В «Белой книге» Лондона, составленной городским клерком Джоном Карпентером в 1419 г. и включающей разнообразный материал о городской жизни XIII–XIV вв., содержится положение о том, что «главными должностными лицами являются мэр, шерифы и олдермены»^{246}.[46] Особо оговаривается, что мэр — исключительно, а шерифы — желательно должны выбираться из числа олдерменов^{247}. Это позволяет предположить, что на протяжении нескольких столетий олдермены были важнейшими должностными лицами Лондона, а сама эта должность, скорее всего, возникла раньше, нежели должности мэра и шерифа. Видимо не случайно клерк с большим почтением излагает материал, касающийся олдерменов, этих reputable men, подчеркивая древность происхождения самого термина: от саксонского aide, что означает человека, занимающего высокое положение, соответствующее понятию о superior, senior^{248}.[47]

Безусловно, прямой аналогии между лондонскими олдерменами XIV–XVI вв. и англосаксонскими сановниками проводить нельзя[48], но отметить определенную терминологическую преемственность, отражающую восприятие олдерменов как высших городских официалов, необходимо.

По мнению Л.П. Репиной, уже с конца IX в., когда социально-политическое значение Лондона резко возрастает, горожане в лице своих выборных представителей — олдерменов нередко вели переговоры с англосаксонскими и датскими претендентами на королевский престол^{249}.

К. Бэррон относит появление именно городской должности олдермена Лондона к самому началу XI в.^{250}, и с этим можно согласиться, учитывая возросшую экономическую, социальную и политическую роль города. К этому времени он становится значительно богаче и значительнее всех других английских городских центров.

Новый этап в истории Лондона начинается после Нормандского завоевания 1066 г., которое, по образному выражению З.Ю. Метлицкой, провело своеобразную черту между прошлым и будущим в истории Британии^{251}. Несмотря на серьезные социально-политические коллизии, сопутствовавшие завоеванию[49], именно в это время его значение как политического и экономического центра становится очевидным. Возможно, это связано и с тем, что Вильгельм Завоеватель, придав коронацией в Вестминстерском аббатстве легитимный статус своему правлению, проявил себя как продолжатель объединительных традиций государственного строительства, имевших место и в старой, англосаксонской Англии^{252}. И хотя Вильгельм не упоминает олдерменов в предоставленных жителям города хартиях, известно, что, по меньшей мере, с середины XI в. они возглавляли городские округа (wards) Лондона. И уже в это время выборы этих официалов происходили именно по округам, на которые был разделен город: их главная функция — охрана тех или иных городских ворот^{253}.

К моменту завоевания 1066 г. лондонские олдермены выполняли ряд важных функций — организация защиты возглавляемых ими 24-х административных округов и городских ворот, сбор так называемых «датских денег», председательство в судебном собрании своего округа^{254}. Финансовые и судебно-административные полномочия олдерменов, как и их обязанности по охране и защите округов, сохранялись на протяжении всего рассматриваемого периода. В первой четверти XV в. олдерменам было предписано «особо заботиться о противопожарной безопасности округов»^{255}: как известно, пожары были настоящим бедствием для Лондона.

Первое упоминание об олдерменах в собственно городских документах относится к 1127 г., когда появился некий список, состоявший всего из трех имен: двух, очевидно, чеканщиков и одного священника собора св. Павла^{256}. «Служебные книги» Лондона начинают фиксировать имена олдерменов с 1220 г. Сам факт такого рода фиксации позволяет говорить об определенной институализации и консолидации олдер-менской группы. Не случайно некоторые исследователи справедливо полагают, что в XIII в. лондонские олдермены составляли вполне оформившуюся правящую верхушку в городе^{257}, притом, что процесс ее конституирования активно шел уже в XII столетии^{258}. Хотя, следует признать, что источники сохранили крайне скупые сведения на этот счет. Даже свидетельства об олдерменах XIII в. весьма отрывочны. Вероятно, данное обстоятельство можно объяснить как невысоким в целом уровнем ведения городской документации, так и недостаточной сохранностью архивных материалов этого периода.

Всего перечислены 33 олдермена, многие из которых принадлежали к наиболее известным купеческим семьям XIII в. Это — Уильям и Ральф Хэддл (торговцы вином или суконщики); Джерард и Николас Бат (видимо, торговцы вином); торговцы предметами роскоши Серло ле Мерсер и Ральф Эсви; Ричард Рэйнджер, Роджер и Питер Фиц-Алан (их профессиональная принадлежность не известна); Джон Джизорс (торговец пряностями или вином); суконщики Джон Норман, Адам Бэсинг, Уильям Фиц-Ричард и Томас Фиц-Томас; торговец пряностями Генри Фроуик; ювелир Грегори де Роксли^{259}. Обращает на себя внимание присутствие уже среди этих олдерменов нескольких представителей одних и тех же фамилий, очевидно, особо упрочивших свои позиции в городском сообществе.

Оформление олдерменской группы как особой социальной и политико-административной общности именно в XIII в. далеко не случайно и напрямую связано с развитием самого города, его привилегий и институтов, напомним, что уже с XIII в. Лондон обладал полным объемом привилегий, предоставляемых королевской властью. Важнейшими были привилегии, связанные с городским самоуправлением: право иметь своих выборных должностных лиц — мэров, олдерменов, бейлифов, коронеров и пр., а также выборный Городской совет[50]. Однако, выборные должностные лица — мэры и бейлифы городов — обычно утверждались в должности сеньором города, а в королевских городах — королем.

Городское законодательство предъявляло особые, требования к желающим стать олдерменами. Предусматривалось, что претендент на эту должность обязан соответствовать нескольким критериям, характеристика которых поможет точнее определить и полнее представить социальный статус этой категории деловых людей. Во-первых, необходимо было принадлежать к числу полноправных горожан — фрименов, права которых, как мы видели, были весьма значительны. Во-вторых, претендент на должность олдермена обязан был состоять в одной из «Двенадцати Больших ливрейных компаний»: торговцев предметами роскоши, суконщиков, бакалейщиков, ювелиров, меховщиков, торговцев рыбой, готовым платьем, железными изделиями, солью, вином, галантерейщиков, купцов-сукноделов^{260}.

Даже беглый взгляд на наши источники позволяет отметить, что почти все олдермены, за редким исключением, принадлежали к этим известным лондонским компаниям. Очевидно, что место олдерменов в городской общине было теснейшим образом связано с их участием в хозяйственной жизни города. В этом нас убеждают архивные материалы, опубликованные А. Бивеном. Их изучение позволило выявить, что в XIV–XVI вв. в городской Совет были избраны 729 олдерменов: 274, 181 и 274 человека соответственно по столетиям. И почти все они входили в состав известнейших «Двенадцати Больших ливрейных компаний» Лондона. В XIV в. среди олдерменов так же значатся: один кожевенных дел мастер (избран в 1319 г.), четыре канатчика, три оружейных мастера и один свечной торговец (избран в 1381 г.)^{261},[51] В XV в. — по одному седельщику (избран в 1403 г.) и оловянщику (избран в 1451 г.)^{262}.[52] В XVI в. ни о каких представителях этих, преимущественно ремесленных, компаний речи уже не идет. В основном мы имеем дело с наиболее крупными и значительными лондонскими объединениями, к XV в. выделившимися из большого числа ливрейных компаний, возникших в Лондоне во второй половине XIV столетия. Именно они держали в своих руках городское управление: мэр, шерифы и олдермены обязаны были носить ливрею той компании, членом которой они состояли. За нарушение полагался штраф в пользу муниципалитета Лондона.

Характер и специфику организации ливрейных компаний исследовала М.М. Яброва, показавшая, что они открывали немалые возможности для концентрации купеческого капитала и его проникновения в ремесло и розничную торговлю^{263}.

Попытаемся выяснить, какое место в ливрейных компаниях занимали олдермены. Это позволит нам более точно определить их социальный статус. Известно, что ливрейные компании не были однородными ни в имущественном, ни в социальном отношениях. Купеческий капитал подчинил себе массу ремесленников и мелких торговцев, концентрируясь в так называемых «ливреях». Остальные члены компании формировали «йоменри». Соотношение «ливреи» и «йоменри» менялось в зависимости от компании. Ряд исследователей приводит некоторые данные на этот счет. Так, Дж. Анвин подсчитал, что у ювелиров в 1485 г. 56 человек были в составе ливреи, а 73 — вне ее; в компании суконщиков в 1494 г. из 229 человек только 114, т.е. лишь половина, могли носить ливрею^{264}. По данным С. Трапп, у бакалейщиков в 1470 г. из 102 человек ливрею носили только 75 членов компании^{265}.

Выразительную фразу, свидетельствующую о далеко зашедшем расслоении в некоторых ливрейных компаниях, содержат завещания бакалейщиков Томаса Ноллеса, олдермена 1393–1435 гг., и Джона де Уоллеса, олдермена 1420–1436 гг., и меховщика Генри Бартона, олдермена 1406–1435 гг., которые оставили деньги и имущество «бедным и очень бедным людям» своих компаний^{266}. Очевидно, что сами олдермены к этой категории себя не причисляли и в реальной жизни к таковой не принадлежали.

Но расслоением между «ливреей» и «йоменри» дело не ограничивалось. В «Завещаниях» удалось обнаружить весьма примечательный факт: торговец предметами роскоши Джон Уодсок, олдермен 1397–1408 гг., оставил 20 марок тем, «кто носит ливреи» членов этой компании, «но стал бедным»^{267}. Следовательно, и сама ливрея не была однородной, в ней активно шли процессы имущественной дифференциации. Дж. Анвин приводит интересный факт из истории компании бакалейщиков: в 1430 г. 55 ее членов носили ливреи полностью, а 17 — только капюшоны^{268}. Важно, что олдермен Джон Уодсок, оставивший пожертвования для обедневших собратьев по ливрее, не причислял себя к таковым. Он явно дистанцируется от тех, «кто стал бедным», очевидно, относя себя к иному имущественному полюсу.

Любопытные подсчеты произвела С. Трапп: среди бакалейщиков крупнейшие купцы — владельцы капитала свыше одной тыс. ф. составляли 18% от общего числа членов компании; от 400 ф. до одной тыс. ф. — 28%, а до 400 ф. — 54%^{269}. Судя по этим цифрам, олдермены входили не просто в самую влиятельную часть компании — ливрею, но и являлись ее верхушкой — той самой, что формировала 18%[53]. Такой вывод напрашивается из еще одного, третьего, условия, необходимого для избрания на должность олдермена Лондона.

Претендент на избрание должен был иметь необходимый уровень материальной обеспеченности. В 1397 г. постановлением лондонской мэрии, подтвержденным затем в 1469 г., был установлен имущественный ценз для олдерменов — одна тыс. ф. «в товарах и кредитах»^{270}, который в 1525 г. был увеличен и составлял 1500 ф. «в товарах, кредитах и землях или усадьбах»^{271}. Таким образом было внесено дополнительное условие: отныне олдерменом мог стать собственник не только денежных средств, но и земли, в том числе усадеб, находившихся в Лондоне и за его пределами. Но, как видим, на первом месте непременно значатся деньги и товары. Характерно, что именно размеры движимости олдерменов XIV–XVI вв. позволяли им занять эту должность в муниципалитете. Данное положение имеет принципиальное значение: оно закрепляет специфически городское богатство — деньги, товары и кредиты, которыми располагали лондонские олдермены и которые служили своего рода барьером, отделявшим олдерменский круг от прочих бюргеров, даже очень состоятельных.

Заметим, что постановление мэрии от 1525 г. не только сузило круг возможных претендентов на должность олдермена, но, что важно, отразило изменения, произошедшие в социальном облике представителей олдерменской элиты к XVI в., а именно возрастание роли земли и недвижимости вообще в структуре их собственности[54]. Это неизбежно должно было произойти, принимая во внимание не столько количественные, сколько качественные показатели развития экономики, социальной сферы и всей инфраструктуры Лондона, превратившегося в торгово-производственный и финансовый центр международного значения.

В ордонансе Генриха V от 16 октября 1413 г., обращенном к мэру и олдерменам Лондона, было зафиксировано еще одно, четвертое, немаловажное условие: «Никто в будущем не будет олдерменом, если он не рожден в Английском королевстве и его отец — не англичанин»^{272}. Данное королевское предписание, принятое, скорее всего, по просьбе самих лондонских олдерменов, примечательно в нескольких отношениях. Оно позволяет говорить о стремлении представителей столичной правящей элиты закрыть доступ в свои ряды предприимчивым заморским купцам (особенно итальянского и немецкого происхождения), которые некогда пополняли ее состав в силу своего исключительного богатства и влияния. Необходимо отметить и очевидно возросшую силу и влияние самих олдерменов Лондона, сумевших добиться от короля принятия такого решения, что лишний раз подтверждает общеизвестный факт: с середины XIV в. лондонские купцы начинают активно вытеснять иностранцев из наиболее прибыльных сфер торговли, концентрируют в своих руках огромные по английским меркам средства, становятся конкурентоспособными не только на рынках, но и в вопросе финансирования короны.

Высокий социальный статус лондонских олдерменов, основанный на их богатстве и общественном положении, отразился в решении палаты Общин английского парламента: еще в 1379 г., при утверждении субсидий на военные цели (вспомним, что шла Столетняя война), они были обложены так же, как английские бароны — в 2 ф.^{273}

Скорее всего, лондонские олдермены, как верхушка ливреи, — не просто профессиональные торговцы, а представители высшего, наиболее состоятельного купеческого слоя, принадлежавшие к бюргерской элите. Требования, предъявлявшиеся в XIV–XVI вв. к претенденту на должность столичного олдермена, совершенно четко отграничивали данную социальную группу от остальной массы лондонских фрименов.

Но насколько замкнутой была олдерменская общность? Особенно, если принять во внимание высокий уровень мобильности, в целом характерный для населения английской столицы.

Немаловажно выяснить, за счет представителей каких социальных групп происходило формирование олдерменской среды Лондона, участвовали ли в данном процессе только лондонцы или же еще и выходцы из провинциальных городов и графств Англии. Это поможет детальнее и глубже осознать степень мобильности/замкнутости элитарной части деловых людей столицы, ее взаимосвязь с миграционными потоками, устремленными в Лондон.

Материалы имеющихся в нашем распоряжении источников позволяют отметить, что значительная часть олдерменов имела купеческие «корни», происходила из купеческих фамилий, как столичных, так и провинциальных. Вот только некоторые факты, свидетельствующие о присутствии существенной потомственной купеческой компоненты в составе лондонских олдерменов. Известно, что отец виноторговца Уолтера Догета, олдермена 1380 г., тоже был лондонским торговцем вином, а его дед — владельцем таверны^{274}. Суконщик Николас Уоттон, олдермен 1403–1446 гг., значился сыном также суконщика из Лондона — Томаса Уоттона, а торговец рыбой Стефен Фостер, олдермен 1444–1458 гг., — сыном лондонского торговца рыбой^{275}. Сыном столичного пивовара числился торговец предметами роскоши Джон Тэйт, олдермен 1463–1479 гг.^{276}

Учитывая колоссальные возможности самых влиятельных ливрейных компаний Лондона, к которым принадлежали олдермены, можно предположить, что и их сыновья стремились попасть в число именно таких корпораций. Здесь вполне уместно привести данные, которыми оперирует С. Раппапорт: в 1551–1553 гг. состав «Больших ливрейных компаний» был пополнен 91 лондонцем из числа коренных жителей; при этом у более чем ³/₄ из них там уже числились их отцы^{277}. Цифры весьма показательные, свидетельствующие о преобладании фактически наследственного принципа комплектования «Больших ливрейных компаний» в середине XVI в., а скорее всего, и в более ранний период. Преимуществом такого рода в первую очередь пользовались именно лондонские купцы, уже входившие в состав этих объединений. Хотя и для прочих лондонцев (пусть на четверть) возможность попасть в могущественные ливрейные корпорации оставалась. Как, видимо, сохранялась она и для определенной части чужаков, провинциальных жителей, особенно в условиях высокой социальной мобильности, характерной для Лондона всего рассматриваемого периода и резко усилившейся в XVI в.^{278}

В этом убеждают и многочисленные факты, почерпнутые из источников. В частности, сыном купца из Солсбери был торговец пряностями и лондонский олдермен 1325–1330 гг. Адам де Солсбери^{279}, сама фамилия которого подчеркивает его географическое происхождение.

Старшим из трех сыновей известнейшего купца из Халла — Уильяма де ля Поля — был Ричард де ля Поль, олдермен 1330–1340 гг. и деловой партнер своего не менее знаменитого среднего брата — Уильяма де ля Поля-мл., более 30 лет связанного с финансированием и торговым обслуживанием королевского двора^{280}. Отец торговца рыбой Джона Лоукина, лондонского олдермена 1347–1368 гг., был купцом из Кингстона-на-Темзе^{281}. Олдермен 1355–1360 гг., торговец пряностями Томас Долсли зафиксирован в источниках как «сын Генри Долсли, торговца пряностями из городка Фапэм, графство Суррей», а среди его родственников встречаются крупный собственник, торговец из Уинчестера Роберт Долсли и торговец пряностями, лондонский олдермен 1348–1362 гг. Саймон Долсли^{282}.

Обратим внимание на то, что, во-первых, из семьи Долсли вышли два олдермена Лондона, и оба принадлежали к компании торговцев пряностями. Это может служить немаловажной деталью, позволяющей наметить существование семейно-наследственного принципа замещения и важнейшей муниципальной должности, и состава одной из ливрейных компаний XIV в. Во-вторых, семья Долсли осуществляла торговлю в нескольких городах Англии (по меньшей мере, в Лондоне и Уинчестере). Вполне возможно, что Томас и Саймон Долсли, лондонские торговцы пряностями и олдермены, могли иметь общие деловые интересы с Робертом Долсли, неким торговцем из Уинчестера. В-третьих, семья Долсли объединяла не только горожан, в том числе представителей олдерменской элиты Лондона, но и дворян, среди которых — «крупный собственник» по фамилии Долсли. Данный факт, на наш взгляд, может быть истолкован как одно из частных проявлений тесных взаимосвязей, в том числе родственных, существовавших между разными социальными общностями средневековой Англии — общностями богатых и влиятельных горожан, — с одной стороны, и дворян-землевладельцев, — с другой.

Весьма успешную карьеру в столице сделал младший сын Томаса Юнга, купца из Бристоля, бакалейщик Джон Юнг, лондонский олдермен 1460–1481 гг.^{283} Отцом бакалейщика Уильяма Эдварда, олдермена 1464–1480 гг., был торговец солью из небольшого городка в Эссексе^{284}.

Купец Стапля из Ковентри Томас Тэйт фигурирует в источнике как отец Джона Тэйта, олдермена 1485–1515 гг., и Роберта Тэйта, олдермена 1497–1500 гг., — торговцев предметами роскоши^{285}.

Таким образом, среди предков лондонских олдерменов XIV–XVI вв. источники фиксируют как лондонских купцов, так и купцов из самых разных, по величине и степени удаленности от столицы, городов Англии — Бристоля, Кингстона-на-Темзе, Ковентри, Солсбери, Халла, городков в Суррее и Эссексе.

Состояние источников, их значительная фрагментарность, к сожалению, не позволяют реконструировать сколько-нибудь полную картину купеческого происхождения лондонских олдерменов. Но, видимо, немалая их часть являлась потомственными купцами, членами купеческих династий. В связи с этим заслуживает внимания наблюдение Дж. Хоума: самые известные и процветающие столичные купцы «вырастали» из нескольких поколений деловых людей, пользовавшихся хорошей репутацией в городском сообществе. Он полагает, и, очевидно, с этим можно согласиться, что успех крупных лондонских купцов во многом обеспечивался и подкреплялся постоянным притоком наиболее предприимчивых людей из провинциальных английских городов: Бесинга, Глостера, Кентербери, Ковентри, Нортхемптона, Чигвелла и др.^{286}

Каким образом провинциальный купец, пришедший в Лондон, мог подняться до уровня, позволявшего ему занять прочное положение в хозяйственной, политической жизни столицы и в городском обществе в целом?

По мнению С. Трапп, вновь прибывшему купцу, чтобы начать карьеру в столице, необходимо было, во-первых, иметь значительный начальный капитал и, во-вторых, уже внести заметный вклад в развитие внешней торговли^{287}.[55] Следовательно, провинциальный купец, стремившийся перебраться в Лондон и удержаться в нем, должен был весьма прочно укрепиться в сфере торговли и быть известным в деловом мире человеком. Именно наличие капитала и участие во внешней торговле, что было характерно и для ведущих лондонских купцов, в том числе олдерменов, открывали широкие перспективы перед провинциальным купечеством.

Еще один распространенный способ закрепиться в Лондоне — стать членом одной из столичных торговых компаний. Для этого было необходимо иметь товаров, в среднем, на 40–50 ф.^{288}

Высшей ступенью, на которую мог подняться купец, и о которой он, безусловно, мечтал, — это проникновение в т.н. фамильный бизнес. М.М. Яброва, специально изучавшая эту проблему, пришла к выводу, что уже к XV в. есть все основания говорить о тенденции к упрочению, стабилизации мелких объединений, главным образом, семейных компаний^{289}. Яркий тому пример — семейное объединение купцов Сели, возникшее в XV в. в пределах компании купцов-стапелыциков Кале и состоявшее из отца, матери и трех сыновей. Кроме того, к делам компании были причастны несколько их агентов и слуг^{290}. Однако подняться до уровня фамильного бизнеса в Лондоне могли далеко не все: начальный капитал, по подсчетам С. Трапп, должен был соответствовать запасу товаров на 1100 ф.^{291} Лишь очень немногие прибывавшие в столицу купцы были настолько обеспечены. Та же С. Трапп установила, что большинство из них владело значительно меньшим капиталом — от 20 до 200 ф.; в некоторых случаях к этому добавлялась земельная собственность, расположенная в их родном городе. Обладая такими наличными средствами и доходами от земельных владений, можно было попытаться начать дело совместно с лондонскими купцами: в этом случае «иногородние» вносили пай в 10 ф.^{292}, что было вполне им по силам. Такого рода возможность, безусловно, представлялась намного доступнее фамильного бизнеса. Важно было в этой ситуации найти надежных компаньонов, для чего могли понадобиться определенные связи в деловом сообществе Лондона. Объективные условия для этого складывались достаточно благоприятные. Хотя объединение средств, возникновение малых компаний происходило в Англии позже, чем в некоторых других странах, особенно Средиземноморского региона^{293}, тенденция к объединению прослеживается уже со второй половины XIII в. В XIV–XVI вв. были распространены как внутригородские, так и межгородские торговые компании^{294}. Для провинциальных купцов существовала реальная возможность найти и занять свое место в лондонской экономике. Необходимы были средства, предпринимательские качества и деловые связи.

Дошедшие до нас письменные источники XIV–XVI вв. содержат свидетельства того, что некоторая часть столичных олдерменов вела свое происхождение от различных землевладельческих, в том числе дворянских, фамилий. Вот лишь один яркий пример. Джон Обри, олдермен 1370–1377 гг., происходил из фамилии нормандской знати, пользовавшейся особым расположением еще Вильгельма Завоевателя. Основатель фамилии — Обри де Вэре получил от Вильгельма обширные владения в Лондоне, включая манор Кенсингтон (270 акров земли и церковь). Впоследствии две улицы в столице королевства принадлежали этой семье — Обри Роуд и Обри Уолк^{295}. Но больше всего сведений о происхождении олдерменов Лондона из землевладельческих фамилий различных английских графств.

История сохранила интереснейшие материалы, касающиеся фамилий двух лондонских олдерменов второй половины XIV в. — Адама Фрэнси и Джона Пайела.

Адам Фрэнси, торговец предметами роскоши и олдермен 1352–1375 гг., родился около 1315 г., скорее всего, в одной из деревень в Северной Англии. Судя по всему, он был третьим сыном, которому предстояло попытать счастье в городе. Бесспорных данных о точном географическом ареале его происхождения, к сожалению, нет. Фамилия Фрэнси в начале XIV в. отмечена во многих английских графствах. Возможно, что родственники Адама проживали в Линкольншире. Это были сыновья некоего Уильяма Фрэнси из Тэйсуэлла — Джон, Эллис и Ричард. Любопытно, что два последних брата служили герцогу Ланкастерскому в Бретани, а после 1358 г. Эллис перешел на службу к Джону, герцогу Бретонскому. Вполне вероятно, что он же был Эллисом Фрэнси, лондонским торговцем предметами роскоши, связанным с Саймоном и Адамом Фрэнси, возможно, не только деловыми, но и родственными узами. Брат Эллиса Ричард тоже известен как горожанин Лондона и, скорее всего, торговец предметами роскоши. О его далеко не последней роли в городском сообществе столицы свидетельствует хотя бы тот факт, что после кончины в 1374 г. он был похоронен в часовне церкви св. Ботольфа на Олдгейт^{296}.

С большей определенностью можно говорить о том, что Адам Фрэнси принадлежал к довольно обширному семейному клану из Йоркшира. В него же входил и упоминавшийся выше Саймон Фрэнси, тоже лондонский торговец предметами роскоши, финансист, олдермен и мэр столицы первой половины XIV в.^{297} Немаловажную информацию о семействе Фрэнси удалось обнаружить в публикации архивных материалов кафедрального собора Йорка. В числе контрагентов сделок с недвижимостью за период 1274–1395 гг. выступили шесть представителей фамилии Фрэнсив: они владели в Йорке и его предместьях землями, усадьбами и строениями^{298}. А один из них — Уильям Фрэнси — избирался бейлифом города в конце 50 — начале 60-х гг. XIV в.^{299} Нельзя не отметить и того, что Адам Фрэнси имел некоторое, хотя и сложно сказать, какое именно, отношение к аналогичной фамилии в Ланкашире^{300}. Скорее всего, Адам принадлежал к широко разветвленному семейному клану Фрэнси, представители и ветви которого имелись в нескольких графствах: Линкольншире, Ланкашире и Йоркшире.

Джон Пайел, торговец предметами роскоши и лондонский олдермен 1369–1382 гг., был родом из деревни Итлинборо в Нортхемптоншире. Еще в 1285–1289 гг. его дед — Джон Пайел-ст. — приобрел здесь землю, усадьбу и другие строения^{301}. С. О'Коннор полагает, что Пайелы происходили из числа держателей аббатства Питерборо и сумели многого добиться, став к началу XIV в. весьма состоятельными людьми, обладавшими деловой хваткой и предприимчивостью^{302}. Скорее всего, Джон Пайел был старшим из сыновей, поскольку унаследовал имя своего деда и отца — Джон, кроме того, в документах сохранились свидетельства о его младшем брате Генри, знатоке канонического и гражданского права, получившем образование в Оксфорде.

Третьим сыном сэра Уильяма из местечка Паунтли в Глостершире был Ричард Уайттингтон, олдермен 1393–1423 гг., мерсер. Владения сэра Уильяма включали мелкий манор Паунтли с годовым доходом в 8 марок и небольшую собственность в местечке Соллершоп в Херсфордшире^{303}. Ясно, что столь незначительные владения не могли обеспечить достойную жизнь трем сыновьям сэра Уильяма, и Ричард, как младший из сыновей, был вынужден отправиться на поиск лучшей доли в Лондон. Здесь он впервые появился в 1379 г. и на протяжении 40 лет «творил свою судьбу и управлял ею, создавая богатство в трех основных сферах своей деятельности: как торговец предметами роскоши, как королевский финансист и как экспортер шерсти»^{304}. Карьера Ричарда Уайттингтона в Лондоне была о стремительной и успешной: уже в первые 10 лет своего пребывания в столице он мог совершенно безболезненно оперировать суммами свыше 2 тыс. ф., а через 14 лет после появления на страницах анналов лондонской истории был избран олдерменом^{305}.

«Коллега» Ричарда Уайттингтона по компании мерсеров и олдермен 1426–1446 гг. Томас Уэндесфорд был младшим сыном сэра Джона, землевладельца из графства Йоркшир^{306}. Бакалейщик Уильям Кэпелл, олдермен 1435–1451 гг., значится как второй сын сэра Джона из Лестершира^{307}. Младшим из 11-ти сыновей землевладельца из Кента, дворянина незнатного происхождения, был лондонский галантерейщик и олдермен 1567–1571 гг. Генри Бэчер^{308}. Три брата Ишем — Грегори, Джон и Генри, достигшие больших успехов в Лондоне, создав семейную компанию, отличительной чертой которой являлась торговля дорогим итальянским текстилем, родились в селении Рингстед, графство Нортхемптон, в период между 1520 и 1530 гг. и были соответственно четвертым, пятым и шестым мальчиками в семье эсквайра^{309}.

Обобщенные данные, характеризующие землевладельческие корни олдерменов в XIV–XVI вв., представлены в таблице I^{310}.

Из таблицы видно, что наибольшее число олдерменов, связанных своим происхождением с землевладельческими семьями, приходится на XIV–XV вв. Именно с этим временем совпадает и наибольшее распространение олдерменского землевладения в графствах. Очевидно, эти два процесса могут быть взаимосвязаны: многие представители землевладельческих фамилий, приходя в город, «приносили» с собой и часть унаследованной земельной собственности, по крайней мере, в отдельных случаях. Уход в город отпрысков землевладельческих семей во многом был обусловлен сложной экономической и социальной перестройкой английской деревни в конце XIV–XV в., когда традиционное феодальное поместье было подорвано под воздействием товарно-денежных отношений, и возникало несоответствие между стабильными доходами и неуклонно растущими ценами и расходами. В то же время интенсивный рост торговли и производства, а, следовательно, и уровня благосостояния продолжался в таком крупном центре, как Лондон (а также в Бристоле, Халле и ряде других городов).

Представляет интерес и еще одно обстоятельство: судя по данным источников, в город уходили, как правило, младшие сыновья землевладельцев, прежде всего мелких дворян. Очевидно, что на уход в город младших отпрысков землевладельческих семейств толкали слишком малые размеры получаемого наследства и доходы, которые не могли обеспечить подобающий их положению образ жизни^{311}. В этом нас убеждает хотя бы история Ричарда Уайттингтона. Не будем забывать, что в рассматриваемый период по букве права все еще соблюдался принцип единонаследия родовых владений земельных собственников^{312}. Поэтому младшие сыновья дворян зачастую вынуждены были искать для себя иные источники доходов.

Вовлечение представителей английского дворянства, пусть и нетитулованного по большей части, в торговлю и в целом сферу городской экономики свидетельствует также о повышений социального статуса купечества, хотя отношение общества к профессии купца оставалось противоречивым. С одной стороны, без купцов было крайне сложно обойтись. С другой, — социальный престиж их недостаточно высок. «Богач вызывает зависть и недоброжелательство, — отмечает А.Я. Гуревич, — его добропорядочность и добросовестность внушают серьезные сомнения. В целом купец оставался скорее «парией» средневекового общества»^{313}. И даже в XVI в. Эразм Роттердамский, как известно, тесно связанный с английскими гуманистами, в том числе Томасом Мором, писал: «Глупее и гаже всех купеческая порода, ибо купцы ставят себе самую гнусную цель в жизни и достигают ее наигнуснейшими средствами: вечно лгут, божатся, воруют. Жульничают, надувают и при всем этом мнят себя первыми людьми в мире потому только, что пальцы их украшены золотыми перстнями»^{314}.

Обращает на себя внимание и то, что речь идет не о крупных собственниках земли, не о представителях титулованной аристократии, а о средних и мелких землевладельцах-дворянах. И это далеко не случайно и связано с «проблемой джентри», широко дискутировавшейся в английской историографии^{315}. Известно, что английские мелкие и средние вотчинники были широко и повсеместно втянуты в товарно-денежные отношения, будучи связанными с так называемой «новой вотчиной», возникавшей с XIV в. Такие вотчинники нового типа продолжали вести домениальное хозяйство, основанное на применении наемного труда, сочетали зерновое производство с товарным животноводством, эксплуатацией мельниц, солодовен, маслобоен и других аналогичных предприятий. Это было так называемое «новое дворянство» — джентри (как правило, в сословном отношении к ним принадлежали те, кто в источниках манориальной истории фигурирует как рыцарь — knight, эсквайр — esquire, просто джентльмен — gentleman, оруженосец — armiger и т.д.), умело приспособившееся к изменившимся условиям, стремившееся всячески повысить доходность своих владений^{316}.[56] Для таких землевладельцев город не был чем-то далеким и незнакомым. Они успешно сочетали торговые занятия и предпринимательскую деятельность с эксплуатацией имевшейся в их распоряжении земли, осуществляя торговлю хлебом, сыром, мясом, шерстью и другой сельскохозяйственной продукцией. Джентри, таким образом, действительно представляло собой «социальный гибрид» дворянина-землевладельца и предпринимателя-«капиталиста», соединяя в доходной части своего бюджета земельную ренту и предпринимательскую прибыль^{317}. По наблюдению Э. Эквелла, отношения между лондонскими горожанами и джентри уже в XV в. были настолько тесными и многообразными, что зачастую трудно отделить последних от собственно горожан^{318}.[57]

Из таблицы видно, что в XVI в. удельный вес олдерменов — выходцев из дворянских фамилий резко снижается. Отчасти это можно объяснить относительным замыканием олдерменского круга: не случайно в это время нарастает недовольство городских властей и городской корпорации Лондонского Сити массовым притоком иммигрантов из-за опасения конкуренции и обострения социальных конфликтов^{319}. Необходимо учитывать также увеличение цены на землю в XVI в., что способствовало ее сохранению и приобретению землевладельцами, особенно теми, кто сумел перестроить свое хозяйство на развивавшихся раннекапиталистических принципах. Это обстоятельство должно было в некоторой степени уменьшить дворянский миграционный поток в направлении города.

Данные таблицы показывают, что наиболее интенсивно элитарную купеческую общность Лондона пополняли выходцы «из графств Норфолк, Нортхемптон и Линкольн. Эти графства традиционно были связаны со столицей, издавна «кормили» ее население. В целом же вырисовывается наглядная картина того, как община лондонских горожан пополнялась за счет жителей почти из всех графств Англии, начиная с ближайших — Миддлсекс, Кембриджшир, Суррей и т.д., и заканчивая наиболее отдаленными — Йоркшир, Нортумберленд, Камберленд и т.д. При этом, по наблюдению К. Плата, состав городского управления в значительно меньшей степени зависел от выходцев из собственно Лондона, а пополнялся «лучшими талантами», прежде всего, из Восточной Англии и Центра^{320}. Заслуживают внимания и сведения, приводимые П. Рэмси: в 1480–1660 гг. из 170 мэров, возглавлявших столичный муниципалитет, только 14 по рождению были лондонцами; а из 403 купцов, составивших завещания, менее 10% родились в Лондоне; из 389 владельцев лавок и розничных торговцев — менее 4%^{321}.

Наибольшее число олдерменов XIV–XVI столетий — это выходцы из Восточной Англии, включающей графства: Кембридж, Линкольн, Норфолк, Суффолк, Хантингдон и Эссекс. К данному региону тесно примыкает Юго-восточная Англия — графства: Бедфордшир, Бакингемшир, Беркшир, Кент, Миддлсекс, Оксфордшир, Суррей, Сассекс и Хартфордшир. Обращает на себя внимание практически полное отсутствие представителей Юго-запада Англии, скорее всего, тяготевших к Бристолю. По мнению П. Рэмси, высшее купечество Лондона формировалось в основном за счет трех округов: центральных графств, особенно Стаффоршира и Шропшира, четырех восточных графств, расположенных южнее Йоркшира, и графств, окружающих Лондон^{322}.

В целом это соответствует картине, вырисовывающейся на основе данных наших источников, что подчеркивает притягательность Лондона для жителей Англии, его обширные связи с самыми разными регионами страны: приходившие сюда сыновья землевладельцев, постепенно поднимавшиеся по имущественной и социальной лестнице лондонского общества, становившиеся богатыми и влиятельными купцами й олдерменами — деловыми людьми столицы.

Каков был путь выходца из графства к вершине социального могущества в Лондоне? Познакомимся поближе с некоторыми олдерменами.

Известно, что Адам Фрэнси в конце второго — начале третьего десятилетия XIV в. оказался в составе знаменитой лондонской компании торговцев предметами роскоши (мерсеров), куда стремились попасть выходцы из сельских джентри^{323}. Как горожанин Лондона он фигурирует в источниках с декабря 1339 г., когда налог с его движимого имущества составил солидную сумму в 100 ф.^{324}

Надо сказать, что Адам не был первопроходцем, в одиночку проторявшим себе путь в столице. Чуть ранее или, быть может, одновременно с ним здесь оказались Саймон Фрэнси из Йоркшира, тоже мерсер, впоследствии богатейший финансист, олдермен и мэр столицы в 1355–1356 гг.^{325},[58] а также Эллис и Ричард Фрэнси из Линкольншира, также мерсеры^{326}. Достоверным фактом являются тесные деловые связи (прежде всего, кредитные сделки и операции с недвижимостью) между всеми обозначенными Фрэнси. В целом же в 40-х гг. XIV–XV вв. в деловом мире Лондона и его муниципалитете активно действовали, по меньшей мере, 10 человек из многочисленного семейного клана Фрэнси. Среди них были торговцы предметами роскоши и вином, ювелиры, трое из которых возглавляли корпорацию Сити в качестве мэров^{327}.

Братья Ишем происходили из семьи мелких землевладельцев из местечка Питчли в графстве Нортхемптон. Грегори, родившийся около 1519–1520 гг., был отдан в школу и по достижении 16–17 лет отправлен в Лондон, где около 1537 г. поступил в ученичество в одну из богатейших и престижных купеческих компаний — торговцев предметами роскоши, в 1546 г. став ее полноправным членом^{328}. Проникнуть в эту лондонскую корпорацию было не просто. Скорее всего, Грегори опирался на поддержку кого-то из родственников, к тому времени обосновавшихся в столице. Видимо, речь должна идти о некоем Джоне Ишеме, еще в 1513 г. допущенном к свободам компании мерсеров и ставшем купцом-авантюристом, которому Грегори приходился внучатым племянником.

Джон, родившийся в 1525 г., до 16 лет воспитывался и обучался отцом чтению и английскому письму, а затем был тоже отправлен в столицу, где к тому времени уже находился его брат, который всячески заботился о нем, а чуть позже и о Генри. Скорее всего, именно Грегори поспособствовал тому, чтобы Джон в 1542 г. поступил в обучение к мерсеру Отуэллу Хиллу, благодаря женитьбе связанному с влиятельной лондонской семьей Лок[59].

Самый младший из братьев, Генри, «провел детство за книгами и по достижении возраста был отправлен в Лондон, к Грегори Ишему в ученичество»^{329} и оставался под его началом до получения звания мастера в 1555 г.^{330}

Показательна судьба богатейшего елизаветинского суконщика Джона Лэмбарда. Он родился около 1500 г. в селении Лэдбари в графстве Херефорд и был младшим из двух сыновей небогатого джентльмена по имени Уильям. Поскольку, согласно традиции и закону, фамильную собственность наследовал старший брат Томас, Джону предстояло попытать свое счастье на ином поприще — на церковной или военной службе, либо в торговле. Он предпочел последний вариант и в 1515 г. появился в Лондоне, где был определен учеником в ливрейную компанию суконщиков. Проучившись 13 лет, Джон Лэмбард начал свое продвижение по карьерной лестнице. В 1534 г. ему удалось приобрести ливрею, в 1544 г. он был избран младшим смотрителем, а в 1547 г. старшим мастером компании суконщиков и олдерменом Лондона, сохранив обе эти должности до своей кончины в 1554 г.^{331}

Еще один олдермен XVI в. Лайонел Дакет происходил из землевладельческой семьи из графства Ноттингемшир. Был определен в ученики к лондонскому торговцу предметами роскоши Джону Колету. В 1537 г. получил статус фримена; четырежды избирался старшим мастером компании торговцев предметами роскоши. Стал купцом-авантюристом, торговал сукном и вином, покупал секуляризованные земли, предоставлял займы короне, активно участвовал в деятельности Московской компании, в организации экспедиций в Гвинею, в разработке Королевских рудников. В 1564 г. был избран шерифом (на период 1564–1565 гг.) и олдерменом (оставался в должности до момента своей кончины в 1587 г.), в 1572 г. — мэром Лондона^{332}.

Успешной была и карьера Фрэнсиса Банема, происходившего из графства Хантингдоншир. Отец определил его учеником в компанию суконщиков Лондона. В 1541 г. Фрэнсис стал фрименом; дважды избирался старшим мастером своей компании. Был участником Московской компании, торговал сукном, субсидировал корону. В 1568–1576 гг. — лондонский олдермен, в 1570–1571 гг. — шериф. Умер (в мае 1576 г.) весьма состоятельным человеком: оставил недвижимость в Лондоне, Суррее, Эссексе и Уэльсе, а также движимое имущество на сумму в 2200 ф.^{333}

Таким образом, для наших героев «карьера» в Лондоне зачастую основывалась на семейной солидарности, поддержке родственников и начиналась с ученичества в одной из ливрейных компаний[60]. Ранее было показано, что стать фрименом и, следовательно, получить все права горожанина, можно было и через вхождение в одну из лондонских ливрейных компаний посредством уплаты вступительного взноса. И в том, и в другом случаях происходило пополнение и обновление купечества Лондона за счет представителей английского дворянства.

Кроме этого, интеграция выходцев из графств в столичный купеческий социум обеспечивалась вполне определенной брачной стратегией. В частности, Джон Пайел, к февралю 1349 г. достигший 30–35 лет, женился на девушке по имени Джоан. К сожалению, известно о ней крайне мало, лишь то, что родилась она в Лондоне между 1330–1335 гг., видимо, в семье торговца готовым платьем[61]. Исследователи не без оснований полагают, что в основе успеха олдермена Джона Лэмбарда лежит его удачная женитьба в начале 30-х гг. XVI в. на Джулиане, дочери и наследнице известного суконщика и лондонского олдермена XVI в. Уильяма Хорна. Даже средства на приобретение ливреи, без чего невозможно было рассчитывать на карьерный рост в компании, не говоря уже о масштабах города, ему предоставила супруга. Надо думать, что немалую роль сыграли авторитет и деловые контакты ее отца — олдермена^{334}. Избранницей Грегори Ишема в декабре 1548 г. стала дочь Мэтью Дэйла из компании торговцев галантерейными товарами, купца-авантюриста. Если верить «Жизнеописанию Джона Ишема», супруга принесла ему хорошее наследство^{335}. А Джон Ишем в 26 лет женился на Элизабет Бакер, весьма состоятельной вдове лондонского купца. Благодаря этому браку Джон получил внушительное состояние: поместье в Оксфордшире, шесть домов в Лондоне, 1787 ф. 10 ш. 8 п. «в товарах и кредитах» и 235 ф. 3 ш. 9 п. наличными^{336}. Эти деньги, — замечает автор «Жизнеописания», — «весьма кстати перешли к Джону Ишему», у которого почти «ничего не было своего…»^{337}.

Приведенные факты не только показывают конкретные пути и механизмы пополнения и обновления элитарного купечества Лондона за счет выходцев из графств, но и могут служить яркой иллюстрацией того, как складывался союз джентри и торговой верхушки Лондона в переходную эпоху XIV–XVI столетий.

Итак, подведем некоторые итоги.

Оформление олдерменской группы как особой социально-политической общности Лондона произошло в начале XIII в., что напрямую связано с развитием самого города, его социально-политических институтов и привилегий.

Городское законодательство предъявляло ряд требований к желающим занять должность олдермена: 1) принадлежность к сообществу полноправных горожан — фрименов, которые, помимо прочих привилегий, единственные могли участвовать в городском управлении и выборах должностных лиц города; 2) членство в одной из «Двенадцати Больших ливрейных компаний». Причем, как мы выяснили, олдермены входили в узкую, но самую богатую и влиятельную, часть компании — верхушку ливреи; 3) наличие определенного уровня материальной обеспеченности — имущественного ценза в одну тыс. ф. «в товарах и кредитах» с конца XIV в. и 1500 ф. «в товарах, кредитах и землях или усадьбах» с 1525 г. Данное требование имеет ключевое значение, закрепляя, с одной стороны, специфически городское богатство — деньги, товары и кредиты, а, с другой, — недвижимость. Владение таким имуществом и его величина служили своеобразным водоразделом между олдерменским кругом и прочими даже очень состоятельными бюргерами; 4) в 1413 г. зафиксирован еще один критерий — быть урожденным англичанином.

Очевидно, что перечисленные должностные критерии выделяли олдерменов в особую социальную группу, отграничивали ее, придавая ей в определенной мере замкнутый характер. Однако замкнутость олдерменской общности XIV–XVI вв. была далеко не абсолютной: ее состав активно пополнялся выходцами из самых разных социальных страт. Среди них обнаруживаются лондонские купцы и купцы из различных городов и городков Англии — Бристоля, Бэсинга, Глостера, Кингстонана-Темзе, Кентербери, Ковентри, Нортхемптона, Солсбери, Халла, Чигвелла и др. Естественно, что такие купцы уже обладали немалыми средствами и были известны в деловой среде, связанной с внутренней и, прежде всего, внешней торговлей.

Состав столичных олдерменов пополнялся и за счет представителей землевладельческих фамилий, что может свидетельствовать об определенном повышении социального статуса купечества. Как правило, в город уходили младшие сыновья мелких дворян, стремившиеся обеспечить свою жизнь и вынужденные искать для этого иные, нежели наследственные земли, источники доходов. Следует принять во внимание, что для таких землевладельцев город не был совершенно чуждым явлением. По меньшей мере, с XIV в. английские мелкие и средние вотчинники (т.н. «новое дворянство» — джентри) были широко и повсеместно втянуты в товарно-денежные отношения, реально участвуя в сфере торговли и предпринимательства. Чаще всего для отпрысков землевладельческих фамилий карьера в Лондоне начиналась с прохождения ученичества в той или иной ливрейной компании.

В региональном отношении преобладали выходцы из графств, традиционно экономически связанных со столицей, — Норфолка, Нортхемптона и Линкольна. На фоне этого можем констатировать, что олдерменская общность Лондона пополнялась за счет жителей почти из всех графств Англии, начиная с ближайших — Миддлсекса, Кембриджшира, Суррея и т.д., и заканчивая наиболее отдаленными — Йоркширом, Нортумберлендом, Камберлендом и др.

Представляется, что постоянный приток свежих сил из провинциальных английских городов и различных графств благотворно сказывался на качественном состоянии олдерменской группы Лондона, обновляя ее состав, во многом обеспечивая успех крупных лондонских купцов и укрепляя межсословные взаимосвязи, а, в конечном счете, усиливая позиции олдерменов в городском сообществе и городских органах власти.

Высшим должностным лицом Лондона был мэр (Mayor), осуществлявший общее руководство городом и городской корпорацией Сити. В официальных документах — хартии Иоанна Безземельного — лондонский мэр впервые упоминается 20 марта 1202 г.^{338} Из контекста хартии следует, что мэр появился в Лондоне раньше. Это зафиксировано в «Хронике» Уильяма Грегора: во времена борьбы за власть Иоанна Безземельного в конце XII в. именно лондонский мэр выступал представителем горожан в переговорах с королем. Но и до настоящего времени продолжаются дебаты по поводу даты учреждения этой должности в английской столице. Сама корпорация лондонского Сити признает в качестве таковой 1189 г.^{339}; Ф. Шеппард называет 1193 г. и приводит имя первого лондонского мэра^{340}, известного также из хроник — это Генри Фиц-Элвин, преуспевавший купец, скорее всего, суконщик, занимавший должность в течение 20 с лишним лет — с 1191 г. вплоть до своей кончины 19 сентября 1212 г.^{341}

К сожалению, нам не удалось найти документально зафиксированной даты первого появления должности мэра Лондона ни в хартиях, ни в опубликованных архивах города, ни в хрониках. Авторы же, о которых мы упомянули, ограничиваются только констатацией самих фактов. В любом случае, можно утверждать, что лондонцы получили право избирать мэра на рубеже XII–XIII столетий.

По выражению К. Бэррон, мэр являлся «могущественным правителем в небольшом домене в три квадратные мили»^{342}.[62] Это был полновластный и самый престижный из официалов. Столь ответственный пост надлежало занимать человеку достойному, из числа «лучших людей», способному действовать «как можно лучше», «со знанием дела», проявляя «мудрость, добросовестность, честность и беспристрастность, порядочность, инициативность и предприимчивость», что обеспечило бы эффективность функционирования всей административной системы города. Его задачей провозглашалась защита доходов, владений, вольностей и привилегий горожан. В то же время мэр Лондона официально считался и королевским чиновником: он отвечал перед королем за «поведение» горожан, прежде всего, в политико-финансовой сфере. Уже к началу XIII в. была установлена практика, когда вновь избранный мэр Лондона являлся к королю в Вестминстерский дворец для принесения ему или его представителям ежегодной клятвы^{343}. В этой клятве, произносившейся при вступлении в должность, достаточно четко разъяснялись обязанности главы города. В ней содержалось обещание, в первую очередь, верно служить королю, оберегать все его права и интересы, а также справедливо управлять горожанами, охранять права всех, одинаково относясь к богатым и к бедным, к полноправным лондонцам и к чужакам (forinseci)^{344}. «…Защищай вдов и сирот против злобы сильных, но не в такой степени, чтобы эти сильные могли потерпеть ущерб из-за слез слабых…»^{345}.

Таким образом, с одной стороны, декларировалось «безразличие» к статусу человека, с другой, — горожане четко различались по предпочтению: «свои» и «хорошие» — на одном полюсе, все «чужие» — на другом. От мэра официально требовалось проявлять заботу обо всех категориях горожан, не допуская ущемления интересов и «слабых», и наиболее состоятельных, пользующихся определенным влиянием лондонцев, к числу которых принадлежал и он сам. Другой вопрос — насколько этот идеал воплощался в реальной политике главы муниципалитета? Ответ очевиден: лондонские хроники и судебные протоколы буквально пестрят фактами о притеснениях «слабых» «сильными», о злоупотреблениях представителей власть имущих.

Социальный статус, престиж лондонских мэров был очень высок: согласно постановлению парламента от 1379 г., они облагались так же, как герцоги — в 4 ф.^{346} Примерно с 1283 г. лондонский мэр становится «лорд-мэром»^{347},[63] что, вероятно, свидетельствует об укреплении позиций и возрастании значения и авторитета главы муниципальной власти английской столицы. За публичное оскорбление мэра предусматривалось наказание в виде штрафа. Известно, например, что олдермен с 1499 г. Ричард Хэддон (зять шерифа Роберта Уэйфелда) был оштрафован мэром Ричардом Гарднером «за прилюдное оскорбление его персоны»^{348}.

Одним из высших должностных лиц в Лондоне был шериф (Sheriff). Оформление этой должности относится ко времени правления Генриха I: по хартии 1131 г. король приравнял Лондон к графству, что повышало его статус, и лондонцы получили право избирать шерифа графства Миддлсекс, которое отныне считалось неотделимым от города^{349}. Таким образом, Лондон приобрел очень важную привилегию: шериф фактически являлся главой королевской администрации в графстве^{350}, и отныне его избирали сами горожане. Избранный лондонцами, шериф был призван защищать интересы не только короны, но и горожан, охраняя мир и осуществляя судопроизводство^{351}. Более того, горожанам удалось укрепить свое положение и расширить влияние, выбирая отныне двух шерифов — собственно Лондона и графства Миддлсекс^{352}. Показательно, что уже в этой хартии шериф, выбиравшийся горожанами, рассматривался как представитель королевской власти, что подчеркивает особый характер взаимоотношений между высшими должностными лицами Лондона и английской короной.

Формально шериф — это королевский чиновник, призванный защищать финансовые интересы короны, а именно: собирать третью часть судебных штрафов в пользу короля, контролировать соблюдение королевских законов. Но избирался шериф из числа горожан, чаще всего, — олдерменов^{353}. В иерархии высших официалов шериф следовал сразу за мэром, по образному выражению Дж. Карпентера, «был его глазами»^{354}. Важно, что именно служба в качестве шерифа позволяла претендовать на избрание мэром Лондона^{355}.

Таким образом, представители высшего эшелона лондонской правящей элиты, представляя перед короной интересы фрименской верхушки городской общины, в то же время служили проводниками политики короля, выступали своеобразным каналом связи между определенной частью столичного социума и королевской властью.

Шериф имел собственный штат помощников. Согласно хартии 1319 г., ему полагалось «не больше двух клерков и двух сержантов, за которых он нес полную ответственность»^{356}. В начале XV в. (в 1403–1404 гг.) количество сержантов в штате шерифа было увеличено до восьми человек с общим содержанием в 20 ф.^{357} Это связано, по всей видимости, с территориальным ростом и увеличением численности населения города и графства и, соответственно, с возрастанием объема выполняемой шерифом работы. Служба шерифа была оплачиваемой — в 1199 г. из городской казны ему полагалась немалая сумма в 20 ф.^{358}, а с XIV столетия — 50 ф. в год^{359}.

Важными должностными лицами муниципалитета были также: рикордер (Recorder of London) — высший судейский чиновник, утверждаемый, как правило, лорд-канцлером из числа избранных горожан для рассмотрения уголовных и гражданских дел в суде магистрата и передачи наиболее серьезных из них в суды высших инстанций^{360};[64] коронер (Coroner) — судейский чиновник, расследовавший (обычно с присяжными) дела о насильственной или скоропостижной смерти при сомнительных обстоятельствах; чемберлен, или городской казначей (City Chamberlain) — высшее должностное лицо городской корпорации, избиравшееся и смещавшееся в случае необходимости городской общиной^{361},[65] несшее высшую и полную материальную ответственность за состояние финансов городской общины (только он имел непосредственный доступ к городской казне и лично следил за служебными расходами); городской клерк (Common Clerk), избиравшийся с 1274 г. городской общиной и отвечавший не только за всю административную документацию, но и за муниципальный церемониал^{362}.

Кроме них в городе имелись сборщики пошлин, констебли, сержанты-приставы и другие мелкие чиновники. В отличие от некоторых высших муниципальных должностей, служба чиновников среднего и низшего уровня оплачивалась из городской казны. Но суммы оплаты были невелики. Например, сержанты в английских городах получали в два-три раза меньше жалования квалифицированного ремесленника^{363}. Видимо, недостаток средств заставлял отыскивать дополнительные источники для пополнения чиновничьего кошелька. Не случайно, в хартии Лондона от 1319 г. было записано, что «городской клерк и городской сержант не должны получать что-либо еще за свою службу, а должны довольствоваться обычным вознаграждением»^{364}.

Все упомянутые высшие должностные лица и мелкие служащие заполняли лондонский муниципалитет[66], структура которого оформилась, скорее всего, в течение XII — первой трети XIII вв.[67] и представляется следующей. Это — «Совет олдерменов», куда входили олдермены в составе 23–26 человек (в зависимости от количества административных округов) и мэр; «Совет избранных», комплектовавшийся за счет мэра, олдерменов и 150–212 советников, избиравшихся по административным округам; «Совет Ассамблеи горожан», состоявший из мэра, олдерменов, шерифов и, примерно, 70 «гильдейских старшин», занесенных в списки фрименов и носивших ливрею.

О функциях этих властных структур говорить довольно сложно, поскольку однозначной и абсолютной иерархии власти и четкого разделения полномочий не выявляется, но некоторые замечания по этому поводу высказать можно.

«Совет олдерменов» осуществлял судебную и исполнительную власть, утверждал избрание олдерменов, мэра, шерифов и назначение рикордеров, коронеров и прочих судейских чиновников, рассматривал вопросы, связанные с законностью выборов на различные муниципальные должности. Как исполнительный орган, пользовался правом осуществления расходов из городской казны и в связи с этим утверждал в должности городского казначея — чемберлена, контролировал действия полиции.

Обычным местом проведения заседаний «Советов» был Гилдхолл (Guildhall или Hall of Guilds) — городская ратуша, впервые упомянутая в хартии 1127 г.^{365}, выстроенная на средства горожан и, безусловно, являвшаяся воплощением престижа и значимости городской общины и городского самоуправления[68].

До 1545 г. заседания «Совета олдерменов» проходили в разное время в зависимости от сезона: осенью и зимой четыре сессии начинались в 9 часов утра, с 25 марта по 29 сентября — с 8 часов; в обоих случаях утренние заседания заканчивались к 11 часам. Третьего ноября 1545 г. были установлены единые часы заседаний — с 8 до 11 часов утра независимо от времени года. Предусматривались и специальные собрания олдерменов, участники которых могли собираться в любое время, даже до 8 часов утра, но чаще всего — после обеда. «Совет олдерменов» должен был заседать в Гилдхолле каждый вторник и четверг в течение всего года, исключая праздники (неделю до Рождества, вторник на масленой неделе и неделю перед Пасхой) и августовские каникулы (до дня св. Варфоломея — 24 августа). Две ассамблеи в неделю были минимумом, нормальной же практикой было проведение трех-четырех заседаний. В частности, в первый год правления Елизаветы I олдермены собирались 115 раз^{366}.

«Совет избранных» обладал законодательной властью: имел право вносить изменения в обычаи и законы Лондона. Кроме того, ему принадлежало право контроля над поступлением и расходованием всех денежных средств города; в его ведении находились городские земельные владения и городская печать. Деятельность «Совета Ассамблеи горожан» была связана с избранием чемберлена и выдвижением кандидатов на должности мэра и шерифов^{367}.

Гражданская администрация города была тесно связана с судебной властью. В городе с XII в. действовали Суд мэра (этот чиновник не имел права подавать судебный иск «ни в какой другой городской суд, кроме своего собственного»^{368}) и Суд шерифа. В первые десятилетия XIII в. в Лондоне появляется Суд 24-х (позднее, после 1394 г., — 25-ти и в XVI столетии — даже 26-ти) олдерменов, «поклявшихся всегда и во всем поступать в согласии с мэром»^{369}. Суды олдерменов и шерифа, как правило, рассматривали дела, связанные с имущественными, торговыми и всякого рода спорными вопросами материального характера. В городе функционировали также Суды округов во главе с олдерменами: их компетенция распространялась на организацию защиты административных районов и обеспечение их общественной безопасности и санитарного состояния^{370}.

Помимо этих судов с 1032 г., со времени правления Кнута Великого, в Лондоне действовал так называемый Court of Husting (дословно — «Судебная ассамблея в помещении», в противоположность англосаксонскому Folkmoot — «Народному собранию на открытом воздухе). С XII в., когда Лондон получил статус графства, Court of Husting приобрел значение Суда графства, который собирался каждый понедельник и рассматривал спорные вопросы о долгах, торговле, недвижимости и земле. Уже в начале XIII столетия Court of Husting не справлялся с огромным количеством разнообразных имущественных, финансовых и в целом хозяйственных дел, требующих оперативного судебного разбирательства, и часть их перешла в ведение Суда мэра^{371}. Но и этого было недостаточно — столь стремительно растущей оказалась деловая активность лондонцев, сопровождавшаяся всевозможными имущественными конфликтами. С 1260 г. заседания Court of Husting стали проводиться два дня в неделю — в понедельник и вторник^{372}. В качестве высших судейских чиновников на этих заседаниях обязательно присутствовали шесть олдерменов, которые фактически контролировали рассмотрение дел и принятие решений.

Начиная с Magna Carta Libertatum в английской политической мысли формируется, а с 60-х гг. XIII в. утверждается идея диалога власти и общества: любая помощь королю может предоставляться только с согласия «всей общины» королевства^{373}. Эта идея проходит через всю историю Англии, видоизменяясь и приобретая различные модификации в разные периоды и на разных уровнях. Один из вариантов коммуникации власти и социума сложился в Лондоне.

Надо понимать, что олдермены, мэр, шериф и прочие официалы представляли далеко не все городское общество, но весьма узкий слой полноправных горожан — фрименов, допущенных к пользованию городскими привилегиями. Это подтверждается электоральными принципами в отношении высших должностных лиц городского магистрата, которые оформились предположительно к середине XIII в. и сохранялись на протяжении всего рассматриваемого периода.

Олдермены избирались на собрании фрименов, probi homines, каждого городского округа, как правило, из числа советников, входивших в «Совет избранных»^{374}. Советники, как нам кажется, являлись базовым звеном, с которого начинался карьерный рост, и вполне могли рассматриваться в качестве ближайшего резерва для пополнения органов муниципальной власти.

Своих избранников, «самых достойных и знающих горожан» (most honest and sufficient citizens), в количестве 4 человек probi homines представляли мэру и другим олдерменам, которые имели право выбрать одного из предложенных претендентов и утвердить его в должности, либо отвергнуть все кандидатуры. В последнем случае процедура избрания олдермена должна была проводиться повторно. Если олдермены трижды отклоняли предлагаемые probi homines округов кандидатуры, то получали право своей властью назначить приемлемого для них олдермена без согласования с фрименами того или иного округа и без учета их мнения^{375}. Таким образом, последнее и решающее слово оставалось за самими олдерменами. Хотя нельзя игнорировать тот факт, что фримены административных округов все же имели право на участие в выборах олдерменов и пользовались этим правом. Данное обстоятельство позволило К. Фридрихсу говорить даже о «коллективной власти» в Лондоне в XV–XVI вв.^{376} Но это никоим образом не доказывает наличия демократических принципов в процессе реального комплектования состава олдерменства.

Известно, что в XVI в. власть в Лондоне находилась в руках лишь 238 человек (26 олдерменов и 212 советников) при численности населения, по крайней мере, в 150–200 тысяч^{377}. Более того, из нескольких сотен олдерменов, избиравшихся в городской муниципалитет на протяжении XVI в., только в четырех случаях были утверждены кандидатуры из списков, предложенных окружными собраниями фрименов^{378}. Все это дало С. Раппапорту основания говорить о существовании в Лондоне «небольшой группы олигархов», которой принадлежала власть^{379}. И К. Фридрихе, в конечном счете, признает, что «реальная власть концентрировалась у немногих, находившихся на самой вершине социальной иерархии»^{380}. Он справедливо полагает, что олигархический характер городского управления был свойственен не только Лондону, но и многим городам Европы. Однако это не означает, что горожане не играли абсолютно никакой роли в политической жизни города^{381}.

Дошедшие до нас свидетельства письменных памятников XIV–XVI вв. позволяют говорить о том, что для олдерменов, как правило, предусматривалось пожизненное пребывание в должности: они могли быть отстранены от нее только в случае, если их уличали в преступлении, влекущим за собой лишение прав гражданства в городе^{382}.[69]

Статистическая обработка данных, содержащихся в «Служебных книгах» Лондона, позволила установить, что в XIV в. вакансий не было в течение 15 лет; 19 лет избиралось по одному олдермену, 18 лет — по два, 11 лет — по три, 7 лет — по четыре, 8 лет — по пять, три года — по шесть,, один год — 7, один год — 8,17 лет — по 23 и один год — 25 олдерменов^{383}.

В XV столетии вакансии не открывались 21 год; 29 лет избиралось по одному олдермену, 14 лет — по три, 18 лет — по два, 9 лет — по четыре, пять лет — по пять, два года — по шесть и один год — 8 олдерменов^{384}.

В XVI в. выборы олдерменов не проводились шесть лет: в 1518, 1522, 1562, 1563, 1572 и 1575 гг.; 22 года избиралось всего по одному олдермену, 28 лет — по два, 18 лет — по три, 9 лет — по четыре и 9 лет — по пять, три года — по шесть, два года — по семь и два года — по 8, один год (1536 г.) — 12 олдерменов^{385}.

Периодически практика пожизненного пребывания в должности олдермена нарушалась. В частности, королевская хартия Лондону 1319 г. зафиксировала, что «олдермены будут переизбираться каждый год в марте»^{386}. Правда, К. Бэррон пишет о том, что это новшество было воспринято как нарушение обычая и вообще осталось лишь на бумаге^{387}. В 1377 г. парламент подтвердил практику ежегодных выборов олдерменов, что нашло отражение и в королевском распоряжении, и в хартии, предоставленной Лондону: выборы олдерменов должны были проходить 12 марта каждого года^{388}. Поводом для такого решения послужили серьезные разногласия, существовавшие между королевским судом, юрисдикция которого распространялась на всю территорию в пределах 12 миль от королевского дворца, и городскими судами, которые оспаривали право королевского маршала вести тяжбы горожан даже в случаях, когда они оказывались в пределах дворцовой юрисдикции. На этой почве нередко возникали острейшие конфликты. В 1377 г. произведенный королевским маршалом арест одного из горожан, воспринятый лондонцами как незаконное посягательство на городские вольности, вызвал небывалое возмущение и вылился в прямое насилие. Горожане во главе с представителями муниципалитета ворвались в резиденцию маршала, захватили арестованного им в городе человека и переправили его в городскую тюрьму Ньюгейт. Власти Лондона, солидарные с массами горожан в отношении защиты лондонских привилегий, не предприняли никаких попыток, чтобы прекратить бунт, но затем, обеспокоенные реакцией короля на беспорядки в столице, направили к нему примирительную делегацию^{389}.

Однако окончательно помириться с монархом не удалось: город на время лишился права избирать олдерменов пожизненно, король стал более жестко контролировать избирательные процедуры. В результате в XIV столетии в столичный муниципалитет формально были избраны 689 олдерменов, но реально речь должна идти о 274 неоднократно переизбиравшихся лицах. Наибольшее количество олдерменов — 416 — было избрано как раз в 1377–1394 гг. Однако здесь вырисовывается весьма любопытная картина. В 1377 г., т. е., в первый год действия королевского распоряжения, муниципалитет был полностью обновлен за счет избрания 23 новых олдерменов. Но уже на следующий год 11 олдерменов были переизбраны и 12 избраны впервые. В 1379 г. соотношение становится следующим: 17 экс-олдерменов и шесть новых; в 1380 г. — 21 экс-олдермен и только два новых; в 1387 г. были переизбраны все олдермены предыдущего года, и эта практика повторялась вплоть до 1394 г.^{390}

Таким образом, что олдерменская верхушка Лондона довольно быстро приспособилась к изменившейся электоральной ситуации и в полной мере воспользовалась тем, что экс-олдермены уже через год могли участвовать в выборах^{391}. Реально это означает, что за термином «выбирать», который применялся для обозначения процедуры формирования городского Совета, скрывалась вполне определенная практика: члены действующего Совета сами выбирали себе преемников, в том числе и прежде всего из своей же среды^{392}. Электоральная система 1377 г. оказалась нежизнеспособной. В 1394 г. был восстановлен status quo ante, олдерменов вновь стали избирать пожизненно^{393}.

Примерно то же можно сказать и о составе лондонского муниципалитета в XV в., куда был избран 181 олдермен^{394}. Из них 70 человек избирались на должность пожизненно, а остальные, за редким исключением, неоднократно переизбирались^{395}. Наиболее заметными в этом отношении персонажами являлись: суконщик сэр Томас Кук, которого избрали олдерменом сначала 4 октября 1456 г. (вместо скончавшегося виноторговца и олдермена с 1446 г. Уильяма Абрахама), а затем 13 октября 1470 г. (вместо меховщика и олдермена с 1458 г. Томаса Олгрэйва, в силу каких-то причин покинувшего олдерменскую элиту); торговец предметами роскоши сэр Генри Колет, избиравшийся олдерменом 15 ноября 1476 г. (на место скончавшегося ювелира Мэтью Филипа, занимавшего должность олдермена с 1450 г.) и 1 февраля 1483 г. (на место торговца рыбой Уильяма Хэмптона, олдермена с 1462 г.); галантерейщик сэр Уильям Бэкон 19 сентября 1480 г. сменил ушедшего из жизни олдермена с 1474 г., торговца готовым платьем Роберта Коулвича, а 20 августа 1483 г. занял место олдермена с 1481 г., торговца предметами роскоши Джона Фишера (умер в 1485 г.)^{396}.

В XVI в. из 274 олдерменов 165 находились в этой должности пожизненно, 28 переизбирались дважды и занимали должность также до своей кончины (20 олдерменов, избранных еще в XV в., и 8 олдерменов XVI в.), остальные (81 олдермен) по тем или иным неизвестным нам причинам оставили муниципалитет^{397}.

Должность олдермена попадала в руки определенного круга людей — богатейших купцов, непосредственно связанных с деятельностью знаменитых «Двенадцати Больших ливрейных компаний» Лондона. В XIV–XVI вв. наибольшее количество олдерменов принадлежало к самой влиятельной и процветающей компании торговцев предметами роскоши (44, 41 и 49, т.е. 134 олдермена). Далее, по представительству в муниципалитете, следовали компании бакалейщиков (26, 31, 41, т.е. 98 олдерменов), суконщиков (30, 33, 31, т.е. 94 олдермена), торговцев рыбой (40, 15,12, т.е. 67 олдерменов), ювелиров (19, 17, 19, т.е. 55 олдерменов), меховщиков (16, 14, 15, т.е. 45 олдерменов), торговцев готовым платьем (1,6, 27, т.е. 34 олдермена), галантерейщиков (3 — в XV в., 28 — в XVI столетии, т.е. 31 олдермен), торговцев железными изделиями (3, 8, 14, т.е. 25 олдерменов), торговцев вином (16, 2, 5, т.е. 23 олдермена), торговцев солью (3 — в XV в., 14 — в XVI в., т.е. 17 олдерменов), торговцев пряностями (17 — в XIV в.), сукноделов (16 — в XVI в.), торговцев шерстью (6 — в XIV в.)^{398}.

Как видим, время вносило свои коррективы: одни компании укрепляли свое положение в муниципалитете, другие уступали им место, отходя на второй план или вовсе исчезая, как это случилось с компаниями торговцев шерстью и торговцев пряностями, поглощенными суконщиками и бакалейщиками. Причины такой эволюции коренятся в тенденциях экономического развития Лондона, о чем мы подробнее скажем далее. Пока же отметим, что XV–XVI столетия принесли усиление влияния таких компаний, как торговцы готовым платьем, галантерейщики, торговцы железными изделиями, торговцы солью. В XVI в. в муниципалитете Лондона впервые появились олдермены из компании сукноделов; а вот компании торговцев рыбой и особенно торговцев вином, судя по представительству олдерменов из их состава, совершенно очевидно сдали свои позиции по сравнению с XIV столетием. Но почти неизменно на первых местах оставались торговцы предметами роскоши, бакалейщики, суконщики, ювелиры и меховщики. Олдермены именно из этих ливрейных компаний постоянно и наиболее интенсивно пополняли состав лондонского муниципалитета.

Видимо, нередко в среде олдерменов разворачивалась довольно ожесточенная борьба за избрание или переизбрание на эту должность тех или иных кому-либо угодных кандидатов, о чем красноречиво свидетельствуют «Служебные книги» за XV–XVI вв. В частности, ювелир Хэмфри Хэйфорд в 1464 г. был избран на место умершего суконщика Джона Стоккера, олдермена 1458–1464 гг., и находился в должности до 1468 г., когда был заменен на суконщика Роберта Дроупа, олдермена 1468–1487 гг. Но в 1470 г. на место все того же Хэмфри Хэйфорда каким-то образом был избран меховщик Джон Кроук. Однако неожиданно и, по не известным нам причинам, он стремительно, буквально в течение нескольких дней, покинул муниципалитет (хотя прожил он до 19 ноября 1481 г.)^{399}. Можем предположить, что кому-то из олдерменов очень хотелось видеть среди своих «коллег» именно меховщика Джона Кроука. Другая же часть олдерменов по каким-то причинам настойчиво этому противодействовала и одержала победу.

Запутанная история произошла и с замещением должности олдермена 1464–1468 гг. Джона Пломера. Сразу отметим, что этот бакалейщик после ухода из муниципалитета, о причинах которого наши источники умалчивают, прожил еще 11 лет — он умер 5 октября 1479 г. На образовавшуюся вакансию 23 июля 1468 г. был избран суконщик Стефен Фабиан, остававшийся олдерменом вплоть до своей смерти в 1503 г. Однако 22 сентября 1468 г. на место того же Джона Пломера избрали еще одного олдермена — суконщика Томаса Столбрука, исполнявшего свои обязанности также до своей кончины в 1483 г.^{400} Таким образом, на одну вакансию сумели избрать двух новых олдерменов, очевидно, достигнув определенного компромисса.

Немало трудностей выпало и на долю уже упоминавшихся сэра Томаса Кука, сэра Генри Колета и сэра Уильяма Бэкона. Сэр Томас впервые был избран олдерменом в октябре 1456 г., но осенью 1470 г. его сменил галантерейщик Роберт Биллингдон, остававшийся на должности до своей смерти в 1492 г. Однако в октябре того же (1470) года сэр Томас Кук вновь оказался среди олдерменов. Сэра Генри Колета избрали на должность олдермена в ноябре 1476 г., где он находился до 18 июня 1482 г., когда вместо него в муниципалитет пришел торговец предметами роскоши Джон Мэтью. Но уже 1 февраля 1483 г., т.е. через семь с половиной месяцев, сэр Генри вновь стал олдерменом (его избрали на место торговца рыбой Уильяма Хэмптона) и не покидал этой должности до момента своей кончины в 1505 г. Сэр Уильям Бэкон стал олдерменом в сентябре 1480 г. Но уже в августе 1482 г. был вынужден уступить свое место суконщику Уильяму Уайту (занимал должность до 1504 г.), а через год вторично был избран олдерменом. Но продержался на посту только до октября 1483 г., когда его сменил ювелир Роберт Хардинг (олдермен 1483–1490 гг., умер в 1504 г.)^{401}.

Сложности возникли и с замещением вакансии, образовавшейся в связи с кончиной 23 апреля 1536 г. олдермена и бакалейщика Ричарда Чоппинга. Первого июня 1536 г. на его место избрали некоего Джона Ричмонда; 7 ноября того же года — бакалейщика Ральфа Элейна (до этого он становился олдерменом 3 марта 1534 г. вместо умершего Уолтера Чемпиона, олдермена с 1532 г., суконщика); 12 декабря — бакалейщика Ричарда Осборна (оставался олдерменом до 1544 г., когда и умер); а через два дня — торговца рыбой Генри Эмкота (занимал должность до момента своей кончины в 1554 г.). Джон Ричмонд при этом вновь оказался среди олдерменов: 11 декабря 1537 г. его избрали вместо умершего Хэмфри Монмута, олдермена с 1534 г., суконщика. Ральф Элейн еще раз (уже третий) появляется в олдерменском кругу 26 сентября 1538 г. — вместо отошедшего в «мир иной» Джона Лонга, олдермена с 1524 г., торговца солью^{402}.

К сожалению, источники, которыми мы располагаем, не позволяют достоверно говорить о конкретной ситуации, приведшей к столь многоступенчатому заполнению вакансии. Можем лишь предполагать существование различных группировок и, соответственно, групповых интересов, основанных, видимо, на тесных хозяйственных и семейно-родственных связях и порождавших серьезные трения внутри олдерменской элиты Лондона, в том числе, и в вопросе о пополнении состава муниципалитета.

Вывод о фактическом самоназначении целого ряда членов лондонского муниципалитета подтверждают и процедуры избрания мэра Лондона и шерифов.

Мэр избирался ежегодно и только из числа олдерменов. Это правило было обязательным и для Лондона, и для провинциальных английских городов^{403}. До 1346 г., когда избрание мэра перенесли на 13 октября[70], обычным днем выборов было 28 октября[71]. Однако в 1365 г. вернули прежнюю дату — 28 октября, но лишь на 3 года, после чего, вплоть до 1546 г., выборы мэра проводились 13 октября. С 1546 г. была установлена новая дата — 29 сентября[72], по-видимому, приуроченная к началу нового календарного года и осенней судебной сессии^{404}.[73]

Формально само избрание проходило на собрании Ассамблеи горожан, которое проходило в Гилдхолле. Реально же здесь лишь называли имена двух олдерменов — кандидатов на должность мэра, а действующий мэр и олдермены выбирали одного из них, т.е. фактически мэра избирал Совет олдерменов[74]. «И когда наступит такое время, когда нужно избирать нового мэра на следующий год, прежний мэр должен созвать Совет состоятельных людей города, которые лучше всех других знают конституцию города, и этот Совет должен провести выборы в соответствии с ранее установленными порядками»^{405}, — записано в «Белой книге» Лондона применительно к XIV — началу XV в. О ежегодном избрании мэра Лондона наиболее зажиточными горожанами в конце XVI в. сообщает в своем описании английской столицы Томас Платтер^{406}.

Согласно той же «Белой книге», выборы высших официалов — мэра и шерифа — со времен Генриха III (1216–1272), окончательно подтвердившего право лондонцев ежегодно выбирать их из своей среды, производились следующим образом: «…несколько наиболее зажиточных и опытных граждан» поименно приглашались на выборное собрание и избирали там мэра и шерифа^{407}. Автор весьма правдоподобно объясняет установление таких порядков волнениями в народе, которые происходили при каждых очередных выборах: «Ввиду того, что на выборы мэров и шерифов, — пишет он, — стекалась к зданию муниципалитета огромная толпа народа, и так как народных сборищ следует бояться, как это мудро засвидетельствовано в 26-й главе Экклезиаста, ибо при этом может подняться ропот и шум, мэр и олдермены за несколько дней до дня выборов имели обычай сходиться и обсуждать, каким образом провести эти выборы, чтобы избежать волнений и народного ропота»^{408}.[75] Дж. Карпентер не скрывает, что целью такого ограничения числа избирателей было устранение широких слоев населения Лондона от участия в избрании главных должностных лиц города.

Число выборщиков, приглашавшихся от каждого городского округа, варьировалось: от 12-ти в более ранний период, при Эдуарде I (1272–1307) и Эдуарде II (1307–1327), до четырех при Эдуарде III (1327–1377). На 24-м году правления последнего (в 1351 г.) эта цифра была твердо установлена: четыре представителя от каждого из 25-ти административных округов^{409}, т.е. в 100 человек. В любом случае, в выборах мэра и шерифов участвовала лишь очень незначительная часть населения города, и притом самые зажиточные и влиятельные его жители. «Община» Лондона фактически была отстранена от участия в выборах, что вполне согласуется с жалобами присяжных 1274 г. Это в полной мере подтверждает и документ от 10 октября 1442 г.: «Выборы мэра должны производиться олдерменами и другими наиболее благоразумными (more discreet) и могущественными (powerful) горожанами на основании старых обычаев»^{410}. Аналогичное предписание проходило через лондонский муниципалитет 23 сентября 1467 г.^{411}

Избранный таким образом мэр должен был также получить одобрение короля. В источниках удалось обнаружить информацию о том, что во вторник, 13 октября 1372 г., мэром был избран Джон Пайел, торговец предметами роскоши, олдермен 1369–1382 гг., шериф 1370–1371 гг.^{412} Произошло это в присутствии Джона Бенеса, уходящего мэра, Уильяма Хэлдена, рикордера, 12-ти олдерменов и двух шерифов — «с их согласия и согласия общины Лондона»^{413}. В четверг, 28 октября, в праздник святых Симона и Иуды, в Гилдхолле Джон произнес клятву, в которой обещал справедливо управлять горожанами и охранять их права, а на следующий день предстал перед баронами Казначейства в Вестминстере и принес клятву им, обещая верно служить королю и оберегать все его права и интересы^{414}. 21 марта 1377 г. мэром был избран Ник Брембр; 29 марта он торжественно принес клятву и присягу на верность городу в Гилдхолле и Ричарду II в Тауэре^{415}.

Король также имел право отстранить мэра от должности[76]. Яркий пример — сторонник Джона Нортхемптона Адам Стэбл, который был смещен с должности мэра 21 марта 1377 г. по распоряжению короля^{416}. Причинами такого монаршего решения стали вспыхнувшие в Лондоне городские волнения, вызванные проповедями Дж. Уиклифа, но главное — противостояние двух группировок в правящей элите города. Одну из них, пользовавшуюся поддержкой Джона Гонта, возглавлял суконщик и олдермен Джон Нортхемптон; другую — бакалейщик и олдермен Николас Брембр, сторонник Ричарда II, который, кстати, в тот же день был избран новым мэром по указанию короля^{417}.[77]

Однако не считаться с лондонцами королевская власть не могла. Это доказывает любопытный эпизод из истории Лондона XIV в. В 1359 г. Эдуард III, четверо его сыновей и 19 знатных вельмож переоделись в одежды мэра и олдерменов столицы во время праздника, устроенного в честь бракосочетания Джона Гонта и Бланки Ланкастерской, что было расценено как явный комплимент городской общине Лондона и ее правящей элите^{418}. Подобный реверанс в сторону горожан легко объясним. Эдуард III, остро нуждавшийся в деньгах, особенно в связи с началом Столетней войны, широко практиковал займы у английских экспортных торговцев, которые были почти так же богаты, как иностранные^{419}.

Видимо, нередко выборы мэра (как и олдерменов) превращались в ожесточенную борьбу различных олдерменских группировок — сторонников разных кандидатур. Показательна в этом смысле судьба олдермена XV в. Ральфа Холланда, которого трижды (в 1439, 1340 и 1341 гг.) выдвигали в качестве кандидата на должность мэра, но безрезультатно. По причинам, о которых наши источники умалчивают, несмотря на все усилия, он так и не стал мэром Лондона^{420}.

Очень часто на должность мэра баллотировались одни и те же люди, нередко нарушался и принцип ежегодного замещения этой должности, четко зафиксированный в хартии 1319 г.: «Никто не будет мэром два года подряд»^{421}. А составитель «Белой книги» Лондона XIV в. оставляет весьма показательное замечание: «…если горожане изъявят и на будущий год иметь мэром того, кто был им в течение прошедшего года, я советую ему не брать снова в свои руки управление, да и трудно допустить, чтобы повторное несение этой должности было приятно всем»^{422}. Но далеко не все и не всегда следовали такому совету. Слишком привлекательной казалась эта должность, и, надо думать, не только с точки зрения престижа, но, что важнее, благодаря тем колоссальным возможностям, которые она предоставляла своим обладателям.

Удалось подсчитать, что в XIV в. из 274 олдерменов мэрами Лондона были избраны 70. Из них: 50 — лишь один раз, 16 — дважды, три — трижды, а один — четырежды становился мэром^{423}. Вот только один показательный пример. Хэмо де Чигвелл, торговец рыбой и олдермен с 1315 г., занимал пост лондонского мэра 9 лет подряд: в 1319–20, 1321–22, 1323–26 и в 1327–28 гг.^{424} Приведенные данные легко убеждают в том, что именно олдермены на протяжении всего XIV столетия занимали должность мэра Лондона, фактически монополизировав ее.

В XV в. из 181 олдермена мэрами стали 78. Из них: 12 избирались на этот пост дважды, остальные — только один раз^{425}.[78] В любом случае на протяжении этого столетия должность главы муниципалитета Лондона находилась в руках исключительно олдерменов.

В XVI в. ситуация с мэрами предстает в следующем виде: из 274 олдерменов должность мэра занимали 119, из них только 8 избирались мэрами дважды, остальные — один раз^{426}.

Таким образом, на протяжении XIV–XVI вв. наблюдается рост числа олдерменов, избиравшихся главой лондонского муниципалитета. Но при этом можно констатировать снижение степени концентрации этой важнейшей должности в XV–XVI вв. по сравнению с XIV столетием. Хотя должность мэра Лондона оставалась исключительно привилегией олдерменов, лишь очень немногие из них в XV–XVI вв. избирались на нее дважды, не говоря уже о четырех или девяти возможностях переизбрания, встречавшихся в XIV в. Вероятно, в XV–XVI столетиях по определенным причинам лондонцы в большей степени соблюдали букву закона и придерживались правила о ежегодном переизбрании мэра столицы, содержавшегося в пожалованных королевской властью хартиях. Это могло быть связано и со значительно более пристальным вниманием короны к происходящему в Лондоне, в том числе, к соблюдению избирательных процедур, и, возможно, с изменением позиции самих олдерменов в отношении степени и уровня своего участия во властных структурах на фоне активизации и расширения масштабов их коммерческой деятельности.

Необходимо принять во внимание и любопытный факт из описания Лондона XVI в., оставленного Т. Платтером. Он отмечает, что «глава города должен иметь доход, по меньшей мере, в 100 тыс. ф., позволяющий ему достойно выполнять обязанности сообразно статусу»^{427}. Даже для лондонских олдерменов такая сумма была весьма внушительной, и ею, надо думать, свободно располагали далеко не все из них.

Немаловажным представляется выяснить, каково было количественное соотношение мэров из различных лондонских компаний. Нам удалось обобщить содержащийся в «Служебных книгах» статистический материал и представить его в таблице 2.^{428} 

Из таблицы видно, что наибольшее количество мэров «поставляли» все те же компании торговцев предметами роскоши (61 олдермен стал мэром), суконщиков (42), бакалейщиков (34). К XVI в. укрепили свое положение ювелиры (19), меховщики (13), галантерейщики (13), торговцы готовым платьем (9), торговцы железными изделиями (6) и торговцы солью. Сразу весьма уверенно заявили о себе олдермены из компании сукноделов, возникшей в XVI столетии, — 7 (из 16) были избраны мэрами. Утрачивали свои позиции торговцы рыбой (23), хотя общее число мэров из этой компании было немалым, торговцы вином и, конечно, канатчики, с XV в. вообще не избиравшиеся в лондонский муниципалитет. Видимо, эти процессы напрямую связаны со значением и ролью тех или иных компаний в торговле, с богатством и влиянием их купцов, что находило отражение в избрании из их среды олдерменов и мэров.

Шерифа, как и мэра, избирали ежегодно. Причем, с XIV в., как мы видели, законом предусматривалось ежегодное избрание двух шерифов Лондона и графства Миддлсекс. Шерифами становились как олдермены, так и представители неолдерменскои среды, скорее всего, из числа советников. Избрание шерифов, как и мэра, утверждалось специальным королевским представителем^{429}.

Удалось выяснить, что в XIV столетии должность шерифа занимали 166 олдерменов (из 274). При этом 101 — во время пребывания в должности олдермена, а 65 стали олдерменами после службы в качестве шерифов^{430}. В XV в. шерифами были 154 олдермена (из 181): 102 — в период своего олдерменства, 52 — до него^{431}. В XVI столетии шерифами были избраны 225 олдерменов (из 274): 175 — во время пребывания в должности олдермена, 41 — до олдерменства, 9 избирались шерифами и до, и во время олдерменства^{432}. Эти данные позволяют предположить, что во многих случаях должность шерифа открывала непосредственный доступ к избранию олдерменами и, таким образом, — к самой вершине лондонской власти. Обращает на себя внимание очевидное возрастание интереса олдерменской элиты Лондона к должности шерифа на протяжении рассматриваемого периода.

В XVI в. лондонские олдермены становились шерифами не только столицы, но и ряда английских графств — Бедфордшира, Ланкашира, Нортхемптона, Хартфордшира, Эссекса^{433}. Эти факты могут свидетельствовать и о возрастании могущества и влияния столичных олдерменов, и об укреплении сотрудничества представителей купеческой верхушки Лондона и королевской власти, чьи интересы в графствах призваны были защищать шерифы.

Данные о профессиональной принадлежности шерифов Лондона представлены в таблице 3.^{434}

Как видим, и должность шерифа чаще всего оказывалась в руках торговцев предметами роскоши (114 олдерменов), суконщиков (74), бакалейщиков (73), торговцев рыбой (52), ювелиров (39) и меховщиков (34). Однако необходимо признать, что присутствие на этой должности олдерменов из компаний торговцев рыбой и торговцев вином сокращается на протяжении рассматриваемого периода. С XV в. полностью утрачивают свои позиции торговцы пряностями и канатчики. Одновременно усиливаются торговцы железными изделиями, солью, готовым платьем, галантерейщики и, естественно, сукноделы. Фактически мы можем говорить о совпадении тенденций на занятие должностей шерифа и мэра в XIV–XVI вв.

Для XV–XVI столетий оказалось возможным выявить максимальные и минимальные сроки пребывания олдерменов в своей должности. В XV в. первые составили от 10 до 44 лет. Двенадцать олдерменов занимали эту должность на протяжении 10 лет; 11 — в течение 15 лет; 10 находились в своей должности 11 лет; девять — 17 лет; восемь — 13 лет; семь — 18 лет; по шесть — 12, 14 лет, 22 и 24 года; пять олдерменов пребывали на своем посту 21 год^{435}. Среди таковых — Ральф Бартон, меховщик, — в 1416–1437 гг.; Томас Уондесфорд, торговец предметами роскоши, — в 1426–1427 гг.; Уильям Хайлин, торговец рыбой, — в 1450–1471 гг.; Ричард Ли (Lee), бакалейщик, — в 1452–1473 гг.; Хью Брайс, ювелир, — в 1476–1497 гг. Четверо олдерменов (Джон Уэллес, бакалейщик, в 1420–1443 гг.; Роберт Тэйт, торговец предметами роскоши, — в 1479–1502 гг.; Уильям Уайт, суконщик, в 1482–1505 гг.; Уильям Мартин, меховщик, — в 1483–1506 гг.) были в этой должности 23 года; по три олдермена — 19 и 30 лет (торговец рыбой Джон Рэйнуэл — в 1416–1446 гг.; меховщик Генри Бартон — в 1405–1436 гг.; торговец предметами роскоши Генри Колет — в 1475–1505 гг.); по два — 20, 25 (бакалейщик Роберт Чайчел — в 1402–1427 гг.; торговец готовым платьем Стефен Дженинс — в 1498–1523 гг.) и 29 лет (торговец предметами роскоши Джон Браун — в 1469–1498 гг.; торговец солью Ричард Чаури — в 1480–1509 гг.); по одному олдермену — 26 (бакалейщик Уильям Тэйлор — в 1458–1484 гг.) и 28 лет (суконщик Джон Норман — в 1440–1468 гг.).

Истинными «рекордсменами» можно считать Николаса Дрейпера, суконщика, занимавшего должность олдермена на протяжении 44 лет — с 1403 по 1447 гг.; Томаса Помроя, приора церкви св. Троицы, пребывавшего на олдерменском посту 37 лет — с 1445 по 1482 гг.; Стефена Фабиана, суконщика, — 36 лет — с 1468 по 1504 гг.; Джона Гедни, тоже суконщика, — 35 лет — с 1414 по 1449 гг.; торговцев предметами роскоши Томаса Фауконера и Генри Фроуика — олдерменов в течение 34 лет (первый — с 1402 по 1436 гг., второй — с 1424 по 1458 гг.); суконщика Уильяма Краумера, бакалейщика Стефена Броуна и торговца рыбой Джона Мичелла — олдерменов на протяжении 32 лет^{436}. Все перечисленные олдермены оставались в должности до момента своей кончины.

В XVI в. максимальные сроки пребывания на олдерменской должности определяются от 10 до 35 лет. Семнадцать олдерменов занимали эту должность на протяжении одного десятилетия; 15 — в течение 12 лет; по девять олдерменов — 11, 17 и 20 лет; восемь — 18 лет; по семь олдерменов — 15 и 19 лет; по шесть — 14 лет и 24 года; по четыре — 16 и 27 лет. Среди последних — торговец предметами роскоши Уильям Браун — олдермен в 1500–1527 гг., бакалейщик Уильям Батлер — в 1507–1534 гг., Уильям Элейн — в 1559–1586 гг., сукнодел Джон Спенсер — в 1583–1610 гг.). По три олдермена находились на этой должности 22 года (торговец железными изделиями Алекс Эвенон — в 1558–1580 гг., галантерейщик Генри Биллинсгейт — в 1585–1607 гг., сукнодел Джон Уотте — в 1594–1616 гг.) и 25 лет (торговец предметами роскоши Ральф Уоррен — в 1528–1553 гг., торговец железными изделиями Кристофер Дрейпер — в 1556–1581 гг., меховщик Стефен Слэйни — в 1584–1609 гг.). По два олдермена пребывали в своей должности 23 года (торговец готовым платьем Томас Уайт — олдермен 1544–1567 гг. и торговец предметами роскоши Лайонел Дакет — олдермен 1564–1587 гг.), 26 лет (суконщик Джон Милборн — в 1510–1536 гг. и торговец предметами роскоши сэр Томас Бэннет — в 1594–1620 гг.), 28 лет (торговец вином Джеймс Спенсер — в 1516–1544 гг.), 29 лет (меховщик Джон Чепнейз — в 1527–1556 гг. и галантерейщик Томас Лоув — в 1594–1623 гг.), 30 лет (торговец предметами роскоши Джон Элейн — в 1515–1545 гг. и ювелир Мартин Боувз — в 1536–1566 гг.), а также 33 года (галантерейщик Джон Гаррард — в 1592–1625 гг. и торговец готовым платьем Томас Оффли — в 1549–1582 гг.). Один олдермен, сукнодел сэр Роланд Хэйвуд, занимал этот пост 34 года — в 1560–1594 гг. А суконщик Джордж Моноукс был олдерменом 35 лет — на протяжении 1506–1541 гг.^{437}

Минимальные сроки пребывания в должности олдермена варьировались от нескольких лет (менее 10) до нескольких месяцев в XV в. и даже нескольких дней в XVI столетии. Вот только наиболее яркие примеры. Томас Уолсингем был олдерменом с 25 февраля по 4 апреля 1429 г.; торговец предметами роскоши Джон Лок занимал эту должность всего 4 месяца — с 18 марта по 19 июля 1463 г.; меховщик Джон Кроук, избранный олдерменом в июле 1470 г., оставил эту должность, по не известным нам причинам, уже в декабре того же года, как и меховщик Уильям Уайкинг, пробывший олдерменом лишь с 16 февраля по ноябрь 1481 г. Срок пребывания в должности олдермена и бакалейщика Роберта Рэйуэлла оказался немного длиннее — с 25 февраля 1490 г. по 16 марта 1491 г. А виноторговец Роберт Уитенс занимал должность олдермена буквально несколько дней — с 18 по 30 июня 1590 г., как и торговец готовым платьем Джон Робинсон, который пробыл в должности олдермена с 29 февраля по 20 апреля 1592 г. Роберт Чемберлен, торговец железными изделиями, был олдерменом тоже весьма недолго — с июля по октябрь 1596 г., а бакалейщик Оливер Стил — с октября 1596 по январь 1597 г. Торговец железными изделиями Роберт Кэмбел находился в должности олдермена с 17 января по 15 февраля 1597 г.^{438}

Удалось подсчитать, что в общей сложности в XV в. семь лондонских купцов занимали должность олдермена менее двух лет и семь — в течение нескольких месяцев; в XVI столетии четыре олдермена являлись таковыми менее двух лет, 20 олдерменов — несколько месяцев и 13 олдерменов — всего несколько дней^{439}. Совершенно очевиден больший динамизм в обновлении лондонского муниципалитета в XVI в. за счет усилившейся мобильности внутри олдерменской элиты. Однозначно ответить на вопрос, почему так происходило, не представляется возможным из-за специфики источников, но некоторые штрихи прорисовать необходимо.

Причин для столь кратковременного пребывания некоторых олдерменов в муниципалитете, видимо, несколько. Прежде всего, обновление его состава осуществлялось вследствие естественных причин — болезней и кончины олдерменов, многие из которых покидали властные структуры города незадолго до ухода «в мир иной» или непосредственно в связи с таковым. Так было и с упомянутыми Джоном Мичеллом, Уильямом Уайкингом и Джоном Локом, а также с Джоном Тэйтом, торговцем предметами роскоши и олдерменом 1485–1515 гг., Ричардом Чаури, торговцем солью и олдерменом 1481–1509 гг., с суконщиком Джоном Норманом, олдерменом 1441–1468 гг., и еще с целым рядом олдерменов XV в.^{440}

И в XVI столетии зафиксировано много аналогичных случаев. Бакалейщика Энжела Дана избрали олдерменом 3 марта 1506 г. Он занимал эту должность до 14 июня того же года, а 2 декабря 1506 г. умер^{441}. Торговец предметами роскоши Джон Уэст был избран олдерменом 23 октября 1515 г., оставил эту должность 1 сентября 1517 г., а 18 сентября того же года скончался^{442}. Еще один торговец предметами роскоши Джон Хэйдон значился олдерменом с 27 сентября по 13 декабря 1582 г., хотя умер еще 28 ноября^{443}. Олдерменам явно потребовалось некоторое время для того, чтобы подыскать подходящую кандидатуру на освободившуюся вакансию. Торговец рыбой Уильям Туэйт стал олдерменом 15 февраля 1597 г., а уже 6 октября умер; нового олдермена — Кристофера Ходдесдона, галантерейщика, — сумели избрать на освободившееся место 17 октября 1597 г., но 2 апреля 1600 г. этот олдермен по каким-то соображениям предпочел уйти из муниципалитета^{444}.

Как видим, иногда олдермены оставались в должности до самой кончины, и требовалось определенное время, примерно две недели, чтобы на освободившуюся вакансию избрали нового олдермена.

Здесь, на наш взгляд, уместно поставить вопрос о возрасте, в котором лондонские купцы могли избираться олдерменами. Данных на этот счет — единицы, что делает их еще более ценными. Известно, что торговец предметами роскоши Адам Фрэнси появился на свет около 1315 г., в 1352 г., в возрасте, примерно, 38 лет, был избран олдерменом Лондона, а умер в 1375 г., преодолев 60-летний рубеж^{445}. Джон Пайел родился в 1314 или 1319 г.^{446}, олдерменом стал в 1369 г. в возрасте 56 или 51 года, мэром Лондона — в 1372 г.^{447} (когда ему исполнилось 59 или 54 года), умер в мае 1382 г. в возрасте 69 или 64 лет. Сэр Эндрю Джадд, меховщик, олдермен 1541–1558 гг., родился около 1495 г., т.е. стал олдерменом в возрасте, примерно, 46 лет^{448}. Суконщик и олдермен 1547–1554 гг. Джон Лэмбард был избран олдерменом в 47-летнем возрасте (род. в 1500 г.)^{449}. Роланд Хэйвуд, сукнодел, родился около 1520 г., олдерменом был избран в 1560 г., т. е. в возрасте, примерно, 40 лет (оставался в этой должности до своей кончины в 1593 г.)^{450}. Торговец предметами роскоши, Лайонел Дакет в 1537 г. получил статус фримена Лондона, а в 1564 г., скорее всего, в возрасте 42–44 лет, был избран олдерменом, каковым оставался до самой своей смерти в 1587 г.^{451} Суконщик Джон Бранч, родившийся около 1515 г., приобрел статус полноправного горожанина в 1339 г., в 24 года; стал олдерменом в 1571 г., в довольно зрелом возрасте, примерно, 56 лет (покинул эту должность в 1588 г., когда и умер)^{452}.

Таким образом, лондонские купцы попадали в муниципалитет в качестве олдерменов в возрасте около 40 лет. К этому времени они представали вполне сформировавшимися и успешными людьми, имевшими свой «бизнес», внушительный материальный достаток, определенный вес и авторитет в купеческом и в городском сообществе, а также необходимые дружеские и деловые знакомства и связи, что в значительной мере позволяло им попадать во властные структуры Лондона.

Некоторые олдермены оставляли должность в расцвете лет и сил. Так, например, Томас Уолсингем, покинувший должность олдермена в 1429 г., оставался на страницах лондонской истории вплоть до своей кончины 11 ноября 1458 г.^{453} Джон Кроук оставил муниципалитет в декабре 1470 г., но еще в течение 11 лет продолжал успешно торговать мехами и прочими разнообразными товарами^{454}. Сукнодел Ричард Фолкс, ушедший из властных структур Лондона в 1560 г., после четырех лет службы в качестве олдермена, умер лишь 11 декабря 1570 г., т.е. спустя 10 лет^{455}. Торговец солью Джон Дент прослужил в качестве олдермена всего несколько дней — с 10 по 26 июня 1589 г., но умер 18 декабря 1595 г.^{456} Ричард Стэппер, тоже сукнодел, занимавший должность олдермена 16 дней — с 10 по 26 октября 1594 г., умер 12 июля 1608 г.^{457} Торговец железными изделиями Роберт Чемберлен был олдерменом с 29 июля по 19 октября 1596 г., а скончался 23 декабря 1607 г.^{458} Бакалейщик Оливер Стил, олдермен с 19 октября 1596 г. по 17 января 1597 г., судя по источникам, умер 6 июня 1622 г.^{459}

Мы подсчитали, что 12 из 14 олдерменов, занимавших эту должность от нескольких дней до двух лет в XV в., и только 14 из 37 столь же «кратковременных» олдерменов XVI столетия оставили ее по причине своей кончины; остальные по каким-то причинам ушли из муниципалитета^{460}. Возможно, что для этих и прочих, поступивших аналогичным образом, олдерменов предпочтительнее оказалась их торговая деятельность, приносившая немалые дивиденды, а служба в муниципалитете требовала слишком много времени, сил и материальных затрат. Наиболее ярко это проявилось в XVI в. в связи с расширением коммерческой деятельности богатейших лондонских купцов. Ф. Фостер подсчитал, что в елизаветинский период на заседаниях «Совета олдерменов» обычно присутствовали 15 человек. Некоторые из олдерменов из-за болезни или вследствие занятости не посещали ассамблеи на протяжении месяца и более, но это были исключительные случаи. Особенно тяжело приходилось мэрам, обязанным присутствовать на каждом заседании, что наносило немалый ущерб их деловым интересам. В результате и мэры, и обычные олдермены вынуждены были находить компромиссы, балансировать, отдавая предпочтение то торговле, то исполнению своих властных полномочий и обязанностей. Это наглядно проявилось в деятельности Роланда Хэйвуда: в 1569 г. он присутствовал на 56 из 84 заседаний (т.е. на 67%), в 1577 г. — на 84 из 100 (т.е. на 84%, при этом он председательствовал на 57% заседаний), в 1593 г. (год его смерти) — на 62 из 97 заседаний (что составило 64%)^{461}. Участвовать в работе всех заседаний этот олдермен не мог, как и, надо думать, другие его «коллеги».

Весьма обременительными для олдерменов были и сопутствующие должности материальные затраты. В частности, олдермен XVI в. Ричард Мартин истратил за время пребывания в должностях шерифа и дважды мэра Лондона сумму в 7 тыс. ф.; его «коллега» Пембертон только за год своего мэрства «расстался» с 4–5 тыс. ф.^{462} Возможно, что серьезные финансовые затруднения олдермена Томаса Лоджа, приведшие его в долговую тюрьму, также были вызваны большими расходами, призванными обеспечить ему достойное пребывание в должности мэра. Безусловно, все это представлялось большой и даже слишком большой ценой, уплачиваемой за участи во властных структурах города. И не все олдермены соглашались на такие условия, не все могли позволить себе изъять из торгового оборота столь крупные средства.

Было и еще одно обстоятельство, вынуждавшее олдерменов оставлять свою должность. Небезызвестный Томас Уолсингем так объяснил причину своего нежелания оставаться олдерменом: «В связи с тем, что приходится много заниматься службой короля»^{463}. Видимо, ему приходилось выполнять многочисленные королевские поручения, что делало крайне сложным совмещение службы королю с выполнением обязанностей олдермена. Этот факт лишний раз подчеркивает существование довольно тесной связи между купеческой олдерменской элитой Лондона и королевской властью. Причем иногда служба королю оказывалась предпочтительнее и, видимо, выгоднее, чем административная служба горожанам.

Здесь, на наш взгляд, уместно сказать, что отдельные олдермены находились непосредственно на службе у короля. Их можно было встретить в XIV в. среди королевских виночерпиев[79], казначеев[80] и коронеров[81]; королевских виночерпиев и коронеров (King's Butler and Coroner); главных судей казначейства (Chief Baron Exchequer), а в XV–XVI вв. — среди членов Тайного совета^{464}. Так, в XIV столетии королевскими виночерпиями, казначеями и коронерами (King's Butler, Chamberlain and Coroner) были Уильям Трэнт (в 1301–1307 гг.), суконщик Стефен Абиндон (в 1316–1325 гг.); королевскими виночерпиями и коронерами (King's Butler and Coroner) — торговец пряностями Бенедикт де Фолшем (в 1325–1326 гг.), знаменитый Ричард де ля Поль (в 1327–1338 гг.), виноторговец Джеффри Ньюнтон (в 1376–1380 гг.); а Томас де Лоудлав, избранный олдерменом в 1361 г., в 1365–1373 гг. выполнял обязанности Главного судьи Казначейства (Chief Baron Exchequer)^{465}. А вот Уильям Фиц-Уильям, олдермен 1504–1534 гг., торговец готовым платьем, был казначеем кардинала Уолси^{466}. Членами Тайного совета являлись ювелир Эдмунд Шаа, олдермен 1473–1488 гг., (в 1483 гг.) и торговец предметами роскоши Джон Элейн, олдермен 1515–1546 гг.^{467}

Отметим, что олдерменская среда отнюдь не приветствовала отказ своих «коллег» от должности. Тот же Томас Уолсингем был оштрафован, видимо, на весьма внушительную сумму, поскольку вместо уплаты штрафа обязался покрыть глазурью «в лучшем стиле» восточный фронтон Гилдхолла^{468}. Значительно меньше «повезло» Джону Гедни, тоже попытавшемуся отказаться от должности олдермена (которую он занимал в общей сложности 34 года), но безуспешно: его упорство было сломлено заключением в тюрьму и временным насильственным закрытием принадлежавших ему торговых лавок^{469}. Неудачей закончились и попытки олдерменов XVI в. Томаса Куртса и Джона Бранча отказаться от своих должностей^{470}. А вот олдермен 1556–1560 гг. Ричард Фолкс добился освобождения от должности, уплатив штраф в 200 ф.^{471} Одержал победу в своем противостоянии олдерменской элите и Филипп Гантер: в 1569 г. его избрали олдерменом, но, заплатив штраф в 400 ф., он избавился от «столь обременительной обязанности»^{472}.

Скорее всего, эти крупнейшие купцы-авантюристы, осуществлявшие торговлю сукном, воском, бумазеей, шелком, железом, смолой не только с городами Англии, но и с Антверпеном, Байонной, Ганзейскими городами^{473}, не были заинтересованы в том, чтобы их внимание, средства, время и энергия отвлекались на выполнение служебных обязанностей в муниципалитете в ущерб торговле — их главному занятию. Тем более что отдельные олдермены XVI в. занимали важные позиции во вновь возникавших крупных торговых компаниях. В частности, казначеями Левантийской компании были: Поль Бэйнинг, бакалейщик, олдермен 1593–1616 гг., — в 1600–1602 гг.; сэр Леонард Холлидэй, торговец готовым платьем, олдермен 1594–1612 гг., — в 1602–1604 гг.; Ричард Чемберлен, торговец железными изделиями, олдермен 1596–1607 гг., — в 1602–1607 гг.; казначеем Виргинской компании в 1609–1620 гг. был сэр Томас Смит, галантерейщик, олдермен 1599–1625 гг.^{474}

Случалось также, что Совет олдерменов по собственной инициативе отстранял некоторых олдерменов от должности. Так поступили, в частности, в отношении трех олдерменов XIV в. — Адама де Бари, Ричарда Лайенса и Джона Пэче. Все они были обвинены в злоупотреблениях по службе, а именно — в присвоении денег городской общины. Факт, свидетельствующий о далеко небескорыстном характере отдельных представителей лондонской правящей элиты. Такая же участь постигла и олдерменов XV в. Хэмфри Хэйфорда и Джона Пломера, обвиненных в измене в связи с их политическими симпатиями Ланкастерам (впоследствии, на фоне изменения политической ситуации, они были восстановлены в должности)^{475}.

Отказ от должности не был массовым явлением во властных структурах Лондона XIV–XVI вв. Большинство олдерменов выполняли свои обязанности, как предусматривало городское законодательство — пожизненно. Вот только некоторые примеры. Упомянутый выше Джон Норман, олдермен 1440–1468 гг., скончался 4 октября 1468 г.; Ричард Чаури на протяжении 29 лет — с 1480 по 1509 гг. — находился в должности олдермена Лондона, пока не умер 27 ноября 1509 г.; Уильям Рэмингтон, олдермен 1484–1511 гг., скончался 27 июня 1511 г.; Джон Элейн был избран олдерменом 13 февраля 1515 г. и оставался таковым до 17 сентября 1545 г., а умер 15 января 1546 г.; Томас Рэмси был на посту олдермена с 1566 по 1590 гг., пока не умер; Роланд Хэйвуд, олдермен с 19 сентября 1560 г. по 7 февраля 1594 г., скончался 4 марта 1594 г.^{476},[82] Можно предположить, что Джон Элейн и Роланд Хэйвуд были больны или немощны и не могли в полную силу выполнять свои служебные обязанности, когда покидали муниципалитет незадолго до смерти. В любом случае в вопросе о сроках пребывания в должности олдермена и причинах отказа от нее невозможно подвести все под общий знаменатель. Необходим индивидуальный подход к каждому конкретному случаю. Хотя общую тенденцию, направленную на усиление мобильности и обновление состава лондонского олдерменства в XVI в., все же удалось выявить.

Многие олдермены концентрировали в своих руках несколько ключевых должностей. Так, среди олдерменов XIV и особенно XV–XVI вв., судя по данным источников, популярностью пользовалась должность аудитора (Auditor) — ревизора, осуществлявшего надзор за расходованием городских средств и деятельностью городских органов власти. Должность лондонского аудитора была выборной. Предусматривалось ежегодное избрание ревизоров, которыми могли стать и олдермены, и неолдермены. Одни и те же лица избирались на эту должность от одного до пяти раз, но только на один год. В результате в XIV в. аудиторами были 70 олдерменов, причем, 53 из них совмещали эти две должности, девять значились аудиторами до избрания олдерменами, восемь — до и после того, как стали олдерменами^{477}. Следовательно, никаких ограничений на возможные варианты сочетания должностей олдермена и аудитора не наблюдалось. Дважды становились аудиторами 18 олдерменов, трижды — 10 олдерменов, 4 раза — три, 5 раз — 1 олдермен (Томас Уэлфорд) и остальные олдермены XIV столетия — по одному разу.

В XV в. уже 120 олдерменов избирались аудиторами: 56 — во время своего олдерменства, 25 — до такового, 39 — до и во время пребывания в должности олдермена^{478}. При этом 39 олдерменов становились аудиторами дважды, 7 олдерменов — трижды и 2 олдермена — четырежды, остальные — по одному разу.

В XVI столетии аудиторами становились 110 олдерменов: 39 — во время пребывания в должности олдермена, 55 — до олдерменства, 16 — до и во время службы в качестве олдерменов^{479}. Из них: 16 олдерменов находились в должности аудитора дважды, 2 олдермена — трижды, остальные — по одному разу. Едва ли можно ставить под сомнение, что должность аудитора фактически постоянно находилась в руках олдерменов, как и должности мэра и шерифов.

В таблице 4 представлены обобщенные данные о количестве олдерменов — аудиторов XIV–XVI вв. из разных ливрейных компаний Лондона^{480}.

Неудивительно, что большинство аудиторов принадлежали к компаниям торговцев предметами роскоши (75 олдерменов стали ревизорами), суконщиков (41), бакалейщиков (39), положение которых неизменно укреплялось на протяжении XIV–XVI столетий. Вновь необходимо констатировать снижение административной активности представителей компании торговцев рыбой при достаточно высокой численности олдерменов-аудиторов из их среды. Уменьшается также значение компании торговцев вином, а торговцы шерстью и пряностями с XV в. вообще сходят с политической сцены. Как и в случае с мэрами и шерифами, постепенно усиливают свое влияние на должность аудитора галантерейщики, торговцы солью, сукноделы, торговцы готовым платьем, меховщики.

Среди лондонских олдерменов встречаются также городские казначеи (City Chamberlain): семь олдерменов занимали эту должность в конце XIII–XV вв. Это торговцы предметами роскоши Саймон де Пэрис (в 1298–1300 гг.), Генри Сэчфорд (в 1328–1336 гг.), Стефен Спэлмен (в 1391–1404 гг.), Джон Миддлтон (в 1449–1450 гг.) и Уильям Пэрчес (в 1484–1492 гг.), торговец пряностями Уильям Эйншем (в 1374–1378 гг.) и торговец готовым платьем Роберт Коулвич (в 1463–1474 гг.)^{481}.

В качестве смотрителей Лондонского моста (Warden London Bridge) олдермены выполняли обязанности по его охране и обеспечению нормального функционирования. Среди таковых в XIV в. оказались девять человек. Ювелир Генри Глостер занимал эту должность в 1315–1319 гг.; торговец пряностями Анкетин де Джизорс — в 1315–1319 и в 1332–1336 гг.; канатчик Джон Вивьен — в 1320–1321 гг.; оружейник Уолтер Нил — в 1336–1337 гг.; торговцы рыбой — Джон Лоукин (в 1342–1350 гг.) и Джон Литтл (в 1350–1352 гг.); суконщик Джеймс Эндрю — в 1350–1352 гг.; виноторговец Генри Веннер — в 1353–1355 гг.; бакалейщик Джон Хоу — в 1381–1388 гг.^{482} Обратим внимание на присутствие среди олдерменов, занимавших должность смотрителя Лондонского моста в первой половине XIV в., представителей ремесленных гильдий — канатчиков и оружейников. Уже с конца 30-х гг. этого столетия ремесленники в олдерменской среде больше не встречаются. Скорее всего, путь в олдермены для них окончательно был закрыт.

В XV столетии смотрителей Лондонского моста из числа олдерменов было всего четверо. Это бакалейщики — Уильям Чайчел, который находился на данной должности в 1401–1404 гг., Уильям Севеноук — в 1404–1406 гг., и Уильям Уэтенхол — в 1434–1438 гг.; а также торговец железными изделиями Николас Джеймс — в 1417–1418 гг.^{483} После 1438 г. эта должность в наших документах не зафиксирована.

В XIV в. лондонские олдермены занимали также должности: городского клерка — один олдермен (Роджер де Дэпхам — в 1335 г.), рикордера — восемь человек[83]; помощника коронера (Deputy coroner) — два человека (Джон де Уинтри — в 1290–1304 гг., и тот же Джон де Уэнгрейв — в 1310–1320 гг.); главного констебля Тауэра (Joint Constable Tower) — 2 олдермена (торговцы пряностями — Джон де Джизорс и Ричард де Бетойн — в 1326 г.)^{484}.

В XV–XVI столетиях такие должности преимущественно судебного и административно-полицейского характера исчезают из наших источников — ни одного олдермена, избранного хотя бы на одну из них, обнаружить не удалось. А вот олдермены, осуществлявшие функции сборщиков пошлин (Collector Customs) в Лондонском порту, т.е. находившиеся в должности фискального характера, зафиксированы в XIV и в XVI вв. В XIV столетии — это три олдермена: Уильям Серват — в самом начале века, торговец пряностями Джон Черчмен — в 1368–1369 гг., бакалейщик Николас Брембр — в 1379–1386 гг.^{485} Любопытно, что Джон Черчмен, видимо, желая улучшить условия своей деятельности, даже выстроил на собственные средства участок таможни в столице, где взвешивались тюки с шерстью, устанавливались и взимались пошлины, чем заслужил благодарность лондонцев^{486}.

В XVI в. два олдермена были сборщиками пошлин: меховщик Ричард Сэлтонстол и галантерейщик Уильям Ридер — в последней четверти XVI в.; а галантерейщик Генри Биллинсгейт в 1589 г. возглавлял таможенное казначейство Лондона^{487}.

В источниках содержится интересная информация о том, что на протяжении XIV в. девять олдерменов возглавляли существовавшее в Лондоне братство св. Антония[84]. Среди них: четыре торговца пряностями — отец и сын Долсли, первый — олдермен 1348–1362 гг. (его дочь постриглась в монахини), второй — 1355–1360 гг.; Джон Нотт и Роберт Хэтфилд, олдермены 60–70-х гг.; пять бакалейщиков — Бартоломью Фрэстлинг, Джон де Гануодби, Джон Мэринс, Ричард де Прэстон и Николас Брэмбр, олдермены 50–80-х гг.^{488}

В течение XIV — первой четверти XVI столетий из числа олдерменов выбирались настоятели собора св. Троицы в Лондоне[85]. Известно, что в XIV в. эту должность занимали семь олдерменов, в XV–6, в XVI–4 (с 1505 по 1524 гг.)^{489}.

Интерес олдерменов к собору св. Троицы не случаен: вместе со званием настоятеля они получали церковные владения и доходы. Иногда это порождало серьезную конкуренцию. Так, по свидетельству источника, 21 апреля 1445 г. была получена королевская санкция на избрание настоятелем собора св. Троицы олдермена Томаса Помроя. И лишь 23 мая следующего года после длительных споров его избрание было признано и олдерменами, и канониками собора^{490}.

В XVI в. олдерменов тоже привлекают должности, имеющие отношение к церкви, но само их содержание меняется. Прежде всего, это должности экономического характера, связанные с участием олдерменов в деятельности крупнейших торговых компаний, а также с Реформацией и секуляризацией церковных имуществ. С 1547 г. появляется целая группа олдерменов — 18 человек, занимавших должность казначея госпиталя св. Варфоломея. С 1560 г. девять олдерменов становились казначеями госпиталя св. Томаса и один олдермен был казначеем госпиталя св. Бэтлема и исправительного дома Бридуэлл. С 1557 г. лондонские олдермены становятся также главными контролерами (8 человек) и главными смотрителями (17 человек) госпиталей. С того же 1557 г. 13 олдерменов занимали должность генерального инспектора госпиталей. С 1551 по 1563 гг. оформляются должности президентов госпиталей и исправительных домов: госпиталя св. Варфоломея — 8 олдерменов, св. Томаса — 14, госпиталя св. Бэтлема и исправительного дома Бридуэлл — 18, госпиталя Христа — 7 олдерменов. Помимо этого, некоторые олдермены являлись президентами нескольких богоугодных учреждений: госпиталя св. Бэтлема и исправительного дома Бридуэлл и госпиталя св. Варфоломея — три олдермена, госпиталя св. Бэтлема и исправительного дома Бридуэлл и госпиталя св. Томаса — три, госпиталя св. Бэтлема и исправительного дома Бридуэлл и госпиталя Христа — два олдермена^{491}. Среди тех, кто в разных сочетаниях занимал перечисленные выше должности встречаются многие олдермены. Так, ювелир сэр Мартин Боувз, олдермен 1536–1566 гг., в 1547 г. исполнял обязанности казначея госпиталя св. Варфоломея, в 1557–1566 гг. — главного контролера госпиталей^{492}. Уже упоминавшийся сэр Эндрю Джадд, олдермен 1541–1558 гг., меховщик, в 1547–1548 гг. был казначеем госпиталя св. Варфоломея, в 1557–1558 гг. — генеральным инспектором госпиталей^{493}. Сэр Уильям Гаррард, олдермен 1547–1571 гг., галантерейщик, в 1548–1549 гг. занимал должность казначея госпиталя св. Варфоломея, в 1558–1559 гг. — президента Бэтлема и Бридуэлла, в 1566–1567 гг. — генерального инспектора госпиталей, в 1567–1571 гг. — главного контролера госпиталей. Его сын — сэр Джон Гаррард, олдермен 1592–1625 гг., тоже галантерейщик, продолжил дело отца: занимал должности казначея и президента госпиталя св. Томаса^{494}. Знакомый нам сэр Роланд Хэйвуд, олдермен 1560–1594 гг., сукнодел, в 1561–1563 гг. был президентом Бэтлема и Бридуэлла, в 1572–1593 гг. — президентом госпиталя св. Варфоломея, в 1582–1586 гг. — генеральным инспектором госпиталей, в 1582–1593 гг. — главным контролером госпиталей^{495}.

Функции казначеев, президентов, инспекторов и контролеров госпиталей и исправительных домов в разные годы осуществляли: торговцы предметами роскоши (4 человека), торговцы готовым платьем (5 человек), бакалейщики (9 человек), торговцы солью (3 человека), сукноделы (5 человек), торговцы рыбой (2 человека), торговцы железными изделиями (2 человека), ювелиры (2 человека), меховщики (2 человека), галантерейщики (6 человек), торговец вином^{496}.

Таким образом, должности, связанные с управлением и инспектированием госпиталей и исправительных домов Лондона, в XVI в. занимали олдермены из всех «Двенадцати Больших ливрейных компаний», но их представительство было неодинаковым. Больше всего (9 человек из 41, или 22%) было бакалейщиков, галантерейщиков (в общей сложности 7 человек из 28, или 25%), сукноделов (всего 6 человек из 16, или 37,5%) и торговцев готовым платьем (5 человек из 27, или 18,5%). Затем следовали торговцы предметами роскоши и суконщики (по 4 человека из 49, или 8,2%, и 31, или 12,9%, соответственно), торговцы солью, ювелиры и меховщики (в общей сложности по 3 олдермена из 14, или 21,4%, 19, или 15,8%, и 15, или 20%), торговцы рыбой и железными изделиями (по 2 человека из 12, или 16,7%, и 14, или 14,3%), торговцы вином (один олдермен из пяти, или 20%).

Как видим, в процентном соотношении компании выстраиваются следующим образом: сукноделы, галантерейщики, бакалейщики, торговцы солью, меховщики, торговцы вином, готовым платьем, рыбой, ювелиры, торговцы железными изделиями, суконщики и торговцы предметами роскоши. Какие-либо закономерности здесь установить трудно. Обратим внимание лишь на то, что олдермены из двух самых богатых компаний, имевших наибольшее представительство в муниципалитете (торговцы предметами роскоши и суконщики), по каким-то причинам меньше всего были привлечены к службе по управлению госпиталями и исправительными домами и контролю над их деятельностью, прежде всего, в сфере финансов.

Статистическая обработка материала источников позволила установить, что лондонские олдермены могли занимать от трех до девяти муниципальных должностей последовательно и 3–4 — одновременно. Сочетания должностей были различны. В XIV в. 35 олдерменов (12,8%) были еще и мэрами, и шерифами; в XV в. таковых оказалось 12 человек (6,6%); в XVI в. — 93 человека (33,9%), что, очевидно, свидетельствует о большей степени концентрации этих важнейших должностей в руках олдерменов. В XIV столетии 15 олдерменов (5,5%), 49 олдерменов (27,1%) в XV в. и 35 олдерменов (12,8%) в XVI в. в то же время занимали должности мэра, шерифа и аудитора. Определенное снижение концентрации перечисленных четырех должностей у олдерменов XVI столетия по сравнению с XV в. произошло из-за некоторого падения их интереса к выполнению обязанностей аудитора на фоне явного повышения такового к более важным и престижным должностям мэра и шерифа. В XV в. 29 олдерменов (16%) являлись также шерифами и аудиторами, а 10 (5,5%) — мэрами и аудиторами. Только 24 олдермена, или 8,8% от общего количества, в XIV в., лишь 12, или 6,6%, — в XV в. и 24, или 8,8%, — в XVI в. не избирались больше ни на какую другую должность^{497}. Таким образом, процент олдерменов, проявлявших низкую административную активность, не выходил за рамки 8,8. Отметим также, что наиболее высокая степень концентрации власти олдерменами наблюдается в XV столетии, которое с этой точки зрения можно считать пиком административной активности столичных олдерменов. Можем утверждать, что именно в это время правящая элита Лондона достигла максимальной зрелости, пройдя в предыдущем веке сложный процесс окончательного формирования и конституирования, но, не столкнувшись еще с проблемами грядущего XVI столетия.

Приведенный выше материал подводит нас к выводу о том, что городское управление Лондона XIV–XVI вв. имело явную тенденцию к усилению олигархизации, к ограничению доступа в органы власти, к установлению своеобразных «закрытых корпораций» важнейших официалов.

В отдельных случаях можно говорить не только о пожизненном, но и о наследственном пребывании в должности. К. Плат полагает, что в XIV–XV вв. примерно ²/₃ сыновей лондонских олдерменов занимали должности своих отцов^{498}. Так, среди олдерменов конца XIII — конца XIV в. известны три представителя купеческой семьи Сели (отец, сын и правнук), занимавшие эту должность с перерывами в течение 26 лет^{499}. На протяжении 1240–1457 гг. олдерменами (на срок более чем 30 лет) избирались четыре купца из семьи де Фроуик — отец, два сына и правнук^{500}. С 1319 по 1469 гг. в лондонском муниципалитете (в общей сложности 37 лет) были представлены олдермены из семьи Константин — отец, два сына и правнук, причем, в 1336 г. старший сын сменил в этой должности отца, а в 1349 г. олдерменом стал и его младший брат^{501}. С начала 40-х гг. XIV в. и на протяжении всего XV столетия в истории Лондона и его муниципалитета был широко представлен многочисленный и активно действовавший семейный клан Фрэнси, включавший ювелиров, торговцев вином и предметами роскоши (по меньшей мере, 10 человек), трое из которых возглавляли корпорацию Сити в качестве мэров^{502}. В течение 1377–1496 гг. городские документы фиксировали трех олдерменов — выходцев из семьи Хорн (видимо, дед, внук и правнук), которые пребывали в должности 32 года^{503}. Олдерменами были дядя и племянник из семейства ювелиров Шаа (Shaa): Эдмунд — в 1473–1488 гг., Джон — в 1496–1504 гг.^{504} В 1463–1479 гг. должность олдермена занимал торговец предметами роскоши Джон Тэйт-ст.; в 1479–1501 гг. — его брат Роберт Тэйт-ст.; в 1485–1515 гг. — торговец предметами роскоши Джон Тэйт-мл., сын упомянутого выше Джона Тэйта-ст.; а в 1497–1500 гг. — Роберт Тэйт-мл., тоже торговец предметами роскоши, сын Роберта Тэйта-ст.^{505} За период 1460–1567 гг. «Служебные книги» зафиксировали пять олдерменов из семьи Лэмбардов. Это — торговцы предметами роскоши Джон, олдермен 1460–1470 гг., и Уильям, олдермен 1510–1515 гг., бакалейщики Николас, олдермен 1523–1533 гг., и Ричард, олдермен 1564–1567 гг., а также суконщик Джон Лэмбард, олдермен 1547–1554 гг.^{506} Олдерменами были отец и два сына семейства торговцев предметами роскоши Браун: Джон Браун — в 1470–1498 гг., Уильям Браун — в 1505–1514 гг. и Джон Браун-мл. — в 1523–1532 гг.^{507} Пополняли олдерменскую среду лондонского муниципалитета суконщик Уильям Уайт — в 1482–1504 гг. и два его внука — торговец готовым платьем Томас Уайт (в 1544–1567 гг.) и бакалейщик Джон Уайт (в 1554–1572 гг.)^{508}; а также меховщик Уильям Мартин (в 1483–1505 гг.) и его внуки — торговец предметами роскоши Роджер Мартин (в 1556–1574 гг.) и ювелир Ричард Мартин (в 1578–1617 гг.)^{509}.

Кроме того, в XIV–XVI вв. встречаются олдермены одной и той же фамилии, но достоверно выявить и проследить их родственные линии, к сожалению, не представляется возможным. Олдерменом 1481–1483 гг. был торговец предметами роскоши Джон Фишер, а в 1594 г. на эту должность избрали меховщика Эдуарда Фишера; в 1452–1472 гг. источники зафиксировали в качестве олдермена бакалейщика Ричарда Lee, а в 1593–1606 гг. — торговца готовым платьем Роберта Lee; в 1463 г. в должности олдермена находился торговец предметами роскоши Джон Лок, а в 1545–1550 гг. — Уильям Лок, также торговец предметами роскоши; суконщик Стефен Фабиан был олдерменом в 1468–1485 гг., тоже суконщик Роберт Фабиан избран олдерменом 1494–1513 гг.^{510}

В XVI в. в муниципальной элите Лондона отмечается по два представителя следующих купеческих семей: торговцев предметами роскоши де Грешем, торговцев готовым платьем Уилфорд, ювелиров и солеторговцев Рэд, галантерейщиков Вудрофф^{511}.

Очевидные родственные связи, таким образом, просматриваются в кругу олдерменской элиты Лондона на протяжении всего рассматриваемого периода XIV–XVI вв.[86]

Картина станет более наглядной, если учесть, что муниципальную среду Лондона буквально пронизывали узы родства и свойства. Интересные данные о родственных связях, скрепивших 28 олдерменов из состава 1580 г., приводит в своем исследовании Ф. Фостер^{512}. Оказывается, что четверо из них были свояками (brothers-in-law), трое других — зятьями (sonsin-law). Один из последних, олдермен Дрейпер, в свою очередь, имел двоих sons-in-law среди членов «Совета олдерменов»; другой, олдермен Старки, был женат дважды, и оба его тестя заседали вместе с ним в Совете 1580 г.

Картина тесных семейных отношений между олдерменами 1580 г. может быть дополнена сведениями об их родственных связях с олдерменами прошлых и будущих составов «Совета олдерменов». Известно, что один олдермен 1580 г. был внуком бывшего олдермена; трое — это сыновья олдерменов; двое — братья олдерменов; шестеро — свояки олдерменов; девять — зятья олдерменов; двое — отцы будущих олдерменов; семеро — тести олдерменов; один — дед будущего олдермена; один был женат на внучке олдермена; один женился на вдове олдермена; внучка олдермена из состава 1580 г. вышла замуж за олдермена.

К сожалению, имеющийся в нашем распоряжении материал не позволяет сказать, сколько точно семей олдерменов, сумевших монополизировать городское самоуправление, было в Лондоне в рассматриваемый период[87]. Однако обращает на себя внимание следующее обстоятельство: редко какие имена встречаются здесь дольше, чем на протяжении трех-четырех поколений. Административная элита Лондона была, по выражению М. Кин, «удивительным образом открытой»^{513} и, добавим, подвижной. В условиях интенсивных миграционных движений в Лондон и из него семейно-персональный состав городской элиты в XIV–XVI вв. отличался значительной мобильностью^{514}. Подъем по социальной лестнице, по крайней мере, до конца этого периода, оставался доступной перспективой для предприимчивых и богатых горожан.

Итак, элита деловых людей Лондона XIV–XVI вв. была представлена олдерменами — «достойными людьми», возглавлявшими административные районы города, принадлежавшими к самой богатой части фрименов «Двенадцати Больших ливрейных компаний» и служившими важнейшим социальным и административным источником для комплектования и пополнения учреждений муниципальной власти и должностных лиц, прежде всего, высшего уровня — мэра (избиравшегося только из олдерменов), шерифов, рикордеров, чемберленов и т.д.

Власть, существовавшую в Лондоне рассматриваемого периода и осуществлявшуюся представителями олдерменской среды, можно, на наш взгляд, квалифицировать как олигархическую. Для такой власти было характерно:

1. Формирование городских органов власти и состава высших служащих, как правило, не путем подлинных выборов, а, по сути, путем кооптации в течение всех трех столетий.

2. Сосредоточение в одних руках нескольких важнейших постов (от трех до девяти последовательно, 3–4 одновременно) на протяжении длительного времени при постепенном падении в XV–XVI вв. престижа должностей административно-полицейского характера и, напротив, возрастание интереса, особенно у олдерменов XVI столетия, к финансово-хозяйственным должностям.

3. Пожизненное, как правило, пребывание во власти олдерменов, зачастую перерастающее в пожизненно-наследственное пребывание во властных муниципальных структурах представителей определенных олдерменских семей.

4. Очевидно прорисовывающиеся деловые связи между правящими фамилиями, а также многоплановые и разветвленные узы родства и свойства, пронизывающие олдерменскую среду.

5. Существование довольно тесных взаимоотношений между представителями олдерменской элитой и короной: мэр и шериф, избиравшиеся из числа олдерменов, официально рассматривались не только городскими, но и королевскими чиновниками. Кроме того, отдельные олдермены находились непосредственно на службе у короля.

6. Относительная замкнутость состава, определявшаяся принадлежностью к высшей имущественной и социально-правовой группе (фримены, обладающие, по меньшей мере, 1 тыс. ф. в XIV–XV вв. и 1,5 тыс. ф. в XVI столетии и входящие в состав крупнейших ливрейных компаний) при общей высокой социальной мобильности городского населения и состава самой элиты.

Обращает на себя внимание, с одной стороны, определенное ужесточение в XVI в. критериев для олдерменов, нашедшее отражение в первую очередь в повышении имущественного ценза и имевшее целью, в том числе, затруднить доступ в элитарную среду, сделать ее более закрытой. С другой стороны, именно в XVI столетии наблюдается наивысшая степень мобильности олдерменской группы и обновления ее состава при сохранении основного элитарного «ядра» олдерменов, которое становится более заметным и ярко выраженным на фоне усилившейся социальной подвижности.

Можем предположить, что городская элита Лондона XIV–XVI вв. не была однородной по своему составу. Скорее всего, речь должна идти о существовании так называемой «около олдерменской» группы лондонских фрименов, из которой по административным округам во главе с олдерменами и, видимо, под их контролем выбирались советники, пополнявшие, в свою очередь, сообщество олдерменов, составлявших высшую или собственно городскую элиту. Вероятно, советники были немаловажным резервом для избрания и назначения низших должностных лиц муниципалитета.

Но и подобное деление элитарного слоя Лондона, на наш взгляд, еще не определяет и далеко не исчерпывает всей его структуры. Очевидно, что и сама олдерменская элита не представляется монолитно единой и безусловно сплоченной. Положение тех или иных семей и даже группировок в ее составе было различным как в экономической (хотя бы их принадлежность к разным ливрейным компаниям со всеми вытекающими из этого факта последствиями), так и политической сферах. Можно предположить, что именно противоречия социально-экономического характера, столкновение хозяйственных (торгово-финансовых) интересов во многом обостряли отношения внутри олдерменской среды и даже приводили к конфликтам на почве замещения вакантных должностей и, следовательно, пополнения и неизбежного обновления состава муниципалитета и самой элиты.

Таким образом, структура городской элиты Лондона в рассматриваемый период представляется, по крайней мере, трехступенчатой: низшая группа — советники; элитарный слой — олдермены, внутри которого необходимо выделить условно «средний» уровень и «высшую» элиту, имея в виду такой общепризнанный критерий как «степень муниципальной активности» или «концентрации должностей». Именно последняя элитарная группа составляла верхушку муниципального аппарата, была носителем муниципальной политики и связующим звеном между всем бюргерством и властью вообще[88].

Вхождение в сферу муниципальной власти, осуществление властных полномочий, безусловно, было уделом и привилегией богатейшей части деловых людей Лондона, позволяло вступать в диалог с короной и городской общиной, реализовывать свои политические амбиции и интересы, которые подчас совпадали с интересами большинства фрименов. С другой стороны, обладание властью давало возможность контролировать жизнь в городе, использовать экономические возможности и потенциал Лондона с целью продвижения собственных коммерческих предприятий. И именно коммерция в тех или иных формах — торговля, кредит, правительственные финансы, инвестиции в недвижимость, предпринимательство — составляла «универсальную и эффективную основу»^{515} деятельности деловых людей, позволяя некоторым из них добраться до вершин власти в городе и быть вовлеченными в водоворот социальных политических событий в королевстве.

Очевидно, что Лондон, являвшийся важнейшим торговым и производственным центром и портом страны, имевший обширное и сложное городское хозяйство (гавани и причалы, набережная с размещенными на ней складами, весовыми, контрольными и таможенными пунктами, мост, городские стены и ворота, корабли, используемые для торговли, транспортных и военных целей, рынки, торговые помещения, мастерские и общественные здания различного назначения), предоставлял все необходимые условия для многоплановой коммерческой деятельности горожан, торговавших и занимавшихся ростовщичеством, арендными операциями с землей и постройками, извлекавших доходы из ремесел и промыслов, нанимавших рабочих и служащих. Наиболее богатыми и влиятельными людьми в городском социуме становились как раз те, кто оказывался широко вовлечен в сферу разнообразной коммерческой деятельности. Чем бы и в каких соотношениях ни занимались лондонские купцы, предприниматели, финансисты, именно коммерция лежала в основе их деловой жизни, их статуса в городской общине, в которой почти невозможно было найти горожанина, так или иначе не втянутого в торгово-предпринимательские дела различных уровней и масштабов.

Уже сами по себе названия компаний, в которые входили олдермены, позволяют говорить о том, что их основополагающим занятием была торговля. Убеждает в этом и более близкое знакомство с некоторыми из ливрейных компаний Лондона и их представителями из числа олдерменов. В первую очередь это — торговцы предметами роскоши (мерсеры), суконщики (дрейперы), бакалейщики, а также торговцы рыбой, готовым платьем, железными изделиями, солью, вином, ювелиры, меховщики, галантерейщики, купцы-сукноделы.

Среди торговцев предметами роскоши встречаем имена известнейших лондонских купцов-олдерменов: Саймона и Адама Фрэнси, Ричарда Уайттингтона, Джона Уоллеса, Уильяма Эстфелда, Генри Фроуика, Джеффри Фелдинга, Джеффри Болейна, Джона и Роберта Тэйтов, Генри Колета, Николаса Элвина, Ричарда Хэддона, Ричарда и Джона Грэшемов, Роджера Мартина и многих других. Напомним, что именно к этой компании принадлежало большинство олдерменов XIV–XVI вв. Мерсеры были самой богатой компанией, доказательства чему находим среди относящихся к ее деятельности актов. Из общей суммы в 4017 ф., собранной Городским советом Лондона в 1488 г. по требованию Генриха VII, почти 64% (2 тыс. 562 ф.) предоставили шесть корпораций, список которых открывает компания торговцев предметами роскоши: ее взнос равен 740 ф., в то время как занимающие второе место бакалейщики внесли лишь 455 ф., а следующие за ними суконщики — 420 ф.; по 280 ф. внесли торговцы рыбой и ювелиры^{516}.

Источником накопления богатств купцами этой самой респектабельной и влиятельной лондонской компании служила торговля^{517}. Некоторое представление о ней дают имущественные описи последних десятилетий XIV столетия. Одна из них составлена в 1389 г.: на полках в лавке Эдмунда Пэйтона обнаружено 12 кусков тканей различных сортов, как английских, так и импортных, а также постельные принадлежности, 60 страусовых перьев, изюм и значительный запас красного вина стоимостью 13 ф.^{518} Столь же разнообразные товары оказались в лавке Джона Бэши, умершего в 1394 г. В опись включены наименования 62 видов товаров, большую часть которых (51 наименование) составляют 25 сортов шерстяных, льняных, шелковых и хлопчатобумажных тканей, мотки шелковых и льняных нитей, богатый набор постельного белья, шелковые подвязки, платки различных сортов, т.е. товары текстильного производства, а также рыболовная сеть, гребни из слоновой кости, бисер, медные, латунные и бронзовые кольца^{519}.

Хотя в обеих лавках ассортимент товаров весьма разнообразен, главными являлись всевозможные ткани и изделия из них. И по количеству, и по объему стоимости преобладали импортные товары, доставленные из Вестфалии, Кельна, Неаполя, Милана, Парижа, Камбрэ, Куртрэ, Брабанта — таков был размах торговли этих купцов XIV столетия. Описи показывают также, что мерсеры, к числу которых принадлежали Эдмунд Пэйтон и Джон Бэши, торговали и галантереей, а также конкурировали с виноторговцами, импортируя вино.

Большим разнообразием отмечена торговля мерсеров XIV в. Адама Фрэнси и Джона Пайела. Ее основу составлял экспорт шерсти, которую они, по меньшей мере, с 1350 г.[89] закупали в аббатстве Салби в Нортхемптоншире^{520}.[90] Причем делали это при помощи своих агентов-факторов, что свидетельствует не только о масштабности деятельности конкретных лондонцев в графстве, но и об организации самой торговли.

Особо прочные контакты Адам Фрэнси сумел установить с фландрскими городами. Известно, что еще в 1339 г. он отправился в Брюгге, где по торговым делам провел несколько лет. В 1365–1366 гг. он экспортировал туда крупную партию шерсти (524 сэка[91] и 11 Ms кловов[92]) общей стоимостью в 1 тыс. 217 ф. 19 ш. 1¹/₂ п.^{521} Торговый корабль «Ла Лоуренс», принадлежавший Адаму и Саймону Фрэнси, его кузену, тоже мерсеру, регулярно курсировал между Слейсом и Ньюкаслом, Слейсом и Лондоном, перевозя сельдь, вайду и, возможно, шерсть. Торговал Адам также с Ганзейскими городами и Италией, откуда импортировал самые разнообразные товары^{522}.

Что касается Джона Пайела, то его торговая деятельность отличалась исключительной широтой и разноплановостью. Являясь владельцем нескольких кораблей, он принимал активное участие в торговле на английских и иноземных рынках. В частности, он экспортировал сукно, одежду и другие товары в Бордо, Лиссабон и Испанию^{523}. Видимо, не последнюю роль в установлении торговых связей Пайела с Испанией сыграло его путешествие в 1363 г. в Сантьяго-де-Компостела^{524} — не только один из важнейших центров христианского паломничества, но и экономически развитый город[93]. Известно также, что этот мерсер занимался поставками в Лондон продуктов питания и товаров повседневного спроса, главным образом, из Восточного Мидленда и Сассекса^{525}. Торговые агенты Джона действовали также в Хантингдоне и Честере^{526}.

Старейшей лондонской компанией, существовавшей уже в XII в., была компания суконщиков. Главным предметом ее торговли изначально была шерсть, а, примерно, с середины XIV в. к шерсти добавились шерстяные ткани и одежда. Среди наиболее влиятельных лондонских суконщиков XIV–XVI вв. источники называют олдерменов Стефена Броуна, Джона Нормана, Ральфа Джосселина, Джона и Уильяма Стоккеров, Уильяма Уайта, Ричарда Годдарда и многих других. Вероятно, именно в экспорте сукон столичное купечество смогло сконцентрировать значительные капиталы.

Представление о торговле суконщиков дает сохранившаяся от 1414 г. опись товаров, находившихся в лавке Джона Оливера. Там были обнаружены: 110 кусков самой разнообразной шерстяной ткани, 222 шерстяных одеяла, 38 мотков нитей, 108 чулок разных цветов, скатерти, салфетки и прочее столовое, а также постельное белье, одежда из бархата и вельвета, броши, жемчуга, кольца, браслеты и другие драгоценные изделия. Судя по этой описи, шерстяная ткань, оказавшаяся в лавке Джона Оливера, была доставлена из Солсбери[94] и Уинчестера[95], Рэдинга[96] и Лондона; пряжа — из Лондона и городов Франции; салфетки — из Парижа; 12 кроватей — из Винчестера^{527}. Содержание описи этой лавки позволяет говорить о том, что вплоть до своей кончины Джон Оливер активно торговал и в Лондоне, и далеко за его пределами, прежде всего, в различных городах Англии и во Франции.

Преобладание в компании суконщиков купеческого капитала у исследователей не вызывает сомнений. Еще Э. Пауэр показала, что лондонские купцы составляли одну из групп, напрямую закупавших шерсть в Котсуолде, Чилтерне, Йоркшире, нагорьях Линкольншира^{528}. Известнейшая в Лондоне XV в. семья Сели производила закупки славившейся особенно высоким качеством шерсти в основном в районе Котсуолда^{529}.

Обладая весьма внушительными капиталами, суконщики могли закупать шерсть у производителей не только для перепродажи. Возможно, отдельные из них выступали в роли организаторов производства, раздавая шерсть ремесленникам. По сведениям А. Мортона, к концу XIV в. лондонские суконщики диктовали свои условия сукновалам, стригалям, ткачам^{530}. «Отрезав» массу мелких мастеров от рынка сбыта их продукции, оптовый купец постепенно стал независим и от поставщиков сырья, перейдя к прямой закупке шерсти. Таким образом, в руках богатого купца-суконщика могла оказаться вся цепочка — от снабжения сырьем до продажи готовых изделий. В.И. Золотое высказал предположение, что за термином «дреиперы» скрываются если не все, то подавляющее число лиц, так или иначе связанных с производством, обработкой шерсти, сукна, а также с торговлей шерстью и тканями из неё^{531}.

В контексте сказанного обращает на себя внимание один любопытный факт: суконщик Ричард де Кислингбари оставил по завещанию, составленному 20 июля 1361 г., 19 мешков шерсти, закупленной для него в Беркинге^{532}. Эта партия шерсти могла предназначаться либо для перепродажи, либо для того, чтобы отдать ее в дальнейшую обработку, а, по сути, продать тем же бедным прядильщикам и ткачам. Интересно также отметить, что шерсть для Ричарда кто-то закупал. Возможно, это делал его агент. К сожалению, никакой дополнительной информации на этот счет в наших источниках обнаружить не удалось. Однако хорошо известно, что осуществление торговли через факторов было широко распространенной у английских купцов практикой. Мы видели это на примере торговцев предметами роскоши Адама Фрэнси и Джона Пайела.

Важное место в иерархии лондонских ливрейных компаний занимала компания бакалейщиков, оформившаяся, по сведениям С. Трапп, в 1373 г., амальгамировав торговцев снастями (парусиной), аптекарей, продававших лекарственные снадобья и кондитерские изделия, а также торговцев пряностями. Последние были тесно связаны с итальянскими купцами, видимо, поставлявшими им различные товары (прежде всего перец)^{533}.

Главными предметами торговли бакалейщиков, среди которых значительную часть составляли лондонские олдермены, были продукты питания и вино, а также шерсть, сукно, красители, металлы, лесоматериалы^{534}. Как видим, ассортимент товаров весьма разнообразен и напрямую никак не связан со специализацией бакалейщиков, что явственно свидетельствует о преобладании и в этой компании именно купеческой, аккумулирующей капиталы, составляющей.

Одним из наиболее ярких представителей компании бакалейщиков в последней трети XIV в. был Николас Брембр, тесно сотрудничавший с торговцами вином из Гаскони, удачно вкладывавший средства в торговлю шерстью, субсидировавший корону под пошлины на шерсть, овчины и шерстяные ткани в Линне, Халле, Бостоне, Ипсвиче, Ярмуте, Чичестере и в Лондонском порту^{535}. Симоволм могущества Ника Брембра был огромный по тем временам дом на Бред-стрит, где он проживал^{536}.

Существенным влиянием не только в Лондоне, но и повсеместно, пользовались ювелиры — «аристократы ремесла», обладавшие солидными наличными средствами, а наиболее могущественные из них входили в состав органов городского управления. Среди олдерменов встречаются имена известнейших лондонских ювелиров: Джон де Чичестер, Николас Твайфорд, Джон Фрэнси, Бартоломью Рэд, Мэтью Филипп, Адам Бамме, клиентом которого были Джон Гонт и его сторонники при королевском дворе, Эдмунд Шаа, Томас Уод и пр.

Формально исследователи причисляют ювелиров к ремесленникам, поскольку они производили материальные ценности: чаши из дерева с серебряными украшениями, ложки, кубки, серебряные и золотые кольца, броши, пояса и т.д., а также были ответственны за чеканку монеты^{537}. Но далеко не все из так называемых ювелиров были собственно ремесленниками. Специалисты обратили внимание на то, что внутри компании четко выделялись две основные группы: богатые купцы — ведущие члены корпорации, торговавшие ювелирными изделиями и прочей продукцией ювелиров; и нижний слой — непосредственные производители, ремесленники, те, кто очищал золото, толок его в порошок, полировал, изготавливал пробы, драгоценные вещи, покрывал их глазурью^{538}. Деятельность компании ювелиров находилась под контролем купцов, наиболее значительные и богатые из которых, скорее всего, становились не только мастерами этой компании, но и олдерменами и занимали соответствующее место в лондонском муниципалитете.

Привлекает внимание интересный факт: зачастую олдермены из компании ювелиров фигурируют в источниках как «мастера монетного двора» и «главные инспекторы монетного двора». Среди таких мастеров встречаются: один олдермен XIV в., пять — XV в., два — XVI в.^{539} Главных инспекторов монетного двора из числа олдерменов насчитывалось: три — в XIV в., восемь — в XV в., 11 — в XVI в.^{540} Олдермен 1476–1496 гг. Хью Брайс в течение последних 14 лет своей жизни совмещал эти две должности. Эдмунд Шаа, олдермен 1473–1488 гг., и его племянник Джон Шаа, олдермен 1496–1504 гг., были главными инспекторами монетного двора и ответственными за гравировку^{541}.

Можно предположить, что все эти олдермены являлись никем иным, как подрядчиками, взявшимися за выпуск определенных серий монет, купцами-предпринимателями, подчинившими себе производство монет, которые являлись предельно стандартизованным товаром: в основе их производства лежало четкое разделение труда. Все операции — от литья до гравировки штемпелей — были частичными, производились отдельными людьми, соединенными в сложную кооперацию. Во главе такой кооперации, возможно, стояли упомянутые выше лондонские олдермены. Вероятно, мастера монетного двора представляли собой подрядчиков, заключивших контракт на выпуск партии монет с королевским правительством. Именно такой вариант описан А.А. Сванидзе для Швеции^{542}.

Важное место в торговой сфере хозяйственной жизни Лондона рассматриваемого периода занимала компания меховщиков, контролировавшая торговлю мехами, возможно, частично и кожей. В «Завещаниях» удалось обнаружить один примечательный факт, наводящий на определенные размышления. Меховщик Уильям Грегор, олдермен 1435–1461 гг., завещал жене «меховые шкурки, выделанные и невыделанные, и все другие принадлежности скорняжного ремесла»^{543}. Заметим, что завещание было составлено в 1451 г., когда Уильям Грегор уже на протяжении 16 лет занимал должность олдермена и ему предстояло оставаться на ней еще 10 лет, вплоть до своей кончины. Маловероятно, чтобы этот завещатель непосредственно занимался выделкой меха. Скорее, он совмещал торговлю и предпринимательство: закупал партии невыделанных шкурок, «раздавал» их для выделки скорнякам-ремесленникам, работавшим на него в его же мастерской, частично при помощи его же инструментов, а затем продавал обработанный мех. Вполне вероятно, что в рассматриваемый период отдельные олдермены из компании меховщиков подчинили себе скорняков-ремесленников и являлись в своей компании скупщиками выделанных мехов и раздатчиками сырья, по сути, организаторами производства, непосредственно связанными как с внутренней торговлей, так и внешними рынками. Следует, на наш взгляд, учесть мнение М.М. Ябровой относительно меховщиков. Она отмечает, что хотя выделка мехов не была ведущей отраслью производства ни в Англии, ни в какой-либо другой стране Западной Европы, именно в этой профессии сложились условия, сделавшие возможным возникновение зачаточных форм капиталистического производства. Скорняжное ремесло требовало немалых средств, так как меха стоили дорого; здесь рано проявилась имущественная дифференциация; рынок был не очень широкий, но достаточно устойчивый, его создавал верхний слой общества; наконец, в выделке мехов рано наметилось разделение труда^{544}.

Анализируя источники XIV–XVI вв., можно заметить, что, несмотря на принадлежность к какой-либо компании, в действительности лондонские купцы не ограничивали себя ни профессией, ни разновидностями товаров, привозимых на рынок. Известно, что еще олдермен XIII в. Генри ле Уоллес, номинально башмачник, будучи доверенным лицом короля, вел обширные операции по торговле вином^{545}. Торговец рыбой Ричард де Чигвелл в начале XIV в. был еще и ведущим экспортером шерсти, собственником корабля^{546}. Экспортом шерсти занимался и виноторговец Генри Пикард, олдермен 1348–1361 гг.^{547} Из письма мэра Лондона в Бристоль от 1350 г. узнаем, что торговец пряностями Эндрю Обри тоже торговал шерстью^{548}.

По размаху и многообразию деятельности не уступали своим «коллегам» и олдермены XV–XVI вв. Уильям Ковентри, торговец предметами роскоши, в первой трети XV в. импортировал шляпы, зеркала, мыло, рыбу, железо; а суконщик Филипп Мэлпес торговал пряностями, вином, оловом^{549}. Сукнодел Ричард Фолкс, олдермен 1556–1560 гг., экспортировал сукно и воск, импортировал бумазею, шелк из Антверпена, железо и смолу из Байонны^{550}. Роджер Мартин, торговец предметами роскоши и олдермен 1556–1573 гг., экспортировал сукно и импортировал шелк из Гамбурга^{551}. Бакалейщик и олдермен 1561–1569 гг. Эдуард Джекмен вывозил сукно в Антверпен и Северную Африку, ввозил хмель и рапсовое масло из Антверпена, смолы из Малаги, сахар из Северной Африки, экспортировал свинец и торговал шафраном^{552}.

Немаловажен факт, что все названные выше купцы действовали через своих представителей — факторов, полностью отвечавших за деятельность той или иной торговой конторы, а значит, имели собственные торговые конторы в Гамбурге, Антверпене и Малаге и пр. У Роджера Мартина в Гамбурге действовали даже два его фактора^{553}. Своего торгового представителя в Испании имел также Джордж Барн, галантерейщик, олдермен 1542–1558 гг. — это был его сын Филипп^{554}. Импорт вина из Испании контролировал фактор — брат жены — еще одного лондонского олдермена 1556–1558 гг., бакалейщика Ральфа Грэнуэйя^{555}. Заметим, что нередко представителями торговых интересов олдерменов становились их родственники, которым доверяли гораздо больше, чем посторонним лицам.

Семейный принцип организации торговли просматривается и в деятельности других лондонских купцов. На общем фоне выделяется (помимо представленной в литературе семьи Сели) семья Догетов: отец — владелец таверны в первой половине XIV в., сын — торговец вином, внук (Уолтер Догет) — торговец вином и олдермен 1380 г.^{556} Еще одна семейная компания состояла из отца — Роберта ле Кэллера (торговца предметами роскоши и олдермена 1321–1323 гг.), трех его дочерей (двух Маргарет и Джоанны) и их мужей: суконщика Джеффри де Уэстона и торговцев шерстью — Джона де Брайе и Роберта Миссока^{557}. Возможно, это семейное объединение было создано с целью организации поставок, переработки шерсти и реализации готовой продукции на рынках Лондона, а, может быть, и за его пределами. В этом случае Джон де Брайе и Роберт Миссок могли поставлять шерсть, закупая ее где-либо для Джеффри де Уэстона, участвовавшего в организации переработки сырья и производства сукна, торговлю которым вполне могли осуществлять и сам де Уэстон, и его тесть Роберт ле Кэллер.

Известно также, что в 1590 г. олдермен Роберт Ли-старший привлек к своему основному делу — импорту вина — сыновей, Генри и Роберта-младшего. Торговлей вином, шерстяными изделиями и сукном занимались отец и сын Кэмбеллы; оба — олдермены^{558}.

Активное участие купцов разных ливрейных компаний в самых выгодных отраслях торговли в значительной степени способствовало их обогащению, ускоряло рост крупных состояний и усиливало концентрацию собственности в руках городских богачей, приводя, в конечном счете, к достаточно четкому выделению узкого круга богатейших представителей купеческого капитала, в который входили и лондонские олдермены. С. Ригби даже называет таких купцов «капиталистами», имея в виду, что целью их деятельности было: «купить подешевле, продать подороже», т.е. получение прибыли^{559}. Безусловно, автор модернизирует действительность XIV–XV вв., о которых идет речь в его исследовании. Однако суть и тенденции определены им верно.

Безусловный приоритет в своей торговой деятельности олдермены отдавали торговле шерстью и сукном — ею, как видно, занимались практически все, независимо от профессиональной принадлежности. Наглядный пример — эпизод из истории торговой деятельности Уильяма Кэнтлоува, известного лондонского торговца предметами роскоши, олдермена 1446–1464 гг. В 1451 г. во Флоренцию была продана большая партия шерсти — 466 мешков, являвшаяся собственностью Уильяма Кэнтлоува. Там шерсть была получена неким Джоном Уэлмейном, англичанином, представителем Кэнтлоува, который и занимался ее реализацией. Шерсть была продана небольшими лотами, от 2 до 39 мешков, частным семейным компаниям, в том числе, Гуидетти, Медичи, Ареццо, Барди. В 1452 г. Уильям Кэнтлоув получил за проданную во Флоренции шерсть 4 тыс. 277 ф. 9 ш. 9 п.^{560}

Продукция английской шерстяного производства в середине XIV в. выходит на широкий внешний рынок. Ее вывозят в Нидерланды, Флоренцию, Венецию, Прибалтийский регион^{561}. До середины XV в., когда появилась компания купцов-авантюристов, почти вся торговля сырой шерстью и овчинами была сосредоточена в руках компании купцов-складчиков (стапелыциков) Кале[97]. Для своего времени эта компания была крупнейшим торговым объединением, сумевшим монополизировать почти весь экспорт шерсти из Англии. По оценке Э. Пауэр, возможно, несколько завышенной, купцы-стапелыцики контролировали около 80% экспорта шерсти всей страны^{562}. Компания состояла из лондонских купцов, теснейшим образом связанных с купцами Бостона, Сандвича, Ипсвича и ряда других провинциальных, прежде всего портовых городов Англии. Это были очень состоятельные люди, поскольку, как отмечает М.М. Яброва, добиться от короля разрешения на создание такой компании можно было только за очень большие деньги: сумма займов, которые они предоставляли королю, должны были превышать те, которые он получал прежде от фламандцев и итальянцев^{563}.

Среди лондонских олдерменов конца XIV–XV вв. мы встречаем немало купцов-стапелыциков Кале. Это — торговцы рыбой Уильям Аскем и Николас Джеймс, суконщики Николас Уотсон и Уильям Нортон, торговцы предметами роскоши Роберт Ларг, Джон Тэйт, Джон Браун, Генри Колет и Николас Элвин^{564}. Купцами-стапелыциками были и олдермены XVI в. — суконщик Уильям Честер, торговец предметами роскоши Роджер Мартин, меховщик Эндрю Джадд, галантерейщик Дэвид Вудрофф, бакалейщик Томас Лодж, в 1559 г. получивший лицензию на экспорт 70 сэрплей[98] шерсти^{565}, торговец готовым платьем Томас Оффли. Все они экспортировали шерсть в Кале^{566}. Два олдермена XVI в. — Уильям Честер и сэр Эндрю Джадд — были мэрами Стапля^{567}, координировавшими и контролировавшими деятельность всех складчиков.

Экономические основы английского общества XIV–XVI вв. не были однородными. Феодальные отношения вынуждены были потесниться, постепенно уступая место элементам раннекапиталистического уклада. В сельской местности юго-востока, севера и востока страны основой сукноделия постепенно становится капиталистическая кооперация и производство на дому. А. Грин пишет о том, что купец-скупщик, эксплуатировавший десятки и сотни деревенских кустарей, или владелец сукновальной мельницы, где трудились наемные рабочие, заправлял теперь всем производством^{568}. Возникновение новых форм производства, таких как раздача сырья, капиталистическая кооперация и ранняя капиталистическая мануфактура способствовали резкому увеличению производства сукна. К середине XV в. это становится очевидным: вывоз шерстяных тканей в денежном выражении вдвое превысил экспорт шерсти^{569}.

Торговля сукном, отодвинувшая на второй план торговлю сырой шерстью, была сконцентрирована в руках компании купцов-авантюристов или странствующих купцов (The Merchant Adventurers), официально оформившейся, скорее всего, в середине XV в. Порты Нидерландов, особенно Антверпен, были её воротами на континент^{570}. Джон Уиллер, секретарь компании купцов-авантюристов, в 1601 г. писал в трактате, посвященном ее деятельности: «В год вышеупомянутая компания вывозит по меньшей мере 60 тыс. кусков белого сукна, помимо цветного всех сортов, коротких и длинных каразей <…> северных дазенс и некоторых других сортов грубого сукна <…> Они стоят не менее 600 тыс. ф. в английской монете. Количество цветных сукон всех видов <…> достигает 40 тыс. кусков, которые стоят 400 тыс. ф.»^{571}. Помимо сукна купцы-авантюристы вывозили также «шерсть, свинец, олово, шафран, кроличьи шкурки, кожу, сало, алебастр, зерно, пиво»^{572}.

В компании объединились богатейшие купцы лондонских гильдий торговцев предметами роскоши, бакалейщиков, галантерейщиков, виноторговцев и др., к которым присоединились торговцы некоторых провинциальных городов. Самые предприимчивые купцы переориентировались на торговлю сукном, тем более что компания купцов-стапельщиков Кале в конце XV столетия стала клониться к упадку. Создав в конце XV в. столичную ассоциацию «авантюристов», лондонцы добились абсолютного приоритета в управляющих структурах Компании на континенте. По некоторым данным к 1500 г. купцы-авантюристы Лондона контролировали 3/5 всей заморской торговли Англии^{573}. Впоследствии, на фоне резкого ухудшения ситуации на европейских рынках в связи с событиями в Нидерландах, ответственность за организацию торговли, за поиски места расположения рынков взяли на себя лондонцы, и провинциальное купечество вынуждено было с этим мириться^{574}.[99]

Среди купцов-авантюристов удалось обнаружить 15 лондонских олдерменов XVI в.: по одному суконщику и торговцу железными изделиями, по два меховщика, сукнодела и торговца предметами роскоши, три бакалейщика и четыре галантерейщика^{575}. При этом все они, наряду с экспортом сукна, занимались и вывозом шерсти, а пятеро одновременно были и купцами-авантюристами, и купцами Стапля. Это лишний раз свидетельствует о том, что крупнейшие лондонские купцы-олдермены рассматриваемого периода использовали все имевшиеся возможности для расширения торговли, для реализации своего делового потенциала.

Компания купцов-авантюристов относилась к типу регулируемых (regulated), как и многие другие в XVI в. и в более позднее время^{576}. В таких компаниях было общее управление, общая хартия, могли быть общие складочные места; в странах, где обосновывались купцы данной компании, они выступали как единая цельная корпорация. Но при этом каждый из членов объединения торговал на основе собственного капитала, лишь подчиняясь общим правилам. Этот принцип требовал, чтобы купец обладал немалым капиталом. Зафрахтовать и нагрузить корабль, иметь агента (чаще всего не одного) — все это требовало денег и весьма значительных. Разумеется, отдельные купцы могли в пределах данной компании объединять свои капиталы и усилия. Это на практике и делалось. Ярким примером тому может служить семейная компания купцов Ишем.

У истоков семейного бизнеса стоял старший из оказавшихся в Лондоне братьев Ишем — Грегори. Его коммерческие интересы распространялись от Девона и Йоркшира до Антверпена: это не только участие в посреднической торговле предметами потребления, но и кредитование, ростовщичество, инвестиции в недвижимость. На момент кончины Грегори в 1558 г. в его описи имущества зафиксировано кредитов на 6 тыс. ф. и товаров на 12 тыс. ф.; это в основном разнообразные ткани — шелк, сатин, дамаст итальянского производства, различные виды уостедских («новых») тканей. В Антверпене у Грегори имелись склады для хранения английского сукна: не только суффолкского, но также различных сортов западного и северного грубого домотканого сукна общей стоимостью свыше 3 тыс. ф.^{577}

Специфической чертой компании Ишем являлась торговля дорогим итальянским текстилем. Но одновременно Ишемы были тесно связаны с экспортом двух основных типов сукна из Англии середины XVI в., и важную роль здесь играли все три брата — Грегори, Джон и Генри. Во-первых, речь идет об экспорте традиционного английского широкого сукна, производимого преимущественно в Восточной Англии и в западных графствах — Глостершире, Сомерсетшире, Оксфордшире и Уилтшире — и находившего сбыт в Центральной Европе. Вторым типом было производство так называемых «новых тканей»[100] в Кеннетской долине в Беркшире и Хэмпшире, в Девоншире и в Западном Ридинге в Йоркшире. Они пользовались спросом не только в Германии и на востоке Европы, но также в Испании, Франции и странах Средиземноморья. Благодаря появлению и развитию производства «новых тканей» английская текстильная промышленность сумела максимально приспособиться к разнообразию потребностей европейского рынка и наладить производство, с одной стороны, дорогих высококачественных сукон, превосходивших французские и голландские, с другой, — простых дешевых сукон, хлопчато-бумажных и льняных тканей, пользовавшихся широким спросом.

В обоих случаях все производители сукна, сбывавшие его в Лондон, должны были осуществлять торговые операции на рынке Блэкуэллхолл, расположенном буквально в двух шагах от Гилдхолла — здания городского муниципалитета. Лондонская мэрия внимательно следила за тем, чтобы сукном торговали только здесь и нигде больше. Участие в такой торговле с 1552 г. являлось важной привилегией купцов-авантюристов, получивших фактически монопольное право на скупку тканей через Блэкуэлл-холл. По вторникам, пятницам и субботам сукноделы из графств встречались здесь, чтобы заключить сделки. Братья Ишем как купцы-авантюристы имели в Блэкуэлл-холл собственную контору, что создавало благоприятные условия для их коммерческой деятельности.

В 1558 г. умер Грегори. Данное событие стало настоящим ударом для Джона и Генри. Ушел в иной мир не просто брат, но наставник и деловой партнер. С этого времени главная роль в компании купцов Ишем перешла к Джону, который, надо признать, с честью с ней справился, сохранив и упрочив то, что удалось сделать брату.

Важнейшим шагом, во многом определившим судьбу не только Джона Ишема, но и всей семейной компании, стала его женитьбе еще в октябре 1552 г. на Элизабет, дочери мастера-оружейника Николаса Бакера и вдове Леонарда Бакера, торговца предметами роскоши и купца-авантюриста. Согласно брачному соглашению, Джон Ишем получил в управление недвижимость Леонарда Бакера: поместье в Оксфордшире, шесть домов в Лондоне, а также движимое имущество Бакера, которое оценивалось в 1787 ф. 10 ш. 8 п. «в товарах и кредитах» и 235 ф. 3 ш. 9 п. наличными^{578}. В значительной степени именно средства, привнесенные Элизабет, дополненные капиталами Генри Ишема, после смерти Грегори составили финансовую основу семейной компании Ишем.

Необходимо в целом отметить теснейшие связи, установившиеся между семействами Ишем и Бакер в Лондоне. Одна из сестер Джона Ишема, Исабель, вышла замуж за Томаса Бакера, брата его жены Элизабет, оружейника и купца-авантюриста. Приемный сын Джона, Леонард Бакер-младший, позднее женился на Джейн, дочери старшего брата — Джайлза Ишема. Джон Бакер, еще один брат Элизабет, был отдан в обучение к Джону Ишему и на протяжении многих лет помогал ему в торговле в качестве агента^{579}.

В сложившемся виде в состав семейной компании Ишем входили братья Грегори (до 1558 г.), Джон и Генри (до 1595 г. он занимал должность сборщика таможенных пошлин в Лондонском порту); мужья сестер — купцы Генри Беллами, Томас Бакер и Уолтер Мале; агенты (факторы) в Антверпене, Эмдене и Бергене-на-Зуме — Хэмфри Рамсден (он обучался у Томаса Джайгеса одновременно с Джоном Ишемом и был примерно на 4 года младше него), упоминавшийся выше Джон Бакер; Эдмунд Балейс, зять Генри Ишема, и некий Дрю Мапессон. Кроме того, в деловых книгах Джона Ишема упомянуты слуги (servants) — 4 человека и 4 ученика^{580}.

Джон Ишем закупал сукно из Оксфорда, Глостера, Сомерсета, Уилтшира. Девона, Йоркшира, экспортируя его в Антверпен, Гамбург, Данциг^{581}. Деловые книги Джона Ишема убедительно свидетельствуют о том, что он устанавливал контакты с многочисленными поставщиками сукна задолго до того, как они приходили в Лондон, а с некоторыми завязывались длительные деловые связи. И довольно часто Джон готов был авансировать суконщиков, если они в том нуждались^{582}.

За первые шесть месяцев 1565 г. сохранились подробные сведения о том, какого типа сукно Джон вывозил в Антверпен: 28 кусков глостерского и столько же уилтширского сукна, 15 кусков грубых уилтширских тканей. В это же время Генри Ишем заплатил пошлины с 8 кусков глостерского сукна, 28 кусков иултширского сукна, 20 кусков грубого сукна из Уилтшира и 16 дюжин кусков сукна из Девона^{583}. Приведенные данные весьма красноречивы в сопоставлении с сотнями кусков традиционного английского сукна, отправленными Грегори и Джоном 12-ю годами ранее. Столь серьезное сокращение количества вывозимого широкого сукна можно объяснить возросшим интересом братьев Ишем к экспорту грубых домотканых сукон с середины 1560-х гг. Показательно, что в те же самые месяцы 1565 г. Джон экспортировал 702, а Генри — 802 куска грубого северного сукна^{584}. Очевидно, что в такой переориентации экспорта братьев Ишем проявилась определенная адаптация их бизнеса к ведущей тенденции рынка: предпочтению, отдававшемуся грубым сукнам. Напомним, что еще Грегори, вплоть до своей кончины в 1558 г., держал несколько сотен кусков грубых тканей на складе в Антверпене, что позволяет, на наш взгляд, считать его проводником новых веяний, в полный голос заявивших о себе с середины 60-х гг. XVI в.

С 1569 г. Антверпен был оттеснен Гамбургом и Данцигом. Веснойлетом 1571 г. Джон Ишем заплатил пошлины с 284 кусков широкого сукна, из которых 32 куска — окрашенное сукно, с 279 кусков грубого сукна, 80 дюжин кусков девонширских сукон и 28 кусков тонкого сукна (ultra-fines)^{585}. В Данциг с этого времени поступала половина широкого сукна, отправленного компанией Ишем, все грубые ткани экспортировались в Гамбург.

Интерес компании Ишем к северным грубым тканям предстает в деловых книгах Джона Ишема в контексте его связей с поставщиками сукна из Галифакса. Некоторые из них были мелкими купцами, другие (например, Эдуард Хилл и Уильям Картер) занимали важные позиции в местном социуме, превратились в весьма зажиточных предпринимателей Йоркшира и торговали непосредственно с Лондоном через порт Халл, попутно приобретая и поставляя красители и материалы для очистки шерсти, галантерею, масло, вино и прочие товары. Возможно, Ишемы помогали им в этом, а купцы из Галифакса поспособствовали тому, чтобы Джон закрепился на местном рынке: далеко не случайно в 1550–1570-е гг. он регулярно посещал этот город.

Таким образом, семейная компания Ишем, являясь органичной частью Компании купцов-авантюристов, была теснейшим образом связана с качественными изменениями, происходившими в структуре производства и торговли Англии второй половины XVI в. Живо откликаясь на тенденции времени, братья Ишем переориентировали свою торговлю с рынка в Антверпене на рынки Гамбурга и Данцига, отдав предпочтение экспорту более востребованных и качественно улучшенных традиционных широких английских тканей и грубых сукон из Йоркшира.

Интересы английского купечества, связанного с вывозом сукна, нашли отражение в законодательстве парламента, ознаменовавшего собой новую тенденцию к полному или почти полному прекращению экспорта из Англии наиболее тонких и дорогих сортов шерсти. Запрещая вывоз ценных сортов шерсти, закон ставил под удар всю экспортную торговлю шерстью Англии, где был значительный удельный вес иностранцев — ганзейцев, итальянцев, купцов из Нидерландов. Торгуя высококачественными тканями, скупая в больших количествах шерсть, они были опасными конкурентами для английских купцов-авантюристов и сукноделов, среди которых можно обнаружить немало лондонских олдерменов. Запрет же экспорта шерсти и импорта сукна и, соответственно, отсутствие конкурентов-иностранцев, создавало весьма благоприятные условия для английских сукноделов и купцов, проявлявших активность в палате Общин.

Лондонские документы, как было отмечено выше, свидетельствуют о том, что купцы-олдермены торговали самыми разнообразными товарами. Такая практика открывала возможности для их проникновения в профессионально чуждую корпорацию, а также приводила к членству в нескольких компаниях одновременно. В источниках сведений на этот счет немного, тем большую ценность они представляют. Так, олдермен 1322–1333 гг. Ричард де Бетойн числился ювелиром, но реально принадлежал к компании торговцев пряностями^{586}. Олдермен 1350–1356 гг. Джон де Глостер значился в источниках как торговец рыбой, но, видимо, не случайно завещал 200 ф. виноторговцам^{587}. Судя по завещанию олдермена с 1360 г. Джона де Бернса, он был связан с бакалейщиками, торговцами предметами роскоши и галантерейщиками, хотя в других источниках фигурирует только в качестве торговца предметами роскоши, что, видимо, отражало значимость данной компании^{588}. Об олдермене 1376–1384 гг. Томасе Корнуоллесе сообщается как о ювелире и виноторговце^{589}. Олдермен 1411–1426 гг. Уильям Севеноук был учеником торговца железными изделиями, но в 1397 г. получил привилегии бакалейщиков, и источники сообщают о нем как о бакалейщике^{590}. Таким образом, профессиональный принцип в компаниях Лондона все больше отодвигался на второй план — значительно важнее было иметь первоначальный капитал[101].

Об этом свидетельствует и практика переходов из компании в компанию, встречавшаяся в олдерменской среде. Джон Ковентр изначально был шляпником, но в 1402 г. перевелся в компанию торговцев предметами роскоши, уплатив 2 ф. 28 ш.^{591} Аналогичная история произошла с олдерменом 1452–1463 гг. Джеффри Болейном, уплатившим 5 ф. 13 ш.^{592} Олдермен 1444–1458 гг. Саймон Эйр сначала был драпировщиком, а затем его допустили в компанию суконщиков^{593}. Джон Тэйт, мэр Лондона в 1496–1497 гг., был пивоваром, но предпочел перевестись в компанию торговцев предметами роскоши^{594}. Уильям Аллен, олдермен 1558–1586 гг., изначально торговец кожаными изделиями, перешел в компанию торговцев предметами роскоши^{595}. Томас Курте, олдермен 1551–1559 гг. и торговец оловом, стал торговцем рыбой^{596}.

По мнению М.М. Ябровой, переход из одной компании в другую, как и членство в нескольких компаниях, были возможны только при господстве в них торговых элементов, полностью оторванных от непосредственного участия в процессе производства в силу владения значительными денежными средствами^{597}. Сами переходы были вызваны стремлением купцов получить как можно больше возможностей для расширения своей деятельности: ведь оставляли, как правило, профессии малозначительные, «бесперспективные» (шляпников, драпировщиков, пивоваров, торговцев кожаными изделиями) в пользу торговых, приносящих значительные доходы, — «Двенадцати Больших ливрейных компаний» Лондона.

Положение таких компаний не оставалось неизменным: иерархия ливрейных компаний непосредственно связана с их влиянием и значением в хозяйственной жизни города, отражает степень их богатства, экономического и политического могущества. Справедливо предположение М.М. Ябровой о том, что роль той или иной компании на определенном отрезке времени определялась несколькими моментами: ситуацией внутри самой компании, соотношением ее с родственными профессиональными объединениями, а также позицией во внешней торговле^{598}. Тем не менее, на первых трех местах на протяжении рассматриваемых столетий неизменно значились торговцы предметами роскоши, суконщики и бакалейщики, за которыми шли торговцы рыбой, ювелиры, меховщики, торговцы готовым платьем, галантерейщики, торговцы железными изделиями, солью, вином, купцы-сукноделы. Во всех этих компаниях, по выражению Дж. Анвина, «старый олигархический дух приобрел новую форму, более просторную и более гибкую»^{599}. Очевидно, что в данном случае можно говорить об изменении не только формы, но и содержания — это были купеческие организации, в которых доминирующую роль играл крупный торговый капитал; с ними не в последнюю очередь связано формирование английской буржуазии^{600}. Особенно отчетливо это проявилось в XVI в.: именно с этого времени, по мнению В.В. Штокмар, большие ливрейные компании все больше превращаются в ассоциации «капиталистических предпринимателей». Когда же началось образование компаний нового, акционерного, типа (Московской, Восточной, Левантийской, Ост-Индской), то все «Двенадцать Больших ливрейных компаний» участвовали-в них капиталами, вносимыми как от лица компании, так и отдельными ее членами^{601}.

XVI столетие вообще стало временем стремительных перемен в общественном развитии Англии, в том числе — временем перехода к раннекапиталистическому хозяйству. Как повели себя деловые люди Лондона в новых условиях, сумели ли они приспособиться к столь радикальным изменениям, смогли ли себя проявить?

Перед нами списки членов некоторых известных компаний XVI в.: Московской, Ост-Индской, Левантийской. Произведенные нами подсчеты показывают, что в 1555 г. из 198 членов Московской компании 29 — это олдермены; в хартии Ост-Индской компании от 1599 г. из 90 зафиксированных пайщиков 8 — олдермены; первая хартия Левантийской компании от 80-х гг. XVI в. содержит 29 имен, из них — 12 олдерменов^{602}. Лондонские олдермены участвовали и в торговле Испанской, Эстляндской (Балтийской), Французской, Марокканской компаний^{603}, т.е. практически во всех, возникавших в Англии с середины XVI в.

Интересен имущественный статус олдерменов, вошедших в эти внешнеторговые объединения. Подавляющее большинство их — солидные купцы, обладавшие значительными по тем временам капиталами. Вот характеристика только некоторых из них. Состояние участника Московской компании Хэмфри Баскерфелда, торговца предметами роскоши, занимавшего видное место и в Компании купцов-авантюристов, оценивалось, примерно, в 7 тыс. ф.^{604} Эдуард Джекмен, бакалейщик, тоже участвовал в торговле купцов-авантюристов; размах его торговой деятельности достаточно широк: Нидерланды, Северная Африка, Испания, Московия, где он торговал сукном, свинцом, шафраном, хмелем, растительным маслом, изюмом, сахаром. Еще Джекмен был одним из организаторов Гвинейской экспедиции 1558 г.; его состояние оценивалось, примерно, в 8 тыс. ф.^{605}

В XVI в. лондонские олдермены не ограничивали свои интересы участием только в одной внешнеторговой компании. Известно, что Уильям Бонд, торговец готовым платьем, являлся членом Московской, Испанской, Французской, Левантийской компаний, купцом-авантюристом, участвовавшим в снаряжении экспедиции Фробишера^{606}. Торговец предметами роскоши Томас Корделл был участником и одним из первых управляющих Ост-Индской компании, управляющим Левантийской и Испанской, членом Виргинской и Венецианской компаний^{607}. Эдуард Холмден, бакалейщик, — одним из основателей Левантийской компании, управляющим Ост-Индской и членом Венецианской компаний, а также активно торговал с Северной Африкой^{608}.

Очевидно, что капиталы, которыми располагали лондонские олдермены, позволяли им участвовать в торговле 3–4, а то и 5–6 компаний. Дополнительные возможности для такой многоплановой деятельности некоторых олдерменов предоставляли сами внешнеторговые объединения второй половины XVI в., так называемые компании общего капитала (joint-stock), основанные на паевом принципе: он был характерен для Московской, Испанской, Левантийской, частично Ост-Индской компаний. Данный принцип, когда каждый член компании вносил пай, и все деньги вкладывались непосредственно в торговлю, а прибыли делились в соответствии с внесенным паем, гарантировал купцов от крупных потерь в условиях возросших рисков океанических плаваний и позволял им более широко участвовать в торговле. Значительная часть лондонских олдерменов такой возможностью не пренебрегала: они оказывались среди активнейших участников торговли Англии практически во всех частях света. Можно утверждать, что к концу XVI в. столичные купцы-олдермены осуществляли торговлю с Германией и Нидерландами, поставляя туда шерсть, сукно, олово, свинец, пиво и вывозя оттуда шелк; с Францией, где продавали зерно, сукно, олово, свинец и покупали вино, соль, вайду, смолу, деготь, парусину, брезент; с Испанией, экспортируя сукно, льняные ткани, медь, олово, свинец и импортируя вино, соль, мыло; с Португалией, поставляя туда пшеницу, масло, сыр, сукно, металлы и вывозя оттуда остиндские пряности, апельсины, лимоны, масло, соль, масло. В страны Средиземноморья поставляли сукно, олово, шкуры, сельдь и вывозили шелк, хлопок, масло, квасцы; в Балтийский регион вывозили грубые сукна, вино, соль, а забирали оттуда большое количество пшеницы, рожь, канаты, лен, пеньку, смолу, деготь, воск, меха. Московия поставляла им воск, шкуры, меха. На Азорские, Канарские острова и на Мадейру продавали пшеницу, сукна, свинец, сахар и закупали там зеленую вайду, вино и сахар. В Северной Африке пользовались спросом высококачественные сукна и оружие в обмен на сахар, селитру, финики, хлопок, черную патоку. В Сирию и Малую Азию вывозили лучшие сукна, свинец, олово, получая взамен хлопок; в испанскую Вест-Индию и в Бразилию шли сукна, льняные ткани, масло, вина, кинжалы и приобретались золото, серебро и драгоценности^{609}.

Столь внушительный список интересен уже сам по себе, но он важен и по другой причине: определенная часть перечисленных товаров связана с развитием национального производства. Купцы, в том числе олдермены Лондона, не только широко экспортировали изделия английского производства, но и снабжали привозным сырьем целые отрасли, возникавшие на раннекапиталистических принципах.

В этой связи обращают на себя внимание сведения, касающиеся уже упоминавшегося торговца предметами роскоши Хэмфри Баскерфелда, одного из ведущих купцов-авантюристов и участника Московской компании. По завещанию он оставил займов на 100 ф. каждому из двух сукноделов — некоему Томасу Кларку-мл. из Коггшелла и Томасу Додингу из Вустера^{610}. Немаловажно, что Коггшелл известен как один из основных центров по производству так называемых «новых тканей» в Эссексе (наряду с Колчестером). Вустер (центр Вустершира) в XVI в. славился тем, что здесь (а также в Глостершире) возникли крупные мануфактуры по производству высококачественного широкого сукна, которое поставлялось в Нидерланды, Германию, Францию и другие страны. Известно, что производство здесь находилось главным образом в руках крупных суконщиков-предпринимателей, представителей купечества, джентри, занимавшегося овцеводством^{611}. Возможно, Хэмфри Баскерфелд и был одним из таких предприимчивых людей, которые участвовали капиталом в производстве сукна и в его поставках на иноземные рынки.

В качестве купцов-предпринимателей некоторые олдермены были связаны с развитием таких важных отраслей производства, как горнодобывающая и металлургическая, которые со времен Войн Роз находились в состоянии практически полного застоя. При покровительстве Елизаветы I в 60-х гг. XVI в. возникли первые английские компании по разработке Королевских рудников (Mines Royal) и добыче золота, серебра, ртути, олова, свинца и других металлов (Mineral and Battery Works). Среди пайщиков этих компаний находим и имена отдельных олдерменов: Лайонела Дакета, торговца предметами роскоши, купца-авантюриста, организатора Гвинейской экспедиции и экспедиции Джильберта, участника Московской и Испанской компаний^{612}; Уильяма Гаррарда, галантерейщика, купца-авантюриста, совладельца двух кораблей, связанных с Гвинейской торговлей, участника торговли с Московией и Марокко^{613}; Роланда Хэйвуда, сукнодела, купца-авантюриста, пайщика Московской и Гвинейской компаний^{614}; Энтони Гэмейджа, торговца железными изделиями, организатора Гвинейских экспедиций, активного участника торговли с Францией, пайщика Московской и Испанской компаний, судовладельца^{615}. К концу XVI в. английская металлургия выдвинулась на одно из ведущих мест в Европе, поставляя на ее рынки олово, свинец, латунь, изделия из железа. Не последнюю роль в восстановлении и развитии этой отрасли, возможно, сыграли некоторые олдермены, вкладывавшие в это дело капиталы и реализовывавшие продукцию металлургического производства на внешних рынках.

Английское купечество, среди которого и лондонские олдермены, интересовали товары, необходимые в кораблестроении. Известно, что олдермен 1556–1581 гг., торговец изделиями из железа Кристофер Дрейпер, пайщик Московской и Испанской компаний, ввозил канаты, которые затем поставлял в западные графства, снасти, смолу, пеньку и другие материалы^{616}. Ввозом смолы (помимо прочих товаров) занимались сукнодел Ричард Фолкс и знаменитый Эдуард Джекмен^{617}. Парусину импортировали бакалейщик и олдермен 1553–1584 гг. Томас Лодж, член компании Стапелыциков, купец-авантюрист, участник торговли с Францией, Московией, Северной Африкой, Гвинеей, и Энтони Гэмейдж^{618}.

Таким образом, олдермены, как представители купеческого капитала, были широко втянуты в экспортно-импортную торговлю, связанную с развивающимся английским производством, с его новыми отраслями, с его перестройкой на раннекапиталистических принципах. В основных своих направлениях эта торговля совпадала с потребностями хозяйственной жизни королевства рассматриваемого периода. Пример лондонских олдерменов подтверждает вывод о том, что в относительно короткий срок торговля приняла на себя функции «служанки» промышленности в Англии, это произошло, несмотря на высокую степень развития купеческого капитала^{619}.

Невзирая на значительный риск, отдельные олдермены Лондона не оставались в стороне от колониальных предприятий: уже с середины XVI в. они стали проявлять к ним некоторый интерес. Среди лиц, финансировавших в 1580-х гг. экспедиции X. Джильберта и У. Рэли[102], встречается имя Лайонела Дакета, торговца предметами роскоши, купца-авантюриста, торговавшего сукном, вином, пайщика Московской и Испанской компаний^{620}.

Наши источники содержат ценную информацию, позволяющую говорить о том, что интерес отдельных лондонских олдерменов распространялся и на весьма прибыльную в 50–60-х гг. XVI столетия работорговлю, куда они вкладывали, по-видимому, немалые средства. Из членов лондонских ливрей, создавших ядро Московской компании, многие участвовали в организации Гвинейских экспедиций[103]. Достоверно известны имена 11 таких олдерменов. Среди них: галантерейщик Джордж Барн, один из главных организаторов экспедиции Ф. Уиллоуби и Р. Ченслера в 1553 г.[104], организатор экспедиций 1553 и 1554 гг., торговец вином и сукном, скупщик лондонской недвижимости^{621}; Уильям Честер, суконщик, совладелец кораблей, осуществлявший торговлю в Московии и Гвинее, организатор экспедиций 1555, 1556 и 1564 гг., купец Стапля, купец-авантюрист, экспортировавший шерсть и сукно, торговавший с Московией и Персией, Францией и Марокко, богатейший человек своего времени — его состояние в 1559 г. оценивалось в 15 тыс. ф.^{622}; Уильям Гаррард, галантерейщик, один из известнейших купцов своего времени, купец-авантюрист, торговавший сукном, патокой, шелком, сахаром, участник Марокканской и Московской компаний, совладелец двух кораблей, связанный с Гвинейскими экспедициями^{623}. Был среди них и неоднократно упоминавшийся бакалейщик Эдуард Джекмен^{624}.

В 90-х гг. XVI в. некоторые лондонские олдермены принимали участие в снаряжении пиратских экспедиций, успех которых был почти гарантирован. Основной целью таких предприятий было ограбление испанских колоний или кораблей, шедших из американских владений. Известны имена нескольких олдерменов, связанных с пиратскими экспедициями конца XVI в. Сукнодел Джон Уоттс занимался организацией и снаряжением пиратских экспедиций 1591 г., а к концу жизни стал активным членом Виргинской компании: в 1610 г. он послал корабль на Ориноко^{625}. Джон Мор, меховщик, был одним из главных вдохновителей и организаторов Вест-Индского пиратства 1590-х гг.^{626}, финансировал экспедицию Ланкастера[105], был одним из организаторов экспедиции Камберлэнда в 1598 году[106]. Активно участвовал в финансировании пиратских экспедиций торговец предметами роскоши Томас Корделл, владевший несколькими кораблями и игравший заметную роль в Левантийской и Ост-Индской компаниях^{627}. В снаряжении пиратских мероприятий участвовал бакалейщик Эдуард Холмден^{628}.

Все отмеченные факты позволяют говорить о том, что многие деловые люди из числа лондонских олдерменов были тесно связаны с важнейшими процессами и явлениями в социально-экономической жизни Англии XVI в.: они играли важную роль во внешней торговле, обслуживавшей интересы подымавшегося раннекапиталистического производства, в различных пиратских и колониальных предприятиях второй половины XVI столетия, имевших большое значение для превращения Англии в мировую державу и колониальную империю. Крупнейшее купечество Лондона своей деятельностью словно выполняло своеобразную программу, предначертанную в словах известного придворного поэта, вдохновителя и организатора колониальных экспедиций конца XVI в. Уолтера Рэли: «Кто господствует на море — господствует в торговле; кто господствует в мировой торговле, тот распоряжается богатствами мира; кто распоряжается богатствами мира — соответственно руководит самим миром»^{629}.

Столь многообразные деловые интересы и размах деятельности, свойственные лондонским олдерменам XVI в., приводили к тому, что они фактически отрывались от своей ливрейной компании. В такой ситуации, по-видимому, неизбежны были трения между ливрейными компаниями и внешнеторговыми объединениями. Известно, в частности, что в 1550 г. в Звездной палате[107] рассматривался конфликт между торговцами сукном и Компанией купцов-авантюристов, возникший из-за того, что последние в ущерб ливрейной компании установили цены на сукна^{630}.

Однако, несмотря на все противоречия и возможные столкновения интересов, в XVI в., как и прежде, крупные купцы, наживавшие капиталы на участии во внешнеторговых объединениях, не оставляли своих профессиональных компаний. В источниках того времени рядом с именем торговца обязательно значится и его профессиональный статус: торговец предметами роскоши, бакалейщик, суконщик и т.д. Закономерно возникает вопрос — зачем было купцам, давно уже независимым от ливрейных компаний в силу своих разнообразных торговых интересов и деловых связей, занимать там важные должности. Зачем участвовать в церемониях и обременительных займах королю, отдавать немалые деньги на благотворительные цели? Очевидно, был определенный смысл в сохранении принадлежности к ливрейным компаниям. В этой связи заслуживает внимания мнение М.М. Ябровой, которая отмечает, что «для крупного купечества, причастного к внешней торговле, они (ливрейные компании) являлись своеобразными профессиональными организациями, дававшими своему члену определенную защиту, общественное положение. Вывеска, каковой для многих было членство в ливрейных компаниях, тоже иной раз значила немало, и развивающаяся английская буржуазия не склонна была ею пренебрегать»^{631}.

Действительно, когда в 60-х гг. XVI в. известный лондонский купец и олдермен 1559–1584 гг. Томас Лодж испытывал серьезные финансовые затруднения и даже был отправлен в долговую тюрьму Флит (его долг составлял 2,5 тыс. ф.), компания суконщиков внесла за него 200 ф., чтобы гарантировать освобождение, а компания бакалейщиков, в которую он формально входил, обеспечила ему поручительство двух своих членов^{632}. Неизвестны подробности того, как Томас Лодж сумел впоследствии выпутаться из столь затруднительной ситуации, но на момент своей кончины в 1584 г. он был весьма состоятельным человеком, владея разнообразным движимым имуществом, включая уникальную для своего времени коллекцию столового серебра, и недвижимостью в Стаффордшире^{633}.

Вхождение в новую общность являлось для деловых людей Лондона средством проникновения в более престижную среду; это была скрытая форма социального возвышения. Но при этом, по замечанию А.А. Сванидзе, лишь одна, более узкая общность служила для них «доминирующей и структурообразующей — та, где связи были наиболее интимными, а социально значимые признаки оказывались наиболее сходными или вовсе одинаковыми»^{634}.

Важность для олдерменов ливрейных компаний, где они занимали доминирующие позиции, отразилась в завещательных актах некоторых представителей правящей элиты Лондона XIV–XVI вв., по которым они передают «посмертные дары» в пользу своих корпораций. Можем отметить, что забота олдерменов распространялась прежде всего на их учеников и «бедных людей» определенной профессии. В частности, торговец рыбой XIV в. Джон де Мокинг де Сомерсет оставил «посмертные дары своим ученикам»; меховщик того же столетия Генри Бартон завещал «каждому ученику скорняжного ремесла по 12 п., для 24-х бедных людей из числа меховщиков Лондона по 6 ш. 8 п. и по квартеру[108] угля»; бакалейщик XIV столетия Томас Нол лес передал по завещанию 10 ф. «бедным людям своей профессии»^{635}. Кроме того, известно, что неоднократно упоминавшийся торговец предметами роскоши Джон Уодсок оставил 20 ф. «всей общине торговцев предметами роскоши Лондона»^{636}. Торговец готовым платьем Джон Персиваль по завещанию от 1502 г. передал своей компании 12 усадеб в районе Корнхилла^{637}. Ювелир Мартин Боувз в 1562 г. завещал 16 ф. «в пользу бедных людей компании ювелиров», а ее старостам и общине в целом — земли и усадьбы в Лондоне^{638}. Торговец солью Эмброуз Николас в 1578 г. оставил старостам и общине солеторговцев Лондона 12 небольших помещений, «чтобы служили жилищем для 12 бедных мужчин или женщин — фрименов Лондона, преимущественно торговцев солью». Кроме того, каждому из этих 12 бедных фрименов сэр Эмброуз завещал по 7 п. в неделю и 300 марок на Рождество^{639}.

Пожертвования в пользу компаний, «бедных людей своей профессии» и учеников, по-видимому, отражают немаловажную черту самосознания средневекового купечества: каждый горожанин, даже самый богатый купец, осуществлявший масштабную заморскую торговлю, во многом полагавшийся на свои собственные силы и возможности, все же считал себя тесно связанным со своей компанией, своей «живой общностью», игравшей важную роль в его деловой жизни, многое определяли в сфере его поведения и общения. Купец, даже думая о смерти, не мог отрешиться от мысли об этой тесной связи и не представлял себя вне своей общности. По сути, сама общность была частью менталитета того времени, формой социального поведения, в значительной мере придававшей жизнедеятельности купцов устойчивость. Соблюдение надлежащего образа действий, традиций, верности определенному кругу и групповой солидарности были, по мнению А.А. Сванидзе, «естественной, сущностной чертой самосознания средневековых горожан»^{640}. Принадлежность к некой корпорации повышала чувство собственного достоинства, предоставляла возможность почувствовать свою самоценность, давала ощущение уверенности и защищенности в очень непростой, полной опасностей и риска жизни, создавала обстановку «относительного психологического комфорта», позволявшую «рассчитывать на понимание, материальную, физическую и моральную поддержку…»^{641}. Разумеется, у любого индивида были свои собственные интересы, только воспринимал он их и себя самого через свое место в иерархии (не будем забывать, что средневековое общество сугубо иерархично), через свою социальную роль. И именно через малую общность тот или иной человек встраивался в общественную систему: она, общность, «давала возможность подключиться к известным социальным ценностям, предохраняла от размывания, сохранялась за узким кругом лиц»^{642}.

В любом случае, идет ли речь о ливрейных компаниях или прочиз торговых объединениях, необходимо подчеркнуть, что все они сыгралм огромную роль в аккумуляции капитала, развитии торговли, финансовой и предпринимательской деятельности, а также способствовали повышению общественного престижа деловых людей, выработке у купечества уважения к своему труду и интересам партнерства, инициативе и личным заслугам на основе знаний и навыков в разных областях^{643}.

Таким образом, старые корпоративные формы еще сохраняли свое значение. Но ведущая роль, несомненно, принадлежала, особенно в XVI в., новым явлениям и структурам: в оптовой торговле — это регулируемые и паевые компании, которые через олдерменов и других купцов, одновременно являвшихся членами ливрейных компаний, взаимодействовали с последними и «разъедали» их изнутри. В эпоху первоначального накопления, эпоху переходную, новые формы внешней торговли и предпринимательства, колониальные предприятия, непосредственными участниками которых стали многие деловые люди Лондона, явились важными каналами накопления капитала.

В XVI столетии наиболее отчетливо проявила себя тенденция, наметившаяся еще в XIV–XV вв., — тенденция к буржуазному перерождению части столичного олдерменства как элитарной группы купечества.

Известно, что появление различных видов кредита стало одним из следствий развития товарного производства, товаризации личного потребления, увеличения потребности самых разных слоев общества в деньгах как средстве платежа и обмена. Это был товарный кредит, когда товары продавались, а оплата их предполагалась в течение более или менее длительного срока, а также авансирование под товары, или фактически денежный кредит. Оформляется также коммерческий кредит, включавший в себя и денежный, и товарный кредит и позволявший ускорить реализацию товаров и весь процесс оборота капитала^{644}.

Наши источники позволяют говорить о том, что кредитно-финансовые операции занимали важное место в деятельности лондонских олдерменов — этих деловых людей, осуществлявших разнообразную и широкомасштабную торговлю.

Мэр Лондона 1353–1354 гг. Адам Фрэнси в письме бейлифам Глостера просит оказать содействие лондонскому торговцу пряностями Эндрю Обри[109] в возврате долга в 100 ф. за товары^{645}. Любопытно, что Адам Фрэнси был хорошо знаком с семейством Обри: сын Эндрю Обри — Джон, бакалейщик и олдермен 1370–1377 гг., был женат на дочери Адама — Мод, что дополнительно скрепляло их деловые интересы^{646}. С аналогичной просьбой обратился мэр 1355–1356 гг. Саймон Фрэнси в Оксфорд: заставить Уильяма Атте Шата, горожанина Оксфорда, уплатить 40 марок (около 27 ф.) за товары виноторговцу Лондона Джону Стоди^{647}.[110] Обратим внимание на следующие обстоятельства. Олдермены, обладая немалыми денежными средствами и осуществляя торговые мероприятия, снабжали товарами в кредит провинциальных английских купцов, в данном случае — из Глостера и Оксфорда. Важно также, что глава столичного муниципалитета официально отстаивает торгово-финансовые интересы лондонских купцов.

История сохранила интересные данные о кредитной активности упомянутых выше Адама и Саймона Фрэнси. В 1343 г. Адам и его финансовый партнер Томас де Брэндон предоставили кредит в размере 240 ф. Джону Петиту, рыцарю из Корнуолла, и двум его «коллегам», за возвращение которого должники несли как коллективную, так и личную ответственность^{648}. Когда подошел срок погашения кредита, лондонцы, учитывая неплатежеспособность должников, предъявили иск о возмещении ущерба за счет корнуоллских земель сэра Джона Петита.

В ответ на такое требование шериф Корнуолла «надлежащим образом официально передал им права на владение недвижимостью без каких-либо ограничений»^{649}. Однако реализовать данное решение оказалось невозможным по очень веской причине. Выяснилось, что сэр Джон Петит, на протяжении нескольких лет испытывавший серьезные материальные затруднения, ранее уже получил заем в 1600 ф. от Уильяма Монтегю, первого герцога Солсберийского, после кончины которого, в 1344 г., его душеприказчики отстояли переход корнуоллских владений рыцаря в собственность семейства Монтегю. Неудивительно, что могущественный аристократический род оказался влиятельнее и предпочтительнее лондонцев, даже из числа олдерменов. И все же эта история имела продолжение, детали которого, к сожалению, нам не известны, но, что важно, известен результат. Адам Фрэнси в первой половине 40-х гг. XIV в. все же сумел приобрести земли неподалеку от Корнуолла, а его дочь — Мод — после 1381 г. вышла замуж за Джона Монтегю, третьего герцога Солсберийского (это был ее третий брак)^{650}.

Приведенные факты, кроме всего прочего, позволяют говорить об устойчивом интересе одной из фамилий лондонских олдерменов XIV в. к земельной собственности, о стремлении получить ее доступными способами, о чем мы подробно скажем далее.

Оба Фрэнси — Адам и Саймон — в качестве кредиторов проявляли невиданную активность в Корнуолле в 1340–1350-х гг., субсидируя, в том числе самого Черного Принца[111] и его наследников^{651}. Дж. Хэтчер объясняет причину столь повышенного интереса лондонцев к графству тем, что в XIV столетии здесь весьма динамично формировался земельный рынок, а залежи оловянной руды создавали хорошие стимулы для торговли оловом, что не могло остаться без внимания предприимчивых купцов^{652}.

Любопытно, что и семья Петитов сохранила и продолжила деловые контакты с лондонскими купцами-олдерменами. В частности, 17 июня 1345 г. Мичел Петит, сын незадачливого сэра Джона, совместно с неким Уильямом Уорином из Корнуолла признали долг СаймонуФрэнси в размере 45 ф.^{653}

Деловые отношения Адама Фрэнси и Томаса де Брэндона прослеживаются до конца 1345 года. В сферу их финансовых интересов входили, прежде всего, представители рыцарства. Известно, что 13 мая 1345 г. они совместно предоставили 300 ф. рыцарю Джону Энгейну и некоему Александру из Гонадестона^{654}. А 26 ноября того же года сумму в 40 ф. от них получили три рыцаря — Джон ле Бил, Джон де Эвшем и Томас де Баа^{655}.

Среди финансовых партнеров Адама Фрэнси встречаются и другие имена. Так, 21 февраля 1345 г. кредит на сумму в 40 ф. опять-таки трем рыцарям он предоставил уже совместно с другим «коллегой» — олдерменом Николасом Коустоном^{656}. Ссуду в 400 ф. от Адама Фрэнси и олдермена Джона Мэлвейна получил Джон де Лисл из Ругемонта. Сделка состоялась 5 сентября 1352 г.^{657}

Несколько финансовых операций осуществили совместно Адам Фрэнси и Джон Пайел. В частности, 20 октября 1352 г. они выступили кредиторами Уильяма, сына рыцаря Джона де Ностофта, предоставив ему 40 ф.^{658}

22 февраля 1369 г. Адам Фрэнси и еще три лондонских купца (олдермен Уильям Хэлден, Джон Оскин и олдермен Джон Асше) кредитовали 800 марок (более 533 ф.) некоего Ламбета де Уэстона^{659}.

Адам Фрэнси неоднократно предоставлял займы рыцарям лично, без участия деловых партнеров. Сумма в 32 марки (немногим более 21 ф.) 13 апреля 1353 г. была передана им некоему рыцарю из Хэкни^{660}. 11 мая 1367 г. Адам кредитовал на 200 ф. рыцаря Уильяма де Моле; а 1 мая 1373 г. рыцарь Уильям де Скипвит получил от него 100 ф.^{661} Кроме того, крупным должником Адама Фрэнси числился Джон IV, герцог Бретонский, получивший в 1366 г. два займа — на 500 и 1500 (более 333 ф. и 1000 ф.) марок^{662}.

Среди тех, кто одалживал деньги у Фрэнси, упомянут и лондонский олдермен Ричард Лакер с сыном Джоном: 18 июня 1353 г. они получили кредит в 100 ф.^{663}

Таким образом, после 1343 г. долги Адаму Фрэнси, совместно с другими купцами и без них, признавали представители аристократии и рыцарства из Корнуолла, Бретани и Восточного Мидленда, а также горожане Лондона, в том числе входившие в состав его правящей элиты. По приблизительным подсчетам, опирающимся только на те данные, которыми мы располагаем, за период 1343–1373 гг. Адам Фрэнси использовал на предоставление кредитов более 3 тыс. ф.

Кроме того, по свидетельству источника, этот лондонский купец-олдермен (наряду с другими) в качестве кредитора проявлял немалый интерес к церковным учреждениям, отдельным церковнослужителям и монахам. В частности, 12 февраля 1348 г. Адам Фрэнси и Саймон Симеон кредитовали на 100 ф. Филипа де Сэйма, приора госпиталя св. Иоанна^{664}. Известно, что 21 сентября 1350 г. сумму в 100 ф. от олдермена получил брат Николас, настоятель церкви св. Троицы в Лондоне^{665}. Приор церкви св. Марии на Бишопсгейт 26 декабря 1350 г. получил такую же сумму от Адама Фрэнси и олдермена Томаса де Лэнгтона^{666}. Они же предоставили 100 ф. Ричарду, аббату монастыря Леснес в Кенте^{667}. Джон, аббат монастыря Стрэтфорд Атте Боу, по обязательству от 17 декабря 1351 г. одолжил у Адама Фрэнси 200 ф.^{668}

Необходимо отметить, что обращение церквей и монастырей за финансовой помощью к купцам имело под собой серьезные основания. Важно, что речь идет о 1348–1351 гг., когда Англия в полной мере ощутила последствия Черной смерти, нанесшей тяжелейший урон обществу и экономике[112]. Церковь и монастыри тоже переживали трудные времена: погибла значительная часть церковнослужителей, монашеской братии и прихожан, не хватало рабочих рук и средств для поддержания должного уровня жизни. Убеждают в этом и сохранившиеся сведения о довольно тесных финансово-торговых отношениях, существовавших между аббатством Салби, с одной стороны, и Адамом Фрэнси и Джоном Пайелом — с другой. Картулярий Джона Пайела содержит свидетельства того, что 23 ноября 1353 г. аббатство, исходя из сложившейся ситуации, испытывая острую потребность в денежных средствах, вынуждено было назначить трех своих представителей для переговоров с упомянутыми купцами по поводу продажи принадлежащей ему шерсти, рент и других товаров и предметов церковного обихода. Немаловажно, что копия записи достигнутых договоренностей была передана Адаму Фрэнси и Джону Пайелу^{669}. Но и этого оказалось недостаточно. 28 ноября 1353 г. олдермены предоставили приору и конвенту этого аббатства 200 ф. на условии пожизненной ежегодной выплаты 40 ф. Однако через два дня, исходя из реальной оценки состояния дел в аббатстве, сумма выплат по взаимному соглашению была сокращена вдвое^{670}.

Все приведенные выше факты отражает не только социальные процессы, происходившие в английском обществе в середине и второй половине XIV в., и порождаемые ими проблемы, с которыми сталкивалось население, но и уровень развития внутриэкономических связей, и степень вовлеченности конкретного лондонского купца Адама Фрэнси в диалог с людьми разных сословных и внутрисословных общностей. Это, несомненно, укрепляло его финансовое и, что немаловажно, социополитическое положение и влияние.

Картину финансово-кредитной сферы деятельности лондонских олдерменов помогают реконструировать свидетельства других источников. В «Памятные книги» Лондона помещены два документа, касающиеся торговца рыбой и олдермена 1350–1366 гг. Джона де Глостера. В первом, от 24 июня 1360 г., сообщается об уплате аббатом и конвентом св. Петра в Вестминстере этому купцу долга в 200 марок (около 134 ф.) за товары^{671}. Заметим, что Джон де Глостер поставлял товары монастырю, возможно, снабжая его необходимыми продуктами и предметами повседневного спроса. Но, возможно, аббат приобретал у известного лондонского купца некие товары для их последующей перепродажи. В любом случае речь идет о взаимодействии в условиях города представителей двух весьма разных социальных групп, о проникновении в городское хозяйство монастырей. В другом документе, от 2 февраля 1361 г., содержится долговое обязательство неких Марджери и ее супруга Джона Мичелла, торговца рыбой, на сумму в 400 ф. за товары, полученные от Джона де Глостера^{672}. Довольно внушительная сумма долга торговца рыбой и его жены позволяет предположить, что олдермен осуществлял оптовые поставки, что товар приобретался Джоном Мичеллом и его супругой для последующей реализации, скорее всего, на рынках Лондона. И Томас Кук, суконщик, представил в мэрию подлинное долговое обязательство на сумму в 114 ф. 5 ш. 4 п., выданное ему 12 сентября 1459 г. купцом Ричардом Хэроном за различные товары^{673}.

Как видим, в приведенном выше материале речь идет, прежде всего, о товарном кредите. Имело место и авансирование под товары. Так, 12 марта 1315 г. душеприказчица сэра Джеймса, сына шерифа Фулька де Сент-Эдмунда, признала такого рода долг в 16 ф., причитающийся Роджеру де Палмеру, лондонскому меховщику и олдермену^{674}. В своем завещании торговец предметами роскоши и олдермен 1338–1343 гг. Роджер де Фошем не забыл упомянуть, что ему задолжали деньги некие купцы^{675}.

Авансирование под товары осуществляли и купцы из семьи Фрэнси. Известно, в частности, что Саймон Фрэнси в апреле 1343 г. кредитовал на 100 ф. с этой целью аббата монастыря Клив в Сомерсете^{676}. Аббат монастыря Бьюли в Хантингдоншире в период между июнем 1344 г. и октябрем 1346 г. сделал несколько займов у данного олдермена на общую сумму 513 ф. 6 ш. 8 п.^{677} Адам Фрэнси совместно с Саймонои Симеоном в 1348 г. предоставили, по-видимому, довольно крупную сумму приору и братству госпитальеров, поскольку последние в возмещение кредита обязались выплачивать пожизненную ежегодную ренту в 100 ф. — огромную по тем временам^{678}.

Следующие данные источников интересны по составу контрагентов долговых сделок. Торговец предметами роскоши Томас Чиппенхэм и его жена вернули 26 февраля 1417 г. долг в 30 ф. бакалейщику Джону Уоллесу, купцу Ричарду Осборну и торговцу предметами роскоши Роберту Ларгу^{679}. Первого июля 1437 г. торговец рыбой Томас Бэдби и бакалейщик Уильям Уэтенхолл признали долг в 250 марок (около 167 ф.) торговцам предметами роскоши Уильяму Эстфелду, упомянутому выше Роберту Ларгу, а также бакалейщику Джону Бэкону и торговцу рыбой Джону Лэвину^{680}. Любопытен совместный долг купца и его жены и двух торговцев, а также то, что деньги им предоставили, объединившись, в одном случае — три, в другом — четыре лица: олдермены и купцы из ливрейных компаний. Очевидно, что с ростом товарно-денежных отношений явно начинала ощущаться необходимость в объединении денег и усилий, что приводило к появлению в Лондоне XIV — XV вв. мелких компаний, торговых объединений, включавших в свой состав лиц разнообразных профессий^{681}.

Нередко олдерменам приходилось в судебном порядке принуждать к возвращению долгов. Суконщик Джон Нортхемптон 11 февраля 1367 г. добился возбуждения дела против некоего Уитлси по поводу неуплаты долга в 32 ф.^{682} А меховщик Джон Сели 22 января 1367 г. подал иск против паяльщика Роберта Бьючемпа из-за невыплаты им 100 ф.^{683} Надо полагать, что эти долги будут возвращены олдерменам. В противном случае должников ожидала участь бакалейщика Ричарда Клерка, задержанного 29 июня 1418 г. из-за неуплаты долга в 200 ф. суконщику Джону Ботлеру, олдермену Лондона^{684}.

Таким образом, лондонские олдермены ссужали деньгами столичных купцов, принадлежавших к ливрейным компаниям (торговцев предметами роскоши, бакалейщиков, торговцев рыбой); ремесленных мастеров (паяльщик); провинциальных купцов — из Глостера, Оксфорда, Бристоля; служителей церкви. Это отражает не только степень могущества и значение олдерменов Лондона, но и уровень развития внутриэкономических связей между различными городами Англии и степень социального взаимодействия.

Финансовые операции связывали олдерменов с представителями английской титулованной знати, хотя скудость источниковой базы не позволяет составить полное представление об этой стороне деятельности деловых людей Лондона, имеются отдельные, но весьма красноречивые факты. Вспомним, что Адам и Саймон Фрэнси в 1340–1350-х гг. XIV в. кредитовали Черного Принца и его наследников^{685}. В числе должников Адама Фрэнси в 1366 г. был Джон IV, герцог Бретонский^{686}. Известно также, что один из ведущих лондонских купцов конца XIV в., богатейший человек своего времени, олдермен Джон Филпот после 1371 г. стал поверенным в делах сэра Ричарда, герцога Арендела, и действовал в качестве его основного агента в Лондоне. Займы, предоставлявшиеся герцогом королю, Джону Гонту, Томасу Грэндисону и многим другим знатным персонам, выплачивались из денег, хранившихся в лондонском доме Филпота. Здесь же находились долговые обязательства должников сэра Ричарда, большинство из которых были оформлены именно этим купцом. Не случайно герцог Арендел назначил Джона Филпота одним из своих душеприказчиков; после смерти сэра Ричарда в 1376 г. Филпот продолжал консультировать по финансовым вопросам его наследников^{687}.

Весьма любопытным представляется обязательство, данное в суде мэра столицы Эдмундом Стаффордом, епископом Эксетера, Генри Боуэтом, епископом Бата, Генри Перси, герцогом Нортумберлендским, и Томасом Лэнгли, лондонским клерком, и занесенное в судебный протокол 13 апреля 1402 г. Его содержание свидетельствует о том, что все эти люди соглашаются вернуть «мэру и общине» 4 тыс. марок к Рождеству следующего года^{688}. Показателен уже сам состав участников данного соглашения. С одной стороны, крупные церковные иерархи, представитель титулованной знати и далеко не последний в чиновничьей иерархии Лондона городской служащий (именно он мог служить своеобразным гарантом получения кредита Сити), совместно участвующие в этой сделке по причине нехватки наличных средств и, видимо, предполагающие осуществлять совместные деловые предприятия. С другой, — лондонская корпорация во главе с мэром, несомненно, располагающая немалыми денежными ресурсами и, скорее всего, стремившаяся приобрести дополнительные доходы. Иначе, зачем предоставлять ссуду на столь крупную сумму? И неудивительно, что предусмотрена возможность аннулирования данного соглашения в том случае, «если мэру и общине будет позволено покрыть сей долг в 4 тыс. марок за счет пошлин, собираемых в порту Лондона»^{689}. Стоит ли особо говорить о материальной выгоде, о возможности дополнительного обогащения в связи со сбором портовых пошлин, тем более — в Лондоне.

Кредитно-финансовая деятельность лондонских олдерменов распространялась и на иноземных купцов. Из переписки мэров узнаем, что в 1356 г. мэр Лондона потребовал от бургомистров Брюгге, чтобы те заставили горожанина Гилеса атте Гардина вернуть торговцу рыбой и олдермену Адаму Брабазону 400 ф. за товары^{690}. Суконщик и олдермен Генри Уэйвер 17 мая 1466 г. подал в мэрию Лондона иск против купца из Венеции Марио Дандоло о возвращении долга в 42 ф. за шерстяную ткань. Суконщик и олдермен Ральф Джосселин 14 июня 1471 г. подтвердил в столичной мэрии получение денег от Джона Сэболла, купца из Испании, и Филиппа Ломлина, купца из Генуи, за различные товары^{691}.

Появление коммерческого кредита, который включал в себя и денежный, и товарный кредит, связано с возникновением раннекапиталистических отношений. Необходимость его в условиях расширяющегося товарооборота, по мнению М.М. Ябровой, была обусловлена целым рядом обстоятельств, в первую очередь несовпадением времени производства товаров и возможности их реализации: у одного купца может накопиться значительное количество товаров для продажи, у другого как раз в это время нет денег, нет необходимых наличных средств, а вместе с тем, он заинтересован в приобретении данного товара^{692}. Основной чертой коммерческого кредита, независимо от того, было ли это денежное или товарное кредитование, являлось то, что он никогда не использовался для личного потребления, всегда шел в производство, в расширение торговли. Роль коммерческого кредита состоит в том, что он позволял ускорить реализацию товаров и весь процесс оборота капитала.

В редких случаях источники позволяют выявить условия кредитования. В документах удалось обнаружить два любопытных факта, относящихся ко второй половине XIV в. и связанных с ростовщическими сделками среди купцов. В 1364 г. один из них предоставил другому ссуду в 14 ф., а вернуть надлежало 20 ф.^{693} В другом случае, датированном 1376 г., за предоставленные 10 ф. возвращалось 24 ф.^{694} Таким образом, процент по ссудам составлял, по нашим подсчетам, около 43% и 140%[113].

Интересна также жалоба торговца предметами роскоши и олдермена Джона Миддлтона, которую он подал в лондонскую мэрию в апреле 1421 г. на суконщика и олдермена Филиппа Мэлпеса. Суть жалобы заключается в следующем: 11 октября 1418 г. Джон Миддлтон, испытывая острую потребность в деньгах, договорился через иноземного посредника Николаса Мартина из Лукки с Филиппом Мэлпесом о займе на 80 ф. на 6 месяцев. В это время и истец, и ответчик находились в Кале. Однако Филипп отказался ссужать деньги до тех пор, пока Джон не предоставит достаточный залог. Не видя иного выхода, находясь «в нужде и тревоге», Миддлтон решил выбрать, как он сам полагал, «меньшее из зол» и передал обвиняемому 140 кусков шерстяной и 113 кусков прочей ткани в качестве залога уплаты 115 ф. по истечении 6 месяцев. Выяснилось, что по прошествии этого срока Филипп Мэлпес продал ткань, оставленную под залог, на сумму 115 ф. и «обратил деньги в свою пользу». Джон Миддлтон, со своей стороны, просит признать условия сделки, а следовательно, и саму сделку несправедливыми^{695}.

Содержание данного документа позволяет отметить, что перед нами так называемая залоговая форма кредита на довольно короткий срок и под весьма высокий процент: за полгода он составлял 43,75%, т. е. за год — 87,5%. Стоимость залога превышает величину долга — явление, свойственное ростовщичеству, хотя перед нами, несомненно, коммерческий кредит. Видимо, такие условия сделок не были общепринятыми и распространенными в рассматриваемый период — в противном случае, вряд ли появилась бы подобная жалоба. К тому же в коммерческом кредите залог, превышающий или даже равный сумме кредита, был просто бессмысленным: консервировать в виде залога товары не имело смысла. М.М. Яброва считает, что только на ранних этапах развития коммерческого кредита возможна была такая практика: коммерческий кредит несет в себе заряд нового, и это является основной его характеристикой, но на ранних стадиях ему свойственны черты, заимствованные у более примитивных форм кредитования^{696}.

Во многих письмах Сели от XV в. содержатся жалобы на недостаток наличных денег, на отказ продавать товары без немедленной уплаты наличными^{697}. В таких условиях и сами купцы-олдермены зачастую вынуждены были прибегать к услугам кредиторов. Торговец предметами роскоши и олдермен Хэмо де Годчеп 23 ноября 1340 г. признал долг в 13 ф. 8 ш. 9 п. оружейному мастеру Николасу Клерку. Возможно, Хэмо де Годчеп не оплатил какое-либо оружие, сделанное для него Николасом Клерком. Любопытно, что этот долг был покрыт за счет ежегодной ренты в 6 ф. 6 ш. 8 п. от неких помещений^{698}. И это не единственный факт, когда олдермены расплачивались по долгам рентами и недвижимостью. В частности, ювелир и олдермен первой трети XIV в. Роберт ле Брэт на погашение долга оставил сдаваемое в аренду помещение^{699}. А торговец рыбой Роберт де Эли, олдермен того же периода, вынужден был завещать всю лондонскую собственность, включая сдаваемые в аренду помещения и ренты в Сити, на уплату долгов^{700}. Видимо, дела у этого олдермена шли не совсем успешно. Олдермен 1435–1461 гг., меховщик Уильям Грегор передал по завещанию земли и помещения, сдаваемые в аренду, а также ренты в одном из приходов Лондона для оплаты долгов^{701}. А целая группа олдерменов XV в. — бакалейщиков, среди которых: Джон ле Уоллес, Томас Ноллес, Роберт Чайчел, Уильям Севенок, Уильям Бартон и Уильям Оливер, и виноторговец Джон Шейв, 14 февраля 1416 г. подтвердили в мэрии долг в 764 ф. 10¹/₂ п. чемберлену Лондона Джону Хиллу^{702}. Очевидно, столь крупная сумма была необходима олдерменам для какого-то совместного предприятия, скорее всего, связанного с закупкой партии товара. Важно, что и городской чиновник напрямую был связан с хозяйственной жизнью Лондона, с крупнейшими купцами — тоже высшими должностными лицами муниципалитета. Это яркое свидетельство сращивания материальных возможностей и властных полномочий в Лондоне XIV–XV вв.

Приведенный выше материал источников позволяет отметить, что для оплаты долга олдермены передавали заимодавцу ренты с недвижимости или саму недвижимость. Возможно, представители крупного купеческого капитала Лондона предпочитали оставлять денежные средства для расширения торгово-предпринимательской сферы деятельности и скорее расставались с недвижимой собственностью. Не исключено также, что между олдерменами и заимодавцами могли быть заключены какие-либо сделки, а ренты и объекты недвижимости стали своеобразной формой их оплаты. Не будем забывать о том, что в тот период именно недвижимость в городе служила гарантом платежеспособности, к которому довольно часто обращались.

Нередко мы сталкиваемся с практикой так называемых «дарений», а фактически покрытия долгов за счет продажи недвижимости или уплаты ренты с нее. Например, в ноябре 1371 г. Ричард Тарк, торговец рыбой, «подарил» Адаму Фрэнси на 10 лет ежегодную ренту в 40 ш. с собственности, находящейся на пристане, в счет погашения задолженности в 25 ф.^{703} В июне 1368 г. Фрэнси «подарили» на два года ежегодную ренту в 10 ф. с помещений в районах Корнхилл и Брод-стрит в счет выплаты долга в 40 фунтов. Дарителем стал свечной мастер Джеффри де Уэствик^{704}. В ноябре 1368 г. плотник Джон Бергхолт передал Адаму ренту в 5 ф. с домов на Корнхилл в счет долга в 20 ф., который должен быть выплачен на Рождество 1369 г.^{705}

Особое значение с XIV в. приобретает деятельность лондонских олдерменов по удовлетворению финансовых потребностей королевской власти в Англии. Уже Эдуард I (1272–1307) поставил в центр своей внутренней политики взаимоотношения с собственным крупным купечеством, связанным с торговлей шерстью. К этому короля вынуждала потребность в деньгах, которую на тот момент уже могли удовлетворить английские финансисты: примерно до середины XIV в. субсидирование короны осуществляли в основном иностранные купцы и банкиры, прежде всего итальянцы. К указанному времени некоторые английские купцы нажили крупные состояния, а, участвуя в финансировании правительства короля, приобретали еще более широкие возможности для обогащения, получая значительные привилегии. В 1309 г. суконщик и олдермен Джон де Линкольн и некоторые другие лица получили 152 ф. 19 ш. таможенных пошлин на шерсть, шкуры и прочие товары за займ, предоставленный Эдуарду I^{706}. Размер займа, к сожалению, не известен. Вероятно, он был несколько меньше названной суммы, ибо она включала и процент.

Коренным образом положение изменилось при Эдуарде III (1327–1377): к концу его правления английские экспортные торговцы были уже почти так же богаты, как иностранные, чем постарался воспользоваться король^{707}. В 1332 г. Джону де Палтни, олдермену и суконщику, и некоему Джеффри ле Ботлеру было разрешено получить из таможенных пошлин Лондона и Саутгемптона 1 тыс. 528 ф. 9 ш. 2 п. в возмещение денег, предоставленным купцам из Аквитании — кредиторам английского короля^{708}.

«Памятные книги Лондона» упоминают о том, что в марте 1340 г. король запросил у мэра, олдерменов и «наиболее благоразумных и богатейших людей Сити» 20 тыс. ф.^{709} 16 июня 1370 г. Эдуард III предоставил мэру и олдерменам столицы, среди которых — Джон Пайел, право на взимание пошлин с шерсти, шерстяных изделий и кожи в порту Лондона в счет покрытия 5 тыс. ф., ранее предоставленных королю^{710}. А в апреле 1402 г. «мэру и общине Лондона» было предоставлено право сбора таможенных пошлин с шерсти, шерстяных изделий и кожи, экспортируемых через Лондонский порт, в возмещение двух займов королю на сумму в 2 тыс. марок^{711}.

Особую активность в субсидировании короны проявляли сыновья купца из Халла Уильяма де ля Поля: Ричард, лондонский олдермен первой половины XIV в., и Уильям. Известно, что в июле 1327 г. Уильям де ля Польмл. ссудил королю 4 тыс. ф. на экспедицию в Шотландию, а в августе и декабре того же года Эдуард III получил от обоих братьев соответственно 2 тыс. и 1200 фунтов. Эти займы были погашены за счет пошлин на овчины, кожи и шерсть, собираемых в порту Халла^{712}. Уже к январю 1339 г. Уильям де ля Поль стал главным финансистом короны, предоставив ей займов на сумму 14 тыс. 333 ф. 6 ш. 8 п.^{713} В 1343 г. Уильям де ля Поль-мл. организовал компанию из 34 крупнейших английских купцов, обязавшихся выплатить королю 10 тыс. марок за год, получив за это монополию на экспорт шерсти, все таможенные пошлины и субсидии за три месяца в порту Халла^{714}.

Крупные суммы ссужал короне уже упоминавшийся суконщик Джон де Палтни: в 1338 г. он предоставил около 3 тыс. ф.^{715} Можно упомянуть также, что Адам Фрэнси за период 1339–1371 гг. 34 раза предоставлял займы короне, и во многих случаях — совместно с Джоном Пайелом^{716}. Пайел за время своей деловой карьеры (примерно 1345–1382 гг.) привлек на эти цели 22 тыс. ф.^{717}

Известно, что в 1351 г. лондонские купцы обладали долговыми расписками короля на сумму свыше 60 тыс. фунтов. Отдельные лондонцы и городская корпорация предоставили короне от 30 до 40% всей суммы займов, зарегистрированных в свитках казначейства при Ричарде II (1377–1399)^{718}.

Финансировал корону уже упоминавшийся Джон Филпот: за период 1371–1380 гг. он предоставил ей займов на 40 тыс. марок, в том числе, займ на 10 тыс. ф. в октябре 1373 г.^{719}

Крупнейшим кредитором короны был виноторговец Ричард Лайенс, олдермен 70-х гг. XIV века. В 1373 г. долг Эдуарда III этому купцу и финансисту составлял 9 тыс. ф., и, чтобы погасить его, король отдал на откуп Лайенсу все пошлины и субсидии на шерсть, взимавшиеся в порту Лондона. В 1374 г. Эдуард III выплатил этому олдермену более 10 тыс. ф. из пошлин Халла, Сент-Ботольфа, Ярмута и Ипсвича^{720}.

В сентябре 1377 г. лондонские олдермены: бакалейщик Николас Брембр, торговец рыбой Уильям Уолворт, бакалейщики Джон Филпот и Джон Хэддл предоставили короне ссуду в 10 тыс. ф., за что получили все пошлины на шерсть, овчины и шерстяные ткани в Линне, Халле, Бостоне, Ипсвиче, Ярмуте, Чичестере. Кроме того, Николас Брембр и Джон Филпот ссудили королю в октябре того же года еще 5 тыс. ф. под пошлины от Лондонского порта и некоторые драгоценности короны. В конце 1383 г. Николас Брембр предоставил ссуду в размере 1333 ф., а в 1385 г. — 1 тыс. марок (около 667 ф.)^{721}.

В 1409 г., когда мэром Лондона был небезызвестный Ричард Мэрлоу, город предоставил Эдуарду IV 7 тыс., а спустя 3 года, при мэре Роберте Чайчеле, — 10 тыс. марок^{722}. В 1416 г. займ в 10 тыс. марок предоставили королю лондонский мэр Николас Уоттон и шесть олдерменов (Джон и Уильям Мичеллы, Джон Рэйнуэлл, Джон Пэрнейз, Джон Ковентри и Николас Джеймс), за что получили право на взимание таможенных пошлин в порту Лондона^{723}. В 1418 г. соглашение о предоставлении займа в 2 тыс. ф. было заключено между королем и 43 лондонцами, среди которых встречаем и имена олдерменов. Генри Бартон и Ричард Мэрлоу — по 100 марок, Томас Ноллес и Николас Уоттон — по 200 ф., Роберт Чайчел, Уильям Севеноук, Уильям Каутбридж и Уильям Кроумер — по 100 ф. В качестве залога король предложил некий испанский меч стоимостью в 2 тыс. ф.^{724}

Крупнейшим финансистом королей — Генриха IV и Генриха V — был лондонский олдермен Ричард Уайттингтон, ссужавший им суммы от 700 до 6400 ф.^{725} Кроме того, в начале XV в. именно этот купец поставлял дорогую ткань на подвенечные платья для принцесс, что рассматривалось как безусловное оказание чести богатому горожанину и, думается, приносило немалые доходы. Видимо так следует оценивать и предоставление Генрихом V Ричарду Уайттингтону контроля над расходованием средств, предназначавшихся для завершения строительства комплекса Вестминстерского аббатства^{726}.

Отметим также, что субсидировали корону и олдермены XVI в. Неоднократно прибегал к финансовым услугам влиятельных представителей городской общины Лондона Генрих VII (1485–1509): ему ссужали 2 тыс., 4 тыс. и 6 тыс. марок^{727}. Торговец предметами роскоши Роджер Мартин в 1558 г. совместно с тремя купцами предоставил короне займ в 18 тыс. ф., а в 1569 г. он лично ссудил 1500 ф.^{728} В 1569 г. займы королеве предоставили: Лайонел Дакет, торговец предметами роскоши, — 2 тыс. ф., Джон Риверс, бакалейщик, Уильям Бонд, галантерейщик, — по 1500 ф.^{729}

Как видим, кредиторами короны становились и отдельные купцы различных лондонских ливрейных компаний, и целые их группы, объединившись. Конечно, ссужать деньгами короля было небезопасно: короли иногда не возвращали ссуду. Но выгоды были очевидны и, в первую очередь, — это право беспошлинной торговли, откупная система и спекуляции на шерсти, чем активно пользовались лондонские олдермены. Красноречивое свидетельство тому — история соглашения 1337 г., которое было заключено между королем и компанией из 105 английских купцов во главе все с тем же Уильямом де ля Полем и виноторговцем и олдерменом Реджинальдом Кондюи. Согласно условиям этого соглашения, купцы должны были закупить в Англии 30 тыс. мешков шерсти и выплатить королю из денег, полученных от монопольной продажи ее за границей, 200 тыс. ф. При этом, закупая шерсть по цене, примерно, 5 ф. за мешок, предполагалось реализовать ее по 8–9 ф. Однако к осени 1337 г. удалось собрать в Дордрехте только часть шерсти — 11 тыс. 500 мешков: производители шерсти не желали продавать ее по столь грабительским ценам. Остро нуждаясь в деньгах, Эдуард III конфисковал собранную шерсть в казну. Эта акция, имевшая весьма печальные для большинства купцов последствия, получила название «Дордрехтский захват». Купцы получили по 2 ф. за мешок, это притом, что в среднем он стоил 5 ф., да еще необходимо учитывать расходы на сбор и перевозку — примерно один ф. На сумму 65 тыс. ф. король выдал купцам долговые обязательства: они должны были покрываться за счет освобождения от части вывозных пошлин, если купцы будут и впредь экспортировать шерсть^{730}. Естественно, что большая часть купцов была разорена, но наиболее крупные, среди которых — Уильям де ля Поль и Реджинальд Кондюи, смогли извлечь немалую выгоду из создавшегося положения: они скупили долговые обязательства и благодаря этому монополизировали торговлю шерстью^{731}. Показательно, что в том же 1337 г. Уильям де ля Поль закупил 205 мешков шерсти в Линдсее, графство Линкольншир, для экспорта через Халл^{732}.

В любом случае возрастание финансовых возможностей столичного купечества и его тесные финансовые связи с королевской властью не могли не сказаться на роли Лондона и его купеческо-административной элиты в политических катаклизмах XIV и последующих столетий. Королевская власть оказалась в определенной зависимости от денежной поддержки со стороны крупнейших финансистов из олдерменской среды Лондона и вынуждена была считаться с их деловыми и политическими интересами. Это создавало хорошую основу для отстаивания олдерменами собственной линии поведения, для осуществления ими более или менее самостоятельной и независимой от монарха политики в Лондоне. Хотя, приходится признать, что корона зачастую злоупотребляла своей властью, нарушая уже достигнутые договоренности и отказываясь возвращать кредиты, порождая, таким образом, серьезные противоречия в отношениях с представителями богатейшей столичной элиты.

Для более полной реконструкции коммерческой деятельности деловых людей Лондона немаловажно обратиться к выяснению того, как они сами относились к своим профессиональным занятиям, как воспринимали и оценивали свой труд и его результаты. Несмотря на все своеобразие источников, которыми мы располагаем (практически полное отсутствие материалов личного происхождения), отдельные штрихи наметить можно.

Очевидно, что именно торговля занимала важную часть жизни и сознания купеческой элиты Лондона. Именно ради удобства торговли, учтя деловые (личные и общественные) интересы влиятельных лондонцев, Томас Грэшем, этот, по словам современников «король купцов», к мнению которого в Сити относились как, к своего рода, купеческому оракулу, в 1560–1565 гг. выстроил в Лондоне знаменитую Королевскую биржу (The Royal Exchange) — большое кирпичное здание с прямоугольным внутренним двором, вокруг которого по нижнему этажу шла галерея с арками, поддерживаемыми мраморными столбами, где прогуливались купцы, обсуждая торговые сделки. В сводчатых подвалах находились склады для хранения товаров, а на втором этаже были лавки, приносившие Грэшему значительную ренту^{733}.[114] Таким образом, этот олдермен довольно удачно совместил интересы общественные, корпоративные и личные.

Торговля воспринималась купечеством как особый, очень рискованный и трудоемкий вид занятий, доступный далеко не каждому. Дж. Чосер, создавший в «Кентерберийских рассказах» обобщенный образ купца XIV в., вложил в его уста следующие, весьма примечательные слова, которые, на наш взгляд, могут быть соотнесены и с олдерменами: «Жена, — сказал купец, — тебе ль понять / Наш трудный промысел? Ведь торговать / Из десяти едва один сумеет…»^{734}. Данная цитата, а также отдельные пассажи из деловой переписки Сели, при всей своей очевидной клишированности, все же дают основания предполагать, что торговля в представлении купцов — это тяжкий труд, осуществление которого невозможно без надежды на Божью помощь. Так, Ричард Сели-ст. в письме своему сыну Джорджу, отправленном из Лондона в Кале 26 июня 1477 г., пишет: «…Да пошлет тебе Бог хорошую торговлю, и мне тоже…»^{735}. Надо думать, что «хорошая» торговля — это торговля прибыльная. «Пусть Иисус заботится о Вас и дальше…», — желает Т. Праут Ричарду Сели-ст. в письме от 28 февраля 1478 г.^{736} А Ричард Селимл. с удовлетворением и нескрываемой надеждой на удачу сообщает брату Джорджу из Лондона в Кале 29 марта 1482 г.: «…Я узнал из письма, что вся твоя котсуолдская шерсть продана в Кале; это хорошее дело; я прошу Бога послать нам такую же продажу овчин…»^{737}.

Такое восприятие торговли в купеческой олдерменской среде определенно противоречило стереотипу представлений о ней в средневековом сознании, где торговля объявлялась порочной, мало соответствующей нормам христианской этики и морали. Хотя Фома Аквинский и его последователи в XIII–XIV вв. пытались реабилитировать профессию купца, но в этом оправдании содержалось много условностей и оговорок: коммерция правомерна и полезна только в том случае, если она имеет целью общественное благо и милосердие, если торговец довольствуется «справедливым вознаграждением», если он не взимает проценты, стремится облагодетельствовать клиента^{738}. Купечество же в силу своей профессиональной деятельности должно было иначе относиться к торговле, принимая ее и надеясь на «Божий промысел».

Успехи коммерческих предприятий лондонских купцов не были постоянными, им сопутствовали и неудачи, что зависело от многих факторов и стечения обстоятельств. Сэр Джордж Барн, бакалейщик и олдермен Лондона 1542–1558 гг., участник Московской компании, потерял все свои товары во время крушения судна у берегов Шотландии в 1556 г.^{739} Томас Лодж, тоже бакалейщик и олдермен, в 60-х гг. XVI в. испытывал значительные финансовые затруднения из-за неудач в торговле: его долг составлял 2,5 тыс. ф. Каким образом Лодж сумел выпутаться из этих трудностей, в деталях не известно, но на момент своей кончины в 1584 г. он вновь входил в богатейшую элиту Лондона, владея и движимым имуществом, и недвижимой собственностью в столице и графствах Англии^{740}.

В реальной жизни оказывалось, что установить планомерность, какую бы то ни было упорядоченность в сфере коммерции почти невозможно. Однако противостоять неблагоприятному ходу событий, слепому стечению обстоятельств можно и должно. Купцам необходимы такие качества как осмотрительность и осторожность в делах. Не случайно Ричард Сели-ст. советует своему сыну Джорджу в письме от 26 января 1477 г.: «будь осторожным и не действуй опрометчиво в торговле и в доставке товаров…»^{741}. В другом письме, от 1 мая 1478 г., тот же адресат вновь обращается к Джорджу со словами: «Я прошу тебя быть осторожнее при приеме денег в Кале…»^{742}. И Ричард Сели-мл. в письме брату Джорджу в Кале от 14 ноября 1481 г. пишет: «Я советую тебе быть осмотрительным…»^{743}.

Важное значение купцы Сели придают тщательному анализу всего, что касается деловой сферы. Одно из писем того же Ричарда Сели-ст. начинается словами: «Я долго обдумывал дела…»^{744}. А Ричард-мл. в письме Джорджу, отправленном в Кале от 14 ноября 1481 г., наставляет: «Я советую тебе <…> хорошо разобраться во всем…»^{745}. Даже эти фразы из семейной переписки Сели убеждают в том, что купцы должны были в первую очередь и прежде всего полагаться на собственные силы, скрупулезно, в деталях, оценивать конкретную ситуацию на рынке и предпринимать все необходимое для обеспечения безопасности и успеха торговли.

Важнейшим условием такого ведения дел было своевременное получение нужной информации. Не случайно, что Сели-ст. очень беспокоит отсутствие сведений по интересующим его вопросам, и в письме от 5 июля 1474 г. он вынужден упрекнуть старшего сына Роберта, находившегося в Кале: «Я ничего не знаю о получении шерсти, и нет никаких указаний в отношении торговли <…> ты ленишься написать обо всем этом…»^{746}. А 17 июня 1478 г. Ричард Сели-ст. высказывается довольно резко: «Я не стану переправлять ни того, ни другого (имеются в виду шерсть и овчины), пока не получу соответствующего известия»^{747}. Буквально через месяц, в письме от 20 июля 1478 г., он обращается к другому сыну — Джорджу, тоже находившемуся в Кале: «Прошу тебя незамедлительно известить меня о том, какой наличностью я располагаю в Брюгге. Тогда я смог бы быстро сориентироваться»^{748}. По каким-то причинам братья не сумели вовремя ответить отцу, и тот в письме от 17 августа 1478 г. с плохо скрываемым из-за отсутствия необходимых сведений раздражением замечает: «Меня удивляет, почему не пишете ни ты, ни твой брат. Это очень странно, ведь мне важно знать, в порядке ли товар, отправленный мною недавно <…> Не нахожу никаких оправданий вашему молчанию»^{749}. И в письме Джорджу Сели в Кале от 25 сентября 1480 г. Ричард Сели-ст. сетует на то, что «…нет писем, из которых я все знал бы точно. Это создает большие трудности, поэтому я прошу писать мне и отправлять письма <…> Без них я не смогу разобраться в делах»^{750}.

Безусловно, без оценки реальной ситуации с наличностью, с движением товаров, с возникающими сложностями успешное ведение торговли было невозможным. И это, судя по переписке, в полной мере осознает Ричард Сели-ст. Во всем необходимы разум, расчет, напряжение воли. Никто и ничто не защитит товаровладельца, если он не позаботится о себе сам. Предусмотрительность, осторожность, способность к анализу, профессионализм, деловая активность и энергия, умение концентрировать волю и знания, ориентироваться в сложной ситуации и находить правильное решение — вот те качества, которые помогали купцу преодолевать совокупность неблагоприятных явлений, случайностей, не всегда поддающихся рациональному объяснению, т.е. противостоять судьбе.

Торговля и финансовые операции, осуществлявшиеся купцами-олдерменами, в силу объективных обстоятельств вынуждают их по особому относиться ко времени. Здесь уместно привести слова А.Я. Гуревича, писавшего, что в XIV–XV вв. «на смену неточному, приблизительному времени средневековья, сакральному, связанному с литургией, приходит время секуляризованное и измеримое, делимое на равновеликие отрезки. «Теологическое» время оттесняется временем «технологическим». Обостряется ощущение хода времени <…> Оценка времени повышается <…> теперь оно осознается как достояние человеческой личности»^{751}. Содержание самого времени становится иным: это уже время не столько общения с Богом, сколько торговли, производства, общественных и прочих городских дел. Время осмысливается хозяйственно активной частью городского населения как особая ценность. Многие моменты деловой переписки семейной компании Сели позволяют говорить о том, что купцы сталкиваются с реальной проблемой нехватки времени и в полной мере осознают его значимость: упустить время — упустить деньги, возможность разбогатеть, а то и понести ущерб в результате упущенного случая. Очевидно, именно этим объясняются многочисленные призывы купцов Сели «действовать без промедления, скорее»^{752}. Ричард Сели-ст. в письме сыну Джорджу в Кале от 25 сентября 1480 г. сетует на то, что «…нам с Ричардом Сели и Уильямом Сели совершенно не хватает времени…»^{753}. А в письме от 13 октября 1480 г., отправленном тому же адресату, он с благодарностью отзывается о слуге Роберте Гуде и об Уильяме Сели, чья «помощь высвобождает много времени…»^{754}, столь необходимого для главного занятия — торговли.

Таким образом, если рассматривать семейную переписку Сели как своеобразное отражение «автопортрета» купеческого сообщества XV в, то в таком случае лондонский купец-олдермен предстает перед нами как активно действующая личность, способная бороться и отстаивать свои интересы, ценящая время, полагающаяся на собственные силы и возможности.

Обращает на себя внимание то, что вся переписка семьи Сели буквально пронизана заботами о том, как выгоднее продать товар, чтобы получить больше денег. Джордж Сели в записке от 2 июня 1480 г. убедительно просит Томаса Грэнджера «продавать их (овчины) как можно дороже, насколько это Вам удастся…»^{755}. Ричард Сели-мл. в письме брату Джорджу в Кале от 29 марта 1482 г. полагает, что «…их (овчин) продажа должна принести тебе большую прибыль»^{756}. Понятно и возмущение Уильяма Мариона, содержащееся в его письме Джорджу Сели от 5 ноября 1476 г.: «Я внимательно прочел оба письма и понял, что не получу никакой прибыли от денег, переданных мною в их распоряжение»^{757}. Получилось, что Уильям Марион кредитовал Томаса Кестена и ничего за это не получил. Такое положение явно противоречило основным принципам торговли: ссужаемые деньги должны были приносить определенный доход.

Не устраивал купцов Сели и обменный курс: «Деньги в Кале все еще на 2 ш. 6 п. ниже, чем во Фландрии, это приносит потери…»^{758}. Оценивая ситуацию, Джордж Сели приходит к выводу, о котором сообщает в письме отцу в Лондон от 8 мая 1478 г.: «Мне кажется, если бы мы имели монетный двор в Кале, то получали бы большие суммы по сравнению с сегодняшними <…> Тогда бы дела у нас шли лучше, и торговля не оборачивалась такими потерями. Пока же всякий купец теряет с грота[115] не меньше полупенни…»^{759}.

В своем стремлении к прибыли, богатейшие купцы зачастую забывали об ограничениях и условностях, свойственных средневековому сознанию. Подчас не стеснялись и в выборе средств обогащения. В ходу были и обман, и подкуп, и попытки опередить конкурентов. Ричард Сели-ст. в письме Джорджу в Кале от 1 мая 1478 г. пишет: «Я хочу, чтобы ты часть ее (котсволдской шерсти) продал, ты это сможешь сделать хорошо и без риска. Прошу тебя сделать это скорее, так как опасаюсь, что люди начнут торговать сразу после прибытия флота в Кале…»^{760}.

Некоторые известные и влиятельные лондонские купцы пользовались репутацией «темных дельцов» и даже мошенников. Среди них — бакалейщики Николас Брембр и Джон Филпот, торговец вином Ричард Лайенс, суконщик Джон Нортхемптон, торговец рыбой Уильям Уолворт: все — олдермены и мэры Лондона XIV в.^{761} Особенно прославился последний. Уолворт не только ссужал деньгами казну под высокие проценты, возглавлял группу спекулянтов-хлеботорговцев, находил время быть сборщиком пошлин в Лондонском порту, где одна только торговля шерстью приносила всякого рода таможенных сборов на немалую сумму, но и содержал несколько публичных домов.

Товарные отношения, естественно, включали в себя обман и мошенничество, но они не исчерпывались этим и непременно должны были содержать элементы честности, без которой регулярные торговые сделки невозможны. Иными словами, стремление истолковать средневековых, в том числе английских, купцов исключительно как обманщиков, а торговлю этого периода как безудержный обман, как желание вопреки любым моральным принципам приумножить капиталы, обедняет исторические реалии. Видимо, в действительности дело обстояло гораздо сложнее. Это убедительно показала М.М. Яброва, обратившая внимание на характерное обстоятельство: в деловой переписке Сели больше всего поражает стремление купцов сохранить свое доброе имя, репутацию, выглядеть в глазах партнеров и общества не только процветающими, но и порядочными деловыми людьми, на которых можно положиться^{762}. И не случайно, Ричард Мэллори — торговец предметами роскоши и лондонский олдермен XVI в. — отдал своего старшего сына «в обучение к настоящему и честному купцу»^{763}.

Именно ради прибыли, ради дополнительных доходов, позволявших расширить масштабы торговли, обеспечить достойный уровень и образ жизни, олдермены, как представители крупного лондонского купечества, шли подчас на риск, преодолевали выпадавшие на их долю трудности. Богатство же воспринимается купцами как законная награда, вознаграждение за тяжелый и опасный труд. Важно, что накопление богатств, достигнутое благосостояние расценивалось купцами как признак благосклонности свыше, обогащение санкционировалось именем Бога. Письмо Ричарда Сели-ст. сыну Джорджу от 17 июня 1478 г. содержит любопытную фразу о деньгах, «с Божьей помощью вырученных <…> на ярмарке в Брюгге»^{764}. Тот же автор в письме Джорджу в Кале от 8 мая 1478 г. желает: «Пусть Бог пошлет успех на ярмарке тебе, прибыльные дела и доходы всем нам…»^{765}. А в письме от 6 ноября того же года он с радостью сообщает: «Наступили дни, которыми я очень доволен, поскольку торговля успешна…»^{766}. Слишком много усилий, затрат, материальных и эмоциональных, требовала торговля. И естественно, что ее успешный ход приносил купцам искреннюю радость и удовлетворение. Богатство становилось не только обязательным атрибутом образа жизни олдермена, не только признаком его респектабельности, но и первоосновой административной карьеры. Доказательство тому — упоминавшийся нами высокий имущественный ценз олдерменов. Однако в связи с этим возникали известные сложности не коммерческого характера. Жизненная практика купцов вступала в противоречие с идеологией аскетизма, со средневековой оценкой торговли и концепцией богатства, исходившей из представления о том, что накопление средств и торговая деятельность, приносящая прибыль, являются занятиями, недостойными доброго христианина. Купцы были расчетливы, в обыденном понимании — «жадны». Жадность в проповедях особенно первой половины XIV в. единодушно оценивалась как смертный' грех. Причем порок жадности у проповедников традиционно соединялся, в частности, и с профессией торговцев, хотя в принципе жадным, в представлении этих проповедников, являлся всякий богатый человек, не стремящийся по доброй воле и с радостью раздать свои богатства на благотворительные нужды и пожертвования в пользу церкви. Одновременно олдерменам были присущи и осознавались ими чувства «опасности», «неустойчивости», «риска», «страха», прочно удерживавшие их в русле христианской веры. Подобно тому, как «все счастье от Бога», так и коммерческий успех, в конечном счете, зависит от высших сил: купцу должно «повезти», он должен иметь «счастье» — предопределенный Богом удачный результат личных усилий. Сознание риска и желание безопасности, видимо, толкали олдерменов к поискам заступничества у Бога и святых, выражением чего в немалой степени служит практика пожертвований на нужды церкви. В этом же контексте возникала и еще одна наиважнейшая для средневекового человека проблема — спасение души, что также постоянно учитывалось при распоряжении имуществом, поддержании репутации и т.д.

Иными словами, вырисовывались известные противоречия между деловыми интересами олдерменов, их стремлением к получению прибыли, к экономической расчетливости, рационализму, практичности, к оценке нажитого богатства как следствия реализации этого стремления и мерила их социальной значимости, с одной стороны, и заботой о судьбе души и имидже, — с другой. Одним из способов их разрешения, видимо, была широко распространенная в олдерменской среде Лондона практика «посмертных дарений» в виде денежных средств, рент и даже объектов городской недвижимости в пользу церковных и монашеских учреждений, отдельных священнослужителей, «бедных людей» и т.д. Взносы на дела благочестия и благотворительности, несомненно, существовавшие и прежде, представляются вполне сложившимся явлением в XIV — первой трети XVI в. и встречаются в подавляющем большинстве дошедших до нас купеческих завещательных актов. Оставляя дарения, олдермены, очевидно, старались не только застраховать свои души от посмертных мучений, но и, возможно, исходили из того, что богоугодные дела, милосердие и благотворительность были средством, способствовавшим коммерческому успеху и завоеванию авторитета и уважения в обществе. Не следует упускать из вида и стремление обеспечить социальный порядок и спокойствие, без чего нормальная торговля невозможна.

Итак, деловым людям людям Лондона, в том числе олдерменам, было свойственно многообразие видов коммерческой деятельности. Эта черта отличала всех, кто втягивался, так или иначе, в процессы накопления капитала на ранних этапах, будь то купцы Бристоля, других английских городов или деловые люди Флоренции и Стокгольма. Очевидно, что разнообразие и многоплановость функций, которые приходилось выполнять представителям элитарного купечества, было необходимым условием успеха их профессиональной карьеры. А связь значительного числа лондонских олдерменов с развитием раннего капитализма можно рассматривать как специфическую черту и важную характеристику купечества и правящей элиты Лондона XIV–XVI вв.

Основополагающим занятием в этом разнообразном комплексе, безусловно, являлась торговля, прежде всего внешняя, оптовая, поскольку именно она могла принести и приносила, невзирая на колоссальный риск, наиболее высокие прибыли. Представители деловой среды, как следует из переписки Сели, именно торговлю воспринимали как достойное, благородное и богоугодное дело, требующее неимоверного напряжения воли, практичности, расчетливости, осмотрительности, деловой активности, умения ориентироваться в сложных ситуациях и принимать быстрые решения, полагаясь в основном на собственные силы. Купцы ясно представляли, что целью их деятельности является получение дополнительных материальных средств — именно к этому они сознательно стремились, несмотря на то, что, с точки зрения церковных идеалов, это считалось греховным. Поскольку стремление к прибыли было важнейшим, если не определяющим, мотивом купеческой деятельности олдерменов, то нажитое богатство стало показателем их социальной ценности.

Однако здесь мы сталкиваемся со сложнейшей для купечества областью т.н. «конфликта сознания», которая создавалась предписаниями канонического права и схоластической литературы относительно взимания процента и «справедливой» цены. Отсюда и специфический для профессиональной психологии лондонских купцов-олдерменов «конфликт сознания»: материальная прибыль — собственно профессиональная цель, нажитое имущество — свидетельство успеха и достигнутого социального положения, но именно это приводит представителей олдерменской элиты к конфликту с церковным законом и его христианским сознанием. Этот конфликт и общепринятые способы его разрешения через широко распространенную практику «посмертных дарений» красноречиво отражают многие завещательные акты олдерменов.

Входя в состав крупнейших ливрейных компаний, купеческих по своему характеру, олдермены осуществляли крупномасштабную торговлю самыми разными товарами (в том числе шерстью в XIV в., шерстяными тканями и различным сукном, особенно в XV–XVI вв.) как в Лондоне и Англии вообще (районы Котсуолда, Чилтерна, Йоркшира, нагорья Линкольншира, где закупали главным образом шерсть; города Беркинг, Бристоль, Глостер, Ковентри, Ипсвич, Оксфорд, Ярмут и пр.), так и за ее пределами (Брюгге, Венеция, Флоренция, Генуя, города Испании, Франции и пр.).

Торговля разнообразными товарами открывала возможности для проникновения олдерменов в профессионально чуждую корпорацию, а также приводила к членству в нескольких компаниях одновременно.

Кроме ливрейных компаний олдермены создавали и другие формы для организации и осуществления торговли. Это — семейные объединения, компании купцов-авантюристов, купцов-стапелыциков Кале, а также целый ряд новых компаний, созданных на паевых принципах в XVI — начале XVII в.: Московская, Левантийская, Ост-Индская и пр. Важно подчеркнуть, что торговые компании объединяли (либо привлекали к сотрудничеству) не только олдерменов, но и других наиболее известных лондонских купцов и купцов из провинциальных английских городов, и даже представителей дворянства и церкви.

Важно отметить ярко проявившееся расширение масштабов и сферы торговли олдерменов в XVI в., что является отражением общей тенденции в хозяйственном развитии раннекапиталистической Англии. Вероятно, можно говорить и о связи отдельных представителей правящей элиты Лондона этого столетия с процессом становления нового, организованного на раннебуржуазных принципах, производства. Английские купцы, в том числе олдермены Лондона, не только широко экспортировали изделия национальной промышленности, но и снабжали привозным сырьем целые отрасли, возникавшие на капиталистических принципах (сукноделие, хлопчатобумажное производство, кораблестроение, горнодобывающая промышленность и металлургия), а также участвовали капиталами в различных пиратских и колониальных предприятиях второй половины XVI в., имевших большое значение для будущего превращения Англии в мировую державу и империю.

Не только на торговой и, видимо, предпринимательской деятельности основывалось могущество и влияние лондонских купцов XIV–XVI вв.: важное место принадлежит финансово-кредитной сфере. Социальное поле для взаимодействия в этой области было весьма широким: кредитные операции (как и торговля) связывали столичное купечество с представителями самых разных социальных групп. Они ссужали деньгами столичных купцов, принадлежавших к ливрейным компаниям, в том числе торговцев предметами роскоши, бакалейщиков, торговцев рыбой; мастеров, провинциальных купцов (из Глостера, Оксфорда, Бристоля), церковников, а также английское дворянство и королевскую власть. Это отражает не только уровень благосостояния и экономического могущества олдерменов Лондона, но и степень развития хозяйственных связей между различными городами Англии, а также характер социального взаимодействия. По роду своей профессиональной деятельности купцы-олдермены имели тенденцию к вступлению в диалог с окружающим миром и людьми разных сословных и внутрисословных общностей. Выгоды и богатства, проистекавшие от внешнеторговых операций и внутренней торговли, от кредитования представителей самых разных общественных сил и субсидирования короны, несомненно, становились основой экономического могущества лондонских купцов и их политического влияния.

По наблюдению С. О'Коннора, «одним из общепризнанных фактов английской социальной истории является традиционно претенциозное желание успешных купцов стать джентльменами»^{1048}, повысив, таким образом, свой социальный статус, определявшийся в XIV в. и в последующие столетия совокупностью факторов. К их числу относятся: уровень годового дохода и владение землей; непосредственное участие в местном самоуправлении (в том числе в качестве шерифа), что обеспечивало человеку достойную репутацию в определенном локальном сообществе; происхождение из соответствующей фамилии (дворянство «по рождению», «по крови»)^{1049}. Отметим, что последний критерий не был определяющим даже в условиях английских реалий XIV в., не говоря уже о XV–XVI вв., когда на первый план вышли, во-первых, обладание земельной собственностью (значение этого фактора резко повышается, особенно в XVI столетии) и высокий уровень годовых доходов (получаемых не только и не столько от эксплуатации земли, сколько от торгово-предпринимательской деятельности); во-вторых, гражданская и судебно-юридическая служба^{1050}.

Как следует из ранее рассмотренного материала, все перечисленные критерии в полной мере применимы к столичным деловым людям. Соприкасаясь с с феодальными кругами, включая королей, церковных иерархов и дворян разных титулов и званий, богатейшие купцы-олдермены, осознававшие свою финансово-экономическую и общественно-политическую значимость, стремились стать на один уровень с дворянством. Ярчайшие примеры — Адам Фрэнси, торговец предметами роскоши XIV в., олдермен 1352–1375 гг., дважды избиравшийся мэром Лондона, представлявший интересы столицы на шести парламентских сессиях^{1051}, и олдермен 1547–1554 гг., преуспевающий суконщик и купец-авантюрист Джон Лэмбард.

Адам потратил около 12 лет (1358–1369 гг.) на приобретение манора Эдмонтон в Миддлсексе у лорда Джеффри де Сей и его наследников. В 1369 г. этот манор и, что крайне важно, титул лорда были переданы Адаму Фрэнси^{1052}. Получение титула лорда стало для Фрэнси общественно значимым событием и реализацией социальных амбиций лондонского купца и олдермена в обществе, в котором традиционно высоко ценились знатность происхождения и обладание землями^{1053}. Показательно, что его сын и наследник, которого звали тоже Адам, торговец предметами роскоши, большую часть времени проводил во владениях в Эдмонтоне, предпочитая вести образ жизни сельского джентльмена^{1054}.

Джон Лэмбард за несколько лет (1540–1548 гг.) истратил 1900 ф. на приобретение земли и недвижимости в Лондоне и в графствах Англии, «продемонстрировав окружающим свою материальную состоятельность и социальные амбиции»^{1055}. Последняя покупка (это был манор Уэсткомб в Восточном Гринвиче, графство Кент) дала ему право подать на Высочайшее имя прошение о получении дворянского титула. И, заметим, он сделал это, заплатив совсем немалые деньги: по разным оценкам, 300 или 500 ф.[127]

Фактически приведенные выше примеры подтверждают тот факт, что в Англии XIV–XVI вв. наблюдалось пополнение локальных сообществ джентри выходцами из богатого купечества, и позволяет отметить четко обозначившуюся тенденцию к аноблированию в среде лондонских купцов.

Богатые и влиятельные лондонские купцы и в повседневной жизни стремились подражать дворянству. Прежде всего, это проявляется в одежде, которой, так же как еде и жилищу, придавалось социальное значение^{1056}, и в некоторых развлечениях. Вопрос о том, как и во что одеваться, был непосредственно связан с проблемами социального статуса и морали: каждый человек должен был носить одежду, соответствующую его положению и не оскорбляющую общественную нравственность. Вид и объем ткани, расцветка, разнообразие узоров и аксессуаров, количество деталей костюма — все свидетельствовало о положении личности внутри определенной группы и о месте этой группы в обществе. Таким образом, платье не только согревало и украшало человека, но и показывало положение человека на социальной лестнице, а также степень его достатка. Отсюда стремление средневекового человека, и горожанина в том числе, «выразить себя» через костюм, не считаясь с затратами. Костюм, кроме того, многое мог поведать о своем хозяине — о его склонности производить впечатление или о его гордыне и спеси. Будучи неотъемлемым компонентом повседневной жизни человека — его быта, окружающего его мира вещей, — одежда вместе с тем запечатлевает в себе явления более высокого уровня, принадлежащие сфере сознания и поведенческих форм^{1057}.

Из завещаний купцов можно составить примерное представление о том, какую одежду носили богатые горожане Лондона. Генри Бартон оставил «роскошное одеяние из черного бархата с золотой вышивкой и украшенное перьями и жакет из красного бархата»^{1058}. Уильям Грегори носил одежды, «отделанные мехом и на подкладочном материале»^{1059}. В описи имущества Джона Оливера упоминаются чулки, чепцы, камзол из черного вельвета, меховые шкурки^{1060}.

И купцы Сели в своей переписке немало внимания уделяют вопросам пополнения и обновления гардероба. Роберт Рэдклиф в письме Джорджу Сели в Кале от 11 декабря 1478 г. высказывает просьбу: «… если Вы сможете найти меховую подкладку с остриженными хвостами для длинной одежды, я прошу Вас купить ее для меня…»^{1061}. Р. Колдуэйл в письме к Джорджу Сели, написанном 21 сентября 1479 г., просит: «Милостивый кузен, я обращаюсь к Вам с просьбой послать мне <…> каракулевый мех для моей жены, а беличий — для меня…»^{1062} А далее — любопытное уточнение, явно свидетельствующее об интересе к женской моде: «прошу Вас купить цветной каракуль <…> для моей жены»^{1063}. И Томас Грейнджер в письме к Джорджу Сели, отправленном из Кале в Брюгге 20 октября 1479 г., просит: «…сэр, Вы должны получить <…> Вашу одежду, отделанную лисьим мехом…»^{1064}.

Одежда, видимо, была очень ярких цветов. Не случайно ведь купец настоятельно просит приобрести именно цветной каракуль для супруги. Об этом можно судить также по цвету и отделке плащей, которые украшали по-разному: вышивали, подбивали мехом или другим цветным сукном. Горожане стремились не отстать от феодалов в роскоши своей одежды, и украшали ее дорогими мехами, драгоценными камнями, золотом и серебром. Страсть к роскоши дошла до того, что во времена Эдуарда IV, в 1463 г., был принят закон, регулировавший расходы на одежду. По этому закону мэрам, шерифам и олдерменам разрешалось носить только мех куницы и белки, а их слугам — ливреи, подбитые недорогим мехом. При этом мэр должен был тратить в год не более 6 ф. 13 ш. 4 п., шериф — 5 ф., рикордер и городской клерк — не более 6 ш. 8 п., оруженосец мэра — 4ш.^{1065}

Популярностью в богатой купеческой среде, судя по переписке Сели, пользовалась охота — традиционно дворянское занятие. Видимо, членам этого семейства не чуждо было стремление уподобить свой образ жизни дворянскому. Благо, что возможности для этого имелись. Особенно большими любителями и ценителями охоты были братья Джордж и Ричард Сели. Именно им предназначены письма, в которых речь идет об этом пристрастии: о конях, гончих собаках, оленях, фазанах и соколах. Так, Ричард Сели-мл. сообщает Джорджу в Кале 26 марта 1478 г.: «…Сэр, твоя лошадь в хорошей форме <…> 22 марта я видел в нашей пшенице трех больших оленей, каких никогда в жизни не встречал, и вечером этого же дня я слышал фазаний крик. Наши щенки хорошо растут, и Экстер догоняет гончую. У него хороший нюх…»^{1066}. И Уильям Марион 8 ноября 1478 г. известил именно Джорджа и Ричарда Сели-мл., находившихся в то время в Кале, о том, что «…сокол Ричарда Сели <…> погиб из-за плохой кормежки <…> Поэтому, мой господин, Ваш отец хотел бы, чтобы Ричард Сели привез другого сокола, если Вы можете купить в Кале за 8 или 9 шиллингов…»^{1067}. Письма Ричарда Сели-мл. Джорджу Сели в Кале, отправленные из Лондона 9 апреля 1479 г. и 5 ноября 1481 г., напротив, исполнены радости и надежд на успешную охоту: «…Твоя лошадь в хорошей форме, до твоего отъезда она прихрамывала, но мы ее полечили, и она здорова и игрива…»; «…Я узнал, что у тебя хороший сокол. Я рад этому, поскольку надеюсь, что Бог даст нам с тобой хорошую охоту…»^{1068}.

Попытаемся, насколько это позволяют наши источники, выяснить, в каких формах и масштабах происходило аноблирование богатейшего купечества Лондона.

Знакомство с опубликованными архивными материалами дает возможность отметить любопытное явление, отражающее процесс проникновения купечества в дворянское сословие, — посвящение в рыцари. Уже в ноябре 1282 г. уровень годового рентного дохода, в том числе для представителей купечества, наличие которого обязывало принять звание рыцаря, составлял 20 ф.; при Эдуарде II он вырос до 50 ф., а затем, при Генрихе IV, был установлен в 40 ф.^{1069},[128] Каждый собственник земли и рент, каково бы ни было его социальное происхождение, при наличии такого годового дохода был обязан получить, а точнее — приобрести за деньги, звание рыцаря и войти в состав дворянства^{1070}.

В реальной жизни это предписание не всегда воспринималось как высокая честь, но зачастую — как весьма обременительная обязанность. Ведь за получение рыцарского звания нужно было платить (и немалые деньги!), а это дополнительные расходы, на которые шли далеко не все, кому это было положено, и далеко не всегда. Королевская же власть была заинтересована в привлечении в ряды рыцарства как можно большего числа зажиточных людей, поскольку это способствовало увеличению денежных поступлений в казну за счет продажи дворянского звания. Необходимо учитывать и то, что особенно во второй половине XV в. и в XVI в. постоянно возникала потребность в восполнении дворянства, в том числе высшего, за счет «денежных мешков» города вследствие частичного истребления рыцарства и аристократии в ходе Войн Роз[129], Реформации и попыток реставрации католицизма.

В этой связи О.В. Дмитриева отмечает, что если в прежние времена молодого человека благородного происхождения по достижении зрелости мог посвятить в рыцари отец или непосредственный командир на поле битвы, то к XVI в. — это прерогатива короны, которая жестко контролировала общее количество рыцарей. Пожалование звания удостоверялось королевской грамотой с государственной печатью, а новый герб утверждался и регистрировался в герольдии^{1071}.

О постоянном внимании короны к данному вопросу свидетельствуют многочисленные королевские указы и прокламации, появлявшиеся на протяжении XIV–XVI вв. В наших источниках удалось обнаружить 10 таких документов: четыре относятся ко времени правления Эдуарда III Плантагенета (1327–1377), один — Генриха IV Ланкастера (1399–1413), один — Генриха VI Ланкастера (1422–1461) и четыре — Генриха VII Тюдора (1485–1509)^{1072}. Согласно королевским предписаниям, все, кто располагал годовым доходом в 40 ф., обязаны были явиться в суд лорда-канцлера Англии и получить титул рыцаря. Однако сам факт неоднократного появления практически одинаковых по содержанию указов говорит о том, что они оставались без должного внимания, королевские требования зачастую не выполнялись. Видимо, поэтому королевская власть вынуждена была специально предписывать шерифам «сообщать имена людей», доходы которых позволяют им стать рыцарями. Причем, от указа к указу меняется сама тональность обращения короля: если Эдуард III «уговаривал», то Генрих VII уже открыто угрожал, предписывая всем, кому надлежит это сделать, стать рыцарями «под угрозой риска для жизни» и уплаты весьма внушительного штрафа в 200 ф.^{1073}

И все же купцы, по всей видимости, не спешили вступать в ряды рыцарства. Материальные затраты на приобретение рыцарского звания, очевидно, не были популярны среди богатейших представителей лондонского общества. Как не получили распространения в олдерменской среде, по крайней мере в XIV в., рыцарские турниры и рыцарственная культура^{1074}. В этой связи небезынтересен отчет шерифов Лондона, представленный Эдуарду III в июле 1344 г.: «В результате расследования, проведенного под присягой среди добрых людей, как будто бы обязанных принять рыцарское достоинство, установлено, что все строения и ренты в Сити, находящиеся в собственности короля, являются свободным городским держанием; но нет здесь никого, кто имел бы постоянный доход в 40 ф. от земли и рент. Причиной тому являются следующие обстоятельства: строения в Сити иногда сдаются в наем, иногда стоят неиспользуемые, а зачастую нуждаются в ремонте. В силу этого, а также вследствие пожаров и прочих бедствий невозможно установить их реальную стоимость и доходность. Что касается земель, которыми горожане владеют за пределами нашей юрисдикции, то присяжные не могут получить информацию об их ежегодной доходности»^{1075}. Выискивались любые причины для того, чтобы не нанести урона материальному благополучию «добрых людей» Лондона. Да и трудно представить, чтобы не использовались помещения в самом центре столицы, которые должны были приносить солидные доходы своим владельцам.

С другой стороны, звание рыцаря обеспечивало высокую степень почета и уважения в обществе. Этого не могли не осознавать богатейшие купцы. Ведь благодаря институту рыцарства многие купеческие фамилии продвигались в верхние ряды джентри, занимали более высокое место в социальной иерархии. Это обстоятельство представляется необычайно важным в силу иерархичности средневекового общества. Иерархизм наряду с символизмом составляют своеобразную формулу средневекового мировоззрения и всей средневековой культуры. По выражению П.М. Бицилли, «…Средневековье создало иерархическое общество, иерархию чинов духовных и светских, иерархию общественных союзов, корпораций, “университетов”, образующих вместе общую universitas, христианско-феодальный мир. Иерархизмом проникнут весь социальный уклад средневековья…»^{1076}. Иерархичность общественного устройства в Средние века проявлялась многопланово и многогранно. Во-первых, эта иерархия была всеобщей, включала каждого человека; во-вторых, выражалась в виде системы сословно-правовых структур и страт; в-третьих, она была политико-юридически оформлена, закреплена в виде комплекса этикоправовых норм и привилегий; в-четвертых, меж- и внутрисословные отношения выступали в персонифицированной форме^{1077}.

Становясь рыцарями, наиболее богатые и влиятельные горожане пополняли ряды «нового дворянства», что отчасти способствовало количественному росту и качественному изменению данной общественной группы, а также повышению социального статуса представителей купечества. Безусловно, это обстоятельство должно было привлекать деловых людей, которые стремились смягчить сословные перегородки, отделявшие их от знати. Не случайно и показательно, что представители городской элиты всячески подчеркивали благородство своего рода, обзаводились фамильными гербами: почти каждое завещание лондонских олдерменов XIV–XVI вв. содержит подробное описание семейного герба, изображение которого помещали на щитах, одежде, особо ценных кубках, блюдах и чашах.

Интересные сведения, характеризующие английское рыцарство, позволяющие проследить тенденции развития этой социальной группы и возможности для взаимодействия с недворянскими сообществами, можно почерпнуть из исследований британских авторов. По данным П. Косса, в списках, составленных в 1324 г. шерифами графств и предназначенных для короны, значилось 1150 рыцарей и 950 оруженосцев^{1078}. Н. Денхольм-Юнг полагает, что в конце XIII в. в Англии насчитывалось 1,5 тыс. рыцарей и 3 тыс. лиц, равных им по доходам, но не имевших этого звания; в 1570–1580-е гг. таких людей насчитывалось уже 5 тыс., но главное — ниже них находился многочисленный слой нетитулованных сельских джентльменов^{1079}.[130]

Таким образом, социальная иерархия внутри дворянства заметно усложнилась к XVI в. Вместо двух основных ступеней — баронов и рыцарей — теперь насчитывалось, по меньшей мере пять: ниже крупной знати стояли высшие рыцари, затем — просто рыцари, эсквайры и джентльмены^{1080}. На протяжении XIV–XV вв. происходило все более интенсивное «облагораживание» двух низших ступеней иерархии, что постепенно закреплялось в юридическом и сословном плане: строго определялось место каждого из ее рангов в обществе в зависимости от размеров земли и получаемых доходов. Количественный рост дворянства в рассматриваемый период сопровождался увеличением богатства и социального престижа рыцарей, эсквайров и джентльменов, ряды которых в основном и дополняли деловые люди Лондона, включая олдерменов. Отсутствие резкой оппозиции и неприятия между мелким и средним дворянством — джентри и неблагородными сословиями, общность экономических, а зачастую и политических интересов создавали благоприятные условия для развития предприимчивости самого дворянства и пополнения его наиболее жизнеспособными, городскими, элементами. Постоянно обновляясь благодаря притоку сильных и честолюбивых представителей других социальных групп, прежде всего, верхушки горожан и фригольдеров, английское дворянство отличалось особой мощью, гибкостью и способностью приспосабливаться к меняющимся условиям. По мнению Е.А. Косминского, и горожане, и рыцари представляли в феодальном обществе «элементы буржуазного брожения, зародыши капиталистического развития»^{1081}. Союз этих двух социальных сил во многом определил последующее интенсивное развитие раннего капитализма в Англии.

Существовал еще один способ получения рыцарского звания, не связанный с его покупкой. Это посвящения в рыцари, осуществлявшиеся короной. Именно так становились рыцарями известные нам лондонские олдермены. В XIV в. рыцарское звание получили 10, в XV в. — 30, а в XVI в. — 98 олдерменов^{1082}. Распределение их по ливрейным компаниям представлено в таблице 9.^{1083} 

Как видно из таблицы, число олдерменов, ставших рыцарями, возрастало из века в век. Во многом это связано с ростом их богатства и влияния, с соображениями престижа, со стремлением королевской власти пополнить казну и увеличить социальную опору своей власти. Немаловажно, что в рыцарскую среду в наибольшем количестве входили олдермены из самых могущественных и влиятельных ливрейных компаний: торговцев предметами роскоши, суконщиков, бакалейщиков, галантерейщиков, торговцев готовым платьем. Именно эти наиболее богатые компании были полнее всего представлены в лондонском муниципалитете.

Важно выяснить, за какие заслуги некоторые олдермены получали рыцарское звание. Сведений на этот счет чрезвычайно мало, тем большую ценность они представляют. Известно, что бакалейщики Джон Филпот, с 1371 г. поверенный в делах сэра Ричарда, герцога Арундела, его коммерческий агент в Лондоне и финансовый советник^{1084}, и олдермен 1372–1388 гг. Николас Брембр, один из крупнейших кредиторов короля, активный участник политических событий в столице 70-х — первой половины 80-х гг. XIV в.^{1085}, были посвящены в рыцари в 1381 г. за участие в подавлении восстания Уота Тайлера. В том же году рыцарского звания удостоились: бакалейщик Уильям Уолворт, ювелиры Николас Твайфорд и Роберт де ля Лаунд. Суконщики сэр Томас Кук, олдермен 1456–1471 гг., лидер йоркистов в Сити, и Ральф Джосселин, олдермен 1456–1478 гг., также сторонник Йорка, получили звание рыцарей от Эдуарда IV на коронации в 1465 г.^{1086}

Аналогичные посвящения в рыцари происходили в 1306, 1340, 1439, 1461, 1471, 1473, 1482, 1483, 1485, 1487, 1489, 1494, 1497, 1503 гг. и, очевидно, были связаны с важными событиями в социально-политической жизни страны, в том числе со сменой династий и королей. Новый монарх был заинтересован в поддержке со стороны могущественной лондонской элиты в лице олдерменов.

Среди олдерменов, посвященных в рыцари, встречаются хорошо известные имена — торговец предметами роскоши Джон ле Бланд, получивший рыцарское звание в 1306 г., суконщик Джон Палтни, торговцы рыбой Роберт Элейн и Джон Уот, торговец пряностями Джон Джизорс, знаменитый финансист Ричард де ля Поль, ставшие рыцарями по воле Эдуарда III, и многие другие. Познакомимся поближе с некоторыми олдерменами, возведенными в рыцарское достоинство. В марте 1337 г. Эдуард III посвятил в рыцари двух суконщиков: Джона де Палтни и Саймона де Свонлэнда. Джон де Палтни имел собственность в графствах Лестершир, Уорикшир, Миддлсекс, Кент, Суффолк, Кембриджшир; трижды избирался мэром Лондона. Саймонд Свонлэнд владел собственностью в Хартфордшире и тоже был мэром столицы^{1087}. Как справедливо отмечает П. Косе, возведением в рыцарское звание крупнейших лондонских купцов, от финансовой помощи которых он реально зависел, Эдуард III подчеркивал особую их значимость для него лично и для всего королевства^{1088}. Рыцарем стал и торговец предметами роскоши, мэр 1352–1354 гг. Адам Фрэнси, имевший несколько маноров в Миддлсексе и Эссексе и обладавший «огромной денежной рентой» в Лондоне. Лондонская собственность уже упоминавшегося Николаса Брембра, посвященного в рыцари в ибне 1381 г., приносила 60 ф. годового дохода, кроме того, он владел манорами в Кенте и Миддлсексе. В мае 1471 г. был возведен в рыцарское достоинство бакалейщик Ричард Ли, дважды избиравшийся лондонским мэром, собственность которого находилась в Кенте, Эссексе, Суррее, Сассексе. Торговец предметами роскоши Генри Колет, посвященный в рыцари в январе 1487 г., дважды избирался мэром Лондона, имел собственность в Норфолке, Хантингдоншире и Бакингемшире. В том же году стал рыцарем и суконщик Уильям Кэпел, породнившийся с первым маркизом Уинчестерским и владевший собственностью в Эссексе, Суффолке, Хартфордшире, дважды исполнявший обязанности мэра Лондона. Удостоился рыцарского титула и ювелир Бартоломью Рэд — мэр с собственностью в Миддлсексе, Суррее, Хартфордшире, Уилтшире, Беркшире. Галантерейщик и лондонский олдермен сэр Джордж Барн был посвящен в рыцари 11 апреля 1553 г. Это был активный участник Московской компании, импортировавший вина из Испании, экспортировавший сукно, готовивший экспедиции в Гвинею в 1553 и 1554 гг., покупавший недвижимость в Лондоне и Хартфордшире. Сэр Уильям Честер, суконщик и олдермен, стал рыцарем 7 февраля 1557 г. Известно, что он торговал с Московией, Персией, Францией и Северной Африкой, был купцом Стапля и купцом-авантюристом, экспортировал шерсть и сукно. Его богатство в 1559 г. оценивалось суммами от 7 тыс. до 15 тыс. ф. Посвященный в рыцари 14 марта 1568 г. торговец предметами роскоши Роджер Мартин, купец Стапля и купец-авантюрист, экспортировавший сукно и ввозивший шелк из Гамбурга, покупал недвижимость и предоставлял займы короне. Его движимое имущество оценивалось в 8340 ф. Сэр Джон Риверс, бакалейщик, купец-авантюрист, участник Московской и Испанской компаний, экспортировавший сукно, покупавший бывшие церковные земли в Кенте, предоставлявший займы короне, стал рыцарем 2 мая 1574 г.^{1089}

Помимо посвящения в рыцари, наши источники сообщают об олдерменах XIV–XVI вв., ставших кавалерами рыцарских орденов: Подвязки и Бани^{1090}. Кавалерами первого были два олдермена — это бакалейщик Джон Уэллес, олдермен 1420–1436 гг., шериф, мэр Лондона, и ювелир Джон Саттон, олдермен 1436–1450 г., шериф и родственник олдермена Ричарда де ля Поля (брата Уильяма де ля Поля, могущественного кредитора короля). На коронации Эдуарда IV и королевы в 1465 и 1485 гг. шесть лондонских олдерменов стали кавалерами ордена Бани: ювелир Хью Брайс, суконщики Томас Кук, Ральф Джосселин, Джон Пломер и Генри Уэйвер^{1091}. Именно эти олдермены оказались «самыми почтенными» во всей столице.

По мнению А.А. Кирилловой, если учесть количество олдерменов, непосредственно посвященных в рыцари, к ним присоединить их детей, ставших дворянами, можно прийти к выводу, что проникновение в дворянское сословие захватило в XIV–XVI вв. значительное число горожан, принадлежавших к социально-политической элите^{1092}. Представляется, однако, что абсолютизировать степень аноблирования столичного купечества не следует. Далеко не все олдермены и их потомки, получая дворянские титулы и основывая дворянские фамилии, полностью порывая с городскими занятиями. Думается, что реальность была значительно сложнее и многообразнее. Не следует забывать также, какие процессы происходили в английской деревне, переживавшей интенсивное влияние товарной экономики. Очевидно, в таком динамичном обществе, как лондонское, границы между различными сословиями становились наиболее подвижными и неопределенными, а одни и те же фамилии неоднократно имели возможности переходить из одного сословия в другое[131]. Купеческая среда Лондона отличалась значительной мобильностью, при которой имел место разрыв традиционных связей. И тогда образ жизни сыновей мог существенно отличаться от поприща их отцов. Возвысившийся в городе в течение нескольких столетий (или даже десятилетий) вчерашний мелкий землевладелец или его потомки могли покинуть город и вновь появиться на сельской сцене, но уже в качестве представителей титулованного дворянства.

В реализации социальных устремлений деловых людей Лондона важную роль играла матримониальная политика. Многие семьи купеческой элиты Лондона были связаны брачными узами с представителями английского дворянства. К. Платт в своем исследовании пришел к выводу, что уже в первой половине XIII в. из 95 олдерменов не менее 64 принадлежали к так называемым «смешанным» фамилиям — купеческо-дворянским^{1093}. Богатый материал по этому вопросу, относящийся к периоду XIV–XVI вв., содержится в доступных нам источниках.

Часть лондонских олдерменов вступала в брак с представительницами семей нетитулованного английского дворянства, составившего основу джентри. При этом можно заметить, что в сферу матримониальных интересов немалого числа олдерменов попадали дочери и вдовы эсквайров. В частности, суконщик и олдермен 1403–1434 гг. Уильям Кроумер сочетался браком с дочерью эсквайра сэра Уэствика из графства Кембриджшир^{1094}. Правда, стоит отметить, что это был второй брак лондонского олдермена, первый раз он женился на дочери столичного английского купца. То же можно сказать и в отношении суконщика и олдермена XV в. Ральфа Джосселина, который вторым браком был связан с дочерью эсквайра^{1095}. Видимо, для олдерменов Лондона изначально важно было найти подходящую брачную партию в купеческой среде города, что позволило бы укорениться в городском социуме, занять более прочные позиции в деловом мире Лондона. Обретя же богатство и влияние в купеческой среде, обзаведясь необходимыми связями, можно было думать о реализации социальных амбиций за счет брака с наследницами дворянских фамилий, пусть и не слишком знатных. Но так было не всегда. Например, торговец предметами роскоши и олдермен 1426–1446 гг. Томас Уэндесфорд первым браком сочетался с дочерью эсквайра^{1096}. А дочь норфолкского эсквайра сэра Джона Кнайвета была выдана за торговца предметами роскоши и лондонского олдермена 1476–1505 гг. Генри Колета^{1097} (кстати, отца известного английского гуманиста Джона Колета). И сэр Джордж Барн, бакалейщик и олдермен 1542–1558 гг., женился на Элис Брук, дочери эсквайра из Шропшира^{1098}.

Отдельные олдермены брали себе в жены вдов эсквайров. Так, меховщик и олдермен второй половины XIV в. Джон Роут был женат на вдове эсквайра, о чем свидетельствует завещание этого купца^{1099}. Суконщик и олдермен первой половины XV в. Уильям Мэлрес сочетался браком с вдовой эсквайра сэра Реджинальда Кокэйна^{1100}.

Стремление некоторых олдерменов к установлению брачно-семейных отношений с семьями эсквайров из графств Англии весьма показательно. На наш взгляд, оно свидетельствует о значительном интересе этих олдерменов к социально иному сообществу — джентри, о желании проникнуть в него посредством заключения брачных союзов. Через такого рода браки происходило частичное пополнение состава джентри. И не только за счет богатых лондонцев, но и представителей делового мира других английских городов — Йорка, Кембриджа, Лестера, Линкольна, Ньюкасла, Оксфорда, Саутгемптона и др.^{1101}. Необходимо принять во внимание и встречный интерес, безусловно присутствовавший у эсквайров, что может служить еще одним доказательством близости хозяйственных и социально-политических позиций купечества и «нового дворянства» в рассматриваемый период.

Источники позволяют выявить и ряд случаев заключения брачных союзов между лондонскими купцами-олдерменами и представительницами семей английских рыцарей. Известно, в частности, что торговец пряностями и олдермен 1327–1338 гг. Бенедикт де Фолшем был женат на вдове рыцаря сэра Бернарда де Брайе^{1102}. Торговец рыбой и олдермен 1346–1358 гг. Адам Брабазон состоял в браке с сестрой и наследницей сэра Роберта де Додингтона, рыцаря, находившегося на королевской службе и имевшего земельное держание на острове Уайт^{1103}. Суконщик и олдермен второй половины XIV в. Джон Хинд женился дважды: первый раз — на Екатерине, вдове рыцаря из числа суффолкских землевладельцев; второй — на Елизавете, дочери сэра Джона Норбари, рыцаря^{1104} (впоследствии, в результате повторного брака она стала женой барона Садлея).

Некоторые олдермены Лондона заключали браки с наследницами титулованного дворянства. Самый известный среди таковых — Джеффри Болейн, торговец предметами роскоши и олдермен XV в., который состоял в браке с дочерью и наследницей лорда Гастингса^{1105}. Именно его правнучка Анна (по линии внука Томаса Болейна, графа Уилтширского) стала супругой короля Генриха VIII и матерью королевы Елизаветы I.

Браки с представительницами дворянства заключали не только сами лондонские купцы-олдермены. Их сыновья и внуки тоже женились на дворянках, а дочери и внучки выходили замуж за дворян. Торговец рыбой и олдермен 1420–1433 гг. Николас Джеймс выдал свою дочь за эсквайра из Суррея^{1106}. И две дочери упоминавшегося выше Джеффри Болейна вышли замуж за эсквайров^{1107}. Сын олдермена и меховщика XV в. Джона Кроука женился на дочери эсквайра из Уорикшира^{1108}. Сын бакалейщика и олдермена второй половины XV в. Томаса Блэдлоу женился на дочери эсквайра сэра Хэмфри Старки^{1109}.[132] Таким образом, сыновья лондонских олдерменов находили себе брачные партии среди дочерей эсквайров, а олдерменские дочери — среди их сыновей.

В наших источниках отмечены и случаи браков между детьми и другими потомками олдерменов и представителями английской аристократии. Мод, дочь олдермена второй половины XIV в. Адама Фрэнси была замужем за Джоном Монтегю, третьим герцогом Солсберийским^{1110}. Сын Уильяма Кроумера, суконщика и лондонского олдермена 1403–1434 гг., женился на дочери сэра Джеймса Финнеса, лорда Сэй и Сил^{1111}. Дочь бакалейщика и олдермена второй половины XV в. Томаса Блэдлоу сочеталась браком с младшим сыном барона Бэрнса^{1112}. Старшая дочь суконщика Уильяма Кэпелла, олдермена 1485–1515 гг., была замужем за первым маркизом Уинчестерским, государственным казначеем в правительствах Эдуарда, Марии и Елизаветы^{1113}. Дочь олдермена 1542–1558 гг., бакалейщика сэра Джорджа Варна — Анна — за сэром Фрэнсисом Уолсингемом^{1114}. Две правнучки олдермена XV в. Томаса Кука были выданы соответственно за лорда Уильяма Сесила, главного советника королевы Елизаветы, и за лорда Кипера, сэра Николаса Бэкона^{1115}. Именно его сын — Фрэнсис Бэкон — стал лорд-канцлером Англии и знаменитым философом.

Говоря о купеческо-дворянских матримониальных союзах, надо иметь в виду, что важную роль при их заключении, безусловно, играло приданое — земля. Женщины, как правило, «уносили» родовые владения за пределы своей семьи. В свое время М.А. Варг и К.Д. Авдеева установили весьма многозначительный факт возрастания удельного веса женщин — наследниц бароний: начиная с 40-х и заканчивая 80-ми гг. XIV в. их доля среди единонаследников колебалась в пределах 10%. Это означало, что примерно такой же процент бароний оказывался за пределами данных фамилий. То же самое происходило при наследовании по боковой линии. А треть бароний подвергалась разделу между сонаследницами^{1116}. Обладание же землей на протяжении рассматриваемых столетий высоко ценилось не только в среде высшей знати, но и среди состоятельных горожан, небогатых рыцарей, эсквайров и прочих мелких вотчинников, для которых характерны: стремление получить земельные пожалования от короля и магнатов, поспешность вложения денег, награбленных в военных походах Столетней войны и полученных на гражданской службе у короля и аристократии, в покупку земель. Не следует забывать, что уже во второй половине XIV в. верным способом обрести вес в обществе стала скупка земли в графствах: эпидемия чумы, обрушившаяся на Англию несколькими повторными волнами, нанесла значительный урон семьям землевладельцев, освободив место для новых лендлордов, а опустошения, произведенные чумой в перенаселенных городских кварталах, и наплыв в город голодных и нищих бывших крестьян сделали жизнь даже в столице значительно менее привлекательной, чем прежде.

Но не только олдермены стремились проникнуть в дворянские фамилии. Наблюдалось «встречное движение», когда представители, в том числе, титулованной знати считали немаловажным породниться с богатейшим купечеством. По оценке П. Джонсона, в XIV в. треть дочерей лондонских олдерменов выходила замуж за дворян, представителей знати, в XV в. — уже 50%^{1117}. Причем П. Флеминг считает, что в XV столетии треть жен лондонских олдерменов происходила из фамилий высшего джентри и землевладельческой знати Англии^{1118}.

По данным О.В. Дмитриевой, если в 1485–1569 гг. половина браков пэров и их наследников мужского пола заключалась в своем кругу, то во второй половине XVI в. это относилось лишь к Уз аристократов; остальные искали партию в среде юристов, государственных чиновников и в купеческих семьях^{1119}. Особенно ярко это проявилось в браках дворян с купеческими вдовами. Можно привести несколько весьма показательных фактов. Известно, что вдова виноторговца и олдермена первой трети XIV в. Генри де Джизорса сочеталась браком с кентским дворянином^{1120}. Вдова олдермена 1397–1408 гг., торговца предметами роскоши Джона Уодсока была замужем за сэром Уильямом Ломели, представителем баронской фамилии из графства Йоркшир^{1121}. Вдова бакалейщика и олдермена XV в. Николаса Уайфолда вышла за сэра Джона Говарда, первого маркиза Норфолкского, а дочь этого олдермена — за лорда Марни, одного из придворных Генриха VIII^{1122}. Вдова олдермена XV в. Роберта Дроупа состояла в браке с сэром Эндрю Грэем, виконтом Лайл, братом сэра Джона Грэя, первого супруга Елизаветы Вудвилль, впоследствии ставшей женой Эдуарда VI^{1123}. Вдова торговца предметами роскоши и олдермена XV в. Томаса Айлэма сочеталась браком с лордом Фэррерсом^{1124}, а вдова суконщика и олдермена того же столетия Джона Стоккера — с сэром Джорджем Невиллем, лордом Абергавенни^{1125}.

О.В. Дмитриева обратила внимание на то, что часто мезальянсы с богатыми купеческими наследницами и вдовами имели место при повторных браках, когда тот или иной представитель аристократии уже имел от жены-дворянки наследника, и чистота рода была обеспечена^{1126}. Либо, добавим, на богатых горожанках женились младшие отпрыски дворянских фамилий, как было, например, с дочерью Томаса Блэдлоу, бакалейщика и олдермена второй половины XV в., сочетавшейся браком с младшим сыном барона Бэрнса^{1127}. В любом случае интерес к купеческим дочерям и вдовам со стороны титулованного английского дворянства не был случайным явлением. Желание поправить финансовое положение при этом проступало весьма отчетливо. Удивительно яркое свидетельство тому — история графа Стаффорда, который безуспешно уговаривал богатого лондонца отдать дочь за его сына и даже прибегал для этого к посредничеству олдермена и самого лорда Берли! Горожанин же отказывался и заявлял, что выдаст дочь за человека одного с ним рода занятий^{1128}. Показательно, что этого лондонца отнюдь не прельщал знатный титул графа, и он не стремился расстаться с частью своего имущества ради призрачных амбиций и соображений престижа. Столь непочтительное по отношению к графу поведение горожанина легко объяснимо. Рассматриваемый период был непростым временем для большинства представителей английской аристократии, владения которой являлись внушительными по размерам, но не были прибыльными. Томас Вильсон в конце XVI в. следующим образом оценил совокупный доход знати — двух герцогов (Бакингем и Солсбери), 18-ти графов (среди них — графы Оксфорд, Нортумберленд, Кент, Вустер, Эссекс, Линкольн, Ноттингем, Пемброк, Саутгемптон и др.), двух виконтов (Монтегю и Биндон) и 39-ти баронов (Берли, Дадли, Стаффорд, Огл, Дарси, Во, Виндзор, Берг, Кромвель, Комптон, Норрис и др.) — в 220 тыс. ф., что не превышало 2,5% дохода всего английского дворянства того времени и составляло в среднем чуть больше 3,5 тыс. ф. на каждого представителя титулованной знати^{1129}. М.В. Винокурова справедливо замечает, что этот доход поступал с земель, в процентном отношении неизмеримо уступавшим тем обширным поместьям, которые находились в руках коммерчески настроенной части дворянства — джентри. Так, к концу XVI в. во владениях пэров Англии осталось менее 3% земли, которой они или их предки владели ранее^{1130}. Преуспевали лишь единицы, большинство же сталкивалось с весьма серьезными проблемами[133]. В поисках дополнительных доходов аристократы пускались на различные, порой весьма рискованные и сомнительные, предприятия: одалживали деньги у кого только могли, не зная при этом, когда и как будут расплачиваться, под огромные проценты брали тысячные суммы у ростовщиков и банкиров Сити, не платили по долгам булочникам, сапожникам, портным и т.д. В такой ситуации важным способом продержаться на прежнем уровне было обращение к поддержке короны, а также вовлечение в предпринимательскую сферу деятельности. По наблюдениям О.В. Дмитриевой, во второй половине XVI — начале XVII в. 78% аристократических семейств в той или иной степени были заняты в коммерции: участвовали в паевых товариществах и торговых компаниях, вкладывали средства в кораблестроение, горнорудное производство и пиратство^{1131}.[134] Однако коммерция была для аристократических фамилий, скорее, уступкой требованиям времени, нежели потребностью. В целом же их стиль жизни определялся традицией, которая практически для всех была связана с двором, что требовало соблюдения ряда условий: наличие многочисленных слуг, дорогого гардероба, а, в конечном счете, — немалых денег. Некоторые аристократы пытались использовать один из испытанных методов, а именно — браки с богатыми купеческими наследницами и вдовами. Это позволяло поправить материальное положение, вернуть прежнее благополучие.

Говоря о стремлении «родовой аристократии» породниться с «аристократией купеческой», Дж. Хоум обратил внимание на то, что по интенсивности этого процесса, степени общественного признания и значения взаимопроникновения купечества и дворянства Англия не знала себе равных, хотя аналогичные явления наблюдались во многих странах: Италии, Германии, Франции^{1132}. В Англии вторжение дворян в сферу бюргерской экономики было открытым и массовым, прежде всего, со стороны мелких вотчинников, пополнявших разряд джентри, с которыми горожане были связаны общими или сходными хозяйственными, а зачастую и социально-политическими интересами. А относительно легкое проникновение богатых и влиятельных горожан в дворянство обеспечивалось тем, что последнее не составляло в Англии замкнутого наследственного сословия с юридически закрепленными правами и привилегиями, резко отграниченного от других социальных групп. Доступ в него был не только открыт, но и обязателен для свободных людей, обладавших определенным доходом. Факт происхождения из «благородного» сословия играл в Англии гораздо меньшую роль, чем на континенте^{1133}. По замечанию О.В. Дмитриевой, прагматичным англичанам был чужд идеал «благородной бедности», они предпочитали, чтобы благородство выступало в обрамлении соответствующего состояния, а доспехи, увенчанные славой, дополнялись тугим кошельком^{1134}.[135] Деловые качества и материальное благополучие зачастую ценились выше претензий на превосходство «по праву крови».

В контексте сказанного особый смысл приобретают данные наших источников о некоторых купеческих фамилиях, имевших родственные связи одновременно и в городской, и в дворянской среде. Так, одна дочь торговца предметами роскоши и олдермена XIV в. Адама Фрэнси была замужем за бакалейщиком Джоном Обри, тоже олдерменом; вторая — за сэром Джоном Монтегю, третьим герцогом Солсберийским, кавалером ордена Подвязки; третья — за землевладельцем сэром Томасом Карлетоном; четвертая — за эсквайром сэром Уильямом Портером^{1135}. Одна из дочерей меховщика и олдермена XV в. Уильяма Грегори была выдана также за лондонского меховщика, другая — за рыцаря^{1136}. Дочь олдермена XV в. Томаса Олгрейва вышла за рыцаря, а вдова — за сэра Бартоломью Джеймса, суконщика и лондонского олдермена^{1137}.

Социальные устремления и ценностные ориентиры деловых людей Лондона лучше всего отражают нарративные источники, созданные ими самими. С этой точки зрения большой интерес представляет «Жизнеописание Джона Ишема»^{1138}, лондонского торговца предметами роскоши, купца-авантюриста, составленное в первые десятилетия XVII в. Прежде чем переходить непосредственно к его анализу, заметим, что жизнеописания, составленные современниками главных героев таких сочинений, наряду с автобиографиями, являются самым важным для исследования индивидуальной памяти типом персональных текстов^{1139}. Подобно «автобиографической памяти», память, зафиксированная жизнеописаниями, отображает (устанавливает, фиксирует, переживает) наиболее важные и яркие события индивидуальной биографии (биографий), представления об интересующем персонаже (персонажах) и таким образом «собирает» уникальную человеческую личность (личности), со всеми ее устремлениями и вариантами поведения^{1140}.

Данный текст, по сути, представляет собой семейную хронику, написанную в своеобразной форме жизнеописания. Неизбежно встает вопрос об авторстве произведения и аудитории, которой оно было адресовано. Публикатор данного источника Дж. Рэмси полагает, что «Жизнеописание Джона Ишема» было составлено либо непосредственно его старшим сыном Томасом, либо по распоряжению последнего^{1141}. Но в любом случае именно Томас стал инициатором создания семейной хроники, что можно расценить как проявление особой сыновней привязанности и благодарности с его стороны. С рождения Томас был слепым, и Джон Ишем «… оставил много наставлений как устных, так и письменных, чтобы быть ему вместо глаз, чтобы провести его через все будущие опасности и обеспечить всем необходимым…»^{1142}. Предназначалось «Жизнеописание» в первую очередь младшим членам семьи, потомкам, о чем сообщает сам автор: «… наши [Ишемов — Л.Ч.] потомки должны знать свои истоки…»^{1143}.

Необходимость появления такого сочинения, и это очень интересно в контексте того, о чем говорилось выше, обусловлена тем, что 30 мая 1627 г. внук Джона Ишема, тоже Джон (1582–1651 гг.), был возведен в баронеты, получив титул первого баронета Лэмпота[136]. В сложившейся ситуации важно было показать историю семьи, сосредоточив внимание на предке баронета, воздав ему должное как родоначальнику теперь уже титулованной фамилии из Лэмпота.

Фактически мы имеем дело с т.н. «воспоминаниями», игравшими важную роль в социальной ориентации, самоидентификации и поведении индивида, в формировании и поддержании коллективной (в данном случае — семейной) идентичности и трансляции этических, социокультурных ценностей^{1144}. Для семейных общностей прошлое выступало едва ли не ключевым элементом групповой идентификации. Семейная история выполняла функцию накопления и передачи информации, знаний и опыта от поколения к поколению^{1145}. Особое значение семейное прошлое приобрело в Европе периода позднего Средневековья и раннего Нового времени, когда сословность превратилась в доминирующую характеристику социального устройства. При этом внутрисословная семейная стратификация была характерна не только для дворянства, но и для всех слоев средневекового общества. Семейное прошлое каждого человека едва ли не полностью определяло всю его жизнь уже при рождении — род занятий, достаток, брачный круг и т.д.^{1146}

Задача, которую ставит автор «Жизнеописания», двуединая: «моей основной задачей является рассказ о Джоне Ишеме, родоначальнике нашего рода в Лэмпоте»^{1147}; «…моя задача рассказать историю [семьи — Л.Ч.] как можно полнее»^{1148}. С какой целью? Автор определяет ее следующим образом: «…не потому, что ищу славы (Господь свидетель), а потому, что наши потомки должны знать свои истоки. Должны знать, как, с Божьего благословения <…> они достигли всего…»^{1149}. Таким образом, автор «Жизнеописания», как и в случае автобиографии^{1150}, пишет семейную и индивидуальную историю ретроспективно, из настоящего времени, мысленно отвечая на вопрос «как он, Джон Ишем-старший, стал таким, каким он был», поскольку его лучшие качества и достижения наследует сын-баронет.

Автор счел необходимым в начале своего повествования сразу же сообщить о месте и времени рождения Джона Ишема: Рингстед в графстве

Нортхемптон, август 1525 г.^{1151} А далее, прежде чем рассказывать о Джоне и давать его жизнеописание, автор приводит сведения о семье, из которой тот происходил. Начинается повествование с родителей Джона: «его родителями были Осби Ишем (эсквайр), сын и наследник Томаса Ишема из семьи в Питчли, и Энн, дочь Джайлза Паултона, эсквайра, из семьи из Десборо»^{1152}. Автор «Жизнеописания» отмечает, что это была «благословенная пара», вскоре после женитьбы «вышедшая в люди» и основавшая «благополучную семью, которая была обязательна для людей их уровня»^{1153}. Почему же эта пара «благословенная», и в чем благополучие этой семьи? Во-первых, сообщается, что они «были женаты 21 год, и произвели на свет 20 детей, большая часть которых выжили и проживали с ними»^{1154}. Во-вторых, не имея поддержки извне, Осби и Энн «рачительно распоряжались теми благами, которые у них были»^{1155}. Автор даже приводит слова соответствовавшей случаю старинной пословицы: «Они кроили свою одежду, исходя из того материала, который у них был»^{1156}. А на момент заключения брака у Осби была ферма в Рингстеде, сданная в аренду лордом Джоном Мордаунтом, и 10 ф. годового дохода от имения в Натсоне, который ему выдавал отец — Томас Ишем. Далее автор продолжает: «…с Божьего благословления они работали с таким удивительным усердием, что смогли передать своим наследникам средства, которые их весьма порадовали, следовательно, они смогли существенно увеличить свое благосостояние, которое, как я надеюсь, благословил Господь»^{1157}. Осби и Энн сумели так обеспечить своих многочисленных детей, «что даже самый слабый их них не знал никакой нужды до своей смерти…»^{1158}. Конечно, это явное преувеличение, но общий тон задан: родители усердно трудились, чтобы увеличить доставшиеся им средства, чтобы их дети жили достойно, ни в чем не нуждаясь. И, наконец, немаловажно, что Осби Ишем воспитывал детей, «обучая их наукам и другим ремеслам и искусствам»^{1159}. Заметим, что заинтересованность в образовании, стремление к получению знаний проступает важнейшей линией в «Жизнеописании». Важно, что речь в этом повествовании идет не только о необходимости быть осведомленным в практических делах, но и о систематическом и достаточно широком образовании, выходящем за рамки чисто профессиональных потребностей.

В целом же, со слов повествователя, родители Джона Ишема отличались удивительным трудолюбием, разумным подходом к ведению хозяйства, а также воспитанию и обучению детей, что позволило им заложить прочный фундамент семейного благополучия; это были люди, «сами сделавшие себя». В этом просматривается новый, не свойственный Средневековью, но характерный для Нового времени, мотив — ярко выраженное личностное, индивидуалистическое начало.

Далее автор «Жизнеописания» переходит к рассказу о пятерых сестрах Джона Ишема, которые «прожили достаточно долго, чтобы вступить в брак»^{1160}. Именно с точки зрения матримониальных отношений они и интересуют повествователя. Сообщив сведения о том, кто из дочерей Осби и Энн за кого вышел замуж — за джентльмена и юриста, эсквайра, йомена или купца, он завершает свой краткий рассказ о них весьма примечательной фразой, в принципе характеризующей отношение тогдашнего социума к женщинам: «И хватит про них»^{1161}. В аналогичной манере приводятся сведения и о дочерях сыновей Осби и Энн Ишем: «Вот и все, что о них известно»^{1162}.

Значительно больший интерес автор проявляет к мужским наследникам Осби и Энн Ишем: Джайлзу, Роберту, Грегори, Генри и, конечно, Джону. На их примерах, по сути, выстраиваются семейные традиции, достойным наследником и продолжателем которых, в конечном счете, выступает Джон Ишем. Каждый из братьев пошел собственным путем, избрав для себя соответствующую сферу деятельности. Но при этом, что характерно, автор повествования не делает различий между их ценностными установками и устремлениями их родителей как представителей разных социо-профессиональных групп. Это может служить показателем присущей Англии общности интересов, взглядов и устремлений мелкого нетитулованного дворянства и представителей городской среды.

Мы узнаем, что старший из сыновей, Джайлз, в соответствии с традицией, в возрасте семи-восьми лет был отдан в обучение в школу[137]. После ее окончания Джайлз был отправлен отцом в Лондон «изучать закон»^{1163} в одном из так называемых «судебных иннов» — лондонских школах общего права, которые в те времена иногда называли «третьим университетом Англии» (после Кембриджа и Оксфорда)^{1164}. Важно обратить внимание на то, что благодаря полученным знаниям Джайлз Ишем «…увеличил свое состояние», затем стал мировым судьей в родном селении Питчли, «где его очень ценили»^{1165}: он дважды заседал в парламенте и получил должность стюарда у второго герцога Бедфорда^{1166}. Профессионализм законника-юриста, материальная состоятельность, уважение в обществе — вот доминанты, определявшие жизнь старшего брата.

Роберт Ишем «хорошо учился в школе и достиг таких успехов в науках, что отец отправил его в Кембридж, где он обучался в знаменитом колледже Христа»^{1167}. Здесь Роберт изучал богословие и «так преуспел в сем искусстве, что при поддержке друзей был призван и выбран одним из духовников королевы Марии, которая охотно приняла его в этом качестве и оказывала ему большое доверие в течение всей своей жизни»^{1168}. Там он изучал богословие и «так преуспел в сем искусстве, что при поддержке друзей был <…> выбран одним из духовников королевы Марии, которая <…> оказывала ему большое доверие в течение всей своей жизни»^{1169}. А до этого, сразу после завершения обучения, он стал священником в диоцезе Питерборо; в 1548 г. — священником в родном Питчли; в 1553 г. получил пребенду в Питерборо и в 1558 г. должность каноника в Виндзоре. Религиозно-церковные изменения, последовавшие после воцарения Елизаветы I, повлияли на жизнь Роберта Ишема. В 1559 г. он оставил должности в Питерборо и Виндзоре, поселившись в Питчли. Однако не позднее 1561 г. Роберт был официально введен в должность викария, хотя и не желал произносить проповедь по-английски. Возможно, такой поворот в его судьбе связан с получившим широкий общественный резонанс поступком — Роберт сделал дарение в пользу колледжа Христа в Кембридже: 20 ф. ежегодно, на протяжении жизни дарителя, должны были поступать на поддержку бедных студентов. В связи с этим автор повествования счел необходимым отметить, что «сей муж известен многими добрыми поступками», «многими благородными вещами», среди которых называет «тот факт, что он был попечителем колледжа Христа, где обучался в юности»^{1170}. И, что важно — «были люди, которые оценили его доброту»^{1171}. Следовательно, Роберт сделал успешную церковную карьеру и добился общественного признания.

Грегори, третий сын, как и другие, был отдан в школу и по прошествии времени отправлен в Лондон, где поступил в ученичество в одну из наиболее богатых и престижных купеческих компаний — компанию торговцев предметами роскоши. Он, как его родители и старшие братья, усердно трудился: занимался торговлей, которая за короткое время обогатила его. Показателем богатства Грегори Ишема повествователь считает, во-первых, что характерно, скупку им земли в Бренсоне, Фартингстоне, Крике, Критоне, Олде и Натсоне, приносившей ежегодно по 400 ф. дохода; во-вторых, внушительное денежное наследство — по 900 ф. сыну и двум дочерям, и содержание, назначенное пережившей его жене^{1172}.

Младший из братьев, Генри Ишем, «провел детство за книгами и по достижении возраста был отправлен в Лондон, к Грегори Ишему в ученичество»^{1173}. И этот сын Осби Ишема преуспел в жизни. Показателем этого, как и в случае с братом, стало внушительное наследство, оставленное семерым детям: старшему сыну он завещал сотню фунтов в год от поместья Донсерхилл в 12 милях от Лондона, а остальным детям — «приличные суммы»^{1174}. Интересно, что своего старшего сына Генри назвал Грегори — в честь брата, который очень много для него сделал и которого он искренне любил и уважал.

Завершается эта часть «Жизнеописания» «выводами» автора, на основании которых можно судить о том, что же для него было наиболее важным. «Итак, вы слышали, во-первых, о времени, когда Джон Ишем родился, во-вторых, о месте, где он родился, в-третьих, о том, кто были его родители, в-четвертых, о состоянии родителей и, в-пятых, о том, как мудро они им распоряжались. Кроме того, о том, сколько детей было у Осби и Энн, родителей Джона, и как они устроились»^{1175}.

Главным героем повествования является Джон Ишем, родоначальник дворянского рода Ишемов в Лэмпоте, графство Нортхемптон. Автор сообщает, что, по традиции, до 16 лет он воспитывался и обучался отцом чтению и английскому письму, а затем был отправлен в Лондон, где к тому времени уже находились его братья.

В Лондоне Джон оказался 19 июня 1542 г., в день св. Петра, и поступил учеником к купцу. Обучение Джона имело профессиональную, практическую направленность: его посвящали в искусство торговли шелками и сатином, а также в секреты ведения бухгалтерии^{1176}. Любопытно замечание повествователя о том, что Джон не приобрел от учителей «никаких полезных знаний за все время своего ученичества, <…> а учился он 9 лет…»^{1177}. Автор совершенно очевидно хочет, чтобы у читателя сформировалось мнение о том, будто успехи Джона, все, чего он сумел добиться в жизни, он сделал исключительно сам, ориентируясь на пример своего отца. Джон словно повторял, поднимая на иной, более высокий уровень, жизненный путь Осби Ишема, разделяя его жизненные установки.

Обретя свободы Лондона и компании мерсеров, в возрасте 26 лет Джон женился на Элизабет Бакер, весьма состоятельной вдове Леннарда Бакера, горожанина и купца Лондона, и дочери Николаса Бакера, горожанина, оружейника. Как и его отец, Джон прожил в браке вплоть до своего смертного часа, «в полном согласии и покое, по крайней мере, 20 лет»^{1178}.

Благодаря женитьбе Джон получил внушительное состояние. Согласно брачному соглашению, ему перешла в управление недвижимость Леонарда Бакера: поместье в Оксфордшире, шесть домов в Лондоне, в том числе дом на Иронмангер-стрит, в котором жили Леонард и Элизабет. Движимое имущество Бакера оценивалось в 1787 ф. 10 ш. 8 п. «в товарах и кредитах» и 235 ф. 3 ш. 9 п. наличными^{1179}. Эта весьма солидная сумма денег, — замечает автор «Жизнеописания», — «весьма кстати перешла к Джону Ишему», у которого почти «ничего не было своего <…> до брака»^{1180}. В подтверждение сказанного автор ссылается на слова самого Джона, которые он «сам слышал», что «отец оставил ему 10 фунтов…»^{1181}. У повествователя нет никаких переживаний, оценочных суждений по поводу «брака по расчету»; для него, человека своего времени и своего социума, совершенно обыденной, нормативной является женитьба Джона, не имевшего существенного дохода, на богатой лондонской вдове. Гораздо важнее другое — Джон «преумножил эти <…> суммы, свои и своей жены <…> и (с Божьей помощью) существенно увеличил их со временем»^{1182}. И добился этого благодаря своему трудолюбию (он «не гнушался никакой работы…»^{1183}), «старанию, предвидению и умению торговать»^{1184}. Джон сумел приобрести репутацию «настоящего и честного купца». Он никогда не мстил своим врагам, а все противоречия всегда решал при посредничестве друзей, всегда был в курсе всех дел и хорошо знал людей, услугами которых пользовался «для собственной выгоды, но не в ущерб для них»^{1185}. Опять-таки человек фактически поднялся самостоятельно, «сделал себя сам», как и его родители, его отец.

Следующее зафиксированное в «Жизнеописании» важное событие, маркирующее новый этап в жизни, в самоутверждении и общественном признании Джона Ишема, — избрание его попечителем компании мерсеров «в год от рождества Христова 1567-й»^{1186}. Это стало возможным, пишет повествователь, потому, что «он добился в своей компании уважения <…> обладая сильной волей и пользуясь симпатией своих товарищей»^{1187}. И естественно, что «эту обязанность он исполнял похвально»^{1188}. Автор «Жизнеописания» особо обращает внимание читателей на не по годам разумные речи Джона, его мудрость, поражавшие «коллег» по компании: «Им показались очень странными его речи, поскольку он был гораздо моложе собравшихся»^{1189}. Квинтэссенция всего сказанного выше — фраза автора: «Думается, ни один человек, ни до этого, ни после, вплоть до написания этого текста, не пользовался таким уважением такого большого количества людей»^{1190}.

В 1572 г., что показательно, Джон Ишем перебрался из Лондона и поселился в Лэмпоте, в маноре, который он приобрел ранее. К этому времени, полагает автор, Джон приобрел достаточно денежных средств, репутацию и доверие, что и позволило ему покинуть город. Но и здесь проявились прирожденные таланты Джона, его невероятное трудолюбие: «он занялся земледелием, сажал травы, обрабатывал землю и занимался всеми другими делами так умело, как будто он занимался ими с рождения»^{1191}.

Способности Джона Ишема, его положение не остались не востребованными. В 1576 г. он был назначен мировым судьей в графстве Нортхемптон. Характеризуя деятельность Джона на этом поприще, повествователь ограничивается одной, но очень ёмкой фразой: «О том, как он управлялся с этой должностью, пусть расскажут другие, те, кто был с ним ближе, чем я, потому что, если я напишу правду, покажется, что я ему льщу»^{1192}. В 1581 г. Джон был назначен королевой Елизаветой в ее сокровищницу в графстве Нортхемптон. И «эту обязанность, как и все другие, он исполнял весьма похвально», трудился, «чтобы оставить своим потомкам после себя доброе имя и славу»^{1193}. Очень важный пассаж: герой «Жизнеописания» должен заботиться о своем «добром имени» и стремиться прославиться благодаря добросовестному труду, выполнению обязанностей; и это важно не только для него самого, но и для его потомков. Подводя своеобразный промежуточный итог своему повествованию, автор заключает; «во всем, за что он брался, он проявлял зрелость ума и благоразумие, и можно сказать, что он был мудрым человеком»^{1194}.

Следующий ракурс, в котором повествователь разворачивает Джона Ишема и стремится продемонстрировать читателю, — его внешний облик, поведение, привычки, привязанности в обыденной жизни, отношение к детям и к окружавшим его людям.

Читаем: «Телом он был тучен, широк в костях, достаточно высок, с большим животом человека, не знавшего тяжелой физической нагрузки, но он холил себя вплоть до смерти <…> По натуре он был холериком, но быстро успокаивался…»^{1195}.

Автор пишет о том, что Джон любил сыновей, хотя внешне часто «был суров» и «редко выказывал им привязанность, как это обычно делали любящие отцы»^{1196}. Но иногда чувства переполняли его: «Когда они [сыновья] уехали — кто в Лондон, кто в Кембридж, где воспитывались, он часто отворачивался и горько плакал, настолько нежно он их любил»^{1197}. Особые отношения, как отмечалось выше, связывали Джона Ишема со старшим сыном Томасом.

Кроме того, Джон Ишем, по словам автора «Жизнеописания», был «верным другом, всегда готовым написать, поддержать словом или приехать и потратить деньги, чтобы помочь»^{1198}. Даже будучи больным, «он продолжать принимать всех, кто обращался к нему и помогал всем щедро и от всего сердца»^{1199}.

Джон любил веселые компании и приглашал гостей к себе в дом, а к ним присоединялись его дети и друзья. Он никогда не мстил своим врагам, а все противоречия всегда решал при посредничестве друзей. Джон всегда был в курсе всех дел в имении и всех людей, услугами которых пользовался «для собственной выгоды, но не в ущерб для них»^{1200}. В подтверждение сказанного повествователь ссылается на собственный опыт. Он пишет: «Я сам слышал, как он [Джон — Л. Ч.] решительно заявлял, что он никогда не конфисковал облигации, хотя и был купцом, и в его руки попадало в свое время много крупных счетов»^{1201}.

Повествователь презентует Джона Ишема и как «хорошего политика», что доказывается, среди прочего, наличием у него большого числа друзей в Лондоне и в деревне^{1202}.

По словам автора «Жизнеописания», Джон «приятно говорил <…> высказывался по многим другим случаям, когда представлялась возможность <…> У него был небольшой запас характерных пословиц и поговорок, которыми он щедро пользовался в разговорах и беседах за столом»^{1203}. Повествователь приводит отдельные примеры таких пословиц и поговорок, весьма поучительных, позволяющих выстроить своеобразную шкалу жизненных приоритетов Джона Ишема. Их содержание свидетельствует о том, что превыше всего Джон ценил доверие во взаимоотношениях между людьми, прежде всего на профессиональном поприще, дружбу и друзей, которыми, однако, можно воспользоваться «по максимуму», с пользой; не любил тех, кто проводил время в праздности, и тех, «кто много болтал о себе, даже если говорил правду»^{1204}; оценивал людей не по их словам, а по поступкам; призывал к тому, чтобы всегда учиться на чужом опыте.

Таким образом, автор «Жизнеописания Джона Ишема» формирует у читателей объемный, многогранный портрет, жизненный путь исключительно положительного героя. Перед нами — т.н. «модельная биография», представляющая несомненную ценность для историка уже самим фактом этой «модельности». Джон Ишем предстает и как успешный деловой человек, «добрый купец», и как заботливый, любящий отец семейства, верный, преданный друг, готовый всегда прийти на помощь, и как хороший политик. Выходец из мелких джентри, он, благодаря удивительному трудолюбию, силе воли, рассудительности, мудрости, предприимчивости, расчетливости — качествам, заложенным его родителями, в первую очередь отцом, сумел, с Божьей милостью, стать родоначальником титулованного дворянского семейства. «И, как невинное дитя и агнец Божий, он закончил свои дни в тишине и покое»^{1205}.

Активный образ жизни представителей деловых людей Лондона XIV–XVI вв., связанных торговлей и финансовыми отношениями со многими странами — Францией, Италией, Испанией, Нидерландами, Германией, Московией, Скандинавией, Персией, Северной Африкой и др., значительно расширял их кругозор, требовал постоянно учиться, пополнять свои знания и совершенствовать профессиональные навыки. Этому во многом способствовало и то, что некоторые из лондонских олдерменов использовались на дипломатической службе. Известно, например, что торговец предметами роскоши Джон Пайел, олдермен 1369–1379 гг., трижды выполнял дипломатические поручения во Французском королевстве^{1206}. Выбор, павший именно на Джона, не был случайным. В детстве он получил элементарное, но весьма добротное образование. Немаловажный штрих — грамоты и акты его картулярия написаны на латинском и французском языках. На всю жизнь Пайел сохранил большую тягу к чтению, которое стало излюбленным способом проведения им досуга. В его завещании упомянуто немало книг, преимущественно это литургические тексты — бревиарии (католические требники), молитвенники, псалтыри, Библия, а также работы по каноническому и гражданскому праву^{1207}. Стремление к знаниям проявилось и в том, что Джон решил не только дать хорошее образование собственным детям, но и предпринял немалые усилия к тому, чтобы основать колледж в своем родном Итлинборо, где могли бы обучаться местные детишки.

Галантерейщик, олдермен 1381–1390 гг. Хью Фэджстолф и торговец предметами роскоши, олдермен 1413–1444 гг. Джон Мичелл также осуществляли дипломатическую миссию во Франции в сложнейшие периоды Столетней войны^{1208}.

Важный этап в развитии образования и науки, в изменении отношения английского общества к этой сфере приходится на XVI столетие (особенно вторую его половину), которое неизменно привлекает внимание историков как время глубоких и всеобъемлющих перемен^{1209}. Важные изменения, обусловленные Реформацией, успехами наук, распространением культуры Возрождения, затронули и отношение людей к знанию, к его возможностям и доступности: знания перестали быть уделом избранных^{1210}. «Лучше быть нерожденным, чем необученным» — эта английская поговорка, распространенная во второй половине XVI в., как нельзя лучше отражает суть этих трансформаций. Не случайно тогда еще швейцарский 25-летний студент-медик, а впоследствии видный представитель гуманистической среды Томас Платтер, посетивший Лондон осенью 1599 г., как особые приметы времени отмечает присутствие в городе студентов и торговлю книгами. В своем описании английской столицы он не раз обращает внимание на то, что в разных местах этого города, прежде всего, вокруг собора св. Павла и на большом крыльце Вестминстерского аббатства, в саду которого обитают студенты, «торговцы и переплетчики торгуют самыми разными книгами»^{1211}.

Благодаря изобретению в середине XV в. печатного станка уже к концу столетия в Европе было напечатано около 40 тыс. наименований книг общим тиражом в несколько миллионов экземпляров^{1212}. В Англии У. Кэкстон основал первую типографию в 1476 г.; в 1478 и 1480 гг. были открыты типографии в Оксфорде, Сент-Олбансе и Лондоне. За последнюю четверть XV столетия в английских типографиях было издано около 400 книг: «Кентерберийские рассказы» Дж. Чосера, чосеровский перевод Боэция, переводы «Метаморфоз» Овидия, компиляции из сочинений Вергилия и Боккаччо, роман Мэлори «Смерть Артура», сочинения по истории и риторике. Особой популярностью в Англии пользовалось Священное Писание: тираж Библии и Нового Завета, опубликованных за время от Реформации до 1640 г., превысил миллион, а общее число названий ежегодно издаваемых здесь книг с 1500 по 1630 гг. возросло с 45 до 460^{1213}. По замечанию Э. Бартон, «публика так стремилась читать и учиться, что практически все, что выходило в то время из-под пера писателей, быстро распродавалось — от недавно «англизированных» шедевров античности до баллад-однодневок»^{1214}.

Повсеместно росло стремление к грамотности и количество людей, умеющих читать и писать: к началу XVII в. в Лондоне 76% ремесленников и лавочников могли, по крайней мере, подписаться^{1215}.

На смену старым церковным школам, многие из которых прекратили свое существование во время Реформации, пришли в XVI в. новые грамматические школы, число которых быстро росло. Их основателями зачастую были частные лица: немало богатых и известных людей завещало свои средства на их открытие и содержание. Еще до начала Реформации английский гуманист Джон Колет основал при соборе св. Павла в Лондоне школу св. Павла — одну из лучших английских грамматических школ для обучения 153 мальчиков, преподавание в которой отличалось гуманностью, а учебный план предполагал изучение текстов классических авторов. При Вестминстерской церкви св. Петра действовала Вестминстерская школа, также считавшаяся одним из самых престижных учебных заведений, где более чем 120 мальчикам преподавали классическую латынь и греческий^{1216}. Очевидно, что студентов именно этих двух лондонских школ запечатлел на страницах своего «Описания» Т. Платтер^{1217}.

Во второй половине XVI в. богатые лондонские купцы Лоренс Шериф и Джон Лайон основали две ставшие впоследствии знаменитыми школы — Регби и Харроу. Богатейший купец и финансист XVI в. сэр Джон Грэшем завещал 200 ф. ежегодно «…на обеспечение всем необходимым четырех человек, способных читать лекции по богословию, астрономии, музыке и геометрии, в его собственном доме в Лондоне, отведенном под нужды обучения, в течение 50 лет»^{1218}, а также оставил 150 ф. «…на ежегодное обеспечение в течение 50 лет трех человек, способных читать лекции по праву, метафизике, риторике в том же доме…»^{1219}. По аналогичному пути пошел меховщик и олдермен Лондона сэр Эндрю Джадд. Согласно завещанию от 1558 г., он основал «свободную грамматическую школу в Тонбридже (графство Кент) и оставил средства на содержание школьного магистра и младшего учителя»^{1220}. Подобным образом распорядился сэр Роланд Хилл, торговец предметами роскоши и олдермен XVI в., в отношении основанной им «свободной грамматической школы» в графстве Сэлоп^{1221}. Именно купцы, в руках у которых скапливались большие денежные средства, ездили по миру, видели разные страны, набирались опыта и приобретали вкус к новым знаниям, необходимым для торговли, производства и путешествий, сыграли важную роль в появлении новых школ^{1222}. Небезынтересно, что все вышеупомянутые купцы необычайно гордились тем, что их имена «останутся в истории», что о них узнают грядущие поколения, им свойственно желание прославиться в веках — яркое свидетельство пробуждения чувства собственного достоинства, неведомого прежде самосознания личности, которая «начинала чувствовать себя центром притяжения и отталкивания силовых линий всех социальных процессов»^{1223}.

Обучение в многочисленных грамматических школах (а в XVII в. в Англии практически в каждом рыночном городе появляется грамматическая школа, способная подготовить к университету^{1224}) было доступно всем, независимо от социального положения. Большие публичные школы принимали живущих в округе детей либо вовсе бесплатно, либо за очень небольшую плату[138]. В некоторых школах специально резервировались бесплатные места для бедных. Поэтому особое значение приобретала благотворительность со стороны зажиточной части английского общества. Как видно из завещаний лондонцев, в сферу повседневных обязанностей некоторых представителей правящей элиты города второй половины XVI в. и членов их семей постепенно входит забота о школярах. В частности, Элизабет Николас, вдова торговца солью и олдермена, в 1582 г. специально позаботилась о школярах в Оксфорде и Кембридже, оставив на их нужды по 60 ф.^{1225}

Какой же была школьная программа? «В обычной грамматической школе современные учебные предметы были практически неизвестны. Истории, географии и иностранным языкам, конечно, обучали, но не в публичных школах, а с помощью частных учителей. Эти дисциплины считались составной частью того комплекса знаний, который был необходим для достойного образования представителей высшего дворянства, но не для массового обучения. Так же обстояло дело и с музыкой, арифметикой, геометрией, астрономией, которые можно было изучать и учащимся грамматических школ, но за особую плату. Вместо географии в этих школах преподавали предмет, называемый космографией, — своеобразную смесь фактов и вымысла в области географии, астрономии, антропологии, философии, астрологии и навигации. И, наконец, — то, что нам, с позиций сегодняшнего дня, может показаться совсем уж удивительным, — в школах не изучали родной язык. И хотя такой выдающийся педагог эпохи, как Ричард Малкастер, говорил: «Я почитаю латынь, но обожаю английский язык», и считал, что «следует в первую очередь учиться читать на том языке, на котором мы начинаем говорить», его голос звучал одиноко, и никаких изменений школьной программы в этом отношении не произошло»^{1226}. Как мы видели, в престижных лондонских школах — Вестминстерской и св. Павла — учебный план предполагал изучение текстов классических авторов, классической латыни и греческого языка.

Основание грамматических школ, внимание и забота о студентах — все это свидетельствует о том, что в условиях XVI в. возрос круг умственных запросов и интересов купцов, финансистов и пр., усилилось их стремление к светским, более широким и практическим знаниям, необходимым для ведения т.н. «городских» дел. Купцы должны были в первую очередь и прежде всего полагаться на собственные силы, скрупулезно, в деталях, оценивать конкретную ситуацию на рынке и предпринимать все необходимое для обеспечения безопасности и успеха торговли. Предусмотрительность, осторожность, способность к анализу, деловая активность и энергия, умение концентрировать волю и знания, ориентироваться в сложной ситуации и находить правильное решение, способность учиться на чужом опыте — вот те качества, которые помогали купцу преодолевать совокупность неблагоприятных явлений, случайностей, не всегда поддающихся рациональному объяснению, то есть, противостоять судьбе. Далеко не случайно повседневной заботой и некоторых лондонских олдерменов XVI в. стало стремление дать своим детям, прежде всего сыновьям, хорошее, соответствовавшее потребностям эпохи, образование. Наглядный пример — Уильям, старший сын богатого лондонского суконщика Джона Лэмбарда, олдермена 1547–1554 гг. Уильям родился в 1536 г.; в 20 лет поступил в один из престижных колледжей Лондона — Lincoln's Inn, где получил прекрасное для своего времени юридическое образование и сделал весьма неплохую карьеру. Начав в 1579 г. с должности мирового судьи в графстве Кент, впоследствии Уильям Лэмбард назначался магистром суда лорд-канцлера (1592 г.), избирался членом руководства корпорации барристеров Lincoln's Inn (1597 г.), был президентом колледжа Кобхэм (с 1599 г.). Одновременно с этим Уильям создавал собственные сочинения (в том числе «Описание Англии», 1570 г.) и занимался издательской деятельностью, чем заслужил высокую оценку королевского правительства. В 1601 г., незадолго до смерти, он был назначен Хранителем архивов лондонского Тауэра и вошел в историю как «елизаветинский хранитель древностей»^{1227}, антикварий^{1228}.

Таким образом, культурные феномены в Англии XVI в. привели к изменению отношения общества к знаниям, к оценке возможностей человеческой личности. Новая духовная атмосфера, созданная культурой Возрождения, способствовала осознанию того, что никто, ни короли, ни купцы, не может обойтись без образованности. Именно знания, добытые неустанным трудом, во многом обеспечили успех братьев Ишем и других купцов, как и представителей интеллектуальной среды и сельских джентри, включая обретение и накопление богатства, и общественный авторитет. Оказывается, что и юрист, и церковник, и купец способны добиться признания в глазах общества, когда они образованны, а, следовательно, профессиональны, компетентны — каждый в своем деле.