— Всё в порядке, — произнёс доктор. — Лягте на подушку, постарайтесь расслабиться.

Его голос звучал, словно приглушённый расстоянием в несколько миль, как будто, обращаясь к ней, он кричал издалека.

— У вас сын.

— Что?

— У вас отличный сын. Вы понимаете меня? Отличный мальчишка. Слышали, как он закричал?

— Доктор, с ним всё в порядке?

— Разумеется.

— Покажите мне его.

— Одну минуточку.

— Вы уверены, что с ним всё в порядке?

— Абсолютно уверен.

— Он всё ещё кричит?

— Постарайтесь отдохнуть. Не надо ни о чём беспокоиться.

— Почему он замолчал, доктор? Что с ним случилось?

— Не волнуйтесь, пожалуйста. Всё абсолютно нормально.

— Я хочу видеть, дайте мне взглянуть на него.

— Дорогая моя, — доктор погладил её руку, — у вас отличный, сильный, здоровый малыш. Вы мне не верите?

— Что делает с ним та женщина?

— Младенца готовят, чтобы он вам понравился. Его надо немножко обмыть. Потерпите, на это уйдёт не более двух минут.

— Вы можете мне поклясться, что всё нормально?

— Я вам клянусь. Лягте на спину, отдохните. Закройте глаза. Закройте, закройте глаза. Вот так, хорошо, умница…

— Я так часто молилась, чтобы он выжил, доктор.

— Конечно, он будет жить. А в чём дело?

— Все остальные умерли.

— Что?!

— Никто из моих детей не выжил, доктор.

Доктор стал у кровати, глядя на бледное, измученное лицо молодой женщины. Он видел её впервые. Они с мужем недавно приехали в город. Жена хозяина гостиницы, помогавшая принимать роды, рассказала, что муж работал на границе, на таможне, и что они появились в гостинице неожиданно, с одним саквояжем и чемоданчиком, месяца три назад.

Муж пил запоем, и вообще — наглый, несносный коротышка, не то что жена, женщина молодая, набожная и деликатная. Она была всё время грустна, ни разу не улыбнулась — за то время, что они прожили здесь, хозяйка ни разу не видела, как она улыбается. Говорили ещё, что это его третий брак: первая жена умерла, а вторая развелась с ним из-за чего-то гадкого; но то были только слухи.

Доктор нагнулся и подтянул простыню повыше.

— Вам не о чем беспокоиться, — мягко сказал он. — Ребёнок как ребёнок, ничем не хуже других детей.

— Мне и про остальных говорили так же. А я всех потеряла, доктор. За полтора года я потеряла троих детей. Не удивляйтесь, что я так тревожусь.

— Троих?

— Он у меня за четыре года четвёртый.

Доктор неловко переступил с ноги на ногу.

— Вам не понять, что это такое, доктор, — потерять их всех, всех троих, одного за другим. Они передо мной стоят как живые. Вот личико Густава, я вижу его так ясно, как если бы он лежал сейчас рядом со мной. Густав был очень славный мальчуган, но очень болезненный. Ужасно, когда они всё время болеют, а ты ничем, ничем не можешь помочь.

— О да.

Женщина приоткрыла глаза и несколько секунд пристально смотрела на доктора; потом снова закрыла их.

— Мою дочурку звали Ида. Она умерла незадолго до Рождества, четыре месяца назад. Жаль, что я не могу показать вам Иду, доктор.

— Теперь у вас есть другой ребёнок.

— Но Ида была такая хорошенькая!

— Да-да, — сказал доктор, — я знаю.

— Откуда? — вскрикнула женщина.

— Я не сомневаюсь, что она была прелестной девочкой. Но и ваш новый малыш не хуже.

Доктор отвернулся, отошёл и посмотрел из окна на улицу. За окном был унылый пасмурный апрельский день. Огромные дождевые капли падали на красные крыши домов и разбивались о черепицу.

— Иде было два года, доктор… Ах, какая она была хорошенькая! Весь день я не могла отвести от неё глаз, с самого утра, когда одевала её, и до вечера, когда она уже лежала в кроватке. Я так боялась, что с моей крошкой что-то случится, я уже привыкла жить в постоянном страхе. Я лишилась и Густава, и маленького Отто, у меня никого не осталось, кроме неё. Порой я по ночам просыпалась, подходила к её кроватке на цыпочках и наклоняла ухо к её ротику, чтобы убедиться, что она дышит.

— Постарайтесь отдохнуть, — подходя к постели, сказал доктор. Пожалуйста, постарайтесь отдохнуть.

В её лице не было ни кровинки, кожа у рта и возле ноздрей приняла голубовато-серый оттенок. Несколько прядей влажных волос прилипли ко лбу.

— Когда она умерла… Я ведь уже была снова беременна, доктор. Он прожил во мне четыре месяца, когда умерла Ида, но после похорон я кричала: «Я не хочу! Я больше не вынесу! Я не могу больше хоронить детей!» А муж… Он расхаживал с большим стаканом пива между гостей, и вдруг быстро обернулся ко мне и сказал: «У меня есть новости, Клара, хорошие новости». Вы представляете, доктор? Мы не успели похоронить третьего ребёнка подряд, а он стоит со стаканом пива в руке и говорит, что у него хорошие новости. «Сегодня, — говорит, — я получил назначение в Браунау, так что давай собирайся без промедления. Там, — говорит, — ты, Клара, начнёшь всё заново. На новом месте, под наблюдением нового врача…»

— Вам больше нельзя разговаривать.

— Ведь правда вы новый врач, да?

— Да, разумеется.

— И мы в Браунау?

— Да.

— Я боюсь, доктор.

— Вам надо взять себя в руки и ничего не бояться.

— А чем лучше этот, четвёртый, тех, остальных?

— Вы должны выкинуть из головы подобные мысли.

— Не могу. Я знаю, у моих детей в крови есть что-то, что убивает их, да, да, точно.

— Но это же вздор!

— Знаете, доктор, что сказал муж, когда я родила Отто? Он вошёл в комнату, посмотрел в колыбельку и сказал: «Ну почему все мои дети непременно рождаются маленькими и слабыми?»

— Навряд ли он мог так сказать.

— Он сунул голову прямо в колыбель Отто, как будто рассматривал крохотное насекомое, и сказал: «Нет, мне просто непонятно, почему для меня ни разу не нашлось ничего получше. Вот что мне непонятно». А через три дня Отто умер. На третий день мы его окрестили, а вечером он умер. Потом умер Густав, потом Ида. Все умерли, доктор. Дом вдруг опустел.

— Не надо об этом вспоминать.

— Он тоже маленький?

— Нормальный ребёнок.

— Но маленький?

— Ну, может быть, он не великан, но зачастую те, что поменьше, приспосабливаются лучше других. Вы лучше представьте, милая фрау, что через год он будет учиться ходить. Разве вам не приятно думать об этом?

Она не ответила.

— А через два года он будет болтать не переставая, так что от его болтовни у вас разболится голова. Вы выбрали для него имя?

— Имя?

— Да.

— Не знаю. Кажется, муж говорил, что, если родится мальчик, он назовёт его Адольфусом.

— Значит, он будет Адольф.

— Да, муж хочет Адольф, чтобы напоминало Алоис. Мужа зовут Алоис.

— Отлично.

— Нет, нет, — внезапно вскрикнула женщина, привстав с подушки. — Меня так же спрашивали, когда родился Отто, значит, и этот тоже умрёт. Его надо поскорее окрестить!

— Спокойно, спокойно, — сказал доктор, осторожно удерживая её за плечи. — Вы ошибаетесь, клянусь вам, вы ошибаетесь. Я просто любопытный старик, вот и всё. По-моему, Адольфус — прекрасное имя, такие имена я люблю. А поглядите-ка, вот и он!

Хозяйка гостиницы, прижимая ребёнка к своей необъятной груди, торжественно плыла через комнату.

— Ах, что за красавчик, — сияя, восклицала она. — Вы хотите подержать его, дорогая? Хотите, я положу его рядом с вами?

— Вы его хорошо запеленали? — спросил доктор. — Здесь очень холодно.

— Конечно же хорошо.

Младенец был туго завёрнут в белый шерстяной платок, из которого наружу торчала розовая головка. Хозяйка осторожно положила его на постель рядом с матерью.

— А вот и мы, — пропела она. — Теперь вы можете лежать рядом с ним и смотреть на него сколько захотите.

— По-моему, он вам должен понравиться, — с улыбкой сказал доктор. Чудесный малыш.

Мать не шевельнулась. Она даже не повернула к нему головы.

— Смелее, — подбодрила хозяйка, — он вас не укусит!

— Боюсь смотреть. Не верится, что у меня снова ребёнок и что с ним всё будет хорошо.

— Да не глупите же!

Мать медленно повернула голову и посмотрела на маленькое, бесконечно спокойное личико, лежавшее рядом с ней на подушке.

— Это он?

— Конечно.

— О… о, как он прелестен.

Доктор отвернулся, подошёл к столу и стал складывать инструменты в сумку. Мать, лёжа на кровати, смотрела на ребёнка, гладила его и тихо, ласково ворковала.

— Привет, Адольфус, — шептала она. — Здравствуй, мой маленький Адольф.

— Ш-ш! — прошипела хозяйка. — Кажется, муж идёт.

Доктор подошёл к двери, открыл её и выглянул в коридор:

— Герр Гитлер!

— Да?

— Вы можете войти.

Маленький человечек в тёмно-зелёной форме тихо вошёл в комнату и огляделся.

— Поздравляю, — сказал ему доктор, — у вас сын.

У человечка были пышные бакенбарды, тщательно расчёсанные под Франца-Иосифа. От него шёл сильный запах пива.

— Сын?

— Да.

— Как он?

— Отлично, и жена тоже.

— Ну хорошо.

Он повернулся и странной подпрыгивающей походкой направился к кровати, на которой лежала его жена.

— Ну, Клара, — сказал он, улыбаясь в усы, — как твои дела?

Он наклонился к ребёнку. Потом он наклонился ниже. Быстрыми, резкими движениями склоняя торс, он наконец приблизил лицо к головке младенца, так что между ними оставалось не больше двенадцати дюймов. Повернувшись к нему лицом, жена умоляюще глядела на него.

— У него великолепные лёгкие, — заявила хозяйка. — Слышали бы вы, как он орал, когда только родился.

— Боже мой, Клара…

— Что, дорогой?

— Но он ещё меньше Отто!

Доктор быстро сделал к нему два шага.

— С ребёнком всё в порядке, — сказал он.

Муж медленно выпрямился, отвернулся от кровати и глянул на доктора. Он был ошеломлён и растерян.

— Не лгите, доктор, — произнёс он. — Я знаю, что это значит. Всё будет опять как прежде.

— Послушайте, — сказал доктор.

— А вы, доктор, знаете, что произошло с остальными?

— Забудьте про остальных, герр Гитлер. У вас родился сын.

— Слабый и маленький!

— Послушайте, любезный, он только что появился на свет!

— Всё равно…

— Что вы хотите? — вмешалась хозяйка. — Свести его в могилу своими разговорами?

— Хватит! — резко оборвал доктор.

Мать плакала. Её тело содрогалось от рыданий. Доктор подошёл к мужу и положил ему руку на плечо.

— Приласкайте её, — шепнул он. — Пожалуйста. Это очень важно.

Он взял мужа за плечо и стал тихонько подталкивать к краю кровати. Муж в нерешительности колебался. Доктор сжал его плечо крепче, настойчиво подавая знаки пальцами. В конце концов муж неохотно нагнулся и поцеловал жену в щёку.

— Ну ладно, Клара, — сказал он. — Не плачь.

— Я так молилась, чтобы он выжил, Алоис.

— Ну, да.

— Несколько месяцев подряд я приходила в церковь и на коленях молила, чтобы ему была дарована жизнь.

— Ну, да, Клара, я знаю.

— Трое у нас умерли, но больше я не вынесу, понимаешь?

— Ну, разумеется.

— Он должен выжить, Алоис, должен, должен… Смилуйся над ним, Господи!..