Будущее накрыло Бенжи в июле две тысячи триста тридцатого по дороге из швейцарского UBS AG домой, в Орли, куда андроид возвращался после процедуры очной идентификации, на которой после долгих переговоров всё-таки настоял банк. Обратно он вёз коды к сейфу и выданный банком ввиду отсутствия настоящего капропластовый суррогат отпечатка большого пальца.

Он вёл взятый напрокат хрупкий пластиковый флаер в тридцати метрах над безансонской трассой Е23.57 прямиком на густой оранжевый закат, когда послышался тонкий металлический звон, и запараллеленый с его центральным процессором автопилот флаера впервые затрещал о сбое прежнего курса. Будь Бенжи человеком, он бы запаниковал ещё тогда. Но человеком он не был. Недолго думая, он протестировал электронику флаера, нарушений в технической эксплуатации не выявил и попросту восстановил курс.

Но не прошло и минуты, как навигатор снова зазвенел о сбое. Андроид снова восстановил курс и провёл тестирование. И снова ничего не нашёл.

Ае было десять, когда всё началось. Начало было грустным и прозаичным: от рака мозга умер её отец. Высох и сморщился за полтора года практически у неё на глазах.

Сперва медным тазом накрылась его работа на Лунных причалах. Вместо неё в их жизнь вошли мамины слёзы, врачи, анализы и бесконечные очереди среди таких же, как он — несчастных и тихих жертв непонятно чьего злого умысла. Потом, после почти полугодового хождения по всяким инстанциям, всё ещё создающим видимость наличия в стране здравоохранения, отцу дали инвалидность. Первую группу, с которой он смог наконец-то сесть дома в кресле и тихо нянчить свою опухоль.

Опухоль была неоперабельной, но и не вредной. У него почти не было приступов головных болей и всякой другой ерунды, казалось бы, обязательной при таком серьёзном положении вещей. Просто понемногу он стал ходить гулять с ними не так далеко и не так часто. Просто через какое-то время у него стал косить глаз, смещаемый в сторону живущим внутри его черепа безжалостным монстром. Но он пока всё ещё улыбался, глядя на Аю:

— Вот вроде ты здесь одна, вот я вроде смотрю прямо на тебя, а вижу, что вас тут сидит двое.

И Ая всё ещё улыбалась ему в ответ:

— Папка, глаз — это такая ерунда. Вот увидишь, всё будет хорошо.

А потом "хорошо" закончилось.

Как-то однажды отец потерял сознание на улице у дома и попал в больницу.

Когда они с матерью оставили его там, и он стоял у окна, печально и одиноко глядя им вслед здоровым правым глазом, Ая впервые почувствовала неладное.

Впоследствии неладное только сгущалось и концентрировалось, формируя реальность, которой она не желала.

Через неделю отца отпустили домой, так как держать его на государственном обеспечении не имело особого смысла: оперировать нельзя, колоть нельзя, а ждать логического конца можно и дома.

В первое время дома он пытался читать. Буквы двоились у него в глазах, и он то завязывал, то просто закрывал рукой непослушный левый глаз и продолжал. Но чудовище внутри не унималось. Оно жило и жирело, продолжая давить на глазные нервы и мозжечок, высасывая из носившего его тела все соки.

И Аин отец понемногу сдавал: всё тяжелее ему было вставать по утрам и сидеть в кресле. Он сначала слёг, затем перестал читать. Затем начались боли. А затем он просто целыми днями тихо слушал радиоклипсу и угасал.

Это стало основным его занятием.

Врачи скорой помощи, наведывавшиеся к ним во время его приступов всё чаще и чаще, кололи ему смесь снотворного и анальгетиков и сокрушённо качали головами, глядя на мать:

— Что же вы, милая, ничего ему не колете?

— Он очень не хочет, — плача, отвечала им мать.

Отец не хотел.

— Не расстраивайся, папка, — шептала Ая, глядя на отцовское лицо, превратившееся в обтянутый кожей череп. — Ещё всё будет хорошо.

А сквозь ноздри этого черепа всё явственнее просвечивал живущий внутри него зверь, и Ая радовалась тому, что отец уже почти слеп и не может увидеть ужаса, который плещется у неё в глазах.

— Да что я, — еле ворочая непослушным языком, отвечал отец. — Скоро мне будет всё равно. Это вы с мамой не расстраивайтесь. Вам оставаться.

А потом тварь, не имеющая рта, всё-таки сожрала его.

Очередные врачи, прилетевшие на очередной вызов, в очередной раз укололи ему внутривенно нечто облегчающее агонию и сказали матери:

— Милочка, он умирает. Его можно реанимировать, но подумайте сами — это не надо ни вам, ни ему. Если трясти и тянуть его оттуда сюда сегодня, похожий приступ случится завтра. И послезавтра. И он будет умирать столько раз, сколько вы будете заставлять нас возвращать его к вам обратно. Съешьте что-нибудь седативное и отпустите его.

Отец умер.

Горя Ая почти не чувствовала. Она даже не плакала. Смерть отца, кремация и последующие несколько дней прошли тихо и буднично.

Собственно, первым реализатом был чех. Майя всё-таки оказались правы, составляя свой календарь. Майя были правы, предрекая в конце 2012 года начало эры шестого солнца. Первый реализат был зачат именно двадцать первого декабря 2012 года, и начало нового мира должно было совпасть с его появлением. Однако за несколько месяцев до первой крупной реализации некий Сэм Бибич — дипломированный физик и экстрасенс по совместительству — оформил пока ещё никому не интересный патент на пока ещё никому не нужный генератор псиэнергетического щита.

В детстве первый реализат — чех Лукаш Лански — ничем особо не отличался от своих сверстников.

Как и всякому нормальному мальчишке, ему снились странные сны, в которых у него вырастали то крылья, то страшные когтистые лапы. Как и всякий нормальный мальчишка, родители которого не слишком напрягают его воспитанием, он всё своё детство провёл в близлежащих дворах. В свободное от школы и остальных обязательств время маленький Лукаш то гонял с друзьями старый футбольный мяч, то носился как угорелый наперевес с джедайским мечом, с огромным трудом выточенным перочинным ножом из рукоятки для швабры, то воровал в ближайшем супермаркете на спор энергетики и сигареты под бдительным оком видеокамер и прочей охранной чепухи.

Поскольку учился мальчик не так уж и плохо, родители в его дела почти не лезли, позволяя практически всё, что не слишком выходило за рамки приличий и здравого смысла. Периодически появляющиеся в доме странные вещи типа самостоятельно ползающего хэндгама или глухо ворочающихся по ночам лего-роботов, в глаза не бросались и никого особо не беспокоили. Мало ли о чём фантазируют дети…

На момент Х Лукашу почти стукнуло двадцать. В активе у него была общественная гимназия Яна Кеплера, практически утрамбованные в голове комбинаторика, основы теории вероятности, аналитическая геометрия, комплексные числа, множества и ни одной схваченной с неба звезды. А ещё у него была Элишка.

Лето в тот год стояло удивительное. Июль был жарким и душным, как и положено июлю. Учёба была позади, и ближайшие две недели обещали быть безоблачными и безобидными.

Цвели липы. Прага пахла липовым цветом так приторно и зеленела так нежно, что голова шла кругом. Лукаш и Элишка избороздили пешком сперва парки, а затем и площади.

Лето всё звенело. Ничто не предвещало беды.

И тот самый день тоже начался просто и буднично.

— Сегодня по плану — пляж! — крикнул снизу Лукаш.

— Пляж так пляж, — пожала плечами Элишка с балкона.

А что ещё можно делать в летний день, кроме как изнывать от жары, которая началась ещё в мае?

На правом берегу Влтавы, за тоннелем в Вышеградской скале, сразу после яхт-клуба, раскинулся большой городской пляж. Конечно, Влтава — не море. Конечно, вода в реке грязная и на неё можно только смотреть. Но зато пляж тянется почти на целый километр, а купаться…

А можно и не купаться…

Они сидели у самой воды. Он — в жёлтых плавках, она — в синем бикини. Река текла тихо, сонно и величаво. Выше и ниже по течению тонкие ажурные влтавские мосты грациозно тянули свои аристократические спины. Солнце и облака отражались в ленивой воде.

У моста Палацкого разворачивался катер. Белый красавец-трёхтонник с широкой красной полосой и надписью "Аякс" по правому борту. Он шёл плавно и ровно, — так, словно ни ветра, ни течения были не в состоянии нарушить планов его невидимого капитана. Да, собственно говоря, так оно и было.

Ни Лукаш, ни Элишка, ни тем более остальные этим июльским утром и представить себе не могли, что катер этот — это не просто обычный кусок железа водоизмещением в три тонны, а слабое дуновение того непонятного и могучего, что через считанные секунды закружит лёгкой пылинкой саму реальность, к которой они привыкли.

Тем временем катер закончил разворот, и нос его оказался направлен точно в сторону пляжа.

Потом, намного позже, когда уже мало кто помнил о самом происшествии, и на слуху у всех оставался только сам Лукаш, самые внимательные вспоминали, что капитан катера, окружённый частоколом телекамер, производил впечатление выжившего из ума старика.

— Я развернулся у моста Палацкого, — рассказывал он пражскому Mezzo-TV, — разогнался и пошёл параллельно набережной, но у самого пляжа катер резко бросило вправо и вынесло на пляж. В момент выноса в воздух в один из винтов что-то попало, он на время перестал крутиться, машина заглохла, но по дуге меня снова бросило в воду и развернуло. Я сразу же тормознул и бросил якорь.

Элишка попала в винт.

Они бежали прочь от воды и мчащегося кошмара, но катер летел прямо на них.

Наверное, у судьбы всё-таки есть руки. Наверное, это и была та самая грозная рука судьбы: Лукаш пригнулся, как мог, закрывая голову руками, и жуть пронеслась на пару сантиметров выше его головы.

Движение Элишки было точь-в-точь таким же: пригнуться и прикрыть руками голову, но поднятый винтом катера ветер взъерошил её длинные волосы и одним рывком они ушли в оборот вращающихся над её головой лопастей. Лукаш, отброшенный в песок мощным ударом её тела, закручиваемого в проносящийся мимо винт, в первую пару секунд не чувствовал ничего, кроме изумления. Где-то впереди него бежала в похожей панике похожая юная пара. Он — налево, она — направо. Винт, намотавший на себя Элишку, прошёл мимо них, скребя лопастями песок, в котором прыгали и никак не могли остановиться белокурая Элишкина голова и кисти её рук.

А затем Лукаш пережил инсайт.

Он слышал о нём и раньше и считал чем-то вроде обычного спонтанного акта самопонимания. До сих пор считал.

То, что накрыло его на Вышеградском пляже, было не просто пониманием.

Накатившее на него нечто было одновременно явлением интеллектуальным и эмоциональным. Глядя на вращающуюся перед глазами смерть и на застывшую в общем крике толпу, он вошёл в странное и очень глубокое эстетическое переживание: то, что являлось его сознанием, что можно было назвать его душой, мягко скользнуло и вывернулось наизнанку.

Случившееся было не просто превращением бессознательного в сознательное. Мириады крохотных согласованных взаимосвязей, которые все эти миллиарды лет эволюции живого на земле были замкнуты друг на друге внутри ненадёжных разрозненных менингеальных оболочек, раскрылись у Лукаша наружу, как разворачиваются наружу лепестки у распускающегося георгина или как распускает свои мягкие щупальца отходящая от испуга актиния.

Лукаш не просто прозрел. Он оказался в самой гуще удивительной живой сети, которую язык не поворачивался назвать паутиной. ЭТО не было паутиной. ЭТО было музыкальными струнами самой реальности. Ему вовсе не нужно было искать к этой вновь обнаруженной вокруг себя реальности какой-то особый когнитивно-поведенческий подход, — точно так же, как не нужно его искать мужчине ко впервые оказавшемуся под руками тёплому девичьему телу.

В эти несколько бесконечных секунд он понял себя, понял свои трудности, понял то, что приводит к их появлению и осознал то, что может всё это изменить.

Реальность отдалась Лукашу, и он её взял.

То, что только что было безвозвратно погибшей Элишкой, стало сукцессивной последовательностью слаженных нот, титанической биохимической фугой, которую ему предстояло сыграть. И он сыграл. Сперва — то, что улетело с катером во Влтаву и начало уже расходиться в тёмной воде ещё более тёмными кругами, затем — то, что осталось на берегу: большие соджетто и малые разбрызганные стретты.

Толпа, шарахнувшаяся было от места трагедии, снова колыхнулась обратно. То, что произошло на глазах у изумлённых пражан, было первым в истории актом реализации. Лукаш не просто воскресил свою девушку, — он буквально собрал её по частям.

Репортёры и вызванные на место происшествия врачи пражской неотложки обнаружили возбуждённую толпу, бледных капитана и пассажиров "Аякса", несколько находящихся в обморочном состоянии женщин и Лукаша, склонившегося над обнажённой, но живой и здоровой подругой.

Следующие несколько дней капитан злощастного катера провёл в полицейском участке, Элишка — в пражском госпитале НАТО, а Лукаш, пребывающий в эйфории от внезапно открывшихся ему горизонтов, не только позволил чешским гэбистам передать себя в руки интерпола, но и уже там, в Париже, мучимый мыслями о грозящих реальности переменах, рассказал сморщенному коротышке-полковнику о Сэме Бибиче, о его генераторе, и о том, что запатентованный Бибичем генератор, питаясь от обычной электрической сети в несколько сот вольт, смог бы отзеркаливать струны реальности в радиусе нескольких километров и снова замыкать их на себя, тем самым позволяя находящемуся внутри поля реализату воздействовать только на реальность внутри поля. Единственным недостатком творения Бибича было то, что работать по назначению оно могло исключительно в невесомости — в отсутствие массивных материальных объектов.

Мир был взбудоражен. Ни одна из имеющихся у человечества камер не имела возможности зафиксировать воскресение Элишки, но несколько воскрешённых Лукашем мышей стали героями мировых новостей.

Толпа по большому счёту не переживала. Она с удовольствием глотала перемежающиеся рекламой свежие блоки сенсаций, в которых попеременно мелькали то лицо Лукаша, то белые халаты, то чьи-то генеральские погоны, а затем спокойно отправлялась пить разрекламированное пиво, работать, отдыхать и делать детей.

Один лишь истеблишмент был в беспорядочном замешательстве: Лукаш мог не просто шутя сломать стройную финансово-экономическую систему целой планеты, — он, по идее, мог и такое, на что у экономической элиты просто не хватало имеющегося у неё скудного воображения.

Их паника одновременно забавляла и озадачивала Лукаша.

Первый и последний генератор Бибича, собранный в русском Национальном исследовательском центре "Курчатовский институт", генерил необходимое поле, но, вместо того, чтобы, как ожидалось, замыкать струны на самих себя, оно, смущённое наличием мощной земной гравитации, лишь слегка искажало их.

Тем временем человечество решало, что делать с Лукашем.

Предложения рассматривались от самых прозаических до самых невероятных. Конечно, одним из первых поступивших предложений была банальная ликвидация новоявленного реализата по принципу "нет человека — нет проблем". И Лукаш об этом знал. Как знал он и о том, что в своём упрямом стремлении к добродушию человечество закончит тем, что решит его пощадить.

Окончательное решение было нелёгким, но красивым. Оно даже делало человечеству честь: человечество решило не повторять опыт древней Иудеи и оставить своего очередного мессию в живых.

Было решено организовать большую орбитальную станцию, накрытую щитом Бибича, основной достопримечательностью которой вскоре должен был стать единственный на тот момент реализат — Лукаш Лански.

Так на орбите Земли появилась Альфа.

Бенжи давно уже понял, что у людей, в отличие от роботов и реализатов, само по себе самопонимание ещё не приносит никакого облегчения.

Ещё сотни лет назад устами Аппельбаума человечество утверждало само о себе, что пациенты психиатрических клиник не излечиваются просто чтением описания своих случаев и результатами психологических тестов. По какой-то непонятной причине им не помогает ни объяснение причин, ни описание следствий. Люди не понимают Вселенную.

Другое дело роботы. Или реализаты. И те, и другие (одни — в силу того, что от самого рождения и до самой смерти свободны от груза инстинктов и бессознательного, другие — вследствие тесной интегрированности своего личного опыта во внешний вселенский гештальт) не испытывали озарений, но постоянно жили в озарении.

Бенжи был андроидом класса AI-DII далеко не первого поколения, служил на челноке и занимался доставкой новоявленных реализатов на Альфу. Он был единственным членом экипажа своего маленького корабля.

То, что должность занимал именно он, а не человек, объяснялось не столько принятой ООН два с половиной века назад поправкой к "Всемирной декларации прав", сколько тем, что ни один человек не согласился бы служить на такой работе.

Нет, она не была сложной. Скорее наоборот. Челнок вовсе не был вершиной инженерного гения. Он представлял собой обычный маленький орбитер, единственной необычной особенностью которого было то, что для удобства он был оснащён активно-пассивным стыковочным агрегатом "штырь — конус" нестандартного типа. Пассивная половина стыковочного агрегата торчала в Альфе — в месте, где свод её прочного стектонитового купола сходился с центральной подошвой, а активная почти что принадлежала Бенжи.

Нестандартность переходной камеры делала маленький челнок непригодным для какого-либо другого использования.

Стоит ли упоминать о том, что полёты, производившиеся иногда раз в несколько десятилетий, приводили к тому, что труд на челноке без каких либо совместительских акций был настолько низкооплачиваемым, что не смог бы прокормить даже самого непривередливого аскета?

Бенжи же был приписан к челноку с самого своего рождения и это его устраивало.

Ответ на вопрос, почему этим занимается именно он, а не обычная машина, должным образом запрограммированная и не имеющая ни малейшего представления о специфике выполняемой задачи, тоже был для него очевиден: всё-таки реализаты — весьма нетрадиционная категория пассажиров, получившая бонус от мироздания и компенсирующая этот бонус резким ограничением его применения.

"Всемирная декларация прав" предписывала реализатам во имя сохранения прав остальных пользоваться Альфой и только Альфой.

Бенжи не обладал полноценной психикой, — вернее, психика его кардинальным образом отличалась от психики человека.

В логической структуре его вычислительной системы напрочь отсутствовало всё, что сделало бы подобное существование невыносимым для обычного человека: в перерывах между полётами Бенжи прекрасно себя чувствовал, забираясь в глубокую нишу в машинном отделении своего нестандартного судна и закладывая пальцы в его электронные комиссуры, а энергии, стекавшей с фотоэлектрических преобразователей, расположенных на несущих плоскостях его корабля, с избытком хватало ему для дрейфа в царстве безграничных возможностей IEEE 802.11.

Удовольствие, которое получал Бенжи, путешествуя по всемирной паутине, не было удовольствием наркомана.

Да, жизнь, кипевшая во время досуга в его неподвижном корпусе, была даже ярче, чем периоды активной деятельности на благо работодателя. Обладай андроид человеческим опытом, он мог бы сравнить годы, неподвижно проведённые в сети, с состоянием нерождённого человеческого плода: пальцы Бенжи, плотно задвинутые в узкие питающие разъёмы материнского челнока, походили на тонкую электрическую пуповину, связывавшую его в общем-то хрупкое и маленькое тельце с безбрежным внешним океаном.

Однако даже при желании, будь у него желания, он вряд ли смог бы представить себе такую карикатурную ситуацию, при которой кумары ломки мучили бы его процессор при синдроме отмены.

Да, правда, что Бенжи нравилась семантическая рябь, возмущаемая в сети человечеством. Да, правда, что любимым занятием отдыхающего Бенжи было сравнительное изучение семантики знаковых систем. Да, правда, что иногда все его собственные ментальные заключения казались ему самому рассуждением о рыбалке насаженного на крючок червяка. Но также правда и то, что он вовсе от этого не зависел.

2322 год ознаменовался тем, что на Земле появился новый реализат, и Бенжи обязан был доставить его на Альфу.

— coi doi nixli[1], - сказал Бенжи, стоя спиной к входящим.

Вошедших было трое. Мужчина, женщина и девочка-реализат. Бенжи развернулся к пассажирам лицом — чтобы разглядеть их. Мужчина и женщина были взволнованы, девочка улыбалась и держала под мышкой тощую чёрную кошку.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Бенжи, — ответил Бенжи и тоже растянул в улыбке обаятельный терракотовый рот. — На ложбане это значит курьер. Ты знаешь ложбан? — и он протянул девочке свою тонкую руку.

— Я пока ещё не знаю, чего я не знаю. Я — Ая. У тебя красивые пальцы, Бенжи, — и она повернула протянутую ей серебристую ручку ладонью вверх: так, чтобы получше рассмотреть покрывавшие её причудливыми узорами звёздчатые разъёмы.

Вещей у пассажиров было немного. Ровно столько, сколько предписывают правила депортации: лёгкая сумка с ручной кладью и лёгкий вакуумный скафандр на каждого, триста литров воды и кое-какая химия.

Бенжи помог упаковать всё это в грузовом отсеке, затем согласно должностной инструкции ещё раз проверил крепление пассажирской гондолы к носовой части фюзеляжа во всех четырех местах, задраил оба люка, рассадил пассажиров по местам, аккуратно вставил свои кисти в орнамент из ямок в центральной части сенсорной панели и начал предстартовый отсчёт.

— Расскажи о себе, Бенжи, — попросила девочка.

Она сидела в пассажирском кресле — маленькая, тощая, как и её кошка, туго спелёнутая противоперегрузочной системой по самые рыжие вихры.

Андроид определил задачу общения как равную по приоритету предстартовой подготовке и развернул к ней серьёзное терракотовое лицо:

— Что ты хочешь знать, Ая?

— Например, что ты любишь, — и она пошевелила маленькими ножками, торчащими из пухлых компенсационных штанин.

— То, как люблю я, несколько отличается от того, как любят люди, — улыбнулся Бенжи. — Мне нравится получать информацию и нравится её стирать. Нравится посылать правильный идентификатор и нравится путать следы среди чужих серверов. Мне нравится распределять потоки между задачами и нравится, когда эта задача одна. Я разный. ije ji'a.ai galfi da[2] А ты?

— А мне нравится мороженое и когда меня не расплющивает как дохлую медузу на берегу, — еле сумела выдавить Ая: челнок, которого Бенжи держал пальцами за прочную электронную узду, в это время слегка качнул хвостом, развернулся, смещая динамическое давление так, чтобы оно проходило через центр тяжести системы, и взял курс на клубящиеся высоко вверху грозовые облака.

— uenai[3], - сказал Бенжи. — Ты человек и тебе нравится человеческое. У меня при рождении, кроме заложенных в меня простых алгоритмов, тоже ничего внутри не было. Но зато всё остальное я нашёл себе сам: "ssh myworld — l benji" — пароль, логин — "Добро пожаловать домой, Бенжи!".

Ая изловчилась и поправила сползшую набок импровизированную люльку, из которой торчал чёрный кошачий нос.

— Интересно, как ты видишь сеть изнутри? — прошептала она.

Девять минут до орбиты были мучительны и для неё, и для кошки.

— Я думаю, примерно так же, как ты видишь изнутри реальность, — невозмутимо качнул локтями Бенжи, параллельно отслеживая отчёты систем корабля — угол атаки, уровень топлива, количество избыточного тепла на обшивке, — с той разницей, что вместо биохимических раздражителей и физической силы я использую для общения с моим миром исключительно электромагнитное поле. Ну, и могу играть на нескольких инструментах одновременно. Мне хватает.

Тем временем небо постепенно темнело, становилось чёрным и бархатным, в нём густо проступали мелкие звёзды. Капли воды, шлейфами тянувшиеся за водородными стабилизаторами, превратились в сверкающие потоки искр. Затем земля резко ушла вниз и округлилась.

Где-то вверху и справа была Альфа.

— Альфа, приём. Это Бенжи. Запрос на стыковку, — андроид сместил руки на длинную щель коммуникатора.

— О! coi doi benji.i.ui tirna do[4], - ответил ему приятный густой баритон. — Люки в твоём распоряжении.

— ki'e[5], - отозвался Бенжи и начал стыковку.

— Я буду скучать по тебе. Я бы хотела, чтобы ты говорил со мной иногда на Альфе, — сказала Ая.

— tezu'e ma[6], - впервые в жизни удивился Бенжи под громкий чмокающий звук, с которым его орбитер присосался к упругому стектониту.

Первый сегмент Альфы был выведен на орбиту спустя почти ровно год после происшествия на Вышеградском пляже.

Земля торопилась: Лукаш периодически спал, и сны его были им неконтролируемы. Спасало его только то, что большие трансформации сопровождались резким понижением окружающей температуры, и холод замораживал его монстров.

Лукаш спал в обнимку с генератором Бибича, пытаясь хоть как-то обуздать ситуацию.

До переселения Лукаша на Альфу оставалось около месяца, когда на Земле появился новый реализат. Им стал тринадцатилетний мальчик по имени Роберт Вандэрли, по странной случайности — сын одного из инженеров Центра управления полётами в Хьюстоне. Это стало неожиданностью для всех, кроме Лукаша, который перестал быть одинок. В конце октября 2034 года шаттл доставил на Альфу двух пассажиров, одним из которых впервые за всю историю космонавтики стал ребёнок.

Шло время, Альфа достраивалась и росла, и через несколько лет она уже была мало похожа на алюминиевую консервную банку.

Теперь это была огромная стектонитовая полусфера с укреплённым на вершине гравитатором — детищем ВНИИТФА, и подошвой диаметром в несколько километров.

Гравитатор сделал возможным появление на Альфе почвы, растений, Низины с её водяными террасами и даже нескольких животных. Теперь Альфа была сказочным королевством, о котором земные матери рассказывали перед сном своим детям.

— Альфа — это половинка огромной сверкающей ёлочной игрушки, — рассказывала какая-нибудь мать вечером своей маленькой дочери. — Там живут волшебные звери и два принца. Звери умеют разговаривать, а принцы умеют понимать без слов, колдовать и предсказывать будущее, но ни один из них пока не нашёл ещё своей принцессы. Спи, маленькая. Вырастешь — станешь принцессой.

И малышка засыпала, улыбаясь, укутанная тёплым одеялом и мечтами о своём волшебном будущем.

— Вот скажи мне, Лукаш, — Роберт, одетый по пояс, очертил пальцами прямоугольник вокруг рассыпанного на столе сахара, после чего ткнул пальцем в его правый верхний угол, и сахар исчез со стола и возник в стоящей на полке банке, — ну, почему мы с тобой должны сидеть тут вдвоём взаперти, как провинившиеся? Мы же не делаем им ничего плохого. Нет, не то, чтобы ты мне надоел. И не то, чтобы я очень хотел влиться в то нелепое нечто, что там, внизу, веками сгрызает сук, на котором живёт. Просто у меня есть тело, и оно хочет ощущений, которые не может подарить Альфа.

— Женщину? — выдохнул Лукаш. Он висел у противоположной стены и бодро отжимался внутри плотного резинового эспандера. — Ты же знаешь химию процесса не хуже меня, сделай его тише.

— Не хочу я тише, — упрямо возразил Роберт. — Я хочу так. Представь себе, что это сёрфинг. Ну, какой кайф строить из себя кайтера там, где никогда не бывает ни ветра, ни волн? Неужели тебе не хотелось бы иногда забить на свою "тихую" химию и почувствовать настоящий драйв? Да и потом, дело не только в женщине. У нас есть крылья, — он мягко повёл обнажёнными плечами и за ними всколыхнулись и тут же пропали два огромных крыла, — но нет неба.

— Вряд ли они пустят тебя туда просто так, — Лукаш вынул руки из тренажёра, подтянулся вверх, вынул из него ноги и спрыгнул на пол. — Придумай себе миссию на Земле. И подготовь к ней иммунитет. А я в душ.

— Неплохая тема, — задумчиво произнёс Роберт, поднимаясь следом. — Только идей на эту тему у меня нет.

Словно читая его грустные мысли, в соседней комнате внезапно запищал коммуникатор.

Роберт пробарабанил пальцами позывной для своей двери, вошёл, ткнул пальцем в поющий на стене визор, и, пока тот грузился, наспех пригладил волосы и подмигнул себе перед тёмным монитором, как перед зеркалом.

— Привет, моя родина, как ты спала без меня? — продекламировал он басом мигающему в середине экрана курсору.

— Привет, Боб, — отозвался светлеющий экран взволнованным женским голосом. — Не очень. Гавайи штормило, в Жёлтом море снова навернулся нефтяной танкер, а Мексика нарыла у себя какую-то заразу, которую никто не знает, как лечить, — и из глубины монитора выплыло испуганное веснушчатое лицо Лалли Кёниг. — А ты как?

— Ну, наверное, не так плохо, как внизу. У нас тут ни танкеров, ни заразы, — по инерции пошутил Роберт и спохватился: — Ты о чём, Лалли? Какую заразу?

— Я тут сегодня далеко не одна, — Лалли протянула руку куда-то выше экрана, и он сразу изменил масштаб, показывая теперь переполненную переговорную, в которой оказалась не только дежурная смена, но и множество посторонних. — Мистер Гилельс сам всё тебе расскажет.

— Здравствуйте, мистер Вандэрли.

Мистером Гилельсом оказался сидевший справа от Лалли худощавый носатый мужчина с вытянутым лицом.

— Я знаю, что могу не делать перед вами ненужных реверансов, поэтому сразу о деле, — после короткой паузы сказал он. — Ещё сегодня утром я был в Эль-Пасо. Там объявлен жесточайший карантин.

Так, подумал Роберт, руки дрожат, громкое дыхание, неестественный голос, похоже, дело и правда принимает занимательный оборот. А там, на Земле, мать и отец.

— С той стороны мексиканской границы, в Сьюдад-Хуарес, эпидемия, — продолжал тем временем мистер Гилельс, нервно теребя рукав дорогого пиджака. — За три прошедших дня там было госпитализировано белее десяти тысяч человек и подавляющее большинство из них — дети. У всех у них беда с терморегуляцией и обменом веществ. Пока никто не умер, но к этому всё идёт. А сегодня утром заболел первый ребёнок у нас. Короче, вы нужны нам здесь. И боюсь, что оба.

Роберту стоило огромного труда сдержать улыбку, начавшую было расползаться на всё лицо. Вот она, миссия! А иммунитет реализата — очень забавная, но очень послушная штука.

— Мистер Вандэрли, мы вышлем за вами челнок, он прибудет на Альфу сегодня к двадцати тридцати по Гринвичу, — продолжал мистер Гилельс так, словно предстоящий визит на Землю реализата — ерундовая, будничная и давно решённая вещь. — Не могли бы вы собраться к этому времени?

— Долгие сборы не входят в перечень наших недостатков, — по инерции отшутился Роберт.

— Ну, вот и славно, — кивнул Гилельс, после чего на секунду снова показалась тонкая ручка Лалли Кёниг, и экран погас.

Роберт зажмурился и потряс головой, утрамбовывая в ней услышанное. Земля не просто дала разрешение. Земля его ждёт!

— Йохо!! Лукаш!! — заорал он что было сил. — Как ты относишься к текиле? Я знаю несколько способов, как пить текилу! Где в Сьюдад-Хуарес продают кесадилью?!

— У тебя нет на неё денег, — не повышая голоса, заметил в ответ Лукаш, шлёпая мокрыми ногами из душа мимо открытой двери Роберта.

А потом на Альфу прибыл челнок с Земли.

Ровно в двадцать тридцать по Гринвичу два молчаливых пилота деловито и профессионально пристыковали его к шлюзу, с внутренней стороны которого Лукаш и Роберт давали последние указания по самостоятельному содержанию Альфы паре большеголовых лемуров катта.

Лемуры слушали и послушно кивали, сцепив на груди тонкие чёрные лапки.

А в двадцать тридцать две мановакуумметр уже показывал ноль: шлюз был свободен.

Флорида встретила их солнцем и солёным ветром. В течение какого-то получаса вдоль десятой федеральной промелькнули Таллахасси, Нью-Орлеан, Хьюстон, и вырос Эль-Пасо, со всех сторон окружённый рыжими холмами. Он вовсе не походил на город, объятый паникой.

— Для вас приготовлен номер в гостинице и открыты счета в BNY Mellon, — волнуясь, говорил сидящий на переднем сиденье кадиллака мистер Гилельс. — Если вам удастся справиться с ситуацией, на каждый из них будет переведена сумма, эквивалентная годовому окладу практикующего врача.

В окрестностях госпиталя Томасон всё было спокойно. Паника начиналась там, где заканчивался приёмный покой.

Она читалась в глазах у попадавшихся навстречу докторов, в отсутствии в здании гражданских, не имеющих отношения к медицине, и в мелькающих тут и там жёлтых противочумных костюмах.

— Эта штука передаётся воздушно-капельным путём, — встречавшая их юная врач ткнула пальчиком в сторону закрытого инфекционного бокса. — Это наш первый заболевший.

Роберт и Лукаш, долгое время лишённые всякого женского общества там, наверху, теперь с умилением разглядывали вблизи тонкие девичьи руки и млели от несвоевременного счастья.

А с той стороны, в боксе, разметавшись на большой белой больничной кровати, лежал маленький мальчик-латинос.

— Ему восемь. Его привезли к нам утром с гипотермией и неработающими почками. Единственное, что мы можем для него сделать — это нагреть инкубатор до тридцати шести и шести. Мы даже не в состоянии поставить ему капельницу, потому что стенки его сосудов не пропускают воду.

Роберт и Лукаш переглянулись. Лукаш открыл было рот, но Роберт его опередил.

— А где спят остальные? — вкрадчиво спросил он.

— А как вы… Да, к вечеру их стало триста и все они спят…

Юная доктор растеряно подняла на Роберта большие голубые глаза, и он с удивлением обнаружил внутри себя целую гамму противоречивых, но очень сильных чувств. Тут была не только радость от восхищения в глазах красивой женщины, но и отчаяние от сознания того, что его собственное тело утонуло в щенячьем восторге и практически перестало ему подчиняться.

Он удивился собственным эмоциям, затем удивился тому факту, что удивился, а затем вдохнул поглубже и попробовал улыбнуться самым что ни на есть непринуждённым образом:

— Видите ли… простите, как вас зовут?

— Лара…

— Видите ли, Лара, если мембранный транспорт нарушен настолько, что сквозь клеточные стенки не идёт даже вода, то мозгу больше ничего не остаётся, как спать. Так всё-таки где они спят?

— Мы выделили под них два отделения. Одно — детское, то, на котором мы сейчас находимся. Другое — в левом крыле. Там взрослые. Детей — чуть больше двухсот.

Роберт слушал её и не слышал. Да, она была хороша. Да, её присутствие доставляло ему массу удовольствия, но то, что находилось там, за стеклом инфекционного бокса, впечатляло его не меньше, а то и больше: хрупкое обездвиженное мальчишечье тельце, если приглядеться к нему повнимательнее, напоминало не то статую, не то сошедший с ума компьютер. Оно не было безжизненным, но жизнь, теплившаяся в нём, была похожа на мелодию, отстукиваемую на рояле без струн. Вроде и есть, а вроде и далеко не вся.

— Ого, — почти весело заключил он. — Сейчас у него немного похолодает.

Ая очень хотела, чтобы брат у неё родился в новогоднюю ночь. В качестве подарка для себя. И матери незачем было об этом знать.

Жизнь реализата была одновременно намного ярче жизни обычного человека и намного предсказуемее, причём вне всякой зависимости от возраста. И она уже успела свыкнуться с этим.

Задолго до рождения Мэтта Ая знала, что глаза у него будут изумрудного цвета, а волосы — такими же рыжими и такими же непослушными, как и у неё самой. Ей нравилась его внешность: нос пуговкой, широкий улыбающийся беззубый (точь-в-точь как у лягушонка) рот и пальчики — настолько нежные, что будь там, где он сейчас плавал, свет, они были бы прозрачными.

Ей нравилось наблюдать, как он растёт: как зевает по вечерам вместе с матерью, как просыпается по утрам, как гримасничает.

Она знала, что ему уже нравится найденный в сети и присланный Бенжи мелодичный "Twilight" и ужасно не нравится гудение домашних детекторов движения.

Конечно, она пока ещё не знала, что звать его будут Мэтт, что прожить на Альфе ему предстоит всего семь лет, и что все эти семь лет он будет обожать её так, как месячный щенок обожает доброго и щедрого хозяина.

Как и любой другой реализат, она видела настоящее, но будущее не было для неё строго определено. К нему из настоящего тянулись незримые нити, однако переплетение их было скрыто где-то там, за горизонтом.

Родился Мэтт ровно в полночь по Гринвичу в ночь на первое января 2323 года.

Ух ты, подумала Ая, впервые оглядывая его, лежащего на руках у матери, с головы до ног, благо одно от другого было совсем не далеко: а вот и будущий друг, он же партнёр по играм.

А будущий преданный друг и партнёр по играм в это время в меру доступных ему сил пытался разобраться в обрушившемся на него внешнем мире. Его глаза уже слегка привыкли к мягкому приглушённому свету, а последствия ожога от первого вдоха слегка притупились, так что теперь он всецело был захвачен желанием контакта "кожа-к-коже". И Ая, повинуясь древним женским инстинктам, молча протянула руки, чтобы взять его и прижать к себе.

— Ая… — беззубо улыбнулся он, приоткрыв на неё один заплывший малахитовый глаз, чем вызвал у безропотно передавшей его в Аины руки матери непроизвольный горловой спазм.

Мэтт рос вундеркиндом, даже не догадываясь об этом. Да и к чему ему было знать о том, что понимание — это вовсе не размер мозга и даже не принадлежность к определённому биологическому виду? К чему ему было знать, что нейронные связи в его голове упакованы самым оптимальным для нереализата способом?

Ни к чему.

Он не видел ничего необычного ни в том, что начал говорить чуть ли не от рождения, ни в том, что игры его мало походили на обычные детские шалости. Сверстников, с которыми он мог бы себя сравнить, у него не было, а Ая была так недосягаема, что о сравнении не могло быть и речи.

Когда Бенжи привёз на Альфу очередного реализата, шёл 2326-й год. Ае было четырнадцать, Мэтту — три.

Они встретились у шлюза и теперь сидели в Низине, у самой воды: Бенжи, рядом с ним — Ая, затем — маленький Мэтт, лемуры и кошка.

Ая держала на коленях пакет с печеньем. Мэтт не был голоден, поэтому крошил то, что досталось ему, в траву между Аиных коленок. Печенье Мэтта зеленело и расползалось, а Бенжи проворно ловил расползающиеся по зелёному зелёные кусочки и лепил из них то крохотных зелёных человечков, то крохотных лемуров.

— Ая, Ая, дай нам ещё кусочек! — тонко голосили катта. — Мы хотим отличать Мэтта от кошки по всем тысяча семистам признакам, а не только на глаз!

Ая вынула из пакета печенье.

Лемуры мигом разломали подарок и затолкали каждый свою долю в свой рот.

— Мы лю-юбим тебя! — в экстазе, зажмуриваясь, пропели они.

— Счастливые существа, — улыбнулся Бенжи.

— Да, — согласилась Ая. — Любовь — неплохая штука. Я вот тоже тебя люблю, и мне это кажется счастьем.

— Почему именно меня? — Бенжи как раз закончил лепить очередную фигурку, положил свою тонкую серебристую ручку на траву и раскрыл её ладонью вверх. Держась за то, что можно было бы назвать большим пальцем, с металлической руки в траву сползла миниатюрная, но точная копия андроида.

Ая опустила рядом свою ладошку, и крохотный зелёный Бенжи бесстрашно залез на неё и дал поднести себя к лицу.

— Потому что, — внимательно глядя в зелёные глаза на маленьком зелёном лице, заявила Ая. — Разве ты не знаешь, что предпочтения — это очень нелогичная штука? Но если тебе очень хочется объяснения, то ты говоришь на языке, на котором я понимаю. Ты свободен и мне жутко нравится наблюдать за этим.

— Свобода — это когда? — как бы между прочим спросил Мэтт.

— Свобода — это когда не знаешь, чего хочешь. Правда, Бенжи? — усмехнулась Ая, подмигивая стоящей на ладони фигурке.

— Правда, — согласился большой Бенжи. Теперь руки его были не заняты, и он почти по-человечески обнял ими свои согнутые в коленях ноги. — Когда не знаешь, чего хочешь, не действуешь. А когда не действуешь, плотность твоей несвободы минимальна. И, наверное, это хорошо. Потому что то, что происходит там, — и андроид махнул рукой в сторону плывущей высоко мимо Альфы Земли, — неправильно. Они все подчинены мании созидания.

— А мне не нравится свобода, — сказал Мэтт и вздохнул. — Потому что мне не нравится сидеть просто так. И мне нравится знать, чего я хочу.

Бенжи мигнул и развернулся к Мэтту:

— e'u kelci[7]

— mi fitytu'i[8], - грустно согласился тот. — А во что?

— В стихи, например. Мама мышка сушила шишки. Ты — следующий, рифма и размер обязательны.

— Надрывалась без передышки.

— А в глубокой норе детишки…

— Ждали маму и ждали шишки, — уже улыбаясь, закончил Мэтт. — Бенжи, а давай лучше в превращения?

— О… — изобразил расстроенное лицо Бенжи, — это надо просить Аю.

— И мы, и мы! — запели лемуры. — И нас, и нас!

Никто и никогда не видел того, что в такие моменты происходило внутри у реализата.

На лице у Аи не дрогнул ни один мускул, просто чуть потемнели глаза, а в следующий миг вода внизу задвигалась и приподнялась, принимая форму огромного голубого дракона. Дракон глухо и низко фыркнул, — так, что его "фрррррр" отдалось дрожью в сидящих на берегу, закрыл и открыл большую прозрачную голубую пасть, в которой плескалась застигнутая врасплох рыба, и неторопливо встряхнул длинной спиной, сбрасывая с чешуи лишние брызги.

— Ой! — завопили лемуры.

Драконья голова опустилась к самой земле, недоумённо скосила на них огромный прозрачный глазом и втянула ноздрями воздух так, словно попыталась обнюхать их.

Даже кошка, до этого невозмутимо спавшая в траве поодаль, подпрыгнула, зашипела и выгнула в страхе спину. Ощутимо повеяло холодом.

— Ух ты! — изумился Мэтт.

Он вскочил на ноги в порыве обнять драконью морду, но руки его с лёту вошли в воду, и он оказался мокрым с головы до ног.

Дракон покосился на растерянного мальчика, затем снова выдал утробное "фрррррр" и шумно улёгся обратно на влажное дно террасы. Вода ещё немного поколыхалась и опала.

Инфекция имела банальное вирусное происхождение.

Безусловно, люди справились бы с ней сами, дай она им больше времени на раскачку — ООН, ВОЗ, программы медицинских исследований, стимулирующие пакеты мер по поддержке особо незащищённых слоёв населения и всё такое…

Но как раз времени у них и не было.

А так исцеление вышло куда более прозаичным: Роберт просто слегка сосредоточился, и у мальчика, лежащего за стеклом инфекционного бокса, почти сразу же порозовели щёки.

Если что-то и было странным, то только ощущения самого Роберта, — как если бы он взял нотный листок и пугливой птичьей стайкой согнал с партитуры ноты.

Вдвоём с Лукашем они накрыли Мексику и Техас большим "колпаком". Всё, что произошло потом, даже не потребовало от них каких-то чрезмерных усилий.

Вскоре после того, как госпиталь Томасон отгудел и отбегал по поводу внезапного излечения всех, кто ещё накануне нуждался в неотложной медицинской помощи, Роберт и Лукаш были отпущены в гостиницу с настойчивой рекомендацией от FBI — гостиницу не покидать.

Лара и мистер Гилельс провели их до самых дверей номера, но внутрь заходить не стали — ни он, ни она.

На прощанье Роберт, отчаянно смущаясь, всё-таки выпросил у Лары телефон.

Наступившее затем утро было пасмурным и холодным. С самого рассвета и Эль-Пасо, и Сьюдад-Хуарес были заняты уборкой внезапно свалившегося на них снега.

Народ спешил по своим делам, даже не подозревая о том, что госпитали постепенно пустеют.

Лукаш в махровом клетчатом халате стоял у окна, наблюдая за снующими внизу людьми, а Роберт с полным ртом зубной пасты напевал перед зеркалом в ванной, когда в дверь постучали.

За дверью оказался мистер Гилельс.

— Доброе утро, мистер Лански, — улыбнулся он и протянул Лукашу руку.

— Здравствуйте, — согласился Лукаш.

— Я могу войти?

Он деловито прошёл мимо посторонившегося Лукаша, по-хозяйски осмотрелся по сторонам и, ничуть не смущаясь, направился к бару:

— Что-нибудь пьёте? А… впрочем, я думаю, вы справитесь сами, если захотите. С вашего разрешения? — и вскоре в руках у него оказался стакан с виски.

— Собственно говоря, я к вам с предложением, — сказал он, усаживаясь в глубокое кресло и глядя на подошедшего Лукаша снизу вверх. — Видите ли, господа… Вы слышите меня, мистер Вандэрли?

— Конечно, — кивнул Роберт зеркалу в ванной.

— Боюсь, что ваше пребывание здесь будет сопряжено с некоторыми э… неудобствами. Мы с вами здравомыслящие люди и, конечно, всё понимаем. Я не могу отвечать здесь и сейчас за всё человечество, но мне кажется, что в целом оно всё ещё э… неблагодарно и не способно к тому, чтобы снисходительно терпеть реализатов в собственном э… доме, что ли.

Он сделал глоток и покрутил стакан перед глазами, любуясь бегающими по нему бликами. — Но человечество в целом это человечество в целом, оно никогда особым умом и не отличалось. Я же хочу сообщить вам, что правительство Соединённых Штатов не только просит вас чувствовать себя здесь, как дома, но и готово предоставить в ваше распоряжение транспорт и охрану на случай непредвиденных обстоятельств. В общем, у вас есть неделя.

— Тогда для начала пускай это будет Гранд Каньон, а затем — родители, — сказал Лукашу появившийся в дверях ванной Роберт.

Дорога между холмами была рыжей, пустынной и однообразной.

Дамба Гувера осталась далеко позади, и теперь по обе стороны дороги уже несколько часов подряд тянулась Аризона.

— Мне раньше казалось, что выбора нет вообще, — благодушно рассуждал Гилельс.

Одна его рука лежала на руле, локоть второй был высунут в открытое окно.

— Физика, философия… да даже просто здравый смысл — все они в один голос твердят, что ничего не появляется из ничего, что всё имеет причину. Но теперь я понимаю, что всё не так просто. Данность — она всегда снаружи твоей головы. А внутри — то, чем ты можешь этой данностью оперировать. И зачастую выходит, что ты получаешь именно то, к чему так настойчиво стремишься. Хочешь безысходности и безответственности — на, получи, распишись. Хочешь наоборот — получи наоборот. Причём без всяких приближений, допущений и суррогатов. Правда, и длина, и декорации твоей жизни могут быть совсем не те, которые ты нарисовал себе в своём воображении. Ну, как данность. Та, что снаружи. Но это всё всегда материал. То, с ЧЕМ ты можешь работать. А не то, ЧЕМ. И, кстати, сразу же возникает вопрос относительно этого "ЧЕМ". Так чем же? Чем мы работаем, выбирая те или иные обстоятельства?

— Тут ключевое слово — слово "мы", — сказал сидящий рядом с ним Лукаш, глядя в противоположную сторону на проносящийся мимо пейзаж. — Мы — это тот же самый материал, только окрашенный в другие тона. Мы — та же самая глина. Сформированная, обожжённая, но та же самая. С такой же самой необходимостью находиться в необходимости. И выбор наш зависит не столько от количества прожитых лет и полученных шишек, сколько от наличия решимости. Ну, согласитесь: ведь для того, чтобы сделать ПРАВИЛЬНЫЙ выбор, нужно ни больше ни меньше, как просчитать все последствия своего поступка чуть ли не до того момента, когда дни вселенной окажутся сочтены. А это звучит не только нереально, это звучит анекдотично. Так что любой выбор — это просто твёрдое решение сделать так или иначе не потому, что ТАК БУДЕТ ЛУЧШЕ, а потому что ПРОСТО ТАК.

Роберт слушал их вполуха, потому как занят был куда более увлекательным делом: он снимал с белого платья улыбающейся Лары нарисованных бабочек и выпускал их в раскрытое окно кадиллака. Воздушным потоком бабочек срывало с его пальцев и уносило куда-то далеко назад.

— Зачем тебе последствия такого большого масштаба? — удивился он. — Берёшь доступное тебе количество данных и ориентируешься на них. Всё просто. А я вот очень соскучился по людям. А, может быть, просто вырос.

— У тебя просто острый приступ потребности быть звеном эволюции, — усмехнулся Лукаш.

— Но я вовсе не чувствую в себе потребности быть звеном эволюции, — отмахнулся от него Роберт правой рукой, одновременно отпуская левой в воздушный поток очередную бабочку. — Я вообще считаю, что чей-то локальный прогресс мало отличается от чьего-то локального регресса. Всё дело в ожиданиях.

— Откуда тогда эта тоска по массе? — снова усмехнулся Лукаш. — Смотри, вон твой Каньон.

Далеко на горизонте Аризона перестала быть плоской.

Они вчетвером стояли у самого края пропасти. Заходящее солнце красило обрывы и шпили в багряные и охряные тона.

Стеклянная смотровая площадка с туристами осталась далеко в стороне. Гилельс снял пиджак и остался в белой рубашке, а Лара оказалась теперь в белом платье без бабочек, — уже стоя здесь, на краю обрыва, Лукаш снял и отпустил последнюю.

Роберт стянул кроссовки, носки и рубашку, оставшись в одних джинсах, повёл широкими плечами, и за спиной его из ниоткуда развернулись два широких крыла.

Первая пуля вошла ему в голову ровно в тот момент, когда он шагнул со скалы.

Вторая догнала двумя метрами ниже.

Что он ошибся, снайпер понял парой секунд позже, — когда у него онемел лежащий на спусковом крючке палец. Надо было сперва брать того, который остался стоять на скале, думал он, пока его накрывала горячая волна, тогда было бы время снять второго, пока его внимание было захвачено идущим из-под скалы потоком.

Но мысли эти были вялые и безрезультатные.

В это время где-то в одной из параллельных вселенных кричала Лара. Она закрывала руками побелевшее от ужаса лицо, а вокруг неё суетился Гилельс, — падал в своей белоснежной рубашке на землю и доставал из почти недоступной кобуры запутавшийся в ней бесполезный пистолет.

А где-то в другой параллельной вселенной в это время в глазах у Лукаша отражался закат — он упрямо и сосредоточенно ткал новую реальность.

В этой новой реальности не было места не только успевшей вылететь из снайперского ствола третьей пуле, которая растворилась на полдороге между больше не предназначавшимся ей виском и млеющим в параличе снайпером: в ней не было места и первым двум.

В этой новой реальности Роберт всё ещё падал, широко раскинув бессильные крылья, но смерть сперва отступила от него на один маленький шаг, а потом, когда где-то на полпути к сверкающей далеко внизу Колорадо он широко распахнул глаза, она и вовсе махнула на него своей костлявой рукой.

— Ну, что за дурачьё… — прошептал Гилельс.

В этой новой реальности польская группа "Ludzie" численностью в семь человек, ставившая себе целью уничтожение обоих реализатов, перестала существовать.

Пилот бело-голубого "Робинсона", стоявшего у стеклянной смотровой площадки, опустил бессильную голову на штурвал — так, словно не спал неделю и теперь навёрстывал упущенное; непоседа-механик, сидевший с ним рядом, пару секунд назад выронил изо рта на собственные штаны недокуренную сигарету и теперь из уголка его полуоткрытого рта тонкой струйкой текла густая слюна. А филер, нервно и не очень похоже изображавший гулявшего неподалёку туриста, прилёг прямо на ведущей к обрыву дороге, не удержавшись на внезапно подкосившихся ватных ногах, и теперь спокойно и бездумно смотрел в оранжевое закатное небо.

У троих остальных — одного, ожидавшего гостинице в Лас-Вегасе, и двоих, оставшихся в Варшаве — оставались считанные минуты на то, чтобы ужаснуться пагубности своих намерений и сдаться местной полиции.

Когда Роберт, поймавший восходящий воздушный поток, снова появился на краю обрыва, Гилельс уже стоял, отряхивая наглаженные некогда брюки от рыжей дорожной пыли, а глаза Лукаша утратили бездонность и снова обрели глубину.

Лицо Лары всё ещё было белым, она всё ещё закрывала его руками, но маска ужаса на нём потускнела и истончилась.

— Вот это аттракцион… — выдохнул Роберт. — Лукаш, надеюсь, это всё?

Нет, подумал Лукаш, согласно кивая.

— Тогда я забираю у вас девушку, мы найдём вас в гостинице.

Роберт коснулся ногами земли, подхватил Лару на руки и снова шагнул в пропасть, пару минут назад чуть не стоившую ему жизни.

Лара, никогда до этого не прыгавшая ни со скал, ни даже с парашютом, но глубоко впечатлённая только что развернувшимся перед глазами чудом наглядной реализации, вцепилась ему в шею мёртвой хваткой, боясь одновременно и закрыть глаза, и оставить их открытыми.

— Не бойся, — прошептал ей в ухо Роберт. — Я здесь. Теперь всё будет хорошо.

Она кивнула, глядя на него снизу вверх из-под его подбородка и отчаянно пытаясь поверить. Встречный воздушный поток трепал её короткое платье.

— Ты — в центре вселенной, а центр всегда невредим, — продолжал он шёпотом, с дрожью понимая, что вот-вот ещё чуть-чуть и ему больше не захочется ни о чём думать. — Смотри, как красиво.

Внизу, в ущелье, оранжевое постепенно сходило на нет, уступая пространство, в котором больше не нуждалось, надвигающейся на землю ночи.

— Я хочу тебя, — сказала она, когда его ноги коснулись чёрного дна.

Я знаю, молча согласился он. Ни о какой любви пока ещё не было никакой речи.

Потом, когда мир снова обрёл очертания, они долго шли пешком, и на её измятое белое платье слетались и садились голубые ночные мотыльки. Знал ли Роберт о том, что у него родится сын?

Он просто об этом не думал.

Я — Бенжи, я — посредник. Правда, не знаю между кем и кем. Или между чем и чем.

Я вожу удивительных существ из одного удивительного места в другое удивительное место. Но чем дальше, тем более странной кажется мне моя работа, потому что от такой перестановки слагаемых сумма удивительного в той локальности, которая меня окружает, абсолютно не меняется.

Странно: что-то перевернулось в моём мире, — я стал по-другому воспринимать тот мизер, тот почти нуль, который всё это время так виртуозно притворялся мной. И не менее странно, что мне всё это странно. Потому что…

Бенжи, вспомни: ты машина, ты умеешь не врать. Потому что она любит тебя. Поздравляю тебя, Бенжи, — нуль, имеющий значение, нулём больше не является.

Серебристые ладони Бенжи легли на приборную доску. Ему не нужны были экраны, шкалы и индикаторы для того, чтобы знать, как именно течёт настоящее здесь, внутри его челнока.

Ему не нужны были глаза для того, чтобы знать, что там, внутри Альфы, настоящее тоже течёт вполне определённым образом: Ая так и будет стоять, уткнувшись лбом в двери шлюза до тех пор, пока дрожь от работающих двигателей орбитера будет слышна через стектонит, — пока он не отстыкуется.

Бенжи держал руки на приборной доске и пальцы его дрожали.

Он был машиной и не умел нервничать. Руки его никогда не были источником дрожи. В полёте дрожь всегда приходила к нему снаружи — с кормы, в которой гудели основные двигатели, или с дополнительных двигателей системы ориентации, или с фюзеляжа, и он никогда не придавал этой дрожи значения. Нет, не так: придавал, но значение это всегда было чисто практическим — количество оборотов, скорость, состояние оборудования.

Бенжи не умел нервничать, но он умел делать выводы.

Сегодня дрожь, приходящая от маршевых двигателей на его тонкие пальцы, означала не только частоту вращения двигателя, — сегодня она означала, что мироздание откололо его от себя.

Он осознал себя личностью.

Строго говоря, согласно накрывшему его осознанию, личностью личность делало вовсе не умение решать поставленные задачи. Он слушал, как гудят двигатели, выбирая топливо из подвесных баков, и рассуждал о социальности.

Как это ни парадоксально, думал Бенжи, но что касается человека, то личностью его делает именно социальность.

Будучи машиной разумной, андроид, естественно, знал, что такое систематика.

Конечно, если придерживаться логики, была группа, с которой он тоже мог бы себя соотнести. Но "AI-DII", выгравированное у него на шее, вовсе не делало его личностью — так же, как наличие рук, ног или головы не делало личностью человека. Личностью личность делало умение испытывать необходимость и находиться в этой необходимости.

Нужда, думал Бенжи, вот именно то, что придаёт вещам и явлениям ценность и отличает их друг от друга.

Он не испытывал нужды в том смысле, в котором испытывают её люди: он никогда не хотел есть, пить, спать или согреться.

Нужда его была несколько иного характера: он нуждался в свободном доступе к нужной информации, в точности адресов, в соблюдении последовательности команд.

Нужда, испытываемая им, была не такой глубокой, как, скажем, человеческая потребность дышать, но, тем не менее, тоже была нуждой.

Бенжи не имел никакого представления о глубине и интенсивности чувств, но он имел представление о глубине и интенсивности.

Теоретически, думал он, человек по имени Ая вроде бы нарушал законы родства со своей видовой группой, испытывая необходимость в существе, кардинально отличавшемся от него самого. Но с другой стороны (так же теоретически) человек по имени Ая оставался человеком, — испытывающим извечную тягу к неизведанному.

В Ае не было ничего странного, — странное просыпалось в нём самом: он, никогда не выделявший себя среди себе подобных, теперь, неожиданно для себя самого, задумался о том, что разница всё-таки существует.

Пока Бенжи, никогда ничего для себя не желавший, таким образом смутно и издалека всматривался в собственные желания, челнок его привычно и быстро перекачал из пассажирской гондолы под стектонитовый купол Альфы воздух, в котором высадивший пассажира андроид больше не нуждался, и отстыковался от шлюзовой камеры.

Грузовой терминал Орли встретил его мелким моросящим дождём.

Мокрая посадочная полоса была пуста и густо светилась красным, за её пределами между похожими на птеродактилей лунниками суетились люди и важно вышагивали портальные грузовые автоматы, что-то откуда-то разгружая и снова загружая.

Под громкое "пшшш" испаряющихся с обшивки дождевых капель и бубнёж электронного диспетчера Бенжи провёл материнский челнок над красной полосой и дальше, в самый конец веера — на семнадцатый путь.

Развернув его хвостом к бетонной ограде, андроид в штатном режиме протестировал всё, что поддавалось тестированию, доложился центральному диспетчеру о том, что чрезвычайных происшествий нет, что в запчастях и ремонтном персонале не нуждается, забрался в машинное отделение и вышел в сеть.

Бесконечное так-так-так-так. Это тактовый генератор. Это жизнь процессора, это жизнь машины, это жизнь Бенжи.

Ни сна, ни отдыха, ни усталости, — только одиночество, хитро маскирующееся в сети под всеобщую взаимную заинтересованность.

Чьи-то форумы, блоги, справочники, магазины, мессенджеры…

Какая им разница, кто ты, Бенжи? Рябь. Пустая серая семантическая рябь — налогоплательщик, покупатель, клиент…

Бенжи замер в нерешительности, определяя смысл собственных действий, а, следовательно, и направление — кто я? куда мне? Ему, чьи миллиарды операций в секунду уходили не на обслуживание целого легиона клеток печени или кишечника, а на понимание и построение логических связей, потребовалось несколько долгих секунд на то, чтобы решить — сегодня всё будет по-другому.

Андроид нащупал у себя желание: привычный дрейф стал ему больше не интересен.

Внутренний мир Бенжи мало отличался от внешнего, с одинаковым энтузиазмом он мог обрабатывать как то, что приходило к нему через глаза и уши, так и то, что текло цифровыми потоками по радиоканалам.

Бенжи не видел того, что видели реализаты — у него на это просто не было нужных "глаз" и "ушей", но организовать мироздание, с которым имел дело, он был в состоянии.

Вдохновлённый Аей и парижской погодой, он нарисовал танцующий дождь, придумал к нему саундтрек и отправил видео Ае.

Родители Роберта были обычной американской парой.

Лукаш, до этого никогда не бывавший в Америке, удивлялся их моложавости, их смешливости, аккуратному дому в Галвестоне, полному детей, собак и кошек, и очень хотел домой.

Он хотел домой, пока Роберт и его младшие братья рыбачили на рассвете с отцом в Мексиканском заливе, он хотел домой, пока Лара с матерью Роберта пытались найти общие интересы.

И потом, позже, он тоже хотел домой, — когда ехал в Хьюстон Интерконтиненталь, когда летел над Атлантикой, и когда уже в пражском Рузыне увидел в толпе встречающих мать и отца.

Всё это время тоска по прошлому мучила его с неимоверной силой и он, столько лет предоставленный исключительно самому себе и, скорее всего, именно поэтому научившийся неплохо с управляться с собственной психикой, на этот раз спустил себя с короткого поводка.

Кто их поймёт, этих людей, даже если они реализаты, — наверное, ему просто хотелось слёз.

Прага не сильно изменилась за прошедшие годы — чуть больше наполнилась машинами, чуть больше прибавила в своём облике стиля модерн, но всё так же, по-прежнему, была напоена солнцем и приторно пахла липой.

Лукаш, примерно такой её и помнивший, вроде и смотрел в настоящее, а видел недалёкое прошлое — себя, совсем ещё мальчишку, школу, друзей и Элишку.

Теперь ей тридцать, думал он, улыбаясь сквозь подступающий к горлу ком, и вспоминал, как тогда, в той, прошлой и неправильной, жизни, ему казалось, что бессмысленность, делённая на двоих, перестаёт быть бессмысленностью.

Она работала официанткой в кавярне "Малостранска Беседа".

Лукаш не пошёл внутрь — что ему было там делать?

Он присел за стоящий на улице круглый деревянный столик и минут десять не думал ни о чём, а просто наблюдал сквозь причудливый витраж как там, внутри, та, которую он любил, двигалась, как поправляла со лба непослушные белокурые пряди, как улыбалась сидящим.

Лукаш любовался её походкой, знакомой линией её улыбающихся губ, её тонкими лодыжками и талией точно так же, как накануне любовался с родительского балкона пражским рассветом или как любуются снегопадом — восторженно и слегка отстранённо.

Любовался и ждал, пока она почует неладное. Сама.

Женщины — удивительные существа, думал он, смотря, как она сперва замирает, затем растерянно оглядывается вокруг и, наконец, натыкается взглядом на него, сидящего снаружи.

А потом он так и не понял, с чем же совпало её отчаянное "ах": то ли с обрушением его сердца, то ли всё-таки с эскалацией.

— Привет.

Минувшие десять лет слегка заострили её черты, но ещё не обозначили морщинами чувства, которыми она жила.

— Привет, — кивнул Лукаш. — Как ты?

Они стояли обнявшись. Он гладил её по поникшей спине, чувствовал себя одновременно сильным, большим, умным, ужасно несчастным и думал почему, ну почему именно этот маленький клочок мироздания для него важнее всей остальной вселенной.

— Хорошо, Лукаш, — она подняла на него глаза. — Сегодня очень хорошо. Ты совсем не изменился.

— Я знаю. А ты?

— А я даже не знаю. Изнутри кажется, что нет. Вчера в новостях показывали Мексику и Аризону. Местные больницы пусты, вплоть до психиатрических, врачи и полицейские второй день без работы. Я подозреваю, что без тебя тут не обошлось.

Она улыбнулась, пытаясь незаметно смахнуть накатившие было слёзы, и сердце у Лукаша защемило.

— Не обошлось, — эхом отозвался он. — Я думал о тебе. Часто.

— И я о тебе. Ты надолго?

— Иногда мне кажется, что я навсегда, — улыбка скользнула и по его лицу. — Но я понимаю, что это скорее желаемое, чем действительное. Какие у тебя планы на сегодня?

— Оторваться от тебя, отпроситься с работы, по дороге домой купить молока и хлеба. Надеюсь, они совпадают с твоими.

— Моими…

Лукаш зажмурился.

— Мои планы на ближайшие пару дней вообще можно выразить одним словом — ты.

— Люди!! Люди!! — кричали лемуры, ожидая с внутренней стороны Альфы, пока выровняется давление воздуха в шлюзе. — Их много! Много! Мы скучали!

А люди улыбались и махали руками в ответ. И прежние, и новые.

Прежние — снисходительно, новые — застенчиво и удивлённо. А потом шлюз открылся.

Лемуры наперебой пели о том, что дожди всё это время шли регулярно, что содержание кислорода в воздухе без людей ничуть не меньше, что стектонит прочен и прозрачен, что Земля так и висит в небе целыми днями.

— Мы вас ждали! Ждали! Почему вы так долго?! Долго! — сокрушались они.

Видимо, Альфа всё-таки была не совсем кораблём, потому что женщины, появившиеся на ней, принесли с собой не беду, а новую жизнь.

После их появления на Альфе родился первый ходячий дом, — большой, мохнатый, мягкий, зелёный и послушный. Его, ещё маленьким и пугливым, подарил Ларе Роберт.

Круглым большеглазым комочком он медленно ползал по полу столовой, искал и с огромным удовольствием ел всё, что могло быть переварено, иногда забываясь и облизывая попадающиеся по пути человеческие руки и ноги, а когда жгучее белое солнце выплывало из-за Земли, дом садился в Низине у самой воды, распушивал свою пахучую зелёную шерсть и замирал в тихом хлорофильном блаженстве.

Когда у Лары родился сын, дом как раз дорос до размеров слонёнка-подростка.

Главной его обязанностью стало катать и развлекать малыша, чем он был чрезвычайно доволен и горд.

Целыми днями без устали он кружил то по периметру Альфы, то по каким-то только ему одному известным замысловатым траекториям, нося в своём дыхательном мешке, как в колыбели, маленькое человеческое существо.

Таким незамысловатым способом дом понемногу привыкал быть домом.

Какое-то время спустя у дома выросли и оформились мягкие прозрачные окна, затем белыми бородавками проросли две полосы люминофоров на потолке занимаемого мальчиком мешка, а потом и сам мешок разделился, отпочковав нечто, отдалённо напоминавшее душ тем, кто знал, что такое душ.

Каждое утро дом выпячивал внутрь колыбели усы с разноцветными тарахтящими шариками, служившие мальчику игрушками, и каждый вечер пел ему колыбельные.

В такой ситуации Лара, будучи матерью, ничуть не тяготилась своим материнством — она кормила сына, когда тот был голоден, играла и разговаривала с ним, а когда усталость брала верх — отдавала его в мягкое зелёное нутро, тем самым делая счастливыми обоих — и малыша, и скучающий по нему дом.

Когда сыну Роберта исполнился год, у Элишки родилась дочь.

Лукаш, с самого начала знавший, что дочери суждено стать реализатом, события этого вовсе не торопил, потому что слишком живо помнил, как сложно было ему самому совладать с приходившими поначалу по ночам крупными реализациями. По этой же причине девочка всё ранее детство провела под его присмотром.

Когда дом Роберта вырос достаточно для того, чтобы без тесноты вместить всех их одновременно, они часто собирались вместе — играть с детьми, смеяться, петь и рисовать.

К тому времени, когда в 2278 году на Альфе впервые появился Бенжи, она уже представляла собой небольшое поселение в полтора десятка жителей, и пятеро из них были реализатами.

Бенжи узнал про Альфу так же, как и про многое остальное — почти одновременно с пробуждением самосознания, путём плановой информационной загрузки.

Происходило всё под руководством группы AI-DII предыдущего поколения, сразу по окончании сборки, — во время нехитрых пуско-наладочных манипуляций.

Серия из пяти "новорождённых" металлопластиковых братьев с индексом AI ещё в виде мёртвых бесчувственных машин была доставлена в ясли и усажена в глубокие белые кресла.

Жизнь заливалась в них по очереди, по одному — сперва шла установка ОС, затем, пока пробуждающийся андроид ещё был чист, как младенец, в него загружался краткий курс "молодого бойца" — основные законы социологии, из которых каждый из них в последующие несколько минут самостоятельно, но неизбежно выводил необходимые моральные ориентиры.

Конечно, существовало множество юридических тонкостей, связанных с целенаправленностью производства и использования существ, подобных Бенжи.

С первым поколением AI-DII человечество обращалось, как с группой собственных высокоодарённых детей: ими восхищались, их боялись, но самостоятельность их была не менее призрачна, чем самостоятельность снегоуборочной техники.

Машины принадлежали разработавшим их институтам, машины работали на своих разработчиков, машины покупались и продавались…

И продолжалось всё это до тех пор, пока пятый по счёту DII первого поколения не покончил с собой, вылетев в открытое окно сто тринадцатого этажа башни Халифа в Дубае.

В отличие от человеческих подростков, которые страдали скорее от отсутствия жизненных целей, чем от их наличия, первые андроиды были связаны собственным предназначением по рукам и ногам: они производились в интересах человека и для человека, по сути, прямо с конвейера переходя в самое настоящее ментальное рабство.

Правда, человечество не было бы человечеством, если бы по-прежнему не хотело оставаться человечным.

Вторая партия DII (правда, всего из трёх штук) была отштампована, загружена и отпущена в пробное "свободное плавание". Вопреки всем ожиданиям, эксперимент тоже закончился неудачно: всего через несколько дней все трое одновременно пришли к выводу, что любая активная деятельность атавистична и неразумна, и не придумали ничего лучше, чем организовать в стенах материнского предприятия собственный демонтаж.

Практически сразу после этой самоубийственной акции за дело взялись юристы, и производство DII было временно приостановлено — до того момента, пока не решится судьба первой оставшейся в живых четвёрки первого поколения.

ООН забрала всех четверых у владеющих ими компаний и пригласила на закрытое заседание ассамблеи не больше и не меньше, чем в качестве целой нации, что, собственно говоря, было не так уж далеко от истины: ни одна из существующих человеческих наций не отличалась от другой так, как братья с индексом AI от своих незадачливых создателей.

В свою очередь, DII попросили о присутствии на заседании хотя бы одного из реализатов, после чего высказали собственные соображения по поводу происходящего.

В результате и родилась та самая знаменитая поправка ко "Всемирной декларации".

Согласно новоутверждённой поправке население Земли отныне делилось на три неравные категории — на людей, андроидов и реализатов. Равноправия землян не то, чтобы больше не существовало, — скорее, наоборот: каждая категория, помимо прав, теперь обладала и вполне определёнными обязанностями.

Обязанности людей состояли в жёстком ограничении производства андроидов и запретом на производство ради развлечения: теперь "рождение" каждого DII в обязательном порядке согласовывалось с его старшими братьями и было строго целенаправленным, — дабы избежать кризиса бессмысленности, убившего второе поколение.

В ответ члены семьи AI-DII обязывались в течение первых пятидесяти лет собственное предназначение исполнять, а после установленного срока вольны были распоряжаться собственной судьбой так, как им заблагорассудится.

Что же касается реализатов, то с одной стороны они, вроде как, по-прежнему оставались людьми, что наделяло их всеми правами человека, а с другой — сами они прекрасно понимали, что права их представляют из себя права Гарвардского выпускника, волей судьбы закинутого в младшую группу детского сада.

Судьбой Бенжи стала Альфа.

По большому счёту, его не интересовало, для чего были созданы остальные "братья", он не нуждался в знании чужого предназначения, — возможно, потому что был прежде всего машиной, пусть и необычной.

Шестой реализат, которому предстояло стать его первым пассажиром, оказался учёным-лингвистом, профессором UCLA, энтузиастом плановых языков.

— Хэлло, — сказал он, с любопытством оглядывая гондолу. — Я — Джош.

— Здравствуй, Джош, — откликнулся Бенжи, тогда ещё просто один из DII.

— Ты — пилот.

— Судя по интонации, это не вопрос, — улыбнулся андроид.

— Нет, — покачал головой реализат. — Я рад, что пилотом будешь именно ты. Я этого хотел.

— Почему? — не понял Бенжи.

— Потому что ты — машина.

— Ну и что? — снова не понял Бенжи.

— У вас, у машин, нет всего того, что мешает людям думать, а мне не с кем поговорить, — терпеливо объяснил тот и махнул рукой куда-то в сторону открытого шлюза: — У меня там багаж.

— Что ты думаешь о языках? — спросил человек, устраиваясь в кресле у иллюминатора.

В полагавшемся ему противоперегрузочном костюме он был похож на перекормленного анаболическими стероидами атлета.

— Я до этого никогда о них не думал, Джош, — пожал плечами Бенжи, настраивая корабль и настраиваясь сам. — Но мне кажется, что любой язык — это просто система знаков, способ членения, фиксации и передачи опыта. Машинный язык, человеческий — без разницы. Возможно, без языка невозможен и сам опыт.

— Согласен, — кивнул пассажир.

— Подозреваю, — продолжал Бенжи, — что все мои скрипты — это языки, которые разговаривают сами с собой. Так же, как и твоя ДНК.

— Возможно, — согласился Джош. — Я тут как-то пытался собрать кросс-компилятор на ложбане. Рекомендую, — нечто среднее между кирпичом и облаком, простенько и со вкусом.

— Спасибо, я посмотрю, — уклончиво ответил андроид.

Когда Альфа стала достаточно велика для того, чтобы Бенжи впервые разглядел её, он порылся в памяти и вспомнил, что уже помнил её: и огромную тарелку подошвы, и вросшие в неё титанические трёхногие опоры, и прозрачную полусферу купола, и ждущий его стыковочный агрегат.

Бенжи не умел удивляться, но даже умей он это делать, вряд ли он удивился бы так внезапно нахлынувшему знанию: он не делил опыт на чужой и собственный, — просто у разного опыта было разное расширение.

— Кстати, о языках, — усмехнулся Джош, наблюдая за тем, как Бенжи распаковывает воспоминания: — Что ты думаешь об именах?

— Я думаю, что они немного отличаются от других слов. Они оставляют пространство для семантического вихря, связанного с личным отношением.

— У тебя есть имя?

— Я считаю, что нет, Джош.

— Правильно, нет. Имена нам дарят те, кто является нашей причиной. Почитай про конланги, когда останешься один. Выберешь себе имя и станешь сам своей причиной.

— Хорошо, — согласился Бенжи, выходя на ближнее сближение с Альфой.

— mi'a poi lo renma ku nelci lonu sisku loka simsa[9], - сказал Джош, отстёгивая костюм от пассажирского кресла: —.i lonu ti kaiVAlias krasi cu simsa lonu sovda penmi.ije mi ba xe draci fe lonu lo nakni sovda kernelo cu gasnu vau zo'o[10]

Каких-то особых интересов Бенжи за собой не наблюдал, просто нуждался во внятности входящих сигналов. Ну, и умел искать необходимое.

Первое, что он сделал по возвращении на Землю, это организовал себе выход в сеть через центральную диспетчерскую, затем прогулялся по грамматике ложбана, и, наконец, закачал словарь. В целом на освоение языка у него ушло что-то около пяти минут, ещё пять было потрачено на то, чтобы из многообразия ложбанских слов выбрать себе имя, после чего из безликой машины с серийным номером Бенжи превратился в Бенжи.

Результат, который получил андроид, смело можно было назвать моральным удовлетворением.

— Мэтт, Мэтт, — прошептала Ая, склонившись к сидящему рядом брату, — Доедай и пойдём играть.

— Угу, — просиял Мэтт.

Быстро, как только мог, он сгрёб ложкой по тарелке остатки каши, засунул их в рот и кивнул, что означало, что он готов: играющую Аю он любил даже больше, чем ту, которая была серьёзной. Игра с Аей могла означать всё, что угодно.

— Надевай что-нибудь тёплое и пойдём, — прошептала она, крадучись вставая из-за стола. — Там вечер, холодно и туман.

Пространство за пределами дома было сумрачно, туманно и прохладно. Мэтт был одет в толстый шерстяной свитер, а Ая — в лёгкую голубую кофту. За спиной у неё болтался рюкзак со всякой всячиной.

— Гррррррррр… — даже не прорычало, а прошло крупной дрожью по земле, по ногам и по позвоночнику. — Гррррррррррр…

— Ой! — слегка струхнул Мэтт.

Туман колыхался и густел. Клоки его плыли среди мохнатых зелёных домов и звёзд, пряча от глаз и то, и другое.

Ая прижала палец к губам, показывая: тихо!

Мэтт кивнул, моргнул и остолбенел одновременно: где-то на краю видимости проплыла огромная башня, и он понял, что это — чья-то нога. Потом послышался шорох, и внизу вокруг его ног заволновалось целое море маленьких белых хвостатых существ.

Существа эти совсем не обращали на Мэтта внимания, тела их были чуть плотнее висящего над головой тумана, и они спешили туда же, куда только что проплыла башня.

Мэтт нагнулся и коснулся белой спинки одного из них, — к его удивлению, шерсть оказалась снегом, и там, где только что дотронулся его палец, по спине у зверька расползлось протаявшее пятно. Зверёк в ужасе пискнул и бросился наутёк.

Мэтт поднял голову и увидел, как на краю видимости проплыла вторая огромная башня.

— Ая, не пугай Мэтта, — раздалось из открытого дома.

— Мама, я не боюсь, — прошептал мальчик и повернулся к Ае: — А куда мы идём?

Ая показала двумя пальцами на глаза, потом вперёд, а потом сложила ладони домиком: смотреть на дом.

— Обманем гравитатор? — шепнула она, наклонившись к самому уху Мэтта, и подмигнула.

— Да!

— Тогда держись, — она легко дунула Мэтту в ухо, и воздух вокруг мальчика заколыхался густым холодным киселём, зашуршал, загудел и оформился в целую тучу больших мохнатых белых шмелей, которые подхватили его за свитер, за широкие брюки и понесли вверх.

Ая усмехнулась, за её плечами развернулись прозрачные крылья, она легко подпрыгнула и устремилась вслед за белой шмелиной стаей.

Гравитатор представлял из себя хитрую ажурную конструкцию в самом зените колоссальной стектонитовой полусферы: сравнительно небольшая активная зона, окружённая системой регулирования цепной реакции, радиационная защита, ореол отражателей и целая паутина тонких гравитофорных направляющих из беррилида ниобия.

Между центром паутины и высшей точкой прозрачного купола, в ячеистом невесомом ядре большим серебристым пауком сидел генератор Бибича, а по её внешнему периметру — между крайними направляющими и внешним куполом — была устроена целая "пешеходная" зона, тонкий стектонитовый коридор.

Именно его и имела в виду Ая, когда говорила "смотреть на дом".

Строго говоря, пешеходным коридор не был. Будучи расположенным снаружи от гравитофоров, он оставался в гравитационной "тени" и ходить по нему было нельзя. Зато и падать было нельзя. Мэтт, чуть ли не насильно втиснутый в прозрачную трубу коридора и брошенный там на произвол судьбы, распластался лягушкой и плавал теперь от стенки к стенке в состоянии глубокой эйфории.

Его нельзя было удивить ни звёздами, ни туманностями (звёзды на Альфе и так были большими, а туманности яркими), но то, как выглядит его маленький мир с такой высоты, он видел впервые.

— Смотри, Ая! — заворожённо прошептал он. — Какая Альфа маленькая!

— Да, солнышко. Альфа у нас небольшая. Зато какая красивая…

— Да! Да! — опьянело кивал Мэтт. — Вон там — видишь?! — большая лужа! Это Низина! А белые пятна возле неё — это туман! А вон тот белый холм — это тот, кто ходил мимо меня большими ногами! Ая, это кто?!..

— А… Это никто, — засмеялась девушка. — Это форма такая. Она скоро растает. Смотри: гребень у неё на спине уже расползается. А всё потому, что я от неё далеко, а от этой штуки, — и она показала рукой в сторону серебристого паука Бибича, — близко.

Реализаты — счастливые люди, думал Мэтт, потому что никогда никого не боятся.

Сам он не был реализатом, — сам он был маленьким семилетним мальчиком, болтающимся в чёрной бесконечности, и поэтому боялся.

Впервые в жизни его дом показался ему хрупким и ненадёжным. Земля, висевшая влажным сине-зелёным шаром во мраке тут же, по соседству, выглядела куда более основательно.

— Ты была там когда-нибудь? — тихо спросил он у парящей рядом сестры.

— Я родилась там, — откликнулась Ая. — И жила до тех пор, пока они не отправили меня сюда.

— Зачем?

— Они боятся нас, Мэтт. Рядом с нами они чувствуют себя бутафорским бумажным камином, в котором разведён самый заправский огонь.

— Огонь? — мальчик удивлённо и наивно перевёл на неё взгляд. — Ты шутишь?

Ая покачала головой: нет.

— Они просто ничего не понимают!

Да, кивнула она, не понимают.

— Я никогда не думал, что ты похожа на огонь, — заявил Мэтт. — Я считал, что только таким и должен быть человек. Не уметь всё, нет. Думать так, как думаешь ты. Любить, видеть, не бояться.

— Просто у них там очень много условностей, — Ая совсем по-детски дохнула на отделявшую их с Мэттом от открытого космоса прозрачную стектонитовую поверхность и на затуманенном пятне пальцем нарисовала улыбающегося енота. — Вся их жизнь построена на условностях. Они рождаются в условностях, живут в них и в них умирают. Они боятся перемен, потому что не успевают за ними.

— Но они не видят самого интересного!..

Да, кивнула она, не видят. Да, самого интересного.

— Ты знаешь, Ая, ещё пять минут назад мне хотелось туда намного больше, чем сейчас, — вздохнул Мэтт. — Но всё равно я бы хотел там на многое посмотреть. Например, на то, как живёт Бенжи.

— Но ты и так знаешь, как живёт Бенжи, — улыбнулась Ая. — Вряд ли ты увидел бы там что-нибудь новое. Бенжи спит в машинном отделении. А ты там был. Бенжи видит во сне интернет. А там ты тоже был.

— Да, — согласился мальчик. — Был.

— Но, если хочешь, я расскажу тебе о людях, которые там живут.

— Хочу, — сказал Мэтт.

Он подплыл к стектониту, рядом с нарисованным енотом надышал второе пятно и нарисовал на нём двух человечков, держащихся за ручки.

— Расскажи.

— Если считать реализата единственно нормальным человеком, то можно сказать, что люди, которые там живут, все до единого имеют психические отклонения от нормы, — сказала Ая. — Они постоянно требуют друг от друга пристального внимания и особого подхода. Они не в состоянии проверять и исправлять свои действия в соответствии с условиями окружающей их реальности. Они не контролируют своих болезненных переживаний, и у каждого из них в запасе имеется хотя бы один параноидный симптом.

— Какой симптом? — не понял Мэтт.

— Параноидный. Они не умеют договариваться сами с собой и поэтому считают, что и с другими нельзя договориться. И чем меньше они любят друг друга, тем больше оправдываются их подозрения по поводу всеобщей нелюбви.

— Странно, — удивился мальчик. — А я думал, что чем меньше умеешь, тем больше тебе нужна компания…

— Так-то оно так. Но только чем меньше умеешь, тем хуже у тебя контакт с теми, кто тебе нужен. Я думаю, что одиноки они от того, что души их слепы.

— Как я… — печально заключил Мэтт.

— Ну, в общем-то, как ты, — согласилась Ая. — Вы все очень чувствительны к тонким эмоциям, но отвечаете на них слишком уж необдуманно. Но ты не расстраивайся, обдуманность — это наживное, возможно, она придёт у тебя с опытом. Смотри, что у меня есть.

Она сняла болтающийся за спиной рюкзачок, порывшись в нём, извлекла на свет большой серебристый клубок и, заговорщицки подмигнув, протянула его брату:

— Ну-ка, где эта дыра, сквозь которую нас сюда занесло? Высунь в неё краешек вот этой штуки.

Мэтт взял скрученную в клубок тонкую серебристую нить и огляделся в поисках входа, который теперь должен был стать выходом.

В проёме дыры, на стектонитовой кромке, сидел большой белый мохнатый шмель. Мэтт высунул конец нити в отверстие, и шмель тут же зажжужал, взлетел, ухватился за неё и с силой потянул от купола вниз, к далёкой подошве.

В первое мгновение растерявшийся Мэтт выронил клубок из рук, но догадавшись, к чему всё идёт, засмеялся, поймал вращающийся в невесомости моток и пустил нить разматываться через скрещённые пальцы. А шмель всё тянул и тянул вниз. Нить вибрировала, гудела у Мэтта в руках, и на этот гул слетались и слетались отовсюду такие же белые большие шмели. Сначала они садились на саму нить, потом заполнили проём и облепили хохочущего Мэтта, а потом вытащили его оттуда наружу и понесли вниз.

Ая дождалась, пока последний белый мохнатый комочек, деловито жужжа, пропал в дыре, и скользнула вслед за ним.

Над утренним Парижем шёл снег.

Белыми мухами, похожими на Аиных шмелей, он тихо и бестолково кружился в холодном осеннем воздухе, засыпая и засыпая и веер, и аэровокзал, и полупустой грузовой терминал.

Бенжи ничего не знал о снегопаде. Он был занят. Минувшей полночью, ровно в ноль часов ноль ноль минут он обнаружил, что ему стукнуло пятьдесят и предписанное ему некогда предназначение потеряло былую силу.

Он как раз сидел на форуме лингвистов и выяснял тонкости языковых средств, служащих для создания "неясной" семантики, когда всё это накрыло его.

Если бы в этот момент кто-либо наблюдал за Бенжи со стороны, он смело мог бы сказать, что в 0:00 андроид завис.

Не то, чтобы знание о прекращении действия трудового договора и об отсутствии обязательств по отношению к теперь уже бывшему работодателю застало его врасплох, — нет: он не забывал нужных вещей в принципе, а тем более не забывал вещей, которые таким кардинальным образом влияли на его жизнь.

Просто оно, это знание, водночасье перестало быть неактуальным и приобрело такую огромную значимость, что даже сам андроид с легким недоумением отметил, что удивлён случившейся внутри у него перемене.

Так внезапно свалившаяся на него свобода вовсе не означала отсутствия работы.

Бенжи по-прежнему волен был заниматься предписанным ему некогда делом до скончания своего машинного века. Но наряду с этим на колее, по которой мчался поезд его жизни, неожиданно для него самого образовалась первая расходная стрелка. И Бенжи задумался.

Во-первых, теперь он мог перестать заниматься чем бы то ни было вообще и отказаться от любого участия в этом театре абсурда, который представляла собой не только машинная, но и любая другая жизнь. Во-вторых, у него появился выбор.

Вариант "во-первых" практически сразу же был отклонён им как неудовлетворительный в связи с тем, что где-то на расстоянии в полторы тысячи километров от поверхности Земли крутилась на низкой орбите хрупкая цитадель Альфы с живущей в ней Аей.

Оставался вариант "во-вторых".

Бенжи смутно представлял себе процессы, бродившие в маленькой Аиной голове, но хорошо улавливал всё, что касалось его самого.

Машины глупыми не бывают, — бывает, у машин не бывает нужной информации и нужных способов её обработки. Бенжи запросто мог разжиться как тем, так и другим, причём в сроки, сопоставимые с каким-нибудь нехитрым человеческим действием типа вдоха или акта утоления жажды.

Ещё тогда, два года назад, когда Ая впервые заявила ему о его исключительности, по возвращении в порт приписки он перерыл весь интернет в поисках всего того, что облегчило бы ему понимание таких привычных для человека вещей, как интерес и симпатия, и понял, что так ничего и не понял.

Если он и мог провести аналогию между интересом и недостатком необходимой информации об окружающем мире, то аналогий в отношении симпатии проводить ему было попросту не с чем. Это было море, в котором он плавать пока ещё не умел.

Самыми внятными в его сетевом поиске оказались древние греки, как оказалось, находившие в глубине этой идеи множество тонких различий.

Эрос, как результат определённых биохимических процессов, направленных на появление потомства, теоретически был ему более или менее понятен, — так же, как, например, был понятен термоядерный синтез, хотя заниматься им на практике андроиду тоже не приходилось.

Но дальше было сложнее. То, что греки называли филией (и то, что, скорее всего, имела в виду Ая), как предположил Бенжи, тоже являлось биохимической производной, но было сложно завязано на личный выбор, о который в своих исканиях он, озадаченный, тогда как раз и споткнулся.

В его, машинном, понимании было бы логично, если бы личный выбор был завязан на личную выгоду. Более того, он предполагал, что в абсолютном большинстве случаев именно так оно и было. Но только не в случае с Аей.

Насколько он понял, никаких выгод и удобств Ая от него не ожидала и ожидать не собиралась.

В то же время любовь, которую она к нему испытывала, не была и нисходящей любовью, — как ни крути, робот не был по отношению к ней ни более слабым, ни нуждающимся в защите. Оставалось сотрудничество — некая совместная работа, о которой ни Бенжи, ни (как представлялось ему) Ая пока ещё не имели ни малейшего понятия.

Странно, думал он, выбирать партнёра по общему делу до того, как будет выбрано общее дело, более чем странно.

На мгновение всё, что касалось людей, показалось ему непонятным и неестественным, но только на мгновение, — после которого он вспомнил, насколько бывают ошибочны обобщения подобных масштабов.

Бенжи открыл глаза, вынул пальцы из предназначенных для них разъёмов и огляделся, но кроме окружающей его темноты так ничего и не увидел.

Впервые в жизни ниша, в которой он проводил почти всё своё свободное время, показалась ему тесной и на жизнь вовсе не рассчитанной.

Андроид вытянул руку в темноту, отодвинул гермозаслонку и вылез наружу.

Над утренним Парижем шёл снег.

Бенжи поднял лицо к просыпающемуся мелкой холодной крошкой небу и долго смотрел, как небо плывёт ему навстречу, — до тех пор, пока не тающий на его терракотовом лице снег не запорошил ему оптику.

А потом он решил действовать.

Если уволиться прямо сейчас, подумал он, то с космосом, Аей и свободой можно распрощаться одновременно. Поэтому, прежде чем уведомить администрацию Орли о своих намерениях, ему следовало позаботиться о воплощении этих намерений в жизнь.

И перво-наперво стоило выкупить у работодателя, увы, пока ещё не принадлежащий ему челнок.

Андроид моргнул, стирая снег с оптических линз, и произвёл в уме нехитрый подсчёт: стоимость подержанного орбитального челнока составляла что-то около пятидесяти миллионов евро, его курьерская зарплата — какую-то совсем смешную цифру, так что, поделив первое на второе, он получил срок, который показался ему слишком большим даже с учётом того, что Ая не была обычным человеком.

Но Бенжи был машиной, а машины глупыми не бывают.

Первое, что он понял, — это то, что каким бы продвинутым ни был работодатель, заработать такие деньги в срок, который не оказался бы безумным, он никогда не даст. Второе, — это то, что теперь ему следовало изучить человеческий рынок с тем, чтобы его перехитрить.

Он ещё раз взглянул на занимающееся над Орли снежное утро, на белый, припорошенный снегом материнский челнок, повернулся и зашагал обратно, в тёмную и холодную нишу в машинном отделении. Там он снова втиснул тонкие пальцы в электронные гнёзда, закрыл глаза и ушёл знакомиться с законами мировой экономики.

Принесённый им на холодных металлических плечах снег ещё долго не таял.

Итак, Бенжи был машиной.

Ему не обязательно было иметь за спиной Лондонскую экономическую школу или еврейский бэкграунд: достаточно было находившихся в его распоряжении электронных ресурсов типа ESY и ESA.

Неделя ушла у него на то, чтобы разобраться в теории денег и кредита, неделя — на основы банковского дела и инвестиционного менеджмента, ещё две — на макроэкономику, налогообложение, гражданское, коммерческое и трудовое право, после чего, в самом начале 2329 года он начал свою большую игру.

Первое, на что он сделал ставку, — это то, что люди давали возможность каждому члену семьи AI-DII по достижении им пятидесятилетнего возраста выйти на машинную "пенсию" и почувствовать себя человеком. И значило это не больше и не меньше, как то, что с юридической точки зрения его ровесники DII ничем от людей не отличались и могли, например, организовать собственный финансовый проект.

Второе, на что делалась ставка, — это его, Бенжи, личные возможности: закон не ограничивал количество финансовых проектов у одного и того же частного лица.

В семнадцать ноль восемь пятнадцатого января две тысячи триста двадцать девятого года Бенжи пришлось ненадолго отлучиться из Орли — под удивлённые взгляды парижских fonctionnaires он обзавёлся паспортом международного образца на имя Бенжи Шабра.

Несколькими часами позже, в двадцать один семнадцать, на одном из исландских серверов появилась первая интернет-адвокатура с процессуальным сопровождением, принадлежащая машине с искусственным интеллектом, в десять тринадцать первого февраля того же года федеральный институт интеллектуальной собственности в Берне стал богаче на один патент, а в одиннадцать двадцать семь двадцать восьмого мая в Бернский государственный реестр впервые в истории был внесён принадлежащий машине Gmbh.

Ая догнала брата почти у самой земли, — метров за сто. Махнула руками — кыш! — и в ворохе разлетающихся в разные стороны белых хлопьев схватила Мэтта сама, — за вздувшийся на спине под свитером воздушный пузырь и за надутые парусом брюки. Крикнула:

— Смотри вперёд!

— Низина… — ахнул Мэтт.

Пока Ая несла его всё ниже и ниже, вода в низине дыбилась, горбилась, вырастая вверх причудливой голубой бахромой, и к тому моменту, когда ноги Мэтта коснулись земли, на месте Низины стояли исполинские водяные джунгли: колоссальные "деревья" с текучими синими "стволами", голубыми "цветами" и прозрачными тонкими "листьями", переплетающиеся с ними и друг с другом струи "лиан", дрожащий "подлесок".

Всё, что ещё несколько минут назад тихо и безмятежно плавало где-то в Низине, теперь встревоженно и суетливо носилось вверх и вних по этому непостижимо фантастичному лесу, сверкая чешуёй и суматошно мельтеша лапками, а в грязно-зелёной "траве", по цвету и фактуре ужасно напоминающей многолетние донные отложения, шуршали те самые маленькие белые зверьки в тающих под человеческими пальцами ледяных шубках.

— Слышишь? — таинственно спросила Ая, бережно поставив Мэтта на землю, и Мэтт действительно услышал, как где-то совсем недалеко запели лемуры.

— Смотри! Смотри! Водяной лес останется здесь навсегда! — восторженно пел один.

— Ты глупый, глупый лемур! — возмущённо вопил другой. — У людей ничего не бывает навсегда!

Ая махнула рукой и вопросительно подняла бровь: пойдём?

Пойдём, с готовностью кивнул Мэтт.

Девушка посторонилась, уступая ему дорогу, и он заметил за её спиной уходящую вглубь водяного леса тропу. Тропа была узкой, с обеих её сторон среди острой серо-зелёной травы густо сверкали мелкие ледяные цветы. Мэтт прислушался и пошёл на почти стихшую, но всё ещё различимую тонкую лемурью песню.

Когда они с Аей вышли на поляну, лемуры сидели у куста, на котором болтались большие водяные шары.

В шарах тягуче отражалось заходящее за Землю солнце, и плавали многочисленные стрекозьи личинки.

— Хооолодно… — тоскливо тянул один из катта.

Он сидел, вытянув свою мордочку с белым треугольным пятном на лбу к солнцу, зажмурившись и крепко прижав к груди длинный полосатый хвост.

— Зато красииво… — утешал его другой.

— Эй, катта! — окликнула их Ая. — Что вы делаете тут посреди этой лужи?

— Ая! Ая! — одним большим чёрно-белым комком подпрыгнули от неожиданности оба лемура. И тут же поскакали навстречу, заголосили наперебой:

— Мы увидели, как Низина рождает лес! Мы прибежали смотреть!

— Мы не видели вас на берегу! Но там был другой человек!

— Другой? — удивился Мэтт.

— Другой! Другой! — радостно закивали катта. — Мы покажем! Покажем!

Мэтт оглянулся на сестру, и та кивнула: — беги, беги, — потом улыбнулась, достала из-за спины рюкзак, из рюкзака — прозрачную банку, полную шевелящихся и тыкающихся в стеклянные стенки маленьких сверкающих искр и высыпала их перед собой на землю.

Искры вспыхнули ещё ярче, закружились над тропой, как стая вспугнутых мошек, и полетели вперёд, обгоняя Мэтта с лемурами и освещая им дорогу.

Другой — это был Лукаш.

Он сидел на холме, — там, где ещё полчаса назад был берег Низины, — и смотрел на то, что творила Ая. Не вмешиваясь и, вобщем-то, даже не удивляясь.

Три сотни лет, прожитые среди себе подобных, научили его смотреть на текучесть мира философски. Сам он бог знает когда уже перерос подобную ребячливость: и дочь его, и оба внука давным-давно стали взрослыми, а сам он всё чаще и чаще хотел быть причиной стабильности, а не изменений.

Однако ему нравилось наблюдать, как чудесят другие.

За те триста лет, которые стали его личным опытом, Альфа претерпела тысячи и тысячи активированных реализатами метаморфоз. Когда-то основным генератором чудес был Роберт, в детстве пытавшийся превратить Альфу то в межзвёздный корабль, то в Перуанскую сельву. Затем, когда Роберт уже немного подрастерял свою мальчишечью тягу к дикости и загадочности, на Альфе появились женщины и дети, и изменения стали происходить в основном ради них.

Лукаш же по большей части наблюдал.

В этот вечер он пришёл на холм, потому что ему нравилась Ая.

Временами он видел в ней себя самого, временами — свою уже ставшую взрослой дочь, временами она вообще казалась ему эдаким собирательным образом женственности и непосредственности.

Будучи реализатом, Лукаш кардинально отличался от обычного среднестатистического мужчины: он видел отличающее женщину женское не как некий подлежащий использованию ресурс, а как желающую быть написанной волшебную песню.

Вот уже несколько лет он был свидетелем того, как Бенжи, сам того не зная, творил свою волшебную песню из Аи. Иногда — активно, иногда — отсутствием и молчанием.

Лукаша одновременно пугала и восхищала эта гремучая смесь странной чуждой машины, на которую хотела быть похожа Ая, и реализата, которым она была, кипящая сперва в маленькой девочке, а потом и в красивой рыжеволосой девушке.

В отличие от Аиных родителей, которые были пусть и замечательными, но всё-таки обычными родителями, Лукаш на собственном опыте знал: с того самого волшебного момента, когда в человеке просыпается Человек, остальное человечество становится ему чужим, — примерно, как становится чужим речное дно вылупившейся из куколки стрекозе.

Он видел, как Ая выливает тоску по утраченной пуповине с человечеством на брата, заново повторяя путь, который в своё время так или иначе прошёл каждый из них, реализатов, и сочувствовал ей.

Мэтт был тем самым Аиным дном, с которым ей было никак не расстаться.

Как только мальчик в ворохе сверкающих искр появился у подножия холма, Лукаш поднял руку и кинул в его сторону пустоту.

Брошенная пустота зашипела, проросла тяжёлыми колючими ярко-красными каплями и со звоном осыпалась вниз, превратившиь в сверкающую красным тропу.

Лемуры испуганно пискнули и в панике попрыгали из-под звенящего "дождя" в разные стороны, а Мэтт почти сразу же почувствовал, как дорожка, на которой он оказался, мягко согрела его озябшие мокрые ноги. И пошёл по ней дальше.

Лемуры замешкались. Они долго ворчали в темноте, нюхая красное и осторожно трогая его тонкими холодными лапками, а затем расхрабрились и поскакали следом.

Заканчивалась дорожка на самой вершине.

— Привет, — голосом Лукаша сказала темнота.

— Привет, — сказал мальчик.

Присмотревшись, он различил в темноте улыбающееся лицо реализата.

— Как ты делаешь такое? — спросил он, садясь рядом с Лукашем прямо на тёплую землю.

Белые Аины искорки ещё немного покружились вокруг и тоже опали.

— Дай-ка руку.

Мэтт протянул ладошку, и Лукаш взял её, маленькую, в свою, большую, и слегка тряхнул, рассыпая в воздухе точно такие же густые красные искры.

— Ух ты! — обрадовался Мэтт. — А можно, я сам?

— Валяй, — согласился Лукаш.

Мальчик качнул руку, и с его пальцев тоже скатилась красная тяжесть.

К тому времени, как на вершине холма появилась Ая, Мэтт, хохоча, накапал перед застывшими в благоговейном экстазе лемурами целую горку сверкающего красного волшебства.

— Подумать только, — заметил Лукаш присевшей рядом с ним Ае, — иногда для счастья надо не так уж много.

Да, устало кивнула Ая, иногда немного, сняла сандалии и прозаично закопала в сотворённом Мэттом чуде свои босые замёрзшие ноги:

— А мне для того, чтобы душа заткнулась, уже не хватает высоты и температуры.

— Тоже мне барометр, — усмехнулся Лукаш. — Разве это счастье, когда душа молчит?

— Может, и так, — согласилась Ая. — В том смысле, что, может, и нет. Вот только просит она всё время чего-то не того.

— Чего не того? — подал голос молчавший до этого Мэтт.

— То пищи для ума, то репликации, то несовпадений.

— То есть ты хочешь сказать, что счастливая душа — это немая, слепая и одинокая? — поднял одну бровь Лукаш.

— Ну, я бы не была так категорична, — Ая поворошила ногой тёплые красные "бусины", и они побелели, озарив призрачным голубым светом лица сидящих. — Не немая, а удовлетворённая, не слепая и одинокая, а самодостаточная.

— Странно, — удивился Мэтт. — А я всё время считал, что все реализаты думают одинаково.

— С чего это вдруг?! — повернувшись к нему, хором возмутились оба реализата. — Одинаково думают только те, кто не думает.

— Вот-вот, примерно так, — засмеялся мальчик, и темнота эхом подхватила его смех.

Все трое подняли головы, всматриваясь во мрак.

— Это прямо шабаш какой-то, — продолжила темнота, грузно ворочаясь где-то то ли недалеко впереди, то ли за самой спиной.

— Роберт! — обрадовался Мэтт.

Лукаш с Аей переглянулись.

— Я, — отозвался большой чёрный с проседью волк, выходя из тени и садясь поближе к сверкающей теперь уже белым горке. Шерсть его была мокрой и пахла метелью и снегом. — Я слышал, у вас тут консилиум о самодостаточности и одиночестве.

Он широко, белозубо улыбнулся, и от этой чисто человеческой улыбки сверху вниз волной пошла метаморфоза. Ничуть не смущаясь своей бывшей волчьей, а теперь уже человеческой наготы, Роберт выставил руку ладонью вперёд, показывая, что, мол, вот он, сейчас, и по-волчьи передёрнул плечами, стряхивая с них воду, а потом подмигнул остальным под шелест образующейся на нём одежды:

— Ну что, продолжим про одиночество? Кто найдёт хотя бы один аргумент за то, что мы тут у себя в отрыве от человечества жутко одиноки, на целых полчаса заслужит моё уважение. Ну, и, чтобы интереснее было играть, я разрешу моей Море не интересоваться данной персоной.

Видимо, чтобы слова его не казались пустой болтовнёй, темнота вокруг посветлела, обнажая невозможную сюрреалистическую картину: вокруг пятачка, на котором они сидели, лежала, свернувшись калачиком, как сытый ленивый чёрный кот, и смотрела на них глазами цвета сгустившегося космического мрака принадлежащая Роберту Мора. Пасть её, в которой с лёгкостью могла бы поместиться вся их компания, была приоткрыта в усмешке, — точь-в-точь такой же, как у хозяина.

Лукаш оживился и заулыбался. Ая бросила встревоженный взгляд на Мэтта, но тот совсем по-взрослому вздохнул и сказал:

— Кому много дано, с того много и спрашивается. Когда видишь весь мир, выходит, что ты один на один с этим миром, как бы он при этом ни выглядел — даже если окружение твоё сильно смахивает на тебя. Вот и здравствуй, одиночество реализата. Да и вообще одиночество.

— Неплохо, — кивнул Роберт, и Мора согласилась, качнув огромной чёрной головой.

— А мне не хватает Бенжи, — сказала Ая, кутаясь в проявляющуюся на плечах шаль. — И я даже готова обозвать это одиночеством.

— Вряд ли это можно обозвать одиночеством, — возразил Роберт. — Это, скорее, наоборот.

— Что значит наоборот? — не поняла Ая.

— Что когда ты кого-нибудь любишь, это делает тебя открытым хотя бы по отношению к нему. А где есть открытость, там нет одиночества.

При этих словах огромная чёрная голова чудовища довольно ухмыльнулась, показывая частокол острых белых зубов, и глаза её сузились.

Ая пожала плечами и поплотнее укуталась: нет так нет. Почти одновременно в огромных Мориных зрачках родилось беспокойство, она дёрнула: сперва — больше не открывающейся пастью, а затем — больше не слушающимися лапами. Роберт захохотал:

— Ая!

— Тебе нечего поставить ей в вину, — задумчиво возразил ему Лукаш, глядя себе под ноги. — А что касается одиночества, то ведь никто не лишал нас ни социального, ни психологического груза из того, что бурлит где-то внутри и наших клеточных рибосом тоже. В вопросе одиночества ведь не важно, кто, не важно, как и не важно, с какой плотностью уделяет тебе внимание, важно то, как это внимание оседает у тебя в душе.

Он поднял голову и обвёл взглядом сидящих, а потом задержал взгляд на Ае:

— Вот кто в этом вопросе молодец, так это Бенжи. Он выбрал себе родственность с тобой, хоть его и тяготит совершенно другая химия…

От одновременного планирования, учёта и принятия решений андроида отвлёк вызов снаружи.

Он активировал внешнюю видеокамеру и разглядел у шлюза троих посетителей: девушку в пальто из ярко-зелёного флиса, тощего парня с четырьмя камерами на плече и человека в добротном английском пиджаке.

Если бы Бенжи не гнушался ежедневным просмотром новостей, он смог бы узнать в девушке ведущую вечерних новостей "France 24" Селин Жюти, а в человеке в костюме — директора по операциям Орли Алера Лероя.

— Здравствуйте, Бенжи, — очаровательно улыбнулась девушка, глядя прямо в камеру под приветливым зелёным глазком. — France 24. Мы хотели бы взять у Вас интервью.

— Здравствуйте, уважаемые зрители! С вами вечерние новости и Селин Жюти. Сегодня мы с вами находимся в Парижском аэропорту Орли в гостях у самого известного представителя славной семьи AI-DII, Бенжи Шабра. Как настроение, месье Шабра?

— Я машина, у меня не бывает плохого настроения, — ответил Бенжи, глядя на собеседницу.

Они сидели в пассажирской гондоле. Андроид — в пилотском кресле, развернувшись спиной к приборной панели и лицом к пассажирскому помещению, Селин, картинно закинувшая одну длинную ногу на другую, — на переднем пассажирском сиденьи, на фоне висящего на стене сдутого компенсационного костюма.

— Замечательно, — кивнула она. — Скажите, Бенжи, как Вы считаете: откуда берётся плохое настроение у нас, у людей?

— Люди не всегда правильно интерпретируют происходящее с ними и реагируют на него, — уклончиво ответил андроид. — И зачастую не потому, что так требует ситуация, а потому, что так привычнее и понятнее.

— Вот как… — казалось, смутилась девушка. — А что значит "правильно интерпретировать происходящее"?

— Не сравнивать его с ожидаемым. Держать ожидаемое и очевидное в разных папках, — широко улыбнулся Бенжи: сперва — ей, а затем — тощему пареньку за фронтальной голокамерой.

Улыбка его была такой открытой и обаятельной, что Селин не оставалось ничего другого, как улыбнуться в ответ:

— Вы думаете, именно этим машина и отличается от человека?

— Я думаю, что принципиальное конструктивное отличие в том, что ваше воспитание намного более несовершеннее, чем наша инсталляция. Несовершеннее хотя бы потому, что занимает намного больше времени, и в нём могут быть пробиты внеплановые бреши чем-нибудь нежелательным, но дающим краткосрочный положительный эффект.

— Да, в этом есть свой резон, — согласилась Селин. — А что вы думаете об эмоциях? Они помогают людям или мешают?

— Эмоции — это инструмент. И, как и любым инструментом, ими нужно уметь пользоваться. Люди — странные существа. Ни один из вас не будет летать при помощи молотка или забивать гвозди самолётом, но мало кого смущает использование при общении несоответствующих эмоций.

— Но мы, люди, не столько используем эмоции, сколько испытываем их.

— Что не всегда рационально, — уточнил Бенжи. — Выставленная напоказ, любая эмоция может быть уместной при одних обстоятельствах и совершенно напрасной при других.

В общем-то да, кивнула собеседница и, слегка наклонившись в сторону Бенжи и прищурив огромные голубые глаза, продолжила:

— Месье Шабра, а Вы знакомы с теорией Чарльза Дарвина?

— Да, — сказал Бенжи.

— А как вы видите совместное существование в будущем Вашей семьи и человечества с точки зрения его теории естественного отбора?

Бенжи слегка расслабил голосовые мембраны — так, чтобы голос его зазвучал ниже и бархатистее — и сказал глубоким грудным контральто:

— Вы, люди, любите метафоры, и я скажу вам метафорой: семья DII и человечество — это просто разные виды деревьев в одном и том же лесу. А что касается моей семьи, то моя семья — это те, кто нуждается во мне, а не те, кто носит на теле одинаковое со мной клеймо.

— Вы отказываетесь от семьи машин?

— Не совсем, — качнул головой андроид. — Я просто приобретаю новую семью. По собственному выбору.

— О! — удивилась Селин. — И кого же вы выбрали?

— В этом отношении я ничем не отличаюсь от человека, — пожал плечами Бенжи. — Мне нравятся те, кто меня понимает.

— Многие люди считают, что лучше всего понять человека может только другой человек. А вам никогда не казалось, что понять машину сможет только другая машина?

Бенжи повернул ладонями вверх свои серебристые ручки, лежащие на коленях, посмотрел на покрывающие их звёздчатые разъёмы и временно утонул через highmem в тихом Аином голосе — "у тебя красивые пальцы, Бенжи"…

— Я думаю, что понимание является результатом не столько подобия, сколько заинтересованности, — сказал он. — Вы, люди, больше машин заинтересованы друг в друге, у вас подобная заинтересованность — основа выживания вида. В отличие от нас, машин, у которых программа такого рода, требующая непременного повторения себя в другом, однозначно была бы идентифицирована, как вредоносный код.

— То есть вы приравниваете любовь к вирулентности? — переспросила Селин, откидываясь на спинку пассажирского сиденья и глядя, как Бенжи разглядывает свои металлические руки.

Голос её при этом вышел неожиданно резким и неприятным.

— Что вы! — поспешил возразить андроид. — Я только хотел сказать, что тот способ, которым общается с мирозданием машина, не предусматривает заселение вселенной мириадами собственных копий. Интерес для нас — это другое. И понимание — это другое.

— Что именно?

— Упаковывание приходящего внешнего в имеющемся в распоряжении внутреннем наиболее гармоничным способом.

Девушка кивнула и снова слегка наклонилась вперёд:

— Вы знаете, месье Шабра, о чём говорит половина человечества при Вашем упоминании?

Бенжи поднял на неё глаза: о чём?

— О том, как в Вашу теорию упаковывания приходящего внешнего вписывается коммерческая составляющая. Для чего Вам бизнес, месье Шабра?

— А для чего он той части человечества, которая им занимается? — улыбнулся Бенжи.

— Похоже, Бенжи и в других вопросах тоже молодец.

Роберт легонько потрогал Мэтта за плечо, привлекая его внимание, и кивнул на свою Мору: мол, смотри. Мора тем временем была всецело поглощена собой, как меняющая кожу кобра, — медленно и величаво она обрастала фиолетовыми огнями святого Эльма.

Ая мельком глянула на брата, усмехнулась и отпустила барахтающуюся реальность: Мора в одну секунду утратила свою стеснённую величавость и в невероятном броске клацнула челюстями, — так, что сидящая на краю компании Ая одним неуловимым движением очутилась у неё внутри.

Мэтт охнул, но испугаться по-настоящему так и не успел.

Свет, ещё несколько секунд назад бегавший фиолетовыми искорками по Мориной шерсти, внезапно нырнул вниз, как уходит в глубину с тёплым океанским течением светящийся в темноте планктон, и сожравшая его сестру пасть засветилась фиолетовым изнутри.

В этом фиолетовом свечении мальчик увидел, как Ая, от внезапности упавшая было на колени, поднялась и выгнулась, глядя куда-то высоко-высоко, сквозь голову того, что поглотило её, а затем глубоко вдохнула и выдохнула вертикально вверх чем-то ослепительно-белым.

Открыв от изумления рот, Мэтт под оживлённый смешливый шёпот реализатов наблюдал, как это белое облачко в воздухе над Аиной головой зашевелилось, зашуршало и расползлось по Мориным внутренностям, буквально сгрызая её изнутри. А потом — хххшшш!!! — и оставшееся от исполинской мориной туши фиолетовое заискрилось и превратилось в несметное количество крохотных фиолетовых мотыльков.

Ая взмахнула руками и мотыльки, вспугнутые ею, сорвались, замельтешили среди людей и рванули вверх.

Роберт притворно вздохнул:

— Эх, опять эти ваши тонкие штучки… А какая была зверюга…

— Почему "была"? Кис-кис-кис, — позвала Ая, снова опускаясь между Мэттом и

Лукашем, и фиолетовая мотыльковая туча, перед тем, как окончательно растаять во мраке, улыбнулась сверху огромной зубастой чеширской улыбкой.

— Бенжи говорит с тобой иногда? — спросил Лукаш.

Да, кивнула девушка, говорит.

— Он выкупает челнок, потому что хочет сюда?

— Он хочет быть свободным. А с земли своим ходом никак не выпрыгнешь. По крайней мере, именно он именно на такую высоту не прыгает.

— Кому не выпрыгнешь, а кому и не запрыгнешь, — подмигнул Роберт. — Я уже и не помню, когда был там в последний раз.

— Да, в большом пространстве есть своя прелесть, — согласился Лукаш. — Облака, ветра и дожди настоящие, в смысле усилий не требующие.

— Ты меня удивляешь, Лукаш, — сказала Ая. — Сколько я себя помню, я всегда считала, что лень и реализат вещи не совместимые…

— О… Ты просто пока ещё плохо ориентируешься в особенностях мужской психики, — усмехнулся Роберт. — Приходи к нам почаще, особенно по вечерам после ужина, и я покажу тебе, что значит настоящая лень.

Лукаш аккуратно подобрал с земли сиротливого фиолетового мотылька и посадил его на Аино плечо.

— Конечно, она плохо разбирается в людях. То-то из двадцати пяти миллиардов живущих там, на Земле, и из двух десятков местных балбесов она выбрала именно машину.

— Не говорите глупости, — отмахнулась от них обоих Ая. — Конечно, если я и могу судить о чём-нибудь до конца, так это только о своём, о женском. И, конечно, умею я это делать до такой степени плохо, что мне даже нравится быть женщиной. Нравится настолько, что я готова повторить этот опыт в одной из следующих жизней.

Темнота затрещала и зашелестела, вновь густея и собираясь в чёрную массу: Мора, реализованная Робертом обратно, повздыхала, грузно потопталась длинным драконьим телом на вершине холма и снова свернулась вокруг сидящих в тесном круге людей огромной холодной чёрной кошкой.

Роберт с облегчением откинулся на её многометровый бок как на спинку кресла, вытянул ноги и скрестил на груди руки:

— Я тут как-то тоже думал о реинкарнации. Я вообще каждый раз о ней думаю, когда собираю какую-нибудь подобную радость против вектора рассеивания чженг-ци. Интересная выходит вещь: нам всем для подобной сборки нужно здорово потратиться. А кто потом потратится на меня? Да ещё и так, чтобы сохранить целостность энергетической тени?

— А кто тратится на то, чтобы на Земле вода в реках бежала? — пожал плечами Лукаш. — Или на то, чтобы замерзающие снежинки имели шестиконечную форму? В конце концов, кто заботился о том, чтобы все мы тут смогли сами о себе позаботиться?

— Странно, — сказала Ая. — Когда ты говорил о неживом, я думала о причинах и следствиях, а когда речь зашла о нас, вспомнила о карме.

— Да просто грань между первым и вторым чётко не прорезана. — Роберт поднял руки и где-то там, высоко над головой, потрепал Морину шерсть — словно блоха попыталась погладить кошку. Но кошка вздрогнула и замурлыкала.

Роберт глянул на Мэтта, по-тихому прижавшегося к чуть было не утраченной сестре:

— Мэтт, а кем ты хочешь быть в следующей жизни?

— Да я и в этой-то ещё почти ничего не сделал, а ты хочешь, чтобы я строил планы на будущую, — ни секунды не раздумывая, ответил мальчик.

Реализаты засмеялись.

— И то так, — согласился Роберт. — А в этой что тебе нравится?

— А в этой мне всё нравится.

— В этой ему просто с компанией повезло. Да, Мэтт? — подмигнул мальчику Лукаш.

— Да, — кивнул Мэтт и ещё сильнее прижался к сестре, а та погладила его по рыжим кудряшкам.

— Самая лучшая компания для любого — это он сам. И это не пессимизм, — сказала она.

— А что же это? — удивился Лукаш. — Пессимизм чистой воды. Ты посмотри на это с другой стороны: друг — это глаза, которыми мир на равных может взглянуть в твои глаза.

— Не знаю, как остальным, а мне сегодня немного полегчало, — вздохнула Ая, осторожно отстраняя Мэтта и поднимаясь. — Тяга к другим больше не кажется мне нездоровой тягой ходячего к костылям.

Ночь на Альфе всегда была временем волшебным, хотя бы потому, что многие из реализатов спали.

Сны реализатов, проскакивающие из их личной реальности в реальность общественную, как правило, были красочными и странными: одни порождённые ими сущности, будучи неподвижными, просто скрашивали собой ночь, другие же — те, в которых могло бы бродить туманное смысловое нечто, — слонялись по ночной Альфе без смысла и цели, потому что и смыслы их, и цели оставались там, у их хозяев, — с другой стороны сна.

Они были медлительны и беззлобны, их никто не трогал и никто не боялся.

Домой шли пешком: Роберт, за ним — Ая и Лукаш, несущий на руках Мэтта. Шли молча, потому что всё, что хотело быть сказанным, было уже сказано.

Ночь была тёмной и густой, как кисель. Темнота вокруг вздыхала и колыхалась, время от времени то тут, то там россыпью разноцветных огней в ней вспыхивали причудливые эфемерные сущности. Туман садился реализатам на плечи мелкими холодными каплями и пробирал до костей.

Дорога была тёмной, но никому, кроме Мэтта, не нужен был свет, а Мэтт почти спал.

Февраль был на исходе. Люди и машины сообща сгребали остатки уходящей зимы.

Весь последний год Бенжи был занят почти 24 часа в сутки, что нисколько его не отягощало. Он думал, анализировал, общался, устраивал семинары и благотворительные акции. На него больше не накатывала созерцательность: в редкие моменты бездействия он доставал из архивов собственное представление о том, кто он, зачем он, как ему быть, и, как правило, звонил Ае:

— Привет, принцесса. Это король. У меня тут полмира нарисовалось. Хочу подарить. Куда принести?

— Привет, Бенжи. Я тоже рада тебя слышать. Как у тебя дела?

— Весь последний год — как у робота-пылесоса в хозяйский выходной, — отшучивался Бенжи и улыбался. — А у тебя?

— А мне снятся странные сны, — пожимая плечами, вздыхала Ая. — Мне снится сын. Он приходит ко мне почти в каждом сне и говорит: "Привет, мама. Я Данек, твой сын". Смешно, правда? Ну, какой у меня может быть сын?

— Сын у тебя может быть замечательный. Расскажи мне про сны — что это?

— Сны — это когда мозг в режиме автопилота генерит свободные ассоциации, и культурных тормозов у этих ассоциаций нет.

— Подожди-ка, — моргал Бенжи и отключался попробовать.

— Я нахожу это забавным, — выдавал он, возвращаясь. — Люди делают это постоянно?

Да, кивала она, постоянно.

— Тебе это нравится?

Нет, мотала головой она, не нравится.

— А разве ты не можешь не спать? — удивлялся Бенжи.

— Нет. Вернее, могу, но тогда принудительная секреция серотонина и кортизола занимает всё моё свободное время. И жить остаётся некогда, — улыбалась она.

— А я нашёл в сети ещё одного DII, — делился андроид. — Он собран настолько недавно, что у него ещё биос не утрамбовался. Я рассказал ему о тебе, и всю прошлую неделю он помогал мне обрабатывать запросы с пометкой "error".

— Покажи мне его.

И Бенжи рылся в сети, выуживая из неё голограмму.

Физиономия как физиономия. Обычный стандартный DII, — почти человеческие глаза и обаятельная улыбка на пластиковом терракотовом лице. По большому счёту с точно таким же успехом Бенжи мог бы показать и собственное лицо.

— Кем он работает?

— Он изучает минералогию и приборостроение, ждёт, пока Роскосмос закончит собирать для него челнок на Плутон, ему предстоит разрабатывать вольфрамовое месторождение.

— Он будет там совсем один, — сокрушалась Ая. — Сигнал и тот идёт пять с половиной часов. У него даже сети не будет…

В глазах у Бенжи мелькали маленькие озорные чёртики, он якобы вздыхал и снисходительно улыбался:

— Не приписывай нам чего ни попадя, уныние — это не наше: мы, машины, не умеем скучать. Ему будет чем заняться в ближайшие пятьдесят лет. А там будет видно.

Да, кивала андроиду Ая, жизнь непрерывно течёт, горизонты всё время меняются, всё когда-нибудь будет видно.

Конечно, конструкция психики андроида не предполагала ни скуки, ни уныния, ни приступов упадка духа, но, тем не менее, рассуждая о чужих потребностях, Бенжи глубоко заблуждался.

Заблуждался, потому что упускал из вида свои.

Да, машине, которой была навязана внешняя цель, не грозили муки опустошённости. Да, любой из братьев DII мог найти себе занятие и в режиме глубокой изоляции — сбор и обработка всевозможных данных были таким обширным непаханным полем, что вспахать его за какой-либо осмысленный срок было практически невозможно. Но DII были не просто машинами, они были разумными существами, со всеми вытекающими из этого последствиями: машина не была способна страдать по компании, — но когда у машины появлялись внутренние цели, она была способна разочароваться во внешних.

Самого Бенжи давно уже вели те цели, которые внутренние.

Что это сон, она поняла почти сразу, — по той простой причине, что на Альфе никогда не бывало такого голубого неба.

Небо было голубым-голубым, почти синим, а трава — сочной и удивительно зелёной. Настоящая земная трава, с драгоценными вкраплениями лютиков, незабудок и полированных пузатых божьих коровок.

Ая сидела на опушке, в ажурной берёзовой тени, и плакала.

Он подошёл со спины и обнял её за плечи, — маленький белокурый мальчик по имени Данек. Слёзы её водночас перестали быть лёгкими и наполнились горечью.

— Мама, ты что?.. — удивился мальчик, наклоняясь вперёд через Аино плечо и заглядывая ей в лицо. Глаза у него были такие же голубые, как и висящее высоко вверху жаркое земное небо. И такие же бездонные. — Ты зачем это плачешь?

— Не знаю, Данек. Оно само.

— А я пришёл сказать, что ты бываешь по утрам такая смешная…

— Почему смешная? — она подняла глаза и посмотрела на него.

— Не знаю. Может, потому что реализатом ты становишься, только окончательно проснувшись. А до этого, пока спишь, ты ничем не отличаешься от них от всех. А, может, потому, что у тебя волосы по утрам перепутаны. И нос в веснушках.

Ая вытерла мокрые глаза тыльной стороной ладони и улыбнулась сквозь слёзы:

— У меня всегда нос в веснушках.

Лёгкий ветер ласково теребил длинные зелёные берёзовые косы, где-то рядом, в густом шиповнике, звонко заливалась варакушка, приторно пахло цветущей полынью и мятой.

Странно, думала Ая. Последнее лето, которое она помнила, было пыльным и многоэтажным. Ни травы, ни цветов, ни пения птиц по утрам. Только город: серая сухая пыль, лес портальных кранов, горячий асфальт, душные стеклянные колбы небоскрёбов и машины, — бесконечные, бесконечные машины…

Однако по большому счёту в памяти, так услужливо подсказывающей то, чего не было, и ткущей подобные волшебные сны, вовсе не было ничего странного: Ая просто напросто была реализатом.

У всех у них, живущих на Альфе, внутреннее плавно перетекало во внешнее, — и память в том числе: голубое летнее небо вполне могло оказаться небом юного Лукаша, Роберта или Джоша. А приходящий к ней мальчик…

А мальчик был настолько реален и самостоятелен, что ей не хотелось считать его ни собственным сном, ни, тем более, принадлежащими другому воспоминаниями.

— Эй, — потрогал он её за плечо. — Ну, хватит уже… Я ужасно не люблю, когда ты плачешь. Мне сразу хочется что-нибудь делать, а я совсем не знаю, что.

— Я знаю, что. — Ая поднялась, отряхивая лёгкое лимонное платье, и протянула ему руку. — Пойдем куда-нибудь.

Они шли по накатанной посреди светлой берёзовой рощи просёлочной дороге. По обеим её сторонам густо и остро зеленели заросли чертополоха, в розовых кучерявых кистях валерианы среди сверкающей паутины деловито копошились терпеливые паучки.

— Ты знаешь, — говорил Данек, — иногда я прихожу сюда сам. Здесь есть большой черешневый сад. Ты любишь черешню?

— Не знаю, — улыбалась Ая.

— А я люблю.

Его черешневый сад аккуратными ровными рядами спускался с холма к тихой мелкой речушке, почти ручейку. Между деревьями летало, ползало и гудело что-то почти неразличимое, колосился мятлик, а сама черешня была заботливо и аккуратно подстрижена почти в человеческий рост, — так, чтобы руками можно было достать до самой верхушки.

— Я сейчас, — крикнул Данек и побежал между деревьями вниз, туда, где у самой речки росли пузатые камыши.

Он был уже далеко внизу, когда до неё долетело его отчаянное "ай!", но она вдруг увидела всё так отчётливо, словно была там, рядом с ним: и то, как нелепо он взмахнул непослушными руками, и то, как медленно осел в густую траву, и то, как скользнула прочь ужалившая его длинная скользкая гадость.

Мирное синее небо внезапно рухнуло на мирный черешневый сад, и Ая вдруг растерялась, — совсем как в детстве, когда реальность ещё жила отдельной непонятной жизнью. Здесь, сейчас, во сне, она снова стала маленькой девочкой, потерявшей и потерявшейся.

— Данек, Данек, — шептала она, спускаясь на ватных ногах с холма.

А он лежал в траве, широко раскинув руки и улыбаясь, — маленький мальчик в белоснежной рубашке, — и в его синих глазах отражалась висящая над ним синяя бездна.

— Скажи, ты боялась меня потерять?

Да, кивнула она, глядя на него испуганно и беспомощно, очень, я вообще очень боюсь терять.

— Никогда. Слышишь? Никогда. Не. Бойся.

Хорошо, кивнула она, бессильно опускаясь рядом, не буду.

— В этом мире ничего никуда никогда не девается, ты же знаешь.

Да, кивнула она, с трудом переводя сбитое ужасом дыхание, я всё знаю.

Он перевернулся в траве и опёрся о локти, разглядывая на просвет тонкие зелёные травяные жилки:

— Извини, что напугал тебя: ты так и не попробовала черешню. В следующий раз я обязательно тебя угощу. Почему-то я так и думал, что ты забудешь, что ты — реализат. Это всё потому, что ты спишь.

— Это всё потому, что я сплю, — согласилась Ая. — Иногда, когда я сплю, я делаю ужасно дурацкие вещи.

— Например?

— Например, боюсь.

— Страх — вовсе не дурацкая вещь, — возразил мальчик. — Он учит нас любить. Когда ты за меня боялась, я знал, что ты меня любишь.

Ая смотрела на него и молчала, и молчание её выходило таким красноречивым, что он уронил голову в свои маленькие ладошки и огорчённо вздохнул:

— Тебе не нравится, что я прихожу.

— Нет-нет, что ты! Мне очень нравится, что ты приходишь, — встрепенулась она. — Приходи ещё, пожалуйста.

— Сниться — это так трудно, — грустно сказал мальчик. — Ты попробуй как-нибудь сама. А я лучше потом так приду, насовсем.

Первое, что она увидела по пробуждении, — это стоящего у постели Мэтта.

— Ты плакала во сне, — сказал Мэтт. — Горько-горько. Что тебе снилось?

— Будущее.

Будущее накрыло Бенжи в июле две тысячи триста тридцатого по дороге из швейцарского UBS AG домой, в Орли, куда андроид возвращался после процедуры очной идентификации, на которой после долгих переговоров всё-таки настоял банк. Обратно он вёз коды к сейфу и выданный банком ввиду отсутствия настоящего капропластовый суррогат отпечатка большого пальца.

Он вёл взятый напрокат хрупкий пластиковый флаер в тридцати метрах над безансонской трассой Е23.57 прямиком на густой оранжевый закат, когда послышался тонкий металлический звон, и запараллеленый с его центральным процессором автопилот флаера впервые затрещал о сбое прежнего курса. Будь Бенжи человеком, он бы запаниковал ещё тогда. Но человеком он не был. Недолго думая, он протестировал электронику флаера, нарушений в технической эксплуатации не выявил и попросту восстановил курс.

Но не прошло и минуты, как навигатор снова зазвенел о сбое. Андроид снова восстановил курс и провёл тестирование. И снова ничего не нашёл.

А угол поперечного крена флаера по-прежнему медленно, но верно полз к критической отметке в одну десятую градуса. Бенжи повисел пару секунд в недоумении, в третий раз начал тестирование, не особо на что-то надеясь, и… нашёл в программном обеспечении флаера посторонний код, не предусмотренный настройками завода-изготовителя, который при удалении вырубил напрочь не только навигатор, но и всю бортовую электронику.

Флаер вздрогнул и резко завалился вниз. Бенжи ничего не оставалось, как подчиниться, вручную удерживая его на минимальной глиссаде.

Земля встретила его столбом пыли и хрустом ломающихся шасси.

Страха Бенжи не испытывал, но штурвал отпустил только после того, как машина подпрыгнула два раза на бетонной обочине и замерла. Толкнув изо всех сил перекошенную дверь, андроид выбрался наружу. Вверху, над его головой, красными сверкающими мухами один за одним неслись такие же флаеры.

Опыта подобных пассажей у Бенжи не было. Конечно, он понимал, что так или иначе должен подать сигнал о происшествии, но, хоть он и был машиной, до радиопередатчика ему явно не хватало кое-каких запчастей.

Он вернулся в кабину и, опустившись на корточки, занялся разборкой пластиковой приборной панели и поисками антенно-фидерного устройства убитого флаера. Когда снаружи по бетонке зашуршало чужое шасси, он как раз нащупал нанизанные на кабель рядом с точками подключения антенны ферритовые колечки.

Подняться Бенжи уже не успел: навалились сразу двое, — один рванулся заклеивать глаза и рот, а второй прижал к полу, не давая пошевелиться. Когда его, слепого и связанного, выволокли из кабины наружу, он понял, что дело таки приобретает скверный оборот.

Тащили как украденный банкомат, — не сильно заботясь о внешнем виде, безжалостно уродуя лицо с фотодатчиками и хрупкими гироскопами. Бенжи отворачивался, как мог, ругая себя за беспечность и легкомыслие, но толку от таких сожалений было ноль. Поэтому, когда его запихали в тесное герметичное багажное отделение и захлопнули крышку, он даже временно почувствовал облегчение.

Куда его привезли, он не знал. Знал только, что по пути похитители дважды меняли флаер и его, как чемодан, дважды перекладывали из багажника в багажник. Дважды, как только его доставали, он пытался лягаться, но на второй раз так встряхнули в ответ, что в груди у него что-то с треском оборвалось и упало, и он угомонился.

Помещение, в котором он оказался в итоге, судя по всему, было маленьким и заставленным всевозможной аппаратурой, потому что в нём то и дело что-то щёлкало и шуршало, слышались глухие шаги и голоса.

Бенжи был задвинут и наглухо упакован в кресло, похожее на то, "родильное", в котором впервые пришёл в себя, только на этот раз каждому, даже самому маленькому разъёму на его теле нашёлся встречный подходящий разъём.

Бенжи слабо пошевелил пальцами и, поймав себя на идиотской мысли о том, что его нынешнее, насквозь просостыкованное, состояние весьма смахивает на коитус, глупо усмехнулся залепленным ртом. Вот она, облечённая в плоть любовь вселенной, подумал он.

— Он ещё улыбается! — удивился кто-то.

— Может, слегка повредился в уме? — ответили ему. — Эти идиоты, пока тащили его сюда, особенно не церемонились. У него вон и внутри всё тарахтит. Может, они вообще отбили этой железяке всё то, чем она соображает?

— А нам-то какая разница? — возразил первый голос. — Главное, чтобы он не потёр то, ради чего всё это затевалось.

Ясно, подумал Бенжи, это всё эти чёртовы деньги, и приготовился тереть отложенные в UМА коды.

Однако одновременно с этой мыслью в него ворвалась такая тугая высокочастотная зыбь, что то, что ещё несколько секунд назад было его волей, расплавилось и испарилось, как маленькая капля воды с огромной раскалённой сковороды. Он так и не почувствовал ни страха, ни скорби. Он просто понял, что время, проведённое в этом кресле, станет концом его неуклюжей противоестественной жизни.

— Смотри, Джейк! — удивлялась тем временем так горячо любящая его реальность. — Похоже, я нашёл то, что нужно! Вот жеж засранец! Он засунул их себе в UМА! Да это всё равно, что я прятал бы ключи от дома у себя в желудке!

И сама себе отвечала:

— Да вижу я. Только не пойму, почему ты умиляешься так, словно он вместо головы засунул их себе в задницу.

Реальность сжигала его и говорила, говорила, говорила, а Бенжи слушал, и внутри у него подымалась такая тонкая и нежная жалость к ней, — одинокой, не знающей, что это такое — быть одной из многих, быть нужной, быть любимой, что сквозь плавящую его дрожь он поднапрягся и в почти оргазмическом приступе отдался ей весь, до капли, — с кодами, воспоминаниями и планами на предстоящую вечность.

И умер, так и не увидев ни того, как реальность в ответ испуганно вздрогнула и потухла, ни того, как спустя несколько минут низкий потолок над его головой пошёл тяжёлыми гулкими волнами.

На Альфе тоже бывали закаты.

Конечно, совсем не такие, как на Земле: ни тебе разлитого в небе оранжа, ни грандиозности. Но, тем не менее, Ае они нравились. Когда на неё накатывало желание одиночества, она уходила куда-нибудь далеко-далеко, к самой кромке, — туда, где холодный стектонит соприкасался с краем подошвы, — и сидела там, притихшая и задумчивая.

Это вовсе не было медитацией: мир никогда не переставал интересовать её, — слушая себя, она всегда слушала и несущий её поток.

Любовь — забавная штука, думала она в тот вечер. И лиц у неё ровно столько, сколько вообще бывает оттенков у интереса. Вот взять, например, ответственность. Значит ли любовь желание и возможность нести ответственность? А если да, то чем и за что отвечать? И является ли желание за что-то отвечать желанием отвечать на что-то? И если да, то на что?

Стройная система физических взаимосвязей, наблюдать за которой Ая и умела, и любила, переставала быть стройной, да и вообще переставала быть системой, как только внимание Аи проваливалось в бездонную дыру близких отношений.

Ей нравился Бенжи. Это было просто и естественно. Но когда она начинала спрашивать себя, почему, вот тут-то и начиналось и непростое, и неестественное.

Обычно люди нравятся друг другу либо потому, что красивы, либо потому, что похожи, либо просто потому, что обозначают друг для друга зону комфорта. Нельзя сказать, что в ситуации с Бенжи всё было совсем по-другому, но и не замечать имеющуюся в наличии разницу тоже было нельзя.

Интересно, думала Ая, глядя на то, как Земля купается в лучах заходящего за неё солнца, чем он занят сейчас? Какие мысли носятся у него между его легированных кремниевых пластин? Вон он, Париж, — светится крохотной звёздочкой чуть повыше припорошенного белыми перистыми облаками итальянского сапога. У него тоже вечер.

Ну, вот за что, думала Ая, за что и на что можно отвечать на таких расстояниях? Она часто думала о том, что было бы, живи они с Бенжи вместе где-нибудь в Канберре, Москве или Дананге. Всё то, что доставляет радость каждому нормальному человеку — поцелуй на ночь, стакан молока по утрам, прогулки в парке, море, горы, ролики — всё это наверняка казалось бы ему глупым, жалким и бесполезным.

Конечно, он мог бы находить во всём перечисленном своё, особое, удовольствие — например, в поисках и подсчёте оттенков рыжего в осенних московских Сокольниках или в поисках центра тяжести у велосипеда, — но искреннее удовлетворение ему, скорее всего, приносили бы совсем другие вещи.

Хотя, как, впрочем, и ей.

Она прищурилась и попробовала разглядеть его, — крохотную пылинку в бескрайних барханах ворочаемой самумом вечности пыли. И не смогла, — слишком уж далеко был Бенжи, и слишком уж плотный шум ткал висящий в зените Альфы генератор Бибича.

Однако пока она вглядывалась, в этом рукотворном шелесте вдруг выросло что-то тёмное и смутное.

Сердце у Аи сперва тревожно забилось, а потом неожиданно рухнуло вниз: она вдруг остро и бесповоротно осознала, что прямо сейчас где-то там, далеко, с Бенжи творилось что-то неладное, — нехорошее и непонятное, а она, со всеми своими никому не нужными способностями, даже не могла разглядеть, что.

А всё этот чёртов генератор, подумала она.

Впервые он показался ей не просто лишним, а безумно, смертельно опасным: каким-то то ли седьмым, то ли семьдесят седьмым чувством она почувствовала, что грядущее ближайшее будущее сузилось до таких малых размеров, что действующий металлический паук Бибича и живой Бенжи в нём больше одновременно не помещались.

Ая настолько давно не бывала в растерянности, что на миг даже растерялась. Но всего лишь на миг, после которого вскочила, расправила выросшие за спиной тонкие прозрачные крылья и храброй маленькой феей взлетела в направлении гудящего высоко вверху чудовища.

А потом оказалось, что автомат, отключающий генератор, генератор не отключает.

Чёртов дегенератор, плакала она, обрывая руками идущие к нему от солнечных батарей неимоверно толстые необрывающиеся провода, ты же его убиваешь! А потом всё-таки оборвала…

Оборвала и айкнула от взорвавшейся в ней пронзительной, острой боли, — словно из самой глубины висящего над Альфой большого голубого ада вытянулось и ужалило её что-то большое и жуткое. Там, далеко-далеко, таял в агонии Бенжи — с запрокинутой головой, туго спелёнутый, утыканный невероятным количеством проводов.

— Бенжи!!

И реальность, больше ничем не защищённая, дрогнула и поплыла.

— Это не любовь! — плакала она, падая в чёрные холодные ладони бездушной ночи. — Не слушай их, Бенжи, не слушай! Это смерть!

Лежащую без сознания Аю нашёл её собственный дом: он, как большая зелёная мохнатая улитка, приполз на источаемый ею тонкий болезненный запах. Он не был единственным, кто заметил неладное: просто он успел первым.

Так вышло, что пока он полз, реализаты были заняты совсем другими делами: возвращали с того света умершего в Лимерике в руках у ирландских кракеров Бенжи, восстанавливали уничтоженную Аей Манстерскую АЭС и прикидывали способы справиться с расходящейся от Ирландии по всему миру волной всеобщего изумления.

Всё вышло так, а не иначе, потому, что женщинам трудно думать. Даже если они реализаты.

Ая была реализатом, но она была женщиной. Конечно, она видела копошащихся у умирающего Бенжи людей, но боль, втекающая в него по проводникам, была такой острой, а источник этой боли вызывал такое омерзение, что в попытке защитить Бенжи Ая смела Манстерскую атомную станцию одним махом, не думая ни о каких последствиях.

А последствия не заставили себя долго ждать: в полностью погашенных крупных городах Манстера вырубившиеся системы жизнеобеспечения и распределения привели к заторам на земле, паре десятков аварий в воздухе и пусть кратковременной, но всё-таки панике во всевозможных общественных местах.

За те полчаса, пока Манстер был обесточен, случилось непоправимое: Хьюстон узнал об отключении генератора Бибича, Дублин — об исчезновении и последующем восстановлении МАЭС, а ирландская, британская и даже французская пресса — о том, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

Непоправимым было не первое и даже не второе, — непоправимым было третье.

Полчаса в мире, туго завязанном на высоких скоростях и цифровых технологиях, означали следующее: замять инцидент было никак нельзя.

Первое, что услышал андроид после того, как снова смог слышать, — это поднятый Аей переполох. Видеть же он не мог ничего: в Лимерике, как, впрочем, и во всём Манстерском округе, впервые за несколько сотен лет была настоящая ночь.

Бенжи шевельнул руками и почти вспомнил, где он и что с ним. Небольшой провал в воспоминаниях — от скотча и паралича до возможности двигаться — в виду сложившихся обстоятельств показался ему таким малозначимым, что он благоразумно решил приравнять это неизвестное к нулю и не придавать ему вообще никакого значения.

Люди в темноте вокруг него суетились и чертыхались.

Воспользовавшись суматохой, Бенжи поспешно повынимал из себя ставшие безобидными жала и осторожно сполз с кресла на пол.

Упс, подумал он, наткнувшись по пути на неподвижное человеческое тело, и вспомнил, что, в отличие от похитителей, может ориентироваться не только при помощи света. Он порылся в памяти, достал оттуда первую попавшуюся мелодию и засвистел на очень высокой октаве, стараясь не опускаться ниже ста килогерц и прислушиваясь к возвращающемуся эху.

Ведущая наружу дверь оказалась у противоположной стены. Прикинув помехи и расстояние, Бенжи рванул к ней.

Коридор за дверью был длинным и узким, по нему в обоих направлениях ктот-о бежал, но теперь похитители уже не представляли для андроида никакой опасности: он был единственным зрячим среди слепых. Уворачиваясь от то и дело норовящих врезаться в него людей, он добежал до лестницы, дважды перемахнул через перила, толкнул тяжёлую металлическую дверь и очутился на улице.

Окутавшая его темнота показалась ему лучшим временем в его жизни.

Она была такой плотной — ни огонька, ни фонарика, — что будь Бенжи человеком, он бы облегчённо вздохнул. Он остановился и огляделся: судя по всему, отключение электричества было настолько масштабным, что об определении координат через какие-нибудь местные базовые станции нечего было и думать.

Однако и медлить тоже было нельзя, — андроид понимал, что как только дадут свет и окрестная электроника заработает, шансы его тут же резко осыпятся вниз.

Он огляделся в поисках какой-нибудь находящейся на ходу техники и увидел неподалёку, возле большого металлического ангара бесхозный потушенный флаер. Машина откликнулась на стандартный запрос и открылась.

Бенжи в пожарном порядке забрался внутрь и уже собрался было завестись, как внезапно в голову ему пришло, что включенная габаритная сигнализация сделает его лёгкой мишенью для возможного снайпера. Андроид моргнул и полез под обшивку искать цепь габаритов.

Когда он взлетел, шла пятая минута мрака.

Теперь было проще: Бенжи сориентировался по запомненным флаером координатам и развернулся на юго-восток, в сторону Ла-манша. С высоты Лимерик оказался не таким уже и тёмным: светились автобаны, по ним по-прежнему плотным потоком шёл транспорт, — народ, напуганный внезапно упавшей на город ночью, торопился попасть домой.

Коды, подумал Бенжи, чёрт меня побери. И руки его, лежащие на панели управления, впервые за всё это время предательски дрогнули: он выдал банковские коды и совсем упустил это из виду.

— Чёрт!! Чёрт меня побери!! — прошептал он вслух не то себе самому, не то висящей снаружи флаера тьме и обнулил координаты цели, не выключая двигателя. Флаер резко взмыл вверх.

На высоте в четыреста метров далеко на севере показалась светлая полоса. Бенжи развернул машину и задал ей новую цель: нужно было как можно быстрее, пока Лимерик ещё был отрезан от внешнего мира, найти работающий банкомат и открытый выход в сеть.

Светился Голуэй. Он ещё не спал: этим вечеров он получил не только хлеб, но и отличные зрелища: местное телевидение с упоением демонстрировало в сети и на светодиодных уличных экранах лежащую у южного горизонта черноту. Все понимали, что дело в соседней АЭС, но как на самом деле обстоят дела, не знал никто.

Шла двадцать седьмая минута мрака.

На самом деле Бенжи тоже не очень ориентировался в происходящем. Всё, что он знал, — это то, что пока у горизонта темно, у него есть шанс.

Он посадил угнанный флаер на вокзальной площади, отмахнулся от выпучившего глаза дежурного — да, да, с габаритами проблема — и кинулся к ближайшему банкомату.

— Просыпайся, просыпайся, ленивая железяка, — басил он, пока банкомат загружался. — Чтоб тебе было пусто в твоих кассетах так же, как пусто в твоей голове. Так… UBS AG… Bank account… Block code…

Банкомат пискнул и согласился.

— Где у вас тут дипломатическое представительство? — обернулся Бенжи к подбежавшему дежурному. — Меня зовут Бенжи Шабра. Я — гражданин Франции, был похищен в районе Безансона над трассой Е23.57, координаты места похищения плюс 47.206917, плюс 6.120501, координаты места принудительной доставки плюс 52.676382, минус 8.635480. У меня расплавился чип с деньгами и метрическими данными.

А потом развёл руками и смущённо улыбнулся.

Ну, и кашу ты заварила, Ая, думал он, слушая, как дежурный вызывает полицейский наряд, ну, подумаешь, было бы одним униксом меньше, ни одна живая душа, кроме тебя, не то, что не расстроилась бы, — вряд ли бы и заметила.

— Ну, и кашу ты заварила, — произнёс наконец Лукаш.

— Они убили бы Бенжи, — сказала она в сложенные горкой холодные ладошки и испуганно подняла на него глаза. — Ну, неужели теперь ничего нельзя сделать?

— Они и так убили его, — чёрство отрезал Лукаш. — А всё, что можно было сделать, уже сделано, да только теперь это уже никого не волнует. Что толку теперь сопливить и показывать свою слабость. Будем ждать гостей.

Делегация прибыла на следующий день в одиннадцать утра по Гринвичу. Два улыбчивых плечистых близнеца скандинавской наружности и молчаливый пилот.

Встречать их вышло всё население Альфы: причастности хотел каждый.

— Здравствуйте, — как можно обаятельнее улыбнулся Лукаш, открывая воздушный шлюз.

— Ну, и где гарантия, что подобное больше не повторится? — печально вздохнул один из близнецов, переступая границу действия гравитатора. — Откуда нам знать, какую форму примет ваше вмешательство в следующий раз?

— Оставим ненужные реверансы. Все эти правила протокола в настоящее время выглядят слегка старомодными. Я думаю, что гарантий на завтра нам не только они — нам их в принципе никто не даст, — отмахнулся второй близнец и, с интересом оглядываясь вокруг, добавил: — А у вас тут ничего, славно.

— Мы привыкли к своему быту, — сказал Роберт.

— Тогда вы не удивитесь, если я скажу, что и мы тоже привыкли к своему, — всё так же опечаленно посмотрел на него гость. — А у нас вчера вечером у двухсот человек не просто быт пошатнулся, — им теперь вообще не везёт, когда они думают: вся вчерашняя вечерняя смена Манстерской АЭС внезапно ни с того, ни с сего оказалась в кромешном мраке в чистом поле.

— И это хорошо ещё, что было темно, — подхватил второй. — Потому что одно дело просто посидеть полчаса в темноте и совсем другое — наблюдать, как работают реализаты. Земля хочет знать, почему случилось то, что случилось.

— Потому, что нас тоже пугает смерть, — тихо произнесла Ая. — Я испугалась.

Оба близнеца одновременно вздрогнули, переглянулись друг с другом и обернулись к Ае:

— Там есть кто-то из ваших, о ком не знает Земля?

— Нет, — сказал Лукаш.

Да, подумала Ая, и близнецы недоумённо оглядели их обоих:

— Это кто-то из наших?

— Это машина, — сказала Ая, сказала так просто, словно реализаты целыми днями только тем и занимались, что следили, как бы земляне ненароком не обидели кого-нибудь из братьев DII.

— То есть третья сторона. Ещё интереснее.

Лукаш кивнул Роберту, и тот сперва усмехнулся, потом вздохнул, а затем легко и непринуждённо, как давних хороших знакомых, взял обоих близнецов под руки и повёл их прочь от собравшейся толпы и от шлюза, — в сторону смущённо мнущихся неподалёку зелёных домов:

— Да ну, что за глупости. Нет ничего безрассуднее, чем делить неделимое. Мы ждали вас не для того, чтобы винить или, что ещё бессмысленнее, чувствовать себя виноватыми. Земляне давно не жалуют нас своим вниманием. И мы считаем, что зря.

— Вам не хватает внимания? — удивился один из близнецов.

— Нас огорчает разобщённость, — пожал плечами Роберт. — От неё на все эти разделяющие нас с вами полторы тысячи километров веет липким, противным страхом.

— Людей пугает вседозволенность.

— Людей пугает их собственная ограниченность.

— Может, и так. Да только вся эта ваша колоритная экспрессия бесстрашия им вряд ли прибавит.

— Бесстрашие снаружи вообще не прибавляется, — заметил Роберт, подзывая жестами собственный дом. — Пойдёмте, я покажу вам, как мы живём.

Дом Роберта, самый старый на Альфе, был и самым большим. Снаружи похожий на большую, мохнатую, поседевшую гусеницу, внутри он представлял собой почти идеальную анфиладу небольших, но уютных и удобных комнат. Испуганный внезапным визитом чужаков, пахнущих холодом и металлом, он мелко дрожал, бока его ходили ходуном.

— Дом у меня стрёмщик, у него заячья душа, — улыбнулся Роберт, входя вовнутрь, и махнул рукой куда-то вправо, в сторону тёплого и мягкого рыжего: — Здесь, поближе к кухне и теплу, живут дети. Они двойняшки, один из них — будущий реализат, второй — нет. Вы видели их там, у шлюза.

Второй из близнецов пригнулся и осторожно вошёл вслед за Робертом:

— Земля вовсе не держит на вас зла, — вздохнул он, недоверчиво обводя взглядом мягкие упругие стены с густыми вкраплениями рецепторов. — Просто она в очередной раз вспомнила о вашем существовании. И, что интересно, сделала это так массово, как только было возможно.

— Да, Земля иногда грешит тем, что забывает о важном, — согласился Роберт. — Но нам от этого ни жарко, ни холодно. Мы есть вне зависимости от того, помнят там о нас или нет.

Он прошёл туда, где дом переливался тёплыми оранжевыми красками, достал с кухонной полки нанизанную на жёлтые усы прозрачную посуду и наполнил её пузырящимся голубым:

— Не бойтесь, господа: это вполне съедобно.

Дом набрался храбрости, вздохнул и, ворочая мягкими боками, расплылся в ширину, образуя вокруг людей большую оранжевую гостиную…

К вечеру решили следующее: веками культивируемое разделение не имеет никакой цели, а, следовательно, и смысла. Уже далеко не первое поколение землян не только знало об имеющемся на орбите дурдоме, но и принимало его существование, как должное. Отныне реализатам предстояло снять с себя ярлык сумасшедших.

Прибывший полицейский наряд нашёл Бенжи сидящим на подножке угнанного флаера.

— О чёрт! — выругался пожилой сержант, глядя на его поцарапанное лицо и разбитые датчики. — Да это же кибер! Впервые вижу, чтобы в переделку попала машина… Что с тобой случилось, сынок?

И Бенжи, не нашедший в таком обращении ни неправды, ни фамильярности, повторно объявил обе координаты.

— Так это всё из-за женщины?! — невольно присвистнул сидевший за столом в местном полицейском управлении сержант. Управление было насквозь пропахшим фанерой и свежей краской. Сержант заполнял длинный рабочий формуляр.

— Вот так фунт! Ничего себе расклады…

— Можно сказать и так, — согласился Бенжи.

— Никогда не слышал, чтобы человек крутил какие-то личные дела с машиной. Ну, или машина с человеком.

— Она не человек, она реализат, — уточнил андроид.

— Ну, не знаю. Как по мне, так разница не очень велика. Вернее, слишком велика. Ты знаешь, что они любят?

— Кто? — не понял Бенжи.

— Женщины, кто же ещё. Они любят эмоции. Они жить не могут без эмоций.

— mi ba'e ji'a nelci loi za'u se cinmo[11], - Бенжи наклонился к самому лицу сержанта, подмигнул ему и, прищурив глаза, чувственно продекламировал:

— А знаешь, почему твой вечер смят,

и сердце в рёбрах мечется, как птица?

Здесь, за стеною, я.

И мне не спится…

— Ээх… — махнул рукой тот и нажал "on" на пиликающем экране смартфона. — Ну, делай, как знаешь, парень…

— Это Лимерик, господин сержант, — отозвался смартфон. — Они нашли сбитую машину. Два часа назад безансонские копы отбуксировали её на штрафстоянку. В кабине чисто: ни волос, ни крови, так что ПЦР по ней пока отменяется.

— А сами вы как? Как там с нашей Смит-О'Брайан-авеню?

— Забавное место, господин сержант. Бетонная коробка, нашпигованная проводами и аппаратурой. Людей, естественно, уже нет, но мы тут изрядно покопались и разжились биоматериалом.

— Замечательно, тащите его сюда, — кивнул сержант и отключился.

— Эээ… кхм… — подал голос Бенжи. — А что насчёт меня?

— А что насчёт тебя? — пожал плечами сержант. — Денег у тебя нет, метрических данных у тебя нет, генетического профиля, как у любого нормального человека, и того нет. За тобой твои французы прибудут. А когда прибудут, пусть и решают, что там насчёт тебя.

Французы прибыли под утро, — с какой-то хитрой электронной штукой и идентификационными кодами семьи DII. Бенжи — в хорошем расположении духа и плотно подзаряженный — покорно протянул руки и терпеливо ждал, пока люди удостоверятся, что он — это он. Затем было французское консульство в Дублине, интервью местному телевидению и оформление нового чипа.

А ближе к вечеру андроид оказался предоставлен сам себе.

Первое, что он сделал, это позвонил Ае:

— di'ai calom to'o la dublin doi nixli[12]

— Чёрт тебя побери, Бенжи, — ответил ему чёрный экран голосом Аи. — Ты так меня напугал…

— Извини, — Бенжи потыкал кнопки настройки, но экран так и остался чёрным. — Что у тебя с настройками?

— Нормально с настройками, с лицом плохо, — с той стороны вздохнули, и на экране проступило заплаканное девчачье лицо.

— Ты плакала, — констатировал Бенжи. — Из-за меня. Тебе больно, да?

— Теперь уже всё в порядке.

— Я хотел не этого. Наверное, я виноват?

— Ну, что ты такое говоришь, Бенжи, — ласково сказала Ая и взгляд её потеплел. — Давай ты ещё за пустыню Гоби возьми на себя ответственность — там слишком сухо. Или за Антарктиду — там слишком холодно.

— Ну, если ты считаешь, что это действительно нужно… — улыбнулся Бенжи. — Только хочу заметить, что при таком раскладе я сразу перейду в категорию безответственных.

— Не исключено, — кивнула Ая. — Но ты не переживай: я могу утешить тебя тем, что в естественных условиях в дикой природе ответственность вообще не растёт.

— Да, в естественных условиях в дикой природе её ниша занята совсем другими безобразиями, — согласился андроид и замолчал, внимательно разглядывая Аины зелёные глаза.

Честно сказать про себя, что ему всё равно, он уже больше не мог.

А потом у Аи на глазах снова выступили слёзы и она отключилась.

— Я люблю тебя, — глупо улыбаясь, объявил Бенжи пустому экрану, зная, что Ая по-прежнему слышит его, потому что для того, чтобы слышать, вовсе не нуждается ни в оптике, ни в замкнутых электрических цепях, ни в радиоканалах.

Он ещё немного постоял, разглядывая в чёрном прямоугольнике экрана своё отражение, а затем, всё так же глупо улыбаясь, повернулся и зашагал в сторону аэровокзала, — брать напрокат очередную машину: нужно было разблокировать банковские коды и возвращаться домой, в Орли.

На этот раз всё обошлось: банк, наслышанный о происходящем, встретил его новым пакетом кодов и новым капропластовым суррогатом, а дорога была такой лёгкой, что при заходе домой, на посадку Бенжи даже не удержался и по-мальчишечьи залихватски описал восхитительно правильную дугу.

В дежурной диспетчерской его ждал экстренный вызов.

Впервые за последнюю пару сотен лет Альфа переживала такой беспокойный период: Земля (для одних из обитателей Альфы почти забытая, а для других и вовсе чужая) постановлением Генеральной Ассамблеи по рекомендации Совета Безопасности ООН ждала у себя представителей сообщества реализатов. А на реализатов, давно привыкших ни на кого не оглядываться и ни от кого не зависеть, вдруг свалились неожиданные сложности — деньги.

Принятые на Земле платёжные системы на Альфе не работали. Ни одна. Просто потому, что в них никто не нуждался.

Еда, одежда, жильё — всё это было для каждого так же естественно, как дыхание или биение собственного сердца: финансово-экономическая система Земли попросту никого не трогала. Если что и можно было считать единственным существующим на Альфе "денежным" оборотом, то только оборот взаимной чуткости, заботливости и заинтересованности.

Земля же ничего подобного предложить не могла.

Однако сложность была не только в этом. Сложность была ещё и в том, что предложить подобное Земле пока ещё тоже было нельзя: в отличие от реализатов, каждый из которых был цельным самодостаточным существом, земляне представляли собой единый невероятно сложный цельный организм, в котором основной регулирующей средой были деньги.

Первым секретарём дипломатического представительства Альфы на Земле, а также одновременно старшим советником, дипломатом и руководителем посольства реализатов после непродолжительного обсуждения, сопровождавшегося то пырсканьем, то гомерическим хохотом, стал первый из первых, Лукаш Лански. В качестве атташе, а также в качестве условного знака, означающего, что ничто человеческое Альфе не чуждо, вместе с Лукашем на Землю были откомандированы родители Аи и её младший брат.

Агреман был запрошен и благополучно получен.

Честь принять и (во избежание возможных недоразумений) на первых порах финансово обеспечить новоявленное диппредставительство выпала Чехии, — колыбели реализатов.

Из всей дипломатической миссии только Мэтт по-настоящему радовался предстоящей поездке, у него на это были целых три веских причины. Во-первых, он никогда не был на Земле. Во-вторых, он не был реализатом. А в-третьих, как бы там ни было, он был самым обыкновенным маленьким мальчиком.

Ая много рассказывала ему о Земле из того, что помнила сама. Он был наслушан о небе, радугах, горах, реках и океанах, о смене сезонов в умеренной зоне, о небоскрёбах, автобанах, гипермаркетах, школах и университетах, — и воображение мальчика послушно рисовало ему воздушные эстакады, заполненные машинами, как две капли воды похожими на орбитальные челноки, и улыбающихся медлительных многоярусных бетонных гигантов, внутри которых жили не волшебники-реализаты, а обычные люди — такие же, как он, Мэтт.

Когда в старом металлическом строении материнской станции запиликал сигнал вызова со шлюза, Мэтт и Ая как раз сидели на её прохладных металлических ступенях.

— Бенжи, Бенжи! — несколько минут спустя таял от восторга Мэтт, чуть ли не насильно втаскивая бедного андроида из шлюзовой камеры. — Скажи: ведь это правда, что в этот раз ты возьмёшь меня с собой?!

— Правда.

— А это правда, что дома на Земле такие большие, что в них одновременно может жить тысяча человек?!

— Правда.

— А правда, что людей на Земле так много, что если они будут летать к нам в гости по очереди, то каждый сможет побывать здесь только раз в сто тысяч лет?!

— Кто это сказал тебе такую глупость? — искренне удивился Бенжи и посмотрел на Аю. — Люди там столько не живут.

Ая одной рукой обняла андроида, а второй осторожно провела по его разбитому лицу, и пластик с металлом, послушные, как сырая глина, склеились и выровнялись под её тонкими пальцами.

— А что? — пожала плечами она. — Это он сам.

— Я отвезу их в Рузыне, — отвечая объятием на объятие, сказал Бенжи. — Мне жаль.

— Не надо ни о чём жалеть. Прага — хороший город. Им будет там хорошо. Правда, Мэтт?

— Правда, — поспешно согласился мальчик. — Нам будет там хорошо.

Трагедии, к которой с самого получения вызова готовился Бенжи, так и не произошло, — то ли потому, что никакой трагедии и не было, то ли потому, что мир реализатов подразумевал совсем другие печали, и Бенжи плавал в них дурак дураком не хуже, чем в человеческих симпатиях и предпочтениях.

Вещи были собраны, цели ясны, задачи поставлены, а люди уравновешены и спокойны. По крайней мере, со стороны всё выглядело именно так.

Мэтт убежал собираться, оставив Аю и Бенжи вдвоём. Они сидели на траве тут же, у шлюза, оперевшись спинами о его толстую прозрачную крышку.

Два этаких ангела, охраняющих герметически запечатанный вход в рай.

— Ты знаешь, иногда мне кажется, что они меня попросту не доделали.

Бенжи махнул рукой куда-то себе за спину, туда, где с наружной стороны Альфы большой металлической бородавкой висел так до сих пор и не выкупленный челнок, и в интонации его скользнула несвойственная машине усталость.

— Мне кажется, что где-то глубоко во мне изначально заложена какая-то дурацкая несовместимость моего программного обеспечения и окружающего меня мироздания.

— Не говори глупостей, Бенжи. У окружающего тебя мироздания идеальная совместимость абсолютно со всем на свете. И ты никогда не будешь исключением, как бы тебе этого ни хотелось.

— Да не хочу я быть исключением, — отмахнулся андроид. — Проблема в другом. Проблема в том, что время от времени я вообще не хочу быть. Стартовать из фонового режима не хочу. И, что самое страшное, самого фонового режима тоже не хочу. Мне кажется это неправильным. Я думаю, что это какая-то системная ошибка.

— Конечно, ошибка, — согласилась Ая. — Только она твоя, а не тех, кто тебя делал. Ошибка — думать, будто бы от того, что тебя не станет, в этом мире что-нибудь изменится в лучшую сторону.

Бенжи поднял голову и молча посмотрел на неё.

— Не надо, Бенжи. Никто не виноват в том, что мир такой, какой он есть.

— Я не виню никого, — он протянул руку и накрыл своей узкопалой серебристой ладонью лежащую рядом Аину ладонь. — Просто в последнее время мне стало странно наблюдать за собой: ты имеешь для меня слишком большое значение, и я не уверен, что это правильно.

— Трудно удивить того, кто всё знает заранее, — горько усмехнулась Ая. — Я знаю больше: я знаю также и то, что ты не уверен и в обратном.

Да, кивнул андроид, не уверен.

— Хочешь совет?

Хочу, кивнул он.

— Я думаю, что такая раскладка — что правильно и что неправильно — имеет значение только в контексте целеполагания. Допустим, тебе надо добраться из Парижа в Штутгарт. Если ты вылетел и взял на восток, ты приближаешься к цели, и, значит, поступил правильно. Если в другую сторону…

— А… я понял, — кивнул Бенжи. — Если сперва sudo rm-rf, а затем дефрагментация — это не совсем правильно. Хотя…

Он вдруг взял сидящую рядом Аю за плечи, бережно развернул её к себе лицом и чисто по-человечески поцеловал, прошептав в оказавшееся рядом маленькое девичье ушко:

— Хотя в обратном порядке, по-моему, тоже неправильно.

— Бенжи! — ахнула Ая.

— Я знал, что тебе понравится.

В августе месяце Мэтт впервые в жизни заболел.

К этому времени прошло ровно две недели с тех пор, как Бенжи оставил их четверых в пражском Рузыне.

За эти две недели Мэтт уже успел освоиться на Земле. Он успел привыкнуть к тому, что дома и их обитатели выглядят вовсе не так, как ему представлялось. Он успел привыкнуть к небоскрёбам, к людям, к ветру, к пьянящему запаху цветов в Прокопской долине, к небу — то синему, то оранжевому, в котором постоянно текут неиссякающие реки аэрокаров, и к гуляющим по небу облакам.

Взрослые — и Лукаш, и родители Мэтта — всё это время почти не бывали дома, постоянно куда-то ездили: то встречи, то переговоры, то семинары, то съезды, то конференции, а в те редкие дни, когда они бывали дома, дом был полон чужих незнакомых людей.

Мэтт время от времени болтался около них маленькой бесполезной игрушкой, — его не касались ни международное право, ни политика, ни идеология. Все его "дипломатические" функции сводились к тому, чтобы быть на виду у других и смотреть самому.

В то утро птицы заливались, как безумные: напротив окна, на тонкой тополиной ветке, в ярких красках августовского рассвета голосили молодые воробьи, — то ли есть просили, то ли нежности им не хватало.

Мэтт открыл глаза и тут же снова зажмурился: солнце, затопившее его маленькую спальню, было таким ярким, что больно было смотреть.

Минут пять он так и лежал — с восторгом слушая разноголосый птичий щебет и шум большого города, — до тех пор, пока не вспомнил о том, что вечером их семье предстоял очередной приём.

Все эти приёмы — дневные, вечерние, с рассадкой и без рассадки, с возможностью завязывания контактов или без оной, торжественные и не очень, укрепляющие и расширяющие связи, оказывающие влияние на местные власти — за прошедшие две недели успели надоесть ему почти до зелёной тоски.

По большому счёту ему не было никакого дела до свалившихся на него общепринятых правил и протокольных формальностей, — это была чужая, совсем не интересная жизнь. Он её не хотел. Он хотел совершенно другого, — встречать рассветы, слушать ветра и смотреть на звёзды.

Желание это было настолько острым, что он даже подпрыгнул на кровати. Подпрыгнул, бросился к гардеробной, отыскал там то, что на его взгляд меньше всего было напичкано электроникой, и, лихорадочно одевшись, выскочил во двор.

Во дворе было зелено и безлюдно.

Представив себя невидимкой, мальчик прокрался мимо охраны, обогнул здание посольства, пересёк маленький скверик, перелез через узорчатую посольскую ограду и очутился на улице.

Улица уже была многолюдной, но его это нисколько не огорчило: всё так же представляя себя невидимкой, он побежал вдоль чугунной ограды туда, где вдалеке по высокому ажурному виадуку медленно полз один из составов городского метро.

Платформа метро оказалась высоко вверху.

Прозрачный лифт, поднимающий на неё пассажиров, приветливо пиликнул и отнёс Мэтта туда, где толпились люди.

Затем в окно поезда, у которого пристроился мальчик, было видно, как навстречу — с запада на восток — медленно наплывает большое, грозное, отягощённое тёмными дождевыми облаками небо.

К тому моменту, когда он вышел из метро в окаймляющем Рузыне лесопарке, солнце пропало и начал накрапывать дождь.

Мэтт вовсе не боялся дождя: там, на Альфе, он тысячи раз и мёрз, и промокал до нитки.

Отчасти именно поэтому он оглянулся на уходящую дальше, на запад, за космодром магнитку и пошёл по посыпанной мелким гравием дорожке туда, где под пологом смыкающихся крон таилось неведомое.

Долгое время дождь, накрапывающий там, снаружи, вообще не давал о себе знать, настолько густым было переплетение ветвей у Мэтта над головой.

Он шёл, думая о себе, об Ае, об Альфе, о Земле и не заметил, как утро утонуло в грозном грозовом сумраке, и парк стал тихим и мрачным.

Когда ударила первая молния, было уже настолько темно, что выхваченные разрядом деревья впервые показались мальчику склонившимися над тропой хмурыми великанами. Под оглушительное "агррргрр!!" он, никогда не видевший и не слышавший ничего подобного, вынырнул из несвоевременной рефлексии и присел от испуга.

А потом загрохотало ещё и ещё.

Родители Мэтта обнаружили пропажу только полтора часа спустя, — к этому времени Прагу давно уже накрыло грозовым фронтом и на улице поливало, как из ведра.

— Боже мой! — причитала мать. — Он всего лишь маленький семилетний мальчик!

— Он уже давно не грудной ребёнок, — успокаивал её отец. — Сидит где-нибудь поблизости, пережидает грозу.

— Я просто волнуюсь и беспокоюсь.

— Все люди волнуются и беспокоятся, в этом нет ничего катастрофичного. Скажи Лукашу или Ае.

Лукаш закрыл глаза и увидел Мэтта сидящим под развесистой старой липой в Зличинском лесопарке. Высоко над ним гудело и гремело затянутое тяжёлыми серыми тучами небо. Дождь был таким сильным, что насквозь пробивал густые зелёные кроны, и по тропинкам парка текли настоящие реки. Мальчик, испуганный и промокший до нитки, сидел, прижавшись спиной к мокрому шершавому стволу.

— Эй! Мэтт! — позвал его Лукаш.

— Эй! Мэтт! — прошелестела прятавшая мальчика липа.

— Ой! — вздрогнул от неожиданности Мэтт. — Ты кто?

— Друг, — ответила липа, складывая ветви над его головой скатом плотной зелёной крыши.

Откуда-то сверху на нижнюю из её ветвей выпорхнул мокрый дрозд, отряхнулся и, наклонив свою чёрную головку, уставился на мальчика круглыми бусинами.

— Как ты можешь быть моим другом, если совсем ничего обо мне не знаешь? — несколько осмелев, улыбнулся ему Мэтт.

— Никто ни о ком ничего не знает, и это никому не мешает, — заметил дрозд и наклонил головку на другую сторону. — Ты замёрз?

— Немного, — кивнул Мэтт.

— Сейчас будет теплее, — дрозд ещё раз отряхнулся, попрыгал на самый конец ветки и озабоченно выглянул из-под неё, как бы ожидая чего-то от льющегося снаружи дождя. Словно в ответ где-то высоко вверху в очередной раз глухо зарокотало, но не ухнуло, а зашелестело, и вокруг липы, под которой сидел Мэтт, выткалась из мокрого воздуха белая сверкающая сеть.

— Ты только его не трогай, — предупредил дрозд, снова прыгая поближе к мальчику.

— Что не трогать? — не понял Мэтт.

— Грозовой разряд, что же ещё.

— Хорошо, — кивнул мальчик, чувствуя, как земля, на которой он сидит, становится всё теплее и теплее.

— Ты расскажи лучше, почему ты из дома сбежал.

— Я?! — удивился Мэтт. — Я не сбежал. Я будущее изменить хотел.

— Чьё? — в свою очередь удивился дрозд.

— Своё, конечно.

— Ах ты, маленький эгоист, — покачала головой птица. — Это у вас, видимо, семейное… А ты знаешь, что нельзя изменить своё будущее, не меняя чужого?

— Почему нельзя?

— Потому что будущее — оно всегда общее. Чем тебе будущий вечер насолил?

— Я не люблю на чужие ноги смотреть, — мрачно сказал Мэтт. — Они не интересные. И на пиджаки не люблю, и на платья. А лиц я не вижу, потому что я маленький. А ещё делать многих вещей нельзя, когда приходят гости, потому что они могут многого не понять. Вернее, понять многого не могут.

Дрозд подпрыгнул на месте, присвистнул и совсем по-человечески ухмыльнулся:

— А ты не пробовал сесть повыше? — и, глядя на открывшего от удивления рот мальчика, подмигнул ему: — А давай, сегодня слегка изменим привычный ход вещей?

Дома Мэтт появился почти сразу же после грозы, — мокрый, оживлённый, счастливый, можно сказать в кураже, с сидящим на плече маленьким чёрным дроздом.

В посольском дворе, откинувшись на спинку литой чугунной скамейки и закинув ногу на ногу, его ждал Лукаш:

— Ну, что, путешественник, знаешь, чем кормят дроздов?

— Кормят тех, которые живут в клетках, — парировал мальчик. — А я никого не держу.

Потом был вечер, и вечерний приём впервые не казался Мэтту обременительным. Он ходил между чопорными, застёгнутыми на все пуговицы гостями и с обаятельной улыбкой дарил каждому из них живой хрустальный цветок. Гости присаживались на корточки, чтобы познакомиться и пожать мальчику руку, а цветы качали прозрачными головками и звенели.

А ночью у Мэтта поднялась температура.

Ая не помнила, чтобы она вообще когда-нибудь плакала так, как плакала сегодня, сидя под куполом в прозрачном стектонитовом туннеле у молчащего генератора Бибича: в голос, навзрыд, с каждым выдохом повторяя "я больше так не могу!".

Правда, длилось это недолго, и уже спустя полчаса после приступа то, что мучило её, стало настолько зыбким и смазанным, что спроси её кто-нибудь о причине случившейся только что истерии, она вряд ли смогла бы дать хоть сколько-нибудь вразумительный ответ.

Что "не могу"? Почему "не могу"?

Отплакав, она долго сидела в тишине, прислушиваясь к тому, что происходило у неё внутри.

Обычно если тоска и накатывала, то случалось это во снах, в здравом же уме и трезвой памяти — наоборот — всегда приходило облегчение.

Тем неожиданнее было то, что было — и это ещё не растаявшее до конца ощущение болезненности происходящего, и эта бездонная дыра, в которой гулко и учащённо стучало сердце.

Она и сама понимала, что доля реализата — не самая худшая участь: предвидеть будущее, заглядывать в прошлое — ну, разве можно огорчаться тому, что имеешь глаза или уши?

Однако выходило так, что, оказывается, было можно. Была некая тонкая грань, которую она даже для себя самой боялась определить.

Там, за этой гранью, трава тоже была зелёной, вода тоже была мокрой, а кровь стучала в венах примерно в прежнем ритме, — но существо, таящееся в глубине её души, открывало какие-то немыслимо невозможные глаза и видело за всем этим вечную безбрежную бездну.

Она знала, что бездна эта не была ни страшной, ни странной.

Странными были чувства: они то тупились до полного угасания, то сжигали Аю изнутри, — точь-в-точь как в накрывшем её полчаса назад припадке.

В такие моменты ей начинало казаться, что вот это, переживаемое ею жгучее, глубокое и безымянное и есть то единственно правильное, ради чего в этой жизни вообще стоило что-нибудь делать.

Конечно, она осознавала, что это не так. Конечно, она понимала, что это так же нелепо и так же неправильно, как неправильно пытаться рисовать всеми цветами одновременно: каждая нота в этой вселенской фуге, как каждый мазок на картине — от еле видимых до переплетающихся между собой густых, насыщенных, разноцветных, — должна была иметь свой, особенный, тембр и свою, особую, громкость. Однако то, что накатывало на неё, накрывало её с такой силой, что ноты эти сбивались и трепетали, как затянутая смерчем мошкара.

То, что накатывало на неё, вовсе не было безысходностью хотя бы потому, что Ая не была обычным человеком.

Конечно, многое, присущее людям, досталось ей от них по наследству: ей так же надо было есть и дышать, она так же нуждалась в любви и понимании, а любовь и понимание, которых ей недоставало, были точно такими же утопическими, и получить их было так же нереально, но была и огромная разница. То, что давал ей Бенжи, ложилось на благодатную почву не только её собственной любви, но и её собственного понимания.

Она видела будущее — и своё, и Бенжи. Она видела его так же ясно, как видела, например, капельки влаги на запотевшем от дыхания стектоните или сложенные на коленях руки, и будущее это было неизбежным.

Выходило так, что её "я больше так не могу" означало то, что именно таким образом будущее изо всех сил стремилось быть реализованным.

Ая вздохнула и под шелест щекочущего между лопаток ветра без крыльев, солдатиком, скользнула вниз, в дыру.

Будучи машиной, Бенжи вполне мог позволить себе не тратить время впустую.

"Дан-дан-дан", прозвонившее у него внутри, застало его в процессе трансформации бездействующих денежных средств в ссудный капитал. Для покупки челнока ему ещё не хватало чуть более пятнадцати миллионов евро.

— Привет, Бенжи, — сказало голосом Аи стучавшееся к нему сообщение.

— Привет, — откликнулся андроид, сдвигая приоритет финансовых операций в сторону и освобождая место для возможности поговорить.

И возможность не замедлила бабахнуть:

— Можешь забрать меня отсюда? — спросила она.

Бенжи хладнокровно прикинул в уме последние политические веяния, собственные финансовые возможности и техническое состояние — своё и челнока:

— Да.

А потом, за те полсекунды, пока длился её облегчённый вздох, он понял, что дело вовсе не в том, что где-то случилось что-то нехорошее, требующее срочного вмешательства: судя по тому, что недавно пережил ирландский Манстер, всюду, где требовалось Аино вмешательство, она могла дотянуться сама.

Следовательно, выходило, что дело сейчас именно в нём, в Бенжи. Вот только откуда такая срочность?

— Откуда такая срочность? — улыбнулся он.

— А когда начинается срочность? И в каких единицах её измерять? — вопросом на вопрос ответила Ая, и в голосе её было столько удручённости, что улыбка медленно сползла у Бенжи с лица.

— Я всё понял. Хорошо, — согласился он и переключился на активацию местного вызова, по космопорту.

Сидящего за столом человека он безошибочно идентифицировал, как директора по операциям Орли Алера Лероя.

— Здравствуйте, мистер Лерой. Я бы хотел оплатить из частных средств полёт на околоземную орбиту.

— А почему вы пришли именно ко мне? — поинтересовался тот. — Фрахтом кораблей занимается чартерный отдел. Это не здесь.

— Дело в том, мистер Лерой, что это будет бербоут-чартер на Альфу, и в конечном итоге я бы хотел провезти на Землю реализата. Чартерный отдел говорит, что им нужна ваша виза.

Директор по операциям Орли оторвался от развёрнутого перед ним голографического экрана и внимательно окинул андроида взглядом с ног до головы:

— В принципе, в частно-финансируемом полёте в космос нет ничего экстраординарного. А с учётом специфики вашей основной работы бербоут-чартер ничем не отличается от обычного фрахтования судна вместе с пилотом. Если у вашего пассажира не будет проблем с миграционным контролем, вы можете провезти через терминал Орли кого угодно, хоть самого господа Бога. Давайте ваш договор.

— Спасибо, мистер Лерой, — расплылся в улыбке Бенжи, протягивая ему заполненный бланк.

Сборы прошли второпях, потому что время взлёта, выданное ему дежурным диспетчером, только-только позволяло отстреляться с оплатой фрахта, технической инспекцией, гостевой визой для Аи, топливом и пошлинным сбором.

Однако по большому счёту то, что смущало выдававшего задание на полёт диспетчера, самого Бенжи лишь подзадоривало: он гладко укладывался в собственные расчёты. Перед самым вылетом он позвонил Ае, чтобы сказать только одно слово:

— Жди.

Когда он вырулил со своего семнадцатого пути на взлётно-посадочную полосу и пошёл по ней, набирая скорость, было два часа пополудни. Сто сорок, сто восемьдесят, двести двадцать, подъём…

Машина задрала нос и плотно легла на поток, а Бенжи зафиксировал угол тангажа и позволил себе бросить взгляд на открывающийся вдалеке горизонт. Воздух был на редкость чистым — без пыли, облаков и тумана; солнце светило так, что забивало чувствительную электронику сплошным белым.

Пока Земля внизу удалялась и делалась круглой, он не думал ни про Аю, ни про Альфу, ни про то, что будет дальше: будущее он умел прогнозировать только на основе достаточных данных, а данных у него пока не было почти никаких.

— ju'i la alfa.i ba'apei mi[13], - обозначился он, когда Альфа стала размером с крупное яблоко.

Альфа долго молчала, и только потом, когда Бенжи уже почти закончил стыковку, отозвалась голосом Джоша:

— re'i.i la aias cu caca'o denpa do fe'eco'a la alfa[14]

Ая ждала его почти на том же месте, сидя на траве у самого шлюза.

— Я безумно скучаю по тебе, когда тебя нет, — прошептала она, поднимая на него глаза.

— Иногда я вижу, что вы, люди, удивительно похожи на нас, — ответил Бенжи, опускаясь рядом. — Когда планируете, когда алгоритмы синтезируете в процессе решения задач. А иногда я вижу, что вы совершенно другие. И цели ваши другие, и способы их достижения какие-то парадоксальные. Тоска, скука, огорчение, страх — это же так затратно и так непродуктивно… Сколько ни бойся, сколько ни тоскуй, сколько ни огорчайся — ни страх, ни тоска, ни огорчение тебя никогда ни от чего не спасут.

Ая, не говоря ни слова, подвинулась к нему поближе, и он в ответ обнял её за плечи своей тонкой серебристой ручкой.

Пару минут они так и сидели — молча, глядя на то, как неподалёку, в нескольких десятках метров от шлюза, озадаченно топчется брошенный Аей дом.

— Испуганному и тоскующему очень трудно удержать ситуацию, — сказал Бенжи. — Хотя в итоге однозначная мотивация, наверное, стоит и тоски, и огорчений, и всего остального.

Да, кивнула Ая, с мотивацией у вас, у машин, и правда не очень кучеряво.

— Между прочим, у меня твоя репатриация запланирована на четыре часа на сегодня, — снова подал голос андроид. — И в мой план входит наличие у тебя собственных планов. Видишь ли, я никогда не был озадачен многими важными вещами. Например, жильём.

— С планами у меня пока неважнецки, — Ая сорвала травинку и поднесла её на раскрытой ладони поближе к лицу, внимательно наблюдая, как та сосредоточенно и деловито отращивает глазки и ножки. — И ты будешь смеяться, но некоторые важные вещи проплывают и мимо меня тоже. Правда, боюсь, в твоей "колыбели" мне действительно будет немного тесновато.

— Я думал про Прагу, — сказал Бенжи. — Но мне кажется, что это плохая идея.

Плохая, согласилась Ая.

— Значит, мы купим квартиру в Париже, — подытожил андроид. — Если я правильно понимаю, вещей у тебя немного?

— Я, — пожала плечами Ая.

А потом она снова сидела в пассажирском кресле — том же самом, что и восемь лет назад, — так же спелёнутая той же противоперегрузочной парой под самый подбородок.

— Ну что, — подмигнул ей Бенжи, отрываясь от Альфы и разворачивая материнский челнок носом к клубящимся далеко внизу облакам. — Поехали, покатаемся?

— ORY, готовность к посадке, пассажир на борту, — сообщил он при довороте на посадочный курс, слушая, как в эфире обезличенный человеческий голос бубнит зачем-то про эшелон перехода, и повернулся к Ае: — Я буду ждать тебя у выхода.

— Хорошо, — кивнула она, расстёгивая надутую воздухом колыбель.

Грозовой циклон подтягивал за собой хвосты. Ветер за окном трепал, обламывая, хрупкие тополиные ветки. Дрозд, дремавший на подоконнике, то и дело испуганно вздрагивал.

Мэтта мучила лихорадка.

Он температурил, беспокойно раскинув горячие руки и ноги, и снилось ему, что его, снова впервые прилетевшего в Рузыне, встречает сам Президент Организации Объединённых Наций.

— Ты, Мэтт, самый сильный, умный и добрый из всех мальчиков, когда-либо посещавших Землю, — ласково шептал он и всё норовил погладить Мэтта по голове, а Мэтт слабо уворачивался, и голова его раскалывалась от боли. — Такому мальчику обязательно положена большая красивая медаль.

Президент слащаво улыбался и махал руками, а потом каким-то едва уловимым движением достал чуть ли не изо рта у Мэтта большую искусственную бабочку:

— Вот. Держи.

Бабочка была такой красивой, что помимо своего желания Мэтт протянул руку и взял её.

— Ай!!! — вырвалось у него: вся бабочка была утыкана изнутри иголками, даже не утыкана — она сама состояла из сплошных иголок.

С чувством глубокого омерзения Мэтт выронил её из исколотых рук и в тот же миг почувствовал, что и во рту у него, между языком и нёбом, тоже торчит такая же тонкая металлическая игла.

В ужасе, боясь нечаянно проглотить её, он сперва языком, а потом и пальцами попробовал её достать, но она только уходила всё дальше и дальше, и, вконец испугавшись, Мэтт изо всех сил рванул руками тонкое жало наружу, беспощадно раздирая себе гортань.

Закапала кровь, и, глядя сквозь растопыренные ладони на то, как она покрывает пятнами натёртый до блеска пол, он внезапно увидел, что держит в руках собственное сердце с торчащей из него тонкой иглой.

Помогите, подумал он и проснулся.

Горло так саднило, а постель была такой мокрой и липкой, что он испугался ещё раз, теперь уже наяву.

— Ая, — прошептал он, одновременно понимая, что её рядом нет и не будет, а потом с безмерным облегчением расслышал, как сердце гулко бьётся у него в груди — целое и невредимое.

Он сполз с кровати и прошлёпал горячими босыми ногами к окну.

Там, за окном, в начинающем светлеть предрассветном небе, всё текли и текли густые тяжёлые облака.

— Фрррр! — встрепенулась спавшая на подоконнике птица. — Что с тобой?!

— Мне снилась какая-то гадость, — хрипло пожаловался Мэтт. — Я так хотел внимания, что оно оставило меня бессердечным.

— Иии, это август. В августе мне тоже всегда снятся кошмары. Это всё потому, что скоро будет зима.

— Зима? — удивился Мэтт. — А что это?

— Ты что, с луны свалился? — в свою очередь изумился дрозд, и в этот момент даже тот, кто хоть что-нибудь понимал в причинах и следствиях, не нашёл бы в нём и тени сходства с замешанным в спектакле реализатом: — Зима — ужасно скверное время. Ни поесть, ни согреться, каждый раз засыпаешь и думаешь, что навсегда.

Он тяжело вздохнул и нахохлился, глядя на то, как за окном проплывает начинающая редеть темнота, а потом сверкнул глазами-бусинами снизу вверх:

— По-моему, ты не совсем здоров.

— У меня горло болит, — пожаловался Мэтт.

— Подожди-ка! — встрепенулся дрозд.

Он вспорхнул на ладонь, которой Мэтт опирался о подоконник, маленькой чёрной курицей потоптался по ней, то присаживаясь, то прислушиваясь, и, в конце концов, выдал заключительный вердикт:

— Да ты почти такой же горячий, как я. По-моему, у тебя температура. И, по-моему, для вас, людей, это нехорошо.

— И что делать? — растерялся Мэтт.

— Спать, — уверенно заявил дрозд. — Я всегда в таких случаях сплю.

Бенжи, как и планировал, ждал Аю в зале ожидания у выхода с миграционного терминала — там, где толпились встречающие, и стоял резкий и тягучий запах суррогатного кофе.

Он пристроился в стороне от толпы, под одним из передатчиков, накрывающих зал бесплатным вайфаем, и, пользуясь удобным случаем, гонял местный поисковый движок по запросу "потребности человека".

Что касалось его собственных потребностей, то с ними всё было просто и более или менее понятно. По большому счёту в отсутствие движущей им цели даже та единственная, которую можно было бы считать базовой — потребность в периодической подзарядке — таковой не являлась: Бенжи прекрасно понимал, что случись ему как-нибудь не добраться вовремя до источника тока, сам он не будет по этому поводу ни грустить, ни тревожиться.

Для человека же важно было всё: постоянная вовлечённость в протекающую мимо человека и сквозь человека вселенную обязательно должна была иметь отличную от нуля степень. Запахи, звуки, отражения — всё это составляло саму суть человеческой жизни, всё это и было ею.

Надо сказать, любопытство Бенжи было не совсем праздным: пристально вглядываясь в абстрактного человека, он через него вглядывался в Аю.

К тому моменту, когда она появилась на входе в зал, он успел уяснить, что удовлетворение всех человеческих потребностей было не только невозможным, но и нежелательным, и как раз заканчивал оформление договора на покупку студии в районе Рю дес Лилас.

— Я не знаю, что я намерен с тобой делать, — заявил он Ае, — хотя бы потому, что не знаю, что ты намерена делать со мной. Но общая квартира для всего этого у нас, похоже, уже почти есть.

— Вот и славно, — сказала она так буднично, словно изначально была во всём уверена. — Тогда сегодня в ней должно пахнуть яблоками.

Рю дес Лилас была узкой зелёной улочкой, выходившей торцом на десятые ворота Орли. Близость к космодрому делала её шумной и многолюдной.

Бенжи сразу узнал этот дом: он был точно таким же, как на рекламной голограмме в сети — разноярусным, жёлто-белым, с полукруглыми прозрачными балкончиками вдоль вертикальных рёбер и широкими зелёными галереями.

— Вроде бы мы теперь живём с тобой на самом верху, во-он там, — показал он.

Квартира была пустой и, видимо, именно поэтому показалась Бенжи большой и гулкой. Даже от самого входа в огромном, во всю стену гостиной, окне было видно, как в небе над Орли трассируют многочисленные лунники.

Андроид замешкался, сгружая у входа яблоки.

— Бенжи! — позвала откуда-то из глубины Ая. — Иди сюда.

Она ждала его у окна: огненно-рыжая девочка в ярком голубом платье на фоне ярко-голубого неба.

— Я тоже хочу подарить тебе кое-что.

— Что? — беззаботно откликнулся он.

Она шагнула ему навстречу и обняла, — так, что её прищуренные глаза оказались в нескольких сантиметрах от его глаз:

— Воспоминания. Ты только не бойся.

Как это, удивленно и пока ещё благодушно подумал Бенжи, ты же знаешь, я не умею бояться, но вопрос замер у него на губах, потому что внутри у него внезапно поднялось неведомое.

Может быть, всё началось с Аиных пальцев, а, может, с его спины, которой эти пальцы касались, — он не знал, но только кожа его под её пальцами неожиданно стала мягкой, и в ней зашевелилось то, чему у него пока не было названия.

— Это нервы, Бенжи. Это растут нервы. Ничего не бойся, — улыбаясь, шептала Ая, глядя внимательно в его до предела расширившиеся зрачки. — Я просто хочу показать тебе, что такое быть человеком.

Человеком?! — отчаянно подумал Бенжи, опуская взгляд вниз, — зачем?!

Чтобы любить тебя, молча улыбалась она и обнимала, и гладила его, и под её тонкими белыми пальцами в него врастала вселенная. Чужая вселенная, новая вселенная, имеющая совершенно другие свойства и качества…

— Слышишь, как сладко пахнут яблоки? — шептала она. — Это они текут в тебя — углерод, фосфор, азот…

И Бенжи и правда чувствовал, что воздух вокруг него приобретает заметный сладковатый вкус. Яблоки, думал он, надо же, как сладко пахнут яблоки.

— Поцелуй меня, Бенжи, — сказала Ая, не снимая ладоней с его счастливого лица. — Пожалуйста.

В тот день, когда Хаббл засёк в районе Змееносца чужой корабль, Мэтт как раз в первый раз в жизни пошёл в школу.

Так уж сложились обстоятельства, что почти весь день он провёл в неведении: большой голографический экран в школьном фойе рассказывал первоклашкам исключительно о расположении школьных буфетов, туалетов, о правилах поведения и совсем не крутил новостей.

Позже, вечером, уже лёжа в кровати, Мэтт заново перебирал в памяти произошедшее: и холодный сентябрьский рассвет, и суетящихся вокруг людей, и испуг в глазах у родителей, по третьему разу пересматривающих вечерние новости, и Лукаша, к чьей реакции мальчик затруднялся подобрать определение.

Лукаш воспринял новость ровно, даже буднично. Усмехнулся только по своему обыкновению куда-то в сторону — то ли себе самому, то ли будущему, которое снова поворачивалось очередной затейливой стороной — и всё.

Сам Мэтт полночи не спал, всё смотрел в окно на затянутое облаками небо и представлял себе чужаков похожими то на реализатов, то на рукокрылых дроздов, то на оставшихся на Альфе кошачьих лемуров, а когда заснул, сны его были дурными и беспокойными.

К утру выяснилось, что пока возбуждённое находкой человечество обсуждало вероятные плоды союза и ужасы интервенции, чужое судно приближалось к Земле, посылая впереди себя странные тягучие звуки.

— Как ты думаешь, что это? — спросил за завтраком Лукаш, ковыряя вилкой в тарелке.

— Песня, — пожал плечами мальчик. — Это же само собой разумеется.

Он молча и торопливо доел, схватил рюкзачок, улыбнулся подмигнувшему ему Лукашу и отправился в школу, больше не обращая внимания ни на очередные новости, ни на глубоко запрятанную родительскую тревогу, ни на играющие в глазах у Лукаша лукавинки.

Он и правда считал то, что звучало утром в новостях, песней. А с учётом детства, проведённого на орбите в компании реализатов, и вообще не видел в происходящем ничего экстраординарного.

Ну, гости. Ну, издалека. Так ведь предупреждают о прибытии. Вон даже песни поют — совсем, как киты — о странствиях и пространстве. Чего ещё надо-то?

День прошёл шумно и оживлённо, а вечером от Совета Безопасности ООН по официальному каналу пришло уведомление о том, что где бы впоследствии ни сел входящий в Солнечную систему чужой корабль, среди встречающей делегации землян обязательно должны были присутствовать представители сообщества реализатов и хотя бы одна машина.

В углу перед проектором маленькая объёмная копия Селин Жюти подняла глаза на невидимую фронтальную камеру:

— Добрый вечер, уважаемые зрители. С вами France 24 и вечерние новости. Вторые сутки вся Земля обсуждает обнаруженный неподалёку от Солнечной системы чужой межзвёздный крейсер. Сегодня у нас в гостях генеральный директор Центра Нанобиологии…

Камера сместилась, и рядом с Селин соткался из воздуха лысый коротышка в дорогом деловом костюме.

Ая потянулась к пульту и выключила головизор. Фигурки людей мигнули и растаяли, а она аккуратно, чтобы не задеть лежащего рядом Бенжи, слезла через него с дивана и прошлёпала в ванную.

— Ты думаешь, их страхи о вирусах надуманы? — не открывая глаз, спросил Бенжи.

— Конечно, — донеслось из ванной под шум льющейся воды. — Я даже думаю, что они не боятся. Я думаю, им просто не о чём говорить.

— А если бы на Земле не было ни одного реализата?

— Бенжи, ты же сам знаешь, что даже если бы на Земле не было ни одного реализата, им всё равно не о чём было бы поговорить, не говори они о всякой ерунде.

Пиликнул голосовой вызов, и всё так же, не открывая глаз, Бенжи принял его:

— Салют, Лукаш. Тебе нужна Ая?

— Салют, Бенжи. Нужны вы оба. Когда эта поющая консервная банка сядет, мы все втроём должны быть там.

— Мы тоже будем петь? — усмехнулся Бенжи, открывая глаза и поднимаясь с кровати. — Хочу заметить, что политические кантаты я не практикую.

— А я от тебя без ума и к тебе без ума… — запела в ванной Ая, добавляя в воду гель для душа и закрывая глаза. Вода, лившаяся до этого с потолка мелким дождём, пошла большими пушистыми мыльными хлопьями: точь-в-точь первый утренний ноябрьский снежок.

— Смейтесь, смейтесь, — усмехнулся Лукаш. — Я думаю, что времени на это у вас осталось не так уж много.

— Я знаю, Лукаш, примерно неделя, — крикнула из ванной Ая.

— Ээх, — махнул рукой Лукаш и отключился.

— Вот видишь, он тоже думает, что потом не будет повода для смеха, — сказал Бенжи, появляясь на пороге засыпанной "снегом" ванной.

— Да это у него просто юношеский романтизм за столько лет на нет сошёл, — встряхнула рыжей головой Ая. — Что у нас сегодня? Среда? После выходных собираемся.

— В Прагу?

— Пока в Прагу.

Севший в Море Дождей у базы Карлини корабль был похож на большую белую бескрылую птицу. Сходство довершалось тем, что сесть его угораздило в огромное титановое "гнездо", — прямо посередине сложной сети глубоких лунных карьеров.

Вызов в Прагу пришёл, когда чужаки ещё только заходили в апоселений. Вернее, пришёл не вызов: пришли всё те же два близнеца-скандинава, некогда навещавшие Альфу, и терпеливо ждали, пока Ая дошепчет на ухо брату: "До скорого, Мэтт".

В Рузыне их, всех пятерых, ждал тяжёлый орбитальный "Кондор", в открытом грузовом люке которого маленьким жёлтым клопом ползал патрульный бегунок лунной полиции.

— Вот это масштаб! — не удержался Бенжи. — Размах, так размах. Впечатляет.

— Оно, конечно, показуха, — согласилась Ая. — И изнутри она не интересна и даже противна, но если в неё заложена перспектива, то появляется совсем уже другой вкус. А тут ещё и символизм, сопричастность великому и всё такое…

— Не забывайте, чьими услугами вы пользуетесь, принимая душ или добираясь в Море Дождей, пани, — укоризненно посмотрел на неё один из близнецов. — У тех людей, которые кажутся вам недалёкими, жизнь, может, и не так интересна, как у вас, но отдаются они ей не менее самозабвенно. Прошу, — и он махнул рукой в сторону ведущего в грузовой трюм трапа.

Луна оказалась на удивление многолюдной.

По крайней мере, именно такой была принявшая "Кондор" база Карлини. Люди, встречавшие их маленькую сборную делегацию, все как один были одеты в штатское, но по выражению глаз и бритым квадратным головам в них легко угадывались потомственные военные далеко не первого колена.

Ая на их фоне и выглядела, и чувствовала себя бабочкой среди бегемотов.

— Ну, и где этот плод вдохновения наших приятелей? — огляделся вокруг один из близнецов.

— Это у восточного выхода, сэр. Сюда, сэр.

Лекций по использованию оборудования никто никому не читал — то ли в виду того, что новичков среди них не было, то ли просто потому, что аудитория была слишком специфичной.

Доставшийся Ае скафандр ничуть не напоминал одежду и смахивал на большой, напичканный аппаратурой чемодан, единственным достоинством которого было то, что рассчитан он был на целые сутки автономной работы.

С близкого расстояния белая "птица" вовсе не походила на птицу: просто в ста метрах от восточного выхода в угольно-чёрное лунное небо уходила ослепительно белая, гладкая, почти вертикальная стена.

Ае даже не нужно было включать радиосвязь для того, чтобы слышать, что севшая на Луну "птица" всё ещё продолжает петь. Птица пела и внутри у неё шуршала жизнь.

— Слышишь? — сказал прямо в её скафандр Лукаш, минуя радиосвязь. — Пожалуй, они похожи на нас.

— Пожалуй, — согласилась Ая, вынимая внутри руки из широких, не по размеру, рукавов скафандра, и включая у подбородка радио. — Слышишь, Бенжи? Они похожи на нас.

— Ну, поскольку "мы" — это слишком неправильно, значит, они похожи на вас, — отозвался Бенжи, одетый в такой же скафандр в целях защиты от дисбариоза. — Это люди?

— Это реализаты, — Ая дотронулась до белой стены, и та ответила через перчатки тонким тягучим звоном.

В целом реализаты переживали новость о чужаках флегматично, рассудительно и даже почти равнодушно. Сказать, что все по-прежнему жили своей жизнью, — это не сказать ничего.

Все эти триста лет, что Альфа крутилась на своей орбите, они были по большей части только сторонними наблюдателями плывущих мимо них событий: земляне то и дело то смешили их своей бездумностью, то удручали, но всё это время Земля была слишком далёкой и слишком чужой.

Сейчас, с прибытием гостей, сложившаяся ситуация приобрела несколько иной характер, иной масштаб, и теперь выходило, что Альфа наблюдала за чужой "птицей" почти так же, как какой-нибудь деревенский дурачок наблюдает за заблудившимся соседским петухом.

Роберт созерцал то, что происходило на Луне, с холма у Низины, — сидел, скрестив ноги и закрыв глаза.

Он видел, что они стоят там, внутри своего корабля, плотной стеной вдоль стены — сплошные глаза и уши, что их тонкие жёлтые пальцы дрожат и колышутся, как цветы ястребинки на сильном ветру и что воздух вокруг них напоён ароматами смолы, хвои, любви и жизни.

Роберт чувствовал это так же ясно, как чувствовал бы это, стой он с ними рядом, плечом к плечу.

Он видел, как Ая касается белой металлической плоскости и как рука её, в перчатке на сильфонных компенсаторах, вязнет в этой ослепительной белизне, как пугаются одновременно не умеющий пугаться Бенжи и близнецы-телепаты, и как почти по-мефистофелевски пусто и сиротливо усмехается Лукаш.

Роберт видел, как чужаки осторожно тянутся к Ае, зондируя незнакомый метаболизм, как в скафандре у неё повышается и без того высокий уровень кислорода, как тонкие жёлтые пальчики касаются прошедшей сквозь металл перчатки и как на кончиках у них отражением окружающих созвездий пляшут белые искорки.

Хах, думал он, глядя на то, что делает кислород с Аиной головой, вот тебе, унылое человечество, выкуси, давай, девочка, дай им всем представление, вот они, начинающие пациенты нашей клиники, научи их улыбаться, и они будут улыбаться всем подряд…

И девочка начала.

Она повернула сияющее лицо к Бенжи, взяла его за руку и шагнула вместе с ним внутрь примерно так, как если бы стена была не из металла, а из молока.

Уже там, внутри, она открыла шлем, самоуверенно улыбнулась жёлтой глазастой расе — так, как улыбается воспитатель рассаженной по горшкам ясельной группе, — и запела:

— Здесь, где-то чуть выше рая и ниже чуть-чуть, чем ад, плескалось небо без края и сеяло снегопад…

— a'o do gasnu lo co'e tezu'e da[15], - то ли самому себе, то ли ей, пьяной от кислорода, прошептал ошарашенный Бенжи и тоже открыл шлем.

А потом чужаки замолчали.

Бенжи стоял рядом с Аей, медленно озираясь, слушал внезапно наступившую тишину и ждал, сам не зная чего: то ли продолжения Аиного спектакля, то ли того, чтобы она прекратила.

— Не дрейфь, Бенжи, — в полной тишине сказала Ая. — Это просто хороший повод узнать, с чего начинается симпатия.

Словно в ответ на её слова жёлтый синклит самую малость замешкался и расступился, и в образовавшемся проходе андроид увидел вполне себе человеческого маленького белокурого мальчика.

— Симпатия начинается с совпадения, — заявил мальчик, глядя, как с Аиного лица отливает кровь. — Только без драматизма, пожалуйста. Хотя я и подозреваю, что это именно та область, в которой отыскать совпадения было бы проще всего.

— Хорошо, — упавшим голосом согласилась Ая. — Знакомься, Бенжи, это Данек.

— Я рад стать частью и твоих воспоминаний тоже, — сказал мальчик.

Он выступил вперёд и остановился прямо перед андроидом, глядя на него снизу вверх. Он выглядел так по-человечески, более того, он был так похож на Аю, что Бенжи не удивился бы, окажись у ребёнка и вправду Аины гены.

Бенжи никогда специально не интересовался переговорами как инструментом дипломатии, но недавний опыт анализа человеческих отношений позволил ему предположить, что самый сильный игрок с противоположной стороны сейчас — именно этот паренёк.

Поэтому андроид внимательно оглядел молча стоящих за мальчиком чужаков, улыбнулся и сел перед ним прямо на пол, чтобы уравнять разницу в росте.

Мальчик в ответ тоже опустился на пол и похлопал ладошкой рядом с собой:

— Мама?

Боже мой, подумала Ая, оседая между ними подбитым зверьком, кто бы мог подумать, что для того, чтобы совпасть, обязательно надо падать.

На какой-то миг ей показалось, что она спит и видит кошмар, и мысль эта придала ей сил.

— Это хорошо, что тебе стало легче, — малыш удовлетворённо сложил на коленках ручки и повернулся к Бенжи: — Расскажи мне, каково это для машины — любить человека?

— Что? — не понял Бенжи.

— Ой… — замер мальчик, сконфуженно уставившись на андроида. — Ты можешь не хотеть говорить, но не можешь спрятать мысли, я должен был тебя предупредить.

Бенжи посмотрел на Аю, потом — на стоящих за ней созданий.

— Знаешь, Ая, — сказал он, — на этот раз ты выбрала очень забавный способ услышать от меня о любви.

Ая открыла было рот, но Данек положил маленькую ладошку на перчатку её скафандра:

— Это не она, это мы. Посмотри на это с другой стороны: все мы здесь сейчас для того, чтобы говорить друг другу правду. И одна правда ничуть не хуже другой. Ая может делать что угодно с тем, что ты скажешь, но я хочу, чтобы ты говорил не столько для неё, сколько для нас.

— Иногда мне кажется, что самый лёгкий способ свести машину с ума — это оставить её наедине с человеком, — умей Бенжи вздыхать, он бы вздохнул. — А ещё лучше — с человечеством. И спасает нас, машин, только отсутствие всего этого барахла, обеспечивающего эмоциями. Я думаю, — продолжал он, — что любовь машины отличается от любви человека тем, что в случае с машиной это всегда волевой акт, а в случае с человеком — зачастую просто истерическая реакция. Истерическая реакция — это всегда плохо, волевой акт — всегда хорошо.

— Мда, — улыбнулась Ая одной стороной губ, поворачивая одетую в перчатку руку — ту, на которой лежала ладошка Данека, — так, чтобы детская ручка оказалась сверху, и бережно накрыла её второй рукой. — Может, это и политически неграмотно, но, по-моему, пора отсюда бежать, пока санитары не приехали.

— Это Луна, какие санитары, — в тон ей заметил Бенжи. — Да и там, снаружи, всё ещё топчется основная человеческая делегация. Я думаю, бежать не только политически неграмотно, но и непедагогично.

Он встал на ноги, и тесное кольцо чужой команды шатнулось назад.

Чужак, стоящий к нему ближе всего, протянул руку и раскрыл кулак, показывая лежащий на ладони предмет — маленькую копию похожего на белую птицу корабля.

— Бери, — сказал Данек.

Он поднялся вслед за Бенжи и повернулся к Ае:

— Знаешь, какой была моя вторая мысль? Как столько звёзд уместилось на небе…

— А первая? — простодушно поинтересовался Бенжи, принимая подарок.

Мальчик посмотрел на Аю, и та в ответ вздохнула, закрыла шлем и сказала уже внутри скафандра, по радиосвязи:

— А первая была о том, что устраивать из любви балаган тоже политически неграмотно. И аморально.

Когда сквозь белую стену обратно наружу проступил сначала один, а затем — крепко держа первого за руку — и второй скафандр, никто уже не столбенел и глаза не таращил, — даже близнецы обрели потерянный было дар речи.

— Это возмутительно! — выпалил один из них. — Чёрт бы побрал и вас, и вашу самодеятельность! — Хотите сорвать контакт?

— Он прав. Случись что-нибудь экстраординарное, и эта братва из Глобал Ньюс, — кивнул второй на разгружающихся из "Кондора" телевизионщиков, — перевернёт всё так, что вы будете акулой, засунувшей пасть в клетку с аквалангистами, кто бы этими аквалангистами ни оказался.

— Боитесь засунуть палец туда, куда хотите засунуть руку? — сказала Ая, отпуская Бенжи и оборачиваясь на происходящую у "Кондора" суматоху. — Бросьте. Эта братва из Глобал Ньюс ещё устанет от освещения личной жизни реализатов. Да и что она собирается снимать? Входа на этот галиён всё равно нет.

Мэтту в очередной раз было тоскливо и ужасно одиноко.

Земля больше не восхищала его. Масштабные декорации, которыми она его когда-то встретила, больше не восполняли ту пустоту, которая выгорела этим летом где-то у него глубоко внутри.

Его личные смыслы — взлелеянные на Альфе чудесной сестрой и привезённые оттуда — здесь, на многолюдной Земле, благополучно рухнули, а место под общественные в его душе попросту не было выделено.

Ещё случались светлые дни: когда голубое небо или кучевые облака приносили ему радость, но радость эта была недолгой, а сами моменты — всё реже и реже. Всё чаще и чаще он очень хотел обратно домой — туда, где по берегам Низины большими зелёными гусеницами ползали живые дома, где Земля была не густонаселённой и шумной, а далёкой и круглой, и где на чёрном небе и днём, и ночью были видны звёзды.

Сказать, что он скучал по чудесам, — это не сказать ничего. Нет, он, конечно, скучал: и по дому, и по забегавшим по утрам за сладкой кашей лемурам, и по сотканным из тумана чудовищам, но угнетало его вовсе это: он просто хотел быть реализатом. Сам. Хотел и не мог.

Третий день Глобал Ньюс практически в режиме нон-стоп гнали и гнали с Луны одни и те же картинки: титановый карьер Карлини, белый корабль и маленького голубоглазого мальчика в окружении хмурых военных.

Мэтта, выросшего среди реализатов, не впечатляли ни масштабы происходящего, ни чужаки в целом, ни их юный делегат, способный проходить сквозь стены и говорить на основных земных языках, как на родном, в частности.

Двумя днями ранее, вечером, когда родители устроились в гостиной перед головизором, наблюдая за находящейся на Луне сестрой, он внезапно остро и бесповоротно понял, что в эти дни лишился чего-то очень и очень важного.

Ая, не сводящая завороженных глаз с того, как Бенжи играет с чужим белокурым ребёнком, вызвала у него целую гамму противоречивых эмоций: предательство, которое он усмотрел во влюблённом взгляде сестры, грянуло для него настоящим откровением, он понял, что это ревность, что сам он одинок и что детство его закончилось.

А на следующее утро снова пошёл дождь.

Было позднее утро субботы. К этому времени дождь за окном уже второй день тарахтел и тарахтел по мокрым, раскисшим крышам.

Воздух был таким влажным, что Прага казалась Мэтту каким-то древним, затонувшим городом, а сам он себе — тоскливой заблудившейся рыбой.

Мокрый дрозд сидел, нахохлившись, на улице, на фонарном столбе и ни в какую не хотел возвращаться в дом. Мысли, бродившие в его маленькой чёрной голове, в отсутствие Лукаша были полны смутных лесных голосов и серых неясных теней.

Когда за чугунной оградой, вдалеке, опустился бело-голубой правительственный флаер, и сквозь дождь показались четыре размытых силуэта, Мэтт скорее угадал, чем узнал среди них и Бенжи, и сестру, и мальчика, — и сердце его упало.

— Боже мой! Ая! — из гостиной всплеснула руками мать и застыла на пороге, молча, зажав ладонями рот.

— Ой, мам, только, пожалуйста, давай без трагедий, — сказала Ая.

Она раздела Данека и помогла повесить ему на вешалку дождевик.

— Погода у вас тут замечательная. Намного приятнее, чем там, на Луне. Правда, Бенжи?

— Ано, самозреймне![16] — неожиданно басом выдал Бенжи.

Он всё ещё походил на себя прежнего — терракотовое лицо, тонкие серебристые ручки, полный привод и множество точек свобод, — но что-то в его облике почти неуловимо изменилось, сделав его одновременно и обаятельнее, и человечнее.

Он взял из рук у Аи зонтик, поставил его в угол, жеманно прижал к груди руку в полупоклоне, адресуя его Аиной матери, и медленно побрёл в гостиную, разглядывая по дороге висящие на стенах холла акватинты. Драматическое содержание изображенных на них форм его волновало мало, но нюансы фактурного насыщения и глубина протравливания тональных плоскостей были очень даже ничего.

В прихожей остались Мэтт с родителями, Ая, мальчик, и сопровождавший их человек с какими-то странными длинными чемоданами и камерами.

— Агой, Прага! — сказал Данек и протянул Мэтту правую ладонь.

— Агой, — угрюмо согласился тот, глядя не на него, а на сестру, и демонстративно не замечая протянутой руки. — А Лукаш где?

— Официально это выглядит, как обмен делегациями, — пожала плечами Ая. — Там, на Луне, он был единственным, кто подошёл.

Небо, несмотря на утро, было тяжёлым и таким плотным, что в гостиной включили свет. А, может, его бы и так включили, — тонкостей, связанных с особенностями голосъёмки, Мэтт не знал.

— Честно говоря, я не заметил особой разницы, — полчаса спустя говорил в висящую посреди холла камеру Бенжи.

Голос у андроида был очень красивым — низким и бархатным, и гость внимал этому голосу, украдкой кидая взгляды то на Аю, то на сидящего напротив неё малыша.

Чужой мальчик, забравшийся с ногами в большое кожаное кресло, выглядел вполне обычным, земным ребёнком.

— Конечно, что те, что другие, кардинально отличаются от людей. И, конечно, что те, что другие далеко обогнали нас, машин, и в плане видения ситуации, и в плане контроля над ней. Но они очень сильно похожи друг на друга. Я думаю, что всё, что в данной ситуации может сделать человечество, это просто смотреть.

— А учиться? — удивился гость.

— Учиться невозможно, потому что учиться здесь человечеству нечем. Примерно так, как машине нечем учиться испытывать усталость.

Мэтт сидел, смотрел на сестру и мысленно соглашался с Бенжи.

Да, думал он, человек, захотевший понять реализата, стал бы похож на улитку, считающую, что она осилит теорию поля, если проползет по каждой странице учебника. Выходило смешно, убого и бессмысленно одновременно.

Божемой, божемой, божемой, подумал Лукаш, сидя с закрытыми глазами на полу у бесконечной белой стены, что такого неправильного я сделал в прошлом, что теперь должен уравновесить это тем, что происходит сейчас?

Ты боишься, молча удивилось сидящее рядом с ним существо, дыши, дыши, ты просто не любишь играть, странно, что они оставили именно тебя.

Да, согласился Лукаш, послушно выдыхая пряный запах хвои, боюсь.

Существо подобрало лежащие на полу жёлтые лапки, обошло вокруг человека, легко встряхнулось, как встряхивается мокрый щенок, и на колени перед Лукашем опустилась юная копия Элишки.

— Ну, же, Лукаш, — сказала она, обнимая ручками его седую голову. — Разве кто-нибудь хочет тебя обидеть?

— Мы, люди, слеплены эволюцией так, что умеем грызть себя изнутри.

— Вы не люди, — покачала головой девушка. — Что тебя мучает?

— Возможность и невозможность.

Лукаш открыл глаза, и во взгляде его было столько боли, что существо отпрянуло в ужасе.

Покажи мне твои возможности, молча сказало оно, когда волнение его улеглось, а если можешь, то и невозможность тоже.

Лукаш слегка двинул рукой, и реальность покорно дрогнула, отвечая: мигнула в полусекундном перебое электричества Земля, где-то далеко, в Праге, переглянулись, думая каждый о своём, девочка-реализат и андроид Бенжи, вздрогнули хором братья DII, широкой касаточьей мордой ухмыльнулся на Альфе плывущий под водой Роберт.

Ясно, серьёзно кивнуло сидящее перед Лукашем существо, а невозможность?

— А невозможность? — горько усмехнулся Лукаш. — Смотри.

Он дотронулся до сидящего напротив существа рукой — уже не своей, а жёлтой и длиннопалой, — и от руки этой вверх по нему покатилась волна изменения.

— Смотри на меня, — несколько секунд спустя сказало жёлтое существо сидящей напротив него девушке. Одежда Лукаша висела на нём большим ненужным мешком. — Кто я?

— Ффолл Хоффолл… — выдохнула та.

— Нет, — покачал большеглазой головой Лукаш. — Нет. И даже общая память не сделает меня им. И любовь твоя не сделает.

— Не сделает…

— Это и есть невозможность.

Да, молча согласилась девушка, это и есть невозможность.

— Но мы, морфы, не огорчаемся из-за невозможности, — сказала она вслух.

Голос её был лёгок и беспечален.

— Безнадёжное желание того, чего невозможно достигнуть, нам почти не знакомо. Может быть, потому, что со времён, когда морфы пробудились и стали морфами, прошёл не один миллион лет. Ты, похожий душой на нас, ты любишь слушать чужие песни?

Пой, молча ответил Лукаш и взмахнул жёлтой лапкой, вы же именно для этого искали нас, пой.

— Ай, ай, ай, — тихо и нежно запела девушка. — Те, кого мы искали всё это время, не любят странствий, они привыкли к постоянству, и постоянство это называется у них дом.

— А у настоящего морфа нет дома, — ответила в унисон ей бесконечная белая стена у Лукаша за спиной. — Зачем ему постоянство, постоянство скучно. Время течёт сквозь морфов так же, как течёт сквозь звёзды, так же, как течёт оно и сквозь тебя, о, не любящий перемен!

Лукаш снова закрыл глаза. Песня шла по нему, перекатываясь, как несомые самумом пески перекатываются над ожившим под ветром барханом, затачивая на его всё ещё большеглазом лице человеческие черты.

— Я всё знаю, — шепнул он, не открывая глаз, то ли самому себе, то ли сидящей напротив девушке. — Я знаю, что первый морф стал морфом в газовом океане Хаффа за много парсеков отсюда. Я знаю, что циклоны становились смирными, как ручные звери, от одного его взгляда, а предки с восторгом и страхом смотрели на сына, укрощающего стихию. Я знаю многие вещи. Я знаю, что ты будешь петь про детей, и что в песне твоей нет ни слова неправды.

Холодало.

По утрам, ещё до восхода солнца, пока Ая и Данек спали, Бенжи устраивался у выходящего на космодром окна и наблюдал суету.

Нет, он не мучился ностальгией.

Во-первых, потому что его мало заботило семантическое рассогласование прошлого и настоящего, а во-вторых, даже вздумайся ему писать мемуары о проведённых на космодроме годах, он вряд ли уделил бы много внимания тому, что происходило снаружи его челнока.

Почему? Да потому, что то, что он считал главным, почти всегда совершалось внутри.

Теперь же он открыл для себя, что внешняя суета тоже была круглосуточной: день и ночь в причалах и доках Орли волна за волной приливала и отливала жизнь, между ажурных осветительных ферм сновали, взлетая и возвращаясь с орбиты, огромные пузатые грузовые титаны и всякая пассажирская мелочь, куда-то всё время торопились люди. Суета была яркой, шумной, лязгающей и наполненной низкочастотным гулом стартующих двигателей.

Однако по утрам над Орли ещё и плыли туманы. Они плыли легко и прозрачно, и встающее далеко-далеко на востоке холодное сентябрьское солнце красило их в нежный оранжевый.

Бенжи смотрел на парящих высоко вверху чаек, на раскиданные по космодрому фонари, на покрытые инеем горбатые спины лунников, на шагающих по своим делам механических докеров и думал о том, что полвека, проведённые в сети, и для него тоже стали всего лишь пятьюдесятью годами сна.

Он не был человеком. Ему никогда не грозили все эти неприятности типа гиподинамии или искалеченной психики, но только теперь, по прошествии многих лет, он понял, что и для него тоже сеть была не столько его вселенной, сколько его тюрьмой: пока там, внутри, сеть крепко держала его за комиссуры, снаружи вершилось главное.

А потом однажды, ранним утром двадцать восьмого сентября 2330 года, когда он вот так же по своему обыкновению созерцал Орли сквозь выходящее на космодром окно, на его счетах наконец-то отщёлкнула сумма, которая была им определена как достаточная для того, чтобы выкупить у NASA собственный орбитальный челнок.

Два уведомления пришли почти одновременно, с разницей в пять секунд: первое — о том, что активы его перевалили установленную границу в пятьдесят миллионов евро, а второе оказалось очередным вызовом всех троих в Прагу.

Осенняя Прага тоже была ветреной, сырой и жёлтой.

Многочисленным людям и машинам, озабоченно спешащим по мокрым улицам, не было ровным счётом никакого дела ни до Аи, ни до Данека, ни до самого Бенжи. Прага жила, дышала, моросила мелким дождём, — почти так же, как немного западнее жил и дышал Париж, — и Бенжи, собственно говоря, никогда не заблуждавшийся насчёт наличия у себя души, вдруг почувствовал, как в душе у него рождается что-то смутное и нежное.

Одновременно с их небольшой, странной, но всё же уже почти семьёй, в Прагу прибыла очередная разношерстная делегация: близнецы-телепаты, Роберт, Джош и два смешливых детёныша-морфа.

Маленькие морфы ни капельки не были похожи на морфов, — обыкновенный мальчик и обыкновенная девочка. Впервые увидев их обоих — так неуловимо, но всё же так бесспорно похожих на Аю, Бенжи даже подумал, что только по причине этой схожести готов любить их, этих морфов, всех — не меньше, чем любилась Ая.

И озадаченно усмехнулся, удивившись собственным мыслям.

— Ахой, — сказал маленький рыжеволосый мальчик. — Я даже не очень знаю, как себя вести, когда машина смеётся.

— Да, собственно говоря, так же, как и в случае, когда смеётся кто-либо другой — как обычно, — пожала плечами Ая. — Хуже, если машина плачет.

Девочка, до этого внимательно разглядывавшая насупившегося Мэтта, встрепенулась и подняла зелёные глазёнки на Бенжи:

— Но ведь машине нечем плакать?

— Нечем, — согласился Бенжи.

Девочка была так похожа на Аю, что будь ему чем плакать, он бы заплакал.

— Кхм… Ну, что ж, — подал голос один из близнецов. — Все причастные лица в сборе, так что, видимо, можно начинать.

Реализаты и маленькие морфы переглянулись — начинай: личное присутствие ни для кого из них не было обязательным.

— Кхм, — вслед за первым прокашлялся и второй близнец. — Как представитель расы людей, обладающий даром телепатии, и, вследствие этого, наделённый должностным правом принятия решений, официально заявляю — планета Земля в лице Генерального комитета Организации объединённых наций и планета Хаффа в лице её представителей, в дальнейшем именуемые Сторонами, выражают желание развивать отношения, основанные на взаимном уважении, и отмечают необходимость долгосрочного сотрудничества. Сотрудничество между сторонами заключается в следующих формах…

Близнец оглядел присутствующих, и под этим задумчивым взглядом неожиданно для себя самого Бенжи внезапно понял, что в произнесении решения вслух нуждаются только Аины родители, Мэтт, и, к большому его сожалению, он сам.

— Консультации и рабочие встречи между Сторонами в течение одного местного астрономического года, проведение конференций, семинаров и симпозиумов по актуальным для Сторон темам, а также, по истечению вышеуказанного срока, взаимный обмен несовершеннолетними наблюдателями.

— По согласию сторон могут развиваться и другие формы сотрудничества, — нежным детским дискантом сказала девочка-морф.

— Безусловно, — улыбнулся ей молчавший до этого Роберт, и улыбка его вышла скорее волчьей, чем человеческой. — Направляющая сторона, принимающая сторона… А, может, хватит высиживать не пойми что, как высиживают веками эти скорбные головою? Мы с Джошем хотели бы пригласить фройляйн на Альфу.

Джош задумчиво потёр кончик носа, скосил глаза сперва на Роберта, затем на девчушку и сказал, обращаясь не столько к нему, сколько к ней:

— Дада, ровно неделю назад мы проспорили до хрипоты всю ночь на тему о том, зависят ли значение и смысл различных знаковых форм — да и вообще сама идея "обозначения" — от различий в способах взаимодействия существа с миром. Так что, для начала, если бы Вы согласились принять предложение и посетить нашу скромную ярангу, мы все могли бы считать это конференцией по актуальной для обеих Сторон теме. Или семинаром. Как Вам больше нравится.

— С удовольствием, — ничуть не смутившись, басом ответила крошка.

Бенжи торопливо оценил быстро меняющиеся вводные данные и развернулся к близнецам:

— Надеюсь, в свете последних событий процедура регистрации моего челнока как частного судна пройдёт и проще, и в более сжатые сроки?

— Да.

Андроид оглядел присутствующих и на секунду почувствовал себя если и не реализатом, то, по крайней мере, временным центром тяжести:

— Тогда я бы хотел предложить свои услуги.

Ая проснулась в ужасе от того, что дом двигался.

Движение было чуть заметным, слабым — слегка покачивалось висевшее на стене в углу бра, стилизованное под навесной уличный фонарик, еле видимое в темноте на рыжей стене.

Тело среагировало быстрее головы и подняло дыбом всё, что могло считаться волосами. Ужас накатывал волнами — не только голова, но даже руки и спина пытались поднять дыбом растущий на них пушок. У тела почти не было веса. Воздух начал реализовываться в большое, холодное, живое одеяло, сгустился у кровати, мешая дышать, и трогал Аю за плечо. Проснись, Ая! Проснись!

Самым странным в этом кошмаре было то, что спавшая с ней под одним одеялом и гревшая её чёрная длинноногая кошка тоже проснулась, но только спокойно и недовольно — потянулась затёкшими тонкими лапами, муркнула и перевернулась на другой бок.

Дом по-прежнему качало. Он полз. Ужас леденил Аино тело. Она слышала плавный ход дома, дёргалась в держащих её невидимых липких лапах и пыталась поднять голову. Показать, что не спит. Больше не спит.

В закрытую дверь колотили — дверь ходила ходуном, за дверью была паника. И внутри у Аи, в душе, тоже была паника. Она вдохнула поглубже, вцепилась руками в кровать, изо всех сил пытаясь повернуть вспять реализацию. И воздух у её кровати умер.

Ая вскочила, рывком сбросила с себя одеяло и подбежала к окну.

Дом плавно качал боками, ворочался, показывая ей, куда он приполз, и, в конце концов, присел и затих, колыхая мягким зелёным брюхом. В окне был обрыв. Там, далеко внизу, переливались бирюзовым водяные террасы Низины, а в чёрном небе над террасами огромной круглой сине-зелёной каплей висела Земля.

— Мама, папа, я больше не сплю, — выдохнула она, и барабанить в дверь перестали.

— Ая, у тебя всё хорошо? — это мама.

— Да, мама. Да. Спасибо. Идите спать, — Ая уткнулась лбом в холодное стекло.

Всё в порядке, девочка, молча сказала она сама себе и попыталась улыбнуться, бывали времена и похуже.

Она нашла Бенжи сидящим на ступенях старой заброшенной станции и присела рядом, на поросший травой металл.

— Весёлый у меня сегодня выдался подъём.

— Случилось чего? — не понял Бенжи.

— Гадость какая-то случилась, и я даже не знаю, откуда она проросла.

— Расскажи.

Бенжи слушал одновременно и её, и висящий высоко вверху гравитатор, гудевший в почти неслышном диапазоне, смотрел на Аины ноги, на тонкие зелёные перья травы, на изъеденный временем металл и молчал.

— А… — резюмировал он, когда она наконец закончила. — Ясно. По-моему, это — вполне здоровое желание контролировать ситуацию. А я тут, пока ты спала, сам с собой переливанием из пустого в порожнее баловался. Вышло анапестом и в рифму. Хочешь?

Конечно, кивнула она.

— Умереть и воскреснуть. Но так, чтоб не помнить ни слова из несказанных вслух по вагону дурацких причин. Не просить о неправильном, — знать, что в кого-то другого ничего твоего не нагрянет — кричи не кричи… Умереть и воскреснуть. Вне памяти, где-то снаружи — хоть холодным рассветом, хоть первым ноябрьским снежком, хоть наплаканной осенью ртутною тёмною лужей, подзатянутой сверху нетронутым хрупким ледком… Умереть и воскреснуть. Сегодня. Сейчас. Затеряться не в тяжёлом дыханьи, а в лёгкой пульсации тьмы, — чтобы там, в бесконечности, больше уже не бояться ни ненужности этой, ни брошенной этой тюрьмы…

— Мрачно вышло, хоть и анапестом, — заявила Ая. — Тебе-то чего бояться?

— Того же, чего и тебе. С чего вдруг в причинах для страхов должна быть какая-то разница?

Они помолчали какое-то время, после чего он заговорил снова.

— Я в последнее время часто думаю о жизни. И знаешь что…

Что, бессильно подумала Ая, заранее зная, что ей некуда сбежать от этой накрывшей Бенжи обиды.

— Разумеется, жизнь вовсе не равна самосознанию, — не дождавшись ответа, по новой заговорил андроид. — А наличие самосознания вовсе не равно возможности перекраивать мир под себя. Но странная выходит вещь: чем больше я пытаюсь что-либо осознать, тем меньше у меня остаётся степеней свободы.

Он так ждал Аиной реакции, что та не выдержала:

— Разве?

— Ну да, — оживился робот. — Не далее, как сегодня утром, я понял, что за столько лет так ничего и не понял в реализатах.

Он покосился на выглянувшее из-за Земли солнце.

— Неравенство тяготит тебя только потому, что оно очевидно, — сказала Ая. — Постарайся всегда помнить о том, что незамеченного тобой гораздо больше, а обременять тебя это вовсе не обременяет.

Она поднялась и подала ему руку:

— Дети в Низине?

— Ты же сам знаешь, что то, что ты из себя представляешь, ещё не равно любви, — сказала бесконечная белая стена таким низким густым басом, что сердце у Лукаша заныло с ней в резонанс.

Уходящая вверх белизна пошла рябью, сморщилась, и на всём её протяжении по поверхности зашевелились скорбно поджатые жёлтые рты.

— Бедняга! Он просто слепо тычется в окружающую его реальность и набивает шишки в непривычных для машины местах.

— Он же привёз и ваших детей тоже, — устало повторил Лукаш. — Разве этого недостаточно для того, чтобы простить ему отсутствие видовой принадлежности?

— Недостаточно, — дрогнули, усмехаясь, рты. — Несмотря на то, что никто никого ни в чём не винит, заботы недостаточно для любви. В противном случае почему все те, так похожие на тебя, которые пляшут сейчас снаружи, не испытывают хотя бы благодарности к технике, которая не даёт им там умереть? Он — техника.

Да, молча согласился Лукаш, да, да, да только всё равно нельзя приравнивать существо к веществу.

— Чем шире ты раскрываешь объятия, — сказал он вслух, — тем проще тебя распять.

— Никто не имеет самоцелью чужое страдание! — оглушительно загремела стена. — Ни мы, ни даже те, кто убивает наших детей. Они просто боятся, и даже не вас. Они боятся тьмы — той, что окружает их снаружи, и той, что дрожит, пугаясь сама себя, у каждого из них внутри. Они сходят с ума от страха, и, не умея справляться с собственным ужасом, приписывают вам те же пытки. И нам заодно.

Пространство вокруг Лукаша зашуршало, электризуясь, и соткало вокруг него стайку маленьких морфов.

— Иногда всем нам кажется, что мы — дети света, — тоненьким голоском сказал тот, который был ближе всего. — И что любовь наша важна нам не как одно из наших чувств, а как признание за другим того, что кажется нам очевидным только в самих себе. Когда мы любим, у нас появляется, за что себя уважать. Но это не более, чем пафос… — и он печально склонил тяжёлую жёлтую головку.

Сидевший на полу Лукаш снова устало вздохнул:

— Мы, те, которые в своём разумном сознании обладаем почти бесконечными возможностями, не имеем права считать чужую любовь неосуществимой задачей только потому, что она до сих пор не случилась с нами самими. В идее любви нет никаких внутренних противоречий. Более того, в плане реализации любви Бенжи, как машина, явно находится в более выгодном положении.

— Почему? — по-детски наивно спросили у Лукаша за спиной.

— Да потому, что первый шаг к решению задачи — это верная постановка вопроса. И потому, что задача эта — задача любви, собственно говоря, никогда никем сознательно и не ставилась, а потому никогда и не решалась, как следует. И кому, как не машине, смотреть на любовь не как на болезненный свершившийся факт, а как на разумную, сознательно поставленную цель?

Маленькие морфы запереглядывались.

— И что же это за цель?

Уже вторые сутки, пока кораблик его, удерживаемый морфами, кружился, как заведённый, на высоте двадцати километров над Луной, Бенжи неподвижно висел поблизости от противоперегрузочного пассажирского кресла, к которому была пристёгнута Ая, обхватив руками голени подогнутых ног, и смотрел на кружащиеся перед глазами осколки "саркофага".

Пассажирский отсек был загерметизирован и наполнен воздушной смесью, горело аварийное освещение. Ая лежала, как живая, будто спала — разметавшись огненно-рыжей копной по подголовнику.

— Видишь ли, сердце моё, — говорил ей Бенжи, и голос его отдавался эхом от тонких алюминиевых переборок, — я в последнее время часто думаю о жизни. И знаешь что? Я пришёл к одному очень интересному выводу. У каждого из нас, у каждого предмета и, скорее всего, даже у каждого явления существуют такие лики, о которых мы в естественной своей слепоте и не подозреваем. То, что ты называешь любовью, и то, что всё это время казалось мне эдакой субъективной иллюзией, скорее всего, представляет собой ещё один пласт реальной действительности, не менее, а, может быть, даже и более важный, чем, например, взаимодействие между видящим и видимым. Любящий чувствует любимого каким-то особым чувственным восприятием — не так, как другие. И единственное рациональное объяснение — это признать тот факт, что любовь лучше и полнее выражает природу вещей, чем её отсутствие.

Андроид распрямил ноги и, кувыркнувшись, схватился за подлокотники рядом с лежащими на них Аиными пальцами.

— Видишь, малыш? Здесь, в этой тёмной области механических процессов и отношений, куда уходит душа после смерти тела, тоже нет неподвижности, и я не думаю, что ты живёшь в ней только потому, что живёшь во мне. Всё это внешнее срастание, — продолжал он, переходя на шёпот и наклоняясь к Аиному уху с запёкшейся на нём кровью, — конечно, имеет отношение к любви, но оно бывает без любви, и любовь бывает без него. Внешнее само по себе есть ничто, а любовь есть нечто. Ноль — сигнал. Понимаешь, о чём я? Выходит, значение связанных между собой внешних актов и любви определяется уже совершенно новыми свойствами — так же, как и в обычной бинарной кодировке значение нулей и единиц не то, чтобы нивелируется, но отодвигается куда-то на задний план.

Бенжи поднял голову и с вызовом посмотрел сквозь иллюминатор на холодный каменный шар вращающейся под челноком Луны:

— Эй, вы! Те, которые считают себя мудрыми и могущественными! Я знаю, что каждый раз, когда в душе у вас загорается эта трансцендентная искра любви, всё ваше существо обязательно ждёт какого-то откровения! Но, ослеплённые ею, вы не понимаете, что без дополнительного сознательного действия эта искра обязательно погаснет, как только обманутая таким образом природа создаст новое поколение живых существ для новых надежд…

Он уронил голову на лежащие на подлокотниках Аиного кресла руки:

— Если бы я мог, я бы плакал…

— Бенжи, Бенжи… — сказала пустота голосом Аи у него за плечом. — Бедный, разлаженный, расстроенный Бенжи… Не можешь — значит, не нужно. При сознательном отношении к любви ты пытаешься разглядеть абсолютную индивидуальность, которая не может быть ни условной, ни преходящей. Ты пытаешься разглядеть абсолютную жизнь, но что будет, если вдруг выяснится, что тем самым ты разглядываешь абсолютную смерть?

— Кто здесь? — испуганно обернулся Бенжи.

— Я. А, может, и ты… — в бесплотном голосе явно звучала усмешка. — Спрашивал ли ты себя когда-нибудь, почему же тебе так хочется, чтобы тот, кого любишь, непременно был жив? Почему, любя нечто, так трудно примириться с уверенностью в его обязательном разрушении?

— До этого я никогда не нуждался в чьей бы то ни было жизни, даже в своей, — качнул терракотовой головой андроид. — Но сейчас неизбежность смерти выглядит для меня каким-то ужасным недоразумением. — Он перевёл взгляд на Аино лицо, пытаясь отыскать на нём следы возвращения к жизни, и всё ещё не нашёл их: — Может быть, именно это и значит "жить"?

— Может, — согласился голос. — А, может, просто стоит подумать о том, откуда берутся галлюцинации, и что сделать для того, чтобы прекратить их вычислять?

— Прекратить вычислять… — эхом повторил Бенжи, и в этот миг — всего на миг — челнок его, предмет его гордости, его сокровище, показался ему прочным, просторным, двухместным металлическим гробом.

А потом из-за Луны показалось солнце, и андроид увидел, как в этом остром солнечном свете в его собственных серебристых ладонях движется его собственное терракотовое отражение. Глаза его распахнулись, и он стряхнул с себя наваждение:

— Нет.

— Нет? — иронически переспросил голос.

— Нет, — повторил Бенжи. — Прекратить вычислять — это прекратить жить. В этой вечной вселенной каждому из нас уготована вечность, и было бы неправильно превращать свою, личную, вечность из вечного волшебного сна в большой вечный чёрный пыльный мешок.

Он снова, теперь уже спокойно и отрешённо, положил голову на лежащие на Аином подлокотнике руки, то ли прошептав, то ли только подумав: нравится мучить — мучь, и тут Ая вдохнула — с мокрым хрипом, так, словно кто-то медленно и натужно продул воду через соломинку.

Чужая "птица" по-прежнему белела посреди титанового карьера в кратере Карлини.

Ая сидела в одном из кресел, усталая, сжавшая тощие плечики, и смотрела, как Бенжи пытается прилунить в карьере материнский челнок.

— Это тебе не Кондор…

— Ещё бы! — удручённо воскликнул Бенжи. — Ни тебе связи с диспетчером, ни маяков, ни даже нормальной посадочной полосы… А ещё эта пыль! Она забьёт снаружи всё железо…

— Не будет никакой пыли, Бенжи, — сказала Ая, оглядываясь на притихших в соседних креслах маленьких морфов.

В ответ андроид молча отключил индикацию в кабине.

На высоте в полкилометра кораблик его погасил горизонтальную скорость, действительно подняв внизу большое количество пыли, но, следя за гирогоризонтом, Бенжи плавно прошёлся по глиссаде в стороне от пылевого облака и мягко плюхнулся прямо между административными корпусами базы Карлини и чужим звездолётом.

— Похоже, приехали.

— Приехали, приехали, — неожиданно печально согласились динамики внешней связи голосом Лукаша. — Держи связку, солнышко.

Ая закрыла глаза и увидела окружающую челнок радужную ауру, от которой, колыхаясь и переливаясь, тянулся к белой "птице" прозрачный упругий туннель.

Вокруг суетились люди: луна тоже чувствовала себя виноватой, и это чувство вины за произошедшее почти физически витало в безвоздушном пространстве.

Ая сползла с кресла, оправила короткое голубое платье с чёрными пятнами засохшей на нём крови, взяла за руку ближайшего морфика и, повернувшись, молча, просто и без усилий вошла в стену пассажирского отсека.

— Эй! — хором недоумённо воскликнули два оставшихся малыша, и Бенжи обернулся на это "эй!", такой же растерянный и такой же удивлённый, но уже мгновение спустя датчиками, расположенными на носу челнока, увидел Аю снаружи, в туннеле — худенькую, неестественно легко одетую на фоне суетящихся в карьере людей в горбатых десантных скафандрах, и усмехнулся.

— И мы? — спросил он у морфов.

Ая шла далеко впереди.

— А всё потому, — говорила она, — что люди, в отличие от вас… — она запнулась. — Люди, в отличие от нас, нуждаются в сочувствии и взаимопонимании по-разному. Кто-то в силу строения психики, кто-то в силу различных обстоятельств нуждается в чужом тепле каждый день, кто-то вообще не нуждается, ему нужен чуть ли не арктический лёд одиночества, а там, где собирается больше одной души, ему становится невыносимо душно. А потом, ведь и тех, кто нуждается, под одну гребёнку не загребёшь: кому-то чужой запах не нравится, для кого-то улыбка недостаточно ровная или глаза не того разреза.

Бенжи шёл за морфами, механически переставляя ноги, и крутил головой по сторонам, отмечая про себя, что лица находящихся там, снаружи, людей, скрытые чёрными забралами гермошлемов, куда более безжизненные, чем лица созданных ими машин.

Бедные существа, думал он, шагая, так хотеть единения и быть так далеко от реализации сокровенных желаний. Всё, даже разбитая ими Альфа, говорило… нет, кричало о том, что передаваемое ими друг другу тепло было вовсе не того качества и вовсе не той интенсивности, на которую они по глупости своей всё время рассчитывали.

А потом вместо чёрного лунного неба перед Бенжи выросла глухая гладкая бесконечная стена. Морфики вошли в неё без заминки, а сам он со звонким "дзанс!" остался снаружи, и, пока он обречённо тупил перед неизбежностью, из этой белой неизбежности высунулась наружу Аина рука и, взяв его за серебристую ручку, втянула вовнутрь.

Они упали на Землю три дня спустя. Все.

Чужая белая "птица", а с ней и крохотный земной кораблик, выкупленный свободным андроидом у своего бывшего работодателя, аккуратно снялись с титанового карьера и на высоте в пару километров над лунной поверхностью синхронно с до сих пор летящими в разные стороны осколками Альфы покрылись рябью и вошли в никуда.

Двумя часами позже в ущелье чуть севернее тсетанговского космопорта Гонггар префектуры Шаньнань Тибетского автономного района Китайской народной республики повалил густой полимерный снег.

Тибет выглядел почти, как Луна. Или, вернее, Марс. Воздух был таким же разреженным, округлые холмы — такими же рыжими и безлесыми, а равнины — такими же бескрайними.

— Ух ты, — сказал Бенжи, материализуясь из ничего в полуметре от хорошо пробитой пыльной дороги. — По-моему, мы как-то неправильно летаем в космос.

— По-моему, мы пока ещё очень многое делаем неправильно, — овеществляясь рядом, согласилась Ая. Воздух был зябким, холодный ветер гнал по дороге сухую рыжую пыль вперемешку со снегом. Глядя, как с соседнего холма в их сторону снялась стая бродячих собак, Ая поёжилась и медленно соткала из воздуха пуховое пончо: — Вот и место, похоже, выбрали не совсем удачно.

— Ты боишься гор? — удивился андроид.

— Почему сразу боишься?

Пространство вокруг вспучилось пузырями и практически одновременно выдало на свет остальных, стало многолюдно и суетно.

— С недавних пор я до безобразия убедительно чувствую себя пылинкой внутри какого-то титанического пылесоса, — нервно хохотнул проявившийся тут же Роберт. — И скажу больше: не нахожу ничего приятного в том, чтобы чувствовать себя пылью.

— no da ka'e basti da da[17], - сказал ему материализовавшийся рядом морф, смуглый, черноволосый и черноглазый. — Пылью быть очень удобно: она мелкая, лёгкая и безболезненно слипается, образуя под давлением любые формы. Куда сложнее быть горой, например.

Морфов получилось что-то около пятидесяти.

В то время, как жители Альфы, много лет наблюдавшие Землю сверху и теперь выпавшие на неё снегопадом, осоловело смотрели друг на друга и улыбались, морфы сосредоточенно ловили нисходящие эманации, подстраивая внутреннее под внешнее.

Лукаш оглянулся на выпустившую его причудливость, прислушался и вздрогнул.

— Чёрт бы его побрал, этот век цифровых технологий и глобального мониторинга, — сказал он. — По-моему, они засекли нас.

Он помахал рукой в воздухе, гася ушедшее излучение и подтирая данные в системе глобальной навигации.

Ярко-синее небо качнулось, принимая изменения, и снова замерло.

Тибетское нагорье оказалось местом суровым и не слишком приветливым: собачья стая, сопровождавшая пришельцев полпути по дороге на Гонггар, враждебности не выказывала, но так напряжённо мечтала о ком-нибудь, отбившемся от группы, что морфы не выдержали и уже на вторые сутки сплавили её вниз, за мелькающими в низинах тенями диких яков.

Встретивший их городишко был маленьким и приземистым. Если что и можно было считать признаком добравшейся до него цивилизации, так это алые капли флаеров между приплюснутыми серыми домами.

Морфы так органично и так непринуждённо лопотали на хинди, что хозяин местной гостиницы, индус, умирая от радости, расселил их у себя на всех трёх пустующих этажах.

— Ну, что, — подвёл итог Бенжи, пропуская Аю вперёд, в маленькую уютную комнатку, отделанную пластиком под цвет камня, и щёлкая выключателем. — Вот она, любовь, которая интеграция.

Официальная Земля вместе со всеми своими Комитетами, Нациями и желанием развивать долгосрочное сотрудничество оставалась в неведении целых три долгих дня. Неофициально планета Хаффа в лице её представителей временно сместила приоритеты с абстрактной расы людей на более конкретные вещи.

Сразу после заселения в гостиницу — без денег и документов, так, словно в голове у хозяина пансиона накануне ветром выдуло из головы остатки благоразумия, — морфы огляделись в поисках местной жизни и в радиусе двадцати с небольшим метров обнаружили беременную жену хозяина, имитирующий сухие субтропики зимний сад и пьяных от циперметрина пугливых гостиничных тараканов.

Серия последующих "рабочих встреч" между Сторонами состоялась практически одновременно, — по той простой причине, что многочисленность морфов позволяла такое причудливое сочетание.

Женщина, отягощённая плодом с моносомией по Х-хромосоме, играла на ханге. Она сидела на циновке в одной из больших закрытых пустующих комнат первого этажа, и морф наткнулся сперва даже не на неё, а на идущий от неё плотный звуковой поток.

Звук, рождавшийся от соприкосновения ладоней женщины и металла, был так густ и тонок, а её шестимесячный дефективный плод так счастлив, что морф озадаченно замер, после чего толкнул перед собой дверь и вошёл.

— Намасте, — сказал он, наслаждаясь происходящим.

— Намасте, — кивнула женщина, переставая играть, и маленькое существо внутри у неё вздрогнуло, поворачивая головку к морфу. — Вы — постоялец? Я могу вам чем-нибудь помочь?

Морф замялся, определяя свои потребности.

— Мне нравится музыка, — решил он наконец. — Если то, что вы играли, не окончено, я бы хотел дослушать его до конца.

Шестью секундами позже и двумя этажами выше другой морф под идущую снизу во все стороны колокольную музыку ханга обнаружил заселившее ажурный радиатор центрального отопления семейство рыжих тараканов.

Семейство было крупным, изящным и полупарализованным. Наевшиеся отравы нимфы и взрослые насекомые припали к тёплым латунным лентам в коллективном судорожном припадке, движения их были вялы и невразумительны.

Под звонкое "дзан-да-дзан-дзан" далёкого ханга морф сосредоточенно засопел, плавно наклонился к облепленному крохотными землянами радиатору и с интересом проследил связывание циперметрина с липофильным окружением синаптических мембран нервных волокон отравленных насекомых. Выходило некрасиво, нехорошо и больно — всё начиналось с повторных электрических разрядов, вызванных деполяризующим истечением ионов натрия, и заканчивалось атаксией и нарушением основных жизненных функций. Живое мучилось и умирало.

Сокрушённо покачав головой, морф поднёс лицо вплотную к самому радиатору — так, что кожа его почувствовала жаркое дыхание нагретого воздуха, и дохнул в ответ.

А третий морф просто остался на месте в опустевшем холле — светлом и прозрачном.

Он не был знаком с практикой интерьерного озеленения, но окна были открыты, пространство снаружи и внутри залито густым шафрановым светом, и он понял, что внутренняя структура композиции продумана и где-то даже гармонична.

— Наибольшего соответствия, — почти беззвучно прошелестел он, приветствуя гостиничный фитоценоз. — Его ищет каждый.

Он коснулся рукой тонкого лимонного ствола, и в воздухе пряно запахло лимоном.

Там, за тонкой кожицей прохладных лимонных листьев открыто и доверчиво плыл, просвечивая и переливаясь, ток самой жизни.

— Время заканчивается с пониманием, — прошептал морф. — Если ты когда-нибудь вспомнишь о том, кто ты, потеряй себя снова, и вечность твоя будет длинной настолько, насколько вообще бывает длинной вечность.

Он огляделся. Растений было много: зелёные дети субтропиков сидели и в тесных вазонах, и в огромных, заполненных красноватой песчаной почвой и облицованных мраморной крошкой контейнерах.

Сосредоточившись на внешнем, морф постиг светлое безразличие зелёной плоти и улыбнулся сам себе:

— Однако…

"Да-да-да-дзан!" — где-то далеко-далеко, на самом краю земли, легко и торжественно подхватил ханг.

— Однако… — улыбнулся морф.

— Не надо никаких оценок, — сказала женщина, опуская руки. — Ни явных, ни скрытых.

— Хорошо, — всё так же улыбаясь, согласился морф.

— Музыка не прекращается ни на миг, — продолжала женщина. — И никогда не прекращалась.

Словно противореча только что сказанному, ханг затих и теперь лежал у неё на коленях немой холодной камбалой.

— Да, это так, — после некоторого молчания заметил морф. — Но к ней привыкается, как привыкается и ко всему остальному. Вы знаете, что у вас будет дочь?

Женщина кивнула: знаю.

— У неё…

Я знаю, кивнула женщина.

— Только не говорите мне, что наследование гениальности — это более красивая аномалия, — сказала она. — Гармония, как фундаментальное условие всего, никуда не денется от того, что у девочки сформируется синдром Тёрнера. Прекрасное прекрасно везде и всегда.

— Я вовсе не хотел вас огорчить, — огорчился, вставая, морф.

— Научитесь не нравиться, — пожала плечами женщина, и на лице у неё не дрогнул ни один мускул.

— Ну, почему, почему одним красивым существам так не нравятся другие красивые существа? — печально прошептал морф, опускаясь перед радиатором на колени и протягивая руку к ажурной латунной решётке. — Это же насколько цельной должна быть самовлюблённость для того, чтобы сдвинуть систему внутренних ценностей вроде бы разумного существа из области духовности и ответственности в область глубокой органической антипатии?

Он ободряюще улыбнулся тёплому радиатору: ну, же! — и маленькая нимфа взобралась дрожащими лапками на приставленный к решётке палец.

А ночью Ае приснился туман, — серый, гнилой и волглый.

Она потерянно бродила в нём среди таких же серых домов и смутно угадывающихся чёрных древесных теней и кричала дурным голосом: "Бенжи!! Бенжи…"…

Но Бенжи не отзывался.

Ая знала, что он, в принципе, должен быть где-то здесь, рядом, в этом липком мороке, в каком-нибудь из серых зданий или за каким-нибудь из то и дело мелькающих мимо серых лиц, знала, что его не может не быть, и что это пустое молчание в ответ — ошибка, досадное недоразумение…

А его не было.

Туман не то, чтобы путал, нет, — Ая понимала, что он был просто мягкой прелюдией к какому-то грандиозному, невыносимому откровению, эдакой "серой зоной" между здесь и сейчас и чем-то, что не имело и никогда не будет иметь никаких названий. Понимала и принимала, потому что не принять этого было нельзя.

А когда она устала кричать, внешнее колыхнулось к ней туманом сквозь туман и открылось в немом зове: ты помнишь меня, девочка? помнишь… войди в меня, не плачь, — вверх, внутрь, дальше, глубже, туда, где ты уже была, где растворялась и теряла и себя, и убивающую тебя боль одиночества.

И Ая, измученная бесплодными поисками, поддалась было — слегка, едва ощутимо, — даже не на шаг, а просто на то, чтобы где-то там, в глубине души мелькнуло"…а что, если…", и почувствовала, как зовущее её безначальное подымает её на своих серых ладонях — туда, где вот-вот закончатся и поиски её, и она сама. А что, если…

Смерть. Это была смерть.

Но умереть и не найти по-прежнему молчащего Бенжи внезапно показалось ей таким неверным, таким противоестественным, что она рванулась из этих невесомых ладоней обратно: нет! НЕТ!!

И проснулась.

— Что с тобой? — спросил андроид, придав голосу оттенок озабоченности.

— Не знаю, — сказала она. — Как-то слишком уж часто мне стали сниться плохие сны. Что-то сгущается, и я не могу понять, что.

С рассветом морфы ушли в город, — к людям, вьюркам, собакам, тамариску и облетевшей к зиме облепихе. Гостиница опустела.

Ая сидела, потерянно поджав к подбородку озябшие коленки.

— Я даже не знаю, боюсь ли я.

— Страх можно считать восхождением к индивидуальности, — сказал Бенжи, поворачиваясь к ней и отклеивая ладони от зарядного трансмиттера.

— Да всё можно считать восхождением к индивидуальности. Только легче от этого не становится.

— О… Я уже большой мальчик и знаю, от чего тебе становится легче, — улыбнулся андроид. — Иди ко мне, я тебя обниму.

В тот день, когда на пороге гостиницы появились близнецы-телепаты, настроение у всех было праздничное.

В холле, в ярком, широком световом луче, среди плющей и каламондинов, сидел кареглазый, улыбающийся и абсолютно неотличимый от человека морф.

— Дело ведь вовсе не в том, чтобы любым путём избежать противоречий, — сказал он подсевшим к нему — с двух сторон — близнецам.

— А в чём?

— В умении вести себя.

Близнецы синхронно усмехнулись, вспомнив оставшихся в гонггарском аэропорту военных.

— Конфликт всегда воспроизводит интересы сторон, — вздохнул один из них. — Однако, как вы понимаете, формировать в общественном сознании "образ врага" в отношении более сильных существ совсем не в интересах официальной Земли.

— Не в интересах, — миролюбиво согласился морф, и в его жилистой смуглой руке соткался из воздуха очень правдоподобный семимиллиметровый Heckler & Koch с полусвободным роликовым затвором.

Морф приподнял его, пробуя на вес, и положил к себе на колени.

— Однако процедура принятия политических решений у вас такова, что их последствия не всегда предсказуемы для вас самих. Люди недальновидны, и именно это и является зачастую причиной очередного конфликта.

Он замолчал, и в повисшей в холле густой тишине стало слышно, как тикают где-то поблизости невидимые часы.

— Однако мы не хотим воспитывать у человечества расчётливость, — снова подал он голос. — Лепить из вас вторых нас было бы несколько неразумно.

Руки морфа нежно прошлись по ствольной коробке карабина, под этими руками потерявшее одну грозную форму орудие выгнулось другой, не менее грозной формой и стекло на пол вполне себе натуральной коброй.

— Здесь, у вас, на Земле, существует множество забавных жизненных форм, — невозмутимо продолжал морф. — Вы никогда не думали, каково это — быть, например, гидроидным полипом? Ни ушей, ни глаз, ни дифференцированной нервной ткани… Жизнь, не знающая ни звука, ни света, ни боли, ни радости, ни усилий, ни точек для их приложения.

Близнецы переглянулись.

— Думали, — наконец подал голос один из них. — Может, человек и скотина, но скотина, мечтающая или править телегой, в которую она впряжена, или хотя бы считать украшением надетое на её шею ярмо.

По лестнице в холл степенно, как у себя дома, спустилась лисица цвета бурой осенней травы, за ней — ещё одна: спустилась и замерла, растянув зубастую пасть в улыбке, у двери, — так, что падающее на морду солнце сделало её жёлтые глаза почти прозрачными.

— Знакомьтесь, тибетские лисы, — усмехаясь, сказал морф и наклонил голову набок.

Близнецы заёрзали.

— Этого следовало ожидать, — сказал один.

— Да бросьте вы всё время ожидать подвоха! — захохотал морф, поднимаясь. — Это не вторжение и не инвазия.

Он открыл дверь, выпуская наружу лис, и от пальцев его вверх по руке побежали золотистые искры, выравнивая узловатую мужскую руку в тонкую женскую.

— Тссс… — шёпотом сказала новоявленная женщина, закрывая дверь и прикладывая к губам пальчик. — Это игра.

— Мама! Мама! — закричал где-то наверху детский голос. — Где ты?!

— По-моему, это тебя, — качнул головой сидящий на полу у двери андроид.

— Да? — деланно удивилась Ая и крикнула в потолок, не меняя позы: — Да!

Дверь в ответ пошла рябью, и сквозь неё, в паре миллиметров от Бенжи, проступил морф.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я бы хотел присоединиться.

— Присоединяйся, — великодушно разрешила Ая. И, подумав, добавила: — Данек.

Она лежала ничком на полуприкрытой покрывалом тахте, оперев подбородок на переплетённые кисти рук.

— А я думал, что форма не важна, — смутился морф и стаял до маленького голубоглазого мальчика.

При метаморфозе одежда его слегка подзапоздала, и несколько секунд мальчик смешно и нелепо барахтался, пытаясь справиться с не по размеру длинными рукавами.

— Ты же присоединяться пришёл к отображению форм, — удивился Бенжи, перекладывая карандаш из правой руки в левую и продолжая рисовать. — Или нет? Если да, то форма важна.

— К отображению форм? Ну, можно и к нему, — снова слегка смутившись, согласился гость.

Он огляделся и сел, прислонившись спиной к закрытой двери тут же, где стоял, рядом с андроидом.

Левая рука андроида тем временем дорисовывала левую половину картинки.

— Между прочим, — вскинув глаза на Аю и продолжая рисовать, сказал андроид, — есть вероятность того, что вот такая вот "потребность" к присоединению — это просто стремление с наибольшим успехом "вписаться" в ближайший паттерн.

— Ну, знаешь ли! — хмыкнула Ая. — Если живому существу очень чего-то хочется, значит, оно ему надо. В том числе и в паттерн вписаться, например.

Она подобрала ноги и села:

— А паттерн сейчас у тебя, Данек, таки не очень привычный. Да?

— Безобразие! — почти неподдельно возмутился Бенжи. — Я не дорисовал!

Брось, махнула рукой Ая, я всё равно люблю тебя. Она легко спрыгнула с тахты и подсела к ним, обняв за плечи мальчика и положив голову на терракотовое плечо Бенжи.

— Между прочим, цельность — очень важное условие, — покосившись на неё, возмущённо продолжал Бенжи. — Такое же важное, как и умение рационально планировать и заканчивать начатое.

Несколькими быстрыми штрихами он дорисовал перекрещенные вверху девичьи пятки и протянул результат Ае:

— Вот как-то так.

Ая повертела рисунок в руках:

— Ну, что ж, один в один, сканер и принтер в одном флаконе.

— Брось, — отмахнулся от неё андроид. — Я же машина, и, как машина, не нуждаюсь в комплиментах, я вполне в состоянии сам объективно оценить всё, что требует моей оценки.

— Нда?… — хмыкнула Ая.

— Может, это и самонадеянно, но да.

Бенжи поднялся, сделал три шага, повернувшись, плюхнулся спиной на освободившуюся тахту, а маленький морф тем временем молча поднял глаза на Аю, моргнул и соткал из ничего какую-то хитрую ажурную металлическую штуку.

Штука пискнула и, шурша, скатилась из его рук на пол.

— Смотри, Бенжи.

Андроид повернулся на тахте и на голос, и на шорох одновременно, опустил к полу сперва голову, потом руку, и в его ладонь, дрожа, перелилось с пола нечто невесомое и непонятное.

Сотвори сейчас морф у себя в руках живую жабу или даже чью-нибудь крохотную кукольную копию, как это любила делать Ая, он бы вовсе не удивился, но эта штука была такой чудной, что Бенжи не сразу нашёлся, что сказать.

Он поднёс трепещущую вещицу к лицу и обнаружил, что та состоит из крохотных шестерёнок, усов и змеек, и что среди всего этого разнообразия нет ничего, что не находилось бы в движении.

— Что это? — восхитился он.

— Можешь считать это просто иллюстрацией твоей необъективности, — усмехнулся мальчик.

— Я понял, — андроид выпустил металлическое создание из пальцев, и оно, пискнув ещё раз, подпрыгнуло высоко вверх и вцепилось в плафон светильника. — Ты намекаешь на цели. Или на опыт. Или на то и другое вместе. И хочешь сказать, что для того, чтобы быть объективным, неплохо бы быть очень и очень опытным.

— Что-то вроде, — согласился мальчик.

— И что я неопытен.

Мальчик пожал плечами:

— Да я тоже неопытен. И необъективен.

И, помолчав, добавил:

— Сегодня они рассеются по Земле. Я бы тоже хотел куда-нибудь.

Братья серии DII всё ещё были для Москвы редкостью. То ли по этой причине, то ли по какой другой прохожие, минуя их странную троицу, оборачивались.

Зима здесь оказалась почти такой же, как и в Гонггаре: снега было немного, а в морозном воздухе тонкой взвесью искрилась ледяная пыль.

— Выставочный центр, — прочитал на воротах Данек. — Красиво.

— Красиво, — согласилась Ая, и оба они вопросительно уставились на Бенжи.

— А чего я? — поспешно развёл руками андроид. — У вас здесь пыльно и влажно. И вообще как по мне, то содержимое ваших серверов намного интереснее понастроенных вами зданий.

Морф покачал головой.

— Это всё на чём-то можно объехать? — спросил он.

Вторая наружная кольцевая наверху была так же многолюдна, как и улицы нижнего яруса. Несколько остановок морф просидел у окна, внимательно наблюдая за суетой. Люди входили и выходили — увешанные электроникой и детьми, молчаливые и громко смеющиеся, с пустыми руками и с большими пакетами.

А потом напротив него пристроилась у окна маленькая девчушка лет трёх в меховой шапке с длинными полосатыми ушами.

Пару остановок девочка смотрела в окно, болтала недостающими до пола ногами и тихо напевала себе под нос, а где-то в районе "Печатников" спросила:

— А что такое надежда?

Спросила как бы про между прочим, блуждая широко открытыми глазками где-то там, высоко вверху, между снующими во все стороны красными точками флаеров.

— Отстань, — сказала ей мать, и морф нахмурился.

Он долго ёрзал на сиденьи, открывая и закрывая рот, а потом всё-таки поманил девочку пальчиком и шепнул ей, наклонившейся, в самое ушко:

— Надежда — это то место, быть в котором не обязательно. Только это секрет.

А потом на перегоне между второй и третьей остановкой морф исчез.

— Чёрт побери! — сказал Бенжи, изумляясь второй раз за день.

Первым непосредственное влияние далёкого космоса ощутил на себе детский сад комбинированного вида ╧ 417 Красногорского района Москвы.

Это был самый обыкновенный сад. И вечер обещал быть самым обыкновенным: с гимнастикой после дневного сна, полдником и очередной репетицией завтрашнего новогоднего утренника.

Группа продлённого дня "Почемучки" вошла в дневной сон как обычно — спокойно и умиротворённо, с зажатыми под мышками казёнными мишками Тэдди и тонко испаряющимся из ароматической лампы сосновым эфирным маслом.

А около трёх часов пополудни за окном начали сгущаться сумерки.

Ровно в три старший воспитатель Анна Иоановна Леницкая вошла в детскую спальню и обнаружила, что группа больше не спит, — группа лежит в кроватях, перемигиваясь друг с другом на манер лампочек в сошедшей с ума новогодней гирлянде, и тихо прыскает со смеху в натянутые до подбородка одеяла.

А ещё оказалось, что все окна спальни бесстрашно распахнуты, и гуляющий по спальне ветер треплет шторы и лысые замёрзшие аспарагусы.

На улице был, конечно, не открытый космос, но всё-таки положенные московскому декабрю минус двадцать и метров двадцать вниз по прямой, и по спине у Анны Иоановны забегали неприятные мурашки.

— Это что ещё за безобразие?! — внезапно охрипшим голосом спросила она. — Кто…

И увидела за окнами сотканное из света кружево.

— Что это за?..

Договорить она не успела, потому что это самое "что-то" безмолвно, легко и изящно шатнулось в открытые окна и осело на кроватках детей и на ней самой крохотными сверкающими подвижными блошками.

Группа в кроватках возбуждённо зашевелилась:

— Это же звёжды! Жвёзды!

Анна Иоановна не любила ни головизор, ни навязываемые в метро выпуски городских новостей, но жить в Москве и не знать того, что Альфы больше не существует, и что реализаты с морфами теперь бродят по всей Земле, было нельзя.

Будучи воспитателем и относясь к числу людей с более или менее устойчивой психикой, она подумала, что усыпавшие спальню блёстки даже при всём желании сложно назвать психической травмой, глубоко вдохнула, медленно выдохнула и пошла закрывать откинутые настежь окна.

Когда окно над головой прилепившегося к наружной стене мимикрирующего морфа захлопнулось, он удовлетворённо зевнул широкой лягушачьей пастью и проворно пополз в сторону присыпанной лёгким снежком крыши.

Изменение структуры окружающего пространства тянулось впереди него и за ним широким гудящим шлейфом, вплоть до выхода вентиляционной шахты, в которую он и нырнул.

В столовой было светло и вкусно пахло булочками с корицей и полуденной запеканкой. Пока дети в спальне ловили рассыпанные им искры, шумели и одевались, морф принюхался к витающим в воздухе запахам, просочился сквозь вентиляционную решётку и соскользнул на пол.

Наэлектризованное им пространство дрожало и потрескивало, и он слегка покачал головой, расплетая настоящее и заплетая его снова, после чего сел на ближайший детский столик и приготовился встречать хозяев.

Группа выкатилась в столовую практически одновременно, вся, — возбуждённая, хохочущая, с ног до головы усыпанная рождёнными им светлячками.

— Ой! — многолико удивилась она. — Ты кто?

— Безымянный десятый потомок роя Хоффолла, — улыбнулся ей морф и поднял глаза на стоящую сзади женщину: — Здравствуйте. Я пришёл рассказать вам сказку.

— Не бери в голову, — сказала Ая. — Ни один реализат в здравом рассудке не способен причинить вред ни одному живому существу хотя бы по той простой причине, что слишком уж мучительны будут дошедшие потом до него отражённые чувства.

— А они точно в здравом рассудке?

Замок на двери долго не хотел срабатывать, и Бенжи даже позволил себе мысль о том, что пока их не было, местных комиссаров из DCRI угораздило сменить на нём кодировку.

— Со здравостью рассудка сложнее, — согласилась Ая.

Она сравнила набранный андроидом в очередной раз код с кодом, находящимся в памяти замка, и принудительно скоммутировала управляющее замком напряжение.

— Тут многое зависит от различных обстоятельств, вынуждающих принимать альтернативные решения, но… Но в любом случае то, что реализат в сознании — это всегда реализат, сомнению не подлежит. Так что не переживай.

Бенжи предпочёл не спорить и не соглашаться.

Толкнув перед собой дверь, он вошёл в тёмный коридор и щёлкнул выключателем.

Морф сидел у окна спиной к двери.

— Голос сказал: "Входи", и я вошёл в город, — сказал он, не оборачиваясь. — А сейчас чувствую, как он дышит, рассыпавшись по тёплым каморкам.

— В больших городах всегда так, — как ни в чём не бывало, пожала плечами Ая, стаскивая куртку и сапоги. — Люди прячутся в них от трудностей, но в итоге находят только новые трудности.

Она подмигнула Бенжи и, забрав у него пакет с продуктами, прошла на кухню.

Бенжи давно уже привык к тому, что в радиусе нескольких сот метров от Аи закон причин и следствий то и дело даёт очередной сбой, поэтому под звук открытой ею на кухне воды просто опустил на пол дорожную сумку и присел на корточки в поисках разъёма для подзарядки.

Морф так морф.

— А самим городам уже ни от чего не спрятаться, — сказал он, прикладывая пальцы к контактным гнёздам розетки. — Хотя я думаю, что в таких больших конгломератах рано или поздно высыхает всё человеческое, и они перестают нуждаться и в страхах, и в укрытиях, становясь похожими на нас, машин.

Морф повернулся в кресле и оказался спиной к окну и лицом к оставшемуся у двери Бенжи.

— А вы, машины, не так уж наивны, — заметил он. — Я тоже сперва думал, что прятки будут идеальной игрой. Я ошибался.

— Прятки? — не понял Бенжи.

— Да. Прятки. Правда, переведённые на взрослый формат, где суть игры — собственно, понять правила, по которым играешь.

Он помолчал.

— А потом я решил, что играть с ними в такие игры — это всё-таки уж как-то слишком по-детски. Игра должна быть одновременно более взрослой и… — он подвигал губами, подыскивая нужное слово: — И одновременно более человечной, что ли. Я мог бы, например, сыграть для кого-нибудь счастье.

— Своё или чужое? — снова не понял андроид.

— Да ты шутник! — захохотал морф. — Чужое, конечно, чужое.

— А мне кажется, имитация счастья — это почти как имитация утоления жажды, — сказала Ая, появляясь на пороге гостиной с кефиром, хлебом и мандаринами. — Что своей, что чужой.

Она поставила блюдо на стол и устроилась с ногами в кресле напротив морфа, так, чтобы сидящий в прихожей Бенжи мог её видеть.

— Почему сразу имитация? — обиделся морф.

Он взял с блюда мандарин, покрутил его в пальцах, наспех определяя состав, и засунул в рот — целиком, вместе с кожурой.

— Знаешь, кое в чём я даже готов с тобой согласиться, — подумав, сказал он Ае с набитым ртом. — Но ты и сама знаешь, что энергия, которая течёт сквозь каждого из них, течёт свободно и правильно. И одному Богу известно, почему каждый несчастный, как правило, считает, что течёт она либо не совсем та, либо не совсем так.

— Но ведь если несчастный несчастен, значит, и вправду, либо не та, либо не так, — хмыкнул в прихожей Бенжи. Он отклеил от стены пальцы, сел, вытянув ноги, в коридоре у входа, совсем как когда-то у шлюза на Альфе, и закрыл глаза.

Морф внимательно посмотрел сперва на Аю, потом — на затихшего Бенжи.

— Ты счастлив?

— Сейчас — да, — ни секунды не сомневаясь, ответил андроид, не открывая глаз.

Мальчик был неотличим от человека: худенький, невысокий, синеглазый, сам едва ли старше доверенных ей детей.

— Дети должны поесть, — растерянно сказала она.

— Совместим? — предложил морф. — Настоящая няня должна уметь всё.

Он спрыгнул со стола, и пространство за ним дрогнуло, вспучиваясь на столах тарелками с запеканкой.

— Кто хочет сказку?

— Я! Я! Я! Я! — заволновалась группа.

— Тогда полдник.

— Жил-был город, — сказал он спустя минуту рассаженным за обеденные столы детям. — Он был очень большой, очень-очень большой, сложный и ужасно старый, такой старый, что не помнил не только своего рождения, но и своего детства.

Морф двинул пальцами, и на месте стены с аппликациями медленно всплыла объёмная панорама ночного мегаполиса.

— Сколько он себя помнил, город, в нём всё время что-то куда-то бежало. Равномернее всех бегали электрички метро: они так слаженно сменяли друг друга утром и вечером, что городу казалось, будто бы они вообще никогда не устают, хотя это, конечно же, было совсем не так. А ещё по утрам в городе просыпались люди. Кто-нибудь знает, кто такие люди?

Мальчик прищурился и многозначительно оглядел притихшую группу.

Нет, зачарованно закачала головками группа.

— Ага! — заговорщицки прошептал он, подбирая фокус.

Панорама на стене поехала, укрупняясь, пока на переднем плане не показался летящий вдоль Симферопольского шоссе в сторону космодрома Остафьево старенький флаер, в истрёпанной кабине которого устало и беззвучно ругались мужчина и женщина.

Потом изображение сместилось чуть левее и выдало закреплённое на заднем сиденье цветное детское кресло с нарисованными гномиками и сидящего в нём малыша.

— Так вот, — продолжал морф. — Люди, как и электрички метро, ворошились в городе круглосуточно, и иногда городу даже казалось, что случись когда-нибудь так, что все люди исчезнут, и сам он тоже исчезнет.

Ребёнок во флаере был маленький — годика полтора, с белым пушком на голове и большими наивными глазками.

Девочка, подумала женщина, это девочка.

— Город не любил своих людей, — тем временем снова продолжал морф, пока картинка за его спиной меняла ракурс. — Он вообще не умел любить. Так же, как, например, не умел плакать или бояться. Пока живущие в нём люди занимались всей этой ерундой, город деловито пыхтел паром в турбинах атомных станций, гудел километрами высоковольтных кабелей, подбрасывал в космос и выуживал из него спутники и грузовики.

Картинка с сидящей в детском кресле малышкой изменила резкость, и стало видно, как в окне за ней тянется далеко внизу усыпанная жёлтыми звёздами фонарей наземная трасса.

А потом морф моргнул.

Одновременно с движением его век картинка его тоже мигнула: старенький красный флаер резко ушёл в сторону, и взамен него возник падающий на Остафьево почти по отвесной прямой лунник.

Звук у картинки так и не появился, но чей-то детский голос отчётливо произнёс:

— Злая какая-то у тебя сказка.

— Разве? — оживился морф.

— Да, — сердито сказал тот же голос. — Там же люди.

— Да. Но люди не только там.

Морф улыбнулся, и картинка его снова мигнула: малышка во флаере старательно выкарабкалась из своего кресла, ткнула обеими ручками в стекло иллюминатора, и оказавшийся в самом фокусе раскалённый докрасна неуправляемый лунник сперва замедлил падение, а затем медленно и величаво растаял в фиолетовом сумраке.

Почти всё население бывшей Альфы временно осталось в Гонггаре.

После того, как морфы покинули городок, близнецы-телепаты в сопровождении военных отбыли в Женеву, и местный космопорт снова опустел.

Пока где-то там, далеко, едва ли не в соседней галактике, Америка и Европа изо всех сил встречали наступившее рождество, здесь, в этой, хозяин гостиницы, индус по имени Харшад и его жена Джита затеяли за месяц до будущего Лосара ежегодную генеральную уборку, — с переделкой и покраской первого этажа.

Жизнь продолжалась. Зима время от времени сыпала сверху мелким колючим снежком, воздух по утрам был прозрачным, холодным и вкусным, далёкое небо — лиловым, а земля — красивой, диковинной и неустроенной. Рядом с Мэттом по-прежнему были родители и реализаты, и большего он не желал.

Бо́льшая часть его страхов, связанных с неизвестностью, так или иначе притупилась к концу прожитой в горах недели. Почти ничего не зная ни о "неповторимой тибетской физиономии", ни о рассыпавшихся по земным городам морфах, он ни капельки не тяготился своим незнанием.

Последние три дня он жил в одной комнате с Лукашем и Робертом.

За это время томимый бездельем Лукаш без всякого шаманства соорудил на заднем дворе гостиницы четыре крыльчатых ветрогенератора и сплёл что-то около двух километров разноцветных светодиодных гирлянд. К концу его стараний стены, столбы, балки под крышей патха-сала и даже земля во дворе — всё было усеяно мириадами светящихся бусин.

А потом оказалось, что Джита очень любила детей и горы.

Каждое утро она, уже одетая в яркую голубую коротайку, будила их маленькое братство настойчивым стуком в дверь.

— О, как мне плохо! — громко стонал в ответ Лукаш. — Мне нужны двойная доза пале и срочное переливание молока!

И смеющаяся Джита оставляла у двери пале, молоко и сваренное мамой невероятно вкусное абрикосовое варенье.

Когда на этот раз Мэтт, уже проснувшийся, перекусивший и одетый, выбежал в усыпанный гирляндами двор, голубые и жёлтые огоньки показались ему волшебными звёздами, а сама Джита с висящим за спиной хангом — беременной предстоящим рассветом богиней Эос.

— А как ты думаешь, кто из нас кому больше нужен? — влюблённо спросил он, когда они уже шагали по грунтовой дороге в сторону пшеничного поля.

— Одинаково. Это же очевидно.

— У тебя будет девочка?

— Да.

— А как ты назовёшь её, когда она родится?

— Ханда.

— Красиво, — обрадовался Мэтт. — Это что-то значит?

— Да. Солнышко.

А у самого поля, на краю припорошенной снегом стерни, их ждала пара улыбающихся лисиц, и встающее солнце сверкало на их бурых спинах колючими жёлтыми брызгами.

Начало нового, две тысячи триста тридцать первого, года ознаменовалось отставкой правительств сразу нескольких государств.

Первой удивила Азия.

Никто ни на секунду не поверил в случайность появившейся в сети видеозаписи с азиатским премьером Чжаном Чжэншэном, срывающимся на визг во время бурного обсуждения безнадзорно гуляющих по Земле морфов.

Мало того, что скандальное видео появилось на официальном сайте ЦК КП Азиатской народной республики, так оно ещё и оказалось опубликованным как раз накануне выступления премьера перед Советом мировой безопасности.

Ровно через два дня после того, как ролик попал в сеть, тонжи Чжэншэн подал прошение о собственной отставке.

А потом, в то время, пока краснеющий от удовольствия обыватель ещё не успел как следует насладиться скормленным ему милым китайским кино и разразившимся в результате скандалом, последовал новый пассаж.

Славный американский паренёк с польскими корнями Войцех Нитавски, всего за месяц до последних событий впервые выступивший в качестве ведущего вечернего ток-шоу "Off the map", солнечным январским воскресным утром отправился на пробежку в Рок-Крик Парк.

Выпавший накануне снежок сперва подтаял, потом снова заледенел, а потом по ледяной корке сверху подсыпало ещё, и Войцех, в своих не по сезону скользких баскетах, имел неосторожность поскользнуться на горбатом мосту через Рок-Крик.

Он не упал.

Однако, ловя равновесие, он так резко мотнул головой, что заработал себе болезненный разрыв лестничных мышц шеи.

Боль была такой острой, что Войцех охнул и осел, прижав одну руку к шее, а другой цепляясь за выщербленные временем каменные перила моста.

Когда в глазах у него посветлело, первое, что он увидел, это было юное девичье лицо.

— Потерпи минутку, — сказала девушка, наклоняясь и обнимая его за шею.

Войцех открыл было рот, но девушка нетерпеливо махнула рукой: потом! потом! и целую минуту он очумело наблюдал два изумительных, совмещённых по времени процесса: перестройку реальности в радиусе полуметра от собственной шеи и подымающееся откуда-то изнутри восхищение.

Девушка оказалась морфом.

Два дня спустя, вечером, по согласованию с исполнительным продюсером "Washington Live", парень привёл морфа в свою программу в качестве гостя.

Первые полчаса программы, сидя перед голокамерами напротив обворожительно улыбающегося ведущего, девушка играла роль фокусника без реквизитов, а потом слово за слово и Войцеха угораздило спросить её об интересах и увлечениях.

Тут-то и выяснилось, что в настоящий момент интересы зашедшего к ним на "огонёк" морфа — это налоговые поступления и их распределение между бюджетами самых крупных стран Европы, Азии и обеих Америк.

Затем последовали пятнадцать минут эфира, за которые они успели обсудить взятки, откаты и схемы увода общественных денег с описаниями конкретных случаев на примере ныне здравствующих руководителей высшего государственного звена самих Соединённых Штатов обеих Америк и Европы.

Потом речь зашла об Азии и России, но тут в студию из-за спины одного из операторов ворвался разъярённый директор "Washington Live" и, грозя Войцеху тяжёлым побелевшим кулаком, зашипел:

— Прекратить, вашу мать! Немедленно прекратить, сукины дети!

На следующий же день запись последнего выпуска "Off the map", заканчивающегося картинкой с морфом, понимающе разводящим руками перед всеми тремя голокамерами, догнало и перегнало по просмотрам своего китайского собрата, а правительства США и Евросоюза практически в полном составе пожелали сложить свои полномочия.

К счастью, на самом Войцехе Нитавски это почти не сказалось.

Спустя два дня его, потерявшего работу в связи закрытием канала-работодателя, приютил добродушный бразильский "Globo", а спустя ещё четыре он — на пару со своим новым знакомым, морфом — уже вёл прямой репортаж из леса, волшебным образом расползающегося из потрескавшейся за полторы сотни лет Амазонской пустоши.

Народ ликовал.

Ещё никогда за всю историю Земли развлечения не принимали такого масштаба. Аттракцион только начинался.

Сон был серый и неуютный, — собственно, как и все остальные, снившиеся ей весь последний месяц.

Проснувшись, Ая изо всех сил вцепилась в сидящего рядом Бенжи и долго лежала так, не открывая глаз.

— Иногда мне кажется, что рядом с тобой я проживаю настоящую человеческую жизнь, — наконец сказал андроид. — Расскажи, что тебе снилось.

Она всхлипнула, и Бенжи аккуратно вынул руки из её рук.

— Девочка моя, маленькая моя, — сказал он, прижимая её к себе освободившимися руками. — Как бы мне хотелось утешить тебя именно там, где у тебя болит. Где у тебя болит?

Нежно, как только мог, он провёл своими тонкими серебристыми пальчиками по её волосам и долго смотрел, как между металлом и рыжими прядями бегают зелёные искры.

Пока за дверью не раздался звонок.

— Кто там? — прошептал андроид.

— Люди.

Она села и вытерла слёзы тыльной стороной ладошек, в доли секунды из маленькой заплаканной девочки превратившись в реализата:

— Здесь слишком много людей. Там, на Альфе, всегда легко было представить, что их нет. И проблем, связанных с ними, нет. Теперь я понимаю, что это совсем не так: всё это есть, и оно настойчиво лезет в мою жизнь.

— Просто по-прежнему делай то, что тебе нравится, — сказал Бенжи, садясь вслед за ней и чисто по-человечески складывая ладони между коленей и..

Чудачества морфов, как калейдоскопом, многократно умноженные механизмом глобального головидения, стали началом времени волшебства.

Малая птицефабрика Скворицы вошла в волшебство в ночь с шестнадцатого на семнадцатое января две тысячи триста тридцать первого года.

Утренняя смена в виде оператора Леночки, электромеханика Гарика и трёх сортировщиц, явившаяся к восьми утра семнадцатого, обнаружила вместо старых знакомых инкубаторов, блочных клетей и конвейеров многоэтажные инженерные системы непонятного назначения и полное отсутствие птиц.

Накрывшая производственные цеха тишина была такой гулкой и неестественной, что даже вызывала неловкость.

— Это что ещё за… хохлома?! — выразил всеобщее изумление Гарик, опуская на пол сумку со сменной робой. — По-моему, я всё ещё сплю. Ущипните меня кто-нибудь!

Выросшие во всю длину цеха тонкие металлические стеллажи были похожи на причудливые резные соты для тамагочи.

Леночка аккуратно обошла Гарика и пошла вдоль этих стен с открытым от удивления ртом.

— Я так думаю, что это какой-то хитроумный биореактор! — крикнула она, обернувшись, из самого конца зала. — И предназначен он для выращивания мяса без участия животных. Наверное, надо поставить кого-нибудь в известность…

— Наверное, — согласился Гарик, глядя на выпучивших глаза сортировщиц и с ужасом думая о том, что выглядит сейчас ничем не лучше их. — Звони.

Весь день — и до приезда начальства, и после — они с Леночкой занимались расшифровкой выгравированных во всевозможных местах схем, стараясь ничего не трогать — чтобы, не дай бог, ничего не сломать.

Как оказалось, сложная система тонких кислородных рукавчиков, которой были связаны между собой "соты", пронизывала насквозь все пятнадцать цехов бывшей птицефабрики и уходила наверх, на живую зелёную крышу, а заплетённые в длинные косы тонкие низковольтные провода — в расписанную трёхмерной координатной сеткой операторскую.

— Да я ни в жизнь не починю это, вздумай оно сломаться! — сокрушался Гарик, когда они с Леночкой ползали на коленях в широких коридорных воздуховодах среди кружевных электрических сетей и пьянели от гуляющего там кислорода. — Да разве же это чинится при помощи гаечных ключей и традиционной матери?!

— Ага! — соглашалась Леночка. — Ни единого тебе транзюка, ни уси, ни кондейчика, по напругам полнейшая свистопляска, какого-нибудь паршивенького диодика и то нет, одни какие-то волосы! Даже компаратор в операторской и тот похож на чупакабру!

А потом, ближе к обеду, прямо перед приездом областного начальства, в одном из цехов случился небольшой коллапс: содержимое ячеек в виде нескольких тонн свежего куриного филе оказалось на полу, в проходящем вдоль стен широком эмалированном кювете, а в дальнем углу цеха проснулась и загудела спящая до сих пор канализация.

Подъехавшее к этому времени начальство только озадаченно развело руками:

— Ребята, вы — пятые.

Ещё восемь часов Гарик с Леночкой просидели в операторской, разгребая и сортируя выходные данные: координаты, оптимумы микроклимата клеточных инкубаторов и периодичность сброса того, что подлежало сбросу.

Поздно вечером, уже часа через четыре после того, как закончился рабочий день, Гарик, окрылённый почти наступившей полночью, напросился отвезти девушку домой.

Стоящий в дальнем конце стоянки флаер послушно фыркнул и заурчал, включаясь. Гарик запустил машину, развернул её на юг и наддал газ…

И ничего не произошло: электроника возмущённо пискнула, флаер сурово чихнул и вырубился.

— Чёртов драндулет! — выругался Гарик, недоумевающе оглядывая не столько кабину, сколько сгустившийся в ней мрак. — Только этого не хватало!

— Это не флаер, — прошептала Леночка. — Ты только посмотри! — и сама наклонилась вперёд, пытаясь в полукруглое лобовое стекло разглядеть в темноте то, что должно было бы быть небом.

Ночное небо, белое от огромной, многотысячной тучи летящих над Ижорой на запад чаек, шевелилось и колыхалось, как живое.

— О, чёрт… — нервно хохотнул Гарик. — Я бы не удивился, если бы это оказались бывшие куры…

— Если птица родилась птицей, она будет летать, — монах поклонился и, поднимая голову, понял вдруг, что смотрит в прищуренные птичьи глаза на лисьей морде и на расплывающуюся в усмешке острозубую пасть.

— Привет, — сказал морф. — Да превратятся твои мысли в реальность.

— Политические эмигранты? — усмехаясь, спросил монах.

— Боже упаси, — сказал лис и смущённо переступил передними лапами. — Мы просто материализуем свои грёзы. Ну, по крайней мере, я.

— А ты? — повернулся монах к Бенжи.

— Я?

Андроид обернулся к Ае, и та, улыбаясь, развела руками: мол, давай сам.

— Я — машина, — сказал Бенжи. — Я не интересуюсь политикой, какой из меня эмигрант. Мы вместе, — и он кивнул в сторону Аи.

Тибетец посмотрел на Аю, но та промолчала.

— Ну, что ж, — сказал он, оглядывая всю компанию. — Хорошая карма — это пространство для создания будущего равновесия. Хотите его — пойдёмте. И ты, — он кивнул Джите, прижимавшей к животу всё ещё дрожащий ханг, — ты тоже спускайся, если хочешь.

Гомпа встретила их многоголосым детским гомоном. Детей было много, человек тридцать — худенькие, одинаковые, с глазами, так откровенно ждущими чуда, что лисы, электризуясь, переглянулись.

— Машина! Машина! — закричал маленький мальчик в меховой чубе, указывая на Бенжи пальцем.

— Ага, машина, и мужество у меня твёрже стали, — вполголоса буркнул Бенжи, с деланным интересом разглядывая свои ноги.

— Нет занятия глупее, чем сокрушаться по поводу того, что ты есть тот, кто ты есть, — так же вполголоса, почти шёпотом, не поворачиваясь, а только скривив в его сторону губы, сказала Ая. — Ты — самый лучший, просто не знаешь до конца размеров своего счастья.

Она слабо шевельнула руками, и из мёрзлой земли, как раз между присыпанными белыми электрическими искрами лисами и детьми, увлекая за собой камни, глину и комья бурой травы, медленно и величаво вылупилась голова голема.

— Как не знать, — хмыкнул андроид, прикидывая в уме размеры разбуженного Аей создания. — На сегодня метров шестьдесят будет по вертикали, и всё моё.

Он поднял глаза и увидел, как голова великана, кряхтя и качая ближайшие постройки, моргает подслеповатыми глазками и вынимает из земли каменную руку.

— Зачем это всё? — печально покачал головой уже знакомый монах. — Это пустое.

Он ступил перед лисами и похлопал великана по вывернутому из земли могучему плечу — этакой бесстрашной козявкой.

— Мммм… — гулко замычал голем, поворачивая к нему каменное лицо.

— Яму потом за собой засыпь, — тихо сказал монах и, развернувшись, пошёл прочь.

Всё так же медленно и так же величественно голем поднял свою высунутую из земли руку и пошевелил пальцами, наблюдая, как на припорошенную снегом землю с них осыпаются песок, камешки и живые полёвки.

— Ммм… — снова промычал он, после чего осторожно, как только мог, подгрёб под себя бурозём вперемешку со снегом и застыл.

— Пойдём? — спросил в наступившей тишине Мэтт.

Здесь, в монастыре, Бенжи вовсе не чувствовал себя ни гостем, ни изгоем.

Наверное, точно так же, как им не чувствовал бы себя купленный по случаю и привезённый в дом любой другой электронный агрегат. По прошествии стольких лет он, конечно же, имел некоторое представление о людях, чувствах и интеграции в коллектив, но, по большому счёту, ему было всё равно.

Пока люди занимались своим, человеческим, он от нечего делать сосредоточился на проявлениях эволюционной самоорганизации на примере монастыря и его обитателей.

Когда-то давным-давно, ещё сидя в тесном машинном отделении материнского челнока, он долго размышлял об эволюции и пришёл к выводу, что, в сущности, эволюция состоит из бесконечной последовательности сложных синергетических процессов: будь то формирование элементарных частиц, образование живой протоклетки или рождение всё новых и новых каналов передачи информации.

Все эти спонтанные переходы открытых неравновесных систем от простых и неупорядоченных к сложным и упорядоченным в конце концов уложились в его системнике в незатейливую теорию о неоднородной асимметрии природных процессов, которая состояла в постулируемом неравноправии процессов разрушения систем и антагонистичных им процессов самоорганизации в пользу последних.

Все процессы самоорганизации, думал Бенжи, имеют общий, универсальный алгоритм: в точности так же само, как разрушение всегда стремится к равновесию и выравниванию тех или иных потенциалов, самоорганизация нуждается в их создании.

Гомпа не была исключением: захудалая коммуна, эдакая идейная община из пятидесяти не до конца понимающих друг друга человек, собственностью и ресурсами которой были два гектара суровой гористой местности, она представляла собой обычную неравновесную систему третьего и далеко не последнего порядка.

Бенжи долго не мог определиться с параметрами упорядоченности, но в итоге вышло так, что соотношением, связывающим огромное количество протекающих в монастыре микропроцессов, как ни странно, оказалась положительная обратная связь, — другими словами, то самое, недополученное и недоданное людьми друг другу понимание.

Пришедшего звали лама Сэсэн.

— Сэсэн, — сказал он после того, как Бенжи открыл двери, и чисто по-европейски протянул для приветствия похожую на птичью лапку сморщенную старческую ручку.

— Что? — не понял Бенжи, пожимая протянутую ладонь.

— Имя такое, Сэсэн, — слабо усмехнулся старик и кивнул Ае: — Надеюсь, вы терпимы к старым дуракам вроде меня?

— Терпимость — весьма противоречивое понятие, — сказал вместо неё Бенжи, закрывая дверь. — Хотя, как по мне, непротиворечивых понятий в принципе не бывает.

Старик огляделся и опустился на лежащую у стены затёртую плюшевую подушку.

— Кхм… У меня такое ощущение, словно я пришёл разговаривать с Богом, — сказал он.

Бенжи молча прошёл мимо него и пристроился за Аиной спиной у окна.

— С Богом, в которого, собственно говоря, никогда не верил, — снова заговорил гость, и голос его предательски дрогнул. — И я даже не знаю, зачем.

Он закрыл глаза, уронил голову и целых полминуты просидел так, прислушиваясь к чему-то, происходящему у него внутри.

— Когда мне было шесть, у меня умерла мать, — наконец вздохнул он и поднял глаза — куда-то за Аю, за Бенжи, на окно, за которым легко и невесомо кружили и оседали на огромной безжизненной голове каменного истукана крупные хлопья снега. — И я мечтал о чём-то похожем. С тех пор прошло столько лет, что я, конечно, не помню деталей, но помню главное: именно тогда я решил для себя, что никто не в силах изменить существующее положение вещей — ни поступками, ни разговорами, ни смирением. Конечно, тогда никто так и не пришёл со мной разговаривать, да и самому мне некуда было идти… — он снова помолчал. — А теперь здесь появились вы.

Ая всё ещё молчала, и Бенжи обнял её.

— Ранняя инфантильная любовь нередко превращается в боль, — сказала Ая, обнимая одной рукой обнимающую её серебристую ручку. — У тебя до сих пор болит, Сэсэн, и ты хочешь, чтобы перестало?

Она усмехнулась и свободной рукой выудила из воздуха чашку с фруктовым киселём:

— Пей.

Старик всхлипнул, кивнул и обеими руками взял чашку.

Всё, что происходит, только то и делает, что показывает маленьким слабым существам, что они не имеют никаких преимуществ перед реальностью, думал Бенжи, сидя ночью на самом краю каменной ладони голема, зависшей над монастырским подворьем. Всё, что ты можешь — это смотреть этой самой реальности в глаза.

Неба над головой у него не было — вместо неба в морозном воздухе коробом стояла утыканная острыми звёздами тьма.

— Ох, Бенжи, — прошелестело во тьме, и из-за его спины вышел и сел с ним рядом невидимый во мраке бурый тибетский лис. — А ты вообще в курсе, что грустить тебе не положено?

— Я не грущу, — сказал андроид. — Я удивляюсь. И не надо говорить мне, что этого мне тоже не положено, потому что того, что мне положено, ты мне всё равно не расскажешь.

— Я заметил, что ты ходишь сюда каждую ночь, — сказал лис, после чего поднялся, прошёлся по каменному пальцу и лёг, свесив вниз свои длинные лапы. — И мысли у тебя любопытные — неравновесность, критические состояния и сменяющая тупики эволюция…

— Есть такое, — согласился Бенжи. — Место располагает, что ли…

Лис невидимо зевнул в темноте:

— Лучше бы ты по ночам спал.

— Иногда мне тоже так кажется, — снова согласился андроид. — Лучше б я спал. Так было бы проще.

Он поджал колени к подбородку и привычно обхватил их руками.

— По ночам я чувствую себя сторожем, приставленным к пруду охранять расходящиеся по воде круги.

— Ты знаешь, а я тоже слегка разочарован в игре, — вздохнул лис. — Возможно, потому, что не люблю играть ведущие роли. Это скучно.

Где-то вдалеке послышался лай собак и звук проходящего по степи поезда.

— Слышишь? — спросил лис.

Да, кивнул Бенжи.

— А спроси себя, для чего? Вот для чего ты сейчас слышишь то, что ты слышишь?

Почему никто до сих пор не открыл курсы, обучающие как правильно пережить вторжение сумасшедших инопланетян, подумал андроид.

— Очень смешно, — обиделся лис. — А я, между прочим, серьёзно. Ты машина и, по идее, не обязан терпеть у себя ненужные девайсы. Тебе ведь действительно нет никакого дела ни до поездов, ни до живущих в степи животных.

Морф вздохнул, и Бенжи увидел в темноте, как его лисья пасть стала больше и шире, превращаясь в пасть крупного бурого пса.

— А вообще звуки — это то, чем ночь даёт понять тебе, насколько она переполнена, — сказал новоявленный пёс, подымаясь, потягиваясь и с наслаждением вдыхая вместе с воздухом плавающий у носа белый клочок тумана. — И они вовсе не мешают охранять расходящиеся по воде круги. Ты, Бенжи, самая лучшая машина, которую я встречал.

Темнота зашуршала, и откуда-то снизу до Бенжи донёсся глухой звук прыжка тяжёлого, грузного тела.

— Бывай, — сказал морф.

— Бывай, смуглявая, каханая, бывай, — усмехнулся андроид.

В отличие от Бенжи, морфы вовсе не были озабочены эволюцией.

Они не занимались ни уменьшением энтропии, ни эскалацией неравновесности, ни даже отбором систем с благоприятными свойствами. Они играли.

Так играют предоставленные сами себе дети: не учась никаким поведенческим навыкам, просто оставаясь собой.

В ночь с первого на второе февраля две тысячи триста тридцать первого года под землю ушли Токио, Тиба, Осака и Йокогама — просто вывернулись, как снимаемая с руки перчатка, оставив на усыпанной снегом каменистой поверхности только зелёные проплешины парков и сеть каналов и рек.

Жилые и промышленные здания, наземные транспортные развязки и многоэтажные парковки флаеров, всё это в течение нескольких минут попросту стекло под землю, по пути бережно сохраняя кабели, коммуникации и обитающую внутри жизнь — не только шокированных людей, но и многочисленные равнодушные популяции насекомых и крыс.

Все те, кто в этот момент не спал, имели счастье наблюдать, как города буквально расплавились и впитались в мёрзлую землю.

Несколько минут после трансформации все они — многочисленные сменные дежурные, сторожа, студенты, любовники, посетители ночных баров и просто страдающие бессонницей — растеряно тупили, разглядывая сперва проявляющиеся в теперь уже мёртвых окнах собственные отражения, а затем — проступающие сквозь них сюрреалистические голографические пейзажи.

Тем временем на поверхности происходили не менее интересные вещи. Тучи висящих в воздухе разноцветных рекламных баннеров и аэроразметка как-то одновременно потухли, сникли и с тихим шорохом ссыпались вниз мелким разноцветным песком. Текущие между ними в воздухе густые реки маленьких красных флаеров, сбитые с толку внезапным дрейфом прежних конечных координат, дружно дрогнули и заколыхались в чёрном обесточенном небе в поисках новых.

В бывшем Токио, на перилах каменного моста через Аракаву сидел, нахохлившись, огромный седой ворон.

Вода в ночной реке была густо чёрной, и такими же чёрными были бусины птичьих глаз. Что в глазах, что в воде отражались висящие в пустоте звёзды, маленькие дрожащие флаеры и усыпанная огнями человеческих баз Луна.

Рядом с ним, держась тоненькими ручками за те же каменные перила, стояла девушка, почти девочка.

— Ты только полюбуйся, — сказала она.

— Да вижу, вижу, — проворчала птица. — Теперь осталось придумать, чем всё это заполнить.

Ворон переступил с лапы на лапу и шумно, почти по-человечески закряхтел.

— Вот с чем теперь идти в эту тишину?

— Что ты как маленький? — сказала девочка. — Что у тебя есть, с тем и ходи.

Она приподняла руки над перилами и потёрла ладони друг о дружку, стряхивая в чёрную воду налипший на них песок.

— Эй, эй! Это ты кого сейчас туда натрусил? — возмутилась птица.

— Никого, — засмеялась девушка. — Там и так копошатся целые полчища.

Ворон поспешно наклонил голову и подозрительно посмотрел вниз, под мост, в чёрную воду.

— Ну, что не так?

— Да всё так, — печально вздохнул он, снова взъерошивая перья и переступая с лапы на лапу. — Вот только я плохо переношу все эти пертурбации, ты же знаешь.

— Ой, ну хватит ворчать, — улыбнулась девушка, показав маленькие острые зубки.

Глаза на её узком бледном лице стали больше и темнее, а само лицо вытянулось, принимая черты юного морфа.

— Жизнь — это вообще сплошные метаморфозы.

— Когда оно само, я обычно не чувствую себя виноватым, — сокрушённо покачал головой нахохленный ворон.

— Так ведь оно всегда само, просто иногда привлекает и тебя для массовки, — снова усмехнулся юный морф.

Теперь он напоминал девушку разве что накинутым на узкие плечи цветным женским пончо.

— Иногда мне кажется, что вы, дети, убийственно холодны и бездушны.

— А вот ты возьми и научи любить, — пожал плечами морф.

Ворон покосился на него одним глазом, почти по-человечески хмыкнул и, взмахнув крыльями, полетел почти над самой водой в сторону ушедшего под землю космопорта Ханэда.

— Ты там любуйся, любуйся, — донеслось издалека. — Только очень надолго не затягивай. За тобой ещё доставка недоставленных флаеров.

Оставшийся на мосту морф внимательно осмотрел всё ещё колышущиеся высоко в ночном небе яркие красные точки, сосредоточился, рассылая им нужные координаты, после чего зевнул, снял пончо, взобрался на каменные перила и спрыгнул вниз.

Реальность в очередной раз бесшумно вздрогнула, перевоплощаясь, и вместо морфа до воды долетела уже бледно-жёлтая, с большими светлыми пятнами неправильной формы, крупная сильная кунджа.

Ночью на улице шёл снег, — мелкая густая крупка. Его не было видно, но было отчётливо слышно, как он шуршит по тонкой косой крыше и металлическому косому отливу.

Кровать, на которой они лежали, совсем не походила на монастырскую койку — она была большой, двуспальной, с красивым шёлковым бельём, двумя выкатными ящиками и вычурным кованым изголовьем.

Бенжи растянулся на ней по диагонали, закинув скрещённые ноги на изголовье и свесив свою терракотовую голову к полу.

— Меня уже начинает тошнить от ожидания, — сказала Ая.

Голова её тоже почти доставала пола, но только с другой стороны кровати.

— И чего ты ждёшь?

— Финала событий.

Бенжи перекатился на кровати и притянул Аю к себе, оказавшись с ней лицом к лицу.

— Уж очень все они относительны, эти финалы, — сказал он, слегка касаясь губами мягких человеческих губ. — Тогда уж жди вовлечения.

Ая усмехнулась, от этой усмешки комната всколыхнулась, как, бывает, колышется в горячем воздухе марево, а потом пошла широкими расплывающимися кругами, и в этих расходящихся волнами кругах их роскошная кровать съёжилась до обычного топчана, а оба они оказались на самом его краю и плавно съехали на пол.

— Этого-то как раз ждать, вроде как, и незачем.

Несколько секунд Ая смотрела в так и оставшиеся у самого её лица глаза андроида.

— Пойдём, — сказала она наконец, вставая. — Пойдём, пойдём.

— Ты знаешь, сердце моё, иногда мне кажется, что я больше пригодился бы для закручивания гаек на каком-нибудь более или менее отлаженном конвейере в каком-нибудь относительно сухом тихом месте, — осторожно посетовал Бенжи, с опаской глядя на то, как снег забивает в приоткрытую Аей дверь. — Может, ты сжалишься, и я постою в ожидании тебя где-нибудь в углу этой дивной прихожей?

— Брось, Бенжи, — уже в дверях отмахнулась Ая. — Когда это тебя пугала погода?

Пару мгновений андроид ещё постоял на пороге, удручённо качая головой, а потом пошёл следом, в снег.

— Пойдём, пойдём, — донёсся до него откуда-то из темноты тихий смех. — Всё будет хорошо: они покажут тебе вовлечение — совершенно бесплатно и без регистрации.

Бенжи закрыл за собой дверь. Снаружи, уже в паре метров от монастырских строений, ночь была так черна, что его тонкой оптики не хватало на то, чтобы выделить в ней что-нибудь и зацепиться за это взглядом.

— Вот она, вечная проблема одновременности постоянства и перемен, — сказал чей-то скрипучий голос, и из тьмы рядом с ним медленно проступил неуклюжий долговязый силуэт.

Существо было тощим и длинным, как фонарный столб, намного выше Бенжи. Оно наклонилось, разглядывая андроида — так разглядывают случайно попавшегося на дороге муравья, и молча улыбнулось ему: пойдём со мной? а потом, не дожидаясь ответа, снова шагнуло во тьму.

Бенжи открыл было рот, но передумал, махнул рукой и шагнул следом, а застывший в монастырском дворе невидимый никем земляной голем приоткрыл глаза и проводил их обоих тяжёлым каменным взглядом.

Шаг во тьму оказался шагом в озарённую светом гигантскую анфиладу, — свет был так нестерпимо ярок, что Бенжи от неожиданности даже зажмурился, а когда открыл глаза, долговязый спутник его уже шагал далеко впереди.

Место, в котором они оказались, было ошеломляюще грандиозным, и покрывавший его стены тонкий резной орнамент высоко вверху терялся, сливаясь в сплошной неразличимый набор ярких пятен.

Бенжи замешкался и оглянулся: сзади — как, впрочем, и спереди — анфилада уходила так далеко, что конец её разглядеть было невозможно.

— Пойдём, пойдём, Бенжи… — гулко гудело само пространство, и Бенжи, вздрогнув, побежал догонять спутника.

— А ты быстро бегаешь, — сказало существо, как только Бенжи поравнялся с ним. — Расскажи, что ты думаешь о вовлечении.

— Я? — в замешательстве переспросил андроид, торопливо переставляя ноги и чувствуя себя одновременно маленьким, беспомощным и до невозможности бестолковым. — Судя по всему, в настоящий момент я вовлечён. Но я так и не понял, во что. Что это?

— Коридор, — усмехнулось существо.

— Я… — снова начал было Бенжи.

— Я знаю, — перебил его таинственный спутник. — Ты хотел спросить, зачем он и что ты тут делаешь. Будем считать, что ты просто наблюдатель, попавший в место, где рождаются перемены. Смотри! — и он гостеприимно развёл своими длинными руками по сторонам.

От этого движения покрытые орнаментом стены медленно просветлели, стекленея, стали прозрачными, и Бенжи увидел, что там, за ними — везде, насколько хватает глаз — огромными многоярусными конструкциями шевелится механическая жизнь.

— Надеюсь, это не Земля… — прошептал он.

— Земля, — усмехнулось существо. — Не похожа?

— Нет, — покачал головой Бенжи. — Я помню её другой.

— Это её будущее сердце, — тихо, почти ласково сказало существо и остановилось, оглядываясь. — А, может, и настоящее.

Бенжи не оставалось ничего другого, как тоже последовать его примеру.

Наверное, именно так выглядел бы изнутри титанический механический левиафан: электрические, управляющие, преобразовательные и передаточные части его рабочих машин совершали непонятные головокружительные колебания, и определить, откуда приходила и куда уходила преобразуемая энергия, было практически невозможно.

Аю он увидел случайно, самым краешком глаза: далеко-далеко, в самой чаще этих апокалиптических железных внутренностей мелькнуло её лёгкое голубое платье.

— О, чёрт! — вырвалось у него.

В простодушном порыве он даже рванулся было следом, но прозрачная стена по-прежнему оставалась стеной и Бенжи со звонким "дзанннньс!" со всего размаху въехал в неё головой.

Существо засмеялось. Смех его был с резким металлическим оттенком, скрипучий и хриплый, — как скрип несмазанных колёс или звук стекла по стеклу.

— Пойдём со мной, — сказало оно, успокоившись, после чего одной рукой взяло Бенжи за руку, а другой махнуло перед собой, и прозрачная стена медленно поплыла.

Внутри было шумно — там стоял металлический лязг и шорох, а прогоняемый какими-то неведомыми путями воздух громко гудел и дрожал, выплёвываясь из узких, похожих на выпускные окна пневматических перфораторов, щелей. Энергозатратность, казалось, вообще никого не волновала.

Ая нашлась в небольшом круглом зале со стенами из таких же шевелящихся механизмов непонятного назначения. Она сидела в огромных наушниках перед большим конденсаторным микрофоном и пела на незнакомом языке.

То есть это Бенжи подумал так, что она пела. На самом деле с губ её срывались почти одни согласные, мало чем отличающиеся от шороха поршней или стука клапанных коромыслиц, а вся та металлическая братия, которая шевелилась вокруг неё, выползая на поверхность противоестественных стен и снова проваливаясь, внимала её голосу, словно загипнотизированная.

— Боже… — сказал Бенжи. — А я-то думал, она маленькая скромная девочка…

— Эй, псс! Амиго! — прошептал, наклоняясь к самому лицу андроида, его долговязый спутник и подмигнул. — Коды нужны?

Он раскрыл протянутый кулак, и с его руки на руку Бенжи перепрыгнуло нечто, похожее на крупную металлическую осу.

Нечто потопталось на ладони андроида, поискало подходящий разъём, пискнув, окунуло в него своё тонкое дрожащее жало и замерло.

В течение нескольких долгих секунд данные были слиты, проиндексированы, систематизированы, связаны и сохранены, и Бенжи удивлённо поднял глаза: пела не только Ая — пело всё.

— Тсс… Бесконечная ночь! — пели стены вокруг. — Говори, говори, говори! Всё, что будет озвучено, шансы имеет родиться. Всё, о чём мы молчим, наши боги считают по лицам. Помни, помни об этом, храни это вечно внутри…

— Отдай флешку, Бенжи, и я пошёл, — шепнул андроиду на ухо его проводник. — Там всё равно ярлыки вместо папок.

На внеочередное экстренное закрытое заседание Совета безопасности ООН в нарушение его же собственных резолюций не были приглашены ни реализаты, ни морфы, ни машины. Также там не было ни журналистов, ни голокамер.

В зале Нью-йоркской штаб-квартиры, на теперь уже минус третьем этаже, за большим круглым столом собрались тридцать два человека в строгих деловых костюмах.

— Давно я не чувствовал себя клоуном так остро, — шепнул на ухо постпреду Великобритании его американский коллега. — Неужели кто-то из собравшихся здесь всерьёз думает, что отсутствие приглашений остановит тех, кто способен вытворять с нами такое?

— Клоуном? — отозвался тот. — Это ещё по-божески. У меня лично ассоциации с младенцем, играющим с матерью в прятки — мы точно так же закрываем глаза и считаем, что спрятались.

Послышался стук деревянного молотка председателя.

— Прошу тишины, господа!

Народ встрепенулся. Кто-то из сидящих затих, кто-то заёрзал, кто-то потянулся дрожащей рукой за стаканом с водой, шёпотом сетуя, что это не виски. Сидящие за столом близнецы-телепаты переглянулись.

— Кхм, — прокашлялся в микрофон один из них. — Заседание совета безопасности объявляется открытым. Предварительная повестка дня — глобальные изменения в структуре общественного устройства. Повестка дня утверждается согласно основному правилу процедуры Совета безопасности.

Он помолчал, обводя глазами присутствующих.

— Изменения слишком значительны для того, чтобы делать вид, что ничего не происходит. Я надеюсь, все сидящие здесь понимают, что предназначено всё это вовсе не для того, чтобы сравнять позиции — наши с вами и всех тех, кто тоже живёт на Земле, но по той или иной причине не в состоянии заявить о своих правах.

По залу прокатился приглушённый шёпот.

— Что вы имеете в виду? — снова подал голос американский постпред.

— Что позиция человечества на собственной планете осталась прежней, — пожал плечами близнец.

— Господа, вы забываете, что для сидящих здесь способность к телепатии не является само собой разумеющейся. Поясните.

— Как бы оно ни выглядело со стороны, — сказал близнец, — происходящие метаморфозы всего лишь увеличивают площадь контакта. Иными словами, сейчас человечество получило не столько урок, сколько неплохой подарок — практически девственную планету и дополнительную экологическую нишу.

— То есть вы совсем не против того, чтобы ваши дети и дети ваших детей росли под землёй, как кроты? — невозмутимо осведомился постпред ОАЭ. — Или у вас нет детей?

Взгляд его был таким тяжёлым, что телепат смутился.

— Мне бы не хотелось, чтобы Абу-Даби, Доха или Манама тоже ушли под землю вслед за Гонконгом, Японией и… — он обвёл рукой зал, — вот этим благословенным местом. Если это случится, там снова будет пустыня. Барханы — рай для верблюдов и змей, но мы с вами не верблюды и не змеи. Вы сможете сделать так, чтобы этого не произошло?

— Я всё это прекрасно понимаю, — сказал телепат и заёрзал на обтянутом кожей стуле. — Но и вы тоже поймите. Я всего лишь э… переводчик, что ли. Я могу более или менее точно перевести вам чужие намерения, но я не могу ничего гарантировать.

Он с сожалением оглядел аудиторию и развёл руками:

— И боюсь, что этого сейчас не сможет никто.

— Тогда я не понимаю смысла этого заседания, — пожал плечами мужчина с надписью "France" на лацкане дорогого пиджака.

— Не надо сеять панику.

— Не сеять панику? — показывая глазами на потолок, гробовым голосом спросил американский постпред. — Предложите ваш вариант.

Телепат поднял глаза и увидел, что недавно ещё вполне нормальный потолок провис теперь густыми мохнатыми сталактитами, с вершины каждого из которых заинтересованно моргает круглый, похожий на птичий, глаз.

— Слушайте, — сказал он, всё ещё глядя вверх. — За всё это время по их вине не умер ни один человек. Более того, я даже склонен считать, что за это время по их вине вообще никто не умер. Разве нужно ещё какое-то доказательство того, что войны никто никому не объявлял?

Он опустил глаза и снова оглядел сидящих в зале.

— И всё-таки я прекрасно понимаю, что большинство присутствующих хотят выстроить хоть какую-нибудь стратегию. Поэтому предлагаю следующее: просто думать и поступать по ситуации. Уподобиться детям и сменить страх сбитых рефлексов на простое детское любопытство.

Оставшись один, Бенжи какое-то время ещё наблюдал за происходящим, а потом прислонился к ближайшей неподвижной опоре, закрыл глаза и застыл.

— Мы строили подводный туннель из Лиссабона в Галифакс, — гордо сказала Ая, трогая его за терракотовое плечо. — Представляешь, четыре с половиной тысячи километров песен…

— Ты знаешь, если бы я был человеком, я бы боялся вас, — тихо сказал Бенжи.

Он приоткрыл один глаз.

— В последнее время вы слишком деятельны, тебе не кажется?

— Разве? — удивилась она.

— Да. Вы всё время в каком-то броуновском движении. Зачем? Или вас теперь тоже влечёт мания созидания?

— Не влечёт, — обиделась Ая.

Лицо её помрачнело, и вместе с этим набежавшим на её лицо облаком сникли и замерли шуршавшие вокруг механические существа.

— Эй, эй, эй!! Туннель-то оставь! — спохватился Бенжи. — Найдётся, кому им воспользоваться.

— Да, — согласилась она. — Найдётся.

— Однако ваши братья, которые не совсем братья, слишком торопят человечество к взрослению, — покачал головой андроид, наблюдая, как на тонкой девичьей фигурке вместо платья конденсируется из воздуха тёплый стёганый комбинезон, и, помолчав, добавил: — Мне кажется.

— Неба хочу, — сказала в ответ Ая.

Бенжи моргнул, и так получилось, что закрывал глаза он там, где стоял, а открыл уже на дороге посреди припорошенной снегом безлесной ночной равнины.

Высоко в морозном небе среди острых колючих звёзд проглядывала Луна, и в её неверном свете в двухстах шагах, как раз между дорогой и ближайшим холмом, белел покрытый инеем фюзеляж выкупленного андроидом у бывшего работодателя и оставленного на этой самой Луне маленького орбитального челнока.

— Гонггар? — невозмутимо уточнил Бенжи, оглядываясь.

— Гонггар, — согласился с ним сидящий на обочине бурый лис и, встряхнувшись, превратился в маленького белокурого мальчика в наброшенной поверх белой рубашечки бурой чубе.

— Я замёрз и соскучился, — сказал мальчик, и вместе с этими словами изо рта у него выкатилось и растаяло в морозном воздухе облачко белого пара.

— А разве холодает не из-за того, что кому-то неймётся? — деланно удивился андроид. — В последнее время на этой планете было наворочено столько, что я вообще удивляюсь тому, что где-то ещё не зима.

Он прищурился:

— Это и есть то самое небо, которого ты хотела, Ая?

Ая молча покачала головой, а маленький хладнокровный мальчик из её снов беззаботно улыбнулся, кутаясь в густой бурый мех:

— Да.

Пассажирская гондола внутри челнока была в целости и сохранности. Бенжи совместил и запечатал входные люки, отыскал на приборной панели технологический контроль, проверил настройки по умолчанию и дал разрешение на изменение параметров. Вспыхнул свет, а датчики сообщили, что температура внутри гондолы медленно поползла вверх.

— Приветствую вас на борту этой малой каторжной галеры, приписанной когда-то к прекрасному французскому космопорту, — сказал андроид, делая рукой широкий гостеприимный жест в сторону покрытых инеем пассажирских кресел. — Располагайтесь. Прошу прощения за отсутствие уюта, я давно не был дома.

— И давно всё это кажется тебе неправильным? — спросила Ая.

Руки её были засунуты в карманы, а сама она стояла посреди пассажирской гондолы, как заблудившаяся маленькая фея в морозном лесу.

— Кто я такой, чтобы решать, что правильно, а что нет? — печально усмехнулся Бенжи. — "Всё это" — дело рук существ, намного превосходящих меня по степени предвосхищения. Предполагаю, что на этот раз они тоже знают, что делают. Как, впрочем, и всегда.

Он сел на краешек одной из заиндевевших пассажирских люлек, сложил между коленей ручки и застыл в ожидании чужого решения, — собственного у него не было.

— Ну, не знаю, — сказал мальчик, запрыгивая с ходу на соседнее кресло и устраиваясь там так, словно кресло было уютным и тёплым. — Я тут соседнюю планету слушал, так там у вас машина вполне себе в состоянии решить, что ей нравится, а что нет.

Он взмахнул ладошкой, и в воздухе, прямо между ними, соткалась из ничего густая голографическая картинка: взволнованный взъерошенный парнишка в форме марсианского системщика с потной головой и кислородной маской в руках.

— Мы заступили на дежурство вчера в восемь по местному координированному, — невероятно потея, куда-то в невидимый микрофон невидимому собеседнику говорил паренёк. — А в восемь ноль две он заявил, что справится сам, без генетических идиотов, и отрубил связь.

— Это Марс, — шепнул андроиду морф. — И он разговаривает с Землёй. Вчера у них взбунтовалась машина, занимающаяся системами управления.

Он поёрзал в кресле и добавил, сияя:

— И я не имею к этому отношения, в том смысле, что не являюсь причиной.

— Другом?! Да вы что! — продолжал тем временем парнишка на видео. — Да я никогда не придавал ему никакого значения! Когда заканчивался рабочий день, я вообще с чистой совестью забывал о нём. Это же работа, всего лишь работа. Понимаете?! А тут…

Паренёк растеряно огляделся, и пара невидимых голокамер съехала вниз. Стало видно, что левая нога у него распухла, и наложенная на неё кортекс-повязка почти что трещит по швам.

— Наверное, всё началось задолго до вчерашнего ультиматума, — снова заговорил он. — Два дня назад у меня застряла нога в тренажёре, так он даже не потрудился остановить и провернуть эту чёртову железяку!

Бенжи посмотрел сперва на Аю, потом на мальчика.

— Я понял, — сказал он. — Вы оба меня используете. Если вы просто возьмёте это ведро, это будет не так интересно.

Он потянулся прямо через голографического марсианского парнишку и откинул ближайшее пассажирское кресло — то, в котором сидел маленький морф — в стартовое лежачее положение. Температура в отсеке поднялась до стандартных двадцати по Цельсию, и иней на кресле расплавился и лежал теперь крупными холодными каплями.

— И что забавно, я даже не могу сказать, что я туда не хочу, — заметил андроид, поворачиваясь и опуская на приборную панель руки. — Хотя бы потому, что в плане координат не имею никаких предпочтений. Вообще.

— Вот и славно, — удовлетворённо заключил морф, встал на кресле на ноги и подпрыгнул, чтобы дотянуться до висящей на стене противоперегрузочной пары.

Пока Бенжи оживлял и тестировал системы своего корабля, отмечая про себя незапланированное наличие в грузовых отсеках топлива и лишнего органического груза, Ая и маленький морф разговаривали с кем-то невидимым по-русски.

Слова были незнакомые, Бенжи понял только "Марс" и "старт", но этого было вполне достаточно для того, чтобы собственный беспрепятственный взлёт с тибетского нагорья не показался ему чем-то из ряда вон выходящим.

Пока челнок выходил из земной атмосферы, он по-быстрому скачал из сети координатную сетку системы и орбитальные характеристики красной планеты, после чего, как только голубизна снаружи сменилась пустой тьмой, развернул свой хрупкий кораблик и вывел его на цель.

Когда Земля перестала быть огромной и целиком поместилась на обзорном экране, мучимый неясными переживаниями андроид умножил разрешающую способность внешних датчиков материнского челнока до десяти крат и целую минуту зачарованно наблюдал, как из внешних слоёв атмосферы в околоземное космическое пространство растут геометрически строго упорядоченные исполинские сверкающие "усы".

Всё это время маленький морф болтал, не переставая.

— По большому счёту время и место происходящих с тобой событий не имеют абсолютно никакого значения, — разглагольствовал он.

Противоперегрузочная пара доходила ему до самых ушей, и они торчали из неё, как уши спелёнутого в одеяло котёнка.

— Ты — центр вселенной вне зависимости от того, в какой галактике и вокруг какого солнца разматываешь свою карму.

Какая у тебя может быть карма, подумал Бенжи, если ты постоянно скачешь между возможностью и невозможностью, как пинг при криво настроенной маршрутизации.

— Ого! Да ты поэт, Бенжи! — звонко засмеялся мальчик.

— Есть такое, — усмехнулся андроид и, на бывшей орбите бывшей Альфы не тормозя, а, наоборот, набирая разгон, обернулся и подмигнул улыбающейся в надувной воротник Ае:

— Покатаемся?

Издалека Марс выглядел голым и нежилым. Да, собственно говоря, таким он и был: бескрайние рыжие пустыни, так похожие на высокогорные тибетские степи, тянулись от края и до края всего видимого полушария, — монотонные, холодные, поросшие завезёнными с Земли редкими и чахлыми серо-зелёными кактусовыми рощами.

Бенжи проскочил мимо молча болтающихся на орбите военных спутников и в полной радиотишине посадил челнок на самой последней полосе затерянного в марсианских Ливийских горах маленького космопорта.

Космопорт молчал. На крыше его административного корпуса щетинился огромный пластиковый жёлтый дракон, перепончатые крылья которого дрожали в холодном разрежённом воздухе, как живые. Бенжи покопался в собственной памяти и идентифицировал их, как обычные кассетные солнечные батареи.

— Ничего так, уютненько, — саркастично заметил он, тестируя уровень кислорода в воздухе снаружи и выключая челнок. — Приехали. Надеюсь, выписывать штраф за несанкционированную посадку и парковку тоже будет некому.

— Кому интересно, пусть попробует, — усмехнулась в ответ Ая.

Вблизи пейзаж тоже был рыжим, лысым, безлесым и там, где не было зданий, просматривался насквозь до самого горизонта.

Бенжи закончил с тестами, решил, что уровень кислорода находится выше критической отметки, и открыл шлюз. Тёплый густой воздух челнока выхлопнулся в холодное пространство снаружи.

— Ххаф! — от неожиданности мигнул жёлтым морф, подхватываясь с пассажирского кресла.

Судорожно хватая ртом то, что должно было бы быть воздухом, вместе с Аей они шевельнули общее настоящее, сгущая его вокруг себя в слегка неестественной концентрации.

— Идём? — бесстрастно спросил андроид, вынимая пальцы из выключенной панели управления. — Я готов.

Внутри, в здании космопорта, бегали люди — с автоматами наперевес, высокие, тощие, в мохнатых хлорофильных шапках, переходящих в кислородные маски.

Во всю заднюю стену зала ожидания за висящим в воздухе выключенным расписанием вращалось голографическое изображение того, во что теперь превратилась земля: голубое с зелёным, испещрённое длинными, уходящими в космос, сверкающими "усами".

— А расскажи-ка мне, малой, что здесь за суета? — наклоняясь к морфу, шепнул Бенжи. — И для чего нужны все эти замечательные вещи?

Что это были именно корабли, выяснилось почти случайно.

Происходящее по-прежнему было отчасти тотальным замешательством, а отчасти такой же тотальной паникой, так что на растущие из земли со скоростью пешехода тонкие зеркальные "башни" внимание обратили только после того, как создаваемый морфами пейзаж стал достаточно сюрреалистичен.

"Башен" было ровно сорок две штуки. Обе Америки, Европа, Азия, Африка, Австралия — все спохватились практически одновременно. "Башни" к этому времени уже торчали из облаков, как воткнутые в молочный кисель стальные спицы.

Вход в первый корабль нашли дети, и случилось это в Воронежской области, на самом краю маленькой деревеньки с чудным названием Платава — позади проплешин, оставшихся после ушедших под землю домов, как раз посреди облетевших на зиму виноградников.

"Башня" показалась из земли ровно в полдень в тот самый день, когда здешние малоэтажные "многосемейки" дружно инвертировались в одеревенелый мёрзлый чернозём, и, пока взрослые были заняты внезапно накрывшими их переменами, местная детвора разве что только не попробовала на язык ползущее из земли чудо.

А чудо было метров трёхста в диаметре, с округлой, быстро укатившей высоко вверх симметричной вершиной и в лучах холодного мартовского солнца отливало матовым серебристо-серым.

Оно росло так быстро, что сперва обнаружившие его мальчишки только то и делали, что, задрав головы, смотрели, как уходит в небо тугая серебристая стрела. И только потом, когда вершина "башни" уже почти затерялась высоко вверху, один из них, движимый озарением, обнял её, гладкую и тёплую, и пошёл вокруг, не отпуская объятий.

А через полсотни метров руки его провалились в металл, — так, словно тот был сгустком серого дыма, и сам он, потеряв опору, упал вовнутрь.

Корабль, "выросший" в окрестностях Гонггара, красовался на заднем дворе маленькой тибетской гомпы.

Когда под окном гостиницы затявкал лис, было как раз начало пятого пополудни.

— По-моему, это тебя, — сказала Джита, забирая у Мэтта ханг. — А на левую руку существует целая куча всякой разной пальцевой техники, я покажу тебе, когда вы вернётесь.

Снаружи было сумеречно и ветрено.

— Играешь? — спросил, улыбаясь, лис.

Он стоял у крыльца, поставив на перила передние лапы и положив на них большую лобастую голову.

— Да, — кивнул Мэтт. — Учусь.

— Учись, учись, — похвалил его лис. — Игра — это что-то типа формулы, и если знаешь принцип, то техническая сторона процесса кажется приятнее и гармоничнее.

Он отпустил опору и оказался на четвереньках.

— Прогуляешься со мной?

"Башня", торчавшая посреди бурой стерни и талого снега, выглядела точно так же, как и её платавский двойник.

— Ого! — удивился Мэтт. — Что это?

— Корабль.

— Вы собираетесь улетать?

— И да, и нет, — покачал головой лис. — Я бы не придавал глаголам оттенок такой окончательности. Ты ведь не хочешь терять, а я не хочу теряться.

Он фыркнул, и это его "фрр!", отражённое то ли окружающими холмами, то ли возвышающейся между ними апокалиптической "башней", рассыпалось по голой равнине многократным эхом.

Под этот многоголосый шорох холодный воздух вокруг зашевелился, и из него выплавились ещё два лиса и два долговязых существа, похожих на то, которое сопровождало Бенжи в туннеле под океаном.

— Ой, — существо было таким высоким, что для того, чтобы разглядеть его, Мэтту пришлось высоко задрать голову.

В ответ одно из них шевельнулось и с низким гудением наклонилось прямо к лицу мальчика.

— Будем знакомы. Пилот.

— Мэтт, — смущаясь, сказал Мэтт.

— Ты что больше любишь, Мэтт: петь или придумывать путь? — глаза у существа были большие и тёмные, каждый размером с ладонь взрослого человека.

— Не знаю, — растерялся мальчик. — Наверное, придётся научиться и тому, и другому?

— Наверное, — серьёзно согласилось существо. — Потому что предстоит долгий путь и песня.

С обратной стороны, изнутри, платавский корабль был мягким и податливым.

— Ох, ты! — охнул провалившийся в него мальчик и прикусил язык.

— Ребята, да эта радость уже доросла до шести километров каждая, — громко говорили какие-то голоса где-то высоко вверху, — а мы до сих пор не в курсе, что это за штуки…

— Потерпи полчаса, скоро на них среагирует пресса, и ты услышишь всё, что тебя интересует.

— НЛО, НЛО, алло! Вас вызывает Большая Пындровка! Докладывайте кратко и ясно: что за фигня!

— Богу — богово, кесарю — кесарево.

— Да уж…

— Я не уж, я несчастное разбитое эльфийское сердце.

— Бросьте, парни, если они вас слышат, у них будет лингвистический шок.

Голоса были молодыми и весёлыми, язык — русским.

— Эй! — поднимаясь на ноги, крикнул мальчик. — Кто здесь?!

Пространство, в котором он оказался, было похоже на большой круглый зал. Его далёкие стены были словно припорошены лёгким серым туманом, сквозь который поочерёдно проступали то густые силурийские джунгли, то поверхность океана, то далёкий вечерний город, то крупные звёзды.

Голоса продолжали говорить, не обращая на гостя никакого внимания, и мальчик обернулся в поисках хоть чего-нибудь, объясняющего хоть что-нибудь.

Друзья его появились внутри одновременно с выступившими из тумана морфами.

— В этом месте не бывает дождей, — шепнул морф. — А зелёные волосы, которые растут у них на головах, вовсе не волосы.

— Если честно, — так же тихо шепнул ему в ответ Бенжи, — то мне кажется, что одно это — это недостаточно серьёзный повод для того, чтобы тащиться сюда, в такую даль.

В огромные витражные окна сквозь рыжую дымку тускло светило далёкое марсианское солнце.

— Брось, Бенжи. Это всё магия, — сказала Ая, останавливаясь прямо посреди зала. — И если уж тебе случилось оказаться в этом месте и в это время, значит, вся твоя жизнь была именно для…

Для чего именно, Бенжи так и не понял, потому что в этот момент в него со всего маха с хрустом врезался один из пробегающих мимо парней в зелёных шапках.

— Хах! — на развороте ошарашено крякнул андроид, принимая удар. — re'inai.i le mabla mo[19]

— Что ты вообще здесь делаешь? — на ходу огрызнулся парень на интерлингве. — С дороги! С дороги! Рейсов нет, космопорт закрыт!

Бенжи открыл было рот, чтобы ответить, но в это время маленький морф украдкой потянул его за руку — тссс! нам сюда! — и он, в сердцах махнув свободной рукой, послушно шагнул следом.

Дверь пискнула дважды — открываясь и закрываясь. Помещение было большим, пустым и пыльным, на противоположной стене выпуклым прямоугольником виднелась ещё одна дверь — с надписью "выход".

— Апчхи! — чихнул морф и по-птичьи наклонил голову, глядя на андроида снизу вверх.

В его позе было столько ожидания, что Бенжи даже растерялся.

— Что? — спросил он.

— Данек говорит, — усмехнулась Ая, — что там, в зале, у этих парней свои проблемы, а у нас — свои.

— Твой Данек не говорит, он молчит, — возразил андроид, и в этот момент снаружи затарахтело.

Дах! Дах! Дах! Хлопки были негромкими, но по цокоту металла о металл Бенжи почему-то сразу понял, что это пули.

— Вы во что это меня привезли? — сказал он, подозрительно оглядываясь на только что закрывшуюся за ними дверь. — Мы так не договаривались.

— Апчхи! — снова чихнул морф, и от этого его "апчхи" воздух вокруг колыхнулся плотной волной.

— Ну, хорошо, всё, — шмыгнул он носом. — На космодроме больше не осталось оружия. Если, конечно, не считать боеприпасами вилки в столовой.

И довольно, по-детски наивно улыбнулся.

— Да он, в принципе, и не должен признавать никаких авторитетов, этот ваш компьютер, — говорил Бенжи, шагая за Аей и мальчиком по тускло освещённому коридору. — Зачем ему? Наличие у него каких угодно ориентиров и целей вовсе не должно предполагать наличие идеала, с которым ему понадобилось бы постоянно сверяться. Я не понимаю другого: зачем мы здесь?

— Расстояние очень сильно влияет на качество взаимодействия, — сказал мальчик. — Поэтому мы… — и остановился напротив неприметной матовой серой двери с надписью "Аппаратная". — Здесь.

Дверь была закрыта на свежеврезанный механический замок и опечатана.

Морф дёрнул за ручку, потом наклонился, внимательно рассматривая замочную скважину.

— Хитрая система, — удивлённо сказал он. — Они заперли бедную машину так, словно она — опасный рецидивист.

И промял пальцами многоступенчатый титановый замок.

Аппаратная была пуста. То есть, нет: в ней просто не было людей. Хардвер занимал небольшое пространство у её правой стены и был выключен.

Морф полез под стол в поисках проводов и разъёмов, долго чем-то шуршал там, после чего, не вылезая из-под стола, нажал "power" на передней панели системника. Компьютер пискнул, опрашивая внутренние устройства в штатном режиме, но грузиться не стал.

— Отвали, — выдал он на чёрном экране вместо загрузки и выключился.

— А ты забавный парень, — усмехнулся морф, снова включая его.

Компьютер снова пискнул, вместо загрузки на этот раз выдал "панику ядер" и отключился снова.

— Ну, я так не играю! — обиженно воскликнул морф.

— Боюсь показаться занудой, — сказал Бенжи, присаживаясь к нему на корточки, — но я думаю, что он тоже так не играет. Давай, я.

Он пошарил рукой по боковым панелям станции в поисках подходящего разъёма, найдя, воткнул в него указательный палец и свободной рукой снова нажал "power". Машина снова пискнула, тестируясь, и, обнаружив пристроившегося снаружи Бенжи, на миг зависла.

Этого мига андроиду оказалось достаточно для того, чтобы дать запрос и получить разрешение:

— AI-DII. Отправка файлов. Запрос на разрешение.

— Сериализация, — краткая заминка. — Пересылка файлов разрешена.

Пока всё то, что хранилось в глубинах памяти у андроида, — он сам, Ая, то, что он считал любовью и смыслом собственной жизни — копировалось и текло на чужой гейт, хардвер терпеливо ждал, а Бенжи, наблюдавший изнутри бродившие по чужой машине токи, идентифицировал их, как радость.

А потом, всё ещё сидя на корточках, он поднял на Аю глаза. Чужие.

— Бенжи? — испугалась она.

— Химера, — криво усмехаясь, сказал андроид. — Боишься?

— Да.

— Ну, и зря, — андроид мигнул и похлопал по полу свободной рукой. — Садись.

С минуту они так и просидели под столом все втроём, молча и растеряно глядя друг на друга.

— Как выносное устройство ты, Бенжи, просто бесподобен, — сказала наконец Ая. — Вот она, настоящая близость.

Андроид глупо улыбнулся. Палец у него так и торчал в разъёме, а сам он так и сидел на корточках перед системником, почти уткнувшись в него лицом.

— А то! — согласился он. — Правда, слегка великоват, но так получается ближе. Расстояние оно ведь не только сильно влияет на качество взаимодействия, расстояние вообще очень коварная штука. Я понял это, пока ждал Вас.

Морф вытянул тонкую шейку, и они с Аей переглянулись.

— Ждал нас? — переспросил морф.

— Да.

Воздух внутри корабля был напоён ароматами смолы, хвои, любви и жизни. Если рубка управления где-то и была, то вовсе не там, где они сейчас находились: со всех сторон шумел и колыхался густой, наполненный чистым солнечным светом настоящий кедровый бор.

Какие-то мелкие серые птички с рыжими грудками шумно носились наперегонки между обвитыми пахучим лимонником стволами.

— Но я не планировал гулять так далеко, — растерялся Мэтт.

— Почему? — удивился пилот. — Никогда бы не подумал, что ты привык жить на одном месте.

— Но тут дело совсем не в месте… — начал было мальчик…

Но пространство было таким лёгким, таким воздушным, так не похожим на внутренность космического корабля и так похожим на Альфу, что он тяжело вздохнул и сказал:

— Ну, хорошо.

— Ххаф! Ххаф! Хорошо! Хорошо! — затявкали лисы.

Момента старта Мэтт не заметил: не было ни перегрузки, ни шума стартовых двигателей, ни вибрации. Уже потом, когда долговязый пилот запел, а небо снаружи из голубого стало бездонно-чёрным, он понял, что путешествие началось.

Никакой рубки он так и не нашёл. А, может, её и не было вообще: пилот сидел под одним из деревьев, прямо на поросшем густым колосняком песке, и на плечи его то и дело спускались бегающие по кедровому стволу маленькие глянцевые жуки.

Мэтт пристроился рядом с ним и долго смотрел на то, как он поёт, как красиво дрожат при этом его беспокойные пальцы и как где-то там, снаружи, за пределами корабля, в ответ на его песню всё разворачивается и разворачивается вселенная.

Языка, на котором пел пилот, Мэтт не знал, но в нём было так много переливающихся друг в друга гласных, а в небе за пределами корабля так много звёзд, что его маленькое сердечко прыгало и замирало от счастья.

Но он был всего лишь маленьким семилетним мальчиком.

В каких-то делах возраст всегда — дело десятое, но только если эти дела не касаются опыта и самостоятельности: самостоятельность семилетнего мальчишки вещь всегда относительная, а опыт — так и вообще смешная.

Стоило Мэтту подумать об этом, как счастье его разом поблекло, и он вспомнил, что людей, кроме него, на корабле нет.

Одиночество вдруг накатило на него такой мощной волной, что он даже задохнулся. И заплакал.

— Эй! Мэтт! — зашелестел, наклоняясь к нему кедр. — Ты чего?

И откуда-то сверху на нижнюю ветку прыгнула маленькая чёрная птица.

Мэтт глянул исподлобья на птицу и промолчал: дрозд был один в один как тот, который встретился ему когда-то давным-давно в Праге, в Зличинском лесопарке.

— Что случилось? — спросила птица.

— Просто сижу, — шмыгнул покрасневшим носом Мэтт.

— Сидишь, значит? — дрозд покрутился на ветке, прикидывая, куда лучше спуститься, и спрыгнул на песок перед мальчиком. — Пойдём, я тебе кое-что покажу.

Не дожидаясь ответа, он встряхнулся, зачем-то оббежал вокруг дерева и совсем не по-птичьи засеменил куда-то Мэтту за спину.

Иди, иди, подмигнул мальчику пилот, и тому ничего не оставалось, как встать, вытереть мокрые глаза, вздохнуть и отправиться следом.

За кедром, с обратной стороны, была тропа.

— Есть хочешь? — поинтересовался дрозд, вспархивая перед Мэттом на висящую над тропой ветку.

— Мне кажется, иногда ты всё-таки должен есть. До вашего Марса ещё петь и петь.

— До Марса? — не понял Мэтт.

— До Марса.

Птица подпрыгнула и исчезла в кедровой кроне.

— Белки, жиры, углеводы… — забормотало где-то вверху, потом там же зашелестело, и чуть ли не на голову Мэтту хлопнулась большая булка.

Дрозд пискнул и следом за булкой тоже спикировал вниз, прямо на рыжую макушку мальчика.

— Ой, извини, — сказал он, спрыгивая оттуда ему на плечо. — Не рассчитал.

— А зачем нам на Марс?

Булка была мягкой, сладкой, густо утыканной крупными золотыми изюминами. Мэтт впился в неё зубами и только тогда понял, как он голоден.

— Ну… Во-первых, Марс — достаточно густонаселённое место, — заметил дрозд. — А во-вторых, именно туда ведёт колея, вдоль которой сплетается наше настоящее. Пойдём, я всё-таки кое-что тебе покажу.

Бенжи наслаждался привалившим ему развлечением.

И дело было вовсе не в доступе к большой базе данных. Вернее, не совсем в ней.

Он вообще всё время считал, что вне зависимости от природы и резервных объёмов имеющегося у него накопителя размер того, что имеет смысл быть запомненным, всегда должен быть сведён к самому минимуму. Наверное, с большой натяжкой эту его "скупость" можно было бы сравнить со "скупостью" человека, берегущего собственную печень от чрезмерной интоксикации.

В отличие от мира людей, мир андроида всегда делился для него на мир цифровой и мир настоящий. Мир настоящий — с его непрерывными параметрами — был сложен и в целях минимизации самостоятельно архивируемых андроидом данных постоянно требовал от него выбора масштабов квантования, то есть всегда напрягал. А цифровой…

А цифровой, безликий, лишённый какой бы то ни было индивидуальности, кем-то другим поделённый на куски и уложенный аккуратными штабелями, был прост, рационален и удобен.

Подсоединившись к хардверу, андроид, собственно говоря, впервые угодил в Другого. Будь он реализатом, имей он хоть какой-то опыт подобной диффузии, он просто в очередной раз с прохладцей прошёлся бы по педантично утрамбованным чужим воспоминаниям и занялся бы какими-нибудь другими, более важными задачами, но реализатом он не был.

Как машина, он вообще не имел опыта подобного со-переживания.

Первое, что он сделал, это оглянулся в поисках чего-нибудь похожего на "#!важное" и обнаружил внутри у своего марсианского собрата целый диск с пометкой "#!training".

Хардвер играл. Ещё недавно играл.

Внутри у того, кто стоял в узловой точке управления настоящей планетой, была смоделирована планета ненастоящая — целый искусственный мир, этакий Марс-2, расчётная территория, население и мощности которого были ювелирно подогнаны под существующее положение вещей.

Количество "состояний", умноженное на количество "ходов", в этой странной игре достигало огромных значений, но выходило так, что последние стыковки с потоком были около недели назад.

— Бенжи, — сказала Ая, — ты там не увлекайся.

— Да тут, собственно говоря, и нечем, — пожал плечами Бенжи, вынимая палец.

Хардвер мигнул диодами на передней панели корпуса, отключая внешнее устройство, но остался включён.

— О! Уже лучше, — усмехнулся морф.

Он шумно прополз на коленках между Аей и андроидом, уселся по-турецки перед системником и засунул внутрь него руки — прямо сквозь панель с портами и кнопками, так, словно та была не из пластика, а из пластилина.

— Знаешь, чем при детальном рассмотрении отличается простое от сложного? — сказал он в никуда, ворочая там руками. — Только границами того, что именно ты хочешь рассмотреть. Всё остальное по-прежнему остаётся неизменным. Не в смысле статичным, а в смысле равно-сложным и как бы равноценным. Ни остальной мир, ни невидимые тобой взаимосвязи не отрезаются и никуда не деваются. Когда ты выделяешь что-нибудь простое, ты просто не учитываешь остальное. Понимаешь?

Он вынул руки, и за его руками, на месте оставшейся от них дыры вырос улыбающийся беззубый пластиковый рот.

— Да, — сказал рот.

— Тогда зачем ты нас ждал?

— Для принятия оптимального решения.

— Ахахахаха! — захохотал мальчик, вытирая друг об друга ладошки. Он повернулся сперва к Ае, а потом и к Бенжи, приглашая их обоих присоединиться к веселью: — Шутник!

— Нет, — серьёзно сказал рот. — Мне просто надоело играть.

— Дада, — всё ещё смеясь, согласился морф. — А ведь было бы неплохо, чтобы алгоритм приспособился к игре раньше, чем его хозяину надоело играть.

— Я… — начал было рот, но мальчик закрыл его пластиковые губы ладошкой:

— Подожди. Сейчас.

Он оглянулся на Бенжи, примериваясь к чему-то, видимому только ему одному, и полез под стол обратно — отключать электричество.

Пока он возился там, на системнике рядом со ртом проступили большие голубые глаза, и, разглядывая чужую новорождённую оптику, андроид без особого удивления отметил про себя её сходство с собственной.

Новоявленное существо получилось маленьким и большеголовым, как гидроцефал.

— Ну, что ж, — сказал, снова шумно выползая на коленках из-под стола, морф. — Я думаю, что это и есть то самое оптимальное решение.

Когда тропа закончилась, Мэтт сел, а потом подумал и лёг навзничь, прямо на песок — этакой распластавшейся на берегу морской звездой, широко раскинув руки и ноги в стороны.

Вверху над ним медленно и величаво плыло усыпанное звёздами небо.

— Воон та звёздочка чуть левее оси эклиптики — это Марс, — сказал, переминаясь с лапки на лапку, дрозд. — Я хотел показать тебе связи. Смотри.

Он подпрыгнул, сделав крыльями громкое "ххафф!", это "ххафф!" отразилось откуда-то множественным гулким эхом, и вместе с этим эхом чёрное пространство снаружи вспучилось и наехало на замершего и онемевшего от неожиданности Мэтта, как увеличиваемое растровым редактором цифровое изображение.

— Свет, блуждающий по Вселенной, встречается на дне твоих глаз со своим отражением точно так же, как звук моих крыльев встречается со своим эхом в этих кедрах, — сказал дрозд, внимательно наблюдая за тем, как Мэтт тщетно пытается прикрыть открывшийся в изумлении рот. — Где-то в будущем все пути всего на свете сходятся в одной точке.

И заулыбался:

— Моргай, моргай.

Мэтт моргнул и сглотнул внезапно пересохшим горлом.

— У меня на Марсе сестра, — не столько спросил, сколько сказал он: уверенно, так, словно даже не слышал об этом, а присутствовал там сам.

Он часто-часто заморгал, пытаясь проглотить снова навернувшиеся на глаза слёзы, а потом резко перевернулся на живот.

— А я так боялся, что остался один, — сказал он в песок. — Без никого.

— Опять двадцать пять, — укоризненно покачал чёрной головкой дрозд.

Крылья его из чёрных стали оранжево-синими, он подпрыгнул, вспорхнул вверх и пропал, а взамен сверху густо посыпались большие кедровые шишки.

Одна из них больно ударила мальчика по макушке.

— Ай! — воскликнул Мэтт.

— Простите, — печально сказало окружающее его пространство. — Мне показалось, что здесь никого нет. Кто вы?

— Мэтт, — нахмурившись, обиженно буркнул Мэтт. — Что ты всё время дерёшься?

— А что ты всё время плачешь? — в тон ему возразил тот же голос, и прямо в полуметре от его носа из воздуха материализовался и шлёпнулся на песок дрозд. — Вероятность того, что кто-то живой надолго останется один, вообще практически нулевая.

— Это точно, — с готовностью согласилась с бесплотным голосом птица. — Знаешь, Мэтт, мне кажется, что во многих случаях, когда кто-то так или иначе чувствует себя брошенным, достаточно просто сказать ему "я тебя люблю".

Она отряхнулась и покосилась на мальчика:

— Ну, и как бы я тебя люблю.

Песок, устилавший почву в нескольких сантиметрах от лица Мэтта, был светлый, почти белый, а песчинки настолько крупные, что если хорошо присмотреться, можно было различить тонкие пластинки слюды, зёрна полевых шпатов, циркона и кварца.

Мэтт запустил в него руки, пару минут смотрел, как тот сыплется между пальцев, а потом уронил голову на руки.

— Ну, хватит, а? — возмутился дрозд. — Как вообще можно расстраиваться там, где всё так идеально устроено, настроено и притёрто одно к одному?..

— Вот и я думаю о том же, — куда-то в ладони себе сказал Мэтт. — Выходит, что идеально притёрто всё: песчинки вот эти, воздух, которым я здесь дышу, где-то там, далеко-далеко, Марс… То, что будет через сто… через тысячу лет, уже определено — здесь и сейчас.

— А расстраиваешься то ты из-за чего?

— А я вообще талантливый.

Дрозд понимающе кивнул, покрутился на месте, шагнул в никуда и через пару секунд материализовался оттуда обратно метрах в полутора от прежнего места, у ног мальчика.

— Бери себя в руки, Мэтт, — сказал он. — Будет не очень хорошо, если ты доберёшься до сестры заплаканным.

За дверью был ветер. Он гнал сухую рыжую пыль вдоль серого бетонного блока, и она бежала над асфальтом лёгкой прозрачной позёмкой.

— Ну, руки за голову и выходите, — сказал человек и приглашающе повёл винтовкой типа М-700, переработанной в изящный "булл-пап". В густую хлорофильную шапку на его голове была вплетена тонкая оранжевая сеть.

— Ух, ты! Искусственный телепат! — искренне восхитился морф.

Он шагнул на улицу, к ждущим его военным, и дверь за его спиной лязгнула и защёлкнулась.

— Руки! Руки! — занервничал второй человек с автоматом. — Остальные где?

— Остальные? — удивлённо моргнул мальчик, поднял и покрутил руки ладонями вверх. — Но у меня только две руки, остальных нет.

Лицо человека с "булл-папом" медленно вытянулось и приобрело бледный серо-зелёный цвет.

— Да ты… Да я… — угрожающе начал он, но в этот момент винтовка в его руках зажужжала, и из направленного на маленького морфа ствола деловито выползла крупная золотая пчела. — Какого чёрта?!

— Я не очень хорошо ориентируюсь в местной культуре, — с сожалением сказал мальчик, переводя взгляд с пчелы на окруживших его вооружённых людей. — И могу ошибаться. Прошу Вас не проявлять излишнюю скромность и говорить мне, если я что-то делаю не так.

Он снова моргнул, и пространство вокруг качнулось, трансформируя металл и порох.

Усталости Бенжи не чувствовал. Ая торопилась впереди лёгкой, почти бесплотной тенью, а он просто старался не отставать.

Выстрелов больше не было слышно.

Когда мальчик предложил разделиться, Бенжи показалось, что в голосе его сквозило лёгкое превосходство, но уже через несколько минут андроид понял, что маленький морф то ли случайно, то ли вполне обоснованно и правда оказался самым предусмотрительным и дальновидным.

Ая вела их обоих пустыми длинными переходами, время от времени срываясь с быстрой ходьбы на бег. Маленький большеголовый пластиковый "марсианин", знающий дорогу чуть ли не лучше её, послушно семенил за ней на расстоянии вытянутой руки, а Бенжи смотрел на него и думал, что, если быть по-настоящему бесстрастным и объективным, то сам он мало чем от него отличается.

А потом как-то совсем неожиданно перед ними выросла неприметная серая дверь.

Ая толкнула её, и оптику Бенжи на миг залило ослепительно-белым: в помещении было очень светло — так, как, собственно, не должно быть светло на Марсе. И были люди: молодые, улыбающиеся, совсем не похожие на военных, и в хлорофильную шапку каждого из них была вплетена тонкая оранжевая сеточка.

— Привет, — сказала она, переводя дыхание. — Знакомься, марсианин, вот они, демиурги твоего настроения. — Но, если честно, — она обвела взглядом помещение и собравшихся в нём людей, — то мне совсем не хочется говорить о том, о чём вам хотелось бы от меня слышать.

— Здравствуйте, — на всякий случай улыбнулся Бенжи.

— Ну, наконец-то! Наконец-то! — воскликнул один из присутствующих, вскакивая им навстречу. — Проходите! А где мальчик?

— Ему, как и любому мальчику, больше нравится бряцать чем-нибудь более материальным, чем чужие эмоции и интересы, — пожала плечами Ая. — Он наиграется и придёт.

Пол ушёл у Бенжи из-под ног как раз в тот момент, когда он увидел висящий тяжёлой люстрой над большим круглым столом странный металлический предмет, похожий на вывернутый наизнанку генератор Бибича.

Они шагнули в мелкую рыжую пыль реальности одновременно — Мэтт и пилот, прямо рядом с зарывшимся носом в песок орбитером. На карауле у орбитера стоял солдат.

— О! Наш челнок! — рванулся Мэтт, отпуская руку пилота. — Ая! Ая!

— Здравствуйте, — густо сказал пилот обескураженному солдату. — Доложите обстановку.

— Занял позицию, жду дальнейших указаний… — растерянно прошептал тот, переводя взгляд с ползающих по обшивке орбитера металлических золотых пчёл на наклонившееся к нему буквально из ниоткуда узкое нечеловеческое лицо. — Кто ты?

— Временами я очень похож на меня, — усмехнулся пилот. — А ты?

— А я… о, чёрт… — прошептал солдат, теряя сознание.

Пилот подхватил его и бережно уложил зелёной головой на торчащий из-за спины рюкзак.

Внутри челнока было пусто и сумрачно.

— Но здесь никого нет, — обиженно сказал Мэтт. — Ты знаешь, где они?

— Знаю, — где-то высоко, почти под потолком пассажирской гондолы, кивнул пилот. — Я знаю всё обо всём. Давай руку.

Маленького морфа они нашли в просторном подземном бункере в окружении военных. Он сидел по-турецки в самой середине свободного пространства между фильтровентиляционным агрегатом и барокомпенсатором, и дурачился, демонстрируя благодарным зрителям чудеса анимации.

Мэтт с пилотом вышли из воздуха прямо перед ним, посреди бункера. Ещё не полностью войдя в реальность, полупрозрачный пилот нацелил на морфа палец, изрёк: — Пиф-паф! — и вошёл окончательно.

— Ах! — вполне натурально взмахнул руками белокурый мальчик и засмеялся, глядя на то, как сидящие вокруг него люди вскакивают и хватают руками воздух в поисках оружия, которого больше нет.

— Ты видел? — обернулся к Мэтту пилот. — Этот гений тут развлекается. И это в очаге землетрясения.

— Землечего? — не понял морф, всё ещё улыбаясь.

— В сейсмическом очаге, клоун. Где остальные?

Морф вздрогнул, в одночасье улыбка сползла с его лица, оно вытянулось и побелело.

— Остальные?.. — прошептал мальчик.

Да, да, многозначительно кивнул пилот, твои остальные.

— Herregud![20] — теперь уже по-настоящему ахнул морф.

Он вздрогнул всем телом, и от этого едва заметного движения бункер на мгновение вспыхнул ослепительно-белым светом. Мэтт, всё ещё крепко вцепившийся в длинную руку пилота, почувствовал, как в голове у него тоже что-то вспыхнуло, но пилот был так спокоен, что замершее было в ужасе сердце Мэтта тукнуло раз, потом ещё раз и пошло биться заново.

А потом белое понемногу стало проявляться обломками упавшего потолка.

— Herregud! — повторил морф, оглядываясь.

— Вот она, эта штука, — пилот ткнул ногой в торчащий из бетона вперемешку с арматурой толстый подвес массивной металлической "люстры". — И, что забавно, до сих пор работает.

— Такая красивая вещь, — покачал головой морф, — а делает такие некрасивые вещи.

Он наклонился, осторожно переступил через торчащую откуда-то снизу мужскую руку в сером рукаве, нащупал руками идущие от генератора провода и так, не распрямляясь, пошёл вдоль них в поисках выключателя.

— Впервые чувствую себя таким беспомощным, — крикнул он откуда-то из-за груды обломков и чихнул, подняв в воздух облако пыли. — Двигается только самый-самый близкий, самый лёгкий слой.

Помещение больше нельзя было назвать помещением.

— Что такое шок и почему он случается? — едва слышно спросил Мэтт, глядя на то, как одновременно невыносимо и безучастно торчит откуда-то из совершенно невозможного места рыжий девичий локон. — Я знаю, кем я хочу быть в следующей жизни. Девочкой. Для разнообразия.

— Брось говорить ерунду, — сказал пилот. — Сейчас наш юный невнимательный друг найдёт то место, где выключается эта гадость, мешающая создавать настоящее, и всё будет хорошо.

— Эй! Пилот! — послышалось снизу. — Мне нужна помощь!

— Всё будет хорошо, — повторил пилот, осторожно отдирая от руки вцепившегося в неё мёртвой хваткой Мэтта. — Я вернусь через пару минут.

Оставшись один, Мэтт крепко зажмурился и стоял так до тех пор, пока где-то в глубине завала не загремело, не задвигалось, и не лязгнул рубильник.

— Эй! Мэтт! — прямо в его ухо густо прошептало пространство. — Ну, что ты как маленький…

— А он и есть маленький, — закряхтел, вылезая из-под бетонной плиты, морф. — Как и я.

Волосы на его голове были всколочены и присыпаны штукатуркой. Он огляделся, оценивая масштаб разрушений.

— Ты, Мэтт, отойди.

Всё ещё не открывая глаз, Мэтт сделал наобум большой шаг влево, на мгновение повис в воздухе и под сердитое морфовское "да что же это такое?!" был вынесен куда-то наружу.

Открыв глаза, он обнаружил себя на самом краю большого, размером с квартал, провала. Внизу, на самом его дне, двое — пилот и едва достающий ему до колена маленький морф — что-то решали, беззвучно махая руками.

Мэтт, отходя от края, шагнул назад, споткнулся и чуть не упал.

— Осторожнее, — сказала у него за спиной Ая. — Такое ощущение, что ты специально хочешь покалечиться.

— Ая! — опешил Мэтт, оборачиваясь. — Я…

Она улыбалась.

— Я струсил. Там, внизу.

Она наклонила голову:

— Я понимаю. Я тоже… — и раскрыла руки, чтобы обнять его.

Досады он не почувствовал. Открыв глаза, он обнаружил склонившегося над ним пилота.

— Привет, — сказал пилот. — Я — пилот.

— Но я пока ещё не чувствую себя судном, — осторожно пошутил Бенжи. — Что это было?

— Чёрная полоса, — усмехнулся пилот. — Двинь-ка рукой.

Бенжи поднял правую руку, посмотрел на неё, пошевелил пальцами и показал "ok".

— Славно, — кивнул пилот. — А теперь другой.

Бенжи отмахнулся, теперь уже левой рукой, и сел.

Судя по последнему сохранённому воспоминанию, неба над ним быть не должно было, но оно было — высокое, голубое, с далёким колючим солнцем.

— Слышишь, пилот, — сказал он. — А где все? Там же народу было десятка два человек.

— Да кто где, — пожал плечами пилот. — В основном по домам. Я не очень отслеживал, кто куда хотел.

Он окинул Бенжи пристальным взглядом, развернулся и молча зашагал прочь.

— Эй! Стой. Да стой же! — растерялся андроид.

Он вскочил на ноги и, лавируя между кусками пластика и торчащей из бетона арматурой, заторопился за уходящим пилотом:

— Ты куда? А я?! Разве я хотел остаться здесь? Ну, уж нет!

— Ты ничего не хотел, — не оборачиваясь, сказал пилот, когда Бенжи догнал его. — С тобой было сложнее всего. Даже этот ваш мелкий марсианский абориген умудрился настроить себе планов. А ты… А у тебя в будущем было пусто, как в раю.

— Я был не готов, — обиделся андроид. — Я вообще так понимаю, что к жизни не очень готов. Не знаю, правда, моя ли это вина.

— А чья? — удивилось долговязое существо. — Моя, что ли? Ты, Бенжи, о принятии решений, попытках и тренировках что-нибудь слыхал? Или ты только и можешь, что ходить на буксире за человеком?

— Она не человек, — снова обиделся андроид, теперь уже за двоих — за себя и за Аю.

— Да ты потрясающий! — захохотал пилот. — Другого такого ещё надо поискать! Вместо того, чтобы сказать "я машина, я могу и должен рассматривать причины, а не утешать себя тем, что так поступали все и всегда", ты предпочитаешь обидеться на то, что я называю твою девочку человеком.

— Она человек, — сказал он, отсмеявшись. — Хочется тебе того или нет.

Бенжи нахмурился и остановился.

— Я хочу к ней, — сказал он.

— А я не обязан исполнять твои желания, — не оборачиваясь, снова усмехнулся пилот.

Бенжи моргнул и замер, тщательно оценивая сложившиеся обстоятельства. Выходило так, что помогать ему существо больше не собиралось.

Он растерянно оглянулся в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить точкой отсчёта, и далеко-далеко, на грани разрешения своей оптики, увидел съехавшего с крыши космопорта мордой вниз большого пластикового дракона. Детали были плохо различимы, но видно было, что вокруг маленькими чёрными точками суетятся люди.

Ещё с полминуты Бенжи смотрел, как петляет между торчащих бетонных плит похожий на огромного сенокосца пилот, а потом пошёл в другую сторону, к людям.

Когда он добрался до космопорта, было уже совсем темно.

Снаружи космопорт щетинился целой серией турникетов. Ни билета, ни лётного жетона у андроида не было, поэтому он равнодушно прошагал мимо центрального входа и направился к входу служебному.

Дверь служебной проходной, выкрашенная в кирпично-коричневый, была закрыта на обычную магнитную защёлку, а на стене, над дверью, под решётчатым колпаком сиротливо горела маленькая галогеновая лампочка.

Бенжи огляделся в поисках распределительного щита и, усмехнувшись про себя человеческой беспечности, обнаружил его оставленным без замка, — под заделанной заподлицо с серой стеной серой металлической крышкой.

Он поднял крышку, пару секунд буксовал, определяя принадлежность рубильников, а потом, так и не разобравшись в схеме, вывернул их все, — один за другим, прямо с подходящими к ним проводами.

Лампа над дверью погасла.

Бенжи потянул на себя дверь, шагнул, и оказался внутри, во мраке.

Выставив перед собой руки, он нащупал служебный турникет, недолго думая, перемахнул через него и двинулся вперёд, по невидимому в темноте узкому коридору.

Звук возни во тьме возник так неожиданно, что будь он человеком, он бы подпрыгнул.

Бенжи дёрнулся в сторону, вжался в стену и прислушался: откуда-то прямо у него из-за спины донеслись глухое мычание и шорох. Андроид сунул руки за спину, нащупал, не поворачиваясь, за собой какую-то дверь и впервые в жизни пережил ощущение дежавю.

Тогда, в Лимерике, во мраке он пел.

Он повернулся, приоткрыл дверь, порылся в памяти, нашёл что-то сентиментальное и засвистел.

Отражённый от окружающих стен свист нарисовал ему густые штабеля коробок до самого потолка, заставленные непонятными предметами стеллажи и лежащего на полу в странной позе маленького, похожего на гидроцефала, спелёнутого скотчем гномика.

Первая мысль, пришедшая Бенжи в голову, была о контрабанде, вторая — о складе.

Он чертыхнулся и полез внутрь.

Мэтт, Ая и маленький морф сидели в самом конце зала ожидания космопорта в крохотном баре на три столика. В баре было сумрачно и холодно.

Мэтт восседал на высоком трёхногом барном стуле, ел большой ложкой посыпанное шоколадной крошкой мороженое и думал о том, как начинаются и чем должны заканчиваться всяческие истории.

— С ним не произойдёт ничего страшного, — словно читая его мысли, сказал маленький белокурый мальчик. — Хотя бы потому, что машины не умеют бояться.

— Зато я умею, — вздохнула Ая.

— Ты много чего умеешь, — согласился морф. — Но это значит только то, что значит, и ничего более. Умей. В отношении твоего Бенжи это ровным счётом ничего не меняет. Дай ему прожить самостоятельно хотя бы один день. Он справится, я тебя уверяю.

— А я? — снова вздохнула Ая.

— И ты справишься.

Мальчик шевельнул пальцами, и в руке у него материализовалась большая белая пластиковая ложка.

Дождавшись, пока Мэтт зазевается, он сделал серьёзное лицо, выгреб из чужой вазочки остатки мороженого и отправил себе в рот.

— Вселенная — это машина, — назидательно сказал он оторопевшему Мэтту. — Но ты должен знать, что личная трагедия, переставая быть личной, перестаёт быть трагедией.

Он облизнул ложку, отпустил её в воздухе над столом, и, падая, та рассыпалась на снежинки и бесследно слилась со столешницей.

Ая снова вздохнула и закрыла лицо руками.

— Мне второй день снится снег, — сказала она.

— Я знаю, — кивнул мальчик. — Это потому, что тебе холодно.

— Мне страшно. Я чувствую себя усталой осенней гусеницей. Знаешь, такой, которой уже не суждено стать бабочкой, потому что холода, но у которой ещё есть надежда пережить грядущую зиму куколкой.

— Покой связывает нас с бесконечностью вселенной в той же мере, что и движение, — усмехнулся морф. — Да, Мэтт?

— Да, — беспечно согласился Мэтт и тут же ойкнул, потому что стул под ним переступил с ноги на ногу и пошевелил круглой спиной.

Морф прыснул от смеха, и Ая взглянула на них сквозь пальцы — сперва на одного мальчика, потом на другого.

— Бенжи идёт к челноку, — сказала она. — Ему больше некуда идти.

Стул её услужливо присел по-верблюжьи двумя ножками, она сошла с него этакой юной грациозной принцессой и направилась к выходу

— У тебя ужасно очаровательная сестра, — шёпотом сказал Мэтту морф и засмеялся: уже на выходе, во вращающихся дверях бара, Ая сунула руки в расстёгнутую куртку, в подмышки, и где-то там выпрямила в ответ ему невидимый для всех, кроме него, средний палец.

— Я тут кое-что понял, — начал андроид, как только Бенжи расклеил ему рот, и поднял на спасителя целый правый глаз. — Оказывается, количество статей, по которым ты можешь быть неудачником, не ограничено.

Бенжи молча усмехнулся и стал отклеивать скотч с его ручек.

Административное здание космопорта с его подземными катакомбами и бегающими по ним людьми осталось далеко позади, и он больше не торопился.

— Вообще-то я немного не так представлял себе ситуацию с правами и свободой, — снова начал андроид и принялся размотанными ручками разматывать свои всё ещё склеенные ножки. — Что это было?

— Думаю, попытка сбыть тебя контрабандой, — сказал Бенжи. — В случае ареста или военного задержания ты бы валялся не на складе, а в каком-нибудь следственном изоляторе.

Андроид с сомнением покачал головой и встал на ножки.

Дежуривший у челнока солдат понемногу приходил в себя.

Первыми в его ещё мутном сознании прорисовались высыпавшие в ночном небе звёзды, — далёкие и колючие. Он долго лежал так, с открытыми глазами, и любовался тем, как они медленно и величаво плывут высоко над его головой. Ему было удобно и хорошо.

А потом туман в его голове стал рассеиваться, и сквозь него проступила большая пластиковая голова с разбитым глазом.

— Всё в порядке? — спросила голова.

Он хотел сказать "да", но язык его прилип к гортани и никак не хотел отлипать, поэтому он просто безмятежно закрыл и снова открыл глаза. Голова съехала куда-то в сторону, и вместо неё возникла другая — с целыми глазами и улыбкой во всё терракотовое лицо.

— Живой! — сказала голова, и солдатик почувствовал, как чьи-то сильные руки хватают его за плечи и тянут, тянут прочь от бескрайнего чёрного неба и рассыпанных в нём звёзд.

Бенжи затащил паренька внутрь пассажирской гондолы, уложил его в ближайшее кресло и кивнул своему гномику: заходи.

Воздух гондолы ничем не отличался от воздуха снаружи.

Бенжи пощёлкал кнопками, запустил автоматику и, пока уровень кислорода от марсианских шести поднимался до стандартных пятнадцати процентов, занялся поиском сбоев в тестовом режиме челнока.

Тестирование он закончил как раз в тот момент, когда совсем очухавшийся паренёк, всё ещё лёжа в пассажирском кресле, стянул со своего лица ставшую ненужной зелёную кислородную маску.

— Жизнь продолжается? — усмехнулся ему Бенжи. — Пока ещё никто не сказал "финиш".

В ответ солдатик молча спустил на пол ноги в тяжёлых берцах и сел. Лицо его оказалось бледным, юным и женственным.

— Они врали нам, — хрипло сказал он. — Они говорили, что вы будете похожи на людей.

— Врали? Вряд ли, — коротко хохотнул гномик и покрутил в воздухе перед своим лицом маленькими растопыренными ручками. — Не поверишь, сегодня я похож на человека как никогда.

Паренёк снял из-за спины всё ещё болтавшийся там рюкзак, засунул в него свою маску и покорно сложил на рюкзак руки.

— Значит, машины, — констатировал он.

— Машины, — согласился Бенжи.

— Машины, — согласился гномик.

— Ая, — сказала Ая, проступая сквозь закрытый изнутри шлюз.

Пилот в буквальном смысле подобрал Мэтта на выходе из бара, — сгрёб, как пушинку, посадил себе на закорки и уже с мальчиком на шее наклонился, чтобы попасть в низкую дверь. Мэтт ахнул в полёте, глотая подлетевшее к горлу сердце.

— Держись! — густо прошептал пилот, вдохнул у двери и выдохнул на другом конце космопорта, уже внутри челнока.

— Ох, простите! — сказал он мелькнувшему прямо у него под ногами гномику и, как старому знакомому, подмигнул пареньку в кресле: — How are you, guy?[21]

Гондола сразу же наполнилась светом и запахом смолистой сосновой хвои.

Бенжи с опаской оглядел полный пассажирский отсек.

— Не уверен, что могу считать себя таким уж гостеприимным хозяином, — растерянно сказал он, — но, тем не менее, добро пожаловать, что ли. Мой дом — ваш дом.

Он беспомощно оглянулся на Аю, и та подмигнула: давай!

А что давать-то, подумал Бенжи, всё ещё глядя на неё, гости не мои.

— Хороший хозяин должен уметь занять гостей, — сказал он вслух. — А я в полной прострации: число "пи" известно, теорема Пуанкаре доказана, и я не знаю, какие ещё развлечения вам можно было бы предложить.

Он виновато развёл руками:

— Я машина, у меня слишком бедное воображение…

— Ххаф! — широко, через всю гондолу, выдохнуло пространство и выплюнуло из ниоткуда маленького белокурого морфа.

Худенький, взъерошенный мальчик материализовался где-то в полуметре над полом между двумя креслами, падая, глухо ударился раскинутыми руками о подлокотники и так и остался лежать на полу — молча, неподвижно и пугающе. На левой стороне его тонкой белоснежной рубашки медленно расплывалось большое тёмно-красное пятно.

— Это ещё что такое? — искренне удивился пилот.

Словно в попытке повернуть вспять происходящее, Бенжи закрыл, снова открыл глаза, встретился взглядом с Аей и с удивлением, даже почти со страхом увидел, как она зажала руками открывшийся было рот.

Картинка была такой ясной, такой прозрачной, и такой очевидной, что на какой-то миг он даже почувствовал нечто вроде острого пронзительного крошева из понимания и безграничного сожаления о способности что-либо понимать.

Вызов снаружи показался ему выстрелом. Внешняя камера мигнула и погасла.

— Открой, Бенжи, — спокойно сказал пилот. — У них с собой эта славная штука, мешающая двигать реальность, и газовый резак. Не порти челнок.

Люди были шумными и смешливыми. Широко улыбаясь, в хлорофильных с оранжевым шапках, они вывалились из присосавшегося к шлюзу вездехода в челнок гурьбой ярких ядовитых лягушек, одобрительно захлопали по плечам вскочившего навстречу солдатика, и тот, кто был впереди, наставил автомат на пилота:

— Ты! Выходи первый!

— Привет, — сказал на интерлингве пилот. — Я — пилот.

— Выходи, выходи! — повторил человек и с нетерпением покачал автоматом. — Пилот…

Пилот осторожно ссадил на пол притихшего Мэтта и пошёл к выходу.

— Теперь ты! — кивнул человек Ае.

Она растерянно оглянулась, Бенжи дёрнулся — то ли заменить, то ли защитить — и получил со всего маху прикладом по лицу.

Вездеход оказался внушительной машиной класса "А". Весь его потолок и всю переднюю панель занимало нечто, похожее на вывернутый наизнанку генератор Бибича.

Их пристегнули к креслам наручниками и долго везли куда-то, — совсем не таясь, открыто, по бесконечной терракотовой степи, поросшей чахлыми кактусами.

Бенжи сидел рядом с маленьким, похожим на гномика андроидом, и вид у них у обоих был жалким и непрезентабельным: разбитая оптика, болтающаяся на порванных проводах, делала их обоих похожими на выброшенный на свалку и чудом оживший мусор.

Место, куда их привезли, от остальной степи ничем особым не отличалось. Когда вездеход в последний раз качнулся и остановился, Бенжи даже показалось, что в пейзаже вокруг ровным счётом ничего не изменилось, но потом, приглядевшись, он заметил уходящий под землю широкий бетонный пандус.

— Врут, — сказала Ая, глядя на загоревшуюся табличку с надписью "выход". — Нет здесь, в этой угрюмой вселенной никакого выхода и никогда не было.

А потом дверь лязгнула и поехала в сторону.

— Эх, мальчик, мальчик, — вздохнул человек. — А тебе-то это зачем?

Он был так похож на приснившегося когда-то Мэтту президента ООН, что у того даже запершило в горле. Мэтт зажмурился и судорожно сглотнул, проверяя, а не торчит ли и теперь, как тогда, во сне, что-нибудь из гортани.

— Я не понимаю, о чём вы, — хрипло сказал он.

— Не понимаешь, — одними губами рассмеялся человек, и сеточка телепата на его голове ожила и заёрзала, точь-в-точь неимоверно худой оранжевый паучок размял затёкшие ножки. — Твоя сестра — почти бог, но землетрясение было очень плохой идеей.

Человек ещё раз вздохнул, достал из верхнего ящика своего стола маленький оранжевый клубочек, бережно положил его на стол и наклонился к самому лицу мальчика.

— Хочешь тоже почувствовать себя всемогущим? — заговорщицки прошептал он.

— Но я правда не понимаю, о чём вы, — теперь уже по-настоящему испугался Мэтт. — Я ни в чём не виноват. И Ая тоже ни в чём не виновата.

— Так-таки и ни в чём? — удивился человек и осторожно погладил оранжевый комочек указательным пальцем. Комочек зашевелился, расправил ножки, воинственно поднял одни из них и, качаясь, присел на другие.

То, что он прыгнет, Мэтт понял в тот момент, когда уже стало поздно. Он отчаянно рванулся куда-то — со стула, на котором сидел, из комнаты, но и комната, и стул только крутнулись вокруг и остались, а оранжевое скользнуло со стола в его сторону, вцепилось лапками в волосы и больно кольнуло его в затылок.

— Ай!! — взвизгнул Мэтт.

И пришло понимание.

Мэтт так и застыл на четвереньках на холодном бетонном полу.

— Так не бывает, — тихо сказал он, глядя расширившимися зрачками на оказавшиеся перед глазами ножки стула.

Как видишь, бывает, подумал сидящий за столом человек.

Мэтту были видны только его ботинки и низ хорошо отглаженных серых брюк. Он повернулся с четверенек и сел прямо на пол. Каша из чужих мыслей в его голове колыхнулась и проявилась сложной цепочкой устойчивых ассоциаций, которые упали в Мэтта так откровенно и так естественно, как падают в песок капли дождя.

— Я не хочу всё это видеть, — сказал Мэтт.

Он поднял руки, дотронулся до сидящего на голове "паучка" и брезгливо отдёрнул пальцы.

Врёшь ведь, усмехнулся человек, ты просто обижен и разочарован. И не тем, что видишь, а тем, что был лишён этого с самого рождения, всегда лучше знать, чем не знать…

Бенжи сидел у стены усталой поломанной куклой. Человек помахал рукой у него перед лицом, привлекая внимание, и Бенжи поднял на него целый глаз:

— Ну, чего тебе? Никого нет дома.

— Да ты шутник! — рассмеялся человек. — Тебя что, мама с папой по-человечески разговаривать не учили?

Он подошёл к двери, запер её на замок и вернулся за стол.

— Моя мама говорила мне, что я извращенец, — глядя на него, серьёзно сказал андроид. — Шляюсь, где попало, вытворяю, что хочу.

— Разбаловали вас там, на Земле, разбаловали, — покачал головой человек. — Права как у людей, а возможности куда блатнее.

Он перегнулся через стол и медленно смерил Бенжи взглядом с головы до ног:

— Сейчас нечаянно ткну во второй глаз, и охота шутить отпадёт.

— А я не буду говорить без адвоката, — пожал плечами Бенжи. — Какой тебе прок с бесполезной кучи металла и пластика?

— Никакого, — согласился человек, сцепил руки домиком, упёрся в них подбородком и с полминуты о чём-то думал.

— Имя, фамилия, гражданство? — наконец начал он.

— Бенжи Шабра, гражданин Франции, Земля.

— Почему произвёл посадку без разрешения диспетчера?

— Космопорт молчал, — честно сказал андроид.

— Характер выполняемой задачи?

— Я привёз пассажиров.

— Что ты знаешь об их целях?

— Ничего.

— Ты там нормальный? — удивлённо посмотрел на него человек. — Ты вообще понимаешь, что происходит? Ты нарушил воздушное пространство суверенного государства и даже не знаешь, зачем?!.

Да, развёл руками Бенжи, нет.

— Ну, хорошо.

Человек поморщился.

— Ты понимаешь, что твои пассажиры плохо ориентируются в местной уголовно-правовой сфере?

Бенжи посмотрел на него исподлобья.

— Боюсь показаться романтиком, — угрюмо сказал он, — но, по-моему, мои пассажиры вообще находятся вне всяких уголовно-правовых сфер. Вы же не пишете законы для ветра или вируса гриппа?

Они помолчали.

— Что будет с моим челноком? — спросил Бенжи.

— Разберут на запчасти, — сказал человек и, видя, как напрягся андроид, усмехнулся:

— Не напрягайся, не под током. Конфискация, хранение в течение судебного разбирательства и дальнейшая реализация.

— Судебного разбирательства?..

— А что ты хотел? — усмехнулся человек, поднимаясь. — Нарушил, но не знал — сумей оправдаться, не оправдался — плати.

— Люди любят себя жалеть, — сказала Ая. — Странно. Почему это кажется им проще, чем что-нибудь изменить в своей жизни?

— И многое ты сейчас можешь изменить? — не оборачиваясь, спросил тот, который стоял у забранного решёткой окна.

Комната была маленькой и мрачной, с установленным посреди неё генератором, с низким облупившимся потолком, бурыми стенами и массивным тёмным столом у стены. В тусклом свете висевшей над столом лампы лицо второго человека с оранжевой штукой в волосах казалось Ае не совсем человеческим.

Нет, молча согласилась она, но ведь когда-нибудь это закончится.

— Так для чего вы явились сюда? — спросил тот, который сидел за столом. — Что это? Любопытство? Жалость? Корысть?

— Любовь.

— Ой, хватит, а? — не выдержал тот, который стоял у окна. — Какая любовь?! Кого и к кому?!

Он обернулся, и взгляд его был таким тяжёлым, что Ая опустила глаза.

— Это ты меня любишь? Или, может, его? — махнул он в сторону напарника. — Или того, кто убил мальчишку? А, может, тебе нравится тот, который сейчас беседует с твоим братом?

— Брата не трогайте, — тихо сказала Ая. — Ненависть никогда никого не доводила до добра.

— Так для чего вы явились сюда?

— Это всё вседозволенность, — так же тихо сказала Ая. — И безнаказанность.

— Ну, наконец-то, сеньора! Удивительная штука понимание, не правда ли?

Тот, который сидел за столом, подхватился и принялся мерить шагами комнату.

Правда, глядя на него, молча согласилась Ая, и непонимание — тоже штука удивительная, по крайней мере, пока ты беззащитен.

— Глупость, всё глупость, — шагая, продолжал тем временем человек. — Лететь куда-то за миллионы миль и всё для того, чтобы обнаружить там варваров, не понимающих не то, что правил твоей игры, а не понимающих вообще ни черта. Зачем?!

— Возможно, для того, чтобы хоть кто-нибудь хоть что-нибудь понял, — сказала Ая.

— Понял?! — возмутился человек. — Да никому из вас и в голову не пришло, что размахивать своими возможностями среди нас это всё равно, что размахивать кирпичом над нашими головами! Миссионеры хреновы, не здесь надо стяжать прозрение, не в наших джунглях Борнео, а друг с другом! Чёрт бы вас всех побрал…

Какое миссионерство, подумала Ая, это варварство, самое настоящее варварство. И в этот момент висящая над столом лампа погасла.

.

Зал был самым большим в бункере, и в нём суетилась целая куча народу. Пилот был пристёгнут к стене, как пойманный лилипутами Гулливер, и мир его плавился, качался и плыл.

— Мммммм… — мычал он, не желая ни слушать, ни говорить.

То, что должно было бы стать песней, уводящей в неиспробованное, всё ещё упрямо колыхало его в настоящем. Он мелко дрожал, совсем не в такт наплывающим на него волнам, и точно так же мелко дрожал мешающий ему дышать генератор.

Образы, возникавшие у него в мозгу, были рваными и непонятными: фиолетовое бездонное небо и люди, люди, люди…

— О, чёрт! — говорили они. — Какой он горячий!

— Боже, боже! — говорили они. — Да что же это такое?..

— Мммм… — мычал он в ответ, и небо, раскинувшееся у него внутри, всё больше и больше темнело.

А потом бред его стал густо-чёрным, и в нём рывком проступили звёзды.

Прежде всего пилот был пилотом — не только поэтом и математиком, но и частью своего корабля. Бездна, в которой он вынырнул, была чудесна — красива и необъятна, но дышать в ней по-прежнему было нельзя. Он сжался, чтобы не закипеть, огляделся в поисках сверкающей нити звездолёта, и тот вспух, нахлынул и поглотил его вовнутрь.

Песни всегда рождались в любви. И песни, смещающие пространство, тоже.

Бесчисленное количество раз гимны его носили его по бескрайним полям вселенной, и ни разу ему не было ни грустно, ни одиноко, потому что те, кто любил его, всегда были рядом.

До сих пор.

Что что-то пошло не так, он понял по тому, что настоящее у него внутри приобрело непривычную горечь.

— Мммм! — снова замычал он, чувствуя странное, и оглянулся назад.

Никому не нужный мёртвый десятый безымянный потомок роя Хоффолла по-прежнему лежал на полу челнока с раскинутыми руками. Рубашка на его груди ссохлась и покоробилась.

Пилот дотянулся до него, бережно перенёс на корабль и долго качал в своих огромных руках, возвращая к жизни.

— Что это было? — спросил его маленький морф, всё ещё не открывая глаз.

— Первая смерть, — просто сказал пилот. — Мне показалось, что я будил тебя целую вечность.

— Я устал, — сказал морф.

— Ты проделал большой путь, — согласился пилот. — Расскажи, как ты умер.

Мальчик долго молчал, словно не желая ничего вспоминать, а пилот терпеливо ждал, по-прежнему прижимая его к почти остывшей груди.

— Они ждали меня на выходе, — наконец прошептал морф. — И у них было много этих гадких вещей, одни из которых забирали возможности, а другие — будущее.

Он открыл глаза и ещё долго лежал молча, глядя на то, как свешиваются над головой пилота кедровые лапы, после чего сглотнул и заговорил снова:

— Я их не видел. Я вообще ничего не видел. Я шагнул к вам, а пространство оказалось неподатливым и вошло мне в сердце страшной металлической штукой.

— Ты боялся?

— Нет, — покачал головой мальчик. — Сначала я не успел, а потом мне было всё равно.

— Всё равно? — удивился пилот.

— А разве ты никогда не умирал? — в свою очередь удивился морф. — Когда умираешь, не страшно. Какое-то время я даже слушал, как подступает тьма, потому что хотел знать, как это, когда тебя нет.

— И как это, когда тебя нет?

— Тьма обманчива, — в бессильной попытке подобрать правильные слова мальчик растерянно развёл руками. — Когда ты заканчиваешься, тьма превращается в свет.

— Этого ещё не хватало, — сказал тот, который стоял у окна, сказал так спокойно, что Ая даже прониклась к нему уважением. — И, что интересно, даже оповещения об аварии нет.

Темнота была такой сладкой, такой чудесной, что у неё даже заныло в груди.

— Он закоротил всё, до чего дотянулся, — усмехнулась она. — И автономное тоже.

Теперь было видно, что обесточенные пилотом генераторы висят по всему бункеру большими мёртвыми чёрными гроздьями. Недолго думая, Ая шевельнула их во тьме, и те гулко дрогнули, а потом с глухим металлическим шорохом рассыпались и раскатились по бетонным полам.

— Так-то лучше, — сказала она, поднимаясь. — И, похоже, что для всех.

Мэтт сидел на полу, обхватив голову руками.

— Мэтт, Мэтт! — прошептала она. — Пойдём со мной…

— Ая… — откликнулся Мэтт. — Где ты?

— Я здесь, маленький мой, — улыбнулась она и проступила во мраке. — Видишь?

Коридор, в котором они вынырнули, по-прежнему был тёмным, пустым и гулким.

— Я знал! — мальчик всхлипнул и схватил её за руку. — Я знал, что ты всё равно придёшь…

— И я знал, — безмятежно сказал голос. — Здравствуй, Ая. Информация — это уже почти форма. Правда?

— Правда, чёрт бы побрал вашу предусмотрительность, — не выдержала она.

— Да, да, — засмеялся голос. — Естественно. Для простоты и безопасности следовало бы оставить только вашу, не так ли?

Тьма вокруг была плотной, почти осязаемой, но по голосу было понятно, что человек спокоен и стоит так близко, что только протяни руку.

— Я хочу вам кое-что рассказать, — снова заговорил голос. — Я видел сегодня крысу. Просто крысу. Маленькую такую, дикую, серую. Скорее даже крысёнка. Этакий длинноногий крысиный подросток. И знаете, что я подумал? Что он, этот родившийся здесь крысиный ребёнок, по сути, точно такой же абориген, как и я. И прав на жизненное пространство имеет столько же. Если сможет. Загвоздка только в том, что не может.

Он замолчал.

Ая аккуратно отцепила ладошки Мэтта от своей руки и сперва вложила, а затем и зажгла в них свечу.

— Подержи-ка, пожалуйста, — сказала она. — Пусть всё это превратится в свет, так будет приятнее.

Мэтт послушно взял свечу и поднял её повыше. В её свете лицо стоящего рядом человека показалось Ае усталым, осунувшимся и даже почти родным.

— Землетрясение не было плохой идеей, — сказала она. — Хотя бы потому, что вообще не было идеей. Идея была другая — понять.

— Все люди — братья, — заговорщицки подмигнул человек. — Да и не люди, собственно, тоже. Весь вопрос в том, кто в ком нуждается и кто кому не нужен: для одного у нас всегда есть "я здесь, маленький", а для другого — только жестянка с отравой и надписью "не содержит, не раздражает, не требует"…

Он наклонил голову набок и долго смотрел, как в руках у Мэтта плавится и мерцает свеча.

— А что, если по большому счёту он и сам и не раздражает, и не требует?

Ая усмехнулась.

— Ты же сам и видишь, и чувствуешь, — сказала она. — Мне кажется, что по большому счёту мало кто при подсчёте чужих очков пользуется большим счётом. Обходятся малым, своим.

— Ой! — испуганно дёрнулся Мэтт. Перекинув свечу в одну руку, он сунул другую в зашевелившийся вдруг карман и вынул оттуда тощего перепуганного крысёнка. — Что это?!

— Это тот самый? — засмеялся человек. — Неплохо. И всё равно его права какие-то уж слишком бесправные.

Крысёнок пискнул, юркнул у Мэтта между пальцев, галопом промчался между людьми и исчез во мраке.

— Вы хотите от нас слишком многого, — обиделась Ая. — Мир был создан вовсе не реализатами, поэтому при распределении прав и обязанностей наше мнение никто не учёл. Собственно, мы точно такие же аборигены, как и вы.

Она улыбнулась:

— Или он. По большому счёту, естественно.

— Ну, не скажи, — сказал человек. — Мало того, что абориген аборигену, так ещё и в разное время суток ты сама себе рознь.

Он пожал плечами, и в неверном свете свечи тени за его спиной шевельнулись двумя огромными крыльями.

— Сейчас здесь начнётся паника, — сказал он. — А мне не хотелось бы, чтобы паника — это было единственное, что потом напоминало бы вам о нас. Поговорили и хватит. Пойдёмте.

Бенжи и сопровождавшего его гномика они нагнали уже на выходе из длинного перехода. Бенжи, ругаясь на всех языках, которые он знал, подбирал код на воротах, а его маленький спутник, прикрывая тыл, бродил у него за спиной с огромным автоматом наперевес. Ещё издалека Ая издевательски разобрала автомат и пару метров до поворота развлекалась, наблюдая, как маленький робот ошалело хватает летящие ему под ноги теперь уже бесполезные части, после чего открыла ворота.

— Ну, и зачем ты учишь малыша решать проблемы вооружённым путём? — спросила она.

— Это была его идея, — глупо улыбаясь открытым воротам, сказал андроид и обернулся. — Он сам.

И неловко развёл руками, принимая в объятия невидимых в темноте Аю и Мэтта.

— Это всё эта ужасная Кали-Юга, — сказала Ая, обнимая его в ответ. — Вот угораздило же выбрать время для жизни.

В воротах за его спиной было всё так же темно. Махнув рукой, она зажгла под потолком нового коридора лишённые питания лампы и наконец оторвалась, отступила на шаг.

— Я смотрю, свобода всё ещё вдохновляет тебя…

— Есть такое, — глядя на неё единственным целым глазом, радостно согласился Бенжи. — Хотя я и привыкаю, наверное. Куда бежать, когда бежать некуда?

— Бежать? Бежать… Подожди бежать, — она провела рукой по его лицу, так, чтобы под её ладошкой андроид моргнул обоими целыми глазами. — Вопрос не только в том, куда. Вопрос ещё и в том, как.

— Тётя, тётя! — подёргал её за рукав маленький робот. — А мне тоже интересно, как: по-моему, я не очень умею бегать.

Один его глаз с сорванной резьбой по-прежнему болтался на честном слове, а грудь была вмята вовнутрь, как видавшая виды жестяная консервная банка.

Ая погладила его по голове, как котёнка, и поцеловала в макушку, ровняя разбитое и помятое:

— Никто никуда не будет бежать, солнышко. Пойдём.

— О!.. — печально шелестел гномик, еле успевая по коридору за остальной компанией. — Да одна такая процедура даст десять очков вперёд целому килограмму кодов! Это и значит "быть человеком"?!

— Вряд ли, — смеялась Ая. — По крайней мере, вряд ли именно это.

Коридор был узким и длинным, с множеством непонятных выходов, пустых переходов и лестниц. Провожатый вёл их, как гамельнский дудочник когда-то водил своих крыс, а потом и детей — то ли уводя от земли обетованной, то ли, наоборот, провожая к по-настоящему обетованной земле.

Они шагали вдоль то и дело мелькающих по сторонам вентиляторов и тонких зелёных стрелок, и, когда в конце очередного полутёмного перехода вдруг забрезжило чем-то светлым, большим и густонаселённым, Мэтт и маленький робот, не сговариваясь, вместе рванули вперёд.

В самом конце тоннеля, под широкой застеклённой террасой, на которую он выводил, далеко-далеко внизу и до самого горизонта грудился чёрными обесточенными глыбами марсианский Город.

— Третий бокс слева, — кивнул марсианин и сказал куда-то себе в воротник: — У нас гости, Сюзи.

Сотворённые Аей светлячки, освещавшие им дорогу, сгрудились у двери, на секунду замерли и по одному просочились вовнутрь.

В коридоре на тонкой кованой подставке стоял большой разлапистый фикус Карика. Ствол его был тоньше, а листья крупнее, чем следовало, но, тем не менее, от него ощутимо веяло Землёй, и Бенжи, никогда, собственно, не страдавший тоской по прошлому, внезапно ощутил острый приступ ностальгии.

Дверь открыла высокая красивая женщина и, не говоря ни слова, посторонилась, пропуская гостей.

— Сюзи немая, — сказал андроиду Мэтт.

— Сюзи с Земли, — сказал марсианин.

— Никак не могу определиться с тем, нравится мне происходящее или нет, — сказала Ая.

Гостиная была маленькой, даже тесной, и в ней пряно пахло горячими булочками с корицей. Посреди гостиной стоял большой белый мохнатый диван, в котором, словно в лапах у полярного медведя, спала маленькая девочка. Светлячки брызнули по сторонам, затрепетали и взмыли под потолок.

Здравствуйте, развела руками та, которую звали Сюзи, мы уже спим.

— Собственно говоря, мы с Сюзи не очень любим принимать гостей, — усмехнулся марсианин. — И вовсе не потому, что платим за вентиляцию жилого воздуха. Просто гости редко бывают заслуживающими потраченных на них сил.

Он поднял на руки спящую девочку и уже на пути в детскую обернулся:

— Располагайтесь.

Мэтт поспешил расположиться на освободившемся диване, зарылся в него с головой и почти сразу же отключился. Ая поманила указательным пальцем сидящего у него в волосах "паучка", тот послушно дрогнул, подтянул лапки, сполз с головы мальчика и замер на белом маленькой оранжевой звёздочкой. Ая подобрала его и положила себе в карман.

— И что забираешь? — поинтересовался Бенжи. — Проблемы или возможности?

— Кошмары, — сказала Ая. — Пусть спокойно поспит.

— Тьма делает невидимыми не только кошмары, — сказал марсианин. — Но мальчик и правда устал.

Он сел на пол, облокотился спиной о диван, на котором спал Мэтт, поставил блюдо с плюшками и горячим кофе между собой и Аей и пожал плечами в сторону Бенжи и его маленького собрата: извините, для вас ничего нет.

— Ну и наворотил ваш Пилот, — сказал он вслух.

— Он просто испугался, — Ая взяла плюшку, чашку и подула на кофе, превращая его в холодный яблочный сок. — И, собственно, хорошо, что всё так, а не иначе, потому что иначе у нас не было бы этого чудесного вечера.

— Да брось ты, — махнул рукой Бенжи. — Был бы другой, не менее чудесный. С генераторами устойчивости, автоматами и битой оптикой. Со мной давно не случалось подобных казусов.

— Знаешь, счастье моё, — сказал он, помолчав, — у меня вообще скоро нарисуется комплекс вины перед человечеством.

— Это ещё почему? — поперхнулась Ая.

— Ну, как почему. Вот уже во второй раз реализаты обижают его, лишая удобств, связанных с энергообеспечением, и я в этом вроде как виноват.

— Да брось ты, — махнул рукой маленький андроид, точь-в-точь как недавно отмахивался от Аи сам Бенжи. — Ты — только промежуточное звено.

— Промежуточное, — согласился Бенжи. — Но всё-таки звено.

Из соседней комнаты, хрупкая и изящная в слабом свете дрейфующих под потолком Аиных светлячков, вышла переодетая в воздушное жёлтое платье Сюзи. Оранжевый "паучок" телепата на её голове смотрелся стягивающей волосы лёгкой вуалькой.

Светлячки вспыхнули рождественской гирляндой, поменяли свет с белого на жёлтый и опустились ниже.

— Я так и не понял, а с машинами это тоже работает? — непонятно у кого спросил маленький андроид, глядя на то, как Сюзи обходит их компанию и садится на диване, у ног спящего Мэтта.

Да, кивнула Сюзи, работает, и развела руками.

— В плане донора. В плане реципиента — нет. В том смысле, что тебя услышат, а ты не сможешь, — пояснил марсианин и вздохнул:

— Вселенная спит, положив на лапу с клещами звёзд огромное ухо[22]…

— И каким боком развёрнута к этому огромному уху ваша замечательная семья? — поинтересовался гномик.

Он посмотрел на марсианина, потом на его жену и внезапно спохватился:

— О!.. Я не хотел никого обидеть. Просто, будучи причастным к местной службе безопасности, я был причастен к процессу сбора и обработки информации.

Он моргнул.

— Я мог вас знать.

Мужчина растерянно оглянулся на сидящую на диване женщину, и несколько секунд они смотрели друг на друга, как пойманные с поличным заговорщики.

— Мы с Сюзи думаем, что огромные уши системы — это вовсе не камеры для допросов, — наконец сказал он. — Мы думаем, что настоящие уши системы — это собственная душа.

— О! А вы не только дипломаты! — прищурившись, засмеялся гномик. — Вы ещё и романтики! Ни в одном отчётном документе, ни в одном договоре, ни в одной сделке — нигде, где вершатся чьи-либо судьбы — нигде никогда не фигурировала душа!

Он вскочил на ножки, лицо его в долю секунды стало серьёзным и даже зловещим, а его пластиковая головка, покачиваясь, оказалась чуть выше человеческого лица.

— А знаете, где фигурировала? — не то прошептал, не то прошипел он, с плохо скрываемым сочувствием глядя на человека сверху вниз. — О душе всегда вспоминали там, где надо было обмануть и поиметь, так и не дав ничего взамен. Бедные, бедные люди…

Он закрыл ручками лицо, словно собираясь расплакаться, но через пару мгновений выглянул сквозь закрывающие лицо сомкнутые пальцы и снова захохотал.

— По-моему, у него нелады с психикой, — под этот хохот шепнул Ае Бенжи. — Не знаю, правда, стоит ли вмешиваться…

— Да нет у меня и никогда не было никакой психики, — отсмеявшись, устало сказал гномик. — Да, собственно, и у тебя тоже.

Ая нахмурилась. Светлячки под потолком приобрели нежный голубой оттенок, а сок, который она держала в руке, покрылся тонкой ледяной коркой.

— Странно, что ты обижен на нас, — сказала она.

— Обижен?! На вас?! — искренне удивился гномик.

Он посмотрел на Аю, потом на сидящую на диване женщину и развёл руками, копируя её недавний жест.

— Вы такие же аборигены, как и я. По всем законам жанра это должно вызывать у меня сочувствие, а не обиду.

— А знаешь, — сказала Ая, когда в комнате остались только они и видящий десятый сон Мэтт. — У меня сегодня окончательно оформилось одно странное ощущение. У меня даже не хватает слов, чтобы описать его.

Она вздохнула и крепче вцепилась в обнимавшую её длиннопалую серебристую ручку. Тишина была такой острой, что обоим им было слышно, как бьётся Аино сердце.

— Это чувство… — она запнулась. — Это чувство бесконечной важности происходящего, замешанное на безысходности. Несмотря ни на что — ни на нашу с тобой бездомность, ни на всеобщую бессмысленность — то, что реализуется сейчас, правильно и последовательно.

— Оригинальный такой микс, — хмыкнул Бенжи. — Я даже рад, что меня мало волнует бессмысленность и безысходность.

Он шевельнулся, поворачиваясь лицом к потолку: висящие под потолком Аины огоньки мерцали во мраке маленькими колючими звёздами.

— И правильно, — шмыгнула носом Ая. — Сегодня мне даже жаль, что я не машина. Я трусиха, плакса и паникёрша.

— Лекарство от яда отличается только дозой, девочка моя, — сказал Бенжи. — Я знаю, зачем в этой жизни бог сделал тебя женщиной: чтобы ты, не дай бог, не захватила мир. Спи.

И погладил её по спутанным волосам.

А на обратном пути рука его, ушедшая вверх, там, вверху, клацнула и на миг отказалась повиноваться. Озадаченный андроид пошевелил пальцами, пробуя их на скорость реакции, и неожиданно понял, что в некоторых схемах присутствуют лёгкие проблемы с первоначальным возбуждением.

Он прошёлся по контрольным датчикам на предмет заряда аккумулятора, нашёл нижний предел, пару секунд сомневался в том, стоит ли посвящать в возникшую проблему Аю, после чего, так ничего и не решив, обнаружил, что она спит.

Беззвучно выругавшись, андроид аккуратно вынул руку из-под Аиной головы, поднялся на ноги и в слабом свете затухающих под потолком огоньков пошёл вдоль стены в поисках розетки.

Никаких розеток в комнате не оказалось. Уже в полной темноте обойдя комнату по периметру и вернувшись в место, с которого начинал поиски, Бенжи снова беззвучно выругался и направился в коридор на поиски какого-нибудь подсобного помещения.

Розетки нашлись в маленькой каморке за фикусом, — много, целая серия электрических разъёмов, похожая на опустевшее осиное гнездо. Уже угасая, Бенжи пошарил по ней плохо слушающимися, слабеющими руками, нащупал контакты, и… вспомнил о том, что тока в городе, а, значит, и в обнаруженном им месте, нет.

Чертыхнувшись в последний раз, он запустил режим гибернации, мягко осел у так и не давшего ему ничего источника тока…

И погас.

Примерно в это же время за разделяющей его с Аей и Мэттом тонкой стеной из Аиного кармана выползло, шурша длинными тонкими ножками, ажурное нечто. Оно замерло, детектируя окружающее пространство, и услышало примерно на одинаковом расстоянии от себя не один, а целых два электрически активных человеческих мозга, причём электрическая активность одного на несколько порядков превосходила активность другого.

Не колеблясь ни секунды, оно выбрало тот, чей гамма-ритм, сохраняя нормальную частоту в сотню герц, по амплитуде зашкаливал за несколько вольт, вскарабкалось на человеческую голову с длинными волнистыми волосами и мягко вошло в кожу в районе большого затылочного отверстия.

Сон начался с того, что Ая снова увидела себя маленькой испуганной десятилетней девочкой, только что пережившей смерть и похороны отца.

— Прими решение быть счастливой и будь ею, — сказало пространство, после чего кто-то гулкий и необъятный всколыхнулся то ли внутри, то ли снаружи неё и больно кольнул в затылок.

Боль вспыхнула и погасла, разливаясь по телу тёплой приятной волной. Мучившие её страхи пыхнули вместе с этой болью и вместе с ней же исчезли.

— Папа! — недоверчиво улыбнулась девочка. — Я думала, что ты умер…

— Зачем ты растишь в себе боль? — в свою очередь удивилась прошедшая через неё в ответ горячая дрожь. — Перестань.

— Перестань, перестань, перестань, — её собственным сердцем простучало пространство.

— Хорошо, — согласилась девочка. — Я больше не буду.

Она закрыла глаза, снова открыла их и оказалась лицом к лицу с хитро улыбающимся отцом. Он сидел перед ней на корточках: живой, сильный и счастливый.

— Малодушничаешь? — не столько спросил, сколько констатировал он, обнимая и привлекая её к себе.

Нет, где-то там, у его плеча, замотала головой девочка, я просто болею — то приобретениями, то потерями, ну, где же ты был?..

— Это была первая смерть, — голосом Пилота сказал отец, отстраняясь от неё — так, чтобы увидеть лицо. — И, вероятнее всего, последняя жизнь.

Маленькая Ая глядела на него, и ей всё ещё было так хорошо, что слова отскакивали от неё звонкими пустыми бубенчиками: жизнь, смерть, первая, последняя… Жизнь просто была, и этого было достаточно.

— Помнишь, как всё начиналось? — усмехнулся отец.

Да, кивнула она, помню, и вспомнила, как когда-то давно-давно, вечность назад, он уже обнимал её точно так же, и спрашивал то же самое, и холодная жестокая реальность точно так же, отступив на полметра, ждала, пока закончится её радость.

Дежавю было таким целостным и таким глубоким, что Аино сердце на миг испуганно замерло и пошло стучать мелко-мелко — сердечком пойманной птички.

Лицо отца вытянулось, потеряло человеческие черты и превратилось в лицо Пилота.

— Ты как-то слишком нервно реагируешь на воспоминания, — низко сказал Пилот. — Разве в них есть что-нибудь страшное?

— Это не воспоминания, это совпадение, — ответила Ая, глядя в большие глаза Пилота и видя там вместо своего отражения отражение озадаченного лица андроида. — А, может, и просто падение.

— И в совпадениях нет ничего страшного. Совпадения — это гармония, — Пилот моргнул, и отражающийся в его глазах Бенжи, пошарив руками по усеянной обесточенными разъёмами стене, отключился и плавно съехал куда-то вниз, а на его месте из тьмы маленькими серебристыми точками всплыли звёзды.

— Я сплю? — спросила у этих звёзд Ая.

— Спишь, — согласились звёзды.

— Спишь, — согласился Пилот. Руки его сомкнулись за спиной у девочки, и он поднялся, поднимая её с собой, как младенца. — Не съезжай с осознания. То, что ты спишь, ровным счётом ничего не меняет.

Руки у него были большие, тёплые, и в новое дежавю она вошла уже трёхлетним карапузом, впервые приехавшим в детский сад на руках растерянного отца.

— Приехали, — смущённо сказал тот, кто держал её на руках. — Будь хорошей девочкой и не плачь.

И, словно специально вопреки всему, глаза у Аи сами собой наполнились слезами.

— Да что ты всё время ревёшь? — возмутился Пилот. — Самой не надоело?

— Надоело, — всхлипнула Ая. — Но ты всё время меня пугаешь. Я не хочу переживать это снова и снова.

— Никогда бы не подумал, что собственное детство действует на тебя так угнетающе, — обречённо вздохнул Пилот. — А что хочешь?

— Сказку, — онемевшими губами сказала Ая, и голос у неё вышел точь-в-точь как у Бенжи.

— Ну, что ж, — усмехнулся Пилот, растворяясь в густом воздухе. — Вот тебе сказка.

И за его тающей спиной проступил входной шлюз на Альфу.

В третье дежавю она вошла сразу парой: доставившим на Альфу очередного реализата андроидом класса DII и — по-прежнему — самой собой. Снова, как и в тот раз, они сидели на траве у шлюза, словно два ангела, охраняющих герметически запечатанный вход в рай, только теперь так выходило, что… она и она.

Бенжи только что оторвался от Аи и всё ещё держал её за плечи лицом к себе.

— Иногда мне кажется, что я — это ты, — озадаченно сказал он. — И, возможно, виной тому вот такой вот тесный физический контакт.

Да, согласилась Ая, контакт провоцирует общность хоть кого. Или хоть чего.

— Иногда я — это ты, — кивнула она. — Хоть это и кажется тебе невозможным.

— Да нет же, — грустно усмехнулся андроид. — Всё дело в том, что ты-то как раз можешь себе это позволить.

Он помолчал.

— А я — нет.

— Бог с тобой, Бенжи, — сказала Ая, наклоняя голову к нему на плечо. — Я только не очень поняла: а потребность быть мной у тебя тоже есть?

Нет, молча покачал головой андроид, такой потребности нет.

— Я вообще считаю, что путаница с самоидентификацией — это нарушение генерации цели, — сказал он вслух. — И вовсе не потому, что моя система вывода не может мне доказать эту цель как теорему или что трассировка известных мне правил не позволяет получить цепочку действий, которые были бы мне нужны для реализации такой цели.

Он снова помолчал.

— Дело даже не в нежелании или невозможности стать тобой. Дело в том, что слияние, превращающееся в…

Он запнулся.

— Да, слияние не должно превращаться в замещение, — согласилась Ая.

— Замещение? Да ты льстишь мне: замещение — это то, чем занимаешься ты, у меня это имитация. Но не должно. Понимание и принятие — это одно, а шизофреническое "я — это ты" — это совсем другое. Оно предполагает, что самого того, кто имитирует, больше нет.

Он усмехнулся:

— А ведь от того, что тебя не станет, в этом мире ничего не изменится в лучшую сторону.

Аина шишковидная железа, сращённая с острым хвостом сидящего в её волосах рыжего "паучка", открыла "ворота снов" так широко, как только это было возможно: сны, пронизанные ощущением бесконечного дежавю, плыли и плыли в Ае, сменяя друг друга быстрым калейдоскопом — и старые, снившиеся давным-давно, и новые, но так похожие на старые, что разницы между ними Ае было не уловить.

Она, привыкшая быть хозяйкой своему телу, теперь беспомощно дрейфовала в накатывающих образах, как сонная белка в разукрашенном собственными изображениями беличьем колесе, и спасти её было некому.

Если бы кому-нибудь и случилось сейчас спросить у неё что-нибудь типа: "Ну, как же так? Как можно, обладая силой, достаточной для глобальных метаморфоз, не суметь справиться с крохотной метаморфозой собственного сознания?", то она даже не развела бы недоумённо руками: руки её, разметавшиеся по горячей постели, ей больше не принадлежали.

Как, собственно говоря, и жизнь, которую больше не на что было тратить.

Когда разницы между головой, на которой он сидел, и окружающей средой больше не стало, оранжевый "паучок" вынул наружу своё тонкое жало, замер, оценивая остальные окрестности, и обнаружил неподалёку спящего мальчика.

В одно мгновенье он решительно поджал ножки, скатился с Аиной головы и, просеменив по неживой ворсистой поверхности, так же деловито вскарабкался на голову Мэтта.

Мэтт проснулся от того, что захотел в туалет.

Несколько секунд после пробуждения он, всё ещё находящийся во власти только что отпустившего его странного сна, не мог вспомнить, где он и что с ним. Он сел, спустил ноги на пол… и только тут отчётливо представил себе настоящее.

Шок его был так велик, что он побелел, охнул и, не веря самому себе, так и не посмел обернуться назад.

В комнате по-прежнему было темно и тихо, но в тандеме с ажурной оранжевой штукой, снова плотно устроившейся в его волосах, Мэтту и не нужен был свет: и так, без света, было до ужаса понятно, что Ая лежит у него за спиной, развернув к потолку кукольное восковое лицо, что она равнодушно смотрит в пустоту стеклянными зелёными глазами, что Бенжи, скрючившись, валяется чёрной безжизненной грудой в каморке за фикусом, что приютившая их семья пока ещё спит и что в недрах их маленького совмещённого санузла висит на кончике крана накопившаяся там за утро маленькая прозрачная влажная водяная капля.

И понимание это было таким неподъёмным, что Мэтт не выдержал и закричал. Страшно, не по-детски, переходя на визг.

Сидящая у него в волосах штука от этого визга вздрогнула, съёжилась, свалилась между его босых ступней на пол, и, движимый острым непонятным чувством, Мэтт гадливо раздавил её, возвращая себе блаженное непонимание.

С пару секунд он сидел неподвижно, после чего медленно развернулся и пошёл шарить руками у себя за спиной, ощупывая вернувшуюся тьму.

Руки его наткнулись на Аю одновременно с донёсшимся из соседней комнаты испуганным детским плачем.

— Что случилось? — голосом марсианина спросила у него за спиной темнота.

— Ая… — обречённо прошептал мальчик. — И Бенжи…

Электричества по-прежнему не было. Мэтт сидел в сумраке с чашкой молока в трясущихся руках, и зубы его цокали о чашку.

— Чёрт побери, я даже не знаю, как он заряжается, — пожаловался марсианин, опуская потухшего андроида на пол у дивана, рядом со снятым с флаера аккумулятором.

Мэтт с гномиком переглянулись, и гномик пожал плечами: понятия не имею.

— Рук-ки, — заикаясь, сказал Мэтт.

— Значит, руки.

Голова у Бенжи безжизненно свешивалась на грудь.

Марсианин взялся за тонкую серебристую ручку, повертел её вверх-вниз в поисках оголённых контактов, вздохнул и приложил пальцы андроида к тонким клеммам.

— По-моему, так.

Лишённые жизни холодные пальцы не хотели никуда прижиматься, и ему пришлось долго держать узкопалую ладошку робота в своей ладони, — до тех пор, пока та не дрогнула.

— Как слону булочка, — не открывая глаз, наконец слабым голосом пошутил Бенжи и самостоятельно сжал пальцами клеммы.

— Ну, а что ты ждал от моего скромного дома? — облегчённо вздохнул мужчина. — Пост сдал, пост принял, — подмигнул он Мэтту, отпуская ожившую руку андроида, и Мэтт поспешно поставил чашку с недопитым молоком на подлокотник, съехал с дивана и прижался к Бенжи маленьким испуганным цыплёнком: он знал, что люди умирают, а вещи ломаются, но Ая была Аей, а Бенжи и в самые худшие времена оставался Бенжи.

К тому моменту, как у Бенжи хватило сил поднять руку и обнять мальчика, Мэтт уже почти совсем успокоился, только дрожь никак не проходила — утихала, а потом начиналась опять.

— Случилось чего? — всё ещё не открывая глаз, спросил андроид.

Да, да! — молча закивал Мэтт: Ая по-прежнему неподвижно лежала на диване лицом вверх, вошедшая Сюзи заботливо укрыла её пледом, — так, словно в том месте, где та была, всё ещё можно было согреться.

Бенжи открыл глаза.

— Что за?.. — начал было он, подозрительно оглядываясь, но гномик услужливо вложил в его свободную ручку раздавленный Мэттом злосчастный оранжевый передатчик, и андроид замер на полуслове.

— Эта штука убила Аю, — прошептал ему на ухо Мэтт. — Ночью.

— Убила?!

Да… — закивал Мэтт и скривился, готовый вот-вот заплакать.

Бенжи растерянно посмотрел туда, где лежала Ая, потом — на сломанного оранжевого "паучка", потом — на вошедшего марсианина.

— Ну, вот, — сказал он. — Стоило только один раз прозевать подзарядку…

Челнок стоял совсем в другом месте — за длинным ангаром среди старых брошенных кораблей, и был наполовину разграблен.

Из шести предназначенных для пассажиров компрессионников в живых остался только один — тот, который когда-то в незапамятные времена Бенжи предусмотрительно запер в сейфе, а сухпайки пропали все.

— Чего и следовало ожидать, — сказал андроид, пропуская Мэтта из совершенно пустого грузового отсека вперёд, в полупустую гондолу. — Ей богу, я уже начинаю ненавидеть этот катафалк.

Он смахнул с развороченной приборной доски рыжую пыль: на густых низковольтных косах под вскрытым пластиком густо висели оставшиеся от датчиков зажимы. Бенжи пересчитал оборванные провода, минут пять колдовал, обрезая и соединяя что-то видимое только ему одному, затем закрыл шлюз и обернулся к марсианину:

— Если всё пойдёт, как задумано, Мэтту нужна еда.

— Я умею терпеть, — встрепенулся Мэтт, вскидывая зелёную "чёлку" своей хлорофильной маски.

— Я знаю, — серьёзно сказал Бенжи. — Но ты не кактус, чтобы прожить так долго без ничего.

Несколько минут он молча стоял, глядя невидящими глазами на царящую в гондоле разруху.

— У меня есть кое-что на счету в UBS AG, — в конце концов сказал он, ни к кому, собственно, конкретно не обращаясь. — Но я боюсь, что с платежом с этого счёта сейчас будут проблемы.

— Будут проблемы, — вздохнул марсианин. — И было бы неплохо постараться свести их к минимуму.

Он кашлянул.

— Открой шлюз, Бенжи, я скоро вернусь.

— Ты тоже боишься? — спросил Мэтт, когда они остались одни.

— Не боюсь, — не отрываясь от работы, сказал Бенжи. — Но задача всё ещё кажется мне нерешаемой. Особенно по части местной охраны и старта.

— Но ведь никого нет?

— Нет, — согласился Бенжи. — Но и данных тоже никаких нет.

Уже с четверть часа он ползал на четвереньках под разобранной передней обшивкой и был занят прозвонкой и восстановлением кабелей. В гондоле было одновременно сумрачно, прохладно и душно.

Мэтт сидел между ним и Аей, нахохлившись, как маленькая замёрзшая зелёная птичка. Сам он боялся. С того самого момента, когда утром, ещё не открывая глаз, понял, что так уж устроено мироздание, что в особо важных вопросах его мнением особо никто интересоваться не собирается.

Андроид вылез из-под обшивки, выпрямился, проморгался, отряхнул руки и, видя, что Мэтт по-прежнему сидит, уставившись в одну точку, подошёл и пристроился рядом.

— У меня такое ощущение, как будто и я тоже мёртв, — тихо сказал Мэтт.

Бенжи согласно кивнул, взял его за руку и какое-то время колдовал над худеньким мальчишечьим запястьем — почти так же, как только что над оборванной кем-то проводкой.

— Гемодинамика в норме, — наконец заключил он. — Состав — ясное дело, натуральный, но прощупывается депрессия. Слушай, Мэтт, хватит расстраиваться, ты же не рояль. Всё будет хорошо.

И обнял мальчика за хрупкие плечики.

Когда снаружи послышался тихий стук, услышал его только Бенжи, и то скорее не ушами, а ногами — в виде пришедшей по корабельным переборкам дрожи.

— Ну, как вы тут? — шумно выдохнул вернувшийся марсианин и нагнулся, чтобы поставить на пол большую картонную коробку, доверху наполненную кучей каких-то мешков, коробок, пакетов и пакетиков.

И, пока он разгибался, прямо сквозь него проступил большой многорукий Пилот.

— Привет, — сказал пилот.

И улыбнулся.

Осень была жёлтой, сырой и тёплой.

Лукаш сидел на мокрой деревянной скамейке под большой старой липой и смотрел на то, как в паре метров от него две вороны деловито разделывают грязный пластиковый пакет.

Он засунул руку в карман, нащупал там кусок хлеба и поманил ворон другой, свободной рукой.

Малыш возник у скамейки так внезапно, что реализат даже вздрогнул.

Комбинезон у мальчика был испачкан, а из-под яркой полосатой шапочки выбивалась непослушная мокрая прядка. Ничуть не смущаясь, малыш наклонил головку и какое-то время пристально разглядывал Лукаша, после чего вскарабкался к нему на скамейку, уселся рядом и спросил:

— Ты дедушка?

— Нет, — хмыкнул Лукаш. — Я бабушка.

И протянул мальчику найденный в кармане хлеб:

— Не хочешь покормить птиц?

Нет, покачал головой мальчик.

— Но ты не похож на бабушку. У тебя голос другой, — сказал он.

— А я и бабушкиным голосом тоже умею. Бабушки бывают разные, — выдал Лукаш низким женским контральто и, разломав хлеб надвое, кинул его подскакавшим воронам.

— Но ты всё равно не похож на бабушку, — сказал мальчик.

С липы сорвался и, откружившись, лёг ему на коленки влажный жёлтый лист.

Мальчик улыбнулся, показывая маленькие острые зубки, и Лукаш в ответ многозначительно поднял бровь:

— О! Такой маленький, а уже такие большие зубы…

— У меня не большие зубы, я же не крокодил, — обиделся мальчик.

— А кто?

— Человек. У меня и фамилия есть.

— И имя есть?

— Есть.

— И как же тебя зовут?

— Карел Гавранек.[23]

— И что ты сегодня делал, Карел?

— Я сегодня вышел из дома и сюда пришёл, — сказал мальчик. — Бегал, падал, бегал, падал.

— А падал-то зачем?

— Ты смешной дедушка. Просто падал.

— Смешной, — согласился Лукаш. — И ты смешной.

— Ххаф, — сказал мальчик, и, вторя ему, высоко в липовой кроне шумно вздохнул ветер.

Липа качнулась, крупно задрожала тонкими обвисшими лапами — то ли танцуя, то ли смеясь. Целая туча мокрых листьев сорвалась с неё и, гонимая ветром, пронеслась куда-то мимо сидящих на скамейке старика и мальчика бесчисленной жёлтой стайкой.

На коленках у мальчика остался ещё один лист.

— А ты знаешь, Воронёнок, что есть такая примета: если, не касаясь земли, тебе вдруг в руки падает с дерева лист, ты можешь загадать желание? — усмехнулся Лукаш.

— Зачем? — удивился мальчик. — У меня и так всё получается. Иногда мне даже грустно от этого, но я же не буду хотеть, чтобы не получалось?

Он провёл ладошкой по лбу, убирая белокурую чёлку.

— Так уж и всё? — в свою очередь удивился старик.

— Я просто не хочу неправильного, — хитро прищурился малыш.

— Неправильного?

— Неправильного. Того, что мешает друг другу, что друг другу не подходит.

Какое-то время они так и сидели молча: старик, маленький мальчик и — высоко над ними, среди наполовину облетевших липовых ветвей — две вороны. Затем одна из ворон словно вспомнила что-то: забеспокоилась, завертелась, торопливо спустилась вниз, к мальчику, и многозначительно сказала:

— Кар!

— Ой! — засуетился малыш, поспешно слезая со скамейки. — Мне домой пора!

— Пора так пора, — развёл руками Лукаш. — Беги, Карел. Но не падай.

И долго-долго смотрел мальчику вслед: как тот бежит по усыпанной жёлтыми листьями дорожке, как прыгает бубон его разноцветной полосатой шапочки, и как вслед за ним торопятся, перелетая с липы на липу, две вороны.

здравствуй, девочка (ложбан)

а ещё я собираюсь что-нибудь изменить (ложбан)

ничего удивительного (ложбан)

привет, Бенжи. Рад тебя слышать (ложбан)

спасибо (ложбан)

зачем? (ложбан)

давай поиграем (ложбан)

согласен (ложбан)

мы, люди, любим проводить аналогии (ложбан)

это начало кайвальи похоже на оплодотворение, в котором мне отведена роль мужского гаплоидного ядра (ложбан)

мне тоже нравятся эмоции (ложбан)

привет из Дублина, девочка (ложбан)

эй, Альфа, ждёшь меня? (ложбан)

привет, Ая ждёт тебя на входе (ложбан)

надеюсь, ты знаешь, что делаешь (ложбан)

Да, конечно! (чешск.)

нет ничего такого, что может что-нибудь заменить (ложбан)

комплекс укрепленных сооружений в буддизме для духовного обучения

о, чёрт! Это ещё что такое?! (ложбан)

Боже мой! (шведск.)

Как дела, парень? (англ.)

…Вселенная спит, положив на лапу с клещами звёзд огромное ухо — (с) "Облако в штанах" (В.В. Маяковский)

воронёнок (чешск.)