Ray Bradbury

The Medicine for Melancholy

– Пошлите за пиявками: ей нужно сделать кровопускание, – заявил доктор Джимп.

– У нее уже и так не осталось крови! – воскликнула миссис Уилкес. – О доктор, что томит нашу Камиллу?

– С ней не все в порядке.

– Да?

Добрый доктор нахмурился:

– Она нездорова.

– Продолжайте, продолжайте!

– Не вызывает сомнения: она угасает как свеча.

– О, доктор Джимп, – запротестовал мистер Уилкес. – Вы же повторяете то, что вам говорили мы, когда вы только пришли в наш дом!

– Нет, вы не правы! Давайте ей эти пилюли на рассвете, в полдень и на закате солнца. Превосходное средство!

– Проклятье, она уже нафарширована превосходными средствами!

– Ну-ну! С вас шиллинг, сэр, я спускаюсь вниз.

– Идите и пришлите сюда дьявола!

Мистер Уилкес сунул монету в руку доброго доктора.

Пока врач спускался по лестнице, с громким сопением нюхая табак и чихая, на многолюдных улицах Лондона наступило сырое утро весны 1762 года.

Мистер и миссис Уилкес повернулись к постели, где лежала их любимая Камилла, бледная и похудевшая, но все еще очень хорошенькая, с большими влажными сиреневыми глазами. По подушке золотым потоком струились волосы.

– О, – чуть не плакала она, – что со мной сталось? С начала весны прошло три недели, в зеркале я вижу лишь призрак; я сама себя пугаю. Мне страшно подумать, что я умру, не дожив до своего двадцатого дня рождения.

– Дитя мое, – сказала мать, – что у тебя болит?

– Мои руки. Мои ноги. Моя грудь. Моя голова. Сколько докторов – шесть? – поворачивали меня, словно мясо на вертеле. Не хочу больше. Дайте мне спокойно отойти в мир иной.

– Какая ужасная, какая таинственная болезнь, – пролепетала мать. – Сделай что-нибудь, мистер Уилкес!

– Что? – сердито спросил мистер Уилкес. – Она не хочет видеть врачей, аптекарей или священников – аминь! – а они очень скоро разорят меня! Может, мне следует сбегать на улицу и привести мусорщика?

– Да, – послышался голос.

– Что?! – Все трое повернулись посмотреть на того, кто произнес эти слова.

Они совсем забыли о младшем брате Камиллы, Джейми, который стоял у дальнего окна и ковырял в зубах. Он невозмутимо смотрел вдаль, туда, где шумел Лондон и шел дождь.

– Четыреста лет назад, – совершенно спокойно проговорил Джейми, – именно так и поступили. И это помогло. Нет, не надо приводить мусорщика сюда. Давайте поднимем Камиллу вместе с кроватью и всем остальным, снесем ее вниз по лестнице и поставим возле входной двери.

– Почему? Зачем?

– За один час, – Джейми вскинул глаза – он явно считал, – мимо наших ворот проходит тысяча людей. За день двадцать тысяч пробегают, проезжают или ковыляют по нашей улице. Каждый из них увидит мою несчастную сестру, пересчитает ее зубы, потрогает мочки ушей, и все, можете не сомневаться, все до единого захотят предложить свое самое превосходное средство, которое наверняка ее излечит! Одно из них обязательно окажется тем, что нам нужно!

– О! – только и смог произнести пораженный мистер Уилкес.

– Отец, – взволнованно продолжал Джейми. – Неужели ты встречал хотя бы одного человека, который не полагал бы, что он способен написать «Materia Medica»:[1] вот эта зеленая мазь отлично лечит больное горло, а бычий бальзам – опухоли? Прямо сейчас десять тысяч самозваных аптекарей проходят мимо нашего дома, и их мудрость пропадает зря!

– Джейми, мальчик, ты меня удивляешь!

– Прекратите! – вмешалась миссис Уилкес. – Моя дочь никогда не будет выставлена на всеобщее обозрение на этой или любой другой улице…

– Тьфу, женщина! – оборвал мистер Уилкес. – Камилла тает как льдинка, а ты не хочешь вынести ее из этой жаркой комнаты? Давай, Джейми, поднимай кровать!

Миссис Уилкес повернулась к дочери:

– Камилла?

– Я могу с тем же успехом умереть под открытым небом, – заявила Камилла, – где свежий ветерок будет перебирать мои локоны, пока я…

– Вздор! – возразил мистер Уилкес. – Ты не умрешь, Камилла. Джейми, поднимай! Ха! Сюда! С дороги, жена! Давай, мой мальчик, выше!

– О! – воскликнула Камилла слабым голосом. – Я лечу, лечу…

Совершенно неожиданно над Лондоном вдруг засияло чистое голубое небо. Горожане, удивленные такой переменой погоды, высыпали на улицы, им не терпелось что-нибудь увидеть, сделать, купить. Слепые пели, собаки прыгали, клоуны вертелись и кувыркались, дети играли в классики и мяч, словно наступило время карнавала.

И в этот шум и гам с покрасневшими от напряжения лицами Джейми и мистер Уилкес несли Камиллу, которая, будто папа римский, только женского пола, с закрытыми глазами возлежала на своей койке-портшезе и молилась.

– Осторожней! – кричала миссис Уилкес. – О, она умерла!.. О нет… Опустите ее на землю. Полегче!

Наконец кровать была поставлена рядом со стеной дома так, чтобы людской поток, стремительно несущийся мимо, мог обратить внимание на Камиллу – большую бледную куклу, выставленную, словно приз, на солнце.

– Принеси перо, чернила и бумагу, сын, – сказал мистер Уилкес. – Я запишу симптомы, о которых станут говорить прохожие, и предложенные ими способы лечения. Вечером мы все отсортируем. А сейчас…

Однако какой-то человек из толпы уже внимательно разглядывал Камиллу.

– Она больна! – заявил он.

– Ага, – радостно кивнул мистер Уилкес. – Началось. Перо, мой мальчик. Вот так. Продолжайте, сэр!

– С ней не все в порядке. – Человек нахмурился. – Она плохо выглядит.

«Плохо выглядит…» – записал мистер Уилкес, а потом с подозрением посмотрел на говорившего.

– Сэр? Вы, случайно, не врач?

– Да, сэр.

– Так я и думал, я узнал эти слова! Джейми, возьми мою трость и гони его в шею. Уходите, сэр, и побыстрее!

Однако человек не стал ждать и, ругаясь и раздраженно размахивая руками, торопливо зашагал прочь.

– Она больна, она плохо выглядит… Фу! – передразнил его мистер Уилкес, но был вынужден остановиться. Потому что высокая и худая, словно призрак, только что восставший из могилы, женщина показывала пальцем на Камиллу Уилкес.

– Меланхолия, – произнесла она нараспев.

«Меланхолия», – запечатлел на бумаге ее слова довольный мистер Уилкес.

– Отек легких, – бубнила женщина.

«Отек легких», – писал сияющий мистер Уилкес.

– Вот это совсем другое дело! – пробормотал он себе под нос.

– Необходимо лекарство от меланхолии, – негромко продолжала говорить женщина. – Есть ли у вас в доме порошок мумий для приготовления лекарств? Самые лучшие мумии – египетские, арабские и ливийские, они очень помогают при магнитных расстройствах. Спросите цыганку на Флодден-роуд. Я продаю каменную петрушку, благовония для мужчин…

– Флодден-роуд, каменная петрушка… Не так быстро, женщина!

– Опобальзам, понтийская валериана…

– Подожди, женщина! Опобальзам, да! Джейми, останови ее!

Но женщина продолжала, не обращая на него внимания.

Подошла молоденькая девушка, лет семнадцати, и посмотрела на Камиллу Уилкес.

– Она…

– Один момент! – Мистер Уилкес продолжал лихорадочно писать. – …Магнитные расстройства, понтийская валериана… А, пропади ты пропадом! Юная леди, что вы видите на лице моей дочери? Вы так пристально на нее смотрите, даже перестали дышать. Ну, каково ваше мнение?

– Она… – Казалось, странная девушка пытается заглянуть Камилле в глаза, потом она смутилась и, заикаясь, проговорила: – Она страдает от… от…

– Ну, говори же!

– Она… она… о!

И девушка, бросив последний сочувственный взгляд на Камиллу, стремительно скрылась в толпе.

– Глупая девчонка!

– Нет, папа, – пробормотала Камилла, глаза которой вдруг широко раскрылись. – Совсем не глупая. Она увидела. Она знает. О, Джейми, догони ее, заставь сказать!

– Нет, она ничего не предложила! А вот цыганка – ты только посмотри на список!

– Да, папа.

Еще более побледневшая Камилла закрыла глаза.

Кто-то громко откашлялся.

Мясник, фартук которого покраснел от кровавых боев, теребил роскошные усы.

– Я видел коров с похожим выражением глаз, – сказал он. – Мне удавалось спасти их при помощи бренди и трех свежих яиц. Зимой я и сам с огромной пользой для здоровья принимаю этот эликсир…

– Моя дочь не корова, сэр! – Мистер Уилкес отбросил в сторону перо. – И не мясник в январе! Отойдите в сторону, сэр, своей очереди ждут другие!

И действительно, вокруг собралась здоровенная толпа – всем не терпелось рассказать о своем любимом средстве, порекомендовать страну, где редко идет дождь и солнце светит чаще, чем в Англии или в вашей Южной Франции. Старики и женщины, в особенности врачи, как и все пожилые люди, спорили друг с другом, ощетинившись тросточками и фалангами костылей.

– Отойдите! – с тревогой воскликнула миссис Уилкес. – Они раздавят мою дочь, как весеннюю ягодку!

– Прекратите напирать! – закричал Джейми, схватил несколько тросточек и костылей и отбросил их в сторону.

Толпа зашевелилась, владельцы бросились на поиски своих дополнительных конечностей.

– Отец, я слабею, слабею… – задыхалась Камилла.

– Отец! – воскликнул Джейми. – Есть только один способ остановить это нашествие! Нужно брать с них деньги! Заставить платить за право дать совет!

– Джейми, ты мой сын! Быстро напиши объявление! Послушайте, люди! Два пенса! Становитесь, пожалуйста, в очередь! Два пенса за то, чтобы рассказать об известном только вам, самом великолепном лекарстве на свете! Готовьте деньги заранее! Вот так. Вы, сэр. Вы, мадам. И вы, сэр. А теперь – мое перо! Начинаем!

Толпа кипела, как темная морская пучина. Камилла открыла глаза, а потом снова впала в обморочное состояние.

Наступило время заката, улицы почти опустели, лишь изредка мимо проходили последние гуляющие. Веки Камиллы затрепетали, она услышала знакомый звон.

– Триста девяносто пять фунтов и четыреста пенсов! – Мистер Уилкес бросал последние монеты в сумку, которую держал его ухмыляющийся сын. – Вот так!

– Теперь вы сможете нанять для меня красивый черный катафалк, – сказала бледная девушка.

– Помолчи! Семья моя, вы могли себе представить, что двести человек захотят заплатить только за то, чтобы высказать нам свое мнение по поводу состояния Камиллы?

– Очень даже могли, – кивнула миссис Уилкес. – Жены, мужья и дети не умеют слушать друг друга. Поэтому люди охотно платят за то, чтобы на них хоть кто-нибудь обратил внимание. Бедняги, они думают, что только им дано распознать ангину, водянку, сап и крапивницу. Поэтому сегодня мы богаты, а две сотни людей счастливы, поскольку вывалили перед нами содержимое своих медицинских сумок.

– Господи, нам пришлось выставлять их вон, а они огрызались, как нашкодившие щенки.

– Прочитай список, отец, – предложил Джейми. – Там двести лекарств. Какое следует выбрать?

– Не надо, – прошептала Камилла, вздыхая. – Становится темно. У меня в животе все сжимается от бесконечных названий! Вы можете отнести меня наверх?

– Да, дорогая. Джейми, поднимай!

– Пожалуйста, – произнес чей-то голос.

Склонившийся человек поднял взгляд. Перед ними стоял ничем не примечательный мусорщик, с лицом, покрытым сажей, однако на нем сияли яркие голубые глаза и белозубая улыбка. Когда он говорил – совсем тихо, кивая головой, – с рукавов его темной куртки и штанов сыпалась пыль.

– Мне не удалось пробиться сквозь толпу, – сказал он, держа грязную шапку в руках. – А теперь я возвращаюсь домой и могу с вами поговорить. Я должен заплатить?

– Нет, мусорщик, тебе не нужно платить, – мягко сказала Камилла.

– Подожди… – запротестовал мистер Уилкес.

Но Камилла нежно посмотрела на него, и он замолчал.

– Благодарю вас, мадам. – Улыбка мусорщика сверкнула в сгущающихся сумерках, как теплый солнечный луч. – У меня есть всего один совет.

Он взглянул на Камиллу. Камилла не спускала с него глаз.

– Кажется, сегодня канун дня святого Боско, мадам?

– Кто знает? Только не я, сэр! – заявил мистер Уилкес.

– А я в этом уверен, сэр. Кроме того, сегодня полнолуние. Поэтому, – кротко проговорил мусорщик, не в силах оторвать взгляда от прелестной больной девушки, – вы должны оставить вашу дочь под открытым небом, в свете восходящей луны.

– Одну, в свете луны! – воскликнула миссис Уилкес.

– А она не станет лунатиком? – спросил Джейми.

– Прошу прощения, сэр. – Мусорщик поклонился. – Полная луна утешает всех, кто болен, – людей и диких животных. В сиянии полной луны есть безмятежность, в прикосновении ее лучей – спокойствие, умиротворяющее воздействие на ум и тело.

– Может пойти дождь… – с беспокойством сказала мать Камиллы.

– Я клянусь, – перебил ее мусорщик. – Моя сестра страдала от такой же обморочной бледности. Мы оставили ее весенней ночью, как лилию в вазе, наедине с полной луной. Она и по сей день живет в Суссексе, позабыв обо всех болезнях!

– Позабыв о болезнях! Лунный свет! И не будет нам стоить ни одного пенни из тех четырех сотен, что мы заработали сегодня! Мать, Джейми, Камилла…

– Нет! – твердо сказала миссис Уилкес. – Я этого не потерплю!

– Мама! – сказала Камилла. – Я чувствую, что луна вылечит меня, вылечит, вылечит…

Мать вздохнула:

– Сегодня, наверное, не мой день и не моя ночь. Разреши тогда поцеловать тебя в последний раз. Вот так.

И мать поднялась по лестнице в дом.

Теперь пришел черед мусорщика, который начал пятиться назад, кланяясь всем на прощание.

– Всю ночь, помните: под луной, до самого рассвета. Спите крепко, юная леди. Пусть вам приснятся самые лучшие сны. Спокойной ночи.

Сажу поглотила сажа; человек исчез.

Мистер Уилкес и Джейми поцеловали Камиллу в лоб.

– Отец, Джейми, – сказала она, – не беспокойтесь.

И ее оставили одну смотреть туда, где, как показалось Камилле, она еще видела висящую в темноте мерцающую улыбку, которая вскоре скрылась за углом.

Она ждала, когда же на небе появится луна.

Ночь опустилась на Лондон. Все глуше голоса в гостиницах, реже хлопают двери, слышатся слова пьяных прощаний, бьют часы. Камилла увидела кошку, которая прошла мимо, словно женщина в мехах, и женщину, похожую на кошку, – обе мудрые, несущие в себе Древний Египет, обе источали пряные ароматы ночи.

Каждые четверть часа сверху доносился голос:

– Все в порядке, дитя мое?

– Да, отец.

– Камилла?

– Мама, Джейми, у меня все хорошо.

И наконец:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Погасли последние огни. Лондон погрузился в сон.

Взошла луна.

И чем выше поднималась луна, тем шире открывались глаза Камиллы, когда смотрела она на аллеи, дворы и улицы, пока наконец в полночь луна не оказалась над ней и засияла, словно мраморная фигура над древней усыпальницей.

Движение в темноте.

Камилла насторожилась.

Слабая, едва слышная мелодия поплыла в воздухе.

В тени двора стоял человек.

Камилла тихонько вскрикнула.

Человек сделал шаг вперед и оказался в лучах лунного света. В руках он держал лютню, струны которой перебирал, едва касаясь пальцами. Это был хорошо одетый мужчина, на его красивом лице застыло серьезное выражение.

– Трубадур, – прошептала Камилла.

Человек, не говоря ни слова, приложил палец к губам и медленно приблизился к ее кровати.

– Что вы здесь делаете, ведь сейчас так поздно? – спросила девушка.

Она совсем не боялась – сама не зная почему.

– Меня послал друг, чтобы я вас вылечил.

Трубадур коснулся струн лютни. И они сладкозвучно запели.

– Этого не может быть, – возразила Камилла, – потому что было сказано: меня вылечит луна.

– Так оно и будет, дева.

– А какие песни вы поете?

– Песни весенних ночей, боли и недугов, не имеющих имени. Назвать ли мне вашу лихорадку, дева?

– Если вы знаете, да.

– Во-первых, симптомы: перемены температуры, неожиданный холод, сердце бьется то совсем медленно, то слишком быстро, приступы ярости сменяются умиротворением, опьянение от глотка колодезной воды, головокружение от простого касания руки – вот такого…

Он чуть дотронулся до ее запястья, заметил, что она готова лишиться чувств, и отпрянул.

– Депрессия сменяется восторгом, – продолжал трубадур. – Сны…

– Остановитесь! – в изумлении воскликнула Камилла. – Вы знаете про меня все. А теперь назовите имя моего недуга!

– Я назову. – Он прижал губы к ее ладони, и Камилла затрепетала. – Имя вашего недуга – Камилла Уилкес.

– Как странно. – Девушка дрожала, ее глаза горели сиреневым огнем. – Значит, я – моя собственная болезнь? Как сильно я заставила себя заболеть! Даже сейчас мое сердце это чувствует.

– Я тоже.

– Мои руки и ноги, от них пышет летним жаром!

– Да. Они обжигают мне пальцы.

– Но вот подул ночной ветер – посмотрите, как я дрожу, мне холодно! Я умираю, клянусь вам, я умираю!

– Я не дам тебе умереть, – спокойно сказал трубадур.

– Значит, вы доктор?

– Нет, я самый обычный целитель, как и тот, другой, что сумел сегодня вечером разгадать причину твоих бед. Как девушка, что знала имя болезни, но скрылась в толпе.

– Да, я поняла по ее глазам: она догадалась, что со мной стряслось. Однако сейчас мои зубы выбивают дробь. А у меня даже нет второго одеяла!

– Тогда подвинься, пожалуйста. Вот так. Дай-ка я посмотрю: две руки, две ноги, голова и тело. Я весь тут!

– Что такое, сэр?

– Я хочу согреть тебя в холодной ночи.

– Как печка. О сэр, сэр, я вас знаю? Как вас зовут?

Тень от его головы упала на голову Камиллы. Она снова увидела чистые, как озерная вода, глаза и ослепительную белозубую улыбку.

– Меня зовут Боско, конечно же, – сказал он.

– А есть ли святой с таким именем?

– Дай мне час, и ты станешь называть меня этим именем.

Его голова склонилась ниже. Полумрак сыграл роль сажи, и девушка радостно вскрикнула: она узнала своего мусорщика!

– Мир вокруг меня закружился! Я сейчас потеряю сознание! Лекарство, мой милый доктор, или все пропало!

– Лекарство, – сказал он. – А лекарство таково…

Где-то запели кошки. Туфля, выброшенная из окошка, заставила их спрыгнуть с забора. Потом улица снова погрузилась в тишину, и луна вступила в свои владения…

– Шшш…

Рассвет. На цыпочках спустившись вниз, мистер и миссис Уилкес заглянули в свой дворик.

– Она замерзла до смерти этой ужасной холодной ночью, я знаю!

– Нет, жена, посмотри! Она жива! На ее щеках розы! Нет, больше того – персики, хурма! Она вся светится молочно-розовой белизной! Милая Камилла, живая и здоровая, ночь сделала тебя прежней!

Родители склонились над крепко спящей девушкой.

– Она улыбается, ей снятся сны. Что она говорит?

– Превосходное средство, – выдохнула Камилла.

– Что, что?

Не просыпаясь, девушка улыбнулась снова, ее улыбка была счастливой.

– Лекарство, – пробормотала она, – от меланхолии.

Камилла открыла глаза.

– О мама, отец!

– Дочка! Дитя! Пойдем наверх!

– Нет. – Она нежно взяла их за руки. – Мама? Папа?

– Да?

– Никто не увидит. Солнце еще только встает над землей. Пожалуйста. Потанцуйте со мной.

Они не хотели танцевать. Но, празднуя совсем не то, что они думали, мистер и миссис Уилкес пустились в пляс.

Целительные средства как основа лекарств (лат.).