — вам бы напомнили, что он повинен кое в чем похуже, нежели простое издевательство, что жизнь ему представляется не разложенной по полочкам в кабинете ученого, а как нечто грандиозное, а часто даже ужасное, наподобие урагана, землетрясения или всепожирающего пожара.

А если бы вы присудили премию мистеру Джеймсу Брэнчу Кэбеллу,[70] вам бы сказали, что он прямо-таки фантастически злонамерен. Вам бы сказали также, что мисс Уилла Кэсер, несмотря на все патриархальные достоинства ее произведений о жизни крестьян Небраски, в своем романе «Погибшая женщина» настолько изменила патентованным американским добродетелям, что изобразила падшую женщину, которая непостижимым образом даже добродетельным лицам кажется очаровательной, а посему история эта лишена всякой морали; вам скажут, что мистер Генри Менкен слишком язвителен, что мистер Шервуд Андерсон[71] самым злостным образом заблуждается, считая половую жизнь столь же важным фактором, как и ужение рыбы; что мистер Эптон Синклер, являясь социалистом, греховно отрицает совершенство американской капиталистической системы; что мистер Джозеф Хергесгеймер не настоящий американец, так как думает, что хорошие манеры и внешний лоск помогают выносить нам тяготы будничного существования; и что мистер Эрнест Хемингуэй не только слишком молод, но, что еще хуже, употребляет выражения, которые джентльмен и знать не должен, что он полагает, будто пьянство — путь к достижению счастья, и утверждает, что любовь для солдата важнее, чем добрая резня на поле боя.[72]

Да, мои коллеги — очень нехорошие люди. И, дав премию кому-нибудь из них, вы поступили бы почти так же скверно, как присудив ее мне. Я же, как американский патриот, — только, прошу заметить, патриот образца 1930-го, а не 1880 года — счастлив, что они мои соотечественники и я могу с гордостью называть их имена даже в Европе Томаса Манна, Герберта Уэллса, Голсуорси, Кнута Гамсуна, Арнольда Беннета, Фейхтвангера, Сельмы Лагерлёф,[73] Сигрид Унсет,[74] Вернера фон Хайденстама,[75] Д'Аннунцио[76] и Ромена Роллана.

Такова уж моя участь — постоянно переходить в этой статье от оптимизма к пессимизму и обратно, но то же самое выпадает на долю каждого, кто пишет или говорит об Америке — самой противоречивой, самой невозможной и самой волнующей стране современного мира.

Итак, с нескрываемой гордостью перечислив имена тех, кого я считаю замечательными деятелями современной американской литературы, и опустив дюжину других имен, которыми я похвалился бы, будь у меня время, я опять должен вернуться к своему первоначальному утверждению, что в современной американской литературе, да и во всех остальных видах искусства, за исключением архитектуры и кино, мы, да-да, мы, создавшие столь плодотворные устои в коммерческой и научной областях, не имеем устоев, здоровых связей, героев, которым хотелось бы подражать, злодеев, которых следует проклинать. Не имеем путей, которыми нужно следовать, и опасных троп, которых нужно избегать.

Американский писатель, поэт, драматург, скульптор или художник обречен работать в одиночестве, не имея критериев, руководствуясь только собственной честностью.

Конечно, такова всегда была судьба художника. У бродяги и преступника Франсуа Вийона[77] не было теплого, уютного гнездышка, где нарядные дамы могли бы его приласкать и насытить изголодавшуюся душу — и еще более изголодавшийся желудок поэта. Этому истинно великому человеку, память о котором пережила всех герцогов и могущественных кардиналов, чьих одежд он, по общему мнению, был недостоин касаться, судьба уготовила канаву и черствую корку хлеба.

Американский художник не знаком с подобной бедностью. Нам хорошо платят, даже слишком хорошо, — среди писателей неудачником считается тот, у которого нет дворецкого, автомобиля и виллы на Палм-Бич, где он может, почти как ровня, общаться с банковскими магнатами. Но он несет бремя потяжелее бедности: сознание ненужности своих произведений, сознание, что читатели хотят видеть в нем только утешителя или шута или что его благодушно считают безобидным брюзгой, который, по всей вероятности, никому не хочет зла и который, во всяком случае, ничего не значит в стране, где строятся восьмидесятиэтажные здания, производятся миллионы автомобилей и миллиарды бушелей зерна. Нет такого учреждения или группы людей, к которым он мог бы обратиться за поддержкой, с критикой которых он бы считался, а похвалой дорожил.

Какие есть у нас учреждения?

В Американской академии искусств и литературы наряду с некоторыми замечательными художниками, архитекторами и государственными деятелями состоит такой действительно выдающийся университетский президент, как Николас Мюррей Батлер, а также великолепный смелый ученый Уилбер Кросс[78] и несколько первоклассных писателей: поэты Эдвин Арлингтон Робинсон и Роберт Фрост, свободомыслящий публицист Джеймс Трэслоу Адамс[79] и романисты Эдит Уортон, Хемлин Гарленд,[80] Оуэн Уистер,[81] Бранд Уитлок[82] и Бут Таркингтон.[83]

Но среди членов академии нет Теодора Драйзера, нет нашего самого блестящего критика Генри Менкена, нет Джорджа Джина Натана,[84] который, несмотря на молодость, безусловно, является главой наших театральных критиков, нет нашего лучшего драматурга Юджина О'Нила, нет таких истинно оригинальных поэтов, как Эдна Сент-Винсент Миллей,[85] Карл Сэндберг, Робинсон Джефферс, Вэчел Линдсей[86] и Эдгар Ли Мастерс, автор «Антологии Спун Ривер», которая так разительно отличается от прочей американской поэзии, так свежа, решительна и отмечена такой уверенностью и смелостью, что явилась настоящим откровением и положила начало новой американской поэтической школе. Среди академиков вы не найдете таких писателей, как Уилла Кэсер, Джозеф Хергесгеймер, Шервуд Андерсон, Ринг Ларднер,[87] Эрнест Хемингуэй, Луис Бромфилд,[88] Уилбер Дэниэл Стил,[89] Фанни Херст,[90] Мэри Остин,[91] Джеймс Брэнч Кэбелл, Эдна Фербер,[92] и, конечно, там нет Эптона Синклера, который — как бы вы ни относились к его воинствующим социалистическим взглядам, — несомненно, лучше всех известен миру из числа американских писателей, поэтов, живописцев, скульпторов, музыкантов, архитекторов.

Конечно, нельзя ожидать, чтобы академии посчастливилось иметь среди своих членов всех этих писателей, но учреждение, которое не сумело привлечь ни одного из них и отмежевалось почти от всего, что есть живого, развивающегося и оригинального в американской литературе, не имеет ничего общего с нашей жизнью и надеждами. Академия не представляет современную американскую литературу, а лишь одного Генри Уодсуорта Лонгфелло.[93]

На это могут возразить, что в конце концов в академии только пятьдесят мест и, естественно, она не может иметь своим членом каждого, заслужившего эту честь. Но дело в том, что, хотя в академии не нашлось места для немногих наших значительных писателей, в ней состоят три чрезвычайно слабых поэта, два незначительных драматурга, два джентльмена, известных лишь тем, что они занимают должность президентов университетов; человек, который лет тридцать назад был известен как довольно остроумный карикатурист, и еще несколько джентльменов, о которых — с грустью признаю свое невежество — я никогда не слышал.

Позвольте мне еще раз подчеркнуть тот факт — и это действительно факт, — что я вовсе не хочу обрушиться с нападками на академию. Это — гостеприимное, щедрое и, безусловно, солидное учреждение. И то, что в нее не входят наши замечательные писатели, не только ее вина. Иногда в этом повинны и сами писатели. Не могу представить себе, чтобы неуклюжий Теодор Драйзер чувствовал себя как дома на изысканных академических обедах, а если бы на них присутствовал Менкен, он бы всех довел до белого каления своими ядовитыми шуточками. Нет, я не воюю с академией, я просто с огорчением говорю о сложившемся в ней положении, потому что оно ярчайший пример отрыва интеллектуальной жизни Америки от всех действительно насущных и реальных потребностей.

Тот же отрыв, к сожалению, наблюдается в большинстве наших университетов, колледжей и школ. Я могу назвать только четыре из них, а именно Роллинз-колледж во Флориде, Мидлбери-колледж в штате Вермонт, Мичиганский и Чикагский университеты (в последнем преподавали такой блестящий писатель, как Роберт Херрик, и столь смелый критик, как Роберт Морс Ловетт), которые проявили подлинную заинтересованность в современной литературе. Только четыре. А ведь в Америке университетов, колледжей, консерваторий, богословских, ремесленных, художественных училищ столько же, сколько на улицах автомобилей. Всякий раз, как вы увидите общественное здание с готическими окнами на прочной бетонной основе, будьте уверены, что перед вами еще один университет и в каждом из них от двухсот до двадцати тысяч студентов с одинаковым усердием избегают тягот образования и добиваются общественных преимуществ, даваемых степенью бакалавра искусств.

О, с общественной точки зрения наши университеты поддерживают тесную связь с широкими массами, например, когда дело касается спорта! На футбольном матче какого-нибудь крупного колледжа присутствует до восьмидесяти тысяч болельщиков, каждый из которых заплатил пять долларов за билет и проехал в машине от десяти до тысячи миль, чтобы с восторгом посмотреть, как двадцать два человека гоняются друг за другом по причудливо расчерченному полю. Во время футбольного сезона способный игрок пользуется почти таким же почетом, как наши самые великие и любимые герои: Генри Форд, президент Гувер и полковник Линдберг.

Впрочем, владыки бизнеса отдают дань уважения энтузиастам одной из областей знания — науке. Как бы сурово ни относились наши торговцы во дворянстве к поэзии или фантазиям художника, они готовы благосклонно мириться с Милликеном,[94] Майкельсоном,[95] Бантингом[96] и Теобальдом Смитом.[97]

Но в сфере искусств наши университеты столь же изолированы, оторваны от жизни и творчества, сколь тесно они связаны с обществом в спортивной и научной областях. Для правоверного американского университетского профессора литература не есть нечто рождаемое в муках обыкновенным смертным, его современником. Отнюдь. Это — нечто мертвое, нечто волшебным образом созданное сверхчеловеками, которые лишь в том случае могут считаться настоящими художниками, если они умерли по крайней мере за сотню лет до этого дьявольского изобретения — пишущей машинки. Настоящего университетского профессора просто коробит сама мысль, что литературу могут создавать обыкновенные люди, которые ходят по улицам, носят ничем не примечательные брюки и пиджаки и внешне не очень отличаются от шофера или фермера. Нашим американским профессорам нравится ясная, холодная, непорочная и совсем мертвая литература.

Не думаю, что эта черта присуща только американским университетам. Я знаю, что профессора Оксфорда и Кембриджа сочли бы неприличным сравнивать все еще бестактно продолжающих жить Уэллса, Беннета, Голсуорси и Джорджа Мура с таким превосходным и надежно почившим мертвецом, как Сэмюэл Джонсон.[98] Полагаю, что в университетах Швеции, Франции и Германии найдется достаточно профессоров, предпочитающих анатомирование пониманию. Но можно было бы ожидать, что в такой молодой, жизнеспособной, ищущей стране, как Америка, преподаватели литературы менее аскетичны и более человечны, чем их собратья, существующие под сенью традиций старой Европы.

Оказывается, нет.

Недавно в Америке от университетов отпочковалось удивительное явление — «новый гуманизм».[99] Слово «гуманизм» употребляется в стольких смыслах, что потеряло всякий смысл. Под ним можно подразумевать все что угодно, начиная с утверждения, что древнегреческий и латинский языки более возвышенны, чем диалект, на котором говорят современные крестьяне, до утверждения, что любой ныне живущий крестьянин гораздо интереснее, чем мертвый древний грек. Но характерно уже и то, что этот непонятный культ выбрал своим девизом это непонятное слово.

Насколько я понимаю — а в нынешнем волнующем и многообещающем мире, когда жизнь преподносит такие подарки, как цеппелины, китайская революция, индустриализация сельского хозяйства большевиками, пароходы, Большой Каньон, малые дети, ужасающий голод, богоискательство, которым в одиночку занимаются ученые, — ни у одного писателя, естественно, не найдется времени, чтобы разобраться в рассудочно восторженных идеях «новых гуманистов» — эта новейшая из сект вновь утверждает дуализм человеческой природы. Послушать их, так литература должна ограничиться изображением борьбы человеческой души с богом или дьяволом.

Но вот интересно: ни бог, ни дьявол не могут носить современное платье, им необходимы одеяния греков. Для новых гуманистов Эдип — трагическая фигура, а человек, который под угрозой наступления машин в мире безудержного торгашества пытается сохранить в себе образ и подобие бога, не трагичен. Они утверждают, что цель жизни заключается в самоограничении независимо от того, чего этим можно достигнуть. Никакого другого утешения страждущему человечеству они предложить не могут. В конечном итоге не очень новая доктрина новых гуманистов сводится к тому, что главное в искусстве и в жизни — отрицание. Эта доктрина — самая черная реакция, вторгшаяся в наш беспокойный, устремленный к прогрессу мир.

Как это ни странно, но эта доктрина смерти, эта проповедь бегства от сложностей и опасностей жизни в укромное монастырское небытие, приобрела широкую популярность среди наших профессоров, от которых можно было бы ожидать смелости и духовной отваги. В результате писатели оказались совершенно лишенными всякого благотворного влияния, какое могли бы оказывать университеты.

Но так было всегда. В Америке никогда не было Брандеса,[100] Тэна,[101] Гете, Кроче.[102]

При таком множестве творческих талантов наша критика по большей части холодна и незначительна. Ею занимаются завистливые старые девы, бывшие спортивные репортеры и желчные профессора. Наши Эразмы — бывшие сельские учительницы. Откуда у нас возьмутся художественные нормы, если их некому было создавать?

Литература великого содружества Кембридж — Конкорд[103] середины девятнадцатого столетия, в которое входили Эмерсон, Лонгфелло, Лоуэлл, Холмс, Олкотты, была сентиментальным отражением европейской: эти писатели не создали школы, не оказали никакого заметного влияния. Уитмен, Торо, По и до некоторой степени Готорн были отщепенцами, одиночками,[104] их презирали и поносили «новые гуманисты» одного — с ними поколения. Лишь с приходом в литературу Уильяма Дина Хоуэллса у нас впервые появилось нечто вроде идеала. Но каким же скверным был этот идеал!

Мистер Хоуэллс был одним из милейших, приятнейших и честнейших людей, но он исповедовал кредо старой девы, величайшая радость для которой быть приглашенной на чай к приходскому священнику. Он испытывал отвращение не только к богохульству и непристойности, но и к тому, что Герберт Уэллс назвал «восхитительной грубостью жизни». У него было фантастическое представление о жизни, которое сам он наивно считал реалистическим: фермеры, моряки и фабричные рабочие, возможно, и существуют, но фермеры никогда не должны иметь дела с навозом, моряки — горланить непристойные песни, рабочий должен всегда благодарить доброго хозяина и все они должны мечтать о поездке во Флоренцию и мягко улыбаться, глядя на причудливые одежды нищих.

Хоуэллс так горячо верил в эту благопристойную философию «нового гуманизма», что оказывал значительное влияние на своих современников вплоть до 1914 года, когда разразилась буря Великой войны.

Ему даже удалось укротить Марка Твена, может быть, величайшего из наших писателей, и облачить свирепого старого дикаря в интеллектуальный фрак и цилиндр. Его влияние порой ощущается и сегодня. Перед ним и сейчас курит фимиам Хемлин Гарленд — писатель, который мог бы превзойти Хоуэллса во всех отношениях, но под влиянием последнего превратился из честного и великолепного реалиста в добросердечного, но бесцветного ментора. Мистер Гарленд — патриарх современной американской литературы, если таковой вообще у нас существует. Как патриарха его очень тревожат молодые писатели, которые, обладая дурным вкусом, позволяют себе намекать, что мужчины и женщины не всегда любят в соответствии со строгой моралью молитвенника и что простые люди иногда употребляют выражения, не принятые в женском литературном клубе Главной улицы. Однако в молодости тот же самый Хемлин Гарленд перед тем, как он переселился в Бостон, стал культурным и хоуэллсизировался, написал два смелых и разоблачительных реалистических произведения — «Дороги странствий» и «Роза Датчерс-Кули».

Я прочитал их мальчишкой, когда жил в маленьком городке Миннесоты, в прериях. Именно такое окружение рисовал мистер Гарленд. Его повести сильно меня взбудоражили. Читая Бальзака и Диккенса, я понял, что можно описать простых людей Франции и Англии точно такими, как их видишь. Но мне никогда не приходило в голову, что можно, оставаясь в рамках приличия, откровенно писать о жителях Сок-Сентер, штат Миннесота. В соответствии с нашими литературными традициями все мы, обитатели Среднего Запада, были невероятно благородны и совершенно счастливы; и никто из нас не променял бы блаженство сонной жизни на Главной улице на языческое буйство Нью-Йорка, Парижа или Стокгольма. Но, прочитав «Дороги странствий» мистера Гарленда, я узнал о существовании человека, который понимал, что фермеры Среднего Запада иногда бывают растерянны, голодны, подлы — и героичны. Узнав это, я обрел свободу. Я мог описывать жизнь такой, как она есть.

Боюсь, что мистер Гарленд не только не обрадовался бы, но был бы очень уязвлен, узнав, что это он помог мне изображать Америку такой, какой я ее вижу, а не в лучезарном аспекте мистера Уильяма Дина Хоуэллса. В этом его трагедия, и в ней до конца раскрывается трагедия всей Америки, страны свободы, где люди, подобные мистеру Гарленду, первыми прокладывавшие новые пути, со временем становятся ограниченными обывателями.

Но пока люди, подобные Хоуэллсу, изо всех сил старались превратить Америку в бледное подобие богомольного английского городка, другие, злые и настоящие люди — Уитмен и Мелвил,[105] а затем Драйзер, Хунекер[106] и Менкен, упрямо твердили, что наша страна способна на большее, чем культивирование изящных манер.

Не имея никаких художественных норм, мы все же выжили. И для сильных молодых людей даже, пожалуй, лучше, что у нас не было норм. Ибо, высказавшись как будто бы в пессимистическом духе о моей родной, горячо любимой стране, я хочу закончить эту панихиду на оптимистической ноте.

Я полон надежд и веры в будущее американской литературы. Я считаю, что мы вырываемся из душной атмосферы благонамеренного, здравомыслящего и невероятно серого провинциализма. У нас есть молодые писатели, которые пишут такие страстные и подлинно художественные книги, что я с грустью ощущаю себя слишком старым, чтобы быть среди них.

У нас есть Эрнест Хемингуэй, свирепый молодой человек, прошедший суровую жизненную школу, вышколенный высокой требовательностью к себе, настоящий художник, для которого жизнь — родная стихия; есть Томас Вулф, младенец лет, наверное, тридцати или того меньше, чей один и единственный роман «Оглянись, ангел» стоит наряду с лучшими произведениями нашей литературы и полон раблезианской радости жизни; есть Торнтон Уайлдер,[107] который в наш реалистический век видит старые, прекрасные и вечно романтические сны; есть Джон Дос Пассос с его великолепным революционным пылом, ненавидящий благонамеренные, трезвые идеалы Бэббитов. Есть Стивен Бенет,[108] который вернул нашей однообразной американской литературе жанр эпической поэмы, прославив память старого Джона Брауна; есть Майкл Голд, открывший неведомую доселе жизнь еврейских кварталов Ист-Сайда, и Уильям Фолкнер, сумевший описать Юг без кринолинов; есть и еще с десяток молодых поэтов и прозаиков, большинство из которых живет сейчас в Париже и которые почти все немного помешаны на традиции Джеймса Джойса;[109] но как бы они ни безумствовали, все благопристойное, традиционное и серое для них уже неприемлемо.

Я приветствую их и радуюсь, что мне близка их решимость дать Америке — стране высоких гор и бескрайних прерий, огромных городов и захолустных хижин, несметных богатств и великой веры в будущее, Америке, такой же самобытной, как Россия, и такой же противоречивой, как Китай, — литературу, достойную ее величия.

Вероятно, даже более чем вероятно, что ни одному художнику, ни одному ученому так и не удалось выполнить и половины своих замыслов, которые должны были сделать человечество более порядочным и счастливым, и, вероятно, причины этих неудач следует искать не столько в болезненности или лености художника, сколько в том, что с тех пор, как началась история человечества, развитие любого творческого таланта уродовалось в атмосфере неуверенности, в которую погрузился мир, обезумевший от войн и тираний. Однако сами люди творческого труда меньше всего это осознавали и больше всего стремились спрятаться от длящейся уже не одно столетие борьбы за более разумное устройство на земле.

Но у нынешней военной эпохи есть удивительная особенность: многие деятели искусства и науки наконец-то поняли, что их творчество, даже если оно полностью свободно от коммерческого расчета и политического честолюбия, все же связано со всеобщей борьбой за или против демократии; они вышли из своих студий, театров и лабораторий, чтобы встать в один ряд со своими коллегами; они слышат обращенный к ним вопрос: «На чьей вы стороне — на стороне изоляционистов или тех, кто стремится к мировому господству?» На чьей вы стороне? И дают на него ответ.

Старомодный тип ученых и художников — Пастеры, Уистлеры[110] и Уолтеры Патеры[111] — считали, что их творческая работа настолько выше всего прочего, что они могут жить в заоблачных высях, оставаться над схваткой. Но время от времени какой-нибудь Вольтер, Диккенс или медик вроде Везалия приходил к выводу, что он не может в одиночку наслаждаться зажженным им светильником, если окружающий мир погружен во тьму, и он провозглашал: «Пусть засияет свет над всей землей!» — провозглашал, рискуя своей респектабельной репутацией, а порой и жизнью. Во время прошлой войны даже такой робкий затворник, как Генри Джеймс, убедился в том, что его творчество не имеет смысла, коль скоро он не присоединился ко всему человечеству, и в конце концов он хоть и довольно робко, но сделал выбор и выступил против Германии.

Такие люди, как Бернард Шоу, профессор Альберт Эйнштейн и Карл Сэндберг, всегда понимали, что их творчество ничто, если оно не смыкается с творчеством их собратьев, и что теперь уже не меньшинство, а большинство художников и ученых должны осознать и во всеуслышание заявить, стоят ли они за тиранию, жестокость и слепое повиновение или они на стороне своего народа, всего человечества.

В этой войне, если говорить о писателях Германии, знаменитый Гергардт Гауптман,[112] некогда всеобщий кумир, вроде Фрэнка Синатры,[113] один из наиболее заслуживающих уважения немецких романистов и драматургов, решил для себя, на чьей он стороне. Он раболепно вверил свою судьбу и свою прекрасную виллу марширующим гусиным шагом хозяевам новой Германии. Даже в военное время ему не пришлось расстаться со своей роскошью; он ничем не пожертвовал — разве что уважением к самому себе и симпатиями всех честных людей. И это прекрасно, что он открыто объявил, на чьей он стороне, и не стал скрывать своего позора.

Но нашлись такие немцы и австрийцы, как Франц Верфель,[114] Бруно Вальтер,[115] Стефан Цвейг, Фрейд, Бела Шик,[116] Томас Манн, Лион Фейхтвангер, которые решили, что новенькие виллы, и костюмы, и лошадиное ржание тупоголовых ефрейторов — слишком малая цена за утраченную честь и за радость, дававшуюся творческой работой, которая составляла для них смысл жизни, и они отправились в изгнание, оставив своих ближних, пожертвовав своими званиями, лишив себя радости слышать музыку родного языка, — и все это для того, чтобы мир знал, на чьей они стороне.

Но пора поставить на этом точку, не правда ли? Есть какой-то упорядоченный идиотизм в том, что честный и образованный человек вынужден отказаться даже от гражданства в любимой им стране и от своего родного языка только потому, что он слишком честен и умен, чтобы поддерживать грубую тиранию правителей-гангстеров. Так уж повелось издавна, задолго до того, как был сослан Данте,[117] но теперь наступило время (это было всегда ко времени) для создания новой формы всемирной организации, которая бы не просто стремилась обеспечить, но на деле обеспечила бы безопасность каждого умного и честного человека, которая бы не допустила их уничтожения в горниле новых, бесконечных и бессмысленных войн. Массовое уничтожение — слишком дорогостоящая вещь, и нашлись люди, которые серьезно думают над тем, что это необходимо запретить законом!

Беззакония, творимые во время войны, затрагивают любого, будь то адвокат, механик гаража, фермер или домохозяйка, но что касается ученого и художника — а следовательно, и тех, кто наслаждается их творчеством и пользуется плодами научных открытий, — то для них данная проблема имеет две стороны. Как и все прочие, человек творческого труда должен думать о хлебе насущном, но его высшие интересы имеют очень мало общего с необходимостью зарабатывать на хлеб, добывать который становится во время войны необычайно трудно. Рядовой труженик, будь то плотник или сенатор, лучше всего работает тогда, когда точно следует наиболее совершенным для его времени образцам. Когда хирург удаляет аппендицит, он отнюдь не возвышается в наших глазах, если в целях эксперимента проделывает это наиболее сложным методом. Но деятель искусств, исследователь в лаборатории или изобретатель на заводе действительно что-то значит только тогда, когда созданное им пусть даже в самой малой степени отличается от сделанного его предшественниками. И они никогда не смогут проявить свою оригинальность в мире, лишенном спокойствия, где об их творениях будут судить не с точки зрения ценности их для человечества, а с точки зрения того, доставляют ли они удовольствие банде убийц. Их родина — это истина, но в истории человечества не было таких периодов, когда ученые и художники могли подолгу и спокойно обитать в царстве истины, потому что его слишком часто сокрушали любители насилия.

Однако не только людям науки и искусства важно не допустить, чтобы надругались над их истиной, и определить свою позицию; это так же важно и для их почитателей. Когда нацисты сжигают книги в Берлине или когда — если уж на то пошло — в каком-нибудь милом старом городе Соединенных Штатов начинают воскрешать средневековье и запрещают книги, которые не воспринимаются как слишком большое зло другими городами, — то от этого даже больше, чем сами авторы, страдают их потенциальные читатели. Когда нацисты решают, что музыка Мендельсона — это еврейская музыка, а следовательно, не принадлежит к тому сорту, которую написал бы, допустим, доктор Геббельс, то не тень великого композитора, а поклонники его таланта оказываются ограбленными. Если человечество действительно нуждается в великой поэзии, великой музыке, великой живописи, если оно действительно хочет, чтобы открытия медиков спасали жизнь его детям, и не хочет жить в фашистском концлагере или в пошлом мире комиксов, тогда оно должно создать для людей искусства и науки такую цивилизацию, в условиях которой последние могли бы раскрыть свои таланты в полной мере, — ведь до сих пор никто из них не имел такой возможности.

Дело совсем не в том, что художнику нужны перины помягче и пища повкуснее, что же касается рекламы, то в нашу эпоху радио и бульварной прессы он имеет ее даже с избытком! Чего ему действительно недостает, так это морального стимула, уверенности в том, что его труд не бесполезен. Именно это сознание дает ему силы создавать произведения, требующие от него многих лет труда, а то и всей беззаветно подвижнической жизни, а не поставлять скороспелую продукцию на потребу фашистским молодчикам, которые забавляются не только пулеметами и виселицами, но и хитроумной пропагандой.

Но художник так и не создаст того лучшего, на что он способен, если он по-прежнему будет жить в кое — как успокоившемся мире, в котором перспективы на длительное умиротворение чуть получше, чем в 1936 году, и в котором будет чуть больше прекраснодушной беллетристики, именуемой договорами, и чаепитий, именуемых конференциями. Я совсем не уверен, что самый упрямый дурацкий изоляционизм хуже, чем игра в мировое правительство, поскольку он хотя бы честен и по крайней мере знаешь, что он из себя представляет. Между прочим, я думаю, что впервые в серии радиопередач изоляционизму воздается такая горячая хвала!

Если говорить о цивилизации, то она была либо всем, либо ничем для художника и ученого; чаще всего ничем. Как бы ни был велик его талант, если он подточен цинизмом, распространенным в нашем неспокойном и бесчестном мире, то достаточно всего лишь одного микроба отчаяния — и он разовьется и подточит весь организм. Может быть, этот художник и ученый вместе со своими последователями явит миру свой сверкающий взлет, но его блеск будет всего лишь осенним увяданием.

Обратитесь к генетике — науке, занимающейся наследственностью и созданием более совершенного потомства. Пока эта наука служит делу появления на свет все большего количества маленьких стопроцентных арийцев, она приносит зло, и чем совершенней становится эта наука, тем больше ее зло. Знание, даваемое ею, до тех пор не будет приносить пользы, пока оно имеет своей целью сделать более чистой расу немцев, англичан или американцев, а не способствует улучшению всего человечества независимо от национальных различий. Деятель науки и искусства обязан сделать все, что в его силах, для создания более справедливого мира, для того, чтобы людям лучше жилось в целом мире, а не только в одном городе, одном штате или одной стране, для того, чтобы во всей вселенной было жить хорошо. Это он должен знать и провозглашать.

Когда о моем двадцатом романе будет уже все сказано — и кое-что с большой запальчивостью, — тогда, возможно, прозвучат отдельные голоса, которые сделают поразительное открытие, а именно: что главное в романе — его сюжет. Мое собственное убеждение, что американцы — самый занятный, самый несносный, самый интригующий и непостижимый уму народ на свете, возможно, останется незамеченным. Мое восхищение при виде того, как на Среднем Западе растут города, порой красивые, порой уродливые, а чаще всего одновременно и красивые и уродливые, как глинобитные лачуги превращаются в бревенчатые хижины, потом в дощатые дома, а потом, смущенные собственной белизной и хрупкостью, становятся шестнадцатиэтажными отелями и, наконец, тридцатиэтажными банками, возможно, будет отмечено лишь мимоходом. Все это совершилось в течение жизни двух-трех поколений, и, рассказывая об этом, рассказываешь о чуде. Но за этот короткий период времени — секунду в истории человечества — мы создали целую цивилизацию, со своими традициями, со своими добродетелями и со своими благоглупостями, укоренившимися столь же прочно, как и традиции самых древних наций Европы. Замечу лишь, что эта тема представляет для романиста огромный интерес и огромную трудность.

Это мое наивное убеждение, возможно, также останется незамеченным. Но зато на всех углах будут кричать, что я написал роман, столь кровожадно живописующий расовые противоречия, что это вызовет новое нападение на форт Самтер[118], На самом-то деле «расовый вопрос» — лишь малая часть романа, но эта часть непременно заслонит собой остальное. В литературных делах у меня немалый опыт, и в долгие зимние вечера у себя на массачусетской ферме я не раз с грустью вспоминал, как какое-нибудь непродуманное высказывание или неудачная острота сводили на нет великое множество советов по домоводству, любопытнейшие факты из личной жизни бенгальских раджей и фараонов одиннадцатой династии, отчеты о бейсбольных матчах, заметки о спряжении итальянских глаголов, выпады против англичан и против русских, особенно яростные выпады против тех, кто не выносит ротарианцев, и старательно обдуманные шутки, которые, по всеобщему признанию, составляют главное содержание моих книг.

Писатель может совершенно безнаказанно разнести в пух и прах в одном романе сразу архиепископа Кентерберийского, главного раввина Иерусалима и великого муфтия того же святого города, но нужно быть героем, чтобы осмелиться публично заявить, будто собаки бывают порой невыносимы, а любящие мамаши — слишком болтливы. Никогда в жизни я не осмелюсь высказать подобную крамолу; и, пожалуй, никак не менее рискованно заявлять, что негры-всего-навсего такие же люди, как мы, и что в этом и состоит окончательное и полное решение расовой проблемы. Они так же ездят на мотоциклах, обожают Ингрид Бергман[119] и терпеть не могут рано вставать поутру, то есть обладают характерными отличительными признаками любой расы — белой, розовой, бежевой, желтой, зеленой и фисташковой.

Я не думаю, что негритянская проблема неразрешима, — по-моему, ее просто нет. В каждой стране, внутри каждой расы мы наблюдаем целую гамму цветов — от густо-черного до прозрачно-белого, — последнее бывает только в случаях острого малокровия. И никем до сих пор не определено, где же среди этих оттенков следует проводить границу.

Невозможно провести границу между черными и белыми. Беспредельный идиотизм расовой теории обнажается во всей красе, как только речь заходит о «неграх», достаточно светлокожих, чтобы сойти за жителей Кавказа. В некоторых штатах власти — судебные и гражданские — объявляют негром всякого, в ком есть хоть капля африканской крови.

Разумеется, значительная часть негров отличается от средних американцев, сочетающих в себе признаки англичан, шотландцев, ирландцев и немцев. То же самое можно сказать об итальянцах. И ассирийцах. И китайцах.

Было в нашей истории время — и совсем не так давно, — когда англо-шотландские поселенцы Новой Англии считали всех ирландцев отличными от себя, безусловно неполноценными существами. А потом эти самодовольные янки (мои соотечественники) двинулись на Средний Запад и поочередно проникались столь же нелепым предубеждением к скандинавам, чехам и полякам. Весь этот «глубокомысленный», цветистый вздор относительно расовых различий не имеет ни малейшего смысла.

Но, по-моему, в действиях моего героя — молодого американца, доброго человека, увлекающегося бриджем и охотой, любящего свою прелестную жену и ненаглядную дочурку, который вдруг лишается душевного спокойствия и приходит к выводу, что некоторые социальные явления, о которых он прежде и не задумывался, нетерпимы, — явно есть смысл. И он начинает борьбу с этими явлениями, проявляя большую доблесть и решимость, чем любой выдуманный романистами средневековый рыцарь, борьбу, свободную от истерии, но пронизанную спокойной и всеобъемлющей яростью, — и в результате теряет работу, положение в обществе, свою добрую репутацию, деньги, всех, кого любит, — мать, отца, жену и дочь.

Узнав его, как мы узнавали несколько миллионов таких мужчин или женщин в каждой из наших войн, мы понимаем, что банальный блеск холодильников, сверкающие кафелем ванные и комфортабельные спальные вагоны не умаляют его романтизма и отчаянной смелости, так же как грязные, покрытые циновками полы, рычащие псы и привычка обгладывать кости не умаляли благородства рыцарей — участников крестовых походов. И, может быть, крестоносцы-рыцари не больше, чем мой банкир из Гранд Рипаблик, считали себя достойными стихотворных восхвалений. Прошли века, прежде чем появился эпический поэт, который счел крестоносцев настолько возвышенными, что они заговорили у него белыми стихами. Жизнь моя пройдет не напрасно, если описания холодильника и электрической бритвы моего героя вдохновят грядущих мистера Гомера или мистера Мильтона (уроженцев Северной Дакоты) создать звонкие строфы героической поэмы. Ибо в действиях моего героя достаточно героизма, и, я надеюсь, они услышат героическое звучание в моем сардоническом изложении.

Кроме «типичных молодых американцев» — как их часто называют и как, к сожалению, они нередко называют себя сами, — в моем романе есть два персонажа-негра; мои критики, несомненно, заявят, что среди негров нет таких образованных и обаятельных людей, потому что им таковые не встречались. Один из них — доктор Эш Дэвис, химик, доктор наук, игрок в теннис и поклонник Баха. Другой — проповедник-баптист, которого я сделал доктором философии Колумбийского университета. Мне, конечно, станут говорить, что такие особи — редчайшее исключение, и говорящий будет вполне уверен в своей правоте: он таких людей не встречал. Но я не виноват, что он так мало ездил по свету. Я отсылаю его к сотням негров, которых очень легко обнаружить и которые составят достойную компанию Биллу Хэсти — к его преподобию, достопочтенному доктору Уильяму Хэсти, губернатору Виргинских островов, бывшему федеральному судье Соединенных Штатов Америки, бывшему декану юридического факультета Говардского университета, выпускнику Гарварда, человеку, чья ученость, остроумие и обаяние снискали ему известность в Лондоне, Париже, Вашингтоне и Нью — Йорке. Или я отошлю его к прославленному «цветному» хирургу из Нью-Йорка-доктору Луи Райту.

Это — замечательные люди, но их имена не встретятся вам на страницах ежедневных газет, которые поставляют большинству американцев так называемую информацию о неграх. Если какой-нибудь одурманенный наркотиками бедняга негр застрелит белую женщину, — это сенсация. А если его двоюродный брат — негр, уважаемый доктор, спасет этой женщине жизнь, — это не сенсация.

Как это ни странно — не говорит ли и это об их неполноценности? — но негры предпочитают, чтобы их лидерами были люди образованные и знающие, и отрицательно относятся к политикам с луженой глоткой и луженой совестью, и поэтому доктора философии столь же часто возглавляют крупные негритянские организации, сколь редки они в Таммани-холле[120] или Юнион — клубе. Да, то, что негры серьезно относятся к образованию, — черта весьма странная и, несомненно, свидетельствующая об их неполноценности, — ведь сами мы с большим жаром относимся к образованию, когда оно еще только в перспективе, а стоит нам к нему прикоснуться, как мы начинаем смеяться до колик.

Мои критики усомнятся еще и в следующем: а стал бы юный банкир, подобный моему герою, в реальной жизни предпринимать опасные для себя шаги, на которые его побуждает всего лишь собственная совесть и против которых восстает здравый смысл? В этой связи я вспоминаю судьбу графа Михая Карольи.[121] До первой мировой войны он был богатейшим человеком Венгрии, ему принадлежало более миллиона акров плодороднейшей земли, и он получал баснословные доходы от скотоводства и сахарных заводов. В его владениях, где он был полным хозяином, находилось десятка два деревень и сахарных заводов, и на самом обычном завтраке за столом у графа собиралось не менее сотни гостей. Когда старый режим пал, Майк Карольи понял, что путь, по которому шли двенадцать поколений его предков, отныне навеки закрыт, и, прекрасно сознавая, что для него это означает потерю всего, что он станет нищим и что будет счастьем, если ультрабелые или ультракрасные не убьют его, предварительно предав пыткам, он встал во главе первой Венгерской республики, мужественно и трагически восставшей против всего того, что составляло смысл существования великих семейств, подобных Карольи.

Точно такой же была судьба его премьер-министра барона Хатвани. Оба они сказали: «Помоги мне, боже, я не могу поступить иначе».

И в американских городках, среди вполне респектабельных граждан, респектабельно играющих в гольф, есть молодые мужчины и женщины, которые, немного перефразировав героическое изречение Лютера, говорят: «Я не могу поступить иначе — благодарю тебя, боже!»

Вот так.

Перед вами, рассказ о том, как в американской промышленности понимают справедливость; он представляет собой монтаж из шести переработанных и дополненных статей о ткацких фабриках в Марионе, штат Северная Каролина. Статьи эти печатались в газетах Скриппса Говарда начиная с 21 октября 1929 года.

Помимо судебных процессов, с тех пор (данное предисловие написано 25 ноября 1929 года) произошло следующее.

Во-первых, в Вашингтоне состоялось совещание руководителей Американской Федерации Труда, которые выразили намерение решительно форсировать организацию профсоюзов на Юге и оказывать особую финансовую помощь Объединению Текстильных Рабочих, филиалу АФТ[122], который охватывает не только текстильные городки, подобные Мариону, но и шерстяные, шелкоткацкие и вискозные фабрики по всей стране.

Во-вторых, рабочие, особенно в Марионе, деморализованы. Они голодают, утомлены, сбиты с толку. Им надоело быть живыми мишенями. Если вся страна их не поддержит (а я не знаю более тонкой и деликатной формы поддержки, нежели долларовые бумажки), они прекратят борьбу и вернутся в то состояние рабства, которое я стремился описать в этой брошюре.

Ниже излагается история забастовки! 1929 года на предприятиях Марионской текстильной компании и на Клинчфилдских фабриках.

Во время забастовки помощники шерифа открыли огонь по рабочим-текстильщикам, убили пятерых и ранили более двадцати.

Волнения на этих фабриках начались еще в первых месяцах 1929 года. Трое или четверо злоумышленников из числа рабочих заявили, что заработная плата, которой едва хватает, чтобы не умереть с голода, недостаточна.

Наиопаснейшими из них оказались двое молодых людей, по имени Лоуренс Хоган и Дэн Эллиот. Я разговаривал с обоими; по моему скромному разумению, эти двое принадлежат к числу самых мужественных и благородных молодых людей, которых я когда-либо встречал.

Хоган — рослый, широкоплечий ирландец; у него негромкий голос и неиссякаемая энергия.

Дэн на редкость красив. Он похож на Генри Уорда Бичера с его львиной шевелюрой, и я больше всего опасаюсь, как бы церковь божия, если она найдет время поинтересоваться тем, что происходит с ее чадами, не сделала из Дэна популярного проповедника.

Эти парни и еще несколько других, не желая больше мириться с условиями своего существования и прослышав, что существует профсоюз, в наивном неведении обратились к Федерации Труда штата, чтобы та помогла им его организовать. В ответ на эту просьбу в Марион прислали инструктора, и рабочие начали дружно вступать в профсоюз.

Затем были избраны комитеты для ведения переговоров с мистером Болдуином, президентом Марионской текстильной компании. Рабочие требовали сокращения рабочего дня до десяти часов при сохранении заработной платы на прежнем уровне. Двадцать два наиболее активных жалобщика были уволены. 11 июля на предприятиях Марионской компании и на Клинчфилдских фабриках одновременно началась забастовка.

Забастовщики получили некоторую помощь деньгами, собранными на Севере. Людям с достатком эта помощь, наверное, показалась бы недостаточной. Из продуктов — а надо помнить, что никаких других средств к существованию у рабочих не было — забастовщики на протяжении всей стачки получали муку, солонину, кофе, рис, иногда картофель.

Однако по меньшей мере человек двенадцать забастовщиков говорили мне, что, и работая, они питались ничуть не лучше.

Стачечному комитету удалось также раздобыть кое — какую одежду. Что касается жилья, то хозяева не выселили рабочих из принадлежащих им домов. Однако они уже подумывают об этом, и, когда они пойдут на такой шаг, обездоленные семьи, включая больных и инвалидов, окажутся выброшенными на улицу — прямо на красный глинозем.

Дело в том, что город Гастония, как и Марион, находится в штате Северная Каролина. Вот что, по свидетельству прессы, произошло там в мае, когда аналогичные меры были применены против рабочих-текстильщиков Гастонии, также осмелившихся объявить забастовку и вообще бунтовать.

«Бастующие члены Национального Союза Текстильных Рабочих сегодня вечером были поставлены перед новой и весьма острой проблемой: полицейские приступили к выселению шестидесяти семей рабочих «Мэнвиль-Дженкс компани».

Полицейские начали свою нелегкую работу в 2 часа дня. До наступления холодных сумерек они побывали в тринадцати фабричных домишках, откуда выбросили скромную мебель и с таким трудом заработанные вещи на улицу. Текстильщики, несмотря на то, что после пяти недель забастовки они были доведены почти до полной нищеты, не оказали никакого сопротивления. В большинстве случаев они безучастно наблюдали, как опустошаются их дома. Правда, некоторые из них ругались и многие женщины плакали, глядя, как их скарб вышвыривают в канаву перед их бывшим домом. Для двух семей выселение чревато особенно тяжелыми последствиями. Даже наличие больных не остановило полицейских, хотя приказ предусматривал, что в подобных случаях дело должно рассматриваться особо.

Семьи Генри Тезероу и Дж. Э. Валентайна, по словам стачечников, были выселены в нарушение указаний мирового судьи Бисмарка Каппа. Четырехлетняя дочь Валентайнов больна оспой в тяжелой форме, против которой законы штата не предусматривают мер карантина.

Итак, в Марионе стачечникам и их семьям не грозила голодная смерть; они по-прежнему жили в домах и пользовались старой одеждой, которую удалось для них собрать.

При таких роскошных условиях иностранцы, наверно, не отказались бы бездельничать всю жизнь. Но эти забастовщики — коренные, стопроцентные американцы — хотели вернуться на работу. И к 10 сентября стачка закончилась на следующих условиях:

Рабочая неделя сокращалась до 55 часов; Марионская компания обязалась повысить заработную плату по своему усмотрению; в дальнейшем компания благородно выполнила свое обязательство, увеличив заработную плату на пять процентов, что, несомненно, явилось огромным подспорьем для рабочего с недельным заработком менее 13 долларов; кроме того, запрещалась всякая дискриминация в отношении лиц, вступивших к тому времени в профсоюз.

Этот третий пункт соглашения и вызвал новый конфликт. Представители профсоюза утверждают, что все его члены подверглись дискриминации со стороны Марионской компании. Администрация утверждает, что имело место случайное совпадение.

Здесь я прерываю свой рассказ, так как только что получил телеграмму от Джона Пила из Мариона. В ней говорится: «Карвер, один из раненых, умер в полдень». Таким образом, число рабочих, павших от пуль полицейских, выросло с пяти до шести.

Я видел Карвера в госпитале.

Он был худ, желт и выглядел истощенным; со мной, незнакомым человеком, он разговаривал очень приветливо.

Теперь он умер. С его смертью в Марионе одной проблемой стало меньше. Как жаль, что пули помощников шерифа не перебили всех шестьсот неблагодарных людей, работающих на фабриках Марионской компании! Тогда бы их, как и мистера Карвера, уже не мучили никакие проблемы…

Но вернемся к изложению событий, прерванному получением телеграммы. Предприниматели из Марионской текстильной компании заявляют, что они лишь по чистой случайности не приняли обратно на работу людей, игравших видную роль в профсоюзе. Произошло же это потому, что вышеназванные лица, как показало глубокое исследование, не обладают блестящей квалификацией, необходимой текстильщику, претендующему на получение 13 долларов в неделю.

Вне зависимости от того, какая сторона в данном случае права, отметим, что уволенные рабочие стали выражать недовольство. Билл Росс, представитель Объединенного Профсоюза Текстильных Рабочих, решил объявить забастовку на фабриках Марионской компании, очевидно, намереваясь в дальнейшем распространить ее на Клинчфилдские предприятия.

Начало забастовки было ориентировочно назначено на 2 октября, потому что мистер Болдуин, президент Марионской текстильной компании, находился в отъезде и забастовщики, проявив свое обычное безразличие к интересам работодателей, решили подождать его возвращения. Они хотели выяснить, не захочет ли он уладить все это дело миром вместо того, чтобы заваривать новую кашу. Но 1 октября управляющий фабрикой Адам Хант, встревоженный слухами о готовящихся событиях, вызвал шерифа Адкинса, который явился вместе с одиннадцатью помощниками.

Существуют разноречивые версии относительно того, что произошло на фабрике этой ночью.

В Марионе говорят, что шериф и его люди напились кукурузной водки. Я видел шерифа и его людей. По-моему, им совсем не нужно напиваться для того, чтобы открыть огонь. У них вид отпетых молодцов из какого-нибудь кинобоевика.

Есть также расхождения относительно того, какие события ночи побудили рабочих к беспорядкам, случившимся утром. Согласно одной версии, мастер так вызывающе себя вел, так издевался над рабочими, утверждая, что у них не хватит духу начать забастовку, что, даже не получив никаких приказов от злокозненных лидеров-иностранцев с явно большевистскими именами вроде Джона Пила, рабочие стали по собственной инициативе примерно в час ночи расходиться по домам.

Утренняя смена заступает на Марионских фабриках в семь часов. Любопытно отметить, что рабочие, несмотря на всю притягательную силу домов, сдаваемых им в аренду компанией, имеют обыкновение приходить на работу задолго до фабричного гудка. Я сам видел, как они собираются у входа и болтают в ожидании гудка.

Вполне вероятно, что между шестью и семью часами утра 2 октября толпа рабочих собралась столь рано, замыслив что-то недоброе. Как бы там ни было — злые у них были намерения или добрые, большевикам они сочувствовали или ротарианцам, — в шесть часов сорок пять минут рабочие собрались у входа на фабрику.

Теперь представьте себе кирпичное здание не очень больших размеров, вмещающее всего шестьсот рабочих; перед ним заросший травой дворик, узкую дорогу а по другую сторону от нее здание, в котором находятся управление компании, почта и магазин.

Кто виновник событий, имевших здесь место, должен решить суд суверенного штата Северная Каролина. Я провел долгие часы в зале суда неподалеку от судьи Гардинга, слушая показания свидетелей обеих сторон и пытаясь уяснить себе, что же на самом деле произошло.

Показания сильно расходятся.

Одни утверждают, что шериф Адкинс застрелил двух человек, другие — что он даже не вынимал револьвера из кобуры.

Одни говорят, что забастовщики представляли собой разъяренную толпу, вооруженную дубинками и револьверами, другие — что у них не было ни одного револьвера.

Но кое-что можно сказать с определенностью: управляющий Хант предложил забастовщикам, желающим работать, пройти к своим местам; стачечники ответили на это свистом и руганью; тогда шериф Адкинс и его люди пустили в ход слезоточивый газ.

После этого началась стрельба.

Силы закона и порядка — естественно, я имею в виду силы шерифа и хозяев фабрики — заявляют, что выстрелы загремели со стороны дороги из рядов забастовщиков и что перед лицом разъяренной толпы шериф и его помощники были вынуждены открыть ответный огонь.

Забастовщики же утверждают, что у них вообще не было оружия и имелось всего несколько дубинок. Они обращают внимание на то, что шериф и его одиннадцать помощников совершенно не пострадали, если не считать царапины на щеке одного из них, тогда как потери рабочих составили сначала четыре, затем пять и наконец теперь, после получения телеграммы о смерти Карвера, шесть человек убитых и двадцать раненых.

Постороннему человеку может показаться странным, почему, если рабочие были вооружены и находились в воинственном настроении духа, ни один из полицейских не пострадал, а все раненые забастовщики, исключая двух, получили пули в спину. Похоже, что они бежали от драки, а отнюдь не затевали ее.

Удивительное дело!

Расстрел двадцати пяти или тридцати рабочих временно приостановил развитие событий, а забастовщики теперь пытаются найти правду у…

Но где им искать правду?

С тех пор как я написал этот очерк, суд Северной Каролины преподнес рождественский подарок полицейским, окончательно оправдав тех из них, которые не были освобождены судьей Гардингом во время первого судебного разбирательства; теперь, заявил фабрикант Нил, «все в полном ажуре».

Обратимся к истории старика Джонаса.

Когда шериф Адкинс пустил в ход слезоточивый газ, старик Джонас, стоявший к нему ближе всех, ударил его палкой. Адкинс — широкоплечий, грузный и крепкий мужчина лет сорока; он был вооружен, и его поддерживало все величие закона штата Каролина, который он представлял. Рядом с Джонасом находился полицейский Брод Робинс; ему около пятидесяти лет, но он похож на крупного, хищного волка. Старику Джонасу было 68 лет, его так скрутил ревматизм, что он ходил, опираясь на палку, — ту самую, которой и нанес-удар шерифу.

Казалось бы, эти два грозных и могущественных блюстителя порядка могли бы совладать со стариком Джонасом, и не убивая его. Во всяком случае, они неплохо начали. Адкинс обхватил старика, а Брод ударил его по голове дубинкой. Джонас упал на четвереньки. В этом положении он и был застрелен.

Суд пришел к выводу, что Адкинс не был убийцей Джонаса.

Наверно, кто-то другой застрелил этого хромого шестидесятивосьмилетнего старика, стоявшего на четвереньках в пыли.

Началась стрельба, забастовщики бросились бежать. Если бегущие и стреляли, то пули должны были бы идти поверху; они никак не могли попасть в лежащего на земле человека.

После побоища старик Джонас, смертельно раненный, был доставлен в госпиталь в наручниках, положен на операционный стол также в наручниках и умер на этом столе по-прежнему в наручниках.

Теперь я перехожу к судебному разбирательству, на котором решался вопрос о предании шерифа Адкинса и его людей суду по обвинению в убийстве. Непривычное впечатление производил состав юристов: в данном деле юристы компании выступали в роли защитников шерифа Адкинса и его людей, обвиняемых в убийстве, а не представляли обвинение, как было в Шарлотте на процессе коммунистов Гастонии.

Не сомневаюсь, что судья Гардинг стремился к выяснению истины. Но я надеюсь, что никогда в жизни не предстану перед судом по делу, грозящему мне смертным приговором (разве что у меня будут такие же защитники, как у Адкинса), где против меня будут выступать юристы, подобные тем, что представляли фабрики, а следовательно, согласно странной практике Северной Каролины, представляли штат, который, следуя примеру своего губернатора-фабриканта, видимо, согласен, чтобы его отождествляли с фабрикой.

Конечно, зал суда был полон народа, набит простыми, рядовыми людьми. Но, побывав в Марионе, я уяснил, что простые люди мало значат и едва ли заслуживают того, чтобы их описывать.

Это были высокие, стройные люди: мужчины в большинстве своем пришли в спецовках, женщины щеголяли в своих лучших нарядах, сшитых в 1900 году, а то и раньше; зато их дети, юноши и девушки, были одеты совсем неплохо.

Следует сказать, что, несмотря на ужасные жилищные условия, молодежь Мариона старается хорошо одеваться. В один прекрасный день они, возможно, захотят иметь автомобиль и прилично питаться. Интересно, что тогда произойдет? Захотят ли они мириться с недельной заработной платой в 13 долларов?

В настоящий момент в Марионе камнем преткновения является позиция Марионской текстильной компании, которую здесь называют Болдуиновской фабрикой. Президент компании мистер Р. У. Болдуин — человек небольшого роста с растерянным взглядом и суетливыми манерами.

Наутро после моего приезда в Марион он разыскал меня, чтобы изложить свою версию событий.

Поскольку я стараюсь быть полностью беспристрастным, воспроизвожу его версию, которая выглядит следующим образом:

Билл Росс, руководитель забастовки, за несколько дней до кровопролития угрожал новой забастовкой.

Это главное, на чем настаивает мистер Болдуин, и это вполне справедливо.

Из трех владельцев фабрик в Марионе — мисс Сэлли, Мабри Харта и Уильяма Нила — двое говорят, что они не прочь улучшить условия рабочих. Не думаю, чтобы они стали оспаривать теорию, согласно которой каждый рабочий в Америке при нынешнем уровне жизни и в условиях разрекламированного нами неслыханного процветания имеет право на дешевый автомобиль, на радиоприемник, на жилище, в котором бы по ночам не гулял холодный ветер.

Однако за спиной этих отдельных фабрикантов стоит могущественная Южная Текстильная Ассоциация. Это союз предпринимателей, которые построили фабрики на Юге в расчете на его прославленную «дешевую и довольную рабочую силу».

Если б мистер Харт и мистер Нил пошли на соглашение с профсоюзом (и если бы — дадим простор воображению — то же самое сделала мисс Сэлли), тогда бы союз предпринимателей принял против них меры.

Найдет ли мистер Харт в себе мужество бороться с ними во имя справедливости?

Посмотрим.

Существует еще одна социальная прослойка, менее организованная, нежели хозяева текстильных фабрик, которая, однако, оказывает важное влияние на решения фабрикантов.

В Марионе, так же как и в любом другом заводском городе, немалая власть принадлежит состоятельным гражданам.

Они не хотят никаких конфликтов на предприятиях.

Они хотят, чтобы промышленники Севера строили предприятия на Юге.

Они хотят получать хорошую цену за земельные участки и иметь большую клиентуру, нуждающуюся в удалении зубов и аппендиксов.

Северяне удивляются, почему респектабельные лавочники и люди свободных профессий в Марионе и ему подобных южных городах не берут на вооружение прославленные теории Форда; почему они не поддерживают требований рабочих об увеличении заработной платы с тем, чтобы больше получать с тех же рабочих.

Во-первых, в этих городках фабрики контролируют банки, а банки — соответственно выдачу ссуд мелким бизнесменам, которые, в свою очередь, составляют основную клиентуру людей свободных профессий, в том числе и священнослужителей, так что компании подчиняют себе все стороны жизни, включая и религию.

Во-вторых, на Юге, больше чем в какой-либо другой части страны, царит концепция «Аристократия против Низших Классов», то есть против «белой швали», ибо негры вообще оказываются вне общества. Чтобы почувствовать себя аристократом, требуется не так уж много. Владелец маленькой лавки, подобно шерифу Адкинсу, уже попадает в высший круг. А сделавшись «аристократом», вы должны бить, похищать, убивать, короче говоря, делать все, чтобы вас никоим образом не заподозрили в преступном сочувствии — к этим безответственным выродкам, называемым рабочими. Чтобы держать этих монстров в узде, священнослужители готовы забыть про библию и взяться за веревку, а врачи отложить скальпель и… а еще лучше отказаться обслуживать раненых забастовщиков… пока не получат от них деньги за лечение.

Банда, состоящая из таких людей, то есть лиц свободных профессий, вкупе с полицейскими похитила профсоюзных организаторов в Элизабетоне, в штате Теннесси, всего лишь в 87 милях от Мариона, отвезла их за пределы штата и посоветовала им не возвращаться.

Банда, подобная этой, безусловно, скажет несколько теплых слов мистеру Харту и мистеру Нилу, если последние признают профсоюз.

Прежде чем закончить разговор о предпринимателях, я хотел бы коснуться еще одной малоизвестной стороны проблемы отношений между рабочими и фабрикантами на Юге. Я имею в виду широко распространенное мнение, что по какому-то странному совпадению все фабриканты — южные джентльмены, в то время как большинство недовольных рабочих — большевики или им подобные мятежные иностранцы.

На самом деле большая часть фабрик на Юге принадлежит коренным северянам.

Что же касается забастовщиков, то все они, как это ни невероятно, стопроцентные южане и стопроцентные американцы, включая и иностранных агитаторов, о чьем неамериканском происхождении свидетельствуют их фамилии — Пил, Хоган и Эллиот.

Теперь я хочу перейти — на бумаге этот переход совершается очень быстро, но как далеки они на социальной лестнице! — от предпринимателей к рабочим.

О штаб-квартире забастовщиков. Она расположена непосредственно за самой фабрикой на клочке земли, по чистой случайности не являющемся собственностью компании. Это — подвальное помещение магазинчика, куда рабочие почему-то заходят чаще, чем «в фабричную лавку. Вот в этом-то подвале забастовщики устроили свою штаб-квартиру, которая, может быть, раза в три просторней спальни в обычной нью-йоркской квартире. Это — единственное место, где рабочие могут собираться, если не считать небольшого участка на склоне холма, где происходят массовые митинги.

На этом участке я видел восемь свежевыструганных подставок. На них стояли четыре гроба с людьми, убитыми шерифом во имя защиты американизма; затем покойников снесли туда, где уже нет смысла вести спор о том, как лучше всего хозяйствовать на южных текстильных фабриках.

Они действительно упрямы и безрассудны, эти забастовщики. В «блиндаже», как они называют свой штаб, я встретил вдову лет шестидесяти. Ее платье, судя по стеклянным пуговицам, было сшито в 1870 году. Наверно, оно досталось ей от матери. И, несомненно, направляясь в «блиндаж», она надела свой лучший наряд.

Меня познакомили с ней. Взвалив на плечо полмешка муки, полученной в комитете, она собралась идти домой. Мне сказали, что ей некому помочь, так как старшие дети ушли из дому и сами едва сводят концы с концами.

Она проработала на фабрике многие годы. «Но больше я не пойду туда работать, — сказала она мне. — Я не смогу переступить через кровь наших ребят. Не знаю, что со мной будет, пора, видно, господу богу меня прибрать».

Старая женщина в старомодной одежде брела по дороге с мешком муки за спиной. Она верила в бога. Но в нашей модернизированной и энергичной Америке почти не осталось места для старух, верящих в бога.

В «блиндаже» я повстречал еще одного человека. Человека со спокойными глазами. В Нью-Йорке не часто встретишь людей со спокойными глазами.

Имя этого человека — Дэн Эллиот.

Я уже упоминал о нем как об одном из руководителей забастовки, который научился бастовать, не дожидаясь появления «иностранных» агитаторов. Я надеюсь, что он в ближайшее время покинет Марион. Ведь Марион — отнюдь не безопасное место для человека с таким иностранным и большевистским именем, как Дэн Эллиот.

Наверное, поразительней всего то, что в штабе забастовщиков я не нашел ни капли той самой кукурузной водки, которой славятся горные местности на Юге. Эти люди были серьезны. Они не занимались выпивкой. Они даже не были особенно озлоблены.

Конечно, среди забастовщиков, но не среди их руководителей имелись и ожесточившиеся люди. Брат одного из убитых сказал мне вполне спокойно: «На этом судебном процессе наше дело не кончилось».

Встретил я и другого, который заявил: «Лучше перебить их всех, чем позволить им перебить нас».

Но в большинстве своем они были молчаливы и сдержанны. Они молча приходили в подвал, где расположен их штаб, и молча уходили с мешками муки за плечами.

Забастовщики, раненные шерифом Адкинсом и его помощниками, были доставлены в марионскую больницу. Считается, что это общественная больница. Во всяком случае, когда ее строили, рабочим фабрики предложили взять на себя часть расходов, и они в большинстве своем сделали взносы. Но когда этих людей, сраженных пулями полицейских, привезли в больницу, им оказали первую помощь и предложили покинуть больницу, если они не внесут плату за лечение. Этим людям было нечем платить. Таким образом, в больнице сложилась весьма тяжелая обстановка.

Билл Росс, руководитель профсоюза, был вынужден телеграфировать в Нью-Йорк и просить денег, чтобы раненых не выбросили на улицу.

Но сейчас дело уже уладилось, поскольку многие из тех, кто попал в больницу после небольшой стычки с шерифом Адкинсом, умерли.

Я хочу описать условия жизни марионских рабочих, которые я наблюдал лично.

Из окна здания суда, где шел процесс над шерифом Адкинсом и его помощниками, открывается вид, вызывающий в памяти Италию. Если пренебречь замусоренными дворами на переднем плане, взору открывается лучезарная перспектива холмов и долин, среди которых разбросаны домики, напоминающие белые итальянские виллы.

Но это не виллы. Это дома фабричного поселка Ист-Марион, и при ближайшем знакомстве они производят ужасное впечатление.

Всего в двух милях от Мариона расположены два рабочих поселка, которые вместе с фермерами кормят город и содействуют его процветанию.

В самом Марионе имеются книжный магазин, два кинотеатра и магазины, в которых местные джентльмены могут приобрести предметы домашнего обихода. Но стопроцентные американцы, работающие на фабриках, редко приезжают в город — отчасти потому, что у них нет собственных автомобилей, а отчасти потому, что им в отличие от состоятельных джентльменов нечего тратить в этих магазинах. На 13 долларов в неделю в лучшем случае можно обеспечить себя и своих близких спецовками.

Нет, город Марион отдан в распоряжение торговцев, адвокатов, врачей и людей их калибра.

А проехав две мили, вы прибываете в Ист-Марион на фабрику Марионской текстильной компании, производящую белый ситец того сорта, который обычно используется для дешевых наволочек. Фабрика находится в центре поселка, и для шестисот занятых на ней людей это центр мироздания. Шум станков, грязные полы и страшная усталость — таков удел шестисот мужчин, женщин и детей, выходцев из горных долин, которые теперь осчастливлены нашей цивилизацией.

С тех пор, как в Марионе произошла первая стачка, у этих шестисот тружеников рабочая неделя длится 55 часов, а в доброе старое время, предшествовавшее появлению агитаторов, которые нарушили покой в этом идиллическом поселке, они работали по двенадцать часов в день или по двенадцать часов в ночь, и у них не было времени увлекаться такими антиамериканскими идеями, как требование повышения зарплаты сверх 13 долларов в неделю.

При столь низкой оплате труда каждый член семьи, начиная примерно с 14 лет, должен идти на фабрику, где он работает от зари и до зари. Если в семье остаются младшие дети, то самому старшему из них, обычно девочке лет восьми или девяти, приходится мыть посуду, заправлять постели, убирать в доме, выметать крыльцо и, наконец, в течение дня развлекать малышей.

На фабрике Болдуина полы не отличаются чистотой, а туалеты имеют весьма неприглядный вид. Молодым девушкам и женщинам, не привыкшим жевать табак, наверное, противно смотреть, как любители табака без конца сплевывают его прямо в фонтаны для питьевой воды или за ткацкий станок.

Марионская компания обеспечивает рабочих жилищем. Я внимательно ознакомился с этими домами. Они сдаются рабочим за удивительно низкую плату — всего 20 центов за комнату в неделю. Это означает, что четырехкомнатный дом обходится в 3 доллара 20 центов ежемесячно. Воду качают из устаревших колонок вручную; впрочем, даже этих колонок недостаточно, обычно одна приходится на два дома, в каждом из которых живет от двух до двенадцати человек.

Приехав в Марион, вы сразу же видите, что в домах нет водопровода, а также и туалетов[123]. Все эти дома установлены на сваях, и у них нет фундамента; если бы в них были проведены трубы, они были бы заметны.

Во дворах стоят кое-как сколоченные уборные по одной на две семьи.

Дома эти — самой дешевой и непрочной постройки. Когда я потянул доску стены, оказалось, что ее можно отодрать мизинцем.

Четырехкомнатный дом, в котором обычно живет человек двенадцать, выглядит следующим образом: это коробка с незастекленной террасой. В ней три жилых комнаты и кухня. В каждой из жилых комнат обычно две двухспальные кровати. На этих кроватях спят от двух до пяти человек, в зависимости от возраста.

Я навестил в одном таком доме стачечника, раненного людьми Адкинса: он только что выписался из больницы, нога у него была забинтована, и он не мог двигаться; стараясь казаться веселым, он сидел перед камином, в котором полыхали две пригоршни (буквально!) углей. В двух других комнатках, куда я заглянул, работали, разговаривали и играли человек пять-шесть, взрослых и детей. Кухня была оклеена газетами. Четвертой комнаты я не видел. В ней стоял гроб с телом старой тетки забастовщика. Она умерла в то утро, и ее родственники были так издерганы и замучены, так привыкли к смерти, что забыли сообщить об этом до той самой минуты, пока мы не начали прощаться.

На кухне готовится пища этой семьи: меню состоит из лепешек, мамалыги, самых дешевых сортов солонины и кофе, который пьют без сливок и без сахара.

Шериф Оскар Адкинс, державший до избрания на свой пост бакалейную лавку, сказал мне, что фабричные рабочие требуют изысканной пищи.

— Представьте себе, — возмущался шериф, — они покупают муку того же сорта, что и я!

В интересах объективности я привожу мнение властей, которые утверждают, что эти стопроцентные американцы пекут пироги из такой же муки, что и шериф Адкинс. Однако я должен заметить, что, глядя на играющих в глине истощенных и грязных детей стачечников, начинаешь сомневаться, действительно ли они питаются так же, как шериф Адкинс.

Губернатор Северной Каролины Макс Гарднер, сам фабрикант, в своем последнем докладе о состоянии текстильной промышленности в штате заявил, что вопрос о заработной плате рабочих получил, к сожалению, ложное освещение, поскольку не учитывается экономия на жилье — этих уже описанных мной изумительных домах, — которые компания предоставляет текстильщикам за столь низкую плату.

Действительно, квартирная плата низка. В Марионе она составляет всего двадцать центов в неделю за комнату. Не так уж много, не правда ли?

Но здесь мы, к нашему глубокому сожалению, выясняем, что точно такие же милые домики, принадлежащие частным лицам, сдаются за десять долларов в месяц. Таким образом, компания прибавляет к среднему заработку рабочего, колеблющемуся в пределах от 5 до 13 долларов — в неделю, всего 6 долларов 80 центов в месяц. Если мы разделим эти 6 долларов 80 центов на число живущих в доме — от двух до двенадцати человек, — получается не так-то много.

Фабрика губернатора Гарднера в Шелби — одна из образцовых на Юге. Дома, которыми он обеспечивает своих рабочих, совсем не похожи на только что мной описанные. И все же, хотя он совмещает в своем лице фабриканта и губернатора, мне сдается, что в своем докладе он допустил некоторые передержки.

Я предложил бы ему — между прочим, он до сих пор не послал комиссию для расследования положения в Марионе, — чтобы он сам отправился туда и попробовал пожить в одной из этих картонных коробок, под которыми зимой разгуливает ветер.

Если человек принял на себя обязанности, налагаемые высоким постом губернатора штата, то, по-моему, положение обязывает его разделить участь самого скромного избирателя.

Ведь было же время, до того как мы успели стать модернизированными и энергичными, когда короли сражались бок о бок с самым скромным из своих подданных и не гнушались разделить с ним трапезу.

Я не думаю, что губернатор штата способен на подобное донкихотство. Но если Макс Гарднер приедет вместе со своей семьей в Марион, и проживет зиму в одном из домов мистера Болдуина, и поработает на фабрике на обычных условиях (это значит, что все члены его семьи также станут трудиться на этой фабрике), тогда, думается, он к весне убедится, что исправить положение в Каролине — и спасти Каролину — можно только с помощью профсоюзов.

Надо сказать, что, помимо сказочно низкой квартплаты, текстильщики Мариона и других рабочих поселков на Юге бесплатно пользуются еще электричеством. Насколько я смог выяснить, это бесплатное электричество обходится компании самое большее в три доллара в месяц на каждый дом.

Я полагаю, что оно обходится еще дешевле, потому что, проработав от 10 до 12 часов в день и зная, что на следующее утро в 6 часов 45 минут надо снова быть на фабрике, вы вряд ли станете каждый — вечер сидеть допоздна, читая детективные романы и поглощая электроэнергию.

Необходимо отметить еще одну сторону вопроса о жилье рабочих в Марионе. Любой обеспеченный и здравомыслящий человек, все равно — северянин он или южанин, выслушав ваш рассказ, обычно говорит:

— Очень может быть, что с точки зрения нас с вами дома эти не очень-то хороши. Нам, наверно, не понравилось бы в них жить. Но не забывайте, что эти люди совсем недавно жили в горах и что для них эти жилища — верх роскоши.

Прежде всего эта успокоительная теория совершенно несостоятельна. Фабричные дома совсем не лучше, чем бревенчатые хижины в горах Теннесси, Кентукки или Каролины.

Я спрашивал у нескольких служащих Марионской компании, в чем преимущества этих домов. Мне ответили, что они лучше хижин в трех отношениях: в них есть электрическое освещение, они покрашены снаружи, и у них дощатый, а не просто земляной, как в хижинах, пол.

На самом деле можно говорить лишь об одном преимуществе — о дощатых полах. Электрический свет не представляет особой ценности для тех, кто работает по 10–12 часов в день и по вечерам не сидит за книгой. Рабочие с таким же успехом могли бы обходиться керосиновыми лампами или свечами. Ну, а что касается тонких досок, пусть даже отлично выкрашенных, то они как материал, предохраняющий от жары летом и от холода зимой, безусловно, уступают самым обычным бревнам.

Фабричные дома в Марионе обшиты тонкими досками. Изнутри и снаружи они выкрашены в невероятно тусклые цвета. Вид у этих домов малопривлекательный.

Но, покинув дом в часы своего длительного и безмятежного досуга, рабочий имеет счастливую возможность полюбоваться на прочие достопримечательности поселка Ист-Марион, которые компания предоставляет в его распоряжение почти что даром.

Пробравшись по затопленным грязью дорогам, рабочий наконец добирается до того места, где расположены бесплатные общественные учреждения его городка. Они представлены действительно красивым зданием школы, в которой все учителя состоят на службе компании и потому ни один из них не осмеливается критиковать ее действия; далее имеется несколько церквей, в которых священнослужители получают половину своей зарплаты от Марионской компании и потому, по чистой случайности, конечно, ни словом не обмолвились об одном забавном пустячном инциденте, когда шесть человек были убиты, а двадцать — ранены.

Если бы я был священником, если бы я являлся доверенным лицом самого господа бога, не думаю, чтобы мне хотелось получать половину моего жалованья от Марионской текстильной компании.

Существуют еще два общественных заведения, куда марионский рабочий может направить свои стопы. Одним из них является принадлежащий компании магазин. Этот магазин, который по идее должен обслуживать шестьсот рабочих и тех членов их семей, которые не заняты на фабрике, — видимо, имеются в виду дети до пяти и старики старше девяноста лет — примерно в четыре раза меньше лавки, обслуживающей деревню с населением в сто человек в двух милях от моего дома в Вермонте. Но, видимо, все это было глубоко продумано Марионской компанией, ибо, когда средняя заработная плата рабочих, включая и мастеров (или «надсмотрщиков», как их называют на Юге), ниже 13 долларов в неделю, их покупательная способность не столь велика, чтобы понадобился большой магазин.

Есть в этой местности еще несколько лавок, не столь внушительных и красивых, как магазин, которым владеет компания; кстати, последний не является кооперативным.

И, наконец, имеется в Марионе еще одно общественное сооружение, которое называют то ХАМЛ, то Комьюнити-хауз. Надо полагать, что, построив это здание, мистер Болдуин почувствовал себя настоящим благодетелем человечества.

Это — красивое кирпичное строение с фасадом в классическом стиле. В нем имеется великолепный плавательный бассейн. Если бы весь Ист-Марион был столь же прекрасен, как этот плавательный бассейн, тогда это и был бы тот самый рай, который намеревался устроить здесь господь бог, когда создал эти живописнейшие холмы, а остальную часть работы возложил на Марионскую текстильную компанию.

Но, помимо плавательного бассейна и кегельбанов, в Комьюнити-хауз не сыщешь ничего, что могло бы скрасить жизнь людей, проработавших от десяти до двенадцати часов среди шума и вони марионской фабрики.

Впрочем, нет. Имеется еще и библиотека. Я весьма внимательно ознакомился с собранными в ней книгами. Мне неизвестно, кто занимался ее комплектованием, но я думаю, что по меньшей мере неразумно предлагать эти книги в качестве утешения людям, обреченным на муки ада еще при жизни. Я обнаружил там книгу о жизни среди браминов. Я видел также «Дневник» Пеписа. Мое внимание привлекла книга по лингвистике профессора Уильяма Уитни, изданная в 1867 году. Как счастлива должна быть миссис Робертс, вдова, 17-летнего сына которой застрелили полицейские и у которой на руках остались еще маленькие дети, имея возможность отправиться в библиотеку и прочитать, причем совершенно бесплатно, книгу по лингвистике, изданную в 1867 году!

Со времени июльской стачки в Марионе этот дом закрыт для публики. Теперь в нем расположен штаб милиции штата. В читальне расположился майор — начальник отряда. Боюсь, что миссис Робертс, потерявшей 17-летнего сына, придется искать утешения где-нибудь в другом месте.

Впрочем, имеется еще общественное учреждение, которое лишь частично опекается компанией. Это почта, расположенная позади магазина, принадлежащего компании. Повсеместно в США принято считать, что почтовая контора находится в ведении правительства Соединенных Штатов. Марион не подпадает под это правило. Во время первой забастовки в Марионе милиция штата, прибывшая для поддержания порядка, запретила забастовщикам приходить на почту за письмами или по какой-нибудь другой надобности.

В пору невинного детства мне внушали, что правительство Соединенных Штатов является высшей властью в Соединенных Штатах Америки, но за несколько дней пребывания в Марионе, в благословенном штате Северная Каролина, я научился многому. Я узнал, что милиция, подчиняющаяся губернатору штата Максу Гарднеру, обладает таким могуществом, что может закрыть для граждан Соединенных Штатов почтовое отделение правительства Соединенных Штатов.

В прежнее время, при Джефферсоне, такие действия квалифицировались бы как бунт или измена. Но эти дни канули в прошлое; в наш век процветания все обстоит иначе.

Ситуация, сложившаяся в Марионе, не является неразрешимой.

Всего сорок миль отличной и красивой горной дороги отделяют Марион от Ашвилла, куда ежегодно приезжают сто тысяч туристов, людей с живым, любознательным умом. Это, без сомнения, толковые люди, ибо в противном случае им было бы не по средствам отдыхать в Ашвилле. Неподалеку от Мариона имеются и другие курортные места, а также университеты Чепел — Хилл и Дьюк, где немало образованных людей.

Так вот, если каждый из туристов, посещающих эти уголки, равно как и каждый студент и профессор упомянутых университетов, заедет в Марион и Клинчфилд и внимательно их осмотрит, то на фабриках Ист-Мариона и Клинчфилда не будет больше рабочих конфликтов, потому что, как только Ист-Марион и Клинчфилд станут объектом пристального внимания они перестанут существовать в их нынешнем виде.

Мне говорили, что марионская Торговая палата приветствует рекламу. Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы создать ей рекламу. Я хочу расширить перечень многократно воспетых красот Юга, рассказав о Марионе, рассказав, как стопроцентные белые американцы, в жилах которых вот уже десять поколений течет чистейшая англосаксонская кровь, живут и работают в условиях, напоминающих рабство негров в канун Гражданской войны.

Я не предлагаю верить мне на слово. Тем более я не предлагаю верить на слово злокозненным иностранным агитаторам, которые недавно, руководствуясь какими-то таинственными, но, несомненно, пагубными соображениями, спровоцировали беспорядки в благословенном штате Северная Каролина.

Я предлагаю лишь, чтобы каждый турист, посетивший Ашвилл зимой или осенью, совершил поездку, которая отнимет у него не более часа; за этот час он перенесется из рая в ад и увидит собственными глазами жизнь людей, занятых на фабриках Марионской текстильной компании и Клинчфилда.

Но если туристы из Ашвилла заедут в Марион, я советую им не задерживаться там слишком долго; я советую им возвращаться в свои гостиницы засветло, потому что в Марионе их могут застрелить, если они проявят излишнее любопытство.

В первый же вечер моего там пребывания приятного вида вооруженный джентльмен искал меня по всему городу.

В ресторане при гостинице, прежде чем вступить в разговор, невольно оглядываешься, не подслушивает ли кто. Ложась спать, никогда не знаешь, не вытащит ли тебя из постели еще до рассвета банда торговцев недвижимостью, банкиров и священников, как это случилось в Элизабетоне.

Но, может быть, туристы захотят задержаться в Марионе: ведь доблестным американским автомобилистам, безусловно, интересно узнать, что происходит в единственной части нашей страны, где население в подавляющем своем большинстве — стопроцентные американцы.

Я слышал, что стопроцентная американизация — идеальное состояние человечества. Тем лучше. Среди населения Мариона только один процент лиц, родившихся за границей; на фабриках практически нет рабочих, в жилах которых не текла бы так называемая «чистая англосаксонская кровь». А фабричный поселок со всей красноречивостью показывает, как мы обращаемся с этими чистокровными американцами и в чем состоит разница в нашем отношении к коренному населению Соединенных Штатов и к тем иностранцам, доступ которых в Америку нужно ограничивать, постоянно уменьшая иммиграционную квоту.

Боюсь, однако, что, если разъезжающие в «бьюиках» аристократы просто взглянут на веселое зрелище стопроцентных американцев, живущих в нищете и под страхом смерти, положение ничуть не улучшится: надо, чтобы это зрелище заставило их глаза увлажниться, сердца смягчиться, а кошельки похудеть.

Безусловно, их коллег в самом Марионе это ужасное зрелище мало волнует. Безусловно, оно не вызывает гнева у состоятельных людей Мариона, друзья которых участвовали в похищении в Элизабетоне, штат Теннесси.

Какое там!

Я знаю, чего следует ждать от респектабельной публики Мариона. Они уже недвусмысленно продемонстрировали свою готовность сражаться на стороне владельцев фабрик. Передо мной брошюра, опубликованная Кивани-клубом в Марионе; все члены этого общества, и особенно участники следующего национального съезда, должны оценить по заслугам откровенность своих собратьев в Марионе.

Это отлично изданная брошюра. Она отпечатана на глянцевой бумаге. В ней масса фотографий озер, гор, роскошных особняков. Ниже я привожу отрывки из нее; заключенные в скобки комментарии принадлежат мне.

«Эта брошюра содержит некоторые, факты и выводы относительно города Мариона, который заслуживает самого пристального внимания со стороны всего огромного мира промышленности, коммерции и финансов. Марион завоевал прочные позиции в весьма обширной деловой сфере, а общественные отношения в нем основаны на прочном фундаменте честности, взаимного уважения и веры в светлое будущее.

Голос Мариона обращен к той могучей духовной силе, которую называют предприимчивость. К тем, кто обладает этим жизненным побуждением, Марион адресует свой призыв, ясный, искренний, простой и решительный. Он выражается всего двумя словами:

«Добро пожаловать!»

Добро пожаловать в Марион, город, где есть место для подвига. Город, где открываются широкие возможности. Город, где каждому достойному мужчине и женщине обеспечены поддержка и сотрудничество. Город, где вас ждет богатство. Добро пожаловать в Марион — спешите!

Если вы хотите жить в достатке, купите дом в Марионе, и вы войдете в милый круг культурных и гостеприимных, общительных и откровенных людей.

Для детей Марион является идеальным местом; в его сказочных окрестностях они могут круглый год резвиться, расти и набираться сил.

(Счастливая сказочная страна, где в обожженной солнцем бурой глине резвится восьмилетняя девочка, обязанная по семь-восемь часов в день причесывать, купать, кормить и баюкать своих четырех младших братишек и сестренок, так как дома не остается никого постарше ее, кто бы мог ими заняться. Счастливцы, эти члены Кивани-клуба, мечтатели, воспевающие жизненное побуждение!)

Чистые и широкие тротуары, современное освещение, все прочие удобства городской жизни ставят Марион в число самых прогрессивных городов Нового Юга — Юга, идущего навстречу невиданному процветанию и славе.

И Марион надеется путем либерального воспитания своего юношества приблизить сияющий день всеобщего духовного совершенства.

Здесь не только низкие налоги, они останутся таковыми, поскольку их контролируют законы штата, резко ограничивающие возможности дополнительного налогообложения со стороны графств и муниципалитетов.

Акции и ценные бумаги корпораций, находящихся за пределами штата, не облагаются налогами в Северной Каролине. Местные корпорации платят налоги по гуманной и либеральной системе.

Система налогообложения в Марионе имеет своей главной целью привлечение вкладов и вкладчиков. Внимательное изучение этого вопроса и размышление, несомненно, убедят вас в том, что новым вложениям гарантируется абсолютный минимум налоговых отчислений.

В графстве Мак-Доуэлл вы найдете изобилие рабочей силы, толковой, лояльной и невзыскательной. Доброе в разумных пределах обращение обеспечит любой фабрике и любой отрасли промышленности достаточный, удовлетворительный и довольный рабочий контингент.

(Можно ли более исчерпывающе сформулировать идеалы Мариона и Кивани-клуба, чем при помощи слов: «доброе в разумных пределах обращение».)

Марион с открытым сердцем приглашает фирмы и частных лиц ознакомиться с его возможностями в любой деловой сфере».

В ответ на это откровенное заявление марионских бизнесменов о том, что они помогут капиталу задушить труд, рабочим остается одно: немедленно и повсеместно организовать боевые профсоюзы. А люди нейтральные обязаны всемерно поддерживать рабочую организацию — морально, в печати и денежными средствами!

«Наша страна не сможет выжить, если будет состоять наполовину из рабов, наполовину из свободных людей».[124]