Самый влиятельный биолог в истории Чарльз Роберт Дарвин родился в 1809 году (в один год с публикацией ламарковской «Философии зоологии»). Представления об изменчивости живой природы в то время витали в воздухе, и не только во Франции, но и в его родной Британии. Еще в конце XVIII века прадед Чарльза Эразм Дарвин рассуждал в своих трудах о многообразии всего живого, которым позже будет восхищаться его внук. Отголосок этих рас-суждений можно найти в лирическом медицинском трактате «Зоономия», который Эразм Дарвин опубликовал в 1794 году: «Насколько дерзким было бы предположение о том, что долгое время тому назад, в самом начале существования Земли, вероятно, за миллионы веков до начала человеческой истории... все теплокровные существа вышли из одного живого волокна... обладавшего жизненной силой, способностью приращивать новые элементы и развивать новые свойства... постоянно улучшать себя своим внутренним трудом и передавать эти улучшения своим потомкам из поколения в поколение».

Как бы пророчески ни звучали эти строки, прадед Дарвина был далеко не первым человеком, которого определенные природные закономерности натолкнули на подобные мысли. По словам физика и историка науки Джима Аль-Халили, почти за тысячу лет до Эразма, в IX веке, арабский ученый Усман аль-Джахиз высказывал идеи, крайне похожие на те, которые в будущем разовьет Дарвин-внук: «Животные борются за свое выживание — за ресурсы, за жизнь и размножение. Факторы среды заставляют живые организмы развивать в себе новые свойства, чтобы обеспечить свое выживание. Так старые виды трансформируются в новые Те животные, которым удается выжить, передают полезные характеристики своим потомкам». Эта идея кажется неправдоподобно точной, однако доказывает, что живая природа действительно четко структурирована, и эта структура может быть понятна свободным от предрассудков мыслителям. Тем не менее в консервативном монархическом государстве, напуганном жестокими событиями по ту сторону Ла-Манша, подобные мысли требовалось выражать по меньшей мере с осторожностью.

В 1825 году Дарвина отправили изучать медицину в престижный, но далекий Университет Эдинбурга. Юный Чарльз ненавидел мрачное и кровавое ремесло хирурга, но наслаждался интеллектуальной энергией «шотландского Просвещения», которое сделало Эдинбург центром свободной научной и философской мысли. В то же время у него появляется интерес к естественной истории. Особенно сильное влияние на Дарвина оказали труды двух ученых, которые осторожно, но открыто высказывались в поддержку идей Ламарка, — анатома Роберта Гранта и геолога Роберта Джеймсона. Нильс Элдридж полагает, что Джеймсон был автором нескольких анонимных статей о «трансмутации» видов, опубликованных в Эдинбурге как раз в то время, когда там учился Дарвин. Вполне вероятно, что молодой Чарльз мог их читать. Скорее всего, он также видел короткий хвалебный некролог Брокки, напечатанный в том же журнале в 1826 году.

Несмотря на привлекательность интеллектуальной среды Эдинбурга, Дарвину недоставало смелости, чтобы заниматься хирургией в век кровавых операций без анестезии. К 1828 году он обучился таксидермии у освобожденного раба Джона Эдмонстоуна и перевелся в кембриджский Крайст-колледж, социальная и научная атмосфера которого казалась ему более приемлемой. Очевидно, что Эдинбург преподал ему важный урок — умение ставить под сомнение общепринятые истины. История обучения Дарвина в Кембридже хорошо известна. Он начал коллекционировать жуков, которые даже в умеренном английском климате встречаются в огромном количестве видов. Дарвин регулярно общался со знаменитыми философами науки Уильямом Уэвеллом и Джоном Гершелем. Вместе с геологом Адамом Седжвиком он отправился в долгое путешествие для исследования скал в Уэльсе. Кроме того, Дарвин проводил долгие часы над гербарием вместе с ботаником Джоном Стивенсом Генслоу. Ни один блестящий молодой натуралист того времени не получал лучшей подготовки в области естественной истории. С другой стороны, в начале XIX века все преподаватели Кембриджа были обязаны иметь духовный сан в англиканской церкви. Каждый, с кем так или иначе пересекался Дарвин, был религиозен, по крайней мере на словах. По этой причине вряд ли в академических кругах университета много говорили об изменчивости видов, хотя Элдридж и указывает на то, что в блестящем труде Гершеля «Предварительное рассуждение к изучению натуральной философии», выпущенном в 1830 году, содержались некоторые взгляды на историю живого мира, с ними Дарвин мог познакомиться в Эдинбурге.

Окончив университет в 1831 году, 22-летний Дарвин был полностью готов к путешествию, изменившему всю его жизнь. Благодаря Генслоу он сумел достать приглашение сопровождать капитана шлюпа «Бигль» Роберта Фицроя в экспедиции, целью которой было составление карты побережья Южной Америки. В итоге это плавание обернулось для участников эпическим кругосветным путешествием длиной в пять лет, а его ключевые моменты были неоднократно описаны: сначала Дарвин своими глазами наблюдает фантастическое разнообразие живых существ на всем земном шаре, в особенности в тропиках; затем находит неподалеку от бразильского города Баия-Бланка окаменелые останки вымерших глиптодонтов, которых со временем вытеснили их живые потомки — броненосцы; потом замечает, как по мере продвижения по Аргентине с севера на юг одни виды страусов нанду сменяются другими; затем ужасается варварской колониальной системе и рабовладению в Бразилии; а после этого, наконец, замечает, что на каждом острове Галапагосского архипелага проживает собственный вид вьюрков, родственный континентальным.

В своей книге Eternal Ephemera Элдридж убедительно доказывает, что уже к концу первого года плавания Дарвин начал мысленно сравнивать ламаркианскую концепцию трансформации и идею Брокки о постоянной смене видов, породившей то разнообразие, которое восхищало его в ходе путешествия. Элдридж утверждает, что, даже если бы Дарвин каким-то образом умудрился не познакомиться с идеями Брокки в Эдинбурге, он наверняка узнал бы о них из второго тома «Принципов геологии» Чарльза Лайеля, который Дарвин приобрел во время стоянки «Бигля» в Монтевидео в ноябре 1832 года. Несмотря на то что Лайель не одобрял представлений Брокки о трансмутации (равно как и трансформационных идей Ламарка), он очень четко описал обе концепции в своей работе, которую Дарвин с удовольствием прочел.

Как бы там ни было, в 1836 году, то есть к концу плавания на «Бигле», Дарвин окончательно убедился в том, что виды изменчивы и все живые существа произошли от ныне вымерших предков. Эта часть была ему совершенно ясна. Но была ли трансформация, которую он видел в окаменелостях, последовательным процессом, как утверждал Ламарк, или результатом смены одних видов другими, как считал Брокки? И в любом случае как именно она происходила? Эти сложные вопросы много лет не давали Дарвину покоя, хотя некоторые признаки указывают на то, что в итоге он выбрал бы концепцию последовательных изменений.

Вернувшись домой, молодой и уже знаменитый ученый начал сортировать собранные в путешествии коллекции, рассылать их специалистам для изучения и приводить в порядок свои мысли. В середине 1837 года Дарвин нарисовал в своих личных заметках первый гипотетический вариант эволюционного древа, иллюстрирующий идею происхождения новых видов от более древних. В 1842 году он прочел последнее издание знаменитого трактата Томаса Мальтуса о приросте населения (которое, по его словам, без должного контроля увеличивалось вдвое каждые 25 лет) и под его влиянием написал небольшой очерк о происхождении видов путем естественного отбора. Еще через два года очерк превратился в объемное эссе, которое так и не было опубликовано при жизни автора (Дарвин оставил указания напечатать его в случае своей смерти).

Зрелые рассуждения Дарвина строились следующим образом. Закономерности, отмечаемые в живой природе (то есть те сходства, о которых писал еще Линней), объясняются «наследованием с изменениями». Все живые организмы имеют единого прародителя. У таких несхожих существ, как, к примеру, птицы и губки, этот прародитель существовал в глубокой древности, а вот общий предок разных видов антилоп мог жить всего несколько веков назад. Такое разнообразие возникает потому, что особи в рамках одного вида имеют разные унаследованные признаки и от тех из них, которые сумеют выжить и оставить потомство, происходит все больше и больше новых особей. Особи, чьи наследуемые признаки наилучшим образом помогают им адаптироваться к окружающей среде, размножаются успешнее, а те, кто не сумел приспособиться, оставляют меньше потомства. Соответственно, из поколения в поколение в рамках вида происходят физические изменения. Таким образом, природа как бы подстраивает вид под условия его существования, а по мере улучшения механизмов адаптации меняется и внешний вид живых существ. Такой «естественный отбор» аналогичен отбору искусственному, который животноводы с незапамятных времен применяют для получения скота с нужными характеристиками. Разница лишь в том, что у естественного отбора отсутствует цель — он действует лишь в соответствии с непосредственными потребностями вида. В ходе этого последовательного процесса виды изменяются от поколения к поколению, как и предполагал Ламарк, и в них постепенно накапливаются различия.

Основные положения этой теории были изложены уже в очерке 1842 года, который доказывает, что в споре между Ламарком и Брокки Дарвин был на стороне идеи постепенной трансформации. В эссе 1844 года он представил более полное описание своей концепции. Собранные воедино, все элементы его теории формировали цельную и поразительно простую, но тем не менее убедительную картину. Однако, даже при наличии описанного механизма изменений, сглаживавшего острые края трансформационной теории, она все равно казалась чересчур радикальной для представлений XIX века. Несмотря на то что Дарвин был совершенно уверен в ключевой роли трансформации, он также понимал, что не обладает достаточными доказательствами для ее подтверждения, по крайней мере по его собственным высоким стандартам.

Существовало множество причин, по которым Дарвин не торопился представлять свою теорию широкой общественности. Это могла быть боязнь оскорбить его глубоко верующую жену, мечтающую после смерти воссоединиться с супругом в раю, или его собственное слабое здоровье, или страх перед шумихой, которая поднялась бы в научном сообществе после публикации его работы, или какие-либо иные обстоятельства. Как бы там ни было, научную деятельность Дарвина в течение 10 лет после 1844 года можно сравнить с тем, что этологи называют смещенным поведением (к примеру, вместо того, чтобы атаковать альфа-самца и побороться за желанную самку, подчиненный самец в стае макак «смещает» свое поведение и нападает на подростка). Завершив свой труд в 1844 году, Дарвин почти 10 лет тратит на изучение оседлых морских беспозвоночных, причем порой работа превращается для него в настоящую манию. Рассказывают, что один из его младших сыновей, приехав в гости к другу, поинтересовался: «А где твой отец держит своих усоногих рачков?» Результатом этой работы стали четыре изданных тома, солидная научная репутация и престижная медаль от Королевского научного общества. Труд об усоногих рачках представлял собой подробное описание различий между разными видами этих беспозвоночных, однако не содержал ни единого упоминания об эволюционных рассуждениях. Своей радикальной идеей Дарвин в конце концов поделился с небольшой группой натуралистов, которым он мог доверять. Рассказывают, что он говорил приглушенным и виноватым голосом, «как будто признавался в убийстве».

Пока зажиточный Дарвин размышлял над своими эволюционными идеями, окруженный уютом собственного загородного дома, его молодой коллега Альфред Рассел Уоллес сталкивался с постоянными опасностями на другом конце земного шара. Будучи таким же страстным натуралистом, как и Дарвин, и мечтая увидеть как можно больше природных уголков планеты, 25-летний Уоллес покинул Англию в 1848 году и отправился в Амазонию, где он рассчитывал собрать коллекцию естественно-научных образцов. Молодой человек постоянно был на мели, поэтому целью его экспедиции было не только самообразование, но и продажа своих находок. Отправляясь в плавание, Уоллес не забывал и о вопросе происхождения видов. В 1852 году, когда он возвращался из Бразилии в Англию, на его корабле вспыхнул пожар. В результате Уоллес не только потерял почти всю коллекцию, но и провел две недели посреди Атлантики в утлой спасательной шлюпке. Однако это его не остановило, и в 1854 году он снова отплыл из Англии. На этот раз целью стал Малайский архипелаг — цепочка островов между Сингапуром и Новой Гвинеей. Здесь Уоллесу приходилось жить в самых суровых условиях и частенько зависеть от благотворительности незнакомцев (в основном местных жителей, которые редко видели на своих островах европейцев). Тем не менее он старательно собирал огромные коллекции, делал подробные записи обо всем, что видел, и наслаждался богатством тропической природы и культуры. Как и в Южной Америке, с самого начала экспедиции Уоллес начал задаваться вопросом, откуда могло взяться подобное разнообразие видов.

В начале 1855 года, работая в штате Саравак на севере острова Борнео, Уоллес окончательно определился со своими взглядами и направил в Англию рукопись статьи с убедительным названием «О законе, регулирующем возникновение новых видов». В этой статье он заявлял, что «существование каждого вида начинается в одном и том же месте и в одно и то же время с близкими ему видами». Такая формулировка показывала явное несогласие автора с точкой зрения Лайеля, отрицавшего идеи Ламарка и Брокки. Сам Лайель прочел эту статью в публикации через несколько месяцев после отправки и был явно поражен приведенными в ней аргументами и доказательствами. В 1856 году Лайель навестил Дарвина (по удивительному совпадению, чтобы вторым из всех его знакомых выслушать описание эволюционной теории) и показал тому работу Уоллеса. К тому моменту Дарвин и Уоллес уже состояли в переписке, и в качестве широкого жеста Дарвин сообщил молодому коллеге, что его статья не осталась незамеченной. Возможно, именно этим письмом и объясняются последующие события в нашей истории.

Новый 1858 год застал Уоллеса за сбором образцов на острове Тернате в южной части Молуккских островов. К этому моменту он уже собрал достаточно доказательств для подтверждения теории трансмутации, но все еще не понимал механизма ее работы. Осознание пришло к нему внезапно. Во время очередного приступа лихорадки, от которой он страдал на Востоке, все встало для него на свои места: эволюция путем естественного отбора! Когда к Уоллесу вернулись силы, он незамедлительно написал статью с провокационным заголовком «О тенденции вариететов неограниченно отклоняться от исходного типа». Не понимая важности этого послания, Уоллес направил свою работу дорогому другу по переписке Дарвину с просьбой показать ее Лайелю, если тот найдет его заметки «достаточно важными».

Достаточно важными? Дарвин был в отчаянии. Вскоре после получения статьи он написал Лайелю: «Я никогда не видел более невероятного совпадения. Если бы Уоллес прочел мой очерк 1842 года... он не смог бы резюмировать его лучше. Даже термины, которые он использует, можно делать заголовками моих глав». За этими строками идет настоящий крик души: «Вся оригинальность моей работы, какой бы она ни была, уничтожена». Однако страхам Дарвина не суждено было сбыться. Лайель и группа его коллег организовали презентацию его трудов в лондонском Линнеевском обществе совместно с работой Уоллеса.

После этого Дарвин лихорадочно принялся за работу и, опираясь на свое эссе 1844 года, вскоре написал пухлый том под названием «Происхождение видов путем естественного отбора». Его шедевр был завершен и опубликован к концу 1859 года и, как и опасался Дарвин, стал настоящей скандальной сенсацией. Широко известно восклицание одной светской дамы: «Произошли от обезьян? Мой дорогой, будем надеяться, что это не так, а если так — это не станет широко известно». Тем не менее удивительно, как быстро строгое викторианское общество свыклось с мыслью о происхождении всего живого путем наследования признаков от прошлых поколений.

Зная, как много шумихи могут наделать его идеи, замкнутый Дарвин сознательно избегал экстраполяции своих идей на человека, чтобы не ухудшить ситуацию. В «Происхождении видов» он ограничился загадочной фразой: «Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю». Перед этой фразой идет еще одно заявление, которое в дарвиновские времена игнорировалось многими читателями, а сегодня рассматривается эволюционными психологами как своего рода предсказание: «В будущем психология будет прочно основана на новом фундаменте, а именно на необходимости приобретения каждого умственного качества и способности постепенным путем».

Несмотря на осторожность в формулировках, Дарвин все же вызвал гнев публики, который снова загнал его в рамки «смещенного поведения». Хотя он и понимал, что когда-нибудь ему придется взять быка за рога, но в течение более чем 10 лет после публикации «Происхождения видов» Дарвин занимался написанием огромных томов об орхидеях и одомашнивании растений и животных. Лишь в 1871 году, когда волна возмущения спала, он опубликовал свой опус «Происхождение человека и половой отбор».

Заголовок не совсем точно отражал суть этого огромного двухтомника. Большая часть первой книги представляла собой опровержение полигенистической теории — представления о том, что человеческие расы, проживающие в разных регионах мира, были сотворены раздельно или, следуя эволюционной теории Дарвина, произошли от разных видов обезьян. Эту теорию активно поддерживали сторонники рабовладения, Дарвин же происходил из семьи с аболиционистскими взглядами, а во время плавания на «Бигле» пришел в ужас от страдания бразильских рабов. «Происхождение человека» почти наверняка писалось не как логическое продолжение идей, высказанных в «Происхождении видов», но как опровержение полигенизма и протест против рабства. Однако, судя по всему, в процессе написания книга начала жить собственной жизнью и в итоге превратилась в рассуждения о половом отборе.

Концепция полового отбора гласит, что выбор партнера имеет большое значение для эволюционного процесса. Классическая иллюстрация этой идеи — огромные хвосты павлинов, которые нужны самцам только для того, чтобы привлекать самок. Вероятно, переход к половому отбору был неизбежен, так как для подтверждения теории моногенности, то есть происхождения всего человечества от единого предка, Дарвину требовалось описать и механизм ее действия. Так как адаптивные различия между расами казались Дарвину незначительными, половой отбор, то есть наличие разных стандартов красоты, был выбран им в качестве объяснения «различия между расами и отличия человека от животного».

Если «Происхождение человека» хоть как-то и пыталось соответствовать своему названию, то делало это лишь косвенно, путем описания параллелей в анатомическом строении и в особенности в поведении людей и других животных. Чего в нем совершенно точно не было, так это рассуждений о собственно происхождении человека. Это было по меньшей мере странно, потому что к моменту выхода книги у человечества уже накопились некоторые, пускай и ограниченные, исторические данные о себе. Самым важным элементом в горстке окаменелых человеческих останков, которыми располагали викторианские натуралисты, был скелет из грота Фельдховер, расположенного в долине Неандерталь в Германии. Он был обнаружен еще в 1856 году, то есть до публикации «Происхождения видов». Когда описание останков было переведено на английский язык в 1861 году, оно наделало много шума в британских научных кругах. Тем не менее через 10 лет уникальный и явно весьма древний череп неандертальца удостоился в «Происхождении человека» лишь упоминания — невзначай оброненного замечания о том, что древние люди могли обладать крупным мозгом.

Эта ситуация кажется еще более удивительной потому, что в 1864 году Дарвин своими глазами видел (и, вероятно, даже держал в руках) второй череп неандертальца, обнаруженный немногим ранее, 1848 году, в одном из музеев Гибралтара. Череп так и пылился бы на полке, если бы внимательный посетитель не заметил его и не привез в Лондон. В середине 1864 года череп обследовал английский анатом Джордж Баск. Первого сентября того же года Дарвин в письме к своему коллеге Дж. Д. Хукеру рассказал, как в Лондоне его навестили Лайель и палеонтолог Хью Фальконер. В конце письма он между прочим замечает: «Ф. привез мне великолепный гибралтарский череп». Насколько мне известно, это единственное сделанное Дарвином упоминание этого образца и ископаемых человеческих останков в целом. К моменту публикации «Происхождения видов» Дарвина уже наверняка очень раздражала неполнота палеонтологической летописи и отсутствие достаточных доказательств тех медленных, постепенных изменений, которые описывала его теория. Со временем неудовлетворенность должна была только усилиться. В юности Дарвин не стеснялся рассуждать об ископаемых останках обезьян и человека в своих заметках, к середине своей научной карьеры стал относиться к ним весьма уклончиво. Каким бы великолепным ни был гибралтарский гоминид, Дарвин не был готов заниматься человеческими останками.

Две впервые обнаруженные окаменелости гоминидов. Слева: гибралтарский череп, исследованный Дарвином в сентябре 1864 года. Справа: скелет из грота Фельдхофер, относящийся к типу Homo neanderthalensis. В масштабе. Иллюстрации Дона Макгрэнэгана (слева) и Дианы Саллес.

Пока Дарвин старательно зарабатывал себе репутацию самого знаменитого биолога в истории, Уоллес (о котором кто-то однажды сказал, что он был известен своей неизвестностью) продолжал работу на Малайском архипелаге. Он прожил на островах до 1862 года и собрал коллекцию из более чем 126,000 образцов (большую часть которой составляли жуки), включавшую множество доселе неизвестных науке видов. Возвратившись в Англию, Уоллес узнал, что его положение в научных кругах значительно укрепилось благодаря дружбе с Дарвином и другими маститыми учеными (хотя, несмотря на это, он так и не нашел себе работу под стать своей славе и до конца жизни был стеснен в средствах). Несмотря на то что Дарвин был поражен сходством их взглядов на эволюцию, представления двух натуралистов о естественной истории различаются.

Самым существенным отличием являлся тот факт, что уже к моменту написания «Происхождения видов» Дарвин полагал борьбу каждого отдельного представителя вида за репродуктивный успех основным движущим фактором изменений, в то время как Уоллеса больше занимала судьба так называемых вариететов. Максимально упростив их идеи, можно сказать, что Дарвин считал базовой единицей отбора отдельный живой организм, а Уоллес — популяцию или даже целый вид. Соответственно, для Дарвина виды были лишь эфемерными сущностями, а для Уоллеса, вслед за Брокки, — вполне материальными элементами эволюции.

Кроме того, Уоллесу никогда не нравилась предложенная Дарвином концепция полового отбора. Однако самые существенные различия касались эволюции человека. Несмотря на нежелание иметь дело с ископаемыми человеческими останками, Дарвин тем не менее последовательно объяснял все характеристики современного человека действием естественного отбора и не давал ему никаких поблажек. Уоллес же не мог принять тот факт, что естественный отбор мог привести к возникновению самых важных черт человека — большого мозга и уникального сознания, порождаемого им. Уоллес полагал, что отбор реагирует на текущие потребности живого существа, но также понимал, что значительный объем человеческого мозга не соответствовал примитивному образу жизни древних и современных людей. Тем не менее и те и другие обладали крупным мозгом. Как естественный отбор мог создать нечто, настолько превышающее необходимость?

Уоллес ни в коем случае не был религиозным человеком, но увлекался духовными рассуждениями, которые в итоге привели к созданию концепции «Высшего сознания», якобы запустившего все естественные процессы в природе. Дарвин ожидаемо впал в ярость и написал Уоллесу: «Надеюсь, Вам не удалось убить наше с Вами дитя». Через какое-то время разрыв между двумя соавторами теории эволюции путем естественного отбора был устранен, но не до конца: известно, что однажды Дарвин и Уоллес выступали свидетелями в суде от противоположных сторон по делу об обвинении спиритуалиста в мошенничестве. Несмотря на все то, что нам удалось узнать с тех пор, спор Дарвина и Уоллеса об эволюции человека до сих пор отражает дихотомичные взгляды на возникновение человеческого сознания (постепенное или единовременное), существующие в современной палеоантропологии.

Все это время среди собирателей древностей кипела работа. Землепашцы по всей Европе то и дело натыкались в полях на кремниевые орудия, несомненно имевшие огромный возраст. Уже в 1800 году английский антиквар Джон Фрир отмечал, что куски кремния со сколами, находимые в глубоких каменоломнях, принадлежали «весьма далекой эпохе, существовавшей до образования современного мира». Иными словами, это были инструменты, созданные разумными существами еще до Всемирного потопа. Еще через 30 лет по ту сторону Ла-Манша, в Северной Франции, офицер таможни Жак Буше де Перт также пришел к выводу, что каменные орудия, в обилии встречающиеся в долине Соммы, являются артефактами древних времен. В течение многих лет его идеи пропускали мимо ушей, пока в 1859 году (в год выхода «Происхождения видов») их не подтвердила делегация именитых британских геологов. Визит специалистов к месту находок организовал Хью Фальконер — тот самый, который позже покажет Дарвину гибралтарский череп.

Начиная с середины XIX века, европейские ученые прилагали множество усилий, чтобы определить, насколько долго человек разумный проживает в их части света. Уже в 1852 году во время раскопок скального грота в Ориньяке у подножия французских Пиренеев были обнаружены скелеты Homo sapiens, рядом с которыми были найдены кости древних и, очевидно, вымерших животных, а также каменные орудия. К началу 1870-х годов, вооружившись своими находками, археологи сумели разработать приблизительную хронологию различных культур, существовавших в Европе в конце последнего ледникового периода. Эта хронология практически полностью строилась на археологических находках из гротов и пещер, в которых когда-то проживали древние люди. Кроме того, она была относительной, так как до разработки методов точной датировки оставалось еще целое столетие и археологи могли лишь сравнивать возраст различных находок между собой.

Как и горные породы, археологические отложения накапливаются в местах проживания людей слоями, при этом самые старые из них оказываются внизу. Если какое-то время пещера была необитаема, то в ней формировался пустой слой из пыли и обломков скал. Такие слои чередовались с отложениями, содержащими артефакты и обломки костей животных, оставленных здесь древними жильцами. Исследование таких «жилых» слоев показывало, что характер каменных орудий и виды животных со временем менялись. Именно на основании этих изменений и составлялась культурная хронология каждой местности или региона.

К 1872 году французский археолог Габриэль де Мортилье выделил несколько культур, отнесенных им к эпохе палеолита, или «древнего каменного века». Каждая из культур была названа по месту ее обнаружения и характеризовалась определенным типом каменных орудий. По мере того как де Мортилье получал все больше и больше информации, структура культур становилась все сложнее и в ней выделялись новые периоды.

Старейшей в предложенной им последовательности была ашельская культура, названная по имени местечка Сент-Ашель, где когда-то работал де Перт. Типичными произведениями ашельской культуры были крупные каменные орудия в форме слезы, так называемые ручные топоры, создававшиеся путем откалывания мелких отщепов от каменного основания. Выше находился слой мустьерской культуры, для которой были характерны небольшие треугольные ручные топоры, скребки и каменные стрелы, обычно делавшиеся из отщепов. Следующей шла ориньякская культура, существенно отличавшаяся от культуры мустье. Помимо камня, мастера времен Ориньяка активно использовали для создания орудий рог и кость. Типичным орудием ориньякской культуры является узкий костяной наконечник с раздвоенным основанием. Каменные орудия этой эпохи представляют собой удлиненные кремниевые лезвия, которые высекались из цилиндрической заготовки. После Ориньяка располагалась культура гравет, известная своими прямосторонними резцами с узкими треугольными остриями, а за ней — солютрейская культура, узнаваемая благодаря своим тонко выделанным длинным кремниевыми лезвиями в форме лавровых листьев. Почти на самой вершине иерархии находилась малленская культура с ее великолепным разнообразием артефактов, включая крошечные микролиты, которые вставлялись в рукояти других орудий. Мадленская культура исчезла с приходом в Европу последнего ледника, ее сменили культуры эпипалеолита и мезолита, через какое-то время уступившие место неолитическим культурам первых европейских земледельцев.

В большинстве мест обитания древних людей, исследованных первыми археологами, были обнаружены свидетельства пребывания более чем одной палеолитической культуры. При этом слои всегда располагались в одном и том же порядке, что и дало возможность для создания хронологии, дошедшей в более или менее исходном варианте до наших дней. Единственным отличием является то, что сегодня мы можем более точно указывать временные рамки. Ашель — самая ранняя культура, закончившая свое существование около 250 тысяч лет назад. Примерно к тому времени относятся первые следы культуры мустье, доминировавшей в среднем палеолите. В Западной Европе мустьерская культура просуществовала почти 220 тысяч лет, а 40 тысяч лет назад к ней присоединилась первая культура верхнего палеолита — ориньякская. Культура гравет появилась примерно 28 тысяч лет назад, а 22 тысячи лет назад уступила место солютрейской, которая еще через 4 тысячи лет была замещена мадленской. Последний ледниковый период начался 12 тысяч лет назад, а значит, вскоре после этого на место мадленской культуры пришли культуры мезолита.

Для каждой из этих культур характерен собственный способ обработки камня. Разумеется, археологи видят в этих тонких различиях признаки куда более разнообразных видов деятельности, включавших все элементы, которые мы используем для описания культур в самом широком смысле. Сегодня мы знаем достаточно, чтобы утверждать, что смена культур происходила путем замещения, а не постепенной трансформации, но в XIX веке Мортилье как сторонник политического прогресса не разделял подобного взгляда. Он не только верил в эволюцию культур, но вполне в духе дарвиновского учения заявлял, что ожидает найти промежуточное звено между нашими обезьяноподобными предками и современными людьми. Однако, как и в случае с Дарвином, это промежуточное звено было для него лишь гипотезой. Следуя примеру Гексли и Баска, Мортилье полагал человека из Неандерталя примитивным Homo sapiens, а не представителем отдельного вида. Пусть он и не находился на самой вершине человеческой иерархии, как европейцы, но был к ней достаточно близок. Иными словами, в нем можно было наблюдать трансформацию, но не трансмутацию.

Итак, в 1860-1870-х годах вид Homo neanderthalensis влачил призрачное существование в пустынной и заброшенной стране под названием «палеоантропология», даже несмотря на то, что фрагменты костей, которые в будущем будут отнесены учеными к этому виду, продолжали находить в различных уголках Европы. Ни одна из этих находок не привлекала большого внимания, и так продолжалось до 1866 года, когда в нетронутых археологических слоях у входа в пещеру Спи в Бельгии были обнаружены два великолепно сохранившихся скелета. Оба были почти полными, явно старинными и определенно связанными с мустьерскими артефактами. Кроме того, по своим анатомическим признакам они полностью совпадали с гоминидами из грота Фельдхофер и Гибралтара. Наука наконец-то получила доказательства уникальной самобытности неандертальцев, достаточные для того, чтобы привлечь к себе внимание. Впервые в истории ученые располагали окаменелыми останками, которые четко показывали любому внимательному наблюдателю, как выглядели неандертальцы — вооруженные мустьерскими топорами люди среднего телосложения, с тяжелым скелетом и крупным мозгом, большим, выступающим вперед лицом, низким сводом черепа и тяжелыми надбровными дугами.

Окаменелые останки гоминидов. Слева сверху, череп неандертальца из Спи, Бельгия. Слева снизу, черепная коробка, найденная в Триниле на Яве, образец кости Homo erectus. Справа: реконструкция части поддельного скелета из Пилтдауна, Англия. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Через год после бельгийской находки молодой анатом из Голландии Эжен Дюбуа отправился на Малайский архипелаг, где когда-то работал Уоллес, на поиски окаменелых останков ранних людей. Дюбуа получил стандартное медицинское образование, поэтому не совсем понятно, что именно толкнуло его на это приключение. Известно лишь, что он был ярым дарвинистом и мечтал найти материальное подтверждение существования тех гипотетических предков человечества, о которых так много писали Дарвин и его последователи. Дюбуа был убежден, что неандертальцы являлись всего лишь патологией, а современное человечество развилось за пределами Европы. По этой причине он начал исследовать места проживания наших ближайших родственников — высших приматов. Дарвин придерживался идеи о том, что человечество вышло из Африки, но небогатому Дюбуа было гораздо проще добраться до тропиков Голландской Ост-Индии. Для этого он записался в национальную армию и стал военным врачом.

Этот регион казался ему привлекательным и еще по некоторым причинам. На Малайских островах водились орангутанги, пожалуй, самые известные высшие приматы. Там уже были обнаружены окаменелости, схожие с останками древних приматов, которые Фальконер нашел в предгорьях Гималаев. Кроме того, военные власти были готовы оказать Дюбуа любую помощь в его необычных поисках. Он начал с исследования известняковых пещер на Суматре, но в 1890 году переключил внимание на Яву и почти сразу же обнаружил первые останки древнего человека в месте под названием Кедунг Брубус. Это был загадочный кусок челюсти с одним зубом. В следующем году Дюбуа напал на настоящую золотую жилу в месте под названием Триниль, расположенном неподалеку от Кедунг Брубус на берегу реки Соло. В Триниль согнали большую группу заключенных, которые под надзором военных перелопатили множество земли и наконец нашли черепную коробку, явно принадлежавшую гоминиду. От этого черепа сохранились примерно те же элементы, что и от черепа, найденного в Неандертале, только его объем оказался куда меньше — около 940 миллилитров, в то время как объем мозга неандертальца составлял 1525, современного человека — 1350, а шимпанзе — 400 миллилитров. Передней частью черепа тринильский человек напоминал неандертальцев — у него также имелись выдающиеся вперед надбровные дуги. Однако форма их была другой, а свод черепа оказался еще более низким. Определить возраст находки было сложно, но она, очевидно, была старше черепа из Неандерталя и, вероятно, моложе гималайских приматов.

Как же Дюбуа истолковал эту уникальную находку? Сначала он решил, что череп принадлежит шимпанзе. Однако в 1892 году, после того как его работники обнаружили в Триниле несколько бедренных костей, очень похожих на человеческие, Дюбуа изменил свое мнение. В 1894 году он опубликовал (почему-то на Яве) монографию, в которой доказывал, что найденная новая форма человека с небольшим мозгом, названная им Pithecanthropus erectus («обезьяночеловек прямоходящий»), передвигалась на двух ногах. Однако ученый не мог отнести ее ни к людям, ни к обезьянам. Pithecanthropus erectus находился где-то посередине, на пути от нашего гиббоноподобного предка и гималайских обезьян к современному человеку (в это понятие Дюбуа включал и неандертальцев). Придерживаясь гекслианской точки зрения на скачки эволюции, Дюбуа не видел проблемы в пробелах между описанными им стадиями развития человека. Ему также не казался странным вывод о том, что такие характерные черты современного человека, как крупный мозг или ловкие пальцы, развились позже способности к прямохождению.

Примерно так рассуждал Дюбуа, возвращаясь в Европу со своими трофеями в 1895 году. Несмотря на то что принадлежность черепа и бедренных костей к одному виду неизбежно была оспорена (на самом деле некоторая неопределенность в этом вопросе существует до сих пор, хотя нам доподлинно известно, что яванские люди ходили на двух ногах), многие коллеги Дюбуа после осмотра образцов согласились с его доводами. Среди ученых, поддержавших Дюбуа, был и немецкий анатом Густав Швальбе, в очень короткий срок написавший две важные монографии о питекантропах и неандертальцах. Дюбуа был уязвлен — и теми, кто отказывался признавать связь между черепом и бедренными костями, и действиями Швальбе, присвоившего результаты его труда, — и решил не выпускать собственный труд, посвященного найденным окаменелостям. Он удалился от дел, забрав с собой окаменелости и, таким образом, заложив традицию для палеоантропологов будущего. И сегодня многие ученые, работающие в этой области, используют свои находки как источник власти и влияния или способ выразить свое неодобрение, а не как кладезь бесценной информации, необходимой научному сообществу, чтобы расширить свои знания об эволюции человека.

После ухода Дюбуа внимание научного сообщества ожидаемо переключилось на Швальбе и его толкование яванских находок. Швальбе не замедлил поделиться с коллегами своими идеями. Он считал людей из Триниля более близкими к неандертальцам, чем к современным людям, но при этом полагал и тех и других элементами единой эволюционной линии Pithecanthropus erectus через Homo neanderthalensis (которого сам Швальбе называл Homo primigenius) развился в Homo sapiens. Подобную точку зрения можно понять, учитывая, как мала была в то время палеонтологическая летопись и как страстно первые палеоантропологи стремились свести свои разрозненные знания в единую логическую картину. Но не стоит забывать и о том достижении, которое принесла науке эта упрощенная картина: питекантроп, кучка старых костей, найденная в богом забытом уголке Южной Азии, был признан прямым предком человека.

Среди слабых мест «Происхождения видов» и теории Дарвина в целом часто называют отсутствие объяснения того, как работает биологический механизм наследования. В некоторой степени критики действительно правы. Вся суть естественного отбора как трансформирующей силы основывается на способности передавать полезные характеристики от поколения к поколению. В то же время для того, чтобы сформулировать свой знаменитый принцип «наследование с изменениями», Дарвину не требовалось понимать сам процесс. Такое понимание пришло к нам после смерти Дарвина и зарождения генетики. Несмотря на то что ключевые принципы наследования были сформулированы еще в 1866 году чешским монахом Грегором Менделем, его достижения оставались неизвестными науке до тех пор, пока выявленные им принципы не были повторно открыты несколькими учеными на рубеже XX века.

Явление, которое изучал Мендель, называется дискретной наследственностью. Во времена, когда он проводил свои знаменитые опыты, выращивая горох разных цветов в монастырском саду, большинство представлений о наследовании сводились к различным сочетаниям родительских характеристик. В конце концов, любой ребенок так или иначе похож на отца и мать. Однако Мендель понял, что базовые единицы наследования, которые мы сегодня называем генами, не смешиваются. Они могут проявиться или не проявиться во внешнем облике потомка (к примеру, доминантный ген, полученный от одного из родителей, может оказаться сильнее рецессивного гена от другого родителя), но при этом все равно передаются в яйцеклетках и сперматозоидах без всяких изменений.

Что ж, уже неплохо. Однако данная концепция не объясняет, каким образом возникают изменения, движущие вперед эволюцию. Ответ на этот вопрос был получен только в 1900 году, когда голландский ботаник Хуго де Фриз не только повторно открыл дискретную наследственность, но и выявил феномен мутации. Как мы знаем сегодня, мутация — это ошибка в копировании генетического материала при образовании гамет. Мутации возникают спонтанно и большей частью ведут к появлению дефектов или абсолютно нейтральному результату. Однако в ряде случаев мутация может оказать на потомство благоприятный эффект, который тут же будет замечен дарвиновским механизмом естественного отбора. В первые годы существования генетики никто не представлял себе, чем могут быть вызваны мутации и какие масштабы могут иметь их последствия. Сам де Фриз, поддерживая точку зрения Гексли, полагал, что мутации могут приводить к возникновению новых видов всего за один «скачок». Но эксперименты на плодовых мушках, проведенные в лаборатории американского биолога Томаса Ханта Моргана, доказали его неправоту. Мутации влияли на отдельные характеристики мушек, но при этом носители мутаций принадлежали к тому же виду, что и их родители. Неважно, кто победил в этом споре, — главное, что именно в нем родилась генетика, оказавшая огромное влияние на традиционные эволюционистские взгляды.

Палеоантропологи же продолжали двигаться по собственному пути, не обращая внимания на изменения в теории эволюции. Почти каждую новую находку окаменелых человеческих останков совершали практикующие археологи, которые затем передавали кости для изучения анатомам или другим медикам. Последние зачастую были тонкими наблюдателями, но совсем не эволюционистами. Они не были готовы сделать изучение родословной человека частью более масштабной работы по изучению биологического разнообразия природы в целом. По иронии судьбы новые ископаемые останки человека лишь один раз попали в руки настоящего палеоантрополога — и это стало самым постыдным, но, к сожалению, самым известным событием за всю историю нашей науки.

В 1908 году рабочие, рывшие яму в Пилтдауне на юге Англии, наткнулись на несколько толстых осколков человеческого черепа и передали их местному юристу и собирателю древностей Чарльзу Доусону. Позже на том же месте был найден еще ряд фрагментов. В 1912 году Доусон отправил находку знаменитому палеонтологу Артуру Смиту Вудворду, который специализировался на ископаемых рыбах и занимал в то время пост куратора геологического отдела Британского музея естественной истории. Вудворд на месте обнаружения окаменелостей начал официальные раскопки и очень скоро обнаружил множество других находок, включая каменные орудия и окаменелые кости вымерших животных. Часть из них казалась старше тех животных останков, которые обычно находили вместе с неандертальцами. Собрав все человеческие фрагменты воедино, Вудворд получил реконструкцию черепа. К сожалению, только мысленную, так как у оригинала не хватало лба, большей части правой стороны и, что самое важное, мест соединения с челюстью. Ископаемый гоминид имел небольшой, но, несомненно, человеческий мозг и обезьянью челюсть. По сути, так выглядели бы питекантропы, если бы они действительно находились в родстве с человеком. Несмотря на то что нейроанатом Графтон Эллиот Смит заявил об «обезьяноподобности» мозга, отпечатавшегося внутри черепных костей, большая часть английской публики вслед за Вудвордом поверила в то, что перед ними древний предок человека, превышающий по возрасту яванские находки. В прессе поднялась шумиха — «недостающее звено эволюции» могло жить на английской земле!

Вторую реконструкцию пилтдаунского черепа провел анатом Артур Кит. Он предположил, что объем мозга древнего человека был несколько больше, а также добавил к совершенно обезьяноподобной челюсти вполне человеческий подбородок. Самому Киту казалось, что обладатель подобного странного сочетания признаков должен был представлять тупиковую ветвь эволюции, а не прямого предка человека. При этом он заявил, что если удастся обнаружить клык эоантропа (так Вудворд назвал свою находку) и тот окажется небольшим, как у людей, а не длинным и острым, как у обезьян, то пилтдаунскую находку придется признать человеком. И вуаля — зуб был вскоре найден! Пускай он и обладал некоторыми не вполне человеческими признаками, его коронка была гораздо ниже, чем у обезьян. Клык завершал портрет древнего человека с крупной черепной коробкой и короткими зубами. Правда, челюсть, из которой росли эти зубы, все еще слишком напоминала обезьянью. Кит предположил, что пилтдаунский человек стоял немного ближе к Homo sapiens по эволюционной лестнице, чем неандертальцы. В итоге к 1915 году сформировался образ первого англичанина — человека с крупным мозгом и грубой челюстью. Что ж, должен же античный предок человечества иметь хоть какие-то примитивные черты!

Проблема состояла лишь в том, что химический анализ, проведенный 40 лет спустя, показал, что обнаруженные в Пилтдауне кости не были останками одного человека. Более того, некоторые из них и вовсе не были человеческими. Черепная коробка с разбитым сводом принадлежала современному человеку, а старательно раздробленная челюсть — орангутангу. Клык тоже оказался обезьяньим, но кто-то специально подпилил его, чтобы изменить типичный для зуба животного профиль. Пилтдаунский человек оказался розыгрышем, причем довольно умным, ведь его создателю пришлось разбросать фрагменты костей и артефакты по всей территории раскопок. Кости «эоантропа» были специально разбиты, чтобы исследователям сложнее было заметить их несовместимость. Устроитель розыгрыша сыграл на распространенном мнении о том, что раз отличительной чертой современного человека является большой мозг, то и все представители человеческого рода должны были обладать это характеристикой. Кем бы он ни был, он хорошо знал своих жертв.

Личность пилтдаунского шутника до сих пор неизвестна, но под подозрением оказалось множество людей — от иезуитского мистика и палеонтолога Пьера Тейяра де Шардена (который вел раскопки рядом с Вудвордом и обнаружил зуб) до писателя Артура Конан Дойла, игравшего поблизости в гольф. Единственный человек, в причастности которого не возникает сомнений, — это Доусон. Мотивы такого сложного научного мошенничества также неясны. Очевидно лишь, что устроитель розыгрыша должен быть глубоко ненавидеть английское палеоантропологическое сообщество своего времени. Кроме того, когда пилтдаунская сенсация начала набирать обороты, у шутника, видимо, появились сомнения. Под конец раскопок в Пилтдауне был обнаружен артефакт, напоминающий крикетную биту — символ всего английского! Теория о большом мозге «первого англичанина» выдерживала хоть какую-то критику, но сообщение о том, что он играл в крикет, должно было посеять в людях сомнение, что, видимо, и было задумано. К сожалению, даже после этого лишь немногие в Англии начали догадываться, что дело нечисто.

Европейские ученые расходились во мнении относительно пилтдаунского человека. Знаменитый французский анатом Марселин Буль сначала приветствовал новую находку, но постепенно восторженный настрой французов уступил место подозрениям, вызванным несоответствием между черепом и челюстью. Американец Джеррит С. Миллер уже в 1915 году заключил, что пилтдаунский череп был собран из человеческой черепной коробки и челюсти шимпанзе и не стеснялся высказываться на этот счет.

Учитывая такое расхождение во взглядах, существовавшее с самого начала пилтдаунской авантюры, становится понятно, что концепция о происхождении от «эоантропа» современного человека или неандертальцев была заранее обречена на провал. С течением времени все новые и новые находки опровергали теорию о большом мозге как первом и главном признаке человека, и вскоре уже даже британские археологи начали игнорировать кости из Пилтдауна. Тем не менее формальное развенчание легенды произошло лишь в 1953 году, когда химический анализ показал полное несоответствие фрагментов черепа и челюсти друг другу, а под микроскопом были обнаружены следы спиливания на зубной коронке.

Из этого случая можно извлечь много полезных уроков. Самый очевидный состоит в том, что в огромной и неизбежно существующей переходной зоне науки, к которой по большей части относится антропология и в которой предположения невозможно подтвердить путем наблюдений или экспериментов, исследователи часто идут на поводу у своих предрассудков. Это случается даже с самыми педантичными учеными. Что уж говорить о палеоантропологии, которая в первые годы своего существования не отличалась точностью — да и не могла, учитывая скудность доступного материала. Кроме того, в те годы в палеоантропологии господствовало авторитетное (если не авторитарное) мнение. Позиция ученого в академической иерархии значила гораздо больше, чем обоснованность его взглядов. Как говорил мой великий коллега Стивен Джей Гулд, мы все несознательно становимся жертвами своих предубеждений, и «единственное лекарство от них — это бдительность и критический взгляд на вещи». Разве с этим можно поспорить? Тем не менее последние исследования показывают, что даже внимательный к себе Гулд не избежал влияния предрассудков, критикуя работу краниолога XIX века Сэмюэля Мортона из Филадельфии. Гулд разнес его труд в пух и прах, но впоследствии оказалось, что основания для этого были весьма сомнительными. Таким образом, бессознательно стремясь подтвердить свою точку зрения, Гулд принизил важность работы другого ученого. Наука — это самокорректирующаяся система знаний, но порой коррекции приходится долго ждать.

Пилтдаунский инцидент ярко демонстрирует нам, что при рассмотрении любого научного (в том числе и антропологического) вопроса мы должны отказаться от своих предубеждений и пристрастных мнений. Но, что еще важнее, нам нужно разобраться, откуда они берутся. Если подобные убеждения сформировались в нашей жизни достаточно рано, мы можем даже не понимать, насколько они предвзяты, и считать их истиной по умолчанию. Мы уже увидели, что на заре палеоантропологии существовали разные взгляды на то, как работает эволюционный процесс и какие виды возникают под его влиянием. Первые знания, полученные нами в этой области, имеют огромное значение для толкования новых фактов. К сожалению, в палеоантропологии до сих пор существует тенденция игнорировать мудрый совет Гулда и многие практикующие ученые пытаются втиснуть новую информацию в уже существующие системы, в частности новые ископаемые останки в уже существующие виды.

Пилтдаунский человек преподает нам и еще один, практический, урок. Прочесав выбранный участок в поисках окаменелостей, команда палеоантропологов должна первым делом распределить свои находки по видам. Это не всегда так легко, как кажется на первый взгляд, а фрагментарные обломки костей (которых обычно большинство) лишь усложняют задачу. Останки мертвых животных редко остаются на одном месте достаточно долго, чтобы ветер или вода могли нанести на них толстый слой осадочный пород, который превратит кости в окаменелости на речном берегу или на дне озера. Даже если это происходит, обычно кости сохраняются в виде мелких осколков и кусочков, разломанных хищниками и падальщиками. Более того, если кость выходит наружу из горной породы из-за эрозии, на нее обрушивается сила стихий. Шансы на то, что удачливый антрополог заметит ее до того, как она полностью разрушится, довольно невелики.

Из-за влияния этих сложных процессов полные окаменелые скелеты находят крайне редко. Только в том случае, если кости одной особи обнаруживаются вместе (желательно в том положении, в котором они располагались при жизни), можно с уверенностью утверждать, что все они принадлежали этой особи, а представители ее вида имели такое же костное строение. Однако обычно останки одной особи находят в разных местах, часто на большом расстоянии друг от друга. В таком случае, а также если какие-то из костей сломаны или отсутствуют, их очень сложно соединить друг с другом. Две кости, обнаруженные рядом друг с другом, с гораздо большей вероятностью будут принадлежать разным видам, чем одной особи.

Суть в том, что, относя несколько костей, найденных в одном месте, к одному и тому же виду (не говоря уже об одной и той же особи), палеоантрополог действует наудачу. Именно так и произошло в Пилтдауне. Но, судя по всему, как ученые прошлого, так и современные палеоантропологи не стремятся усвоить этот урок. Унаследовав от Дарвина представление об эволюции как о постепенном процессе и принимая во внимание, что сегодня в мире существует лишь один вид гоминидов, они одержимы желанием воссоздать историю человечества, отследив развитие лишь данного вида. Это, в свою очередь, ограничивает их восприятие, и они спешат отнести все останки гоминидов, найденные в одном месте — или в одном часовом поясе, вне зависимости от географии, — к одному виду. От подобного подхода остается всего один шаг до вывода, что все останки гоминидов, обнаруженные в определенном регионе, должны считаться конспецифичными, если не будет доказано иное, ведь плотность их популяций была достаточно низкой и их кости редко встречаются среди других окаменелостей. В результате ни у кого не возникает сомнений в том, что окаменелые останки гоминидов, найденные в нескольких километрах друг от друга или различающиеся по возрасту на сотни тысяч лет, могут принадлежать одному и тому же виду — даже если под останками мы подразумеваем всего лишь кость пальца ноги и фрагмент челюсти.

Любой палеоантрополог вздрагивает, услышав слово «Пилтдаун». Им бы хотелось поскорее забыть об этом постыдном эпизоде из своей истории, но этого делать не следует. Пилтдаунский инцидент остается пускай и непризнанным, но очень важным моментом в истории палеоантропологии. Даже сейчас, 100 лет спустя, мы игнорируем его уроки на свой страх и риск.

В начале 1925 года Реймонд Дарт, молодой нейроанатом американского происхождения, возглавлявший факультет анатомии в медицинской школе Витуотерсранд при Университете Южной Африки, сообщил о случайном открытии любопытной новой окаменелости. Находка была обнаружена в известняковом карьере в Таунге, в паре сотен километров к юго-западу от Йоханнесбурга. Заголовок работы Дарта гласил: «Australopithecus africanus: человекообразная обезьяна из Южной Африки». Этот череп, состоявший из лица и черепной коробки с естественным слепком мозга, судя по всему, принадлежал ребенку (у него только прорезались коренные зубы, а у современного человека это происходит в возрасте шести лет). Образец не был похож ни на какие прежние антропологические находки. Было очевидно, что череп принадлежал либо обезьяне с некоторыми человеческими чертами, либо человеку, обладавшему обезьяньими характеристиками.

В итоге Дарт присвоил своей находке статус останков «гуманоида», несмотря на то что многие факторы, подтверждавшие его человечность, объяснялись скорее нежным возрастом человека из Таунга. Известно, что черепа человеческих детей и детенышей обезьян гораздо больше похожи друг на друга, чем у взрослых представителей их видов. Мозг находки был небольшим (всего 440 миллилитров в объеме) и едва ли превышал по размеру мозг обезьяны того же возраста. Однако Дарт, по его словам, заметил в нем расширенные «высшие центры», что указывало на человеческое состояние мозга. Дарт зашел в своих домыслах так далеко, что предположил, будто Australopithecus africanus «обладал основами тех умений дифференцировать объекты по внешнему виду, тактильным и звуковым ощущениям, которые являлись необходимым этапом в развитии членораздельной речи». Дарт обосновывал свои рассуждения тем, что его таунгский человек жил в условиях полупустыни, непригодных для существования высших приматов, где выживание было возможно только при условии наличия «развитых мозговых функций». Наличие у него человеческих характеристик подтверждалось положением большого затылочного отверстия, через которое головной мозг соединялся со спинным. У шимпанзе, передвигающихся на четырех ногах, оно находится в задней части черепа, а у Australopithecus africanus открывалось вперед, указывая на важнейшую человеческую черту — прямохождение.

Сообщая миру о своей находке, Дарт не имел ни малейшего понятия о ее возрасте. Очевидно, череп был старым, но ученый даже не смел предположить насколько — для этого ему не хватало геологического контекста. Залежи известняка в Таунге были частью древней системы пещер, сформировавшейся в древних доломитовых породах южноафриканского вельда под воздействием воды. В какой-то момент времени в прошлом поток смывал мусор с поверхности в подземную пещеру, где накопленные слои, включавшие в себя и кости животных, скреплялись вместе повторными известняковыми отложениями. Между ними формировались слои чистого известняка. Именно за ними и охотились горные рабочие, взрывая участки обломочных пород. В процессе этих работ открывались окаменелости, в частности череп ребенка из Таунги. Во времена Дарта слои отложений в большинстве случаев датировались по присутствующим в них окаменелостям, но черепа бабуинов, найденные рядом с черепом ребенка, не очень-то помогли. Сегодня наиболее вероятной кажется версия о том, что таунгский ребенок стал жертвой гигантских орлов, которые гнездились над входом в пещеру, и что они выбросили его кости из своего гнезда примерно 2,8 миллиона лет назад.

Необычная анатомия черепа казалась Дарту достаточным основанием, чтобы считать найденное им существо довольно развитым. Он писал, что оно могло «обладать именно теми характеристиками... которых можно было бы ожидать от вымершего звена между человеком и его обезьяноподобными родственниками». О каких именно характеристиках шла речь? Дарт дает такое их объяснение: «Существо с антропоидным объемом мозга, но не имеющее... расширенных височных долей... необходимых для развития членораздельной речи, не является настоящим человеком». Следуя этой логике, он считал свою находку человекообразной обезьяной, так как «в отличие от питекантропа, этой карикатуры на преждевременное развитие человеческих черт», Australopithecus africanus нельзя было назвать обезьяноподобным человеком. Для Дарта подобный термин означал некоторое вырождение, и ему казалось, что куда лучше будет назвать свою находку человекообразной обезьяной, стремящейся к совершенству. Таким образом Дарт дал новое начало спору о терминологии, и следует сказать, что дискуссии относительно обезьяноподобных людей и человекообразных обезьян были одним из самых бессмысленных явлений в палеоантропологии начала XX века. Ученым потребовалось много времени, чтобы понять, что термины «человек» и «обезьяна» относятся только к современным организмам и даже образцы, относящиеся к тому или иному виду, в итоге могут оказаться чем-то третьим, не потеряв при этом своих основных характеристик.

В своей работе Дарт дает волю воображению и художественному стилю, поэтому она интересно читается. Но так как Дарт столкнулся с палеонтологией случайно, в его труде видно мышление анатома, а не системного биолога, пытающегося классифицировать природное разнообразие. Автор скорее пытается понять важность отдельных анатомических характеристик, чем выявить место нового организма в более масштабной системе видов. Несмотря на революционность его находки, смелость и проницательность многих заключений, Дарт все равно рассматривал ситуацию с ограниченной позиции человеческой анатомии.

Британские коллеги Дарта, бывшие в то время лидерами палеоантропологической науки, не разделяли его точку зрения. Один или двое заинтересовались его находкой, но большинство (включая Артура Кита, Графтона Эллиота Смита и Артура Смита Вудворда, известных по пилтдаунской истории) посчитали окаменелость из Таунги обычными останками обезьяны. Прежде чем Дарт получил возможность продемонстрировать европейским ученым таунгский череп в 1931 году, их внимание, как и внимание широкой публики, привлекло новое событие. В период между 1929 и 1934 годами китайские археологи, ведшие раскопки в пещере в пригородах Пекина, обнаружили целых 14 окаменевших черепов гоминидов, не говоря уже о множестве черепных осколков и посткраинальных фрагметов. Несмотря на то что пекинские останки с самого начала не слишком отличались от костей питекантропа Дюбуа, канадский анатом Дэвидсон Блэк, руководивший раскопками, дал своей находке собственное имя — Sinanthropus pekinensis (китайский человек из Пекина). У всех синантропов, кроме одного, объем черепной коробки существенно превышал размеры мозга тринильского питекантропа и варьировался от 850 до 1200 миллилитров. Более крупный мозг и высокий череп казались Блэку признаками высокоразвитого существа. Кроме того, китайская находка обладала одним преимуществом, отсутствовавшим у яванской: у нее имелся археологический контекст. В 1931 году Блэк сообщил, что некоторые кости животных, найденные рядом с останками гоминидов, были обуглены. Это означало, что, как и некоторые неандертальцы, синантропы владели огнем. Примерно в то же время были обнаружены и каменные орудия, и синантроп получил вполне человеческий портрет.

В 1934 году Блэк скоропостижно скончался, и его место занял еще один анатом — немец Франц Вайденрайх. Это был основательный ученый, уже известный своими исследованиями неандертальских окаменелостей на родине, где в этот момент как раз зарождался нацистский режим. Вайденрайх старательно задокументировал все находки останков гоминидов, сделанные в пещере, которая сегодня носит название Чжоукоудянь. В процессе работы он дополнил поведенческое описание синантропа страшным открытием. Оказалось, что человеческие кости в Чжоукоудяне во многих случаях были найдены разломанными. Всего в пещере были обнаружены останки около 40 человек, 15 из которых были детьми, но среди них не было ни одного полного скелета. Более того, даже целые кости встречались крайне редко. Почему? Ответ был прост. Несмотря на все свои человеческие черты, синантроп был каннибалом. Раздробленные кости оказались останками жертв, убитых и съеденных своими собратьями. Возможно, синантропы поедали себе подобных, чтобы приобрести физические и умственные свойства своих жертв. Особенно ценился головной мозг, который извлекали, разбивая нижнюю часть черепа. Марселин Буль на другом конце света ожидаемо не согласился с этими рассуждениями. Он считал, что синантропы были слишком примитивны для создания найденных в пещере орудий или разведения костров. Возвращаясь к своей теории пресапиенса, он предположил, что раздробленные кости были остатками пиршества другого, куда более развитого вида человека, который не оставил после себя следов в пещере.

Впоследствии оказалось, что ни Вайденрайх, ни Буль не были правы. Скорее всего, пещера Чжоукоудянь служила логовом хищников, куда гиены стаскивали тела убитых синантропов, прежде чем начать трапезу. Кости, которые Вайденрайх считал обгоревшими, на самом деле оказались испачканы марганцем. Более того, несмотря на то, что точка зрения Вайденрайха стала канонической в некоторых научных кругах, сам он так и не смог определить точное место синантропа в иерархии человеческих предков. Тем не менее сразу после публикации его работа имела огромное влияние. В 1937 году Вайденрайх встретился с голландским палеонтологом Ральфом фон Кенигсвальдом, который в это время занимался поисками останков питекантропа в Сангиране, еще одном яванском археологическом местонахождении неподалеку от Триниля. Ученые пришли к верному выводу о близком родстве питекантропа и синантропа и определили, что яванская форма являлась более ранней и примитивной. Немногим более года спустя японское вторжение в Китай вынудило Вайденрайха уехать в Нью-Йорк (ему повезло больше, чем останкам синантропов, которые были утрачены при эвакуации). В Штатах у него оказалось достаточно времени для размышлений, и он начал работать над теорией о том, какое место яванские и китайские находки занимают в общей картине человеческой эволюции.

Главным вопросом, которым задавался Вайденрайх, было толкование разнообразия географических вариаций современного Homo sapiens. Коренные жители Африки, Европы, Азии и Австралии обладают некоторыми существенными отличными чертами (хотя, когда доходит до дела, провести четкую границу между ними оказывается достаточно трудно — сегодня мы понимаем это лучше, чем во времена Вайденрайха). Тем не менее люди с разных концов планеты могут свободно скрещиваться, что характерно для представителей одного вида. Проанализировав этот парадокс анатомического разнообразия при генетическом единстве, Вайденрайх сделал вывод, который возмутил бы эволюционных биологов, работающих с любой другой группой организмов. В 1947 году в одной из своих последних работ Вайденрайх заявил, что «все формы приматов, называемые гоминидами, вне зависимости от того, жили ли они в прошлом или существуют в настоящем, представляют собой морфологическое целое, отличное от других форм приматов, и поэтому могут быть расценены как один вид» (выделение автора). Каким-то невероятным образом он объединил в единый вид все то огромное количество разнообразных форм, которое входит в палеонтологическую летопись человечества — от странного найденного в Китае гигантопитека (по сути, представлявшего собой очень большую ископаемую обезьяну) до стройного, прямоходящего и обладающего большим мозгом Homo sapiens. Представьте себе, что было бы, если бы кто-нибудь сказал, что кошка, рысь и лев принадлежат к одному виду только потому, что все они отличаются от собаки!

Вайденрайх проиллюстрировал свои взгляды на эволюцию человека крайне симметричной решетчатой диаграммой, в которой вертикальные линии представляли различные направления развития человека, возникшие после «появления истинных гоминидов». Горизонтальные линии обозначали время, а точки на пересечениях были подписаны названиями различных древних или современных видов человека, вернее, могли бы быть подписаны, если бы представления автора о прошлом человечества были бы более полными. Наконец, параллельные диагональные линии обозначали дрейф генов между различными линиями наследования, успешно объединявшимися в один род. Таким образом, например, гигантопитек являлся прародителем синантропа, а тот — предком «монгольской группы» современных людей. Параллельно с этой линией развивалась другая: мегантроп (обнаруженный Кенигсвальдом на Яве) порождал питекантропа, а от того происходила «австралийская группа» Homo sapiens. Все прочие названия, присвоенные находкам из Африки и Евразии, также были включены в диаграмму таким образом, чтобы показать существовавшее среди гоминидов внутреннее стремление к увеличению мозга.

Вайденрайха стоит уважать хотя бы за то, что он не побоялся открыто выразить свои взгляды на движущие механизмы человеческой эволюции, в то время как его коллеги продолжали действовать и рассуждать по наитию. Тем не менее его взгляд на развитие человека был взглядом анатома. Вайденрайх игнорировал или по крайней мере оставлял в стороне все наработанные за долгие годы правила и принципы систематики — науки о том, как классифицируются мириады существующих на планете Земля видов и как они связаны между собой. На более общем уровне концепция Вайденрайха отражала такое видение эволюции как направленного процесса (этот подход называют ортогенезом), которое даже в начале 1940-х годов уже казалось устаревшим.

По иронии судьбы Вайденрайх написал свой заключительный труд о человеческой эволюции в Нью-Йорке, где после эвакуации из Китая он работал в Американском музее естественной истории. В 1930-1940-х годах именно в этом музее началось полное переосмысление эволюционного процесса, которое в будущем опровергнет наивные взгляды Вайденрайха. Удивительно, что и сам он это понимал. Некоторое время он делил один кабинет с молодым палеонтологом Бобом Шеффером. Как рассказывал мне сам Боб много лет спустя, незадолго до своей смерти 75-летний Вайденрайх сказал ему: «Я знаю, что у вас, молодежи, есть собственные новые и очень интересные теории об эволюции. Надеюсь, вы понимаете, что я просто слишком стар, чтобы изменить свою точку зрения».

Так что же это были за идеи, которые Вайденрайх отказывался принимать (и с которыми, видимо, не хотел даже знакомиться, учитывая, что тот случай был первым и последним их упоминанием в разговорах с Шеффером или в его работах)? На самом деле они стали результатом процесса, длившегося уже несколько десятков лет. Повторное открытие менделевских принципов генетики в начале XX века стало толчком к бурному движению в области эволюционной теории. Как мы уже знаем, самому Дарвину не обязательно было понимать, как работает наследственность, чтобы описать эволюцию как «наследование с изменениями». Разумеется, собственные представления Дарвина о механизмах наследования были очень далеки от истины. Но идея наследования начала витать в воздухе, а после того, как к ней прибавилось понятие мутации, многие ученые начали осознавать, что перед ними может быть ключ к объяснению эволюционных изменений. Поначалу исследовалась каждая возможность: от возможного влияния «мутационного давления» (частоты появления мутаций) на эволюционные процессы до понятия «счастливых уродов» (спонтанной крупной генетической реорганизации), от которых могли происходить целые виды. Лишь немногие из этих первых теорий эволюционных изменений были дарвинистскими по сути, то есть строились на понятии постепенного естественного отбора. Однако через некоторое время на передний план вышла технология математического моделирования поведения генов в популяции, и специалисты по генетике количественных признаков (такие как Сьюэл Райт в Америке и Рональд Фишер в Англии) начали понимать, как генетические фонды различных видов могут реагировать на внешние факторы отбора.

Возникновение этого нового подхода стало возможным благодаря изучению самих генов. Уже в начале XX века ученые начали представлять гены как бусины, нанизанные в определенной последовательности на хромосомы — волокнистые структуры, которые становятся заметными в клетках перед их делением. Гены располагались в хромосомах в строго определенных местах и имели альтернативные версии, называемые аллелями. Конъюгация двух хромосом (по одной от каждого родителя) объясняла существование явлений доминантности и рецессивности, отмеченное еще Менделем. Доминантный аллель, расположенный на определенном месте, подавлял влияние своего рецессивного двойника. Для проявления рецессивного фенотипа (строения тела) в потомстве оба родителя должны были иметь одинаковые аллели. Кроме того, почти сразу же стало очевидно, что большинство фенотипических характеристик кодируется более чем одним геном, а каждый ген отвечает более чем за одно свойство.

Наиболее убедительной из новых концепций, объясняющих влияние поведения генов в популяции на эволюционный процесс, была введенная Сьюэлом Райтом идея «адаптационного ландшафта». Генетический фонд одной популяции состоит из множества тысяч генов и, соответственно, имеет огромное количество аллелей. Райт предположил, что при определенном сочетании факторов внешней среды некоторые комбинации аллелей окажутся более выгодными, чем другие, и позволят своим «приспособленным» владельцам более эффективно выживать и размножаться по сравнению с менее одаренными природой собратьями. Он создал математические модели, похожие на топографические карты, в которых более приспособленные генотипы были собраны в кластеры на вершинах, а менее удачные населяли долины. Следуя этой аналогии, задачей каждого вида было максимизировать горную долю популяции и минимизировать количество жителей долин. Ключом к достижению этой цели был естественный отбор. Многие популяционные генетики не только признали концепцию Райта, но и начали развивать ее таким образом, которого сам автор не предполагал. Но главным ее результатом стало формирование четкой связи между частотой генов в популяции и естественным отбором. Эту теорию в 1930-х годах назвали новым эволюционным синтезом.

К развитию новой синтетической теории эволюции приложили руку многие ученые, но одно имя следует выделить особо — Феодосий Добржанский. Его блестящий труд «Генетика и происхождение видов», опубликованный в 1937 году, стал первым полным описанием принципов нового эволюционного синтеза. Добржанский, натуралист старых взглядов и одновременно талантливый и оригинальный генетик, работал в Колумбийском университете как раз неподалеку от Американского музея естественной истории в Нью-Йорке. Несмотря на то что он был глубоко убежден в ключевой роли видов в природе и в важности дрейфа генов (красивое название для случайных мутационных погрешностей), он также не сомневался в преимущественной силе естественного отбора, проявившейся при формировании жизни на Земле. Он видел эволюцию как медленный, последовательный и долгий процесс, состоявший в основном из накапливания в поколениях организмов небольших генетических изменений и возникновения новых комбинаций уже существующих аллелей. Поступательные изменения, возникающие от одного поколения к другому, подчинялись безжалостному естественному отбору — слепому процессу, не направленному на получение конкретного результата, но происходившему, когда более приспособленные особи оставляли больше потомства, чем их чуть менее удачливые родичи.

С изменениями среды менялись и факторы, обеспечивающие определенным генотипам более эффективное размножение. Эволюция — это гибкий, но не прекращающийся процесс, постоянно оптимизирующий живые существа под среду их обитания. С такой точки зрения изменения в генеалогии казались неизбежными, потому что либо окружающие условия менялись сами по себе, либо конкуренция между особями выявляла тех, кто был адаптирован к среде наилучшим образом. Наконец, что самое важное, процессы, происходящие внутри вида, можно было экстраполировать для объяснения эволюционных явлений более высокого уровня, таких как появление новых видов и более крупных групп, например китов, летучих мышей или приматов.

В 1942 году орнитолог из Американского музея естественной истории Эрнст Майр выпустил еще одну великую книгу «Систематика и происхождение видов», которая дополнила работу Добржанского с систематической точки зрения. Он указал на то, что Дарвин в своем знаменитом труде 1859 года, по сути, вовсе не рассматривал происхождение видов. Майр подчеркивал важность естественных скачков, которые делают виды и «высшие таксоны» (семейства, отряды и т.д.), а также вводил понятие географического видообразования. Эта концепция предполагала, что новые виды могли возникать в результате разделения старого вида по географическому признаку, к примеру, когда изменившая течение река или поднявшийся уровень моря изолировали одну из популяций. Изоляция на уровне видов вела к инновации, особенно у сложных позвоночных, таких как млекопитающие. Но и в этом случае главной движущей силой был естественный отбор.

Еще через два года палеонтолог Джордж Гейлорд Симпсон, работавший все в том же музее, свел все открытия в своей дисциплине воедино в книге «Темпы и формы эволюции». Он утверждал, что «адаптационный ландшафт» Райта был скорее похож на бурное море. Это означало, что природе постоянно приходится поддерживать баланс между существами, находящимися на гребне волны и у ее основания. Кроме того, иногда волна могла разделиться надвое и разнести один вид в противоположных направлениях, создавая таким образом новые виды. Главная идея работы Симпсона (как и Дарвина и Ламарка до него) заключалась в том, что виды представляли собой динамичные структуры, которые возникали и исчезали с течением времени. Вид мог существовать в пространстве, но для времени он являлся лишь мимолетным воспоминанием, которое быстро стирала с лица Земли неумолимая сила естественного отбора.

Подобный подход, разумеется, создавал определенные трудности для палеонтологов. Ведь, если виды постоянно меняются, как выделять их из имеющихся в нашем распоряжении окаменелостей и как описывать прошлое на их основании? Но редукционизм нового эволюционного синтеза казался настолько привлекательным, что никто на тот момент даже не задумывался о подобных чисто практических проблемах. Более того, палеонтологам больше не нужно было жаловаться на прискорбную неполноту имеющихся в их распоряжении материалов, ведь новый эволюционный синтез специально оставлял в палеонтологической летописи удобные пробелы. Казалось, что проблемы, которые испытывали палеонтологи, пытаясь впихнуть новый вид в существующую иерархию, ушли в прошлое. Итак, благодаря усилиям Добржанского, Майра, Симпсона и многих других к концу 1940-х годов новая синтетическая теория стала в англоязычных странах доминирующей в эволюционной биологии — во всех ее дисциплинах, кроме палеоантропологии. На тот момент это была закрытая наука, которой в основном занимались анатомы и которая почти целиком состояла из авторитетных высказываний в полном теоретическом вакууме. Устаревшая и далеко не универсальная схема Вайденрайха была в палеоантропологии единственной более или менее достоверной попыткой описания человеческой эволюции.

Ни одно из этих событий не помешало поискам останков древних гоминидов. За 10 лет после того, как научное сообщество (пускай и неохотно) признало Australopithecus africanus, Реймонд Дарт не сделал ничего, чтобы подкрепить свою находку новыми фактами. Но в 1936 году врач и палеонтолог Роберт Брум объявил о найденном им довольно деформированном черепе взрослого человека примерно того же типа. Череп был обнаружен в еще одном известняковом карьере, на этот раз в пещерах Стеркфонтейн, располагавшихся куда ближе к Йоханнесбургу, чем Таунг. Брум полагал, что кости животных, найденные рядом с черепом, указывали на более раннее происхождение, чем у австралопитека, и поэтому дал своей находке собственное имя — А. transvaalensis, в честь Трансвааля, провинции, в которой она была раскопана. Однако вскоре он изменил свое мнение и отнес владельца черепа к новому виду, назвав его плезиантропом («близким к человеку»). Как бы там ни было, Брум верил, что у него в руках находится подтверждение идей Дарта. Он удвоил свои усилия по поиску окаменелостей и в 1938 году обнаружил еще один частично сохранившийся череп — на этот раз в Кромдрае, рядом со Стеркфонтейном. Этот образец отличался от предыдущих находок крупными зубами и массивным лицом. Находка была названа Paranthropus robustus (массивный парантроп).

Находка из Кромдрая совпала по времени с визитом в Южную Африку американского палеонтолога, сотрудника Американского музея естественной истории Уильяма Кинга Грегори и его коллеги-стоматолога Мило Хеллмана. Эти нейтральные наблюдатели ни секунды не сомневались в значимости находок, сделанных Брумом и Дартом, и на местном собрании объявили, что древние обладатели обнаруженных останков «в структурном и генетическом смысле являлись двоюродными родственниками современного человека». Иными словами, это были древние предки человека, промежуточное звено между ископаемыми обезьянами миоцена (эпохи перед плиоценом) и современными людьми. В работе, выпущенной в 1939 году, Грегори и Хеллман формально отнесли их к семейству гоминидов. Эта работа послужила удобным основанием для публикации Брумом в 1946 году собственной монографии, содержащей выводы относительно найденных им останков (к этому моменту его коллекция пополнилась несколькими посткраниальными костями, частями черепа и зубами). Брум уверенно заявлял, что его австралопиты (как их иногда называют и сегодня) ходили на двух ногах и, несмотря на крупные лица и большие зубы, имели вполне современную зубочелюстную систему. Что еще важнее, у них имелись укороченные клыки, такие же, как те, которые пытался подделать создатель пилтдаунского человека. Их мозг был небольшим, но зато почти человеческие кисти рук указывали на возможность создания орудий. Проведя анализ костей, Брум заключил, что австралопитеки жили на открытой местности в эпоху плиоцена. Этот вывод более или менее подтверждается современной датировкой, в соответствии с которой возраст массивного парантропа из Кромдрая составляет чуть менее 2 миллионов лет. «Грацильный» австралопитек из Стеркфонтейна, обладавший не таким мощным телосложением, жил еще раньше.

Но британские светила палеоантропологии по-прежнему не были впечатлены этими достижениями, по крайней мере до тех пор, пока в 1947 году Южную Африку не посетила восходящая звезда их дисциплины, профессор анатомии Оксфордского университета Уилфрид Ле Грос Кларк. Сначала он скептически относился к доводам Брума, но тому удалось довольно быстро его переубедить. Вернувшись в Англию, Кларк успешно доказал своим коллегам (кроме анатома Солли Цукермана, бывшего по иронии судьбы выходцем из ЮАР), что австралопитеки на самом деле являлись ранними гоминидами. Однако единственное исключение оказалось достаточно существенным. Цукерман, который использовал свои знания по человеческой анатомии в основном для разработки бомб, позволявших как можно быстрее и эффективнее разрывать людей на кусочки, много лет работал научным консультантом британского правительства. Когда в 1960-х годах я пришел в палеоантропологию, она еще не отошла от губительного влияния Солли Цукермана.

Сам Кларк был интересной фигурой и одним из немногих анатомов, занимавшихся пароантропологией, которых интересовало не только то, чем они занимались, но и как именно они это делали. Кларк понимал, что, анализируя ископаемые останки, анатом считал себя обязанным дать полную характеристику вида, с которым он имел дело, а уже затем выявить его взаимосвязь с другими видами.

Тем не менее для этой проблемы Кларк предлагал решение, лежащее исключительно в плоскости анатомии. Он считал, что аналитик не должен излишне увлекаться индивидуальными характеристиками того или иного ископаемого объекта, но вместо этого обязан рассматривать его «общий морфологический паттерн». Это звучало бы очень разумно, если бы хоть кто-то во времена Кларка (да если уж на то пошло, и в наше время) знал, что этот паттерн означает. В понятии общего морфологического паттерна нет ни одного признака, который можно охарактеризовать, рассчитать или сравнить с чем-то еще. На практике морфологический паттерн сводится к общему впечатлению, которое находка производит на исследователя. Но анатомия всегда придерживалась подобного modus operandi — оставить экспертам лишь их собственное мнение и дать возможность описывать его с высоты научного авторитета.

Еще четыре человеческие окаменелости. Слева сверху, череп ребенка из Таунга, ЮАР, принадлежащий виду Australopithecus africanus. Справа сверху, череп взрослого A. Transvaalensis из Стеркфонтейна, ЮАР. Слева снизу, череп XII из Чжоукоудяня, Китай, принадлежащий виду Homo erectus. Справа снизу, часть черепа Paranthropus robustus из Сварткранса, ЮАР. В масштабе. Иллюстрации Дона Макгрэнэгана. Рисунок снизу слева выполнен Дианой Саллес

Разумеется, к концу 1940-х годов подобные субъективные суждения продвинули палеоантроплогию (и палеонтологию в целом) далеко вперед. Новые находки в Стеркфонтейне быстро укрепили Брума в мнении о том, что перед ним были останки «древнего человека, лишь немногим более примитивного, чем питекантроп». Более того, в расположенном поблизости Сварткрансе обнаружилось еще больше костей массивных парантропов, которых Брум в честь их крупных зубов окрестил Paranthropus crassidens. К 1949 году в Сварткрансе нашли несколько челюстей гоминидов более легкого сложения. Брум и его коллега Джон Робинсон назвали их древних обладателей Telanthropus capensis («людьми с мыса») и предположили, что этот новый род может означать «непосредственный переход от человекообразных обезьян к истинному человеку», так как он, предположительно, жил раньше европейского Homo heidelbergensis.

Новые окаменелости, виды и названия в буквальном смысле вырастали как грибы в известняковых пещерах вокруг Йоханнесбурга, и вскоре сам Дарт заинтересовался останками, найденными в шахте в районе Макапансгат к северу от города. Проведенная в 1946-1947 годах проверка показала, что отвалы горных пород, оставшиеся после добычи известняка, содержали фрагментарные останки нескольких гоминидов с более изящным строением тела. Дарт назвал их Australopithecus prometheus, так как по ошибке посчитал, что почернение многих костей означает следы огня. Более того, он пошел еще дальше. Сломанные кости австралопитеков и других млекопитающих напомнили ему раздробленные черепа из Чжоукоудяня, которые Вайденрайх считал остатками каннибалистических пиршеств. И тут Дарт отдался на волю воображения. По его мнению, обломки костей были свидетельством того, что на этом месте австралопитеки убивали, разделывали и готовили себе подобных. Он приписал австралопитам «остеодонтокератическую» (то есть основанную на костях, зубах и рогах) культуру, в которой эти материалы использовались для создания орудий (костяных топоров, пил из зубов и ножей с лезвиями из рога). Для австралопитеков, видимо, уже были характерны некоторые базовые принципы человеческой природы, так как «хотя человечество и дополнило остеодонтокератическую культуру с ее физиологической направленностью камнем и металлом, мы так и не сумели полностью освободиться... от влияния костей, зубов и рогов». В этот момент и родился образ, перенесенный Робертом Ардри на страницы книги, а Стэнли Кубриком — на киноэкран; образ древних гоминидов как размахивающих дубинами «убийц и пожирателей плоти» (по мнению Дарта), чья неукротимая жестокость «залила первые страницы истории человечества кровью и яростью».

У этого сценария есть только один недостаток: в нем нет ничего, кроме драматичной фантазии. При ближайшем рассмотрении следы огня исчезают, кости оказываются сломанными в результате естественных процессов, а наиболее правдоподобным объяснением для концентрации костей в Макапансгате является деятельность дикобразов, которые иногда питаются падалью и могли затаскивать кости мертвых гоминидов в свои гнезда. На самом деле гоминиды вряд ли могли быть кровожадными убийцами. Это были небольшие и в основном беззащитные существа с короткими зубами, куда чаще сами становившиеся жертвами хищников, вероятно в основном леопардов, что доказывает череп молодого австралопитека из Сварткранса с двумя аккуратными круглыми дырочками — как раз такими, которые могли оставить нижние клыки крупной кошки.

Новые теории появлялись и исчезали, но окаменелости оставались неизменными. Благодаря находкам, сделанным в Южной Африке, к середине XX века палеонтологическая летопись человечества начала принимать ту форму, которая существует и по сей день. Ранние двуногие с небольшим объемом мозга и крупными лицами проживали в Африке в эпоху плиоцена. Китайские и яванские формы, превышавшие их по росту и размеру мозга, развились позднее. Обладавшие крупным мозгом неандертальцы (и жившие чуть ранее обладатели черепов, найденных в английском Суонскомбе и немецком Штайнхайме) сосуществовали в Европе с первыми современными людьми. Правда, вскоре на ближайшем к современности конце этой временной шкалы обнаружились неясности. В начале 1930-х годов английский археологом Дороти Гаррод было найдено некоторое количество ископаемых останков гоминидов в пещерах Схул и Табун, расположенных рядом друг с другом на обращенной к морю стороне горы Кармель, в то время принадлежавшей Палестине. Обе пещеры сформировались в период последнего межледниковья, и в обеих были обнаружены каменные орудия культур ллевалуа и мустье, аналогичные тем, которые примерно в то же время производились неандертальцами в Европе. Женский скелет и фрагмент массивной челюсти из пещеры Табун выглядели вполне по-неандертальски, но вот несколько гоминидов из захоронения в Схуле имели совершенно иной внешний вид. Их черепные коробки были более высокими и округлыми, чем у неандертальцев, они имели уникальную структуру надбровных дуг, а их лица, хотя и вытянутые вперед, не имели типичной для неандертальцев раздутой средней части.

Гоминиды из обеих пещер были описаны в 1939 году антропологом из Беркли Теодором Маккауном совместно с анатомом сэром Артуром Китом. Из их совершенно противоречивых выводов очевидно, что оба ученых по-разному оценивали находки, но в конце концов сошлись на их принадлежности к одному весьма вариативному виду, которому они дали имя Palaeoanthropus palestinensis. Забираясь все дальше и дальше в дебри собственных рассуждений, они заявляли, что совершенно невероятная степень вариативности кармельской популяции могла объясняться «эволюционной агонией», в ходе которой «генетический состав гоминидов оставался нестабильным и пластичным». В качестве еще одного объяснения предлагалась «гибридность, то есть слияние двух отличных друг от друга народностей или рас». Эти две версии до сих пор остаются основными при обсуждении гоминидов из Схула (и иногда из Табуна). Однако расхождения во мнении между Маккауном и Китом подтверждают, как важно учитывать при анализе окаменелостей и другие факторы, помимо анатомических (в данном случае в роли таких факторов выступили каменные орудия). Казалось бы, ученые должны были усвоить этот важный урок, однако многие палеоантропологи до сих пор о нем забывают.

Еще три человеческие окаменелости. Слева сверху: череп из Штайнхайма, Германия. Слева снизу: череп неандертальца из пещеры Табун, Израиль. Справа: череп V из пещеры Схул, Израиль. В масштабе. Иллюстрации Дона Макгрэнэгана

Высокая скорость обнаружения и описания новых останков ископаемых гоминидов в первой половине XX века в сочетании с полной незаинтересованностью палеоантропологов в соблюдении норм систематики привели к возникновению огромного количества видовых и родовых названий. Казалось, будто каждой новой обнаруженной кости для последующего ее анализа нужно было присвоить собственное родовое и видовое имя, как имя и фамилию обычному человеку. К концу 1940-х окаменелые останки гоминидов описывали с использованием 15 различных родовых наименований, что создавало впечатление невероятного разнообразия в этом все еще относительно малоизвестном семействе.

Одним из ученых, которые не купились на этот трюк, был Феодосий Добржанский. Его интеллектуальное детище — новая синтетическая теория эволюции основывалась на концепции, которую его коллега Эрнст Майр называл популяционным мышлением. Многие ранние генетики рассматривали виды всего лишь как группы признаков, наследственность которых можно было изучать. С другой стороны, традиционная систематика считала вид определенным типом организмов. Популяционное мышление представляло собой третий подход, в рамках которого вид определялся как группа особей, обладающая репродуктивной целостностью. При этом было неважно, как представители вида выглядят в человеческих глазах. Иными словами, как мы уже обсуждали ранее, особи не принадлежали к одному виду потому, что выглядели одинаково. Они выглядели одинаково потому, что принадлежали к одному виду. Более того, многие виды являлись политипичными, то есть делились на различные географические варианты, которые потенциально могли скрещиваться между собой, но не имели такой возможности в связи с особенностями среды. Такие местные вариации, или подвиды, являлись основой эволюционных изменений и сырьем, из которого формировались новые виды.

В 1944 году Добржанский использовал этот же подход для анализа останков гоминидов (несмотря на то что он вряд ли когда-либо видел хотя бы одну кость ископаемого человека) и пришел к весьма убедительным выводам. В частности, он заявлял, что «различия между пекинскими и яванскими людьми находятся в диапазоне различий, существующих между современными человеческими расами». Кроме того, он объяснял находки на горе Кармель гибридизацией между неандертальцами и современными людьми — подвидами, существовавшими в разных регионах, но в итоге вступившими в контакт в Палестине. Отсюда Добржанскому оставался всего один шаг до вывода о том, что «морфологическая разница между неандертальцами и современными людьми в семействе гоминидов скорее равна разнице между расами, чем между видами». Установив этот факт (по крайней мере для себя), Добржанский перешел к сравнению двух, по его мнению, основных моделей человеческой эволюции.

«Классическая» модель (основанная на бессмысленном умножении количества новых родов и видов) представляла собой «дерево со множеством ветвей, в котором известные науке ископаемые останки представляли ствол». Второй моделью было «параллельное развитие рас» Вайденрайха. В итоге Добржанский делает вывод — ожидаемый, учитывая его готовность включить множество разнообразных морфологических вариаций в единый вид, — что обе модели не имеют научного значения, так как вся эволюция человека со времен яванских австралопитеков происходила в границах одного политипичного вида. В частности, Добржанский предположил существование большого количества сложных региональных вариаций и гибридизации в эпоху плиоцена. Причесывая все морфологическое разнообразие под одну гребенку, он создавал основу для заблуждения, которое будет преследовать палеоантропологов в течение долгих лет.

Метод радиоуглеродной датировки разработал специалист по физической химии из Чикагского университета Уиллард Ф. Либби в 1950 году. Палеоантропологи впервые получили возможность не просто оценивать хронологическую очередность останков, но и определять их возраст с точностью до веков. Как и большинство более поздних способов «абсолютной» датировки, радиоуглеродный метод основывался на феномене радиоактивности — явлении, при котором определенные нестабильные атомы самопроизвольно распадаются с постоянной и измеримой скоростью. Эта скорость называется периодом полураспада определенного элемента и рассчитывается как период времени, в течение которого распадается половина атомов, содержащихся в любом образце. Радиоуглеродный анализ базируется на распаде изотопа 14С, нестабильной формы углерода, которая в течение жизни любого организма составляет строго определенную долю от всего содержащегося в нем углерода. После смерти 14С перестает обновляться и его доля в общем объеме углерода снижается. Определив объем 14С в образце и его соотношение с общим количеством углерода, можно определить, сколько времени прошло со смерти организма.

Радиоактивный углерод имеет достаточно короткий период полураспада — 5730 лет. Соответственно, радиоуглеродную датировку можно применять лишь к образцам не старше 40-50 тысяч лет (то есть относящимся примерно к позднему плейстоцену). Более старые образцы содержат недостаточный для анализа объем 14С. Более того, в самом начале использования этого метода для получения точных данных нужно было уничтожить большой кусок исследуемого материала. Вот почему сами окаменелые останки никогда не датировались. Вместо этого датировке подвергались материалы, найденные вместе с ними. Самым популярным из них был и до сих пор является древесный уголь. В последние годы появились методы, позволяющие анализировать крошечные образцы материалов, поэтому сегодня более сложные способы радиоуглеродной датировки применяют и к самим окаменелостям или, к примеру, к частицам угля, содержащимся в красках из наскальных рисунков. Тем не менее главным условием до сих пор является наличие в образце органического материала, и это условие не всегда легко соблюсти.

Одним из первых мест, в которых был применен метод радиоуглеродной датировки, стала классическая палеолитическая стоянка Абри Пату. Эта пещера, расположенная неподалеку от городка Лез-Эзи в Западной Франции, находится в самом центре региона, в котором сконцентрировано невероятное количество стоянок эпохи палеолита, равного ему нет во всем мире. Толстый слой осадочных пород в Абри Пату содержит артефакты и окаменелости, относящиеся почти ко всей первой половине верхнего палеолита. Вот почему это место оказалось идеальным для тестирования новой технологии датировки. Ориньякские слои на нижнем уровне осадочных пород сформировались от 30 до 34 тысяч лет назад, а слои, содержащие образцы культуры солютре и протомадленские артефакты, не старше 22 тысяч лет (хотя современный анализ дает им несколько больше). В итоге руководитель раскопок в Абри Пату гарвардский археолог Хэллэм Л. Мовиус предложил общую хронологию палеолита в Западной Франции, которая затем была доработана его коллегами. В общих чертах, верхний палеолит на юго-западе Франции начался немногим ранее 40 тысяч лет назад, когда в этот регион впервые пришли Homo sapiens. Примерно 28 тысяч лет назад ориньякская культура уступила место граветтийской, которая еще через 6000 лет была заменена в некоторых регионах культурой солютре, а в некоторых (в основном на востоке) продержалась дольше. Культура мадлен, известная своими произведениями искусства, пришла на смену солютре примерно 18 тысяч лет назад и продержалась еще около 7-8 тысяч лет. После этого потепление в конце последнего оледенения привело к росту лесов, которые вытеснили с пастбищ травоядных животных — главную пищу палеолитических охотников.

Артефакты типичной для неандертальцев культуры мустье из Западной Франции не поддавались радиоуглеродному анализу, так как точно определить какие-либо даты позднее 40 тысяч лет назад практически невозможно. Интересно, что дополнительно введенная шательперонская культура, существовавшая в Центральной и Юго-Западной Франции, а также на севере Испании между 40 и 44 тысячами лет назад, использовала как мустьерские, так и ориньякские технологии производства каменных орудий. Кроме того, ей часто, но не вполне обоснованно приписывают создание декоративных объектов. Однако можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что шательперонская культура не является недостающим биокультурным звеном между мустье и ориньяком. Во-первых, иногда артефакты явно мустьерского происхождения находят в более поздних слоях отложений, а во-вторых, в тех редких случаях, когда рядом с шательперонскими находками обнаруживаются останки людей, они всегда принадлежат неандертальцам.

После 1950 года палеоантропологи притихли и присмирели — и тут на сцену вышел Луис Лики, аутсайдер науки, никогда не подчинявшийся канонической власти, которую выхолощенные интеллектуалы получили благодаря обладанию важными ископаемыми материалами и использовали в своих мелочных и недостойных целях (например, для объяснения эволюционного процесса). Харизматичный, энергичный и крайне уверенный в себе Лики родился в 1903 году в Кении в семье миссионеров и изучал археологию и антропологию в Кембридже. Будучи студентом, он интересовался древней историей Восточной Африки, но, судя по всему, ленился вникать в тонкости систематики. После семейного скандала, который помешал ему занять более или менее уважаемую должность в Британии, Лики стал куратором музея Кориндона в Найроби, будущего Национального музея Кении.

Десятки лет Лики и его новая жена Мэри, тоже археолог, прочесывали Восточную Африку в поисках останков ранних гоминидов и древних приматов. Бюджет у пары был невелик, и они часто действовали по наитию, на основании одной лишь уверенности в том, что предки человека должны были жить в этих местах. В конце концов, они сосредоточили свои усилия на ущелье Олдувай в Северной Танганьике, неподалеку от знаменитого кратера Нгоронгоро и кенийской границы. Еще с середины 1930-х годов Лики знал о каменных орудиях, которые в изобилии находили в стенах ущелья, и мечтал обнаружить останки гоминидов, создавших эти памятники истинной человечности.

Многие годы напряженные поиски четы Лики оставались бесплодными — им не попадалось ничего, кроме случайных зубов или обломков челюстей. В 1959 году оказалось, что вся кропотливая работа была не напрасной. Геологические отложения были видны на разломе ущелья, как слои на куске торта. Лики разделили эти слои на четыре зоны — от I до IV, начиная снизу. Исследуя один из участков в нижнем слое, который Лики многие годы считали стоянкой древних гоминидов, Мэри обнаружила великолепно сохранившийся череп гоминида без нижней челюсти. Находка больше всего напоминала останки массивных австралопитеков, раскопками которых занимался Джон Робинсон в Сварткрансе и которых он упорно продолжал называть парантропами. При этом череп был еще более массивным, имел крошечные резцы и клыки и огромные плоские премоляры и моляры, заставившие Луиса дать находке прозвище «Щелкунчик».

Три черепа гоминидов из Олдувайского ущелья. Слева: слой I, ОГ 5 — зинджантроп, образец, принадлежавший виду Parantropus boisei. Справа сверху: верхушка черепа Homo habilis из нижней части слоя И, ОГ 13. Справа снизу: череп из верхней части слоя II, ОГ 9, изначально сравнивавшийся с Homo erectus. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Олдувайские находки были потрясающим и беспрецедентным открытием, которое наконец-то обеспечило Восточной Африке достойное место на палеоантропологической карте. Тем не менее за радостью от открытия гоминида, создавшего олдувайские каменные орудия, скрывалось разочарование. Найденный череп не соответствовал ожиданиям Лики. Луис глубоко верил в популярную концепцию «человека-создателя», которая считала умение производить орудия труда базовым критерием человечности. По иронии судьбы он одновременно являлся и одним из немногих палеоантропологов, отрицавших теорию об австралопитеке как предке человека. Какое-то время Лики активно поддерживал историю вокруг пилтдаунского «эоантропа», но быстро сменил свои взгляды на более скептические. Он полагал, что род Homo уходит своими корнями глубоко в прошлое и много веков назад наши предки могли существовать параллельно с австралопитеками. Некоторое время Лири даже развивал теорию о том, что олдувайский австралопитек был убит и съеден «более совершенной формой человека», создавшей найденные поблизости каменные орудия, но затем ему пришлось заключить, что их автором был именно новый гоминид. Ему присвоили собственное родовое и видовое наименование — Zinjanthropus boisei.

Тем не менее находка, по отношению к которой Лики испытывал смешанные чувства, стала его пропуском к славе и (по тем временам) богатству. В отличие от скучных профессоров, рассуждавших об окаменелостях, найденных другими, уверенные в себе, обветренные экзотические герои Луис и Мэри Лики стали первыми палеоантропологами, добившимися международной известности. Даже Эжен Дюбуа, по стопам которого они шли, не имел в свое время подобной популярности. Такая публичность стала возможной во многом благодаря действиям Национального географического общества, которое ценило сенсационные истории и тут же начало финансировать исследования в Олдувае. Продолжения не пришлось долго ждать. Очень скоро в слое I, неподалеку от места обнаружения зинджантропа, были найдены кости ноги, а затем чуть ниже в том же слое — остатки кисти руки гоминида, большая часть левой ступни, осколки черепной коробки и, наконец, обломок нижней челюсти с прекрасно сохранившимися зубами. Удивительно, но они были совершенно не похожи на верхние зубы из черепа зинджантропа — нижние резцы были гораздо крупнее, клыки куда более плоские, а премоляры и моляры меньше. Было совершенно очевидно, что челюсть принадлежала другому виду.

Две зубные системы гоминидов из Олдувайского ущелья. Слева: часть челюсти Homo habilis, ОГ 7. Справа: верхняя челюсть Paranthropus boisei, ОГ 5. Несмотря на то что эти образцы представляют разные челюсти, контраст между размерами и пропорциями зубов очевиден. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Поначалу Лики был очень осторожен в оценках новой находки, но вскоре объявил о том, что обнаружил существо, отличное и от зинджантропа, и от любых южноафриканских австралопитеков. Это утверждение можно было считать верным лишь с некоторой натяжкой, так как зубы из новой челюсти во многом напоминали зубы грацильных австралопитеков из Стеркфонтейна, а единственным существенным морфологическим различием, которое Лики сумел найти, была более закругленная жевательная поверхность у премоляров. Однако эти мелочи не помешали ему заявить, что новый олдувайский гоминид не только не был австралопитеком, но и представлял собой «доселе неизвестного примитивного предка Homo». Естественно, такое предположение совсем не обрадовало южноафриканских коллег Лири, ведь теперь их грацильные австралопитеки превратились всего лишь в боковую ветвь эволюции. С другой стороны, после этой находки авторство каменных орудий, найденных в нижних слоях Олдувая, уже не обязательно было приписывать зинджантропам. Наконец-то у Лики появился достойный кандидат на должность «человека-создателя».

Орудия, о которых идет речь, были очень простыми. В слое I они представляли собой всего лишь куски кварцита или мелкоструктурных вулканических пород, которым придали форму несколькими ударами каменного молота. Иногда основу для орудия при обработке держали в руке, а иногда клали на другой камень — своеобразную наковальню. Мэри Лики выбрала эти артефакты предметом своих исследований и в итоге выделила несколько вариантов, различающихся по форме и объему внесенных изменений. Сегодня многие ученые считают, что острые осколки, отщеплявшиеся от основной заготовки при каждом ударе каменного молота, и были главными продуктами первобытного производства. Луис быстро научился свежевать и разделывать антилоп с помощью таких отщепов. Согласно его интерпретации, камни, которым древние люди придавали искусственную форму, сами по себе являлись побочными продуктами от получения отщепов. Они также могли использоваться в качестве тяжелых орудий.

Еще в 1930-х годах Лики назвал эту примитивную культуру обработки камня олдованской по названию места, где были впервые обнаружены принадлежащие к ней артефакты. По словам Мэри, олдованская культура впоследствии сменилась «развитой олдованской», примеры которой были найдены в Олдувайском ущелье. Разница между ними состояла в пропорциях и формах орудий, а также в появлении бифасов — камней, оббитых с двух сторон для создания режущей кромки. Последующие исследования поставили под сомнение существование двух разных культур, однако наличие технологических изменений стало очевидным после изучения каменных топоров, обнаруженных чуть выше в слое II. Подобные находки делал в долине Соммы Жак Буше де Перт. С этими орудиями гораздо более сложной формы был связан достаточно объемный (1067 мл) череп, найденный в 1960 году и известный под скучным названием ОГ 9 (олдувайский гоминид 9). Луис на удивление мало говорил об этой находке, но первые комментаторы сравнивали ее с Homo erectus, даже несмотря на то, что ОГ 9 был не очень похож на тринильского человека.

Останки мамонтов, обнаруженные в слое I рядом с черепом зинджантропа и других гоминидов, были датированы ранним плейстоценом. Это всего лишь означало, что они очень старые, так как точное время, прошедшее с момента их образования, было неизвестно. Сам Луис предполагал, что им около 600 000 лет, и, несмотря на то что данная цифра была в общем-то случайной, многие его коллеги согласились с этим утверждением. Представьте себе всеобщее изумление, когда в 1961 году Лики и двое геологов из Беркли, Джек Эвернден и Гэрнисс Кертис, объявили, что установили точный возраст останков — и он составляет 1,75 миллиона лет! Это стало возможным благодаря новому калиево-аргоновому (K/Ar) методу датировки вулканического пепла, слои которого чередовались в Олдувайском ущелье с содержащими окаменелости осадочными породами.

Как и радиоуглеродный анализ, калиево-аргоновая датировка основывается на распаде нестабильных радиоактивных атомов, но в данном случае измеряется не остаток изначального изотопа, а объем дочернего продукта в образце. Радиоактивный калий превращается в стабильный инертный газ аргон очень медленно — период его полураспада составляет 1,3 миллиарда лет, — поэтому этот метод идеален для старых отложений. Современные варианты калиево-аргоновой датировки применяются к породам, сформировавшимся 100,000 лет назад или ранее, и вулканические породы, такие как туф (вулканический пепел) и лава, встречающиеся в Олдувайском ущелье, прекрасно для нее подходят. Обычно не весь аргон, обнаруживаемый внутри минерала, возникает там в результате распада кальция, если только порода не подвергалась влиянию высоких температур, под которым из нее вышел бы весь газ. Жар вулканов обнуляет радиоактивный аргоновый счетчик, и поэтому время извержения лавы или оседания пепла, сформировавшего туф, можно определить с достаточной точностью. Осадочные породы с окаменелостями, располагающиеся выше или ниже датированного слоя, обычно оказываются немного моложе или соответственно старше его. А если слой осадочных пород окажется между двумя слоями вулканических, можно будет определить начальный и конечный срок периода, в течение которого он сформировался. Изначально метод калиево-аргоновой датировки был разработан (в том же судьбоносном 1950 году) для определения возраста старинных месторождений соли, и его ни разу не использовали на окаменелостях древних гоминидов. Вот почему его применение в Олдувае стало настоящей сенсацией.

В то время я был еще слишком молод, чтобы испытать шок, пережитый всеми палеоантропологами после датировки нижнего слоя пород в Олдувайском ущелье. Через несколько лет, в 1964 году, когда я пришел в науку, мои коллеги все еще не могли осознать невероятную древность первых человеческих останков. Ожидаемой реакцией многих экспертов стало заявление о том, что новая датировка (кстати говоря, определенная как среднее значение нескольких разных дат, полученных независимо друг от друга) значительно расширяет временные границы плейстоцена. Среди тех, кто сомневался в ее правильности, был Ральф фон Кенигсвальд, которому удалось привлечь на свою сторону ни много ни мало того самого немецкого геохимика, который впервые применил метод калиево-аргоновой датировки 10 лет назад. Тем не менее научное сообщество быстро приняло полученные Лири результаты, а инструменты калиево-аргоновой датировки навсегда вошли в арсенал палеоантропологов.

Однако сюрпризы Олдувайского ущелья на этом не закончились. Вскоре выяснилось, что найденные в нем кости стопы принадлежали двуногому существу, а вот с останками кисти руки (не все из которых, кстати говоря, оказались костями гоминидов) все было не так ясно. Затем во время полевых работ в 1963 году в средней части слоя II был обнаружен частично сохранившийся свод черепа, верхняя и нижняя челюсть, а в месте предыдущих раскопок — фрагмент черепа с большинством зубов. Чета Лики заключила, что эти останки принадлежали тому же виду гоминидов, существовавшему до зинджантропов, который они ранее обнаружили в нижней части слоя I. Чего они так и не смогли найти в Олдувае, так это нижней челюсти, которая подошла бы к черепу зинджантропа.

В 1964 году кандидат на это место был откопан почти в 50 милях от Олдувая в немного более поздних отложениях (сегодня относимых к 1,4 миллиона лет назад) у озера Натрон. Высота вертикальной части челюсти указывала на гораздо более мелкие черты лица, чем у зинджантропов. Однако в ней присутствовали все типичные характеристики зубной системы: мелкие резцы и клыки и массивные моляры. К этому моменту Лики уже считали своего зинджантропа подродом (довольно бессмысленной категорией) австралопитека.

Итак, к концу сезона раскопок 1964 года стало очевидно, что, как и ранее в южноафриканских пещерах, в слое I и нижней части слоя II в Олдувайском ущелье были найдены останки двух разных видов гоминидов (которые, как нам сегодня известно, проживали в этой местности 1,6-1,8 миллиона лет назад). Еще выше в слое II (примерно на уровне 1,2 миллиона лет назад) были обнаружены останки еще одного вида гоминидов, который можно было сравнить по объему мозга с Homo erectus из Восточной Азии. До этого момента Лики весьма осторожно высказывал свои догадки относительно предшественников зинджантропа, но весной 1964 года он вместе с английским анатомом и приматологом Джоном Непером и палеоантропологом из ЮАР Филипом Тобиасом предположил, что гоминиды более легкого строения, останки которых были обнаружены в Олдувае, принадлежали очень древнему виду из рода Homo. Так как именно этот вид, по мнению исследователей, создал олдувайские каменные орудия, его назвали Homo habilis — «человек умелый». Почти наверняка именно присутствие культуры обработки камня позволило Лики, Неперу и Тобиасу отнести свои находки к роду Homo в полном соответствии с концепцией «человека-творца».

Как мы уже видели, зубы в нижней челюсти Homo habilis были гораздо больше похожи на зубы южноафриканского грацильного австралопитека, чем любого вида из рода Homo. Другие морфологические характеристики тоже не вполне обосновывали выбор родового имени — все, кроме одной. За год до этого Тобиас провел исследование размеров мозга у найденных в ЮАР австралопитеков и пришел к выводу, что средний объем составлял чуть более 500 миллилитров. После того как фрагменты черепа из нижнего уровня слоя I в Олдувае были собраны воедино, Лики увидел немногим больший мозг, но для него эта разница показалась существенной. По его предварительным оценкам, размер мозга Homo habilis составлял 680 миллилитров, и хотя последующий анализ слегка уменьшил эту цифру, она все равно значительно превышала 500 миллилитров. Тем не менее немного увеличенный мозг, не достигающий даже половины объема мозга современного человека, вряд ли мог считаться достаточным основанием для расширения рода Homo во времени и морфологии, которое предполагало введение Homo habilis. Сложно представить себе другой род млекопитающих, представители которого настолько различались бы по размеру головного мозга. Да и его стремительный рост в подобных пропорциях — крайне редкое явление.

Чтобы избавить палеоантропологическое сообщество от сомнений в реальности Homo habilis, потребовалась еще одна находка в Восточной Африке. Когда принятие нового вида наконец произошло, оно имело огромные последствия для будущего. С точки зрения таксономии гоминиды из Южной и Восточной Африки представляли собой два абсолютно независимых явления. Для одного региона были характерны грацильные австралопитеки, а для другого — ранние Homo. Несмотря на то что это абсолютное деление длилось недолго, оно породило образ мыслей, который до сих пор существует в палеонтологии.

Тем временем Мэри Лики продолжала археологическую работу в Олдувае, и Homo habilis постепенно обретал человеческое лицо. «Неровный круг из сложенных друг на друга камней», найденный на нижнем уровне слоя I, был истолкован как защита от ветра — первое в мире убежище, построенное человеческими руками. Несмотря на все примитивные черты, человек умелый жил в домах! Впоследствии выяснилось, что камни из круга были отброшены в сторону разросшимися корнями дерева, но на тот момент высокий культурный уровень, который подтверждало наличие построек, рассматривался как еще один аргумент в пользу того, что ранние Homo жили в саваннах Восточной Африки очень долгое время назад. В июне 1964 года произошло еще одно знаковое событие — Тобиас и Кенигсвальд встретились в Кембридже, чтобы сравнить новый олдувайский материал со старой и все еще слабо датированной коллекцией останков Homo erectus, найденных на Яве до войны. Это был один из тех редких случаев, когда оригинальные останки гоминидов с разных континентов можно было увидеть рядом.

Тобиас и Кенигсвальд представляли два разных поколения и разные отрасли занятий, но они, как когда-то Маккоу и Кит, все же сумели прийти к общему выводу, пускай и довольно неясному. Они предположили, что эволюция человека представляла собой последовательность событий, проявившихся в равной степени и в Африке, и в Азии. Первый этап этой последовательности воплощали собой грацильные австралопитеки Южной и Восточной Африки (азиатские проявления этого этапа были неизвестны). Уже на этом этапе возникли некоторые недоразумения, например было непонятно, кого именно авторы имеют в виду под австралопитеком и, в частности, под его восточноафриканской разновидностью. Тобиас и Кенигсвальд выражали сомнение в наличии «неоспоримых доказательств, подтверждающих существование в Азии уровня организации гоминидов, равного уровню австралопитеков». Второй этап был уже более межконтинентальным. От Восточной Африки его представлял Homo habilis из слоя I в Олдувайском ущелье, от Южной — телантроп из Сварткранса, а от Явы — пара челюстей, которые Вайденрайх идентифицировал как останки вида Megatithropus palaeojavanicus. В третий этап входила часть останков Homo habilis из слоя II Олдувайского ущелья, а также все материалы Кенигсвальда по яванским питекантропам, не включенные в предыдущие этапы. Четвертый этап, который авторы сознательно отказались обсуждать, включал в себя ОГ 9 из Восточной Африки, первого тринильского гоминида Дюбуа, а также «пекинского человека». Кроме того, в него входил ат-лантроп — род, введенный в 1950 году французским палеоантропологом Камилем Арамбуром и представленный тремя ископаемыми челюстями, обнаруженными в алжирском Тигенифе.

Этот пример ярко иллюстрирует конфликт, существовавший на международной арене между старыми и новыми представлениями. Влияние Майра на англоязычных палеоантропологов было стремительным и всеохватывающим, но для того, чтобы его идеи распространились по миру, потребовалось время. Только к началу 1970-х годов синтетическая теория завоевала умы континентальной Европы. Спор между молодым англоязычным Филипом Тобиасом и немецким традиционалистом Кенигсвальдом отражал новый взгляд на эволюционный процесс. Однако широкое использование в их работе родовых и видовых наименований, а также неспособность объяснить, к каким именно окаменелостям они относятся, демонстрировали типичное для довоенной эпохи желание Кенигсвальда давать всему новые имена без учета последствий для систематики. На мой взгляд, оба ученых должны были остаться недовольными результатом своей совместной работы, хотя мне не доводилось слышать, чтобы хоть один из них в этом признался. Я также уверен, что туманные рассуждения Тобиаса и Кенигсвальда в своей совместной работе отражали их общую растерянность перед лицом материалов, с которыми им пришлось иметь дело. Сравнивая популяции двух континентов, они делали лишь первые шаги в новом направлении. Кроме того, чтобы делать хоть какие-то определенные заключения, им недоставало контекста.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, как данные рассуждения соотносятся с палеоантропологией. Более того, к этому моменту я уже с головой ушел в свою работу о лемурах. Тем временем система эволюционных взглядов, которую мне преподавали в университете, столкнулась с трудностями. В основном они объяснялись введением в палеоантропологию так называемой молекулярной систематики. В начале 1960-х годов молекулярный генетик Моррис Гудмен из Университета Уэйна начал сравнивать виды приматов, используя не анатомические характеристики, которыми оперировали палеоантропологи, а молекулярные критерии. Сначала Гудмен вернул к жизни технологию, которую применял английский бактериолог Джордж Наттел еще в начале XX века. Наттел брал виды животных попарно и сравнивал силу перекрестных реакций белков их крови, предполагая, что родственные виды будут иметь более выраженные иммунологические реакции. Он провел испытания на большом количестве животных и выяснил, что между человеком и высшими приматами действительно существовала более сильная «кровная связь», чем между каждым из них и другими обезьянами Старого Света.

Способ был интересным, но результат вряд ли кого-то удивил, поэтому работы Наттела оказались забыты почти на полвека, до появления Гудмена, располагавшего более развитыми технологиями. На сей раз результаты оказались менее ожидаемыми. Согласно традиционной классификации все люди относились к единому семейству гоминидов, а высшие приматы — к семейству понгидов (Pongidae, от Pongo — «орангутанг» — первого зоологического наименования, присвоенного высшему примату). Однако Гудмен выяснил, что люди и африканские приматы — гориллы и шимпанзе — были гораздо более похожи друг на друга, чем любой из них— на азиатского орангутанга. Это сходство заставило Гудмена отнести людей и африканских высших приматов к семейству гоминидов и оставить в семействе понгидов только орангутангов.

Идея о том, что среди обезьян у людей имеются более близкие и более дальние родственники, оказалась настоящей бомбой. В конце концов, если все другие представители нашего семейства были обезьянами, то и мы ничем от них не отличались. Но Гудмен на этом не остановился. За его первоначальными испытаниями последовала серия новых. Он исследовал различные белки крови с использованием электрофореза — технологии, сортирующей молекулы по размеру и весу. Эти тесты также показали сходство между людьми и африканскими обезьянами, вот только в одних случаях шимпанзе оказывались ближе к людям, а в других сходные молекулы имелись у горилл. Как и следовало ожидать, первой реакцией традиционных таксономистов было полное отрицание результатов, полученных Гудменом. Да и сам он беспокоился, что его молекулярные исследования не соответствуют общепринятой морфологической классификации. Будучи морфологом, я вынужден со стыдом признать, что все эти несоответствия в конце концов оказались не следствием ошибок Гудмена, а неправильным и неполным толкованием морфологических данных.

Вот двух биохимиков из Беркли, Винсента Сарича и Алана Уилсона, куда меньше волновало несовпадение молекулярных результатов с общепринятыми представлениями. В 1966 и 1967 годах они опубликовали работы, посвященные количественной технике сравнения белков крови альбуминов у различных видов приматов. Полученные данные позволили им создать генеалогическое древо исследованных видов, которое по большей части соответствовало результатам Гудмена. Но Сарич и Уилсон пошли еще дальше. Они выяснили, что молекула альбумина изменяется с постоянной скоростью. Использовав для калибровки одну общепризнанную датировку (30 миллионов лет назад, срок разделения между людьми и обезьянами Старого Света), они рассчитали, что последний предок человека и шимпанзе жил всего 5 миллионов лет назад! Позже Сарич и Уилсон немного уточнили этот срок, но изменения были незначительными. В 1971 году Сарич, не задумываясь о нежных чувствах палеонтологов, писал: «...Теперь никакие окаменелые останки, датированные более чем восемью миллионами лет назад, не могут быть названы останками гоминидов, как бы они ни выглядели» (выделение автора).

Для рамапитека все это выглядело довольно скверно. Более того, и у некоторых палеонтологов уже начали зарождаться сомнения. Чем больше материалов обнаруживалось в Африке и Азии, тем сильнее эти палеонтологи укреплялись в подозрениях. Характеристики, связывавшие рамапитека с гоминидами, опровергались одна за другой, до тех пор пока единственной общей чертой между рамапитеком, австралопитеком и Homo не осталась толстая эмаль на молярах. Да и та, как выяснилось, присутствовала еще и у индийского родственника орангутангов времен миоцена — сивапитека. Последний удар в спину первых гоминидов был нанесен в 1980 году, когда английский палеонтолог Питер Эндрюс и его турецкий коллега Ибрагим Теккайя формально отнесли рамапитека к роду Sivapithecus. Как показали новые находки из Турции, последний обладал лицом, очень похожим на лицо орангутанга. Ученые заключили, что раз сивапитек был обезьяной, то ей можно назвать и рамапитека. Более того, к тому моменту уже и сам Пилбим соглашался с этим утверждением. В 1976 году организованная им экспедиция в Пакистан обнаружила челюсть рамапитека, имевшую подозрительно обезьяний изгиб. Во время сезона раскопок в 1979-1980 годах та же экспедиция нашла прекрасно сохранившееся лицо сивапитека, еще больше похожее на орангутанга, чем аналогичная турецкая находка. После этого Пилбим утвердился в своем мнении. Он резко и смело заявил о том, что ошибался, называя рамапитека гоминидом, и заслужил всеобщее восхищение за свою интеллектуальную честность и широту взглядов. Это был беспрецедентный случай для науки, чьи представители редко меняли свое мнение даже перед лицом убедительных доказательств.

После того как было доказано, что человек является одним из представителей группы высших африканских приматов, не мог не возникнуть вопрос: какими же свойствами должно обладать живое существо, чтобы принадлежать к семейству гоминидов? Следуя рассуждениям Гудмена, к нему нужно было отнести горилл и шимпанзе (а если верить некоторым наиболее ярым его последователям, их даже можно было включить в род Homo). Однако сделать это можно было, только полностью игнорируя тот факт, что деятельность людей полностью отличалась от консервативного образа жизни обезьян вне зависимости от того, жили ли они в Африке или Азии. Правила традиционной таксономии не предназначены для решения подобных задач. В идеале каждая группа, с которой вы имеете дело, должна быть монофилетической, то есть происходить от одного общего предка. При этом в таксономии отсутствуют процедуры, позволяющие быстро определить, к какому уровню классификационной иерархии относятся такие группы. Одним из выходов было бы создание подсемейств Homininae, к которым относились бы австралопитеки и Homo, Ponginae для орангутангов и Paninae для шимпанзе и горилл. Но, несмотря на расположение на одном уровне иерархии, эти три подсемейства имели бы неравный статус, так как два из них имели бы куда более близкие родственные связи друг с другом, чем с третьим подсемейством. Разумеется, можно было бы разбить их на более мелкие группы, но тогда все становится еще более запутанным. Сегодня большинство палеоантропологов относят австралопитеков и современных людей к подсемейству гомининов, оставляя все заботы по классификации обезьян приматологам.

Лично мне кажется, что в данном случае мы можем применить «восходящий» подход и признать, что семейство, которое мы сегодня называем гоминидами, на самом деле имеет огромное видовое разнообразие. Даже самые консервативные палеоантропологи сегодня признают существование пары десятков вымерших видов человека (см. генеалогическое древо 2012 г., в эпилоге). Учитывая такое разнообразие, группа, включающая в себя человека и всех его вымерших родственников, живших после их общего предка, заслуживает признания на уровне семейства. Я выбираю термин «гоминиды» для обозначения этой группы, и этот термин ничуть не хуже всех остальных вариантов.

Кстати, раз уж мы заговорили о терминологии, было бы уместным спросить, на какой ступени данной иерархии мы имеем возможность использовать понятие «человек». Как вы могли заметить, этот термин активно и довольно бессистемно применяется еще с тех времен, когда ученые не знали, к кому были ближе наши ранние предки — к нам или к обезьянам. Один и тот же специалист мог использовать его в различных значениях в зависимости от контекста Что касается меня, то под «человеческой эволюцией» я имею в виду эволюцию всего семейства гоминидов. Но при этом я назову гоминида человеком только в том случае, если он принадлежит к роду Homo. Единственным в полной мере «человечным» видом является наш собственный — Homo sapiens.

Одна из самых влиятельных и уникальных работ по палеоантропологии, опубликованных во время моей учебы в аспирантуре, была написана сотрудником Нью-йоркского университета Клиффордом Джолли. Еще в 1950-х годах Джон Робинсон предположил, что морфологические различия между грацильными и массивными австралопитеками объяснялись особенностями питания. Грацильные австралопитеки были всеядными, и их рацион включал некоторое количество мяса, в то время как массивные австралопитеки оставались вегетарианцами, предпочитавшими жесткую пищу, например клубни растений. Джолли решил проверить это предположение, найдя живую модель, которая не только ответила бы на вопросы Робинсона, но и предоставила бы какую-то информацию относительно хождения гоминидов на двух ногах и о факторах различия между гоминидами и обезьянами. Будучи специалистом по поведению и генетике бабуинов, Джолли работал в Эфиопии, в регионе, где представители распространенного вида гамадрилов смешивались с гораздо более специализированным видом гелада, проживающим исключительно на открытой травянистой местности. Джолли отметил, что между обоими видами существовали значительные различия как в поведении, так и в морфологии, и предположил, что их можно объяснить предпочтениями в питании.

Анализируя анатомическое строение обоих видов, Джолли отметил, что некоторые различия между гамадрилами и гелада были аналогичны различиям между гоминидами и людьми. Он предполагал, что эти различия были обусловлены предпочтениями в среде обитания. Высшие приматы Старого Света и гамадрилы выбирали более закрытые участки, а гелада и гоминиды — открытые пространства. И гелада, и гоминиды имели более короткие пальцы, которые ослабляли их хватку, но зато позволяли более точно манипулировать предметами. В случае с гелада объектами манипуляции были травинки, семена и корни, составлявшие основную часть их рациона на равнине. Гамадрилы питаются, стоя на трех лапах и поднося четвертой пищу ко рту. Гелада же поедают пищу, сидя на земле, выпрямив спину и используя обе передние лапы. Если им нужно переместиться из одной точки кормления в другую, находящуюся неподалеку, они могут даже не вставать на все четыре лапы, а подвинуться к такому месту сидя и не сгибая спину.

Еще одним сходством между гелада и гоминидами, на которое Джолли обращал особое внимание, является сравнительно короткое лицо. Такая форма лица объясняется передним расположением мышц, приводящих в движение челюсть, и ограниченными размерами полости рта, в которую кладется пища перед пережевыванием. Судя по всему, она связана с уменьшением длины резцов и некоторым расширением моляров как у гоминидов, так и у гелада по сравнению с их лесными сородичами. По мнению Джолли, все эти характеристики являлись элементами одного функционального комплекса, связанного с питанием «мелкими кормами», то есть добычей и пережевыванием небольших и жестких продуктов. Джолли также отметил, что если его теория была верна, то уменьшение резцов у гоминидов могло быть и не связано с использованием орудий для добычи и разделки пищи, как предполагали Пилбим и Саймонс.

Основываясь на своих выводах из рациона бабуинов, Джолли разработал сценарий возникновения ранних гоминидов. В первой фазе этого сценария популяция примитивных обезьян покинула лес, прельстившись пищевыми ресурсами (в большинстве своем мелкими и жесткими), которые можно было найти на равнинах и за которые не существовало высокой конкуренции. Характеристики, развившиеся у них по мере привыкания к такому рациону, адаптировали гоминидов к следующей фазе эволюции, предполагавшей постепенное добавление к диете мяса. Мясо должны были добывать самцы, в то время как самки и детеныши продолжали заниматься собирательством. Таким образом было положено начало экономическому и репродуктивному разделению ролей между полами, имевшее в итоге многочисленные социальные и даже когнитивные последствия. Однако из первой фазы вышли не все гоминиды. Те, кто сумел сделать следующий шаг, дали жизнь грацильным австралопитекам и в конце концов нашему роду Homo. Массивные австралопитеки, с другой стороны, оказались конечным результатом изменений первой фазы.

Это была гениальная идея, и несмотря на то, что сейчас, полвека спустя, мы знаем, что она не была лишена некоторых недочетов, историческую важность исследования Джолли трудно переоценить. Он заложил основы нового стиля антропологии, учитывающего функциональную анатомию и морфологическую интеграцию организма для реконструкции жизни гоминида. Как мы увидим далее, использование живых моделей, а также изучение приматов, живущих на открытых равнинах, и их среды обитания оказалось невероятно продуктивным методом. Наконец, упор Джолли на вертикальное положение спины, а не на движение с прямым позвоночником оказался просто бесценным для последующего изучения бипедализма. Очень скоро ученые поняли, что мы начали ходить на двух ногах не потому, что наш далекий четырехлапый предок однажды решил встать на ноги, а потому, что обезьяна, зацепившаяся за ветку двумя руками и висящая с прямой спиной, почувствовала, что такое положение тела будет удобным и на земле.

После четырех лет в Йеле, в 1971 году, мне посчастливилось получить работу младшего куратора в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке. К моменту выпуска из университета я уже знал достаточно, чтобы понимать, что меня так и не научили правильно читать те окаменелости, с которыми я работал. Я уже с большей уверенностью делал выводы, но все еще не мог точно определить, чем я занимаюсь. Некоторое время это вообще казалось мне не таким уж важным. Я написал диссертацию по семейству вымерших лемуров, и одним из преимуществ этой темы оказалась поездка на Мадагаскар для изучения коллекции окаменелостей в Малагасийской академии. Во время своего пребывания там я воспользовался возможностью прогуляться по лесам и понаблюдать за обитающими там лемурами. Я тут же влюбился в этих очаровательных созданий, и мои планы на будущее очень скоро начали вращаться вокруг живых лемуров, а не их вымерших предков. Я хотел узнать больше о жизни этих далеких предков человечества, которые в то время были практически не изучены, а также понять причины их огромного разнообразия. Я хотел выяснить, какие именно виды лемуров обитали на этом острове, как они жили и почему находились именно здесь. Чтобы ответить на все эти вопросы, мне пришлось вступить в совершенно новую область исследований, сильно отличавшуюся от мертвого мира окаменелостей, в котором я жил раньше.

К несчастью или нет, моя карьера полевого исследователя лемуров длилась недолго. В 1972 году проколониальное правительство Мадагаскара было свергнуто, и к середине 1974 года остров погрузился в хаос. К концу года меня депортировали, и так я впервые оказался на Коморских островах, о которых говорилось в самом начале книги. К середине 1975 года я вернулся в Нью-Йорк к своим окаменелым останкам гоминидов, которые я забросил несколько лет назад. Это был удачный момент, так как в начале 1970-х годов в Американском музее естественной истории тоже назревала революция, на сей раз в систематике.

Еще в 1950 году немецкий энтомолог Вилли Хенниг опубликовал новаторскую работу о процедуре систематизации, в которой описал очень четкий подход к биологической классификации и реконструкции эволюционных взаимоотношений. Вездесущий Эрнст Майр чуть позже назвал эту систему кладистикой (от древнегреческого корня, означающего «ветвь», так как для обозначения взаимоотношений в ней использовались разветвленные диаграммы). Но лишь после 1966 года, когда книга Хеннига «Филогенетическая систематика» была переведена на английский, о кладистике стало известно за пределами Германии. Ее популярности в англоязычном мире поспособствовали два ихтиолога из Американского музея естественной истории, Донн Роузен и Гарет Нельсон, неутомимо отстаивавшие новую точку зрения во времена, когда большинство систематиков придерживались той или иной версии «общего морфологического паттерна» Уилфрида Ле Грос Кларка. Традиционно взаимоотношения между организмами оценивались на основании интуитивного восприятия общего сходства, и в случае возникновения споров между двумя авторитетными систематиками их точки зрения было очень сложно сравнить между собой. Выбор между двумя альтернативами сводился к тому, чье заявление казалось слушателям более убедительным, поэтому умение говорить ценилось выше, чем стройные рассуждения.

Несмотря на то что многие традиционные систематики тут же заявили, что уже давно применяли подход Хеннига, на самом деле он оказался совершенно уникальным. Хенниг создал четкую систему, позволявшую (по крайней мере теоретически) сравнивать конкурирующие гипотезы родства. Главная идея Хеннига состояла в том, что не все морфологические сходства созданы равными или по крайней мере их важность меняется со временем. Разумеется, систематики уже давно знали, что не все морфологические характеристики можно в равной степени использовать для разработки теорий родства. Они различали синапоморфические свойства, унаследованные от одного предка и могущие служить основанием для установления родства, и конвергенцию, то есть независимое (и малоинформативное с точки зрения систематики) приобретение внешне сходных признаков. Классическим примером конвергенции являются крылья птиц и летучих мышей. Однако Хенниг пошел еще дальше и указал, что даже характеристики, полученные от одного предка, могут иметь разную важность для систематизации. После того как систематик использует какую-то черту для различения предка и его потомков, такая черта теряет свою значимость при определении взаимоотношений между потомками. В конце концов, она есть у каждого из них. Соответственно, для выявления родства между членами группы нужно искать иные общие черты или альтернативные варианты одной характеристики.

К примеру, наличие у животного четырех лап указывает на его принадлежность к группе четвероногих, к которой относятся все наземные позвоночные. Но это свойство никак не указывает на то, какие группы четвероногих имеют более близкое родство друг с другом. Соответственно, для анализа взаимоотношений внутри группы эту общую характеристику можно опустить. Иными словами, сходные черты (будь то морфологические или молекулярные), унаследованные от общего предка, могут быть примитивными или производными в зависимости от того, насколько близким был предок. Любая унаследованная от предка морфологическая характеристика (например, наличие четырех лап) может быть производным свойством предка, объединяющим широкую группу потомков и отличающим ее от других. Однако внутри этой группы такая черта будет считаться примитивной, так как она будет иметься у всех потомков и ее невозможно будет использовать для анализа внутригрупповых отношений. Суть всей идеи заключалась в том, что эволюционные взаимоотношения можно установить только на основании общих производных характеристик. Придавая одинаковую значимость всем сходным чертам, вы рискуете совершить ошибку.

Но как же определить, какие черты группы являются примитивными, а какие — производными? Для этого существует несколько способов. Во-первых, примитивные характеристики будут широко распространены в исследуемой вами группе, в то время как производные будут встречаться гораздо реже. Более того, если какая-то черта встречается у близких родственников исследуемой вами группы, это означает, что она также является примитивной и не может использоваться для выделения подгрупп. Очень часто помогает и анализ развития той или иной черты. Тот факт, что и у рыб, и у человека на ранних стадиях эмбрионального развития присутствуют жаберные щели, делает это свойство производным для всех современных позвоночных (несмотря на то что у их общего предка оно являлось производным). Очень часто палеонтологи считают, что характеристики, возникшие на ранних этапах развития группы, являются примитивными, а более поздние — производными. Однако такая логика может оказаться достаточно рискованной.

Пример простой кладограммы. Черные кружки означают три существующих таксона, к примеру вида. Линии указывают на реконструированные генеалогические отношения между ними. Пустые кружки означают гипотетическое родство, основанное на наличии у видов В и С характеристик, отсутствующих у А. Иными словами, пустые кружки не соответствуют существующим в природе таксонам

Для создания схемы взаимоотношений, или кладограммы, нужно собрать воедино все интересующие виды, как живые, так и вымершие. Используя все характеристики таких видов, вы выявляете те, которые присутствовали у общего предка всей группы и предков подгрупп внутри нее. Сами по себе эти предки могут быть неизвестными, и вы даже можете не располагать их окаменелыми останками, но их характерные черты должны быть ярко выражены. В результате должна получиться четкая схема родства всех организмов в группе с общим предком. Кладограмма может быть впоследствии признана неверной или изменена путем добавления новых морфологических характеристик, таксонов или ваших собственных рассуждений. Кроме того, кладограмму можно применять для сравнения с другими сходными или конкурирующими гипотезами на основании анализа характеристик, использованныхв каждой из них.

По мере того как подход Хеннига укоренялся в систематике, начали выявляться различные процедурные сложности. Пожалуй, наиболее существенная из них состояла в том, что конвергенции — технически называемые гомоплазиями — оказались гораздо шире распространены в природе, чем ожидалось. Независимое приобретение сходных с виду характеристик на самом деле довольно распространено в природе, и этот факт вносил множество помех в работу систематиков, пытавшихся реконструировать историю взаимоотношений между видами. Для любого, кто пытался составить кладограмму на глаз, это было и остается проблемой. Вскоре после того, как на столах ученых появились персональные компьютеры, были разработаны сложные алгоритмы, позволявшие систематикам одновременно анализировать множество характеристик, относящихся к большому количеству видов. В итоге систематики просто вводили морфологические или молекулярные структуры исследуемых видов в матрицы дискретных характеристик, выбирали алгоритм и позволяли компьютеру довершить начатое, по крайней мере до того момента, пока перед ними не оказывалось несколько равновероятных диаграмм родства. Все эти инновации изменили стандартный подход палеонтологов к своим материалам. Палеонтология становилась более строгой и жесткой наукой, а интуиция уступала место процедурам. Тем не менее не было никаких сомнений в том, что новые, более точные методологии давали потрясающие результаты, так что в итоге даже палеоантропологи добавили кладистику в свой арсенал научных средств.

Переход от засилья авторитетов к кладистике стал огромным шагом вперед для систематики как науки в первую очередь потому, что теперь голословные выводы стали невозможными — любое заявление должно было быть подтверждено фактами. Но это было не единственное и даже, пожалуй, не самое важное из изменений, происходивших в Американском музее в тот момент, когда я в него вернулся. В это самое время в его лабораториях готовилась атака на новый эволюционный синтез — основу всего нашего понимания эволюционной биологии.

Синтетическая теория почти не обращала внимания на окаменелости, считая их эфемерными останками видов, которые либо вымерли, либо постепенно растворились в процессе эволюции под влиянием естественного отбора. Подобное представление об эволюции делало работу палеонтологов довольно скучной — им оставалось лишь собирать окаменелые останки и использовать их для описания этих медленных трансформационных процессов. Но к началу 1970-х годов некоторым специалистам стало уже довольно сложно подгонять существующие окаменелости под общепринятую схему постепенных изменений. Очень часто промежуточных звеньев между более ранними и поздними останками представителей одной и той же группы попросту не существовало. Вместо этого палеонтологи регулярно замечали, что группы видов превращались в окаменелости довольно резко и одновременно. Они существовали в неизменном виде в течение определенного периода времени, а затем исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Традиционно это несоответствие палеонтологической летописи ожиданиям «градуалистов» объяснялось ее неполнотой. Предполагалось, что обнаруженные окаменелости представляют собой лишь крошечную долю всех живых существ, когда-либо живших на Земле, а промежуточные виды просто еще не были найдены. Этим объяснением пользовался еще Дарвин, посвятивший неполноте палеонтологической летописи целую главу в «Происхождении видов». Но даже в XIX веке некоторые палеонтологи понимали, что отсутствие изменений может иметь такую же важность для науки, как и их наличие. Еще сам Хью Фальконер в 1840-х годах отмечал значительную длительность существования определенных таксонов, окаменелые останки которых были обнаружены им в горах Сивалик в Индии. Как известно, на сегодняшний день отложения в Сивалике накапливались в течение 4 миллионов лет.

Как бы там ни было, к началу 1970-х годов синтетическая теория и вытекающие из нее представления о постепенных переменах требовали пересмотра. Им занялся Нильс Элдридж, молодой куратор коллекции ископаемых беспозвоночных в Американском музее естественной истории. Для написания своей докторской диссертации в Колумбийском университете Элдридж исследовал группу трилобитов (древних беспозвоночных, проживавших на дне моря), обнаруженных в отложениях на Среднем Западе и в северной части штата Нью-Йорк. Как и Фальконер, Элдридж заметил, что все интересовавшие его организмы находились в состоянии стазиса (покоя). За 6 миллионов лет среди трилобитов Среднего Запада произошло всего одно внезапное анатомическое изменение, в результате которого единственный обитавший здесь вид оказался замененным своим ближайшим сородичем. Точно такую же динамику Элдридж наблюдал и среди трилобитов, обнаруженных в штате Нью-Йорк. Разница состояла лишь в том, что в одном месте в штате Нью-Йорк присутствовали окаменелости обоих видов. Вместо того чтобы пытаться подогнать новые данные под уже существующую систему, Элдридж решил доверять своим глазам. Соответственно, он предположил, что на месте каменоломни в Нью-Йорке когда-то произошло зарождение нового вида трилобитов.

Суть его идеи состояла в том, что после миллионов лет покоя здесь случилось событие, вызвавшее возникновение нового вида. Последовавшие за этим экологические изменения позволили ему распространиться на Средний Запад, заменить там родительский вид и снова перейти в состояние стазиса. Эта история казалась несколько драматичной, но при этом резко отличалась от концепции последовательных изменений, вытекавшей из синтетической теории. Элдридж предполагал, что длительный период покоя прервался единым кратковременным событием, повлекшим за собой видообразование, а за ним последовала еще одна долгая эпоха стазиса. Кроме того, как и морские моллюски, обнаруженные Джованни Батиста Брокки в Апеннинах полтора века назад, трилобиты Элдриджа совершенно точно рождались, жили и умирали целыми видами. Виды оказались не эфемерными конструкциями, а вполне реальными объектами, имевшими точные временные и пространственные рамки. Последователи Дарвина заявляли, что видообразование было всего лишь пассивным результатом адаптационных изменений под влиянием естественного отбора. Однако концепция Элдриджа сделала его основой тех изменений, которые палеонтологи давно замечали в обнаруживаемых ими ископаемых материалах.

Конечно, техническое исследование группы странных беспозвоночных вряд ли привлекло бы много внимания, но в 1972 году Элдридж объединил усилия со своим коллегой Стивеном Джеем Гулдом, и они вывели на основании своих наблюдений общую теорию эволюционного паттерна. Название главы, в которой они сформулировали свою теорию, говорило о ней все — «Прерывистое равновесие, или Альтернатива филогенетическому градуализму». Элдридж и Гулд выдвигали дерзкую гипотезу о том, что эволюция вовсе не являлась постепенным процессом, описанным Дарвином, но была достаточно эпизодической. Группы организмов долгое время оставались стабильными, а затем внезапно делились на несколько видов. Как мы уже знаем, еще сам Эрнст Майр много рассуждал о видообразовании и, в частности, подчеркивал, что у высших позвоночных, таких как приматы, оно почти наверняка зависело от прерывания контакта между двумя группами одного вида. Такое разделение почти всегда объясняется влиянием внешних факторов — изменением течения реки, поднятием уровня моря и образованием островов или переменой климата. Изоляция позволяет двум разделенным частям вида развить в себе репродуктивное несоответствие, после чего, даже если бывший вид когда-нибудь снова окажется на одной территории, он уже будет состоять из двух более или менее разных частей. Согласно Майру, для завершения этого процесса должны развиться «механизмы изоляции», предотвращающие спаривание между двумя новыми видами. Элдридж и Гулд предположили, что большинство физических изменений в ходе эволюции происходило в результате подобного «аллопатрического видообразования», но также отметили, что в ходе распространения успешных видов часто формируются ярко выраженные локальные формы.

Суть «прерывистого равновесия» состоит в том, что «пробелы» в палеонтологической летописи, которые постоянно замечали палеонтологи, на самом деле являлись источниками важной информации об эволюционной истории. И хотя Элдридж и Гулд признавали, что их взгляд на вещи, точно также, как и дарвиновский, поддерживал филогенетическую интерпретацию, они сумели привести множество примеров того, как их система лучше описывала реальное положение вещей, чем синтетическая теория. Они также обратили внимание на парадокс, порождаемый их теорией. Если эволюция видов не является направленной, как предполагала модель постепенного развития под влиянием естественного отбора, то почему виды можно объединить в более крупные группы, в рамках которых прослеживаются очевидные эволюционные изменения, такие, например, как увеличение объема мозга у Homo. Ответ на этот вопрос авторы теории находили в природе самих видов. Как вы уже поняли из этой книги, вопрос определения вида обсуждался учеными так мучительно долго, что успел всем надоесть. Но если виды не просто представляли собой сегменты эволюционных линий, а переживали рождение, существование и смерть, то, вне зависимости от точного определения, их можно было считать индивидами — своего рода актерами, игравшими свои роли на экологической сцене. Этими же ролями в традиционной теории естественного отбора наделялись отдельные особи. Как и они, виды различались по своим способностям к выживанию и размножению, а также боролись за ресурсы окружающей среды. Сортировка на таком уровне предполагала, что в большем экологическом масштабе движение эволюционных процессов зависело от выживания и репродуктивного успеха целых видов.

Рассуждения Элдриджа и Гулда заставили меня снова задуматься о естественном отборе и роли, которую он играет в природе. Градуалистский подход, который предполагала синтетическая теория, заставлял палеонтологов рассматривать эволюционные тенденции на основании отдельных свойств или функциональных комплексов характеристик, присущих тому или иному виду. Палеоантропологи, и я в их числе, рассуждали об эволюции человеческого мозга, или ноги, или пищеварительной системы, как если бы все эти объекты были отдельными элементами организма и имели дискретные эволюционные траектории, которые можно было отследить во времени. Из-за такого разделения анатомических комплексов эволюция выглядела процессом оптимизации характеристик, благодаря которому популяции в течение долгих периодов времени приспосабливались к особенностям окружающей среды.

Задумайтесь об этом на мгновение, и вы поймете: картина сильно отличается от реальности. Любая характеристика, которая может заинтересовать вас в палеонтологической летописи, встроена в комплекс других черт автономно функционирующего организма, участвующего в борьбе за выживание в многокомпонентной среде. Судьба этого организма лишь в очень редких случаях будет зависеть от конкретной характеристики, в которой вы заинтересованы. Более того, процесс наследования устроен таким образом, что каждый ген играет в развитии организма сразу несколько ролей. Это означает, что в большинстве случаев естественный отбор не может повлиять на один аспект деятельности гена, не затронув другие его функции. Данная интеграция генома возвращает нас к тому факту, что целью естественного отбора является не одно конкретное свойство, но выживание и репродуктивный успех всего организма. Естественный отбор, который, по сути, представляет собой дифференциальное размножение, просто не может выделить у организма какие-то определенные качества. Он может лишь предпочесть или не предпочесть весь комплекс свойств. Ваша ставка либо выигрывает, либо проигрывает, и только это определяет, кто вы есть. Казалось бы, быть самым умным в своей популяции довольно выгодно, но эта черта не гарантирует вам успеха, если вы являетесь самым медленным, или обладаете самым худшим зрением, или вам просто везет меньше всех. Точно так же с эволюционной точки зрения нет никакого преимущества в том, чтобы быть лучшим представителем своего вида, если всему виду в целом грозит исчезновение под влиянием естественного отбора или изменений в окружающей среде. Суть всех этих рассуждений сводится вот к чему: отдельные особи являются такими сложными существами на генном и физическом уровне, что внутрипопуляционные процессы лишь изредка могут приводить к оптимизации конкретных характеристик.

Это не означает, что естественный отбор неважен. Можно с полной математической уверенностью заявить, что отбор будет действовать в любой популяции, в которой рождается больше особей, чем живет в конкретный момент времени, иными словами, в каждой популяции. Однако большую часть времени действие естественного отбора будет направлено на поддержание ситуации в статичном состоянии. Отбор будет уничтожать крайности в обоих концах шкалы изменчивости. Это явление известно уже давно и называется стабилизационной селекцией. Кроме того, естественный отбор редко действует с постоянной активностью и силой изменения, так как в нашем мире изменения окружающей среды являются скорее нормой, чем исключением из правил. Наилучшая стратегия в такой ситуации — не класть все яйца в одну корзину. Нет ничего удивительного в том, что специализированные виды вымирают гораздо быстрее и в больших масштабах, чем виды с более общими характеристиками. При этом я не пытаюсь сказать, что организмы не могут быстро и сильно реагировать на изменяющие факторы. Например, самцы шимпанзе, которые постоянно борются за доступ к самкам, имеют гораздо более крупные (и, соответственно, производительные) тестикулы, чем самцы горилл, проводящие долгие периоды времени с одной самкой. Тем не менее большинство таких примеров касаются характеристик, непосредственно связанных с репродуктивным процессом или имеющих большую важность для каждодневного выживания (например, способность перерабатывать лактозу у взрослых представителей народов, занимающихся животноводством). Большинство характеристик не имеют такой узкой спецификации. Чтобы ваша репродуктивная ставка выиграла, не обязательно быть лучшим — нужно всего лишь быть достаточно хорошим.

Если, следуя подобным рассуждениям, вы перестанете рассматривать конкуренцию между отдельными особями как движущую силу конкуренции и вместо этого переключите внимание на взаимоотношение между видами или по крайней мере популяциями, то изменится все ваше восприятие процесса. Постепенные и постоянные изменения начнут выглядеть куда менее правдоподобными, но зато можно будет понять, почему виды имеют тенденцию к сохранению стабильности с течением времени. По иронии судьбы первым, о чем мне рассказали на курсе эволюционной биологии, насквозь пропитанном эволюционной теорией, был не механизм эволюционных изменений, а также называемое равновесие Харди — Вайнберга. Это математическая формула, которая доказывает, что при отсутствии внешних влияний частота генов в популяции будет сопротивляться изменениям из поколения в поколение. Эволюция, по сути, прерывает это нормальное сбалансированное состояние, и подобное прерывание с куда большей вероятностью будет вызвано резким внешним воздействием, чем внутренней динамикой популяции. Подобные шоковые внешние воздействия регулярно переживали предки людей в период эволюции гоминидов, то есть в плиоцене и плейстоцене. Климат в те времена был крайне нестабильным, и гоминиды жили в непредсказуемых и постоянно меняющихся условиях. Чтобы справляться с изменениями в объеме доступных ресурсов, гоминидам было критически важно оставаться гибкими и не специализироваться на одной среде. Естественный отбор работает слишком медленно, чтобы реагировать на подобные изменения, а постоянное приспособление гоминид к среде обитания могло пойти им даже во вред.

В то же время нельзя отрицать, что такие перемены в окружающей среде жестоко влияли на популяцию гоминидов. В самые тяжелые времена она была разбита на небольшие изолированные группы, которые придерживались самых удобных мест для проживания, в то время как территории между ними оставались непригодными для человека. Когда условия окружающей среды улучшались, группы покидали свои убежища и воссоединялись со своими бывшими родичами. Эти постоянно повторяющиеся процессы, несомненно, тяжело переносились отдельными особями, но давали великолепные возможности для эволюции. Небольшие популяции имеют гораздо более высокую генетическую нестабильность, чем крупные, поэтому в них создаются оптимальные условия для возникновения случайных генетических колебаний, являющихся основой эволюции. Кроме того, как отмечал еще Майр, видообразование (которое, как я впоследствии понял, вовсе не является пассивным следствием морфологических изменений) гораздо чаще происходит именно в маленьких группах. Но есть и вторая часть уравнения. В зависимости от того, что происходило в период разделения, возобновление контакта могло привести к двум возможным исходам. Если изоляция привела к образованию нового вида или иным последствиям, нарушившим репродукционную совместимость, то между двумя частями популяции возникнет конкуренция, которая в итоге приведет к уничтожению или вытеснению менее приспособленных. С другой стороны, если различия между группами не включают в себя генетической дифференциации, то измененные геномы обеих популяций смешаются. В любом случае изоляция приведет к изменению.

Все эти выводы указывали на то, что эволюционный процесс (или, точнее, целый комплекс различных процессов, внесших свой вклад в эволюционные изменения) был чем-то куда более сложным и многомерным, чем механизм медленной последовательной адаптации, описываемый синтетической теорией. Это означало, что эволюционные биологи могли по-новому взглянуть на историю жизни на Земле, включая и эволюцию гоминидов. Однако многие ученые были настолько уверены в правоте градуалистского подхода, что такой новый взгляд на вещи давался им с трудом. В результате Элдриджа и Гулда (и совершенно безосновательно) незамедлительно обвинили в сальтационизме и отрицании адаптации. В этом не было ничего нового — за выходом «Происхождения видов» Дарвина тоже последовал период шока и ужаса, который через пару десятилетий сменился всеобщим принятием. Точно также в течение следующих нескольких лет после публикации работы Элдриджа и Гулда она постепенно получала признание, а ученые начинали понимать, что критическую роль в истории жизни на Земле сыграло множество факторов, не имевших никакого отношения к адаптации отдельных особей.

Новая концепция помогла эволюционным биологам понять, что эволюционная история успешных групп организмов является не только результатом медленного и постепенного процесса улучшения, но и отражает последствия природных экспериментов, приведших к возникновению наследуемых адаптаций. Тем не менее палеоантропологам было сложно принять эту теорию в основном из-за того, что их работа была сфокусирована на одном виде.

Ричард Лики руководил археологическими исследованиями в Восточной Туркане по заказу ученого из Южной Африки Глинна Айзека, присоединившегося к проекту в 1970 году, а до этого долгое время работал с Мэри Лики в Олдувае. Айзек разделял ее интерес не только к каменным инструментам, которые создавали ранние гоминиды, но также к природе местностей, где эти инструменты обнаруживались. Как правило, в Олдувае каменные орудия были рассредоточены по берегам озера вперемешку с мусором, образованным в процессе их производства, и множеством костей животных. Мэри верила, что подобным местам отдавалось предпочтение и именно сюда гоминиды систематически приносили тела животных для разделки. В результате она называла их поселениями.

Ситуация в Восточной Туркане выглядела аналогичной, и Айзек быстро разработал модель раннего поведения гоминидов, которая рассматривала эти «кемпинги» как ключевые точки в образе жизни, включавшем охоту и собирательство на прилегающей территории. Подобная жизнь предполагала также разделку добытых туш животных и использование инструментов, созданных из каменных пород, не всегда доступных в непосредственной близости. Айзек считал, что это породило бы потребность в централизованной системе обмена добытыми продуктами питания. Дальнейшим предположением было то, что существовало некоторое разделение труда между женщинами и мужчинами: женщины, обремененные заботами о потомстве, ограничивались собирательством в небольшом радиусе от места проживания, в то время как мужчины передвигались более активно в поисках трупов животных и возможностей для охоты. Социальные явления такого рода предположительно указывали на впечатляющий уровень развития ранних обществ гоминидов, а оно было невозможно без сложных систем коммуникации, сотрудничества и развития замысловатых взаимосвязей между индивидами. Бипедализм, социальное взаимодействие и даже некая зачаточная форма языка увязывались в один впечатляющий образ. Подобная картина очень красиво иллюстрировала популярное на тот момент представление о «человеке-охотнике», а также делала реконструкцию истории гоминидов предметом исследования бихевиоризма путем проецирования образа Homo sapiens в прошлое.

Однако с подобной реконструкцией жизни ранних гоминидов соглашались не все. В середине 1970-х годов американский археолог Льюис Бинфорд начал высказывать мысли о том, что, возможно, не очень мудро представлять ранних гоминидов просто как младшую лигу современного человечества. У них вполне мог быть свой подход к жизни. У археологов было бы больше шансов изучить этот подход, если бы они обращали больше внимания на реальные факты и строили меньше предположений. Будучи вдумчивым и педантичным ученым, Айзек был очень восприимчив к подобной критике и в конце концов взялся за повторное исследование свидетельств из Восточной Турканы. Изначально его целью было выяснить, действительно ли связи между костями и каменными инструментами, найденными в местах раскопок, были порождены человеческой деятельностью и если так, то что это была за деятельность. Если же это было не так, то как эти связи образовались? К моменту своей трагической смерти в 1985 году, в возрасте 47 лет, Айзек смог существенно продвинуться в поиске ответов на эти вопросы. Он показал, что приблизительно 2 миллиона лет назад ландшафт Восточной Турканы уже определенно хранил признаки человеческой деятельности. Так, следы порезов, заметные на многих останках костей животных, были сделаны острыми краями каменных инструментов, в то время как большое количество краев каменных инструментов были изношены таким образом, как это случается при разрезании свежих мяса и костей. Эти следы разрезов действительно образовались в процессе разделывания мяса, и Айзек саркастически комментировал: «Мы можем только предполагать, что [гоминиды] затем поедали мясо, которое разделывали». Более того, определенные части туш были представлены в большем количестве среди костей, отмеченных следами порезов, что давало повод думать, что эти части туш изначально находили где-то в другом месте, а затем собирали здесь. Таким образом, предположение о существовании поселения продолжало иметь место, хотя Айзек начал использовать для описания этого продукта выражение «собирательство вокруг центральной точки» вместо предыдущего «обмен продуктами». Полученное в процессе представление о поведении ранних гоминидов было одновременно более туманным и менее захватывающим, чем предыдущее. Но, как отмечал сам Айзек, подобная зачистка была необходима, «чтобы избежать... воссоздания наших предков по нашему образу и подобию».

Ричард Лики был не единственным, кому было выгодно, чтобы Кларк Хоуэлл возглавил полевые работы в Африке. В 1970 и 1971 годах аспирант Хоуэлла Дональд Джохансон сопровождал его в поездках в Эфиопию. Там, среди участников французской команды Омо, Джохансон встретил геолога Мориса Тайеба, который проводил исследование для своей диссертации в Афарском треугольнике — на участке суровой пустыни на севере Эфиопии. Треугольник расположен там, где Восточно-Африканская рифтовая долина — глубокий геологический шрам, делящий Африку на две части, продолжаясь до Мозамбика, — встречается с Красным морем и Аденским заливом. Рифтовая долина имела огромное значение для палеоантропологии, так как именно в ней расположены райские сады окаменелостей — Омо, Туркана и Олдувай. В каждом из этих мест останки гоминидов были подняты на поверхность из-за роста гор по краям долины. Во время первого исследования Афара Тайеб заметил останки, которые сначала принял за плио-плейстоценовые, и спросил Джохансона, не хочет ли тот на них взглянуть. Ни секунды не раздумывая, в 1972 году Джохансон присоединлся к Тайебу, Коппенсу и Джону Кэлбу для исследования региона. Американский геолог Кэлб жил в Аддис-Абебе и уже посещал Афар вместе с Тайебом. Команда обнаружила рай для палеонтологов в местечке под названием Хадар — суровые бесплодные земли, через которые протекала бурная река Аваш, поддерживая жизнь тонкой полоски галерейного леса. Если судить по меркам фауны Омо, возраст множества окаменелостей, найденных квартетом исследователей, оценивался в 3 миллиона лет. Полноценные полевые работы на этом удивительном месте начались в следующем году.

В отличие от Турканы, знаменитой в основном черепами, главными находками в Хадаре стали посткраниальные элементы — кости конечностей. И это было интересно даже просто в перспективе. Если предварительная оценка возраста была верна, окаменелости Хадара были самыми древними из найденных останков гоминидов. Они были, безусловно, достаточно старыми, чтобы представить важнейшую информацию об истоках бипедальности (хождения на двух ногах), что, как теперь соглашаются все ученые, и стало самым важным навыком гоминидов, позволившим им отправиться в их уникальный путь. Ожидания были высоки, и первый полный полевой сезон в 1973 году не разочаровал. Была собрана большая коллекция окаменелостей млекопитающих, среди них дистальный (дальний) конец бедренной кости и проксимальный (ближний) конец большеберцовой кости. Вместе они образовывали коленный сустав достаточно небольшого гоминида. Возможно, звучит не слишком впечатляюще, но именно колено является ключевым элементом для определения бипедальности. У четвероногих вес передается напрямую вниз, от тазобедренного сустава к земле, поэтому при движении каждая нога стабилизирует один угол тела, примерно как ножки у стола. Но когда животное, обычно ходящее на четырех лапах, например шимпанзе, встает и начинает передвигаться на двух ногах, все меняется. С каждым шагом оно поворачивает тело относительно опорной ноги, замахиваясь каждой ногой вперед по широкой дуге и перенося центр тяжести тела из стороны в сторону. На это требуется много энергии. Бедренная кость двуногого гоминида позволяет повысить эффективность движения, сгибаясь внутрь от бедра. Колени и ступни во время ходьбы находятся близко друг к другу, и центр тяжести движется по прямой линии. Все это стало возможным благодаря формированию угла между телом бедренной кости и суставной поверхностью под ним, что образует достаточно характерную структуру кости — как раз такую, какая была у колена, найденного в Хадаре. На спешно собранной пресс-конференции в Аддис-Абебе Джохансон объявил, что между тремя и четырьмя миллионами лет назад в Эфиопии гоминиды начали ходить прямо на двух ногах.

После этого находки в Хадаре посыпались еще быстрее. В 1974 году были найдены челюсти гоминидов, а после них — Люси, самый известный ископаемый гоминидов в истории. До сих пор сложно сказать, что именно в Люси так захватило общество, но немалую роль в этом сыграло«живое» имя — намного более запоминающееся и влияющее на воображение, чем сухой номер из музейного каталога. Этому продвижению способствовал Джохансон, который вызывал в сознании многих образ молодой самки, почти человека, умершей в полном одиночестве в эфиопском лесу около 3,2 миллиона лет назад. Но слава Люси опирается еще и на то, что именно здесь впервые были обнаружены настоящие останки древнего гоминида, которые сохранились достаточно хорошо, чтобы наблюдатели могли воссоздать в своем воображении образ живого, дышащего существа. Крошечный ископаемый скелет Люси (ее рост составлял всего около 105 сантиметров) был, безусловно, неполным (так, от черепа остались только нижняя челюсть и некоторые фрагменты свода), но костей было достаточно, чтобы рассказать, какой она была при жизни. Эти окаменелости и стали причиной овации, которую устроили Джохансону на первой пресс-конференции в Аддис-Абебе. По крайней мере ниже талии кости Люси, вне всякого сомнения, принадлежали прямоходящему существу. В отличие от глубокого, узкого таза четвероногих обезьян, ее таз был широким и мелким, чтобы поддерживать внутренние органы, которые теперь располагались над ним, а не спереди. Этот таз оказался похож на наш с вами, разве что был немного шире. Бедра Люси были довольно короткими, но они наклонялись внутрь от широко расставленных тазобедренных суставов, а голеностопный сустав был создан для передачи веса прямо вниз — на, увы, несохранившиеся ступни.

Так кем, собственно говоря, была Люси? Незадолго до ее обнаружения и после находки пары челюстей гоминидов в Хадар к Джохансону приехал Ричард Лики. Признавая, что челюсти совершенно точно не походили на массивные кости Australopithecus boisei, Ричард ожидаемо предположил, что останки могут представлять собой ранние виды Homo. Джохансон и сам раздумывал над этим, поэтому, описывая гоминидов Хадара 1973 и 1974 годов, он, Тайеб, Коппенс, Кэлб и эксперт по окаменелостям Раймон Боннефиль предположили, что челюсти могли принадлежать представителю рода Homo. Одновременно с этим ученые сравнили останки Люси и коленный сустав южноафриканского австралопитека (несколько посткраниальных костей которого были к тому времени известны) и не решились счесть их идентичными. Интрига усилилась в 1975 году, к моменту, когда Эфиопия переживала муки революционных потрясений. Несмотря на политические препятствия, группа вернулась в Хадар, открыв другой беспрецедентный для палеоантропологии клад: более 200 фрагментов ископаемых останков гоминидов от более чем 12 особей, которые, вероятно, погибли вместе в какой-то катастрофе (скорее всего, при наводнении).

Кости восточноафриканских гоминидов. Слева: скелет Люси, MNEAL 288, Хадар, Эфиопия, относится к Australopithecus afarensis. Справа сверху: череп Бодо, Средний Аваш, Эфиопия, первоначально считался Homo erectus, сейчас чаще относится к Homo heidelbergensis. Справа снизу: относительно недавний частично сохранившийся череп LH 18, Лаэтоли, Танзания. В масштабе. Рисунок Дона Макгрэнэгана

Наиболее примечательным в «первом семействе», как было названо это собрание окаменелостей, был большой диапазон размеров. Если бы все найденные особи принадлежали к одному виду — и, следовательно, к одной социальной группе, — такое несоответствие позволяло бы предположить четкий половой диморфизм, который означает разницу в размерах между мужскими и женскими особями. Конечно, у современного человека, как и у шимпанзе, мужчины чаще бывают более крупными, чем женщины, но различия между останками в Хадаре были намного сильнее. Сегодня похожие различия можно наблюдать только у некоторых видов горилл. Это было загадочно; однако особенно важным в собрании останков «первого семейства» было то, что в нем встречались кости тела, которые не сохранились у Люси, в частности останки рук и ног. В 1976 году команда вернулась в Хадар еще раз, найдя больше челюстей и обнаружив первые в этом районе каменные орудия, возраст которых был оценен в 2,5 миллиона лет. Это была последняя находка ученых на ближайшие годы, так как политические события в Аддис-Абебе заставили прекратить полевые работы минимум на 10 лет.

Между тем в Эфиопии происходили и другие увлекательные события, о чем Джон Кэлб рассказал в своей книге 2001 года Adventures in the Bone Trade — обязательной (наряду с книгой Эустасе Житонги и Мартина Пикфорда Richard Leakey: Master of Deceit) для всех, кто интересуется социополитической динамикой «позолоченного века» палеоантропологии в Восточной Африке. Если говорить коротко, то в конце 1974 года после длительных внутренних интриг афарская команда раскололась. Джохансон и его французские коллеги вернулись в Хадар, тогда как внимание Кэлба переместилось вверх по течению реки, к бесплодным землям под названием Средний Аваш. В 1976 году его команда обнаружила череп гоминида возрастом около 600,000 лет в местечке Бодо в Среднем Аваше. Объем его мозга (1250 миллилитров) был довольно впечатляющим, а наиболее похожим по строению был череп из Брокен-Хилла (ныне город Кабве) в Замбии, который Артур Смит Вудворд счел принадлежащим Homo rhodesiensis (родезийскому человеку). Его первооткрыватели дипломатично сообщили, что череп Бодо был «менее древним», чем азиатский Homo erectus, но «более древним», чем недавние находки в Кибише, о которых сообщил Ричард Лики. Средний Аваш, где в периодически поднимающихся на поверхность породах с окаменелостями была записана история последних 6 миллионов лет, неожиданно стал занимать центральное место в палеоантропологии. Но вернемся в 1970-е годы, когда наиболее важные для объяснения хадарских находок открытия были сделаны намного южнее — в Лаэтоли, в Танзании.

Старшие Лики впервые посетили местность Лаэтоли еще в 1930-х и обнаружили здесь нижний клык примата. Тогда они решили, что он принадлежал обезьяне, но впоследствии выяснилось, что это зуб раннего гоминида. Несколько лет спустя недалеко от этого места немецкий исследователь Людвиг Коль-Ларсен нашел фрагмент нижней челюсти В 1950 году другой немец, Ханс Вайнерт, выяснил, что эта челюстная кость принадлежала представителю яванского рода Meganthropus (открытого Францем Вайденрайхом), и предложил для нее новый вид — Meganthropus africanus (мегантроп африканский). Интерес к Лаэтоли возродился в 1974 году, когда туда вновь приехала Мэри Лики. В течение следующих восьми лет команда Мэри обнаружила около 30 окаменелостей ранних гоминидов — от отдельных зубов до двух достаточно полных нижних челюстей (LH — обозначение для Laetoli Hominid — 2 и 4), возраст которых оценивается в 3,6-3,8 миллиона лет. Немного позднее ей также удалось найти в этом же районе относительно целый череп Нгалоба. Объем этого образца (LH 18) составлял около 1200 миллилитров, а два описывавших его анатома уклончиво отметили общее сходство с другими черепами «древних Homo sapiens» из Африки.

Однако настоящими сокровищами Лаэтоли оказались совсем другие окаменелости: тропинки, сохранившиеся в древних выбросах вулканического пепла. Многие млекопитающие, от жирафов до африканских зайцев, оставили свои следы в грязном пепле Лаэтоли, выброшенным расположенным неподалеку вулканом, впоследствии эти следы были увлажнены дождем (в некоторых местах видны даже отметины отдельных капель). Отпечатки затем высохли под африканским солнцем, а после вновь покрылись пепельным осадком, пока не были подняты эрозией на поверхность миллионы лет спустя.

Среди этих млекопитающих была и пара древних гоминидов, которая прошла по Лаэтоли около 3,6 миллиона лет назад, оставив после себя самые знаменитые отпечатки ног в истории. На 27 метрах туфа отпечатаны 70 следов, идущих двумя прямыми параллельными дорожками в сторону Олдувая. Следы, вне всякого сомнения, принадлежат существам, уверенно передвигавшимся на двух ногах. Одна из дорожек, принадлежащая более крупной особи, слегка смазана, поэтому ученые предположили, что гоминидов было трое или даже четверо и они шли, наступая след в след. Вторая дорожка сохранилась очень четко, и лучшие следы ясно показывают отпечаток пятки и носка — отличительных черт современной ходьбы. У ног этих гоминидов был продольный свод стопы с плотно прилегающими к ней большими пальцами. Вне всякого сомнения, они не отстояли далеко, как хватательные пальцы у обезьян. В целом отпечатки из Лаэтоли выглядят не точно так же, как отпечатки современного человека, но тот, кто их оставил, уверенно ходил на двух ногах.

Это известно точно. Но с точки зрения автора этой книги, музейного куратора, которому в 1990 году было поручено воссоздать сцену из Лаэтоли, кое-что в этих следах было странным. Две особи, оставившие их, были, очевидно, разного размера, и в обычных условиях длина их шага тоже была бы разной. Однако, как указал мне Питер Джонс, один из открывателей этих следов, отпечатки совпадали, нога к ноге, на протяжении всей дистанции. Чтобы добиться этого, два гоминида должны были идти в ногу, шаг за шагом. Более того, отпечатки расположены так близко друг к другу, что тела гоминидов неизбежно должны были контактировать, возможно создавая неудобства. Что они делали? Шли ли они взявшись за руки? Сплетя руки? Может быть, они что-то несли? Все возможно, так как у нас нет объективных доказательств того или иного предположения. Однако диорама обязательно должна быть недвусмысленным заявлением, потому что иллюзия природы должна быть завершенной, чтобы быть убедительной. Мы не хотели развивать мысль дальше, чем позволяли имеющиеся доказательства, и у нас не было возможности увильнуть. Раз уж наше изображение жизни древних гоминидов должно было быть конкретным, мы решили выбрать наименее сложный вариант. У нас не было иных доказательств того, что более мелкий гоминид был подростком, кроме небольшого размера, но такое изображение казалось нам неподходящим. После разумных размышлений о половом диморфизме мы решили показать крупного самца, который одной рукой поддерживает небольшую самку. Оба осторожно смотрят на полный опасностей открытый ландшафт, кишащий хищниками, и идут к лесистому убежищу Олдувайского бассейна. Мне нравится думать, что они успокаивают друг друга. Тем не менее феминистки устроили нам неизбежный разнос за патриархальное изображение.

Что бы ни произошло на самом деле, кто-то оставил эти отпечатки в Лаэтоли за 400 тысяч лет до рождения Люси. Кто же они? Естественно было бы предположить, что это гоминиды, ископаемые останки которых были найдены в постседиментационных отложениях поблизости. Некоторое время принадлежность этих существ была загадкой. Тогда Мэри Лики, следуя привычке своего сына Ричарда, начала запрещать всем своим сотрудникам выносить какие-либо систематические суждения о природе любых останков, найденных под покровительством Лики. Конечно, все эти окаменелости нужно было описывать, и эта задача была возложена на Тима Уайта, студента Милфорда Вулпофа, который приехал работать в Лаэтоли после спора с Ричардом в Восточной Туркане о возрасте туфа KBS. Уайт тщательно выполнял порученную ему работу — одно из самых утомительных заданий, когда-либо возложенных на палеонтолога. Подчинившись установленной Лики политике, он не сказал ни слова о том, кем могли бы быть гоминиды Лаэтоли, и даже о том, с кем их можно было бы сравнить.

Летом 1977 года Дон Джохансон, занимавший пост куратора Кливлендского музея естественной истории, попросил Уайта привезти слепки отпечатков из Лаэтоли в Кливленд, чтобы сравнить их с материалами из Хадара — единственными известными гоминидами того же периода (3-4 миллиона лет назад). Поначалу не было ясно, договорятся ли Уайт и Джохансон о чем-либо, учитывая то, что Уайт был последователем теории одного вида, а про Джохансона уже было известно, что он придерживался другого мнения относительно Хадара. Очевидным осложнением был разброс размеров найденных останков хадарских гоминидов, однако существовали и морфологические противоречия. К примеру, у крошечной Люси были достаточно маленькие передние нижние зубы, поэтому неудивительно, что ее нижняя челюсть была V-образной. В то же время на крупных челюстях, найденных в Хадаре, передние зубы были большими, а сами челюсти имели более резко выраженные искривления.

Тем не менее, начав, по словам самого Джохансона, с разных позиций, два молодых исследователя вскоре сошлись на теории одного вида. Во-первых, они согласились, что окаменелости из Хадара и Лаэтоли отличаются от всех известных обезьян и гоминидов. Оттолкнувшись от этой общей точки зрения, они также решили, что, несмотря на большую разницу в размерах образцов из Хадара, между двумя крайностями имелись и усредненные варианты, а очевидных провалов не было. Наконец, они пришли к выводу, что основные различия в сочетании образцов были аллометрическими (связанными с разницей в размерах), тогда как различия между остальными были такими же, как между индивидами в одной популяции. Вуаля! В период между 3 и 3,7 миллиона лет назад как в Хадаре, так и в Лаэтоли существовал один конкретный вид гоминидов с ярко выраженным половым диморфизмом.

Убедившись, что перед ними находятся кости одного вида гоминидов, Джохансон и Уайт приступили к описанию его представителей. Они хорошо приспособились ходить на двух ногах, и рост даже самых крупных самцов не превышал 1,5 метра, хотя они были намного больше самок. Судя по следам мышц на костях, оба пола были крепко сложены. Ноги гоминидов были относительно короткими, если сравнивать с руками, а ладони, похожие на ладони современного человека, были все же немного более длинными и изогнутыми. Торс имел коническую форму и сужался к плечам. Большие лица поддерживали выступающие вперед челюсти, формируя зубную дугу, которая не была ни параболической, как у нас, ни плоскопараллельной, как у обезьян. Резцы были довольно крупными, а моляры, хоть и большие, не имели ничего общего с огромными плоскими зубами австралопитеков. Черепа же, напротив, были маленькими, мозгу доставалось примерно столько же места, что и у шимпанзе. Они жили раньше, чем были созданы все найденные в Хадаре древние орудия, и сами орудий не делали.

Итак, перед Джохансоном и Уайтом находился отдельный вид гоминидов. Но как они должны были его классифицировать? В основном, из-за большого возраста — а не морфологии, как настаивал бы систематик, — они решили, что этот вид был «корневым» гоминидом, предшественником всех остальных видов, включая австралопитеков и Homo. По логике вещей, если их новая форма жизни на самом деле была предком обоих указанных видов, она не принадлежала ни к одному из них, поэтому имело смысл придумать для нее отдельный вид. Однако в постмайровой антропологии такой шаг был немыслим. По этой причине оба палеоантрополога договорились консервативно относить их к роду Australopithecus. Вопрос вида был, таким образом, решен. Поскольку они уже решили, что новые особи не были похожи ни на кого другого, им нужно было новое название. В этот момент они пошли на довольно смелый шаг. Каждому новому виду нужен «голотипный» образец, который носит его имя и является стандартом, с которым сравниваются все предполагаемые члены этого вида. Поскольку окаменелости были найдены в двух местах, достаточно далеких друг от друга, Джохансон и Уайт решили каким-либо образом объединить их. Чтобы достичь этого символического единства, они взяли в качестве названия комбинацию Australopithecus afarensisto — в честь места, откуда произошли наиболее известные останки, но в качестве голотипа выбрали нижнюю челюсть LH 4 из Лаэтоли.

Они не просто нарушали таксономические правила, а искушали судьбу. Не все считали, что гоминиды из Афара и Лаэтоли были одним и тем же; некоторые, как Ричард Лики, верили, что в образцах из Хадара присутствует больше одного вида. Немедленно возникли и личные осложнения. По словам Джохансона, Мэри Лики согласилась присоединиться к нему, Уайту и Коппенсу для описания нового вида при ожидаемом условии — не делать заявлений о том, что Australopithecus могут оказаться предками рода Homo. Это, конечно, означало устранение любых потенциально неприятных сравнений. Но к тому моменту, как статья, сообщающая о новом названии, находилась на утверждении, Мэри успела обидеться на то, что «ее» окаменелости из Лаэтоли получили название в честь другого места, или, возможно, на то, что их не отнесли к роду Homo. Она потребовала убрать свое имя из списка авторов, а сделать это можно было, только уничтожив первый тираж публикации и переиздав ее заново. Мэри добилась своего, но лишь за счет практически полного отчуждения от своих потенциальных соавторов.

По сути, неудачное, такое развитие событий тем не менее дало Джохансону и Уайту карт-бланш на публикацию работы, которая в установленном порядке вышла в авторитетном журнале Science в начале 1979 года. После обсуждения различных потенциальных перестановок Джохансон и Уайт решили использовать простую раздваивающуюся схему, в которой Australopithecus afarensis в какой-то момент времени 3 миллиона лет назад дал начало двум линиям. Одна из них идет через Homo habilis и Н. erectus к H. sapiens. В другой изящные A. africanus обрываются на A. robustus, которых Джохансон и Уайт не отличали от восточноафриканского варианта, A. boisei. Эта схема для того времени выглядела довольно замысловатой, а ее бескомпромиссный минимализм отчетливо подорвал влияние Эрнста Майра на палеоантропологию. Впрочем, для некоторых она была недостаточно минималистична. К примеру, видный палеоантрополог из Южной Африки Филип Тобиас заявил, что восточноафриканский A. afarensis был не чем иным, как локальной разновидностью открытого им южноафриканского A. africanus (фактически прародителя всех поздних гоминид). С другой стороны, Тодд Олсон из Городского колледжа Нью-Йорка пришел к выводу, что большинство найденных в Хадаре и Лаэтоли образцов принадлежали к виду массивных австралопитеков, которых он вслед за Робертом Брумом предпочитал называть парантропами. Олсон заявил, что найденные останки должны получить название Paranthropus africanus, утверждая, что эти окаменелости принадлежали к видам, которые Коль-Ларсон открыл в Лаэтоли еще в 1930-х годах и которые Вайнерт назвал Meganthropus africanus в 1950-м. С другой стороны, он заявил, что Люси и другие некрупные особи из Хадара отличались от других. По его мнению, они должны были быть причислены к роду Homo, в который он включал южноафриканских грацильных гоминидов. В соответствии с правилами зоологической номенклатуры, дающими приоритет в названии вида тому, кто первый опубликовал работу, все найденные впоследствии окаменелости причислялись к роду H. africanus.

Странным образом это радикальное расхождение во мнениях вернуло нас к старой дихотомии Homo vs. кто-то еще (обычно этим кем-то оказывались различные формы австралопитеков и парантропов). От этого дихотомичного образа мыслей антропология отказывалась крайне неохотно — даже несмотря на то, что спор о том, сколько видов гоминидов было представлено в Хадаре, продолжался, хоть и не столь активно, как раньше. Сегодня большинство палеоантропологов, включая Джохансона и Уайта, верят, что в том районе были найдены разнообразные останки лишь одного вида, но меньшинство не только не соглашается с этим предположением, но и заявляет, что выборка была сделана неверно (и, соответственно, ископаемые останки должны были называться иначе). Такие серьезные затруднения напоминают нам о том, насколько сложна на самом деле базовая систематика. Сортировка образцов, находящихся перед вами — или, что еще хуже, разбросанных по музеям мира, — одна из самых сложных задач, которые любой палеобиолог ставит перед собой. Слишком часто палеоантропологи считают это простой операцией по заполнению, с которой давно уже пора покончить — или вовсе отмести в сторону, — предшествующей более важным задачам, например адаптации. Тем не менее, как я уже отмечал, если хотите разобраться в пьесе эволюции, вам нужно знать в лицо актеров и их роли.

В течение десятилетий после официального объявления о двуногом афарском австралопитеке палеонтологи были в основном озабочены тем, что гоминиды делали, а не тем, кем они были. В этот момент продолжало существовать предположение, что передвижение на двух ногах развилось для освобождения рук, чтобы иметь возможность делать инструменты и переносить вещи. Поэтому открытие, что Люси и ее вид существовали до создания каменных орудий, привело к переосмыслению. Значительным влиянием в этом процессе обладал анатом университета Кента Оуэн Лавджой, который привел подробное описание затылочных фрагментов черепов из Хадара. В частности, из-за человекоподобной ширины таза Люси он быстро убедился, что A. afarensis были очень хорошо приспособлены для прямохождения. В сочетании с особенностями бедренной кости большая ширина таза Люси позволила ему предположить, что A. afarensis обладал очень эффективным мышечным механизмом для стабилизации бедра в вертикальном положении. Более того, Лавджой пришел к выводу, что гиперадаптация к прямохождению была, очевидно, связана с тем, что у обладательницы небольшого мозга Люси не было таких же проблем с родами, как у большеголовых современных людей (во многих развивающихся странах осложнения при родах все еще являются основной причиной смерти молодых женщин). С точки зрения Лавджоя, поздние люди пожертвовали эффективностью прямохождения ради увеличения мозга.

Все хорошо, но для чего Люси и ее родственники стали прямоходящими, если не для производства инструментов? Отвергая то, что переход от ходьбы на четырех конечностях к прямохождению мог быть гигантским анатомическим скачком, Лавджой искал фактор, который мог последовательно регулировать долговременный переход между двумя видами опорно-двигательного аппарата. И в неодарвинианском стиле он заключил, что все было связано с репродуктивным успехом. Логика работала так. Нет почти никаких шансов, что самки Australopithecus afarensis сами по себе могли улучшить репродуктивные показатели и получить эволюционное преимущество. В конце концов, у них уже были руки, чтобы собрать достаточное количество пропитания для себя и своего потомства. Но они могли справиться с большим количеством детей, если бы ухитрились найти свободного самца, который помогал бы их прокормить. Недоверчивый самец, однако, будет приносить домой пищу, только если он может быть уверен, что потомство, на которое он тратит свои усилия, действительно ему принадлежит. Поэтому ранние гоминиды должны были иметь социальную систему, стимулировавшую постоянное разбиение по парам и верность партнеру. Такое разбиение потребовало бы сложной системы сексуальных сигналов. И у двуногих это привело бы к эволюции таких непостижимых при иных условиях вторичных половых признаков, как грудь, лобковые волосы и скрытая овуляция.

Чрезвычайно сложная работа Лавджоя, вышедшая в 1981 году, была предсказуемо спорной. Это, однако, оказало благотворное влияние на возобновление обсуждений предполагаемых преимуществ прямохождения, и в следующем десятилетии увидели свет несколько важных исследований, сравнивающих эффективность прямохождения и хождения на четырех конечностях по земле. В этих работах впервые было упомянуто такое преимущество вертикального хождения, как поддержание постоянной температуры тела (и мозга) в открытой тропической среде. Тем не менее сама основа аргумента Лавджоя о сложной биосоциальной системе была быстро подорвана дальнейшими исследованиями, которые ставили под сомнение, что Australopithecus afarensis жил на земле. Два французских палеонтолога, Брижит Сеню и Кристин Тардьё, пришли к выводу, что подвижность суставов верхних и нижних конечностей у A. afarensis была выше, чем у современных людей, что улучшало навыки лазанья — именно об этом говорит хорошая подвижность суставов запястья, что отметил Генри Мак-Генри из Университета Калифорнии в Дэвисе. Билл Джангерс из университета Стони Брук отметил, что относительно короткие ноги Люси были бы удобны для лазанья, в то время как Йоэль Рак из Университета Тель-Авива впоследствии отметил, что строение таза Люси вместо того, чтобы быть знаком эффективного прямохождения, возможно, просто было механическим следствием этих коротких ног, компенсируя им улучшенное вращение. Расс Таттл из Университета Чикаго обнаружил, что рука и кости стопы в коллекции «первого семейства» были довольно длинными и изогнутыми, что показывает мощный потенциал захвата и, развивая мысль, указывает в какой-то степени на приспособленность к жизни на деревьях. Кроме того, вслед за Уиллом Харкурт-Смитом из Университета Нью-Йорка можно заключить, что человекоподобные лаэтольские следы вряд ли были сделаны гоминидами, чьи кости ступней были найдены в Хадаре.

Сведя все имеющиеся доказательства воедино, Юнгерс и его коллеги Рэнди Сусман и Джек Штерн из Стони Брук предположили, что, хотя Australopithecus afarensis был, без сомнения, прямоходящим, передвигаясь по земле, он не обязательно проводил большую часть своего времени там. Используя небольшой размер тела, эти ранние гоминиды, конечно, оставались зависимыми от деревьев для жилья, особенно в ночное время и, предположительно, проводили там много времени в процессе кормления. О том, существовал ли некий баланс между деревьями и землей, можно лишь догадываться. Полученная структура таза и ноги Люси не оставляет сомнений, что она провела много времени на двух ногах на земле. Но в то же время нет никаких сомнений и в том, что A. afarensis произошел от древесного предка. Невозможно быть уверенными, в какой степени примитивные атрибуты жизни на деревьях были просто «багажом», доставшимся от предков, а не функциями, которые активно повлияли на его образ жизни. Но, так как любой организм должен выживать как продукт общей структуры, вероятность того, что Люси и подобные ей проводили значительное время и на земле, и на деревьях, довольно высока, в результате чего эти гоминиды часто представляются только как «обычные» двуногие. Это контрастирует с «облигатными» двуногими, похожими на нас (в то время как шимпанзе, которые могут ходить в вертикальном положении, когда хотят, но делают это нечасто, являются «факультативными» двуногими).

Двойственный образ жизни, описанный Юнгерсом и коллегами, конечно, следует из обычных условий, в которых жили Australopithecus afarensis. Сегодня Хадар — суровая засушливая пустыня, но во времена Люси это было место, где извилистые реки граничили с галерейными лесами и болотами, уступившими место лесам, кустарникам, зарослям и открытым пастбищам. Открытое сухое пространство древней Лаэтоли, скорее всего, являлось необычным местом для гоминидов. И даже те гоминиды, которые, как вы помните, оставили дорожку отпечатков, следовали в более наполненный растительностью Олдувайский бассейн. В смешанной среде обитания, которую, судя по всему, занимал A. afarensis, Люси и ее родственники почти наверняка использовали все доступные им ресурсы, включая те, что были только в лесах и только в открытых пространствах.

Такое приспособленческое существование было, очевидно, очень эффективной стратегией для ранних гоминидов, поскольку мы можем сказать, что обусловленный этим основной образ жизни сохранялся на протяжении нескольких миллионов лет, несмотря на то что различные виды ранних гоминидов сменяли друг друга. На самом деле это хороший урок, потому что мы часто склонны представлять австралопитеков каким-то переходным звеном между древесным и наземным образом жизни. Но «переходный» означает «ни рыба ни мясо», эфемерно промелькнувший на пути от одного стабильного состояния к другому, в то время как в действительности австралопитеки вели образ жизни со стабильной и успешной стратегией, на одном уровне с той, что была раньше, и той, что пришла позже. У австралопитеков был свой образ ведения дел, как и у нас, что подчеркивает, как искажены наши взгляды на этих предшественников как на младшую лигу самих себя. Вряд ли возможно восстановить образ жизни ранних гоминидов, ориентируясь только на то, как мы сами осуществляем те или иные действия.

Самая известная палеонтологическая словесная дуэль имела место на национальном телевидении между Ричардом Лики И Дональдом Джохансоном. На протяжении второй половины 1970-х годов отношения между ними постепенно портились, и к концу десятилетия эти двое практически не разговаривали, хотя оба пожинали весьма щедрые плоды широкой огласки, которую получило их небольшое противостояние. В конце концов эти пикировки приобрели такую славу, что в 1981 году канал CBS организовал теледебаты между Лики и Джохансоном. Они должны были вестись в прямом эфире в прайм-тайм из Американского музея естественной истории. Управлял процессом не кто иной, как выдающийся телерепортер Уолтер Кронкайт. Первым в музей прибыл Джохансон, жизнерадостный, любезный и устрашающе подготовленный. Лики объявился в последний момент, буквально выпав из лимузина, растрепанный и изможденный после долгого перелета из Кении и, по его собственным словам, слабо представляющий, что происходит.

Вскоре все участники заняли свои места, окруженные реконструированными черепами вымерших гоминидов. Зажглись прожекторы, и трансляция стартовала. Кронкайт начал с вполне ожидаемых поздравлений по поводу всех потрясающих окаменелостей, которые оба ученых обнаружили за свою карьеру, и пригласил их обменяться обычными вежливыми фразами о важности своей работы. После этого он перешел к делу и начал задавать вопросы о научных убеждениях обоих гостей и о причинах их резких разногласий. И тут началось.

Пока Лики разглагольствовал, мастерски скрывая отсутствие у себя какого-либо вразумительного представления об основах палеоантропологии и отпуская хитроумные презрительные комментарии в адрес своего оппонента, Джохансон потянулся за чем-то, лежавшим под его стулом. Широким театральным жестом он вытащил большую белую доску и черный маркер. На одной стороне доски была очень красиво нарисована версия генеалогического древа гоминидов, которую они с Уайтом опубликовали незадолго до этого. Другая сторона доски была пустой. Объявив во всеуслышание, что так выглядит его представление об эволюции человечества, Джохансон сунул доску в руки Лики и призвал его проиллюстрировать его альтернативную точку зрения на свободной части доски. Ожидаемо ошеломленный, Лики колебался всего несколько мгновений, а затем нарисовал огромный знак «X» поверх дерева Джохансона — Уайта. Когда Джохансон спросил его, чем бы он заменил предложенную схему, Лики разгневанно ответил: «Вопросительным знаком!» Изобразив данный символ на своей половине доски, он вернул ее Джохансону и решительно удалился, оставив Кронкайта, меня и остальных зрителей в полном изумлении. В этот момент произошел окончательный разрыв между двумя звездами палеоантропологии, который продлился 30 лет, пока взаимная выгода и пришедшая с возрастом толерантность не свели их вместе повторно. В 2011 году снова в стенах Американского музея они воспроизвели безэмоциональное и мучительно вежливое подобие своего словесного поединка.

Данный инцидент был не совсем типичным для уровня палеоантропологии начала 1980-х годов, но он стал своего рода метафорой для того, каким образом велись дела в науке в те дни. По сути, заявление одного эксперта противопоставлялось другому, и правота в подобных диспутах определялась на основании того, кто контролировал окаменелости, подкрепляющие эти авторитарные заявления. Входная плата за участие в таких дебатах была высокой, и услышанными чаще всего оказывались те, у кого в результате большой удачи (а также, справедливости ради нужно отметить, тяжелого труда и самоотверженности) на руках оказались важные новые материалы. Шансы на то, что ваш аргумент услышат, значительно повышались, если его подкрепляла новая и желательно необычная находка, и сохранение жесткого контроля над подобными материалами было хорошим способом гарантировать, чтобы ваши теории не подвергались сомнению. Если вы были старомодны и изучали, например, неандертальцев, уже тогда широко известных многочисленными образцами палеоантропологического наследия, ваши идеи имели высокие шансы быть услышанными, даже если у вас не было на руках новых окаменелостей, чтобы пополнить существующую летопись. Но в мире новых исследователей плиоцена и раннего плейстоцена ставки за вход в игру были высоки и оплачивались в ископаемой валюте.

Большая часть установок, сформировавшихся в тот важнейший для истории палеоантропологии период, сохранилась до сих пор, хотя постепенно значимость идей и внимание к тому, как они сформулированы, начинают цениться по заслугам все более широким кругом исследователей эволюции человечества. В конце концов, в это время происходили хоть какие-то изменения, как минимум до палеоантропологии дошли достижения кладистики. В то же время один серьезный проблемный вопрос остается нерешенным и даже в большой степени непризнанным. Это вопрос о том, как следует распознавать и разделять виды — основных актеров в эволюционном театре. В нашей статье 1977 года мы с Элдриджем уже сетовали на вдохновленное теорией синтеза «модное нежелание применять видовые названия к недавно обнаруженным ископаемым гоминидам», особенно к тем, которые были найдены на территории Кении и Эфиопии. Мы отмечали, что, как правило, различия, заметные в костях и зубах видов приматов в пределах одного рода, редко бросаются в глаза, и мы предполагали, что понимание этого сослужило бы очень полезную службу для изучения всего многообразия древних гоминидов. Сегодня этот вопрос остается таким же актуальным, как и тогда, но суровый, минималистичный образ мышления исследователя-анатома продолжает доминировать в науке, и палеоантропология по-прежнему отказывается отвечать на эти базовые вопросы.

Пока внимание общественности было приковано к Африке, в других частях света производились не менее важные открытия, не снискавшие себе такой громкой славы. В 1969 году на острове Ява был найден первый череп Homo erectus с сохранившейся лицевой частью. Названный Сангираном 17 в честь территории, где был обнаружен, он щеголял черепной коробкой объемом более 1000 миллилитров и неожиданно массивным лицом. Впоследствии другие останки Homo erectus были найдены в центральной части Явы и были начаты работы по их радиометрической датировке. Подобные работы обычно оказываются непростой задачей, но сегодня принято считать, что первой крышке черепа, найденной в Триниле, около 700 тысяч лет, в то время как большинство материалов из Сангирана, включая ранние находки Густава фон Кенигсвальда, датируются примерно миллионом лет. Однако датировка калиево-аргоновым методом довольно решительно указала на то, что Homo erectus бродили по Яве еще 1,6 миллиона лет назад, а возможно, и немного раньше. Пожалуй, одним из самых удивительных можно назвать обнаружение нескольких черепов перед началом Второй мировой войны в регионе под названием Нгадунг. Их возраст оказался поразительно небольшим — всего 40 тысяч лет! Гоминиды из Нгадунга обладали более крупными черепными коробками по сравнению с найденными в Сангиране и Триниле (объем самого крупного составил 1251 миллилитр). Было очевидно, что они принадлежали к тому же виду, что и их предшественники, и представляли собой ярчайший в палеоантропологии пример заявления Джованни Батисты Брокки о том, что биологические виды иногда имеют очень продолжительный срок жизни.

Некоторые из ранних материалов. По часовой стрелке, начиная с левого верхнего угла: черепная коробка Homo erectus из Сангирана 17, о. Ява; крышка черепа позднего Homo erectus из Нгадунга, о. Ява; черепная коробка «гейдельбергского человека» из Петралоны, Греция; черепная коробка гейдельбергского человека из Дали, Китай. В масштабе. Рисунки Дона Макгрэнэгана, автор правого верхнего рисунка — Диана Саллес

На раскопках в Чжоукоудяне в Китае в 1966 году был найден элемент черепа Homo erectus, который точно соотносился со слепком черепной коробки, обнаруженной в том же регионе перед началом Второй мировой войны, но впоследствии утерянной вместе со всей коллекцией. Примерно в то же самое время радиометрическая датировка начала проливать свет на примерный возраст «пекинского человека». Ранние подсчеты давали результаты от 230 до 460 тысяч лет, но последующие версии указывали на несколько больший возраст. Самые последние исследования, проводимые преимущественно с применением технологии, известной как космогенный метод 26Аl/10Ве (алюминий/бериллий), указывают на приблизительный возраст примерно между 680 и 780 тысячами лет. В том виде, в котором он применялся в Чжоукоудяне, 26Аl/10Ве определяет в образце гранул кварца соотношение двух разных радиоактивных изотопов, которые распадаются с разной скоростью. Данное соотношение фиксируется, когда образец попадает под солнечные лучи, но, пока он находится под землей, как часто бывает с частицами песка, попадающими в археологический артефакт, это соотношение постепенно меняется, поскольку один изотоп распадается быстрее другого. При прочих равных условиях изменение этого соотношения прямо пропорционально прошедшему времени. Даты, установленные ранее, в 1980-1990-х годах, основывались преимущественно на новых в то время технологиях, таких как электронно-спиновой резонанс (ЭСР) и термолюминесценция. Эти методы основываются на том факте, что минеральные кристаллы «ловят» свободные электроны, высвобождаемые при естественном распаде изотопов, с предсказуемой скоростью. Если посчитать количество таких электронов, можно измерить, сколько времени прошло с тех пор, как они начали накапливаться.

У каждого метода имеются свои погрешности, так что внушительный разброс дат, связанных с Чжоукоудянем, следует оценивать объективно. Пара черепных коробок, очень похожих на чжоукоудяньские и найденных на расстоянии всего в паре сотен миль от Нанкина, были датированы с применением метода ЭСР временем примерно 400 тысяч лет назад, в то время как другая методика (ураново-ториевое датирование, измеряющее накопления стабильного тория из нестабильного предшественника в пресноводных известняках, которые часто образуют натечные камни в известняковых пещерных отложениях) показывала, что они значительно старше. Для сравнения, разбитый череп, найденный южнее, в местечке под названием Ланьтянь, согласно датировке, имел возраст более миллиона лет. Так что, несмотря на все неточности, существует вероятность, что Homo erectus довольно долго кочевал по просторам Китая и Явы.

И все же не все среднеплейстоценовые гоминиды из Китая относятся к Homo erectus. В 1978 году в Дали был найден череп с достаточно крупным мозгом (около 1200 миллилитров) и высокими надбровными дугами, очень схожими с теми, что украшают африканский череп из Кабве. Изначально описанный нашедшими его китайскими исследователями как Homo erectus, он позднее получил собственное видовое имя Homo daliensis («человек из Дали»). Аналогичная форма надбровных дуг обнаружилась как минимум у еще одного из нескольких черепов, найденных в Юньсяне, в провинции Хубэй, возраст которых составлял 400 тысяч лет.

Некоторые из ранних материалов. По часовой стрелке, начиная с левого верхнего угла: череп 5 из Сима-де-лос-Уэсос в горах Атапуэрка, Испания; череп взрослого неандертальца из Амуда, Израиль; череп 1 Джебель Ирхуд из Марокко; череп 9 Джебель Кафзех из Израиля. В масштабе. Рисунки Дона Макгрэнэгана, автор правого верхнего рисунка — Дженнифер Стеффи

Для сравнения: черепной свод, найденный в месте раскопок под названием Маба, имеет очень изящные изогнутые надбровные дуги, удивительно похожие на брови европейских неандертальцев. Статус этого образца обсуждается до сих пор. Независимо от того, каким образом все эти окаменелости будут рано или поздно классифицированы, уже в 1980-х годах виды гоминидов среднего плейстоцена, найденные в Китае, демонстрировали все признаки и многообразия, и долголетия.

Что-то похожее происходило и в Европе. В 1960 году в пещере в Петралоне на севере Греции был найден хорошо сохранившийся череп. Как и в случае черепа из Дали, его высокие и загибающиеся назад надбровные дуги и объем мозга, приблизительно равный 1200 миллилитрам, напомнили многим череп из Кабве в Замбии. К сожалению, его возраст до сих пор точно не определен, хотя, скорее всего, составляет от 150 до 250 тысяч лет. В 1972 году в пещере Араго в восточной части французских Пиреней были найдены ископаемые фрагменты лица, немного превышавшие петралонский череп по возрасту (датировка показывала 450 тысяч лет), но морфологически очень с ним схожие. Когда его сверили с вероятно совпадающей с ним черепной коробкой, данный образец продемонстрировал вероятный объем мозга между 1100 и 1200 миллилитрами. В ходе раскопок в Араго также были обнаружены несколько челюстей, найденных в глубинных археологических слоях, которые изобиловали останками животных и каменными орудиями — преимущественно довольно грубыми сколами, среди которых затесалась пара каменных топоров. Французские ученые, описывавшие гоминидов из Араго, отнесли их к Homo erectus, что в то время являлось предпочтительным обозначением ископаемых подобного типа в континентальной части Европы. Англоговорящие исследователи, с другой стороны, отдавали предпочтение выражению «архаичный Homo sapiens». Важно отметить, что окаменелости из Араго и Петралоны, как и другие им подобные, были не особенно похожи ни на Homo erectus, ни на Homo sapiens. Но этот факт, очевидно, немного значил в мире, где наука по-прежнему находилась во власти линейной синтетической теории. В конце концов, нельзя было ожидать, что промежуточное звено между двумя этими видами не могло выглядеть точно так же, как один из них, и то, какое имя вы выбирали, в значительной степени зависело от того, на кого из них найденный образец был похож меньше. Для теории синтеза имела значение только генеалогия.

Однако кем бы ни был этот гоминид, во время его существования определенно происходили интересные вещи. Прежде чем начать работать в Араго, французский археолог Анри де Аюмле раскопал стоянку гоминидов на древнем пляже в Терра-Амата на окраине Ниццы. Его команда обнаружила остатки того, что, судя по всему, было сезонным охотничьим лагерем. Его обитатели приблизительно 380 тысяч лет назад сумели построить достаточно продуманные убежища. Лучше всего из этих жилищ сохранилась похожая на хижину овальная конструкция из молодых деревьев, которые были срезаны, воткнуты в землю и собраны вместе вверху. Периметр был усилен кольцом камней, разрыв в котором с одной стороны обозначал вход. Сразу возле входа внутри находилось мелкое, выкопанное вручную углубление, содержавшее обгоревшие камни и кости животных. На тот момент это был самый ранний обнаруженный пример древнего очага, и он представлял собой первое по-настоящему убедительное свидетельство, что гоминиды могли использовать огонь.

Пара намного более ранних стоянок в Африке содержала некоторые намеки на строительство жилищ и применение огня, но все они горячо оспаривались. До совсем недавнего времени явных доказательств того, что миллион лет назад в Африке умели использовать огонь, не существовало. Немаловажным является то, что хронологически стоянка в Терра-Амата совпадает с тем временем, когда огонь стал регулярно встречаться в археологической летописи. Это отчетливо показывает, когда зависимость от огня прочно обосновалась в списке навыков гоминидов. Позднее мы сможем увидеть множество косвенных оснований верить, что применение огня могло играть ключевую роль в жизни гоминидов намного раньше, но что касается вещественных доказательств, то именно Терра-Амата находится в ключевой временной точке или по крайней мере рядом с ней.

И все же даже в начале 1970-х годов такие стоянки, как Араго и Терра-Амата, не были самыми ранними свидетельствами присутствия гоминидов в Европе. Фрагмент челюсти из Мауэра, найденный Отто Шетензаком задолго до этого, датировался возрастом более чем 500 тысяч лет (проведенное недавно абсолютное датирование, хоть и никем не принятое, показало 600 тысяч). Еще раньше были организованы археологические раскопки, в ходе которых были обнаружены примитивные каменные инструменты, хоть позже и выяснилось, что на самом деле они не документировали самое раннее присутствие гоминидов в Европе. Мы доберемся до этого вопроса позже, но в то время всем казалось, что гоминиды покинули свой родной континент — Африку — достаточно поздно. Самым ранним надежным доказательством присутствия гоминидов за пределами Африки является место раскопок в Израиле под названием Убедил, где были найдены каменные топоры возрастом чуть более миллиона лет. Столь внушительный возраст представлялся чем-то вроде аномалии, ведь в Европе каменные топоры появились достаточно поздно (и были абсолютно неизвестны в Восточной Азии). Но тем не менее это было довольно убедительное доказательство того, что к тому времени производители этих топоров путешествовали за границы Африки, где данная технология появилась более чем на полмиллиона лет раньше.

Настолько же неполноценно было понимание того, как, где и когда производство орудий путем скалывания куска камня до получения осколка определенной формы стало более аккуратным. Было известно, что в какой-то неустановленный момент времени создатели каменных инструментов начали бережно придавать форму камню-заготовке перед раскалыванием, чтобы один последний удар отделил от него осколок, который потом легко можно было доработать до готового инструмента — наконечника, скребка или даже тонкого топора. Огромным преимуществом этого приема было то, что полученный осколок имел режущий край по всему периметру. Как всегда, старые инструменты продолжали использоваться (особенно в регионах, где камень хорошего качества не был широко доступен) параллельно с более новыми, начавшими появляться приблизительно 300 тысяч лет назад. Новый подход должен был означать, что качественные материалы стали важны как никогда и производители инструментов начали беречь их, затачивая и в процессе дорабатывая форму, размер и предполагаемое предназначение. В 1970-х годах было известно лишь несколько мест раскопок, представлявших собой ранние очаги подобного промысла, так называемого среднего палеолита в Европе и среднего каменного века в Африке. Но уже тогда было понятно, что процесс перехода от производства простых каменных топоров к «заготовкам» не был гладким и непрерывным и появление нового способа работы не было связано с развитием какого-либо нового отличного от других вида гоминид.

Кроме того, время окончания среднего палеолита также подвергалось сомнению. Эта неопределенность была во многом связана с тем, что примерно между 44 и 40 тысячами лет назад в западноевропейской археологической летописи возникла шательперонская культура. Возникшая между мустьерской культурой неандертальцев и ориньякской культурой первых современных людей, пришедших в Европу, шательперонская культура сочетала в себе черты обеих традиций и оставила свои следы в небольшом количестве раскопов во Франции и Испании. В частности, шательперонский набор каменных инструментов содержал большое количество длинных тонких «лезвий», характерных для культур кроманьонцев. Во французском раскопе Гротт-дю-Ренн у Арси-сюр-Кюр были найдены явно декоративные аксессуары, сделанные из костей и рогов; изначально их отнесли к шательперонской культуре, хотя сейчас эта взаимосвязь вызывает очень серьезные сомнения. Долгое время биологическая принадлежность творцов шательперонской культуры оставалась неизвестной, но в 1979 году во французском шательперонском раскопе под названием Сен-Сезер была найдена окаменелость, перевесившая чашу весов в сторону неандертальцев, а окончательно вопрос решился, когда неандертальские ископаемые фрагменты обнаружились также в Арси. Шательперонская культура, очевидно, была скорее лебединой песней неандертальцев, чем первой ласточкой верхнего палеолита. Но существует и другая версия, основанная на том, что в некоторых раскопах четко выраженная мустьерская культура залегала прямо поверх шательперонских слоев. Здесь определенно присутствует какая-то загадка. В свете недавних молекулярных открытий стало возможным предполагать, что шательперонская культура была результатом краткого эпизода взаимопроникновения культур неандертальцев и кроманьонцев, но, если это так, конкретные обстоятельства этих событий продолжают скрываться во мраке тайны.

В любом случае главными специалистами по изготовлению инструментов из заготовок были неандертальцы, чья летопись значительно разрослась в течение второй половины XX века. В 1976 году затылочная часть черепа, однозначно принадлежавшая неандертальцу, была найдена в мустьерском раскопе в Бьяш-Сен-Ва на севере Франции. Датированная примерно 175 тысячами лет назад, это была самая старая известная явно неандертальская окаменелость, хотя немецкие фрагменты, описанные Францем Вайденрайхом перед началом Второй мировой войны, вполне могут продлить неандертальскую летопись до 200 тысяч лет. Но это был только сам биологический вид. Большая группа видов, к которой принадлежит Homo neanderthalensis, на самом деле обитала на территории Европы намного дольше этого. В начале 1990-х годов группа испанских исследователей описала несколько черепов из раскопа под названием Сима-де-лос-Уэсос («яма с костями») в Атапуэрке на севере Испании. У этих ископаемых было очень много неандертальских черт, хотя их набор и был неполным. Иными словами, перед исследователями были предки неандертальцев. Долгое время эти более ранние виды ошибочно относились к Homo heidelbergensis Шетензака; но с тех пор, как это предположение было опровергнуто, они пребывают в таксономическом забвении.

Два десятка лет раскопок в «яме костей», которая находилась на дне вертикальной шахты в глубине большой известняковой пещеры, произвели на свет фрагментарные останки примерно 28 особей обоих полов и всех возрастов. Это было самое большое количество останков вымерших видов гоминидов, найденных в одном месте. Каким образом эти кости скопились там, обсуждается до сих пор, хотя некоторые ученые, работавшие на этом раскопе, считают, что тела этих людей были сброшены в яму их сородичами после смерти. Останки гоминидов в Симе сильно перемешались между собой, а также с костями животных, в частности пещерных медведей, и среди них обнаружился только один-единственный артефакт — красивейший кварцевый топор прекрасной формы, практически не использованный. Исследователи воспринимают его как церемониальный объект, которому владельцы придавали такое же символическое значение, какое могли бы придавать современные люди (хотя лично у меня есть сомнения насчет этой теории). Возраст костей из Симы также является предметом споров, хотя предполагается, что им всем около 430 тысяч лет.

В 1961 году году японские исследователи нашли практически целый скелет молодого мужчины-неандертальца с самым большим объемом мозга (1740 миллилитров) из известных на то время ископаемых материалов. Находка была сделана в пещере Амуд в Израиле. Использовав метод термолюминесценции, ученые определили его возраст — более 50 тысяч лет. Скелет с аналогичными пропорциями был обнаружен в 1983 году в Кебаре. На долю 1960-х годов тоже перепало открытий. В Джебель-Ирхуд в Марокко были найдены два черепа и нижняя челюсть подростка. Сегодня считается, что им более 160 тысяч лет. Оба черепа имели объемы от 1300 до 1400 миллилитров, то есть уже практически в пределах современной нормы. Найденные рядом с мустьерскими каменными инструментами, они изначально были ошибочно идентифицированы как африканские неандертальцы. Несмотря на явные отличия, гоминиды из Джебель-Ирхуд не так давно сравнивались с образцами из Израиля, включая окаменелости из Скю, и останки, найденные в раскопе под названием Джебель-Кафзех неподалеку от Назарета. Впервые раскопанный в 1930-х, а затем повторно в 1960-1970-х годах Кафзех обнаружил несколько захоронений мустьерской культуры, содержавших скелеты разных возрастов и степени целостности. Два из них, включая скелет взрослого человека Кафзех 9, очевидно относятся к Homo sapiens, в то время как остальные — нет. Например, череп, известный как Кафзех 6, имеет очень большой объем мозга — 1658 миллилитров, но анатомическое соотношение лица и черепной коробки крайне нетипично для современного человека. И, несмотря на это, большинство палеоантропологов удовлетворились тем, что отнесли всех гоминидов из Кафзеха к Homo sapiens, бормоча себе под нос о том, как «архаичны» некоторые из них.

Другие регионы Африки также дарили миру важные новые находки. Например, пещеры в Клезис-Ривер-Маус на юге континента произвели на свет очень фрагментарные, но современные на вид останки, датируемые средним каменным веком. Некоторые из них могут иметь возраст до 120 тысяч лет и представляют собой наглядные свидетельства каннибализма. Они производят намного более современное впечатление, чем более старые на вид кости лица, найденные во Флорисбаде в сердце Южной Африки в 1930-х годах. В Бордер-Кейв, на границе Южной Африки и Свазиленда, был обнаружен череп Homo sapiens, возраст которого может составлять 90 тысяч лет. В это же время в 1973 году в ходе раскопок на озере Ндуту в Танзании обнаружился характерный фрагмент черепа в возрасте от 200 до 400 тысяч лет, скорее всего являющийся приблизительным современником и черепа из Кабве, и черепной коробки, найденной 20 годами ранее в Салданье на юго-западном побережье Южной Африки. Образцы из Кабве и Салданьи весьма похожи как друг на друга, так и на череп Бодо, найденный Джоном Кальбом, однако череп Ндуту, вероятнее всего, принадлежит к другому виду. Эти и многие другие находки проливают свет на то, насколько огромный интерес к исследованию эволюции человечества обнаруживался по всему Старому Свету в процессе исследования позднего плейстоцена на исходе XX века, несмотря на все попытки скрыть этот интерес под тенденцией втискивать все находки в общие рамки Homo sapiens. Но в очередной раз всеобщее внимание было захвачено развитием событий в Кении и Эфиопии.

Основываясь на некоторых фактах, мы можем предположить, что к этому моменту значительную часть рациона гоминидов составляла падаль. Главной причиной для этого стало увеличение объема мозга гоминидов, начавшееся как раз в период жизни мальчика из Нариокотоме и требовавшее больших энергетических затрат. Вес мозга современного человека составляет всего 2% от общей массы его тела, но при этом головной мозг потребляет 20% всей получаемой нами энергии. За такой малый пробег приходится платить, и наилучшая валюта для этого животные жиры и белки. Однако переход на эту валюту не был легким, так как связанная с ними смена среды предполагала существенные физиологические изменения. Жизнь на открытых равнинах под лучами тропического солнца привела к утрате гоминидами густой шерсти, покрывающей кожу обезьян, и к возникновению механизмов терморегуляции, в частности потоотделения. До тех пор пока у гоминидов имелся доступ к воде, потоотделение позволяло им передвигаться под палящим солнцем практически без остановок и передышек. Более слабым потенциальным жертвам гоминидов подобное было недоступно. Эта способность в конце концов привела к возникновению у гоминидов совершенно новой формы охоты. Они гнали свою добычу с небольшой скоростью, но достаточно долго, чтобы она успела утомиться под воздействием тепловой нагрузки. Вне зависимости от того, насколько быстро животное может двигаться при обычной температуре, если его организм перегревается, оно не способно бежать дальше. Одним из самых существенных недостатков бипедальности была потеря скорости, но в этом новом стратегическом плане главную роль играла не она, а выносливость. Умение развивать большие скорости на пересеченной местности, полной хищников, было связано с большими рисками: одна вывихнутая лодыжка тут же превращала беспощадного охотника в беззащитную жертву.

Тем не менее исторически гоминиды были вегетарианцами, и превращение во вторичных хищников давалось им с трудом. Например, наши родственники-шимпанзе иногда охотятся на колобусов или молодых кустарниковых свиней, но при этом ими движут скорее социальные мотивы, чем голод. Одной из причин этого может служить тот факт, что приматы в целом плохо переваривают мясо. Для существа (вроде нас), у которого отсутствует специализированный пищеварительный тракт хищников, существует только один эффективный способ получения энергии из животных жиров и белков — термическая обработка. Готовка почти всегда делает питательные вещества в продуктах легче перевариваемыми и усваиваемыми. Кроме того, она убивает токсины, которые быстро накапливаются в тушах животных, разлагающихся под тропическим солнцем. Это делает сбор падали куда более привлекательным занятием. Преимущества готовки настолько велики, что приматолог Ричард Рэнгем в своей недавней книге «Зажечь огонь» утверждает, будто именно способность управлять огнем и готовить пищу позволила ранним Homo заселить саванну. Более того, огонь давал некоторую степень защиты от равнинных хищников, в особенности ночью (хотя, с другой стороны, и мог привлечь нежелательное внимание).

Несмотря на то что аргументы в пользу раннего использования огня кажутся довольно убедительными, они, к сожалению, не подтверждаются эмпирическими свидетельствами. Первое доказательство применения огня было обнаружено в Южной Африке на месте раскопок поселения возрастом всего около одного миллиона лет. А очаги так и вовсе вошли в быт гоминидов около 400 тысяч лет назад. Возможно, проблема состоит в том, что следы огня плохо сохраняются. В таком случае будущие технологические разработки, возможно, смогут обнаруживать их чаще и в итоге прояснят этот вопрос.

Несмотря на совершенно уникальную анатомическую структуру и новый образ жизни, на который она указывала, рядом с мальчиком из Нариокотоме и останками его родичей не было обнаружено никаких материальных свидетельств, указывающих на перемены в поведении. Инструменты, обнаруженные в осадочных породах рядом с самыми ранними их окаменелостями, ничем не отличались от орудии олдувайских Homo habilis (которые, если верить анализу обнаруженных в 1986 году фрагментов скелета, имели весьма архаичное строение тела) и австралопитеков из Эфиопии. Такое отсутствие связи между видом и каменными орудиями стало привычным паттерном для археологов, занимающихся эпохой палеолита. Появление нового вида гоминидов почти никогда не сопровождалось возникновением новых видов орудий. Технологические изменения были крайне редки. Судя по всему, при возникновении изменений в среде обитания гоминиды до последнего времени предпочитали адаптировать к ней старые инструменты, а не создавать новые. Например, возникнув в одной изолированной популяции 1,78 миллиона лет назад, каменные топоры не получили широкого распространения до примерно 100,000 лет назад, когда мальчик из Нариокотоме так удачно провалился в болото.

Будучи приверженцами синтетической теории, ученые, обнаружившие мальчика из Нариокотоме, отнесли его к «ранним африканским Homo erectus». Подобный прецедент уже имел место с черепами 3733 и 3883, найденными на другом берегу озера Туркана. При этом ученые не обратили внимания на то, что череп мальчика был совершенно не похож на останки Homo erectus с Явы, равно как и на то, что во взрослом возрасте он не совпадал бы с черепами 3733 и 3883. В конце концов, всем было известно, что облик особей в рамках популяции может варьироваться. А любой вид, включающий в себя таких непохожих друг на друга существ, как мальчик из Нариокотоме и тринильский гоминид, живший на миллион лет раньше и в другом конце света, просто подтверждал эту теорию. Палеоантропологи, работавшие на озере Туркана, верили, что история на их стороне. И это было действительно так, ведь чем больше материалов уже было втиснуто в рамки одного вида, тем легче было впихнуть в него еще парочку. Незадолго до того, как написать эту главу, я встретился на конференции с двумя уважаемыми коллегами. Одному из них недавно посчастливилось найти на юге Африки большое захоронение с костями неидентифицированных и лишь примерно датированных гоминидов. Первым делом другой коллега спросил его: «Ну что, это Homo erectus?»

Эта тенденция существует по сей день. В 2004 году группа ученых под руководством Рика Поттса из Смитсоновского института обнаружила часть черепа гоминида в Олоргесаилие — месте раскопок в Кении, знаменитом частыми находками каменных топоров. Череп был чуть старше миллиона лет, имел небольшие размеры и легкое строение и существенно отличался как от черепа из Буйи, Эритрея, найденного одновременно с ним (его обнаружили итальянские ученые, предположившие, что череп принадлежал представителю промежуточной стадии между Homo erectus и Homo sapiens), так и от материалов из яванского Сагирана, датировавшихся тем же временным периодом. Более того, он не был особо похож и на другие кенийские находки, например на черепа 3733 и 3883. Тем не менее группа Поттса тут же причислила его владельца к Homo erectus.

Еще более показательные выводы были сделаны недавно, в 2007 году, группой ученых, наконец доказавших существование в восточной части озера Туркана двух параллельных линий Homo. Их доказательство состояло в части верхней челюсти с изношенными зубами, обнаруженной неподалеку от места находки нижней челюсти Homo ergaster и тоже датированной временем 1,5 миллиона лет назад. Свою находку ученые отнесли к Homo habilis — виду, который к тому моменту превратился в точно такую же «мусорную корзину», что и Homo erectus. Вторая линия была представлена очень небольшим черепом, как полагала группа, принадлежавшим Homo erectus, несмотря на то что у него отсутствовали все те основные черты, по которым его можно было бы сравнить с останками яванских представителей того же вида. Второй вывод ученых был особенно ироничным, так как, с одной стороны, группа считала своим главным достижением обнаружение доказательств видового разнообразия (двух видов Homo, сосуществовавших в Восточной Туркане!). С другой же стороны, второй череп можно было идентифицировать как Homo erectus только в том случае, если бы Homo erectus действительно являлся единственной промежуточной стадией человеческой эволюции, распространенной по всему Старому Свету и имеющей множество разновидностей. По сути, ученые доказали то, что сами пытались опровергнуть!

Через год после того, как был обнаружен мальчик из Нариокотоме, в осадочных породах к югу от места его захоронения был найден еще один гоминид, вернее, череп массивного австралопитека без зубов. Находку возрастом 2,5 миллиона лет прозвали «черным черепом» из-за покрывающего ее темного налета. Будучи почти на полмиллиона лет старше других массивных австралопитеков, знаменитых своими плоскими лицами, этот гоминид имел достаточно выдающуюся вперед челюсть (пускай она могла быть и короче, чем показано в современной реконструкции). Несмотря на свои явные отличия, находка была сначала классифицирована как Australopithecus boisei, но вскоре ученые пришли к выводу, что она заслуживает собственного вида. Что это будет за вид, пока неясно, и в настоящий момент существует негласная договоренность связывать «черный череп» с небольшой челюстью без зубов, найденной Камилем Арамбуром и Ивом Коппенсом в Омо в 1968 году (хотя подобная аналогия и кажется странной). Если это предположение верно, то образец из Западной Турканы можно отнести к виду Australopithecus (или Paranthropus) aethiopicus. Тем не менее, несмотря на некоторые нестыковки, эти образцы и некоторые другие фрагменты из Омо доказывают существование отдельной массивной филогенетической ветви гоминидов 2,8 миллиона лет назад.

Пока в Кении происходили все вышеописанные события, Эфиопия тоже не оставалась в стороне как на политическом, так и на палеонтологическом фронте. После свержения императора Хайле Селассие в 1974 году в стране начались жестокие массовые беспорядки, приведшие в итоге к воцарению военного диктатора. Это было нестабильное время, в течение которого страна придерживалась отчетливо антиамериканского курса. Между палеоантропологами тоже развернулась борьба за доступ к афарским гоминидам и местам раскопок.

Сверху: «черный череп» KNM-WT, принадлежавший парантропу эфиопскому, Ломекви, Западная Туркана, Кения. Снизу: череп AL 444-1 из Хадара, Эфиопия, наиболее сохранившийся череп Australopithecus afarensis. В масштабе. Сверху: рисунок Дона Макгрэнэгана, снизу: адаптированное изображение из работы Кимбела et al. (2004, рисунок Иегудит Шерман)

Эта эпическая борьба, полная интриг, длилась много лет, и обе стороны совершали в ходе нее неблаговидные поступки. Я очень хорошо помню, как в 1995 году на меня публично наорали, когда я заявил, что академическая сессия во время научной конференции — не место для политических споров и обвинений в захвате чужих территорий.

В результате борьбы в 1978 году, сразу же после обнаружения еще нескольких фрагментов черепа Бодо, Джон Кальб получил приказ покинуть Эфиопию в недельный срок с запретом на последующий въезд. Он еще не успел уехать далеко, как ветеран археологии из Беркли Десмон Кларк произвел свой первый набег на Средний Аваш. Вскоре после этого Дональда Джохансона и его коллег выставили из Хадара, в то время как Кларк и его коллега по Беркли Тим Уайт формально возглавили авашские раскопки. В 1981 году эта пара сделала первое из долгого ряда открытий, включавших в себя окаменелости, сформировавшиеся за последние 6 миллионов лет. Но в следующем году из-за политического кризиса и нестабильной обстановки в Аддис-Абебе все полевые работы в Эфиопии были приостановлены.

Мораторий был снят в 1989 году, и группа из Беркли, а также Джохансон вместе со своими коллегами по Институту происхождения человека (Institute of Human Origins, или IHO) тут же возобновили раскопки на своих участках. Обе группы работали в атмосфере взаимной вражды, которая в 1994 году переросла в открытый конфликт, когда ученые из Беркли переманили на свою сторону главного спонсора IHO, сотрудников их датировочной лаборатории и главного вдохновителя Кларка Хауэлла. В результате этой стычки IHO пришлось перебраться из Беркли в Аризонский университет в Темпе. Еще сильнее подогрели вражду взаимные обвинения в захвате территорий, о которых я уже упоминал ранее. Эти обвинения в 1995 году выдвинул против IHO эфиопский студент, выступавший от имени команды из Беркли. Этот инцидент был особенно неприятным потому, что участок, о котором шла речь, располагался в восточной части Хадара, рядом со стоком реки Гона, в суровой безлюдной местности к северу и востоку от Среднего Аваша. Это место впервые было обнаружено в 1973 году Гудрун Корвинус, участницей первой афарской экспедиции, и здесь же было найдено самое старое из известных каменных орудий, датированное временем между 2,5 и 2,6 миллиона лет назад.

Думаю, всех этих фактов достаточно, чтобы понять, что палеоантропология переживала не лучшие времена. Но, несмотря на конфликты и общую напряженность, в 1990-х годах и позднее в Хадаре и Среднем Аваше продолжали обнаруживаться уникальные находки. Вернувшись в Хадар в 1990 году, группа IHO под руководством палеоантрополога Билла Кимбела нашла несколько десятков окаменелых останков афарского австралопитека, большая часть из которых была несколько старше материалов, обнаруженных в 1970-х годах. Гордостью археологов стали два фрагментарных, но подлежащих восстановлению черепа возрастом 3 миллиона лет. Один из них принадлежал крупному самцу, а второй — гораздо меньшей по размеру самке. Объем мозга самца (чей череп проходит под кодовым обозначением AL 444-1) составлял 550 миллилитров, то есть превышал расчетные параметры для афарского австралопитека, хотя и оставался в границах возможного для австралопитеков в принципе. Однако сама особь была настолько велика, что ученые сделали вывод об увеличении параметров этого вида с течением времени. Лицо AL 444-1 было достаточно массивным и выдающимся вперед, но вот зубы никак нельзя было назвать огромными по сравнению с черепом. Они соответствовали базовым пропорциям, зафиксированным ранее в палеонтологической летописи.

Не меньший интерес представляла собой находка, обнаруженная в верхнем слое археологического раскопа в Хадаре. Это была часть нёба, датированная временем 2,3 миллиона лет назад и принадлежавшая очень раннему представителю рода Homo. При ее идентификации учитывались обнаруженные рядом каменные орудия олдувайского типа. Тем не менее образец имел очень крупные жевательные зубы, что сближало его скорее с афарским австралопитеком, чем с любым видом из рода Homo.

Тем временем бесплодные земли Среднего Аваша тоже давали свой урожай окаменелостей — пускай и не такой богатый, как в Хадаре, зато охватывающий больший временной отрезок. В плотном куске осадочных пород, нечаянно открытом археологами при раскопках, обнаружились кусочки и фрагменты костей гоминидов в возрасте от 0,16 до 5,8 миллиона лет. Экспедиция Джона Кальба нашла череп Бодо (тогда датировавшийся временем 350 тысяч лет назад) еще в 1976 году, а группа из Беркли во время своей первой вылазки в 1981 году обнаружила совсем рядом с местом прошлой находки фрагменты черепа второго гоминида. Кроме того, команда Кларка нашла в местности под названием Мака, расположенной немного южнее, бедренную кость гоминида возрастом 3,4 миллиона лет, а рядом, в Белодели, осколки еще более старого черепа. Затем в результате отзыва разрешений на проведение раскопок работы были приостановлены на девять лет. После их возобновления в 1990 году в Маке были найдены хорошо сохранившаяся нижняя челюсть и несколько других фрагментов. Все они были приписаны афарским австралопитекам.

В 1994 году Кларк и его коллеги также сумели уточнить датировку для черепа Бодо. Она оказалась на удивление старой — 600,000 лет. Более того, они заявили, что породы, в которых был обнаружен череп, также содержали следы олдувайских стоянок, самых древних из известных человечеству. Однако в следующем же слое были найдены каменные топоры, что наводило на мысли, не была ли олдувайская культура в Бодо на самом деле ашельской, только без топоров. Это предположение отражает сложности, испытываемые учеными при классификации технологий, ведь при смене культур старые техники достаточно долго сосуществовали вместе с новыми.

Описывая череп Бодо в 1978 году, группа Кальба выяснила, что он имеет наибольшее сходство с черепом из Кабве в Замбии, а также с черепной коробкой, найденной в 1959 году в греческой Петралоне и датированной крайне неточно. Но вместо того, чтобы объединить все эти находки в одну формальную группу, ученые продолжали настаивать на том, что окаменелости из Эфиопии каким-то образом показывали «переходное состояние между Homo erectus и Homo sapiens», существование которого в то время воспринималось как что-то само собой разумеющееся. Палеоантропологами, работавшими в Среднем Аваше, руководил Тим Уайт, учившийся еще у Милфорда Уолпоффа и ставший еще более ярым противником теории нескольких линий человечества, чем его наставник. Уайт или его группа с готовностью выступили против своих предшественников. Каждая окаменелость, найденная в Среднем Аваше, занимала свое место в постепенной градации от самых примитивных гоминидов до ранних Homo sapiens.

Следующие находки в Среднем Аваше были обнаружены в более старом слое отложений, чем в Бодо. В 1992 году археологи нашли фрагменты челюсти с подозрительно узкими молярами в месте под названием Арамис, датируемом временем 4,4 миллиона лет назад. Находке присвоили имя Australopithecus ramidus (впоследствии измененное на Ardipitecus ramidus). Чуть позже неподалеку был обнаружен и хрупкий разломанный скелет, явно соответствовавший той же форме, а рядом с ним — останки еще нескольких особей. Судя по всему, скелет, который ласково назвали Арди (см. рисунок далее), принадлежал самке, жившей в достаточно густом лесу. Вес Арди оценивался примерно в 110 фунтов, то есть она была тяжелее Люси. Между ними существовали и другие отличия, в первую очередь разница в возрасте в миллион лет. Реконструкция показала, что Арди имела небольшой череп объемом менее 350 миллилитров. Однако ее клыки были укороченными, что типично для гоминидов, а расположение большого затылочного отверстия, равно как и не вполне достоверная реконструкция таза, указывали на прямохождение. С другой стороны, плоские ступни Арди имели отставленные большие пальцы, предназначенные для хватания. Исследователи из Среднего Аваша заключили, что она проводила часть времени на деревьях, а часть — на земле, но при этом у Арди не имелось никаких поддерживающих скелет структур, что довольно странно для такого тяжелого существа, явно не бегавшего по легким веточкам. Итак, Арди была настоящей загадкой.

Реконструкция значительно фрагментированного скелета ARA-VP 6/500, принадлежавшего Ardipitecus ramidus из Арамиса, Эфиопия. Будучи наиболее полным скелетом раннего гоминида, этот образец демонстрирует ряд необычных характеристик, таких как отстоящий палец ноги. Из личного архива палеохудожника Джея Маттернеса. Защищено авторским правом

В 2001 и 2004 годах сроки существования ардипитека были расширены путем отнесения к этому роду фрагментов и осколков, найденных в различных местах и датированных временем между 5,2 и 5,8 миллиона лет назад. Не было никакой возможности доказать их принадлежность к одному виду гоминидов, поэтому изначально они были отнесены к новому подвиду Ar. ramidus, а затем в 2004 году для них был создан новый вид Ar. kadabba. Большинство из этих останков представляло собой отдельные зубы, среди которых встречались и весьма острые клыки, но самой молодой из них являлась кость пальца ноги, обладавшая одновременно и обезьяньими и человеческими характеристиками.

Существовали и другие претенденты на статус «самого раннего гоминида», которые готовы были помериться древностью с материалами из Аваша. Одним из них был Orrorin tugenensis, названный так в 2001 году Мартином Пикфордом и Брижит Сеню из Коллеж де Франс. Единственными свидетельствами существования орро-рина были несколько фрагментов челюсти и бедренных костей, найденные за год до этого в Северной Кении. Сточенные резцы и широкие моляры оррорина датировались 6 миллионами лет назад и совершенно очевидно принадлежали древнему гоминиду. Что касается частично сохранившегося тела бедренной кости, то утверждалось, будто его строение указывает на бипедальность. Описывая свои находки, французские ученые выделили ардипитека в отдельную гоминоидную ветвь, приведшую в итоге к появлению шимпанзе. Они также предположили, что генеалогическая линия гоминидов достаточно рано разделилась на две части — одна через оррорина привела к возникновению Homo, а вторая, включавшая в себя австралопитеков, стала тупиковой ветвью. Естественно, что группа, работавшая в Среднем Аваше, не поддержала эту теорию и усомнилась даже в том, что кенийский кандидат хоть чем-то отличался от их эфиопского гоминида.

Другим претендентом на звание самого раннего гоминида был Sahelanthropus tchadensis, представленный черепной коробкой и несколькими фрагментами нижней челюсти, обнаруженными еще одной французской командой в Чаде в 2002 и 2005 годах. По оценкам ученых, возраст этих останков составлял 6-7 миллионов лет и приближался скорее к дальней точке этой шкалы. Удивительным было и место обнаружения этой находки — в 1500 милях к востоку от Восточно-Африканской рифтовой долины, в которой были найдены все прочие останки гоминидов в Северном полушарии. Еще в 1980-х годах Ив Коппенс произвел сенсацию со своей теорией, которая точно увязывала начало хождения ранних гоминидов на двух ногах с изменениями в окружающей среде. Идея состояла в том, что в эпоху миоцена ландшафт долины имел куполообразную форму с подъемом по оси с севера на юг. Таким образом, ее восточная часть оказывалась областью дождевой тени. В результате этого Западная Африка оказалась покрыта влажными тропическими лесами, полными обезьян, в то время как область к востоку от равнины постепенно высыхала, покрывалась низкорослой растительностью и превращалась в саванны, где зарождающимся гоминидам требовалось ходить на двух ногах. Место обнаружения сахелянтропа полностью противоречило этой красивой идее, хотя первый удар по ней был нанесен еще в 1995 году обнаруженной в Чаде челюстью австралопитека возрастом 3,6 миллиона лет. Новому гоминиду было присвоено название Australopithecus bahrelghazali, но его часто сравнивали с афарским австралопитеком.

Поначалу сахелянтроп заставил задуматься многих палеоантропологов, так как он сочетал в себе «продвинутое» плоское лицо и крошечный мозг объемом до 350 миллилитров. Однако компьютерная реконструкция черепа с учетом всех найденных осколков и обломков показала, что его лицо все же сильнее выдавалось вперед, чем казалось изначально. Кроме того, в результате реконструкции стало очевидно, что большое затылочное отверстие располагалось в нижней части черепа, что указывало на бипедальность. Несмотря на то что верхние клыки сахелянтропа были довольно острыми, его зубная система в целом соответствовала представлению о ранних гоминидах. Разумеется, ни один из этих факторов не помешал Пикфорду и Сеню оскорбительно сравнивать сахелянтропа с гориллой, а авашской группе полностью игнорировать его при обсуждении происхождения человека.

Нужно сказать, что группе из Среднего Аваша и так было чем заняться. После находки в Арамисе команда Уайта начала раскопки на расположенном южнее утесе под названием «полуостров Боури». Здесь присутствовали слои, четко разделенные на три эпохи, самый старый датировался временем 2,5 миллиона лет назад. В 1999 году группа сообщила о находке частично сохранившегося черепа и других костей гоминида, которого она окрестила Australopithecus garhi. Споры о том, относятся ли эти материалы к очень похожему, но чуть более раннему виду из Хадара или представляют собой отдельную форму, идут до сих пор. Как бы там ни было, самым интересным аспектом этой находки была археология. В том же слое были обнаружены кости млекопитающих с явными следами царапин, нанесенных острыми камнями при разделке туш и извлечении костного мозга. Все это даже в отсутствие самих каменных орудий указывало на их применение. При этом единственным существом, имевшим возможность разделать туши животных, а также питавшимся мясом, был австралопитек. Более того, Боури и расположенное поблизости место раскопок под названием Гона относились примерно к одному и тому же временному периоду, а в Гоне было найдено множество олдувайских орудий. Собрав все эти факты воедино, группа из Беркли заявила, что отныне умение создавать каменные орудия не может считаться отличительной чертой рода Homo (хотя по крайней мере с философской точки зрения они все еще придерживались идеи, что их новый гоминид мог быть нашим прародителем).

Окаменелости, действительно принадлежащие роду Homo, были найдены в Боури несколько выше, в месте под названием Дака, датированном одним миллионом лет назад. В публикации 1992 года свод черепа из Даки был ожидаемо приписан Homo erectus, хотя казался не похожим ни на одну из яванских находок. Впрочем, насколько мне известно, он все время находился в распоряжении группы из Беркли, которая не подпускала к нему других ученых, так что разобраться в этой загадке было довольно сложно — хотя многие пытались, и не раз. В 2002 году мы с моим коллегой Джеффри Шварцем посетили Национальный музей Эфиопии в Адддис-Абебе, вооруженные письмом от Министерства культуры страны, на основании которого нам разрешалось взглянуть на образец из Даки и останки других гоминидов из Среднего Аваша. Но техник, отвечавший за сейф с окаменелостями, отказался его открывать, и ни один из его начальников, включая даже старшую администрацию, не посмел оспорить его решение. Судя по всему, за этим отказом стояла весьма влиятельная поддержка. Тем не менее, основываясь только на данных, опубликованных группой Уайта, Джорджио Манци из Университета Рима и двое его итальянских коллег в 2003 году написали работу, в которой утверждали, что череп из Даки и другие африканские материалы были крайне не похожи на восточно-азиатских Homo erectus. Судя по фотографиям, череп из Даки также существенно отличался и от черепа из Буйи, найденного одновременно с ним в эритрейской части Афара к северу и востоку от Среднего Аваша. Как бы там ни было, до сих пор ни один палеоантрополог не имел возможности сравнить эти две окаменелости.

Еще выше в отложениях Боури, рядом с деревней Херто, авашская команда обнаружила вторые самые старые из известных останков Homo sapiens (первые по возрасту окаменелости современного человека были найдены в Кибише Ричардом Лики за 30 лет до этого и в 2005 году отнесены ко времени 195 тысяч лет назад). Кости из Херто имели возраст около 160 тысяч лет или немногим менее и представляли собой черепа двух взрослых особей (один достаточно полный) и череп ребенка. Уайт и его коллеги заключили, что найденные ими гоминиды отличались от неандертальцев, живших в одно время с ними, хотя в этом выводе не было ничего удивительного. Чтобы обозначить некоторое отличие своих находок от всех современных им человеческих популяций, они дали им собственное подвидовое имя — Homo sapiens idalty (от афарского слова, означающего «старейший»). Этот вид, по их словам, «вероятно, являлся прямым предком анатомически современных людей». Авашская группа также указывала на то, что находка из Херто представляла собой убедительное свидетельство эволюции человека в Африке. Таким образом, опровергалась гипотеза Милфорда Уолпоффа (вдохновленная идеями Вайденрайха) о «мультирегиональной» эволюции, к которой мы еще вернемся позже.

Любопытно, что на черепе ребенка были обнаружены следы порезов, аналогичные тем, которые Уайт заметил на черепе Бодо. Это означало, что после смерти его тело разделали. Более того, череп был странно отполирован, как если бы его долго носили в сумке, например, из религиозных соображений. Ритуальное поведение является характеристикой современного человека, но археологические находки рядом с костями гоминидов из Херто не указывали ни на какие поведенческие изменения по сравнению с предшественниками. Совсем наоборот, среди артефактов из Херто были обнаружены одни из самых старых в Африке каменных топоров.

Противостояние Хадара и Среднего Аваша закончилось в 1999 году, когда Зерай Алемсегед из Калифорнийской академии наук начал раскопки в Дикике — безлюдном районе, находившемся на противоположном от Хадара берегу реки Аваш. Осадочные породы здесь были более или менее идентичны тем, которые находились на другой стороне долины, и ландшафт здесь был точно таким же — леса, переходящие в заросли кустарников, между которыми вились притоки реки, впадающие в древнее озеро. В ходе второго года раскопок здесь был обнаружен великолепно сохранившийся скелет ребенка Australopithecus afarensis. Эта маленькая девочка, которой дали прозвище Селам («мир» по-афарски), жила 3,3 миллиона лет назад (то есть за 120 тысяч лет до Люси) и умерла в возрасте чуть старше трех лет. Чтобы определить это, исследователи применили более усложненную методику датировки зубов, использовавшуюся ранее при анализе мальчика из Нариокотоме. Очевидно, что Селам передвигалась на двух ногах, но ее лопатки были похожи скорее на кости гориллы, чем человека. Молодые гориллы почти все время проводят лазая по деревьям, и, как показали исследования, юная Селам мало от них отличалась в этом отношении. Ранее на основании костей взрослых афарских австралопитеков ученые уже делали предположения, что эти гоминиды проводили часть жизни на земле, а часть — на ветвях деревьев. Теперь же у них в руках оказалось убедительное доказательство этой гипотезы. Удивительно, но в скелете Селам также сохранилась подъязычная кость — единственная твердая часть голосового аппарата гортани. Она выглядела очень похожей на обезьянью, что подтверждало наличие у афарских австралопитеков соответствующих вокальных способностей.

Археологические находки в Дикике тоже были достаточно необычными. До этого момента самые ранние каменные орудия были обнаружены в Гоне и насчитывали 2,6 миллиона лет. Однако отложения в Дикике были куда старше, и местные исследователи были поражены, обнаружив кости млекопитающих возрастом 3,4 миллиона лет, носившие следы царапин. Судя по всему, когда-то тела этих животных были разделаны с использованием острых каменных осколков. Археологи направили все усилия на поиски орудий, аналогичных инструментам из Гоны, но до сих пор ничего не обнаружили. Существует предположение, что австралопитеки из Дикики могли разделывать туши животных с помощью острых камней, образовавшихся естественным образом. К примеру, они могли заостриться в реке за счет соприкосновения с камнями на берегу. Другая версия гласит, что отметки, похожие на порезы, могли оставить острые копыта животных, проходивших по останкам. Однако исследователи Дикики считают, что этот вариант можно исключить.

Дикикская находка заставила команду из IHO, работавшую на другом берегу в Хадаре, заново пересмотреть свои коллекции животных останков на предмет порезов. До сих пор ничего подобного найдено не было. Однако существует и еще одна серия доказательств, указывающих на возможность того, что австралопитеки и в Дикике, и в Хадаре употребляли в пищу мясо мертвых животных.

Уже некоторое время палеоантропологам известно, что все, что мы едим, оставляет химический след в наших твердых тканях, то есть в костях и зубах, которые при удачном стечении обстоятельств могут стать окаменелостями. В случае с австралопитеком особое внимание уделялось соотношению стабильных изотопов углерода, показывающих, являлся ли обладатель костей плодоядным (то есть предпочитал ли питаться частями большинства деревьев или кустов — это называют метаболическим путем СЗ) или травоядным (то есть питался ли он тропическими травами и осокой, в которых содержится изотоп С4). Если при анализе костей гоминида будут обнаружены изотопы С4, это будет означать, что он употреблял в пищу мясо травоядных животных.

Первичный анализ южноафриканских австралопитеков показал очень высокий уровень С4, что указывало как минимум на всеядность гоминидов даже в отсутствие каменных орудий. Помимо растительной пищи, в их рацион входили ящерицы, насекомые, членистоногие и детеныши антилоп. Для сравнения, современные обезьяны, живущие на открытых равнинах, имеют более высокую концентрацию СЗ. Недавние исследования восточно-африканских гоминидов показали, что переход от пищи, богатой СЗ, к продуктам, содержащим С4, произошел примерно 4 миллиона лет назад. В частности, анализ афарских австралопитеков из Хадара и Дикики выявил значительное количество компонентов С4 в их рационе. Концентрация могла меняться в зависимости от образца, но ее средний уровень со временем оставался постоянным. Возможно, Australopithecus afarensis отказался от пищи своих предков, типичной для лесных обитателей, и переключился на равнинные кормовые ресурсы. До сих пор непонятно, как такой переход мог способствовать развитию активной охоты, или собирательства мелкой добычи, например членистоногих, или поиска падали, или всех этих навыков, вместе взятых. Тем не менее что-то явно произошло, и это подтверждается царапинами на костях из Дикики.

Еще одни независимые раскопки проводились в Афаре с 2004 года Иоханнесом Хайле-Селассие, сегодня работающим в Кливлендском музее естественной истории. В 2005 году его команда обнаружила в районе Ворансо-Милле к востоку от Хадара посткраниальный скелет крупного гоминида, отнесенного к Australopithecus afarensis.

Этот австралопитек (скорее всего, мужнина), живший 3,6 миллиона лет назад, еще раз привлек внимание ученых к вопросу большой вариативности размеров отдельных особей в рамках его вида. Кроме того, он имел достаточно пропорциональные параметры тела — его задние конечности были длиннее передних по сравнению с обезьянами, но короче по сравнению с человеком. Группа Хайле-Селассие несколько недооценила приспособленность своего гоминида к лазанью по деревьям, проявлявшуюся в строении верхней части грудной клетки и передних конечностей, что не было неожиданностью, учитывая тогдашний исторический контекст. Тем не менее, несмотря на то что часть лопатки гоминида из Ворансо оказалась отломанной, строение оставшихся фрагментов этого элемента указывает на наличие у него способности лазать по деревьям, существование которой предполагала и группа из Дикики.

В это же время в Кении тоже делались важные открытия. Еще в 1960-х годах палеонтолог из Гарварда Брайан Паттерсон нашел в месте под названием Канапои к юго-западу от южной оконечности озера Туркана верхнюю часть локтевой кости гоминида, возраст которой составлял 4 миллиона лет. В течение долгого времени этот район оставался заброшенным, пока в середине 1990-х годов Мив Лики, жена Ричарда, обратила внимание на Канапои и на отложения примерно того же возраста в местности под названием Аллиа-Бей на восточном побережье озера Туркана. В 1995 году она и ее сотрудники дали образцам, найденным в двух этих местах, общее название Australopithecus anamensis (апат на языке туркана означает «озеро»). Большую часть собранного материала составляли зубы, но среди них встречались и достаточно хорошо сохранившиеся верхние и нижние челюсти и, что самое важное, верхние и нижние части больших берцовых костей. Все эти находки были куда больше похожи на останки Australopithecus afarensis, чем на ардипитека — старейшего из известных на тот момент гоминидов. Поэтому Лики и ее коллеги заключили, что перед ними находится предок афарского австралопитека. Вскоре это заключение было подтверждено более точной датировкой окаменелых останков «озерного гоминида» — между 3,9 и 4,2 миллиона лет назад. Еще через три года, располагая большим количеством останков, группа Лики подтвердила, что их гоминид был «более примитивным», чем афарский австралопитек, и в духе господствовавших тогда теорий намекнула, что он мог занимать в генеалогическом дереве человечества промежуточное место между ардипитеком, жившим 4,4 миллиона лет назад, и более молодым Australopithecus afarensis. Впрочем, впоследствии Лики отказалась от этой мысли.

Открытие Australopithecus anamensis имело и еще один важный аспект — эта находка стала самым убедительным свидетельством бипедальности ранних гоминидов. Главную роль в определении этого сыграла часть большой берцовой кости, входящая в голеностопный сустав. Её строение указывало на то, что, когда стопа опиралась о землю, вес тела полностью переносился вниз на нее. При этом во время ходьбы колени двигались рядом друг с другом. Более того, у Australopithecus anamensis отсутствовало существенное различие в размерах клыков у самцов и самок, а эту характеристику гоминидов считал очень важной Тим Уайт. Как будто опасаясь конкуренции, авашская группа в 2006 году тоже обнаружила останки Australopithecus anamensis. Это были разрозненные фрагменты из места под названием Асса-Иссе, расположенного неподалеку от Арамиса. Датировка показала, что их возраст составлял от 4,1 до 4,2 миллиона лет. Материалы из Асса-Иссе закрепили «озерного гоминида» на позиции промежуточного звена между ардипитеком и афарским австралопитеком. Примерно в то же время хадарская группа опубликовала результаты собственного анализа и заявила о существовании единой линии развития гоминидов, постепенно изменявшейся в течение 1,2 миллиона лет и шедшей из Канапои в Аллиа-Бей, затем в Лаэтоли и, наконец, в Хадар. При этом положение ардипитека в этой хронологии оставалось неясным, а образцы из Асса-Иссе, к которым у хадарской группы, вероятно, не было доступа, попросту игнорировались. Действуя в минималистическом ключе, они выступали за «наименее ветвистое» генеалогическое древо ранних гоминидов. Они также признавали, что единственное слабое место их теории, не подтвержденное достаточно убедительными доказательствами, находилось между Аллиа-Бей и Лаэтоли, то есть между Australopithecus ammensis и Australopithecus afarensis. Более того, существовали некоторые свидетельства гетерогенности между образцами из Канапои и Аллиа-Бей, не говоря уже о гоминидах из Хадара, в отношении которых все еще велись активные споры.

Но, несмотря на повсеместное линейное мышление, в целостной теории развития ранних гоминидов начали появляться трещины. В 1986 году российский антрополог В. П. Алексеев применил к черепу ER 1470 видовое название Pithecanthropus rudolfensis. Этот знаменитый череп с плоским лицом был найден за 10 лет до этого и заставил многих палеоантропологов серьезно задуматься о предложенном Луисом Лики наименовании Homo habilis. Чем бы ни был ER 1470, он существенно отличался от всех других олдувайских находок, и в 1992 году Бернард Вуд, которому было поручено протоколировать все находки в Восточной Туркане, наконец-то осмелился высказать это в открытую. Если Вуд был прав, то ER 1470 требовалось новое имя и по правилам номенклатуры преимуществом обладал Алексеев. Таким странным и неоднозначным способом довольно плохо сохранившийся образец из Восточной Турканы превратился в эталон для целой новой группы — Homo rudolfensis. Постепенно эта идея стала набирать популярность, а к Homo rudolfensis начали относить все больше и больше материалов. Среди них была и нижняя челюсть возрастом почти 2,5 миллиона лет, найденная в Малави в 1991-1992 годах, и фрагмент нёба, обнаруженный в слое I Олдувайского ущелья в 1995 году и датированный временем 2,5 миллиона лет назад (пускай эта находка и была описана спустя восемь лет).

Ситуация оставалась неизменной до 2001 года, когда команда Мив Лики (кстати говоря, те же самые люди, которые еще в 1995 году заявляли, что в Восточной Туркане 1,5 миллиона лет назад одновременно проживали Homo erectus и Homo habilis) дерзко нарушила табу на создание новых родов гоминидов. Во время сезона раскопок 1998-1999 годов в Западной Туркане им стало очевидно, что 3,5 миллиона лет назад рядом с озером проживали какие-то необычные существа. Основной рассматриваемый ими образец имел код KNM-WT 40000 и представлял собой сравнительно полный череп гоминида с плоским лицом, имевший множество трещин и заполненный осадочными породами. Тем не менее череп сохранился достаточно хорошо, чтобы можно было понять, что он отличался от всех прочих материалов той же эпохи. Находка была настолько необычной, что исследователи посчитали необходимым создать для нее не только отдельный вид, но и род — Kenyanthropus platyops («плосколицый человек из Кении»). Впихнуть его в уже существующий род не представлялось возможным, даже если бы его первооткрыватели действовали по всем загадочным правилам палеоантропологии. Когда команда Лики сравнила новый череп с уже имеющимися в их распоряжении окаменелостями, он оказался больше всего похож на в равной мере загадочный, но гораздо более молодой ER 1470. Соответственно ученые отнесли его к виду Kenyanthropus rudolfensis.

Как и следовало ожидать, все это порядком раздражало Тима Уайта, который в ответ на подобные теории приводил цитату из Эрнста Майра о «невероятной путанице имен» в таксономии гоминидов (может быть, она и была актуальна в 1950-х годах, когда Майр ее писал, но явно не через полвека). Уайт даже жаловался на существование в классификации таких избыточных видовых названий, как Ardipithecus ramidus и Australopithecus garni, хотя сам же их и предложил. Кроме того, он не переставал осуждать Лики и ее коллег, заявляя, что череп KNM-WT 40000 был слишком поврежден осадочными породами, чтобы его можно было верно интерпретировать. На самом же деле, если не учитывать незначительные дефекты и отсутствие мелких деталей, череп сохранил свою базовую форму и основные параметры. Как бы плохо он ни сохранился, череп является реальностью, которую мы должны толковать систематически, а не отодвигать на второй план цветистой риторикой и обвинениями в типологии и популизме. После краткого периода неприятия большинство палеоантропологов согласились с выводами Лики — по крайней мере на то время, пока у них не появятся дополнительные материалы.

До конца 1980-х годов считалось, что гоминиды вышли из Африки примерно один миллион лет назад. Затем начали обнаруживаться признаки того, что исход из «колыбели человечества» мог произойти гораздо раньше. Несколько окаменелостей Homo erectus, найденных на Яве, оказались удивительно старыми (1,6-1,8 миллиона лет), а булыжники со сколами, обнаруженные в местности Риват в Пакистане, тоже оказались сделанными не позднее 1,6 миллиона лет назад. Окончательное доказательство раннего выхода гоминидов из Африки пришло оттуда, откуда его не ждали. Никто даже не мог предположить, что останки гоминидов могут скрываться под руинами города, стоявшего когда-то на вершине черного базальтового утеса на Кавказе, к востоку от Черного моря. Этот город назывался Дманиси и когда-то был крупным торговым центром Западной Грузии, в котором дороги из Ирана и Турции сходились в единый Великий шелковый путь. В XIV веке Дманиси разорили монголы, а в наши дни руины города начали привлекать к себе множество археологов-медиевистов. В 1991 году, раскапывая подвал под одним из домов, группа ученых с удивлением заметила окаменелые кости, торчащие из стен. Сегодня мы знаем, что возраст этих окаменелостей составлял 1,8 миллиона лет и что они стали предвестниками одной из величайших находок в палеоантропологии.

За почти четверть века, прошедшие с того времени, в Дманиси были обнаружены пять черепов гоминидов и четыре нижние челюсти, а также фрагменты трех посткраниальных скелетов, множество орудий олдувайского типа и костей разнообразных животных, часть из которых имела царапины и порезы. У четырех черепов прекрасно сохранились лица, совпадавшие с четырьмя найденными челюстями. Первой находкой в Дманиси стала небольшая челюсть с великолепным набором зубов. В соответствии с традицией и с учетом предположительного происхождения владельца этой челюсти образец изначально описывали как «раннего африканского Homo erectus». В 2000 году были описаны и сравнены с кенийским Homo (то есть с образцами ER 3733 и 3883, а также с мальчиком из Нариокотоме) еще два черепа из Дманиси, один с сохранившимся лицом, а второй — без. Как и кенийские материалы, с которыми проводилось сравнение, эти два грузинских образца были довольно не похожи друг на друга, на что вскоре указал мой коллега Джеффри Шварц. Тем не менее, так как черепа были найдены в одном месте, исследователи полагали, что они относились к одному виду. Объем мозга у гоминидов из Дманиси составлял 780 и 650 миллилитров соответственно, то есть был меньше, чем у кенийских особей.

Не успели исследователи из Дманиси опубликовать описание своих находок, как неподалеку от них был обнаружен еще один потрясающий образец. Я помню, как впервые увидел его в Тбилиси, в доме Лео Габунии — гостеприимного палеонтолога старой школы, который руководил раскопками в Дманиси и которого я посетил незадолго до его смерти в мае 2001 года. Мне казалось, что Габуния и сам не верил в то, что оказалось у него в руках, и я разделял его неверие. Перед нами была нижняя челюсть, радикально отличающаяся от той, что была найдена в Дманиси 10 лет назад. Первая челюсть была короткой и изящной, а этот образец имел большие размеры, изогнутую форму и длинные ряды зубов. Ничего удивительного для позднего миоцена, за исключением коротких клыков. В посмертной публикации Габунии, написанной совместно с французскими и грузинскими коллегами, эта находка выделяется в новый вид — Homo georgicus. К нему же авторы отнесли и более ранние находки из Дманиси. Крупная челюсть, по их мнению, принадлежала самцу, а более ранние находки — самкам. Вне зависимости от того, насколько эта необычная новая окаменелость (да и остальные, если уж на то пошло) вписывалась в род Homo, уникальность гоминидов из Дманиси не подвергалась сомнению.

Однако эта ситуация продолжалась недолго. Почти сразу же после публикации группа, работавшая в Дманиси, объявила о находке прекрасно сохранившегося черепа с челюстью. Череп принадлежал молодому человеку, имевшему легкое строение тела, короткое лицо и небольшую черепную коробку объемом 60 миллилитров, и отличался от всех известных до этого гоминидов. Однако исследователи по каким-то причинам решили, что все находки из Дманиси, включая и обладателя крупной челюсти, так или иначе относились к роду Homo erectus (или Homo ergaster) и были, таким образом, примитивными представителями рода Homo. Наибольшее сходство они имели с Homo habilis, поэтому в описании новых грузинских образцов было сказано, что они «обладают определенными чертами, сходными с Homo habilis и Homo rudolfensis и являются предвестниками появления Homo ergaster. Следующими находками, совершенными в 2002 и 2004 годах, стали череп и челюсть пожилого гоминида, которые были описаны просто как аналогичные более ранним материалам. Интересной чертой данного черепа был тот факт, что все его зубы, за исключением одного нижнего, были утрачены его владельцем еще при жизни. Судя по всему, этот гоминид сумел достаточно долго прожить беззубым (так что отверстия в челюсти от выпавших зубов успели зажить). Это означало, что члены группы поддерживали его в течение всего этого периода времени, который, вполне возможно, длился несколько лет. Вероятность становилась еще выше, если учесть, что во время жизни гоминидов из Дманиси местный климат под влиянием похолодания превращался из субтропического в умеренный, что делало животных основным источником их питания.

В 2006 году команда из Дманиси пересмотрела все свои находки и подтвердила, что, несмотря на некоторые расхождения в размерах, все они (за исключением крупной челюсти, по которой они не достигли консенсуса) принадлежали членам одной популяции, проживавшей в Дманиси около 1,8 миллиона лет назад. Сходство с Homo habilis (что бы под ним ни подразумевалось) они интерпретировали как остатки примитивных черт. Все остальные характеристики материалов позволяли отнести их к тем же Homo erectus, что были обнаружены в Кении и на Яве. В целом исследователи считали своих гоминидов представителями отдельного вида, Homo erectus georgicus, стоявшего у истоков Homo erectus. Хронология идеально совпадала с этими выводами.

Но к моменту публикации этих выводов уже взорвалась бомба, разрушающая их на корню: в 2005 году был найден череп, которому принадлежала массивная челюсть. Эта прекрасно сохранившаяся окаменелость была описана только восемь лет спустя, вероятно потому, что тогда (как и сейчас) ее было очень сложно интерпретировать. Проще говоря, она не была похожа вообще ни на какие останки гоминидов, известные науке на тот момент. Объем черепной коробки был небольшим (546 миллилитров), а сильно выдающееся вперед лицо наводило на мысли о грацильном австралопитеке. И все же это не был австралопитек, по крайней мере в том смысле, в котором этот термин применяют к африканским находкам. Я видел этот череп лишь мельком, но у меня создалось впечатление, что этот прекрасный образец не похож вообще ни на одного раннего гоминида из Африки. А раз находку нельзя было отнести к австралопитекам, она тем более не вписывалась в род Homo, хотя команда из Дманиси по каким-то причинам и заявляла, что обнаружила в нем «близкое морфологическое сходство с самыми ранними африканскими образцами Homo».

Все это приводит нас к вопросу: кого именно можно считать представителями рода Homo? Этот вопрос вовсе не так прост, как кажется на первый взгляд. Изначально наш род, каким мы его знаем, содержал лишь один вид — наш собственный — и лишь впоследствии начал разрастаться и расширять свои границы по мере нахождения все новых и новых окаменелостей. В итоге представления науки о том, из чего состоит род Homo (и чем он является), не имели под собой никаких последовательных попыток проанализировать морфологическое разнообразие палеонтологической летописи гоминидов. Единственную работу подобного рода провели в 1999 году Бернард Вуд и его бывший студент Марк Коллард. Основой для нее послужили исследования Вуда, начатые еще в 1992 году. Вуд и Коллард начали с того, что отказались от образа «человека — создателя орудий» как критерия для включения в род Homo. Затем они совершенно верно указали на то, что все роды по определению должны быть монофилетическими, то есть в группу должны включаться только виды, происходящие от конкретного общего предка. В конце концов, группы, объединенные родством, представляют собой единственные реальные группы, существующие в природе. Все прочие классификации являются произвольными. Для большинства систематиков происхождение — решающий критерий для включения вида в тот или иной род. Итак, все сводилось к общему предку.

Будучи палеоантропологами, Вуд и Коллард чувствовали себя неловко, применяя к гоминидам те же критерии, что и ко всем остальным таксонам. Основная трудность состояла в том, что по крайней мере теоретически строго монофилетический род мог объединять виды с разными адаптационными механизмами, а в палеоантропологии их было принято считать более важными, чем происхождение. По этой причине двое исследователей решили вообще отказаться от критерия происхождения и предложили определять род как группу, «чьи члены занимают одну адаптивную зону». Это было довольно странное определение, ведь, к примеру, и птицы, и летучие мыши, и насекомые умеют летать, но никому не приходит в голову включать их в один род по этому признаку. Как бы там ни было, Вуд и Коллард принялись анализировать различные варианты генеалогических деревьев гоминидов и быстро поняли, что разнообразные окаменелости, которые обычно относили к Homo habilis или Homo rudoljensis, несмотря на их сходства или различия, совершенно не вписывались в единую адаптивную группу с Homo sapiens, Homo ergaster и более поздними гоминидами из этого же рода. По сути, к роду Homo можно было отнести только тех гоминидов, чьи тела и челюсти соответствовали современным пропорциям. При этом даже в соответствии с этой формулой в роду Homo все равно оставалась высокая степень морфологического разнообразия, так как, несмотря на схожесть посткраниального скелета, черепа Homo sapiens и Homo ergaster существенно различались. В других родах млекопитающих настолько выраженных отличий обычно не наблюдается. Тем не менее группировка, предложенная Вудом и Коллардом, была достаточно удобной и компактной, а также обеспечивала монофилетичность, ведь, насколько нам известно, современные пропорции тела (в отличие от бипедальности) возникали в истории гоминидов только один раз.

Классификация Вуда и Колларда помещала Homo rudoljensis, Homo habilis и других ранних Homo в своего рода таксономический лимб (хотя в традиционном стиле палеоантропологов предпринимались попытки расширить род Australopithecus, включив все эти окаменелости в него). С другой стороны, род Homo получил более четкие границы, а значит, и достаточно практичные критерии оценки новых кандидатов на вступление в него, таких как окаменелости из Дманиси. Как отмечали сами авторы классификации, грузинские гоминиды эту проверку не прошли. Объем их мозга был невелик, и вне зависимости от того, принадлежали ли они к одном виду, общие пропорции черепов указывали скорее на родство с австралопитеками. Более того, фрагментарный скелет (к которому мог относиться новый череп) и посткраниальные останки трех других особей указывали на то, что, в отличие от мальчика из Нариокотоме и других гоминидов с Турканы, представленных лишь разрозненными костями, жители Дманиси имели крайне небольшой рост. С одной стороны, они обладали практически современными пропорциями, а с другой — у них имелись «примитивные черты». Очевидно, что окончательные выводы относительно посткраниальных скелетов из Дманиси и их места в эволюции современного строения человека еще не сделаны.

Кроме того, до сих пор неясно, относятся ли окаменелости из Дманиси к одному виду. Еще до обнаружения пятого черепа исследователи начали замечать в материалах некоторую гетерогенность, а с добавлением еще одного образца она стала очевидной. Главным (и, по сути, единственным) основанием для их объединения являлась география находок. Если бы они были обнаружены в нескольких километрах друг от друга или хотя бы в разных слоях отложений, никто бы даже не усомнился в том, что они принадлежат к разным видам. С другой стороны, геологи пришли к выводу, что отложения в Дманиси сформировались всего за несколько сотен лет. Этого времени было бы вполне достаточно для того, чтобы несколько мобильных групп разных гоминидов посетили это привлекательное место, очевидно когда-то бывшее берегом озера с пышной растительностью и обильной фауной (включая хищников, которые могли поспособствовать накоплению здесь останков гоминидов). Нет ничего необычного в том, что эти гоминиды могли принадлежать к разным видам, ведь, например, 2 миллиона лет назад вокруг озера Туркана сосуществовали целых четыре разных формы гоминидов.

С каждой новой находкой исследователи из Дманиси все больше склонялись к тому, чтобы отказаться от своей прежней теории о Homo georgicus и отнести все разрозненные останки гоминидов, оказавшиеся в их распоряжении, к Homo erectus — виду, который, как вы помните, был обнаружен на Яве и не имел с ними абсолютно никаких сходных черт. Описывая великолепный пятый череп в 2013 году, команда заявила, что «вариации в окаменелых останках гоминидов времен плиоцена и плейстоцена часто неверно интерпретируются как видовое разнообразие». Основываясь на этом утверждении, она отнесла всю коллекцию материалов из Дманиси к подвиду Homo erectus ergaster, который, разумеется, включал в себя и «ранних африканских эректусов» из Кении. Это была значительная натяжка, и не только из-за значительных морфологических различий между материалами, но и по абсолютно противоположной причине: среди живых приматов очень сложно, а то и в принципе невозможно выделить представителей одного подвида в рамках вида исключительно на основании анатомического строения черепа. Однако группа из Дманиси пошла еще дальше и создала новый субтаксон — подподвид Homo erectus ergaster georgicus, к которому отнесла все останки грузинских гоминидов.

Только палеоантропологи, традиционно не имеющие представления о достижениях систематики, игнорирующие правила номенклатуры и до сих пор следующие фундаменталистским правилам Майра, сформулированным полвека назад, могли прийти к подобным выводам, столкнувшись с таким морфологическим разнообразием, как в Дманиси. Если различия между гоминидами из Дманиси представляли собой всего лишь эпифеноменальные вариации в рамках одного подвида, то можно было полностью отбросить морфологию как критерий систематизации. Вспомним, что место расположения останков и их возраст также нельзя было учитывать при классификации. На что же могли опереться исследователи? У них не оставалось ни единого основания для сортировки разнообразных находок как в рамках крупных таксонов, так и в нижней части существующей таксономической иерархии. Какая неприятная перспектива! В настоящий момент остается лишь ждать, как палеоантропологическое сообщество отреагирует на предложение команды из Дманиси. Как бы там ни было, оно подтверждает один факт — по крайней мере в некоторых регионах мира еще существуют ученые, видящие эволюцию человека как линейный процесс, ведущий от примитивного состояния к идеалу через ряд постоянно изменяющихся видов. Вслед за Майром они до сих пор считают наивным, необдуманным и типологическим предположение о том, что морфологическое разнообразие окаменелых останков гоминидов может на самом деле быть систематическим явлением.

Чтобы точно задокументировать перемены в окружающей среде, почти наверняка оказавшие влияние на стремительную эволюцию гоминидов в эпоху плейстоцена, использовались методы измерения и калибровки, разработанные во второй половине XX века. Такие методы включали, в частности, измерение соотношения тяжелых и легких изотопов кислорода в кернах, полученных путем бурения океанского дна и ледяных шапок в Антарктиде и Гренландии. Все эти образцы содержат точные и поддающиеся интерпретации данные о состоянии окружающей среды в разные периоды, в частности об объеме полярных ледяных шапок, а значит, и о мировых температурах. Информация такого рода дает нам гораздо лучшее представление о климате прошлых эпох, чем традиционная гляциология.

Исследование кернов показало, что эпизодическое ухудшение мирового климата начало происходить уже достаточно давно, а чуть менее 2,5 миллиона лет назад на Земле началось существенное похолодание. Сегодня эта дата считается официальным началом эпохи плейстоцена (хотя многие до сих пор с ностальгией вспоминают другую временную границу — 1,8 миллиона лет назад). Начиная с этого времени мировые температуры то падали, то повышались в пределах вполне регулярных циклов длительностью 41 тысяча лет, что объяснялось циклическими изменениями в наклоне земной оси.

Упрощенное изображение кривой изменения мировых температур за последние 3 миллиона лет, построенной на основании анализа соотношения изотопов кислорода в керне из океанского дна. Рисунок Дженнифер Стеффи

Немногим более одного миллиона лет назад постоянное охлаждение океанов под воздействием антарктических ледяных шапок запустило последовательность всем известных ледниковых периодов, повторявшихся каждые 100,000 лет. В это время северные полярные льды продвигались в более низкие широты, на территорию Евразии и Северной Америки. Для Африки это означало уменьшение количества осадков и большую переменчивость климата. Но самым важным фактором для древних гоминидов было то, что эти глобальные климатические перемены не проходили гладко. Между самыми холодными годами ледниковых периодов и самыми теплыми днями межледниковья происходило бесчисленное количество температурных колебаний. Именно из-за них поздние этапы эволюции рода Homo имели место в совершенно нестабильной климатической и экологической обстановке.

Изучение кернов, равно как и результаты многочисленных исследований на суше, показывают, что кратковременные колебания климата были привычными для гоминидов, даже несмотря на то, что технологические традиции обычно существовали достаточно долго. Рассуждая о влиянии климата на развитие гоминидов (хотя, конечно, вряд ли климатические явления учитывали их удобство или потребности в физической адаптации), нужно помнить, что оно имело последствия не только для окружающей среды, но и для географии нашей планеты в целом. Колебания температур и уровня влажности заставляли зоны роста растений перемещаться на север или на юг, на возвышенности или в долины. Очертания берегов менялись с подъемом или спадом уровня моря, когда испаряющаяся морская вода, превращающаяся в снег и дождь, сначала оказывалась замороженной в ледяных шапках во время обледенений, а затем вновь оттаивала в период межледниковья. То, что когда-то было островом, могло всего через несколько тысяч лет превратиться в полуостров.

Эпоха плейстоцена создала идеальные условия для изменения биоты. В Африке климат постоянно колебался от более влажного до более сухого. Постепенное уменьшение влажности 2,8,  1,7 и 1 миллион лет назад привело к возникновению открытых пространств и существенным изменениям в фауне континента, хотя после того, как оставшиеся виды прошли «закалку» климатическими переменами, возникновение новых из них и исчезновение старых проходило уже не так явно — по крайней мере до конца плейстоцена. Эти даты также совпадают с важными событиями в истории гоминидов: 2,5 миллиона лет назад произошел важный когнитивный скачок и появились первые каменные орудия, а 1,8 миллиона лет назад возникла современная форма тела, а размеры мозга начали увеличиваться.

Соответственно, динамика развития гоминидов была необычной. Примерно 2 миллиона лет назад они начали демонстрировать гораздо более высокую частоту эволюционных инноваций, чем все остальные группы млекопитающих, в результате чего современные люди существенно более отличаются от своих предков того времени, чем все прочие организмы на Земле — от своих. Почему же, пока все остальные виды продолжали жить обычной жизнью, с гоминидами происходили такие активные изменения? Очевидно, что основанием для этого служила неустойчивая среда обитания, которая постоянно сокращала их популяцию. Но должен был существовать и дополнительный фактор, влиявший только на гоминидов Таким фактором, скорее всего, являлась материальная культура. Способностью изменять окружающую реальность с помощью культуры обладали только гоминиды, и это могло повлиять на темпы их эволюционного развития одним из двух возможных способов.

Во-первых, с течением времени метательные орудия развивались и гоминиды становились все более и более опасными хищниками. Обладание оружием, способным убивать на расстоянии, способствовало возникновению между разными группами гоминидов невиданной доселе конкуренции. Возможно, под ее влиянием у них развивались поведенческие склонности, схожие с теми, которые демонстрируют шимпанзе в сложных природных условиях — они вступают в организованные конфликты с соседними группами себе подобных. Подобное антагонистическое взаимодействие должно было запустить очень сильный механизм внутригрупповой селекции, победить в которой могли только особи, демонстрировавшие наиболее успешное поведение, а также обладавшие соответствующими физическими или умственными свойствами. Однако сложно поверить, что в ближайшее время археологическая летопись пополнится настолько, чтобы это предположение можно было проверить.

Во-вторых, наличие материальной культуры, то есть огня и, скорее всего, умения шить одежду и строить жилища, позволяло популяциям гоминидов расселяться на более широкие территории в благоприятные времена. Минусом такой экспансии было то, что популяции становились более уязвимыми для географических и демографических факторов, если (вернее, когда) условия окружающей среды ухудшались. Это приумножало изолирующий эффект фрагментации, и в этом смысле материальная культура могла становиться дополнительным фактором влияния на обновление популяции и эволюционные изменения гоминидов.

В чем бы ни была причина, очевидно одно: мозг наших вымерших предков начал увеличиваться через много столетий после того, как они переселились на открытые равнины. До этого момента эволюция гоминидов ничем не отличалась от развития любой другой успешной группы млекопитающих. Лишь гораздо позже, когда наши предки уже имели современную форму тела, возникла тенденция к росту головного мозга. А что же насчет ранних двуногих гоминидов, которые изобрели первые каменные орудия? Как мы знаем, Реймонд Дарт и его последователи связывали переход к бипедальности с их хищническим (если не сказать кровавым) образом жизни. Более поздние и здравые рассуждения привели к возникновению другой концепции. Как уже отмечалось ранее, кучи разбитых человеческих и животных костей в пещерах Южной Африки могли быть образованы не могучими охотниками, а скромными падальщиками. Этот вид деятельности прекрасно подходил австралопитекам, недавно переселившимся в новую опасную среду обитания. Не существует почти никаких свидетельств, указывающих на то, что наши предки были суровыми охотниками, какими они виделись Дарту. Но на огромных просторах Африки, в ее кустах, перелесках и зарослях травы, рядом с гоминидами жили настоящие хищники, которые явно не могли пройти мимо медленных двуногих приматов.

С кем же можно сравнить наших самых ранних предков? Высшие обезьяны, на сходство с которыми обычно указывают, как правило, живут в лесах и, учитывая сегодняшнюю поредевшую фауну, почти не имеют естественных врагов (за исключением Homo sapiens). Кроме того, как показывает пример шимпанзе, они редко меняют свое поведение, даже оказавшись на открытой местности. Но переход к охоте сыграл большую роль для освоения нашими предками открытых пространств, а диетические эксперименты, которые они начали сразу же после этого, не идут ни в какое сравнение с пищевым консерватизмом шимпанзе. В связи с этим мои коллеги Донна Харт и Боб Суссман предположили, что ранних гоминидов гораздо точнее можно сравнить с приматами, проживающими на равнинах, такими как бабуины. Если вы помните, эта же идея лежала в основе приматологической модели, разработанной Клиффордом Джолли в 1960-х годах.

Обычно обезьяны живут небольшими группами, их можно сравнить с человеческими семействами, но бабуины из африканских саванн и макаки, занимающие ту же экологическую нишу в Азии, собираются в огромные стаи по нескольку сотен особей. По окрестностям они передвигаются особым строем, так, чтобы самые ценные для воспроизведения рода особи постоянно оставались внутри группы. В каждой четко структурированной стае идет непрекращающаяся борьба за статус, а среди самцов — еще и за доступ к репродуктивным самкам. Ни бабуины, ни макаки не демонстрируют кооперации или просоциальности, характерной для современного человека и отчасти для высших обезьян. Популяции этих приматов часто страдают от нападений хищников, несмотря на то что на ночь они забираются на деревья или неприступные скалы. Иными словами, они демонстрируют поведение не хищников, а жертв. Харт и Суссман полагают, что точно так же вели себя и небольшие, уязвимые и гораздо более медленные австралопитеки. Основываясь на окаменелых останках ранних гоминидов, мы можем сделать вывод, что они действовали по принципу бабуинов и проводили часть времени на открытых равнинах, а часть — в безопасном лесу. Можно предположить, что они также жили большими группами, защищавшими самых ценных особей за счет тех, которыми можно было пожертвовать. Если все было именно так, то они значительно отличались от своих далеких потомков и по социальной организации, и по поведенческим наклонностям.

Тем не менее тот факт, что и производство каменных орудий, и навыки охоты с ними появились во времена «двуногих обезьян», указывает, что существенные когнитивные изменения начались задолго до того, как на эволюционную сцену вышел род Homo. К сожалению, сегодня у нас нет никакой возможности узнать, каким образом гоминиды осуществили этот невероятный переход от состояния жертвы в статус охотника и сколько времени он занял. Ископаемая летопись не содержит достаточных доказательств, но в любом случае можно уверенно утверждать, что это превращение произошло на поведенческом, а не на анатомическом уровне. Однако данное утверждение уже относится к области догадок, а угадывать всегда тяжело. Например, некоторые ученые предполагают, что переход к рациону, основанному на животных белках, был осуществлен за счет «силового сбора падали», то есть гоминиды собирались в группы и отгоняли от туш животных других хищников, бросая в них камни. Если эта теория верна, то ранние гоминиды должны были существенно отличаться от современных шимпанзе, не умеющих бросать предметы далеко. Тот факт, что некоторые первые австралопитеки имели анатомию плеч, крайне схожую с обезьяньей, также указывает на то, что броски получались у них не очень хорошо. В таком случае можно было бы предположить, что «силовой сбор падали» возник на более поздних этапах их развития. Но, так как у нас по-прежнему отсутствует живая модель для сравнения, мы снова вступаем в область догадок.

Наше представление об австралопитеках существенно расширилось в 2010 году благодаря описанию нового грацильного вида Australopithecus sediba, найденного в обвалившейся пещере Малапа недалеко от Йоханнесбурга. Возраст находки составил 2 миллиона лет. Australopithecus sediba был описан как промежуточное звено между австралопитеками и Homo, хотя некоторые предпочитают рассматривать его как доказательство того, как много человеческих черт могли иметь австралопитеки. Основное сходство состоит в строении его таза (узкого и не сильно расширяющегося кверху, в отличие от окаменелостей из Хадара и Стеркфонтейна), сходного с тазовыми костями поздних гоминидов. Ситуация еще больше осложнилась после того, как мой коллега Йоэль Рак заявил, что между двумя скелетами, отнесенными к виду Australopithecus sediba, имеются явные различия, указывающие на присутствие более одного таксона. Единственный известный полный череп этого вида имеет объем, сходный с обезьяньим (420 миллилитров), и, кроме сравнительно мелких зубов, ничто в нем не указывает на какую бы то ни было эволюционную «продвинутость» по сравнению с остальными австралопитеками.

До тех пор пока палеонтологи не поймут до конца значение окаменелостей из Малапы (которые в нарушение меркантильной палеоантропологической традиции свободно доступны для изучения всем желающим), Australopithecus sediba будет служить нам напоминанием о том, какими разнообразными были гоминиды в конце плиоцена и начале плейстоцена. Одновременно с Australopithecus sediba в Старом Свете проживало еще как минимум шесть различных видов, разделенных на три эволюционных линии. Подобное разнообразие не было чем-то уникальным — оно отражало паттерн, существовавший с самых первых дней этого семейства и до вступления в силу рода Homo. Стандарт признания новых видов в палеоантропологии постепенно развивался. Давать новые имена старым окаменелостям по-прежнему было запрещено, но с новыми находками уже можно было экспериментировать.

Говоря о разнообразии гоминидов, нельзя не упомянуть странные окаменелости, обнаруженные в 2003 и 2004 годах в пещере Лианг-Буа на острове Флорес в Индонезии. Ни один гоминид, включая даже печально знаменитого пилтдаунского человека, до сих пор не оказывался настолько непохожим на своих собратьев. Я помню, как первый же взгляд на эту находку поверг меня в совершенное недоумение.

В слое отложений толщиной около 30 метров, скопившемся на полу Лианг-Буа, были найдены несколько окаменелых останков человека, разбросанных по слоям в возрасте от 12 до 80 тысяч лет. Самым удивительным был частично сохранившийся скелет гоминида (названный LB 1), жившего около 18 тысяч лет назад, то есть достаточно недавно, когда люди современного типа уже населяли острова Юго-Восточной Азии. Но этот скелет не был похож ни на один другой, известный науке. Несмотря на то что LB1 был взрослым мужчиной (или женщиной), его рост составлял всего три с половиной фута, а пропорции тела были крайне странными. К примеру, довольно плоская ступня была слишком длинной по отношению к ноге, строение таза напоминало кости австралопитеков, а запястья и плечи могли принадлежать либо обезьяне, либо очень древнему гоминиду. Череп тоже оказался довольно любопытным. Как и тело, он был крайне небольшим — всего 380 миллилитров, то есть меньше, чем у всех известных австралопитеков. Лицо при этом было крошечным, с небольшими легкими чертами и не выступало вперед. Моляры тоже оказались миниатюрными.

Как можно было интерпретировать это странное и такое молодое явление? Останки из Лианг-Буа напоминали австралопитеков только телосложением. С другой стороны, лишь очень мелкие (и изношенные) зубы роднили их с Homo sapiens, да и в целом со всем родом Homo. Австралийские и индонезийские ученые, описывавшие LB1, рассмотрели несколько объяснений такой странной морфологии и пришли к выводу, что перед ними «отставший в росте» потомок Homo erectus с расположенного восточнее острова Ява. В принципе, подобное объяснение могло иметь смысл. Виды, изолированные на островах, часто мельчают. В том же слое отложений, в котором были найдены останки гоминидов, ученые обнаружили кости карликовых слонов. Но ни одна черта из анатомии LB1 не указывала на родство с Homo erectus. Кроме того, даже после уменьшения люди с Флореса все равно имели бы куда более крупный мозг. Наконец, непонятно, как небольшой размер тела мог дать гоминидам преимущество на острове, который в эпоху плейстоцена кишел комодскими драконами — огромными ящерицами, которые вырастают до 10 футов в длину.

Альтернативным объяснением является патология. В духе теории о «рахитичном казаке» некоторые авторы предположили, что LB1 когда-то был Homo sapiens (или Homo erectus), страдавшим от болезни или аномалии развития, которая и изменила его анатомию подобным образом. Однако ни одно из известных человечеству заболеваний не подходит под это описание. Сами по себе кости также не имеют никаких анатомических или структурных признаков патологического развития или дегенерации. Найденная в той же пещере челюсть второго индивида и несколько разрозненных костей оказались очень похожими на LB1. Это указывает на то, что здесь несколько десятков тысяч лет обитала популяция одного вида гоминидов.

Итак, после того, как мы рассмотрели все возможные варианты, нам остается только одна очевидная версия. Популяция из Лианг-Буа происходила от эволюционной линии гоминидов, которая никогда не отличалась высоким ростом, и унаследовала анатомическое строение своих архаичных предков — настолько древних, что они могли покинуть Африку еще до появления предшественников гоминидов из Дманиси. Когда и каким образом эти первые путешественники добрались до острова Флорес, изолированного от материка даже при низком уровне моря, остается загадкой, равно как и наличие на острове простейших каменных орудий возрастом около миллиона лет. Они однозначно указывают на присутствие на острове Флорес гоминидов, но каких именно, до сих пор неизвестно.

Вероятно, самой главной загадкой во всей этой истории остается вопрос, почему ученые, описавшие LB1, решили назвать его Homo floresiensis. Раз дело было не в патологии, то он, очевидно, принадлежал к новому виду, но почти ничего в его строении не указывало на род Homo. Судя по всему, в этом случае снова сработало странное мышление палеоантропологов: если это гоминид (тут сомнений не возникает) и он не принадлежит к роду Australopithecus (что тоже очевидно), значит, остается только один вариант, каким бы натянутым он ни казался, — Homo.

В течение последнего десятилетия прошлого века и первого десятилетия века текущего из Европы шел непрерывный поток новостей об открытиях новых окаменелостей как неандертальцев, так и других древних гоминидов. Важнейшие находки были сделаны в пещерах региона Атапуэрка в Северной Испании. Самая древняя из них была обнаружена в месте под названием Сима-дель-Элефанте и представляла собой небольшой фрагмент передней части беззубой челюсти. На основе этой находки нельзя было сказать ничего, кроме того что гоминиды жили в районе Атапуэрки примерно 1,3 миллиона лет тому назад. Однако этот факт был важен сам по себе, так как он позволил отодвинуть на 200 тысяч лет назад границу достоверного появления гоминидов в Европе. Кроме того, это дало приблизительную датировку грубо обработанных каменных орудий из Сима-дель-Элефанте. Но гораздо более интересным был набор окаменевших фрагментов гоминид возрастом 800 тысяч лет из расположенного рядом места находки каменных орудий под названием Гран-Долина. Палеоантропологи не могут прийти к общему мнению относительно того, являются ли гоминиды из Гран-Долины, в 1997 году получившие название Homo antecessor, более близкими родственниками гейдельбергского человека или неандертальца или же степень их родства одинакова. Проблема частично возникает из-за того, что большинство костей являются неразвитыми, но тем не менее новый вид уже стал удобным фактором для объединения различных ранних европейских гоминидов, включая разновидность из Сима-дель-Элефанте, и ту, которая, как предполагается, оставила свои следы 900 тысяч лет назад на пляже в Хейзборо в Восточной Англии.

Многим может показаться наиболее интересным тот факт, что окаменелости Homo antecessor из Гран-Долины несут на себе явные следы каннибализма. Кости гоминидов, найденные в пещере, в которой ранние гоминиды делали орудия труда и готовили пищу, сломаны точно таким же образом, что и кости млекопитающих, найденные рядом с ними. На них можно найти следы порезов, раскалывания и выскабливания, обычно ассоциирующиеся с разделкой туши. Мнение обнаруживших останки ученых о том, что эти несчастные стали кормом для своих собратьев (или по крайней мере других гоминидов), представляется весьма обоснованным. Более того, нет никаких свидетельств ритуального характера этой практики, так что, по-видимому, каннибализм значил для Homo antecessor не то же самое, что для современных людоедов. На самом деле из-за того, что эти гоминиды жили в не очень изобильной окружающей среде на протяжении довольно долгого времени, исследователи Гран-Долины предполагают, что такая практика, кажущаяся нам чудовищной, была обычной частью стратегии выживания для Homo antecessor. Любопытно, что, хотя следы каннибализма не были обнаружены на костях из Сима-де-лос-Уэсос, что-то подобное может быть верно в отношении более поздних неандертальских родственников этих гоминидов. Как мы видели, неандертальцы процветали (по крайней мере при небольшой плотности: последние молекулярные исследования показали, что их положение всегда было нестойким) в Европе и Западной Азии (вплоть до Алтая на востоке) в период от 40 до 200 тысяч лет назад. Многие кости неандертальцев несут на себе следы срезания плоти; кроме того, еще в одном месте на севере Испании были обнаружены свидетельства этой неприглядной стороны жизни неандертальцев. В пещере Эль-Сидрон целая общественная группа из 12 неандертальцев была уничтожена в результате резни, случившейся около 50 тысяч лет назад. После того как кости этих несчастных пролежали неопределенное время, они были засыпаны обвалом, в котором их и обнаружили.

Кости шестерых взрослых, трех подростков, двух детей и одного младенца были сломаны и выпотрошены. Они лежали поблизости от каменных орудий, которыми пользовались или которые изготавливали члены этой группы, когда убийцы застали их врасплох. Зубы всех неандертальцев из Эль-Сидрона демонстрировали последствия голодания, и исследователи предположили, что, в отличие от Homo antecessor из Гран-Долины, они стали жертвой «каннибализма выживания» со стороны другой группы неандертальцев. Останки сохранили достаточно мтДНК, чтобы определить низкую степень генетического разнообразия внутри группы из Эль-Сидрона, что, видимо, было типично для неандертальцев. В то же время все трое взрослых мужчин принадлежали к одной материнской линии мтДНК, тогда как взрослые женщины принадлежали к разным линиям. На основе этого можно предположить, что мужчины составляли ядро социальной группы, а женщины были «выданы замуж». Небольшое общее число индивидуумов — 12 — хорошо согласуется с другими оценками размеров групп неандертальцев, основанными на размерах их области проживания.

Помимо бесценной информации о социальной жизни неандертальцев, мы больше узнали и об их физических отличиях. Особенности, ставшие известными при изучении гораздо большего числа окаменелостей по сравнению с остальными гоминидами, в том числе и частично сохранившихся скелетов, включая хорошо изученную крепость их костей, снискали этому виду славу здоровяков. Но до сих пор никто не знал, как выглядел взрослый неандерталец при жизни. Единственным способом точно определить это был сбор полного скелета неандертальца, что возможно сделать только с помощью костей, найденных в разных местах. Эта трудная задача была решена моими коллегами Гэри Сойером и Блейном Мейли, работающими в моей лаборатории в Американском музее естественной истории. Используя костные элементы из полудюжины различных мест раскопок в разных странах — и, что чрезвычайно важно, осколки и куски скелета из Ла-Феррасье во Франции, — Сойер и Мейли собрали полный скелет неандертальца. Когда они впервые показали мне результат в 2001 году, я был ошеломлен. Мне казалось, что я хорошо знаю составные части скелета неандертальца, и в каком-то смысле так оно и было. Но, когда я увидел скелет целиком, это был совершенно новый опыт. Впервые я почувствовал, что на самом деле встретил неандертальца. Я сразу же заметил, как сильно он отличается от меня.

Главным отличием был его торс. Таз, как я уже знал, должен был быть гораздо шире и выпуклее моего, кости конечностей толстые, с большими суставами. Однако грудная клетка неандертальца отличалась неожиданным образом. Гэри Сойер напряженно работал, пытаясь придать ей привычный вид бочки, который все — включая меня — приводили в своих учебниках, но в конце концов сдался и просто следовал форме, которую задавали окаменелые останки. В результате неандерталец приобрел коническую грудную клетку, сужающуюся от широкого таза к узкому верху, что придавало ему чрезвычайно необычный вид. Мысленно сравнивая его черты с другими окаменелостями, я понял две вещи. Во-первых, структура тела неандертальца была совсем не похожа на человека среднего плейстоцена. И во-вторых, наш вид Homo sapiens удивителен. Наши удлиненные тела и бочкообразные грудные клетки (не говоря уж о странных круглых черепах с тонкими лицами, прикрывающими мозг) совсем не похожи на все, что было на Земле прежде. У нас буквально нет непосредственного предшественника в палеонтологической летописи. Именно поэтому было так радостно увидеть результаты недавнего молекулярного анализа, который показал большие изменения, связанные с метилированием в кластере HOXD, являющиеся потенциальной причиной анатомических различий между архаическим и современным человеком. Этот разрыв в палеонтологической летописи может многое нам рассказать о ходе и механизме эволюции.

В то же время нет никаких сомнений в том, что при всех отличиях от нас неандертальцы были широко представлены на планете. По мере того как мы узнаем о них больше, исчезают всякие сомнения в том, что они заслуживают собственной идентичности — хотя, когда я опрометчиво говорю на публике, что они не были «людьми разумными», я до сих пор иногда устраиваю себе разнос, как кровному врагу неандертальцев. Так как у неандертальцев был большой мозг (в среднем на 10% больше, чем у нас, хотя и сопоставимый с мозгом тех Homo sapiens, которые жили вместе с ними, потому что современный мозг, похоже, немного уменьшился), многим кажется, что изгонять их из нашего вида — дискриминационно. Но я уверен, что у неандертальцев не было никаких проблем из-за того, что они считали себя внутренне отличающимися от странно и непредсказуемо ведущих себя гоминидов, которые вторглись на их территорию 40 тысяч лет назад. Ибо неандертальцы отличаются от нас не только анатомически, но и поведенчески и познавательно. Нам очень важно понять эти различия, так как Homo neanderthalensis, вне всяких сомнений, лучшее зеркало из всех существующих, в котором мы можем увидеть отражение собственной уникальности.

Сравнение композитного скелета неандертальца (слева) и композитного скелета современного человека такого же роста. Обратите внимание на многочисленные различия по всему телу, особенно в анатомии области таза и грудной клетки. По сравнению с костями Homo sapiens длинные кости неандертальца заметно более толстостенные и с увеличенными суставными поверхностями. Скелет неандертальца реконструирован Гэри Сойером и Блейном Мейли, рисунок Дженнифер Стеффи на основе фотографии Кена Моубрея

Неандертальцы отлично работали с камнем. Они хорошо освоили искусство изготовления составных инструментов с каменными наконечниками на рукоятке. Почти нет сомнений, что неандертальцы использовали метательное оружие с каменными наконечниками. Они были очень эффективными охотниками, и методы анализа изотопов (которые изучают соотношение в тканях различных изотопов азота) подтверждают, что по крайней мере несколько раз и в нескольких местах неандертальцы затевали большую охотничью игру с шерстистым носорогом или мамонтом. Тем не менее, несмотря на эту способность приспосабливаться к новым условиям, неандертальцы остались гибкими с поведенческой точки зрения, и, если менялись условия, они меняли свой рацион. По словам моего коллеги, Офера Бар-Йозефа, они ели то, «что было вокруг». В северных широтах, где обычно жили неандертальцы, в рацион времен ледникового периода входили животный белок и жиры, добываемые охотой на крупных травоядных, которыми изобилует тундра. Но микроостатки, извлеченные из зубного камня на челюстях 40,000-летнего неандертальца, найденного в местечке Спи в Бельгии, указывают на то, что их владелец также потреблял большое количество разнообразных растительных продуктов и по крайней мере некоторые из них были приготовлены. В Италии мы видим тот же самый прагматизм, отраженный в охотничьих стратегиях, судя по костям, отличающихся в теплые и холодные времена. Благодаря таким исследованиям неандертальцы представляются как адаптирующиеся и находчивые, хотя, что характерно, их методы обработки камня не сильно отличаются во времени и пространстве. Очевидно, они следовали древнему шаблону гоминидов по адаптации старых инструментов к новым целям в связи с изменениями в окружающей среде, в то время как человеку современному свойственно изобретать новые технологии.

Неандертальцы не имели дела с информацией в том виде, в котором мы имеем сегодня. Современный человек, по-видимому, уникален в своей способности анализировать внутренние и внешние переживания с помощью словаря мыслительных символов. Мы можем затем мысленно соединять и повторно комбинировать эти символы, чтобы описать не только мир как он есть, но и сформулировать, каким он мог бы быть. Способность манипулировать абстрактными понятиями предусматривает практически бесконечное количество возможностей, в частности наше хваленое творчество; и, несмотря на некоторые намеки, любое разумное чтение записанного материала делает очевидным, что наш особый вид изобретательности уникален для нас. Да, неандертальцы тоже в какой-то мере обладали эмпатией. Мы можем увидеть, как это выражено, например, в погребении умерших — занятии, которым они занимались время от времени, хотя и очень простом. Действительно, обеспечивающие долгосрочное хранение захоронения почти всегда объясняют, почему у нас так много ископаемых останков неандертальцев, доступных для изучения. Но неандертальцы очень редко — многими это считается спорным — размещали в могилах все, что могло быть символическими артефактами.

В целом кажется, что жизнь неандертальцев была лишена символических объектов. Практически все ранние символические фигуры, пускай и не совсем обоснованно, связываются с Homo sapiens. Можно с уверенностью сказать, что символические объекты не были обыденностью в жизни неандертальцев. Аналогичные выводы можно сделать и об их повседневном поведении. Отношение неандертальцев к каннибализму кажется нам ужасающе прагматичным, без какого-то намека на ритуал, в который превращается эта ужасная практика для современных людей. В общем, данные о неандертальцах достаточно красноречиво доказывают, что можно быть действительно очень умным без демонстрации как конкретного вида мышления, которым обладают современные человеческие существа, так и случайного поведения, которое из него следует.

В первом десятилетии текущего столетия была найдена золотая жила информации для тех, кто, как я, все больше и больше интересуется происхождением нашего вида и его необычными наклонностями. В 1998 году я опубликовал книгу Becoming Human, в которой набросал контуры казавшегося мне наиболее возможным сценария, объясняющего быстрое и невероятное видоизменение необычной обезьяны в беспрецедентное в истории мира существо. То, что мы узнали в последующие полтора десятилетия после публикации книги, чрезвычайно расширило круг информации, которая может быть пущена в ход в этом вопросе, и подкрепило мои ранние выводы.

Чрезвычайно важным фактором была повторная датировка в 2005 году найденного Ричардом Лики черепа из Омо-Кибиш в Южной Эфиопии. Его новый установленный возраст оказался фантастическим — 195 тысяч лет. Это сделало находку из Омо самым древним известным Homo sapiens, вместе с 160,000-летним соотечественником из Херто. Значит, анатомически современные люди проживали в Эфиопии уже 200 тысяч лет назад. С чисто исторической точки зрения данное событие было знаменательным и судьбоносным для всего мира. Но, помня о том, что анатомические и поведенческие изменения не совпадали с эволюцией гоминидов, в краткосрочной перспективе нельзя ожидать, что это сопровождалось какими-то поведенческими изменениями. Их и не было. Каменные орудия, добытые из тех же отложений, что и череп Омо, были помечены как «предмет неопределенного вида», а те, что были обнаружены в Херто, оказались крайне архаичными — среди них были, к примеру, самые древние рубила во всей Африке. Насколько можно сказать, возникновение на Земле Homo sapiens не сопровождалось какими-то резкими поведенческими переменами (исключая тот факт, что детский череп из Херто был странным образом отполирован). Первые анатомически современные люди, очевидно, вели себя так же, как их предки.

Однако затем сформировалась эта любопытная анатомия, возможно частично возникшая при цитозин-метилировании кластера HOXD. Каким бы определенным ни было геномное изменение, оно должно было возникнуть спонтанно у предшествующего населения и быть достаточно малым для новой конфигурации, чтобы быстро зафиксироваться — именно тот процесс, которым генетики, как правило, пренебрегают из-за их увлеченности долгосрочной движущей силой отбора и т.п. В скелете явно наблюдался каскадный эффект — от головы в форме воздушного шара к новой форме тела и небольшим ступням. Более того, нет убедительных причин сделать вывод, что эти эффекты должны были быть ограничены формой скелета. Поскольку геном постоянно занят делом, те же самые регулирующие изменения могли произойти и в мягких тканях, которые оказали влияние на строение мозга.

О том, какой фактор являлся ключевым в нейронной модификации и позволил людям в конце концов приобрести символическое мышление, остается только догадываться. Хотя существует высокий шанс, что в отпечатках мозга внутри черепа нет ничего особенного: специалисты по палеонейрологии, которые исследуют такие вещи, не согласны с типичным палеоантропологическим взглядом на то, что они видят. Нейроанатомы в настоящее время уделяют много внимания микроархитектуре (сотовой структуре) коры головного мозга, тонкого, но сложного наружного слоя, как ключевому фактору. Однако большинство предположений о том, где именно в головном мозге формируется символическое мышление, включают некоторые формы совершенствования способности отдельных специализированных частей коры головного мозга «общаться» друг с другом и создавать более сложные связи.

Одной из самых интригующих последних молекулярных находок является то, что у человека, по сравнению с обезьянами, быстрее развивалась метаболическая активность в префронтальной коре головного мозга, и именно этот участок неокортекса чаще всего упоминают, говоря о том, что же делает мозг современного человека особенным. Тем не менее, не принимая во внимание то, из чего состоял этот загадочный нервный компонент, разумно было бы предположить, что он был приобретен в ходе более масштабной реорганизации, которая привела к формированию нового, непохожего на предыдущие, тела. Любая новая функция должна сначала появиться в вашем организме, а уж только потом вы сможете ею воспользоваться. Кажется очевидным, что все наследуемые новшества должны были возникнуть как экзаптации (существующие функции, которые приспосабливаются к использованию в будущем), а не как адаптации к текущим условиям. Птицы научились летать, используя перья, которые у них уже были, а предки наземных позвоночных уже обладали рудиментарными конечностями, хотя обитали еще в водной среде.

В любом случае окаменелости из Омо и Херто говорят нам, что анатомические современные люди существовали в течение достаточно долгого времени, прежде чем одно племя — скорее всего, небольшое, изолированное и попавшее в неприятные условия — начало вести себя по-новому. Или, возможно, поскольку с анатомической точки зрения необходимым потенциалом обладали все Homo sapiens, первые неуверенные шаги были сделаны сразу в нескольких регионах Африки; мы не узнаем об этом, пока не получим более полные данные, чем у нас есть сейчас. Существуют некоторые намеки, указывающие на срок 100 тысяч лет, но, увы, они так и остаются намеками. Разумеется, археологические данные в отношении древних людей всегда будет сложно интерпретировать, потому что мыслительные процессы не оставляют материальных следов. Лучшее, что мы можем сделать, — попытаться найти археологические индикаторы, соответствующие типам поведения, которые мы ассоциируем с современными людьми.

Когда мы это делаем, важно помнить, что поиск доказательств символического мышления отличается от поиска доказательств сложных форм поведения, поскольку непосредственные предшественники Homo sapiens также участвовали в чрезвычайно сложной деятельности, например создавали тщательно продуманные каменные инструменты. Как я уже подчеркивал в связи с неандертальцами, можно быть очень умным интуитивно, при этом не обрабатывая информацию уникальным, свойственным человеку символическим образом. Учитывая, что эволюция всегда должна опираться на то, что было раньше, разумно предположить, что современные люди достигли когнитивной уникальности, «привив» способность к символическому мышлению на уже имеющийся высокий интеллект интуитивного формата — вероятно, представленный неандертальцами, — а не заменив старый принцип мышления целиком. Если это так, кажется также разумным предположить, что единственными достоверными свидетельствами символического мышления могут быть только символические объекты, а также менее прямые свидетельства символического поведения.

Но что такое символический объект? По этому вопросу нет единого мнения. Самыми сложными и наиболее подходящими случаями являются растирание охры и просверливание дырок в маленьких морских раковинах, видимо, для нанизывания. Само наличие измельченной охры на месте стоянки часто не считается доказательством символического поведения, потому что охра имела и важное практическое значение, а не только применялась для украшения тела. Измельченная охра часто использовалась в позднем палеолите, также нередко появлялись сообщения об обнаружении ее на стоянках неандертальцев, хотя и неясно, с какой целью ее могли применять. Однако можно с уверенностью сказать, что в эпоху мезолита эта практика получила более широкое распространение в Африке. Использование охры в Африке имеет долгую историю, корни которой уходят в начало мезолита более 250 тысяч лет назад. Принято считать, что поначалу применение охры было исключительно утилитарным, но все изменилось к тому моменту, как 100 тысяч лет назад ее начали использовать для окраски предположительно декоративных бус из раковин, найденных на стоянках в Северной Африке и странах Леванта. В каждом современном обществе, где это было задокументировано, украшение тела (будь то раскраска кожи или украшения) имело явно символические коннотации: оно отражало здоровье, вкус, социальный статус, членство в определенных группах, возраст и т.д. Поэтому разумно предположить, что на поздних стадиях мезолита краска из охры уже приобрела символическое значение.

Это смелое предположение о существовании кардинально нового элемента в жизни гоминидов в Африке около 100 тысяч лет назад подкрепляется другими находками на том же континенте. В 2002 году Кристофер Хеншильвуд и его коллеги сообщили о замечательной находке в пещере Бломбос, на Южном побережье ЮАР: паре сглаженных охряных пластинок, на которых вырезан повторяющийся геометрический узор. Им около 77 тысяч лет, и это самые древние символические предметы, известные на данный момент. Какое сообщение передавал такой рисунок, мы, вероятно, никогда не узнаем, но пластинки были сделаны не одновременно, это означает, что мотив повторялся в разное время и в разных местах: другой кусок охры примерно того же времени со сходным рисунком был найден в 400 километрах от пещеры Бомбос. То, что новые веяния распространились на юге Африке между 70 и 80 тысячами лет назад, было в очередной раз подтверждено в 2009 году, когда исследователи, проводившие раскопки в местечке Пиннакл-Пойнт недалеко от пещеры Бомбос, сообщили, что люди, жившие на этой стоянке около 75 тысяч лет назад, использовали чрезвычайно сложную технологию для укрепления ничем не примечательного материала силкрита, чтобы сделать его более пригодным для изготовления инструмента. Это был не имевший аналогов метод, при котором силкрит несколько раз нагревали и охлаждали в четкой последовательности, и его вряд ли бы могли изобрести люди, у которых отсутствовал современный уровень мышления или планирования.

Одна из отшлифованных и украшенных пластинок охры из пещеры Бомбос, Южная Африка: наиболее древний из известных явно символических объектов. Рисунок выполнен и любезно предоставлен Патрисией Вайнн

Существует множество других доказательств того, что уникальный для людей способ смотреть на мир и управлять информацией активно развивался на Африканском континенте около 100 тысяч лет назад. До этого момента неоспоримые свидетельства символического поведения встречались нечасто (или же им не хватало каких-либо данных); после указанного момента подобные доказательства начали накапливаться достаточно быстро. Так что же могло случиться, чтобы члены уже практически появившегося вида Homo sapiens начали использовать свой мозг радикально новым способом? В конце концов, переход от несимволического к символическому состоянию мышления был, на первый взгляд, крайне маловероятным; его невозможно было предсказать с помощью имеющихся данных о том, что происходило раньше. На самом деле единственная причина, по которой мы верим, что такой переход в принципе мог произойти, — это то, что он, вне всякого сомнения, случился. Чтобы понять геометрию этих невероятных событий, мы должны в первую очередь помнить о том, что человек уже обладал потенциально новым когнитивным стилем (причем, вероятно, с самого зарождения Homo sapiens как отдельного анатомического объекта). Биология «разблокировки» была обязательным элементом всего, что произошло. Это, в свою очередь, означает, что стимул для когнитивного сдвига был не структурным, а скорее поведенческим, или — говоря менее двусмысленно — культурным. И так как переход был практически мгновенным в масштабах эволюции, нам придется отвергнуть наиболее популярные его объяснения, которые предполагают, что давление в сторону более высокого уровня умственного развития было обусловлено усложняющейся социальной средой.

Это оставляет нам всего одного очевидного кандидата на роль такого культурного стимула: изобретение языка. Как и символическое мышление, язык требует создания символов в мозгу и их перестановки в соответствии с имеющимися правилами. Эти два явления настолько тесно связаны, что сегодня мы уже не можем представить одно без другого. Кроме того, достаточно легко вообразить себе (хотя бы в принципе), как спонтанное изобретение языка в той или иной форме могло заставить эти символы, кружащиеся в мозгу раннего современного человека, принять структурированный вид. Наконец, несложно понять, как язык и его когнитивные корреляты быстро распространились среди членов сообщества (и в целых популяциях) вида, который биологически уже был готов к этому. Более того, если язык был изобретен представителями Homo sapiens (а не был собственностью всей филогенетической группы гоминидов, как думают многие), то периферийные вокальные структуры, необходимые, чтобы выразить язык в форме речи, разумеется, уже были в наличии с момента появления вида. Эта структура событий не требует дополнительных объяснений того, как необходимые центральные и периферические компоненты языковой системы ухитрились скоординировать свое возникновение.

Можно считать, что с точки зрения биоты Земли обретение современных когнитивных функций было исторически менее важно, чем куда более позднее изобретение сельского хозяйства и оседлой жизни (ставшее сделкой с дьяволом). Ведь первые современно мыслящие люди продолжали придерживаться образа жизни своих предшественников (охоты и собирательства) в течение десятков тысяч лет после этого эпохального события, в то время как сельское хозяйство привело позднее к радикальным экономическим изменениям, противопоставило людей природе и стало причиной неумолимого и резкого роста человеческой популяции. Тем не менее мы уже говорили, что изначальный когнитивный сдвиг сделал возможным все, что последовало за ним, и возвестил начало эпохи, в которой культурные и технологические изменения стали нормой, а не случайными исключениями. Сейчас мы видим лишь размытые отблески этой выдающейся африканской революции, но, узнавая больше о том, как она происходила, мы сможем получить ответы на фундаментальные вопросы как о нашей истинной природе, так и о нашей роли в мире.

Как бы то ни было, хотя возникновение Homo sapiens как узнаваемой анатомической единицы по-прежнему лишь обрывочно зафиксировано окаменелостями, это, безусловно, было неожиданным происшествием, а не затянувшимся процессом. Хоть нам и предстоит очень долгий путь, прежде чем мы обретем что-то похожее на полное понимание сложных поведенческих событий в период мезолита, уже очевидно, что поведенческие изменения в этот короткий период человеческой предыстории происходили удивительно быстро. Полное превращение в человека было, таким образом, явно двухступенчатым феноменом, но оно было завершено буквально в мгновение ока (с точки зрения эволюции). Данная точка зрения выглядит неплохо обоснованной. И если мы должным образом воспринимаем резкость этого судьбоносного перехода, не остается ни одного варианта, при котором наши необычные когнитивные способности могли бы быть доведенными до совершенства продуктами долгосрочного селективного давления. Возможно, мы и мыслящие существа, но природа точно не создавала нас для какой-то конкретной цели. Кто мы — решать нам.