Яичницу поковыряла и вилку шмякнула — все, не хочу больше. Наелась!

Ну, наелась, и слава богу! Тарелочки собрала и быстренько вымыла — я же ловкая, вся в матушку, Полину Сергеевну! Вы же ее за ловкость ценили, не так ли?

Вижу — носом клюет. После сытного завтрака.

— Ну, я пошла? — с места медленно поднялась, кофточку скромную одернула и глазками — хлоп.

Смотрит. Молчит. Тоже вздыхает.

— Ну… И что дальше? Комнату надо искать первым делом! А после — работу, — наставляет мумия.

Я грустно киваю — все так.

Плетусь в коридор, надеваю сапоги — все медленно, как в замедленной съемке.

Морщит лоб:

— Ладно!

Решилась!

— Пока не снимешь угол — живи у меня. В смысле, ночуй. Думаю, дня три тебе хватит?

Киваю, как китайский болванчик:

— Да, разумеется! А может, и два! Я постараюсь быстрее! Чтобы вас не затруднять и не тревожить! Вот, прямо счас побегу — я объявления сорвала на вокзале… — шарю в кармане пальто.

Кивает:

— Угу! Ну и беги! Вещи, — кивает на мой баул, — можешь оставить!

Всплескиваю руками:

— Батюшки! Боже ж мой! И как я забыла?! В сумке-то — курочка! Своя, деревенская! Вам привезла, на бульон! Мама рассказывала, что вы очень любите! Ну, свежий бульон!..

Удивляется:

— Надо же! Какая забота! Ну, положи своего цыплака в холодильник! Или нет, давай я.

Берет пакет с куренком и кивает:

— Удачи! И, слышишь, не поздно приходи! И звони посильней — могу не услышать.

А еще мы торговали! О как! И смех, и грех эта наша «торговля»: десяток яиц, шмат сала, картошка, моркошка. Грибы — если лето. Ягоды всякие. И я, малая, «букеты» делала: ветка рябины, разноцветные листья клена, золотые шары, георгины и астры. Колдовала долго, смешивала, меняла. Баба удивлялась: «А красиво, Лидка! Ох, как красиво!» Только букеты эти не брали… Сало брали, грибы… А вот букеты… Я даже плакала — так было обидно. Спрашивала у бабы: «Почему не берут? Красота ведь, правда?» А баба вздыхала: «Не до красоты сейчас людя́м. Ох… выжить бы…»

Однажды букет мой купила женщина — красивая, как мечта! Остановилась машина — женщина была за рулем — и вышла оттуда Красавица, Фея. Глянула на меня и улыбнулась:

— Сама придумала?

Я смущенно кивнула:

— Сама.

— А ты талант, девочка! Такое придумать!.. Небось и рисуешь?

Я снова кивнула.

— Тебя надо учить! — сказала женщина. — Передай своей маме! Обязательно надо учить! А не… — она оглядела наше с бабой торговое место на обочине, — а не картошкой торговать! И вы, бабуля, скажите родителям! — Она улыбнулась, взяла два букета, положила на ящик деньги и почему-то пригрозила пальцем бабе Мане.

Вжик! И она исчезла, оставляя за собой облачко дыма, придорожную пыль и… запах мечты…

Я лихорадочно думала, как мне его задержать после собрания. Впрочем, чего тут думать? Учитель всегда найдет повод.

Собрание я скоро свернула — прошло оно без эксцессов. Даже скандальная мамаша Оли Беловой была вполне мила и контактна. На последней парте скромно сидела восточная женщина в длинном бархатном национальном платье и пестрой, с блестяшками косынке на голове. В ушах покачивались длинные золотые серьги с красными камнями. На пальцах тоже было прилично золота — и тоже броского, массивного и тяжелого.

Я поняла, что это — мать Валиджона Салимова, тихого и худенького мальчишки с огромными и испуганными ярко-черными глазами. Валиджон почти не говорил по-русски — так, пару фраз. Конечно же, и на уроках ничего не понимал. Большая таджикская семья переселилась в Россию недавно — почему и как, мы не знали. Знали только, что всей огромной семьей — кажется, с пятью или с шестью детьми — живут они в каком-то сараюшке на окраине города.

Мать Валиджона была очень красива — черноглазая, с тонким и прямым носом и ярким и крупным ртом.

Родители начали потихоньку вставать со скамеек и, продолжая общаться друг с другом, прощались со мной.

Отец Дианы сидел и продолжал что-то записывать в блокноте.

Мать Валиджона оставалась на месте. «Не понимает? — подумала я. — Не понимает, что собрание закончилось и что можно идти домой?»

Я вздохнула и подошла к отцу Дианы:

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!

Конечно же, я так не сказала. Просто попросила его задержаться.

Он оторвал глаза от блокнота, внимательно посмотрел на меня и поспешно кивнул.

Таджичка продолжала сидеть на своем месте. Я подошла к ней.

— Что-нибудь не так? — спросила я.

Она жалко улыбнулась и из ее прекрасных глаз покатилась слеза.

— Не понимаю ничего!.. — произнесла она. — Прости, учительница!

Руки ее дрожали, плечи подрагивали. Я обняла ее и погладила по голове — как ребенка. «Все хорошо, милая! — говорила я. — У вас очень хороший мальчик!»

А она мелко кивала, хватала мою руку и, кажется, попыталась ее поцеловать.

Аккуратно я проводила ее до двери и подтолкнула на выход.

Отец Дианы внимательно и изучающе смотрел на меня.

Наконец, мать Валиджона была благополучно выдворена, и я села за учительский стол.

— А вы… — задумчиво произнес он, — вы хороший человек, Лидия Андреевна!

Я вздрогнула, покраснела и заставила себя поднять на него глаза.

— Да обычный человек… — пробормотала я в смущении.

Потом ругала себя: зачем же так сразу себя опускать? Дура и есть дура! Надо было кокетливо улыбнуться, похлопать глазками и, вздохнув притворно, развести ручками.

Но кокетство и прочее — не для меня. Я — «танк, тяжелая артиллерия»! Слова моего бывшего мужа так прочно засели в моей голове, что…

И я начала разговор. Конечно, про девочку, про Дину. Начала осторожно, но упорно делая вид, что их семейная ситуация мне неведома.

Он молчал, иногда кивал и сидел, опустив голову.

— Да… — наконец произнес он, — вы, разумеется, правы! Дина очень замкнута, необщительна и… — он снова замолчал, — и неконтактна.

— Уроки она учит прилежно, занятиями не пренебрегает, но… Мне кажется, что ей мало что интересно! — поспешно добавила я, видя, как он расстроен.

Он хмыкнул:

— Да, знаете ли… Вы снова правы! А что мне делать? Со всем этим? Ну, как заинтересовать ее, что ли? Может, какой-то кружок? — Он с надеждой посмотрел на меня.

Я кивнула:

— Да-да! Именно — заинтересовать! Хоть чем-то! А вы давно с ней никуда не ездили?

— В смысле? — не понял он.

— Да куда угодно! — разгорячилась я. — Да хоть в Москву! Погулять, зайти в музей, на выставку! Поесть мороженого, наконец. Сходить в зоопарк. Может, она и?..

Он смотрел на меня, не отрывая глаз.

Потом задумчиво произнес:

— А вы, Лидия Андреевна, правы! И как мне это в голову не приходило?

Я только кивнула.

Через три дня, в четверг, выйдя в коридор после последнего урока, я увидела его — отца моей ученицы Дианы Сметаниной.

Он стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня. Я замешкалась, принялась закрывать дверь, завозилась с замком, и он подскочил, чтобы помочь.

Я слышала его дыхание, чувствовала его запах у себя за спиной и злилась на себя.

Как первоклашка, ей-богу!

Наконец дверь мы закрыли и встали как вкопанные — друг напротив друга.

Оба смущенные, по-дурацки молчали.

Наконец я взяла себя в руки и спросила:

— Что-то случилось? А где Дина?

Он мотнул головой:

— Нет-нет! Все в порядке! Просто… — он замолчал, — просто я хотел… вам кое-что предложить!

Я, уже почти владея собой, вскинула брови.

— Да вы меня простите, если что не так! — быстро заговорил он. — Не обижайтесь, бога ради! Я… А вы не могли бы поехать с нами? В Москву? Ну, на экскурсию эту? Да, кстати! Простите! Меня зовут Валентин.

— А отчество? — строго спросила я.

— Да бросьте! — махнул он рукой и повторил: — Ну, как вы на это смотрите?

Я видела, как он замер, ожидая моего ответа. Я видела, как он волнуется. Я видела, как дрожат его руки, как побледнел кончик носа. Как дернулась губа…

С минуту я подумала, кивнула и сказала:

— А почему бы и нет? В конце концов, в столице я сто лет не была!..

Он обрадовался и даже не пытался этого скрыть: широко улыбнулся, и я увидела его ровные, белые и очень красивые, как на картинке в заграничном журнале, четкие зубы.

И я улыбнулась в ответ ему. Так и стояли мы, словно глупые дети, улыбаясь друг другу.

Было решено так: завтра, в пятницу, после уроков — а их у меня было четыре, — мы встречаемся на автовокзале. В час дня.

Мы были страшно смущены и поэтому быстро, торопливо, как-то скомканно распрощались и разошлись в разные стороны: он на улицу, а я — в учительскую, положить классный журнал.

Больше мы ничего не обсуждали — ни планы на нашу поездку, ни время пребывания в столице, ни ночевку, — было понятно, что ехать на один день смешно.

Я побрела домой в каком-то странном, непонятном мне настроении.

С одной стороны, все это было чудом и нереальностью, а с другой… Да полной глупостью это было! Незнакомый мне человек, отец моей ученицы. Делает мне довольно странное предложение, и я на него соглашаюсь! Не зная подробностей, планов и вообще мало что понимая. А Дина? Как будет с ней? Что будет со всеми нами в этой нелепой и довольно дикой ситуации?

Бабе Моте я сообщила, что уезжаю на три дня, на все выходные. Она удивилась, но вопросов не задавала. За что я была бесконечно ей благодарна.

Встала я рано, вымыла голову и, выпив чаю, пошла в школу. Эти четыре урока казались мне самыми длинными в жизни. Потом я вернулась домой, надела свои лучшие брюки из синего джерси, белый вязаный свитерок, накинула куртку и бросила в сумку зонт и косынку. Деньги, по счастью, у меня были — удалось кое-что отложить. В сумку я еще положила смену белья, новые колготки, флакончик с остатками любимых духов, пачку печенья и несколько конфет — в дорогу.

Ровно в час я уже стояла на вокзале.

Их не было. Я спряталась под навес и жадно вглядывалась в даль. На часах было пятнадцать минут второго.

«Надо идти домой», — подумала я и почувствовала, как ноги наливаются тяжестью и начинает болеть голова. Господи, какая же я идиотка! Вот так согласиться! Что я знаю про этого человека? Может быть, он сумасшедший? Сдвинутый от горя мужик? Чокнутый от рождения? И именно поэтому от него сбежала жена? А может быть, он так пошутил? По-идиотски так пошутил, потому что…

И в этот момент я увидела их. Они бежали, запыхавшись, в распахнутых куртках, с большой сумкой в руках.

Они подбежали ко мне и остановились как вкопанные.

Дина смотрела на меня с испугом. Ее отец стал бурно извиняться, оправдываться, и по всему выходило, что задержала их какая-то Дарья Ивановна — как оказалось, Дианина бабушка.

Автобус отходил через двенадцать минут, и мы, купив билеты, смущенно молчали и делали вид, что оглядываем окрестности.

Когда подошел автобус, мы все, включая Дину, как мне показалось, почувствовали большое облегчение.

Дина села с отцом, я — одна, у окна, позади них.

Погода была довольно приличная — небо не мрачно-серое, осеннее и плаксивое, а ярко-синее, с небольшими и аккуратными, похожими на молодых и нестриженых овец или белых молодых медвежат облаками. Проглядывало беловатое, прохладное солнце — на его тепло надеяться было уже нелепо.

Дорога оказалась, конечно же, отвратительной: нас трясло на ухабах и рытвинах. Но это не помешало мне задремать и даже увидеть странный и непонятный сон: будто я взбираюсь по чудно́й лестнице — очень крутой, уходящей в никуда, без конца и перил. Лестница белая, даже белоснежная, как будто сделана из крупитчатого и пористого материала, похожего на пенопласт или сахар. Я даже хочу ее лизнуть, но почему-то все поднимаюсь и поднимаюсь — без остановки. И мне так легко это делать, что я, не задыхаясь и не отдыхая, иду все выше, почти вприпрыжку, тороплюсь и стремлюсь дальше, наверх. Как будто знаю: там меня ждет что-то очень хорошее и счастливое. Поэтому я тороплюсь…

Проспала я примерно час и проснулась, когда автобус резко затормозил и замер. Остановка — поняла я.

На остановке — а это была довольно большая автобусная станция — вошли три бабы и мужик. Деревенские, одетые плохо и бедно, в резиновых сапогах и старых куртках, похожих на зипуны. Бабы были в темных платках. Я увидела их руки — заскорузлые, грубые, красного цвета, с короткими и не очень чистыми ногтями… И вспомнила свою бабу… Да так ярко, что слезы застряли у меня в горле — только бы не разреветься!

Одна из этих теток села рядом со мной. И я услышала исходящий от нее запах хлева, парного молока и влажной земли.

И снова я представила свою бабу, и снова у меня защипало в горле, и снова я была одна на всем белом свете… И никому, никому «ненужная» — так говорила про меня она, моя баба. Моя любимая Маня. И при этих словах я всегда начинала плакать…

Примерно часа через полтора снова была остановка, и шофер объявил «перекур». Все с удовольствием выкатились на улицу — поразмяться и сходить «до ветру».

Шофер крикнул нам, что вон там, за углом, столовая, хорошая, проверенная, для шоферюг.

И можно и перекусить, кому надо. Задешево и «забыстро».

Мы пошли в столовую — небольшой сарайчик, внутри которого было, как ни странно, чисто и даже уютно.

Дина запросила сладкого, но сладкого не оказалось. Молодая буфетчица громко вздохнула и достала большую стеклянную банку со сливовым повидлом. Вскрыла банку ножом, и ложкой вывалила густое повидло в суповую тарелку. Я достала печенье из сумки, и глаза девочки заблестели. Печенье с повидлом пошло на «ура»: Дина улыбалась и с аппетитом лопала его, запивая компотом.

Валентин съел и первое, и второе — было видно, что он проголодался и еще — что он совсем неприхотлив и не избалован.

Потом мы снова отправились в путь, и я видела, как оба задремали — отец и дочь. Девочка спала, положив голову на плечо отца. И он, откинув голову на сиденье, тут же крепко уснул, приоткрыв рот и громко посапывая.

Я смотрела в окно, где все уже погружалось в ранние осенние сумерки, и думала о том, какая все-таки это, наверное, дурацкая затея. На сердце было тревожно. Как сложится там, в Москве? Как все устроится? И как я потом буду выпутываться из всего этого сложного, глупого положения, в которое я поставила себя сама? Да еще и с большой и торопливой радостью!

В Москву мы приехали в девять вечера. Въезжали уже в полной темноте, но город был освещен и мрачным не выглядел. Наверное, мрачной выглядела я — совсем отчаявшись от нашего путешествия.

Мы вышли на улицу, и я вопросительно посмотрела на Валентина. Не отказала себе и в колкости.

— Ну и что дальше? — язвительно спросила я. — Что будем делать? Искать места на вокзале?

Было видно, что Дина устала, трет глаза, переминается с ноги на ногу — хочет в туалет.

Валентин достал из кармана бумажку.

— Так, улица Янгеля! — радостно объявил он и добавил растерянно: — Только вот где этот Янгель обитает… вот что интересно!

Оказалось, что есть квартира — на неизвестной нам улице Янгеля. Эта квартира принадлежала институтскому товарищу Валентина. Он созвонился и все согласовал. На две ночи — с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье нам был обеспечен ночлег.

Я облегченно выдохнула:

— Ну, слава богу! А то…

Договорить я не успела. Валентин с удивлением посмотрел на меня и спросил:

— А вы думали, что я поеду так, без, — он повертел пальцами в воздухе, — без точного адреса и места дислокации? Повезу дочь и прекрасную женщину туда — не пойми куда? В неизвестность? Предложу им чум на улице или топчан на вокзале?

Я покраснела и промолчала. Мы поймали такси и отправились на таинственную улицу Янгеля.

В машине мы молчали: я от смущения, а он… Может быть, от обиды? Опять меня подвел мой едкий язык! Какая ж я дура, господи! Беспросветная дура, и все!

Машина остановилась у нового многоэтажного дома. Мы зашли в нужный подъезд и поднялись на восьмой этаж. Дверь нам открыл хозяин, молодой мужчина, который явно обрадовался поздним гостям.

Мы уложили Дину и решили отметить знакомство. Денис — так звали хозяина — принялся неловко чистить картошку. Я отобрала у него нож и занялась ужином. Мужчины курили на балконе и о чем-то болтали. Я не прислушивалась. Жарила картошку и смотрела на город, лежащий передо мной. Весь он был в ярких, переливающихся огнях — огромный и непонятный. И я впервые подумала: а хотела бы я здесь остаться? Мне бы подошел этот город — здесь, в Москве, я затерялась бы среди шумной толпы и огромного, неизведанного пространства. И никто бы меня не нашел… И никто бы меня не узнавал…

Нас, провинциалов, столица, конечно, ошеломила.

Мы, взрослые, еще как-то делали «вид» и «держали лицо», а вот маленькая Дина совсем растерялась. Девочка пугалась буквально всего — клаксонов машин, свистков регулировщика, высотных домов и глубокого подземелья метро. Перезвонов трамвая и густой, упрямо рвущейся напролом, вперед, беспокойной и быстрой, стремительной толпы.

Дина даже отказалась от мороженого — видно, кусок в горло не лез. Мы держали ее за руки — справа Валентин, слева — я.

В первый день мы гуляли по Красной площади, осмотрели Царь-пушку и Царь-колокол, зашли в шумный и бурлящий ГУМ, из которого тут же сбежали. Прошлись по Тверской, постояли у памятника Долгорукому и, вконец измученные, решили перекусить.

Кафе нашли в районе Патриарших, решив что там, в стороне, цены буду демократичней. Но цены все равно нам показались огромными — я видела, как смущен Валентин. И все же деваться нам было некуда — Дина смотрела на нас во все глаза и внимательно изучала меню.

И вот выбор сделан. Я, разумеется, хоть и собиралась платить за себя, выбрала то, что подешевле. Видела, что так же считает и Валентин. А вот девочка наша «оторвалась»: Дина заказала совсем недешевые блюда: какой-то креветочный коктейль, котлету из краба и малиновый торт на десерт.

Еда была восхитительна и изысканна! И обстановка не подкачала: из окна, возле которого мы примостились, был виден пруд и белые лебеди, кружившие по воде, скользя как фигуристы. Дина смотрела во все глаза на этот завораживающий, нежный, любовный танец.

И тут снова… дернул же черт меня за язык! Идиотка! Я стала рассказывать ей про поверье, как верны друг другу лебеди, как не представляют жизнь друг без друга: вдовец или вдова бросаются камнем с небес, чтобы разбиться.

И вдруг я поймала на себе внимательный, очень пристальный и немного странный взгляд Валентина. Господи, Лида… Я страшно смутилась, закраснелась (о, Полина Сергеевна, спасибо тебе!) и перевела разговор.

Дина вдруг сморщила личико, собираясь заплакать. Мы стали ее отвлекать, и, слава богу, у нас получилось. Я посмотрела на Валентина и извинилась глазами. Он понимающе кивнул и дотронулся до моей руки.

И сердце мое, мое ледяное, замерзшее сердце распалось на тысячи острых осколков. Не поранься, Лида! Поберегись! Ведь… если что… ты просто не выживешь, слышишь! Сколько же можно терять?!

Со стороны — я подметила — мы были похожи на интеллигентную провинциальную пару, приехавшую в столицу с любимым ребенком.

Оставшийся день мы бродили по улицам, сходили на мультики и поели мороженое в маленьком и уютном кафе на Смоленской площади.

Вернувшись, мы тут же уложили Дину, которая ни минуты не возражала — девочка буквально падала с ног от усталости.

Хозяина, шумного и гостеприимного Дениса, дома не было — он «съехал к зазнобе». На столе лежала записка.

«Все ясно, — усмехнулась я про себя, — тесновато, да и чтоб нам не мешать. Наверняка этот милый Денис решил, что у нас с Валентином роман».

Мы пили чай на кухне и болтали о всяком: о прошедшем дне, о впечатлениях, о восторгах и испугах Дианы.

Потом мы долго молчали. И вдруг, совершенно неожиданно, Валентин стал рассказывать свою жизнь.

Как оказалось, отец Валентина был из испанских детей, вывезенных оттуда в тридцатые годы.

Вот откуда их яркая, почти знойная, южная красота! Женился отец очень поздно, да и то почти случайно: мать Валентина, совсем юная девушка, забеременела от красавца-испанца в самом начале их странного и стремительного романа. Что поделаешь — пришлось идти в ЗАГС. Жили неплохо — в небольшой квартирке, в крошечном городишке в тридцати километрах от Москвы. Мама окончила техникум и работала на камвольном комбинате старшим технологом. Отец — там же, каким-то рабочим, наладчиком по станкам. Вскоре родился Валентин — Валенсио, как называл его отец. И все эти годы он, дон Хуан — а по-нашему Иван Иванович, — мечтал отыскать на родине своих близких и очень тосковал по родной Испании.

Помог Красный Крест: родня была найдена, связь восстановлена, и Иван Иванович, он же Хуан, засобирался в родной городок Сабадель, где проживали его дальние родственники.

Жена его, мать маленького Валентина, поехать с ним не смогла — дома оставалась пожилая и очень больная мать. Решили: конечно, пусть едет! Какая огромная радость — наконец обрести семью и родных! А там — будет видно.

Разумеется, жена знала о планах мужа вернуться на родину — сколько раз обсуждали. Да и сама не возражала, понимая, что там — да наверняка! — жизнь будет лучше, сытнее, теплее и веселей. Но есть чувство долга, есть обязательства.

Иван Иванович уехал, и — как в том мультике: «он обещал вернуться».

А время шло… Муж писал, что вот скоро, что вот-вот, через пару месяцев, через полгода… Осталось совсем немного, и они наконец будут вместе — как раньше!..

Но совсем скоро все, наоборот, стало не очень понятно: Хуан написал, что нашел прекрасную и хорошо оплачиваемую работу — на фабрике, у своего троюродного брата. Денег можно собрать прилично — и на машину, и на новую квартиру. Словом, «я тут пока подработаю, а ты — подожди». И даже прислал какие-то тряпки — жене и ребенку. А время шло, и домой он не торопился. Мать Валентина стала нервничать, писать часто и резко, взывать к совести… И тогда… он пропал окончательно! Совсем пропал — ни одного письма! Стали искать номер телефона и спустя несколько месяцев нашли. Наконец дозвонились. Трубку взяла какая-то женщина с очень скрипучим и надсадным голосом. Говорила, разумеется, по-испански. Мать ничего не понимала, только кричала: дайте мне Ваню! Слышите, Ваню! Хуана, моего мужа!

Старуха бросила трубку. Мать снова пыталась звонить, и снова все бестолку — ее Ваню к телефону не подзывали.

А однажды вечером пришла почтальон и протянула матери заказное письмо.

Мать расписалась и тут же надорвала плотный, голубоватый конверт. Он был с цветной печатью, явно официальный. Ничего не понимая, мать бросилась к соседке, учительнице немецкого. Ну, та, как смогла, и перевела: милый Ваня просил развода. Точнее, просил его адвокат.

Мать развелась очень быстро — она была гордой. А после этого стала крепко хворать. То давление, то одно, то другое… Из молодой и здоровой женщины она превратилась в ходячую рухлядь. Ей советовали подать на алименты, найти его, потрясти хорошенько — словом, наказать предателя. Она отказалась. С деньгами стало совсем плохо, и двенадцатилетний Валька хватался за любую работу, лишь бы принести в дом копейку. Зимой таскал почту (его жалели и зарплату оформляли на взрослых). Летом собирал ягоды и грибы, обрывал сирень в палисадниках и шел продавать «на дорогу». Батрачил у стариков в огородах, пилил и рубил дрова, таскал воду, по осени копал картошку.

— Выживали как-то, — тихо вздохнул Валентин.

А потом умерла мама — ему было тогда шестнадцать. И фамилию он тут же сменил — взял мамину. Носить ту, испанскую, не хотелось. Слава богу, уже удалось избежать интерната. Он запер квартиру и уехал в Москву. Поступил в институт, дали койку в общаге. И снова подрабатывал, чтобы «не сдохнуть с голоду».

Там, в институте, он и познакомился с ней, с мамой Дианы.

— Красивая была очень… — грустно улыбнулся Валентин. — И еще… такая своя! Росла без отца, в маленьком городке, с матерью. Тоже не из «счастливых».

На том и сошлись. Хотя… девок за ним бегало много.

Я подумала: еще бы! Такой красаве́ц! И наверняка были москвички — с небедными родителями и своими квартирами. Но он выбрал любовь.

Аплодисменты!

С ней, с Ларисой, они поженились на последнем курсе. Семейную комнату им не давали: сами, мол, решайте свои проблемы. Снимать было дорого. И все же снимали. Крошечную комнатку на самой окраине, в Люблино. Питались картошкой и капустой. О сосисках и колбасе только мечтали.

А после диплома Лариса предложила уехать к ней, в ее городок, в Л.

Почему? Да там, по крайней мере, есть дом. Жилье. Мать не вредная, тихая — по причине возраста и нездоровья. Надоело и голодать, и штопать носки, и мечтать о билете в кино… Да и с работой в Москве было неважно, распределения отменили — устраивайтесь сами, не маленькие.

Жаль, конечно, было расставаться с Москвой — привыкли к столице. Хотя… Благ ее так и не получили, и светлой жизни они не увидели — на «светлую» жизнь банально не было денег.

Квартиры в своем городке Валентин лишился — была она служебная, от комбината. Вместо нее дали комнату в общаге — съездили они, посмотрели и — бросились наутек. Комната была ужасной! С дырами в полу, разбитыми окнами и следами мышиного дерьма по углам.

— Благодетели!.. — хмыкнул Валентин. — Не оставили сироту на улице, да?

Я кивнула с глубоким вздохом. Получить у нас что-то… Могут только отнять.

Да и времена были смутные, постперестроечные. Все запутались, поголовно.

— Ну и поехали в Л. Конечно, городок производил впечатление убогенькое…

Глубокая провинция, да. Но дом матери жены, его тещи, был совсем неплох: два этажа из белого силикатного кирпича, газ, свет, хороший участок с приличным огородом (теща была трудягой, несмотря на пристрастие к выпивке). Попивала она тихо, почти незаметно.

Дом строил еще отец жены, рано погибший от водки (а жалко! Такой мужик был, рукастый! Все умел, все! — горевала теща).

Ну и стали приживаться потихонечку. То да се, нашли работу: он — на заводе, она, жена, — там же, в отделе кадров. Зарплаты были копеечные, но их хотя бы платили! К тому же — тещин огород. Завели кур и двух поросят и зажили себе. Главное — не голодали.

В конце концов, не всем жить в столицах! Да и не столичные они жители — провинциалы.

А потом родилась Дина… Вот было счастье! Как он был благодарен жене!..

Все у него было теперь: семья, дом, жена, теща, работа… И самое главное — его девочка, дочка. Дина.

Как он был счастлив!..

— Душно? — сочувственно спрашиваю я. — А что вы окно не открыли?

Она вздрагивает и смотрит на меня с явным укором.

— Окно? — переспрашивает она. — Так будет же шумно! И я совсем не усну!

Я поняла: главное в жизни — выспаться. Хотя все это довольно смешно. Досыпает она в течение дня! Выдрыхнется днем, а ночью — понятно.

Очень мадам озабочена сном. Больше, чем всем остальным.

Еда ее интересует постольку-поскольку. Не едок она, нет. Но не отказывается. Видно, оголодала. Первые дни ела как молодой мужик. А потом наелась и так, клюет себе понемногу.

Политика ее очень интересует! Новости бдит каждый час. Маньячка какая-то!

Я говорю ей:

— А что вы там хотите услышать? Да все одно и то же ведь! Путин диктует хорошо поставленным голосом. Зюганов твердит об успехах и счастливой и честной жизни при коммунизме — бабульки, наверное, тащатся. Миронов невразумительно жует губами и кособочит «собачий» рот. А Жирик беснуется — все ему нипочем! Думаю, поднюхивает кокаин… Иначе откуда берется столько силы и прыти?

Нет, смотрит. Впялится в телевизор и слушает. И пальчиками постукивает по столу — нервничает, что ли?

По моим мозгам постукивает. И ведь не скажешь; «хозяйка!..»

Наслушается и к себе, к телефону. Звонит подружке. Слышу — журчит. Говорит негромко, наверное, обсуждает меня. Ну или болячки. Старух этих хлебом не корми, а дай потрындеть про болячки. Но мне не жалуется, нет. За что покорнейше благодарю!

После разговоров заходит на кухню и водит носом:

— А что у нас на обед, Лида?

Я отчитываюсь: «То да се. Все, что вы любите!»

— Аа-а! — тянет она и уходит.

Не пойму: разочарована или довольна? Да наплевать.

Я занимаюсь домашними делами: уборка, стирка, обед.

У нее — телевизор. Орет. Заглядываю — естественно, спит. И храп ее богатырский разносится по всей квартире.

Думаю; откуда в таком тщедушном тельце такие разряды и децибелы?

Дела переделаны, и я собираюсь в магазин. Точнее, на рынок. Там все дешевле. Она удивилась, узнав, что я езжу на рынок: «Дааа? Там дешевле? А раньше (здравствуйте, Полина Сергеевна!), а раньше все было дороже! — тянет она. — Мне Поля рассказывала! На рынке все самое дорогое и самое свежее!»

— Было… — вздыхаю я. — Так было раньше. Когда рынки были колхозные и там торговали крестьяне. А сейчас — перекупщики. Торгуют всем импортным — турецким, китайским и прочим. И там подешевле, поверьте!

Она пожимает кузнечьими плечиками:

— Ну, вам виднее!..

Список она оставляет мне накануне — ее пожелания. Я читаю, усмехаюсь и дописываю свое. Мой список куда прозаичней: репчатый лук, картошка, морковь. Килограмм риса и гречки, курица, творог. Растительное масло, сахар и соль.

Ее пожелания написаны мелким, бисерным почерком: шоколад «Слава» (пористый). Колбаса телячья — двести граммов. Банка оливок с косточками! (это подчеркнуто!). Килечка прибалтийская.

Килечка! Ах, как она нежно об этой рыбешке!

Ну да ладно… Пусть будет «килечка».

Иду к ней — предупредить, что ухожу. Она сидит в кресле в гостиной и читает журнал. Мне интересно, какой, но обложки я не вижу. Не забыть бы потом посмотреть.

Я говорю ей, что иду в магазин, и она неохотно поворачивается и вздыхает:

— Надолго?

Ух ты! Надолго? Значит, ей не безразлично, когда я буду дома?

Я выхожу на улицу и жадно глотаю воздух. С утра я надышалась запахом старости, испорченных духов и еще тоски, невыразимой тоски…

Что ж, сейчас это — моя жизнь. И значит, надо смириться. Эту «долю» я сама себе выбрала.

Из положительного: старуха не жадная. Чеки не проверяет. Однажды сунула нос и обалдела. От цен. Ее аж скрутило! Колбаса по пятьсот рублей? Сыр по восемьсот? Нет, невозможно! Как это может быть, Лида? Ой, не хочу этого знать и больше смотреть не буду! Вам, Лида, хватает?

Я киваю: «Нормально. Я же рассчитываю, Лидия Николаевна! Не рассчитаешь бюджет и — сразу в трубу! Мясо вот дорогое, но мы же его почти не едим — куры дешевле. Овощи и фрукты по сезону. В общем, справляемся. А уж когда я работу найду!.. Совсем заживем!»

Выдала я про работу и «заживем» — и сама испугалась. Точнее, испугалась, что испугается она! Решит, что я тут надолго. Что я навсегда.

Но нет! Только кивнула. И тут же спросила:

— А что там… с работой?

— Обещают, — ответила я, — няней к ребенку. К школьнику, в смысле, ну… типа гувернантки, что ли? Покормить, погулять, сделать уроки. Я же учительница.

Снова кивает задумчиво. Видно, что размышляет, не повредит ли моя работа ее удобствам и благополучию.

Ну и я помалкиваю. Как будет, так будет.

Она совсем неразговорчива — еще один плюс. Видно, что привыкла к молчанию и одиночеству. И это ее совсем не тяготит. Что ж, здесь я ее понимаю — сама из таких. Из молчуний.

В душу не лезет, мосты не наводит, прошлой моей жизнью не интересуется. Все, что хотела, я сказала сама: была замужем, развелась. Точка.

И вот что интересно: про Полину Сергеевну она не спрашивает — ни одного слова: как жила последние годы, как умирала…

Неужели неинтересно? Ведь близкий же был человек. Потом до меня дошло: не хочет расстраиваться! Как-то обмолвилась: «Надо беречься от отрицательных эмоций». Да, старость — это еще и равнодушие.

Это они тоже умеют, одинокие старики. Оберегаться. Правда, с наслаждением смотрит про всякие катаклизмы, теракты и прочее. Вот ведь чудеса!

Но сны не рассказывает и сериалы тоже. Опять же спасибо! Помню, как баба Маня рассказывала свои сны. Ох, как же я это не любила!.. Говорила ей: «Баб, хватит!»

Она обижалась. А Тонька-дурында пересказывала все сериалы — сидела у телевизора с утра до вечера и смотрела все подряд. Все в ее тупой башке мешалось и путалось: Луис-Альберто полюбил просто Марию и мою вторую маму, господи боже мой… А вечером вываливала все это на меня.

Эта молчит. Ток-шоу любимые тоже не обсуждает. Иногда мы смотрим их вместе. Она, конечно, комментирует современные нравы, но… без пены у рта. Тоже плюс.

Ненавижу я фразы типа «а вот в наше время…». Можно подумать, когда-то все были безгрешные! Как же! Человек грешит всегда и везде — в лачуге, на троне. В семнадцатом веке и в двадцатом. Так он устроен.

Видно, что Королевишна не из ханжей, с интересом смотрит про современную моду и иногда восторгается.

Не из нытиков: заболит голова — ложится в постель. Жалобно вякнет только: «Лида, пожалуйста, крепкого чаю!..»

И тишина. Не скулит.

Ест неаккуратно, как все старики. Хотя старается. Но все на полу, под ногами и вокруг губ.

Не хвастлива, ничем не кичится, не хвалится. Шубами не трясет, фотографии молодости в нос не сует. Просто скромница, да и только!

Про кольца однажды сказала небрежно: «Все — подарки супруга. Только вот это кольцо я купила сама!»

Колечко странное, скромное — никаких бриллиантов, на полустертой серебряной монете овал из бледно-розоватого, неровного камня. А на нем — профиль девушки.

— Сердолик, — сказала Королевишна, — и старая монета. Очень старая! — выразительно подчеркнула она. Мне говорили, что век восемнадцатый. А может, и раньше! Я это кольцо купила в Крыму, в Рыбачьем. Пожилая татарка — полная, с длинными, еще смоляными косами и очень красивым, почти библейским лицом — торговала каким-то серебришком. Видно было, что своим, семейным. Глаза у нее были наполнены тревогой и болью… — Королевишна замолчала. — Вероятно, что-то случилось в семье и ей очень нужны были деньги.

Татарка выложила старые мониста, браслеты, сережки. А это кольцо было на пальце у той женщины. Я сразу его приметила и стала разглядывать. Она это заметила.

— Нравится? — усмехнулась татарка. — Так оно же копеечное!

— А мне все равно, — ответила я, — просто понравилось очень.

Торговля шла плохо, а тут я со своим интересом. Ну и сторговались. Попросила татарка довольно дорого, но я не торговалась — очень хотела это кольцо.

Сняла она его с тяжелым вздохом — было видно, что не хочет расставаться. И протянула мне:

— На, забирай! Бабкино еще! Заговоренное!.. — И отвела в сторону влажные глаза.

Я отдала деньги и быстро ушла. Мне почему-то стало неловко… Даже слегка испугалась: что значит заговоренное? От чего и зачем? Но не спросила у татарки. Испугалась чего-то. Да и она была не очень склонна к разговорам…

Вот и ношу всю жизнь, не снимая. И люблю его больше всех остальных.

— Счастье принесло? — спросила я. — Или хотя бы удачу?..

Королевишна пожала плечами:

— Да кто ж его знает? Может, и принесло… Я ведь жива до сих пор! На ногах, ничем ужасным не болею. Думаю — да…

Думает она!.. Старая стерва! Отняла у тетки семейное кольцо, воспользовалась ситуацией! Куда той было деваться? Может, ребенок болел? Или мать… Нет ведь, выцыганила кольцо — ей захотелось!.. А что может быть важнее, чем ее желание? Правильно, ничего. Ничего нет важнее ее «хотелки». А ведь могла просто дать денег! Не бедствовала же. Удачу ей принесло!.. Ага, как же! Еще посмотрим, какая ты у нас удачливая! Старая дрянь…

И все-таки я ее ненавижу! Как вспомню свое «счастливое» детство — так ненавижу еще сильнее! Она отняла у меня все! Как хочется мне иногда, глядя на нее… Но я отворачиваюсь, чтобы не видеть ее, и беру себя в руки.

Невыносимо! Невыносимо смотреть, как она чавкает, как на ее дряхлый подбородок стекает струйка бульона. Как хлебные крошки обметывают ее сморщенный рот. Как размачивает она сушку в стакане с чаем, опуская в него свои корявые, скрюченные пальцы. Как начинает храпеть у телевизора, и по подбородку течет уже не суп, а густая и вязкая слюна.

Я ненавижу ее. Ненавижу всем сердцем. Желаю ей смерти. И смерти нелегкой.

Я жила со старухами — бабой и Тонькой. Бабу я обожала, вторую — едва терпела. Я понимаю, что старость и дряхлость — вещи малоприглядные. Но ни баба, разумеется, ни мерзкая Тонька не вызывали у меня столько отвращения. Никогда!

А эта… Перед сном выходит из ванны — на морде слой крема толщиной в два пальца. Смешно! Да!.. Кремами она вообще очень интересуется: уткнется носом в экран или в журнал и… замирает!

— Лида! А вы не знаете эту фирму? Хорошее качество?

— Нет, Лидия Николаевна! Не знаю. Я кремами вообще не пользуюсь.

«Куда уж нам, деревенским!» — это я про себя.

— А зря, — осуждает она. — Хотя… кожа у вас, надо сказать, замечательная! Понятно — воздух, питание. Не то что здесь, в городе.

«Ага, — думаю я, — ты ведь тоже, милочка, не в шахтах росла! Тоже «оттудова», из глубинки! И что же? Не помогло? И косметички твои не помогли? И французские средства? Что, совсем ничего, а? Да нет, думаю! Просто ты уже — старая рухлядь! Былая роскошь, вот ты кто! И в твои «стопятнадцать» гладкой кожи уже не бывает».

— А вы делали пластические операции? — смелею я.

— Я? — вздрагивает, на морде сплошное неудовольствие. — Нет! Ни-ко-гда! Процедуры разные — да… Но хирургия? Ни разу!

Всегда моя мумия полоскалась сама, по часу сидела в ванной. А тут вдруг однажды:

— Лида, простите!.. А вы не могли бы… помочь мне помыться?

— Да, разумеется, Лидия Николаевна!

«Спасибо за честь! Вот уж и к телу! Ох, как растут мои акции».

Вхожу в ванную. Стоит раздетая. Боже мой! Как это ужасно! Старое, дряхлое тело… Реки вен на ногах. Кривые суставы — как корни у дерева. Закостенелые бугры позвонков. Раздутые артритом колени. Груди тощие, пустые, словно крепко, безжалостно выжатые лимоны. Кожа дряблая, серая, в желтизну. Сухая, как высохший лист. В мелких чешуйках и жабьих наростах… Я гребую ею! Но… в какую-то секунду меня посещает сопливая жалость…

В горле встает сухой и твердый комок, который я никак не могу проглотить. Мне жалко ее? Эту ленивую и гнусную дрянь? Всю жизнь прожившую за чужой спиной?

Нет, так не будет! Я знаю, что я должна испытывать к ней!

Я мою ее и отворачиваюсь — мне противно. Чужая старуха, поломавшая всю мою жизнь…

Господи, да разве она в этом виновата? Я все понимаю, но… Полины Сергеевны уже нет… Как и кому я могу отплатить?

Иногда на нее нападают приступы жадности. Например, вдруг ее заедает на квартирных счетах: «Слишком много начислено за воду. Вы что, Лида, льете ее без счету! Вы понимаете, что у нас счетчик? Идите в ЖЭК и разберитесь!»

Я начинаю объяснять: «Вы купались. Смена постельного и большая стирка. Мытье окон — тоже вода». Нет, мотает головой и требует разобраться. «Раньше у меня таких счетов не было!» — твердит как заведенная.

Раньше! А раньше ты стирала и мыла окна? Мыла с мыльной пеной ковры? Стирала шторы? Купалась, как положено, а не как ты могла? Раньше сама готовила и мыла посуду?

Господи, я плетусь в ЖЭК. Вернее, делаю вид, что иду разбираться. Придумываю что-то, оправдываюсь и обещаю «воду беречь». Она гундосит еще три дня, а потом забывает.

Зато лекарства требует самые лучшие, самые дорогие, импортные: «Нашим не верю! Сплошные подделки».

Да боже мой! Какая тебе разница, подделки или нет? Что тебе уже поможет, в твои «восемнадцать»?

Раз в две недели следует вызвать врача. Это как «Отче наш», непременно. Болит, не болит — а извольте!

Приходит участковый — молодой, чуть полноватый мужик лет сорока, приятной наружности. Но я не могу отделаться от глупой и смешной, навязчивой мысли: мне кажется, что в детстве он был страшной ябедой. Одет он слегка неряшливо: потертые обшлага рубашки, блестящие коленки у брюк. Похоже, что он холостяк. Но при галстуке и в пиджаке. У него цепкие глаза и сладкая улыбка. Словно радуется он ей, как родной:

— Дорогая Лидия Николаевна! Как живете, как животик? — острит этот доктор. Ну прямо Айболит, не иначе! Всех и вся жалеет.

Глазки заводит, охает — будто к маме заехал родной.

А эта старая дрянь еще и кокетничает с ним. Вот уж смех! Глазки закатывает, подхихикивает, бровки делает домиком, ротик — гузочкой.

Принаряжается. Вытаскивает свое ветхое тряпье — бархатный халат на золотых пуговицах, комбинацию с пожелтевшим кружевом.

Душится так, что хочется выскочить на балкон и остаться там навеки!

Жалуется ему обстоятельно и долго. С подробностями про несварение.

Меня даже начинает тошнить.

А он, этот Айболит, само внимание и терпимость: лицо серьезное, сосредоточенное и озабоченное:

— Да-да, Лидия Николаевна! Конечно, учтем! Конечно, подумаем и разберемся!

А в чем разбираться? В том, что ей двести лет? В том, что ее пучит? В том, что плохо видят глаза и трясутся руки? В том, что болят колени и скачет давление?

Ну, рассмешил! Разбиральщик…

Я иду на кухню — достала уже эта сладкая парочка! Воркуют и шепчутся. Два голубка.

Потом Королевишна с царской миной на лице мне говорит:

— Лида! Напоите Германа Ивановича кофе! Он, я думаю, голоден!

Прислуга подобострастно кивает:

— Конечно, сейчас же!

Герман Иванович — о как! ни меньше! — присаживается и смотрит на меня пристально и внимательно. Недобро так смотрит. Что за баба появилась тут вдруг?

Я ставлю кофе и ватрушки — еще теплые, полчаса как испекла.

Он молча пьет и ест и кидает на меня странные, недоверчивые взгляды. Подозревает?

Королевишна важно присаживается рядом и тоже требует кофе.

Айболит мягко останавливает ее:

— А давление, Лидия Николаевна?

Она кокетливо машет рукой:

— Ах, пустяки! От одной чашки хуже не будет!

И поправляет «прическу».

Кокетка! Через минуту раздается звонок — подруга по имени Ева. Мадам хватает трубку — ах, как не вовремя! Закатывает глаза, томно вздыхает и удаляется в свою комнату.

Герман Иванович смотрит мне в глаза. Я убираю со стола и отвожу взгляд.

— Странно… — вдруг говорит он.

Я оборачиваюсь к нему:

— Что именно? — спрашиваю.

— Да все! — усмехается он. — Вот ваше появление, например…

Айболит не отводит глаза, и я вижу в них холод и злость. Он — претендент? У меня перехватывает дыхание. Он тоже рассчитывает?

Я беру себя в руки:

— А что вас так удивляет? — делаю «большие» глаза. — Я дочь ее домработницы. Остановилась на время и… так вот сложилось. Лидия Николаевна — человек одинокий и очень нуждающийся в помощи. А я нуждаюсь в угле и работе. Взаимная выгода… Что-то не так?

Он усмехается:

— Да нет, все вроде бы так! Но… все равно странно! А где вы были раньше, позвольте спросить?

— Раньше? — я удивляюсь. — А раньше у меня была личная жизнь. Муж и семья. И, кстати, работа!

— И куда же потом все это подевалось? — Он ухмыляется.

— А вот это уже не ваше дело! — отрезаю я и отворачиваюсь к плите.

— Вы извините… — Айболит идет на попятную, — просто… Лидия Николаевна мне не чужой человек! А время, сами знаете… Одинокая, старая женщина… Кто ее защитит?

Я резко поворачиваюсь к нему:

— А-а-а! Значит, вы тот защитник? Вы — радетель за ближних? Вы Робин Гуд из Шервудского леса?

— Может, и так! — соглашается он и тоже встает.

Я остаюсь на кухне. Сердце колотится. Слышу, как мне кричат:

— Проводите Германа Ивановича, Лида!

Я выхожу в коридор и, любезно улыбаясь, открываю входную дверь.

— Прошу вас, доктор! — елейно говорю я, и он, конечно, замечает мою язвительность.

— До встречи! — холодно кивает он и выходит за дверь.

Я чувствую, как меня покидают силы, словно этот доктор — вампир.

И еще я понимаю, что у меня появился враг. Или это мое больное воображение? Мое недоверие ко всем, без исключения? А если он просто порядочный человек, радеющий за одинокую старуху? Ведь действительно все знают, как это бывает.