Перевод с английского Татьяны Ивановой

— Кто там?

Два часа ночи. Люди спят. Ее голос из-за двери кажется сонным, нежным, южным, юным. Чертовски юным. Невинным. В моем зоопарке МакКайла Лейн — зверь уникальный.

— Иерихон Бэрронс.

— Что вам нужно? — От сонливости в ее голосе не осталось и следа. Перекатись она в постели через гремучую змею, ей и то не удалось бы казаться более проснувшейся.

Я смеюсь, беззвучно и безрадостно. Я хочу большего, чем она способна выдержать.

— Обмен информацией. Вы хотите знать, что это такое. Я хочу знать, откуда вы об этом узнали.

— Умник, да? Я еще в магазине это заметила. Что же тебя так задержало?

Ей не удается скрыть страх за сарказмом. Я тщательно подбираю следующие слова. Я хочу, чтобы она открыла дверь по собственной воле, чтобы сама пригласила меня войти. Эта вежливость по некоторым причинам важна для меня.

— Я не привык просить то, что мне нужно. Кроме того, не в моих привычках торговаться с женщинами.

Она некоторое время молчит, наслаждаясь моим ответом, — ведь я отнес ее к классу женщин, с которыми готов торговаться. Это позволяет ей ощутить крупицу контроля над ситуацией — словно я «ситуация». На ее пороге стоит не ситуация, а чертов катаклизм. Слова… Почему они вечно хотят слов? Почему они этим словам верят?

— Ну вот и привыкай, парень, потому что я никому не позволяю мной командовать. Кроме того, я никому и ничего не собираюсь отдавать даром.

Она назвала меня парнем. За одно только это я могу убить ее раньше, чем закончу допрашивать. Формальность заставляет ее считать меня менее зрелым, чем я есть, и менее опасным. Я готов надеть любую шкуру, лишь бы пробраться внутрь.

— Вы намерены открыть дверь, мисс Лейн, или мы будем вести беседу таким образом, чтобы кто угодно мог нас подслушать?

— Вы действительно намерены обменяться информацией?

— Да.

— И вы начнете первым?

— Начну.

Она так чертовски доверчива.

— Мы можем обменяться информацией через дверь.

Размечталась. У меня не настолько длинный óрган. Я пришел сюда за двумя вещами. И без них не уйду.

— Нет.

— Почему нет?

— Я предпочитаю конфиденциальность, мисс Лейн. Иначе обмен не состоится.

— Но я…

— Нет.

— Как вы нашли меня?

Скрипят пружины матраца. Шуршат натягиваемые джинсы.

— В моем заведении вы заказывали транспортное средство.

— Знаете, там, откуда я родом, такие заведения называют книжными магазинами. А транспортные средства — такси.

Это что, намек на наличие характера? Под ее пушистой шерсткой все же есть хребет?

— А там, откуда родом я, имеют представление о хороших манерах, мисс Лейн. Вы знакомы с этим понятием?

— Знакома, — бормочет она. — И я не виновата. Когда мне угрожают, наружу вырывается моя худшая половина.

Она открывает дверь. Выглядывает наружу. Над тонкой соплей дверной цепочки, которую я могу сломать, просто моргнув.

Твою мать, думаю я. Вот именно так. Разнообразие твоюматей в одной огромной проклятой куче. К примеру: мать мою, если я действительно хочу эту… эту… новорожденную имбецилку. И ей конец, если мой конец окажется в ней. И чтоб меня, если я уйду просто так. Достаточно уже того, что я выпустил ее из своего магазина. Нужно было убить таксиста. И уже тогда взять то, что я хотел.

Невинная. Мягкая. Приятно пахнущая. Лицо чуть припухло от сна. Светлая путаница волос так и просится, чтобы ее намотали на кулак. Я вижу, как эти волосы рассыпаются по ее спине, скользят по округлым ягодицам. Я вижу себя под ней, за ней. Входящим в нее. Что она сделает? Что скажет? Как она звучит, когда достигает пика? Теряет ли она, как и большинство женщин, частицу своей души в сексе? Оставит ли эту частицу мне? Черт.

— Могу я войти? — Я не улыбаюсь. От моих улыбок люди не расслабляются.

— Я не собираюсь пускать вас в свою комнату.

Глаза у нее зеленые, злые. Соски напряжены. Похоть не знает логики. Она поражает нас в самых странных местах в самое неподходящее время. Девочка даже не осознаéт, что сейчас ощущает. Она возвела между нами баррикаду из приличий и лжи. Я презираю подобный тип женщин. Мне отвратительна ее мягкая розовая невинность. Но мое тело не согласно со мной. И я думаю: почему она? Почему, к примеру, не уличный фонарь, с которым у нас столько же общего? Она — шифон и атласные ленточки. Я — сырое мясо и бритвенные лезвия. Меня никогда не влекло к противоположности. Мне нравится то, чем я являюсь.

— Твоя грудь затвердела, — бормочу я, оставляя ей выбор: разобрать это или притвориться, что не услышала.

Она моргает и качает головой.

— Как вы вошли в мотель?

Ах, у человеческого уха чудесные фильтры.

— Я назвался вашим братом.

— Ну конечно. Мы ведь так похожи.

Кружево ее ночного одеяния трепещет от каждого вздоха. Она дрожит, пытаясь скрыть дрожь. Я оглядываю крошечную комнату за ее плечом. Номер чуть лучше, чем в почасовой ночлежке. То, за чем я пришел, я получу гораздо раньше. Но вначале дело.

— Итак, мисс Лейн?

— Я думаю.

— Не перетрудитесь.

— Не будьте такой свиньей.

— Я считаю до трех и затем ухожу. Два.

— Ой, ладно. Входите, — огрызается она.

И я улыбаюсь, но позволяю себе это лишь потому, что она закрыла дверь, чтобы снять цепочку, и не может меня увидеть. Она открывает дверь и отступает на шаг. Я давно обнаружил, что между тем, как женщина снимает цепочку и раздвигает ноги, проходит не так уж много времени. Они словно не могут открыть только один вход. И эта болезнь называется надеждой.

Она распахивает дверь настежь. Ей кажется, что так будет безопаснее. Я вхожу. И не утруждаюсь закрыть за собой дверь. Для этого еще будет время. Она подцепляет носком кружевной бюстгальтер с ковра и отправляет его под кровать. Прежде чем уйти, я увижу гораздо больше.

— Ну так что же это? Нет, подождите, можете произнести это слово по буквам?

Я обхожу ее по кругу. Она поворачивается вместе со мной, не желая открывать спину. Впрочем, я все равно ее получу. Всеми возможными способами.

— С-и-н-с-а-р.

— Синсар?

— Ши-са. Ши-са-ду.

Я продолжаю кружить. Мне нравится смотреть, как движется ее тело. Если она опустит взгляд, то увидит, что мое пальто расстегнуто, а костюм не в силах скрыть, насколько сильно я ее хочу. Но она не сводит глаз с моего лица. На это мало кто способен.

— Ага, от этого оно стало звучать понятнее. А что за «ду»?

Я прекращаю кружить, останавливаясь лицом к входу. Она стоит спиной к двери. Между нами всего три фута. Я могу чувствовать ее тепло. Ощущать ее запах.

— Д-а-б-х.

— Дабх означает «ду»? А пабы следует писать как пубхы?

— Дабх — гэльское слово, мисс Лейн. Паб — нет.

— Со смеху умереть можно.

— В Ши-са-ду нет ничего смешного.

— Хорошо, больше не буду. Так что же это за мрачнейшая вещь?

Она легкомысленна. Ей здесь совершенно не место. Фиа была права.

«Это будет милосердием, Иерихон. Убей эту девушку быстро, пока один из оставшихся не начал пытать ее дни напролет, чтобы затем вырвать горло».

«“Милосердие” вдруг стало моим вторым чертовым именем?»

«Сделай это ради меня, Иерихон. Мне невыносима сама мысль о том, что с ней может сделать кто-то из них».

«Кто-то из них? Или я, Фиона? Мысль о ком тебе настолько невыносима?»

«Я видела, как ты на нее смотришь, Иерихон. Как ты можешь хотеть эту… эту… это глупое, пустоголовое дитя?! Что она может тебе предложить?»

— Слишком долго, — говорю я. Фиона пробыла со мной слишком долго.

— Что? — удивленно спрашивает она.

И я внезапно ощущаю ярость от того, что МакКайла Лейн явилась в мой город, считая, что может играть на одном поле со мной и существами моей породы, стать моей проблемой в любом из значений этого слова.

— Возвращайтесь домой, мисс Лейн. Оставайтесь молодой. Оставайтесь привлекательной. Выходите замуж. Рожайте детей. Старейте вместе с любимым мужем.

— Черт бы вас побрал, Иерихон Бэрронс. Скажите мне, что это. Вы обещали рассказать.

— Только если вы будете настаивать. Не совершайте глупостей. Не настаивайте.

— Я определенно настаиваю. Что это?

— Последнее предупреждение. — О многом, об очень многом.

— Не прокатит. Мне не нужно последнее предупреждение. Говорите.

Я все равно лгал. Последнее предупреждение было тем самым, первым. Когда она вошла в мою дверь.

— «Синсар Дабх» — это книга.

— Книга? Всего лишь? Просто книга?

— О нет, мисс Лейн, не заблуждайтесь на этот счет. Не думайте об этом как о простой книге. Это чрезвычайно редкий и невероятно древний манускрипт, и множество людей готовы на убийство, лишь бы заполучить его.

— Включая вас? Вы бы тоже убили, чтобы заполучить его?

— Безусловно. Кого угодно и что угодно, что встанет у меня на пути. Всегда был готов. И всегда буду. Передумали оставаться, мисс Лейн?

— Безусловно, нет.

— Тогда вы отправитесь домой в гробу.

— Это еще одна угроза с вашей стороны?

— В гроб вас уложу не я.

— А кто?

— Я ответил на ваш вопрос, теперь ваша очередь отвечать на мой. Как вы узнали о «Синсар Дабх», мисс Лейн? Отвечайте. И не лгите мне. Я сразу почувствую ложь. — Я мог бы использовать Глас и заставить ее рассказать мне все до мелочей. Но так интереснее.

— Моя сестра здесь училась. Месяц назад ее убили. Перед смертью она отправила мне сообщение по голосовой почте, сказала, что я должна найти «Синсар Дабх».

— Почему?

— Она не объяснила. Она только сказала, что от этого зависит все.

— Где это сообщение? Я должен его прослушать.

— Я случайно удалила его. — Она на секунду отводит взгляд.

— Лжете. Вы не совершили бы такой ошибки с сообщением вашей сестры, ради которой готовы рисковать жизнью. Где оно? Если вы не со мной, мисс Лейн, то вы против меня. А я не питаю ни малейшей жалости к своим врагам.

— Я передала копию этой записи дублинской «Гарде». Они сейчас ищут того человека, с которым встречалась моя сестра. — И снова взгляд в сторону.

— Дайте мне свой телефон.

— Ни за что. Но я поставлю его на громкую связь.

Она дает мне прослушать сообщение. И не сводит глаз с моего лица. Сколькому я мог бы ее научить… будь она в силах это вынести.

— Вы знали мою сестру?

Я чуть поворачиваю голову влево, изображая отрицание.

— Вы оба охотились за этой «чрезвычайно редкой книгой» и ни разу не пересеклись?

— Дублин — это город с многомиллионным населением, к которому ежедневно добавляется бесчисленное количество приезжих из пригорода и нескончаемый поток туристов, мисс Лейн. Странно было бы, если бы мы пересеклись. Что она имела в виду, говоря «ты даже не знаешь, кто ты такая»?

— Я сама удивилась. Не имею понятия.

— Ни малейшего?

— Ни малейшего.

— Хм. Это все, что она оставила вам? Сообщение?

Она кивает.

— Больше ничего? Ни записки, ни посылки, ни чего-то подобного?

Она чуть двигает головой влево, изображая безмолвный отказ. Я вглядываюсь в ее глаза. Глубоко, очень глубоко в них таится насмешка. Она только что передразнила меня. Мой óрган твердеет.

— И вы не знали, что она имеет в виду, произнося «Синсар Дабх»? Ваша сестра не была с вами откровенна?

— Я думала, что была. Но я ошибалась.

— Кого она имела в виду, говоря о «них»?

— Я думала, что вы сможете мне это объяснить.

— Я не один из «них», если вы на это намекаете. Многие ищут «Синсар Дабх», как в одиночку, так и группами. Мне нужна книга, но я занимаюсь поиском один.

— Зачем она вам?

— Она бесценна. А я коллекционирую книги.

— И только поэтому вы согласны ради нее убивать? И что вы собираетесь с ней потом делать? Продать за баснословную цену на торгах?

— Если вам не нравятся мои методы, держитесь от меня подальше.

— Хорошо.

— Хорошо. Что еще вы можете сообщить мне, мисс Лейн?

— Ничего.

Она ледяным взглядом указывает мне на дверь.

Я смеюсь:

— Кажется, меня выпроваживают. Ну что ж, я отступаюсь от этого дела. Не могу припомнить, когда мне последний раз приходилось отступать.

Я почти прохожу мимо нее, почти оказываюсь у двери, но тут хватаю ее и резко притягиваю спиной к себе. Ее затылок ударяется о мою грудь. Зубы клацают. Она издает неясный звук, выражающий протест, и сразу за ним — еще один, гортанный, не имеющий никакого отношения к протесту. Я обхватываю ее рукой под грудью.

Я могу учуять, когда женщина хочет секса. От нее я почувствовал этот запах в своем магазине. И чую его сейчас. Она пока что не видит себя, она определенно не может увидеть меня, не может признать, чего хочет. Но ее тело это знает. Желание живет в крови. Ему не нужны голова или сердце. Плоть ее — мягкая, розовая. Кровь раскалена докрасна.

— Что вы делаете?

— Без инструкции непонятно? — Я крепче прижимаюсь к ее ягодицам.

— Да вы издеваетесь! Вы совершенно не в моем вкусе, и вы… вы… да сколько вам вообще лет? Фу!

— Твой запах говорит об ином. — Я вдыхаю. Так я могу еще больше насладиться ее близостью.

— Мой запах? Вы что, думаете, будто можете учуять… вы думаете, я… Ой! Отпустите меня! Сейчас же! Отвали! Я буду кричать.

— О, ты обязательно будешь кричать. Это я тебе обещаю.

Под моей рукой бешено колотится ее сердце, она дышит неглубоко и очень часто. Возбуждение меняет линии ее тела, они плавятся и перетекают в новые, соответствующие моим. Когда женщина хочет секса, у нее изгибается позвоночник: едва заметно, мягко смещается основание, резче становится линия в том месте, где поясница переходит в ягодицы. Груди напрягаются и поднимаются, меняется линия подбородка, мышцы рта напрягаются. Я изучал людей на протяжении маленькой вечности. Намерение проникает в каждое их движение. Дорожный атлас внутренних стремлений детально изложен на их коже. Они рождены, чтобы быть рабами.

— Да вы с ума сошли! Я вас не хочу. Убирайтесь из моей комнаты!

— Чтобы вы могли заползти обратно в кровать, поплакать о сестре, которую потеряли, и поразмыслить над собственной некомпетентностью? Нацарапать на бумаге свои смехотворные планы мести? Вы даже не знаете, что означает это слово.

Но она может узнать.

— Вам так не терпится остаться наедине со своим горем? Неужели это горе так хорошо в постели? Когда вы в последний раз забывались в хорошем жестком сексе, мисс Лейн? И забывались ли вообще? Я думаю, что у вас всегда был нежный, милый и гигиеничный секс, а когда он заканчивался, вы лежали и думали, почему же вокруг него столько шума.

— Вы сумасшедший! Вам это известно, верно? Вы совершенно, на фиг сумасшедший. Как вы смеете приходить сюда, угрожать мне, унижать и запугивать, а потом пытаться со мной переспать? И еще смеяться над совершенно нормальным сексом!

— У меня нет ни малейшего желания спать с вами. Я хочу вас отыметь. И не существует такого понятия, как совершенно нормальный секс. Если он «совершенно нормальный», — передразниваю я фальцетом, — его стоит пристрелить и избавить от страданий. Секс либо выносит вам к черту мозги, либо он недостаточно хорош. Вы хотите, чтобы я вынес вам мозг, мисс Лейн? Давайте. Сделайте это. Будьте взрослой девочкой.

Ее тело вздрагивает в моих руках.

— Вы мне даже не нравитесь.

— Вы мне тоже не нравитесь. Но я возбужден, а вы такая влажная…

— Вы не можете этого знать!

Моя рука скользит к верхней пуговице ее ширинки.

— Хотите, чтобы я это доказал? Если вы будете настаивать на своей лжи, у меня не останется выбора.

Я расстегиваю первую пуговицу, за ней вторую. Позвоночник МакКайлы изгибается, сопротивляясь мне, но более мягко, более уступчиво. Человеческое тело поразительно.

— Так вы влажная, мисс Лейн? Да или нет?

Когда она ничего не отвечает, я расстегиваю третью пуговицу.

— Давайте договоримся. Я проверю, и если вы сухая, я уйду.

Она шипит.

— Ответьте на вопрос.

— Не ваше дело.

— Велите мне прекратить. — Я расстегиваю четвертую пуговицу. Остается только одна.

— Я вас ненавижу.

— Я это переживу. Вы хоть раз занимались сексом с тех пор, как погибла ваша сестра? Отпустите себя, мисс Лейн. Хоть раз в своей бедной событиями жизни позвольте себе горячий секс.

Внезапно она каменеет в моей хватке. Отталкивается бедрами, изгибается и поворачивается в моих руках, бьет меня ладонями в грудь, а коленом в пах. Точнее, пытается это сделать. В последний момент я блокирую удар коленом.

— Вы ничего обо мне не знаете! — восклицает она.

Ее грудь тяжело вздымается, пульс бешено колотится в горле.

— Я знаю вас лучше, чем те, кого вы зовете своими лучшими друзьями. Я вас вижу.

— Да ну?

Она вскидывает подбородок. Что-то сверкает в глубине ее глаз. Я замираю. Что это было? Что-то совершенно не похожее на то, что она демонстрирует на поверхности. Я этого не ожидал. Интересно.

— И что же вы, черт побери, видите? — Она почти рычит.

— Женщину, которая всю жизнь прожила в клетке. И ненавидит это. Вам скучно там, не так ли? Вы ждете, когда же начнется реальная жизнь. А когда она начинается, она крадет у вас самое дорогое. Так ответьте ей. Взорвитесь. Рванитесь на волю. Ваш ход.

Она смотрит на меня и облизывает губы.

— Бушуйте. Проклинайте. Беснуйтесь. Выпустите все это на меня. — Я шагаю вперед, жестко хватаю ее между ног, тру ладонью. Жар, которым от нее пышет, великолепен. — Велите мне остановиться.

На долгий миг она замирает без движения. Затем резко мотает головой влево.

Я смеюсь.

Я засовываю руки в ее штаны, и пятая пуговица отлетает, стучит по полу. Я проталкиваю палец в ее тело, и ее колени поддаются, она падает на меня. Она такая чертовски влажная. Мы вместе валимся на пол.

— Меня тошнит от того, как я себя чувствую, — шипит она. — Я ненавижу свою жизнь! Я все в ней ненавижу!

Она душит меня моим галстуком в неловкой попытке его стянуть. Она все еще живет в мире, где мальчики полностью раздеваются, а девочки лежат на спине и ждут. На самом деле нужно обнажить всего два места.

— К черту галстук. Расстегни мои штаны.

Она дергает их так сильно, что ломает молнию на моем костюме за десять тысяч долларов. Я подхватываю ее за пояс джинсов и вытряхиваю из них. Она отталкивается от пола, чтобы перевернуться, но я уже сзади. Я толкаю ее обратно на пол.

— Оставайся там. Я хочу именно так.

— Но ты сказал, что я могу…

— Твоя очередь наступит потом.

— Тут дело во мне, помнишь? Ты сам так сказал. И я хочу того, чего хочу сейчас.

— Попытайтесь, мисс Лейн, просто попытайтесь.

К ее чести, она пытается. Но я сильнее. Я первым диктую правила, и, судя по издаваемым ею звукам, она не против. Собрав ее волосы в кулак, я раздвигаю ей ноги, насколько это возможно, и прижимаю ее к полу. Позже я поставлю ее на четвереньки. Но сейчас мне нужно, чтобы она была неподвижна, насколько я могу удержать ее в этом положении. Я втискиваюсь между ее ног, и она издает приглушенный всхлип. Скользя по влаге, наличие которой она отрицала, я вхожу в нее. И воздух взрывается. Она выгибает спину и воет. Я некоторое время не двигаюсь. Любое движение сейчас может меня подставить. Она выгибается подо мной.

— Двигайся, ублюдок!

— Когда буду готов.

Я сжимаю ладони на ее ребрах. Она сопротивляется. Утром она вся будет в синяках. Я выуживаю несколько ненавистных воспоминаний. Моя кровь леденеет. Тело твердеет. Я начинаю двигаться и теряю ощущение времени. Четыре часа кажутся мне четырьмя минутами. Для столь мягкого создания она окунается в секс решительно, творчески. Я пробую ее на вкус. Я могу сожрать ее заживо. Она смыкает губы на моем óргане. Я обхватываю ладонями ее голову. Я не хочу ее отпускать. Скользкий от пота, я оскверняю ее с благоговением. Или же почитаю ее, оскверняя. Каждый. Дюйм. Ее. Офигительнопрекрасноготела. Ей это нравится. С этой женщиной не может быть никаких запретов. Я бы не поверил, что в ней есть нечто подобное. И она действительно кричит.

Позже я перекатываюсь на спину и позволяю ей раскачивать мир вокруг меня. Что она, черт ее возьми, и делает.

Она седлает меня, повернувшись ко мне задом, в зеркальной позе наездницы, спутанные волосы колышутся надо мной. И, черт возьми, эта женщина умеет ездить.

— Помедленнее. — Я кладу руки на ее ягодицы, чтобы она не заставила меня разрядиться за пару секунд.

Она вскакивает на ноги, роняет голову ниже восхитительно влажного голого паха, в котором нет ни грамма запретов, и обжигает меня яростным взглядом.

— Прекрати меня держать! — рявкает она. — Ты чертов контрол-фрик. Теперь моя очередь. Делай то, что я говорю. И если это значит, что тебе придется разрядиться и снова возбудиться, смирись с этим. — Она выгибает бровь. — Если, конечно, я тебя не вымотала.

Я усмехаюсь и ничего не отвечаю. Она уже знает, что это невозможно.

— И не думай, будто это означает, что завтра я захочу тебя увидеть. — Она возвращается в прежнее положение, и я готов взорваться.

— Я не страдаю подобными заблуждениями. И тебе того же желаю, — резко говорю я.

Она отлично знает, что со мной делать, скользит вверх до той точки, в которой я почти выхожу из нее, и дразнит короткими быстрыми движениями бедер, прежде чем опять резко опуститься и медленно двинуться вверх. Миленькая розовая Барби занимается сексом неистово и ненасытно, как животное.

Ее голова запрокинута, спина выгнута. Она забыла правила, моральные установки, ей плевать на все, кроме внутренних императивов. И я думаю: может ли она жить так же, как занимается сексом?

Мое тело напрягается еще сильнее.

Я оставляю ее незадолго до рассвета.

У двери я оборачиваюсь и смотрю на нее. И качаю головой. Она лежит, повернувшись ко мне спиной. Она обмоталась простыней.

— Мак.

Она медленно оборачивается, и я беззвучно ругаюсь. Она уже меняется. Это началось, как только я стал натягивать одежду. И теперь почти закончилось. У нее другие глаза. Настороженные, окрашенные той человеческой эмоцией, которую я больше всего презираю: сожалением. Я ошибся. Она была не готова. Пока не готова.

К полудню она будет меня ненавидеть. К ночи убедит себя в том, что я ее изнасиловал. К завтрашнему дню возненавидит себя.

Я пересекаю комнату, запечатываю ладонью ей рот и налегаю на руку, которую прижал к ее груди, сжимая ей легкие так, что она не способна вдохнуть. Ее жизнь в моих руках. Я могу лишить ее способности дышать. И я же могу вернуть ее.

Я думаю о том, кем может стать МакКайла Лейн, прижатая к стене, лишенная всех своих защит, достигшая предела выносливости.

Я прижимаюсь губами к ее уху. И говорю тихо и нежно:

— Отправляйтесь домой, мисс Лейн. Вам здесь не место. Оставьте дело «Гарде». Прекратите задавать вопросы. Не ищите «Синсар Дабх», иначе Дублин станет вашей могилой. Я слишком долго охотился и слишком близко подобрался к цели, чтобы позволить кому-нибудь все испортить. В этом мире есть лишь два вида людей, мисс Лейн: те, кто выживает любой ценой, и те, кто является ходячей жертвой.

Я скольжу языком по вене, трепещущей на ее горле. Ее сердце колотится, как у перепуганного кролика. Страх меня не возбуждает. Но мое тело снова напряжено почти до боли. Мне стоит покончить со всем этим здесь и сейчас. Вырвать ей глотку, оставить ее тело в этой грязной маленькой комнате. Возможно, я убью ее завтра. Возможно, прикую цепями в своем магазине — на некоторое время. Я дам ей единственный шанс убежать. Если она останется, я буду избавлен от ответственности за все, что может с ней приключиться.

— Вы, мисс Лейн, жертва. Вы ягненок в городе волков. Я даю вам время до девяти вечера завтрашнего дня, чтобы убраться к дьяволу из этой страны и с моего пути.

Я отпускаю ее, и она оседает на пол.

Затем я склоняюсь над ней, касаюсь ее лица, шепчу древние слова друидского заклятия, и когда заканчиваю, из воспоминаний об этой ночи у нее остаются лишь наш разговор и моя угроза. Она никогда не узнáет, что в эту ночь была моей.

Итак, я несусь по улицам Дублина — оставив «Хамви» Риодана, чтобы у него было одной причиной меньше отправиться на мои поиски (хотя не то чтобы ему нужны причины, Риодану просто нравится портить мне жизнь), и пытаюсь расставить приоритеты в своих планах на будущее.

В верхних строчках моего списка стоит выяснение того, как спасти Кристиана от Алой Карги; распечатка так необходимого «Дэни дейли», чтобы ввести народ в курс последних событий; спасение людей, пойманных убийственным ледяным штормом, и одновременно разработка новых и действенных способов позлить владельца «Честерса».

После этого идет пара десятков подцелей, с порядковыми номерами которых у меня возникают проблемы, например: познакомиться с новым Хевеном в аббатстве; протестировать оружие Танцора против Папы Таракана; выяснить, кто собирает припасы и куда их складывает, чтобы устроить на это место налет; сделать новые нычки, которые никто не сможет отыскать; устроить большой капец Джо и Риодану.

Проблема в том, что я хочу сделать разрыв Джо и Риодана первым пунктом своего списка, а это глупо, потому как ничего, кроме личного удовольствия, мне это не принесет, а что касается личного удовольствия, я уже начинаю видеть паттерн: стоит мне вспрыгнуть на поезд мгновенного вознаграждения, как он так или иначе вместе со мной сходит с рельсов. Но черт побери, он ее не заслуживает! Они вообще играют в разных лигах, а когда я увидела, как они сегодня обжимались у костра, моя голова готова была взорваться!

Вторая проблема в том, что я постоянно врезаюсь в снежные наносы, а это выбивает меня из сверхскорости и напрочь лишает концентрации. Так что, раз уж мой вторичный список никуда не продвигается, а составить его для меня куда важнее, чем быстро попасть в какое-нибудь конкретное место, я выпадаю из стоп-кадра и начинаю пробираться по покрытым ледяной коркой заносам.

Вот гадство, я и забыла, как тут холодно!

На сверхскорости я вибрирую слишком быстро, чтобы это ощущать. А в замедленном варианте мое дыхание замерзает в воздухе, а глаза леденеют, как креветочный коктейль в морозилке.

Я морщусь, когда понимаю, где я: Темпл Бар, неподалеку от «Книг и сувениров Бэрронса».

Я редко хожу по этим кварталам. Пусть я сегодня в аббатстве и победила одного из самых худших Невидимых всех времен, но тишина и запустение там, где когда-то билось сердце буйной, полной крайка Темпл Бар Дистрикт, убивает мое хорошее настроение всякий раз, когда я с этим сталкиваюсь.

Я не могу забыть, какой была эта часть города раньше: народ повсюду смеется и развлекается, музыканты играют на улице, собирая мелочь, сияют фонари, тут и там — всплески разноцветного неона, и пахнет цветами, травой, и, ох, чтоб меня, потрясающими сосисками с картофельным пюре, и густым ирландским рагу, и всей той разнообразной едой, которой я уже сто лет не пробовала! Мне хватало скорости, чтобы заскочить внутрь и стащить с любой тарелки все, что я захочу. Это было самое потрясающее в мире место, где приключения поджидали за каждым углом.

А мысль о том, что до Мак всего пара кварталов и, если я влечу к ней в дверь, мы вместе отправимся зависать и убивать всякую гадость, делала жизнь практически идеальной. «Книги и сувениры Бэрронса» были моей Меккой, Мак и Бэрронс — эпическими собратьями-крестоносцами, а город — потрясным полем боя.

И я хочу вернуть свой Дублин.

Хочу, чтоб этот проклятый лед исчез.

Хочу, чтобы пабы открылись, чтобы улицы сияли от газовых фонарей, отражающихся в мокрой мостовой, чтобы люди смеялись, радуясь жизни, везде, куда я ни повернусь. Я хочу носиться повсюду на велосипеде, расследовать всякие разные дела, и чтобы мне было четырнадцать, чтобы я зависала с Танцором и боготворила девчонку, которая отнеслась ко мне как к сестре.

Угу, а люди в аду хотят ледяной водички.

И вот, застыв на секунду, чтобы всем этим загрузиться, я ощущаю спиной кончик чего-то острого и тонкого.

— Брось меч, Дэни, — говорит Мак за моей спиной.

Желудок сводит, и меня немедленно начинает тошнить. Какого черта, я что, призвала ее силой мыслей? У меня проклюнулся еще один ши-видящий талант, о котором я не знала, который до сих пор был латентным? Надеюсь, что нет! Иначе мне никогда не избавиться от Риодана! Я постоянно на него злюсь, а значит, постоянно о нем думаю. И стоит мне это осознать, как я понимаю, что получила железобетонное доказательство отсутствия у меня новой суперсилы, потому как, эй, будь она у меня, Риодан уже оказался бы рядом. Я решаю, что у меня галлюцинации от недостатка сна и вынужденной передозировки Джимми Хендрикса и «Блэк Саббат». Которая начиналась уже с половины трека того и другого.

Словно Мак действительно может подобраться ко мне сзади, а мой суперслух меня об этом не предупредит. Словно она вообще выйдет в ночь без своего МакОреола. На мне надет мой шлем, и я точно знаю, что он очень яркий. Если бы Мак стояла за мной, света было бы вдвое больше, чем сейчас.

— Ага, щас. Как будто я на это куплюсь. — Я хихикаю.

Во всем виновато мое гиперактивное воображение.

Острый кончик сильнее вдавливается мне в спину. Я замираю и медленно втягиваю воздух. Мне знакóм запах Мак, и это действительно она. А на крышах начинается сухое чириканье, нарастая, словно звук, издаваемый тысячей хвостов гремучих змей, от чего меня тошнит еще сильнее. Мне не нужно смотреть, чтобы узнать, что там. Да, Мак действительно стоит у меня за спиной, и она же притащила на буксире странный антураж. Те несколько раз, когда я встречала ее в последнее время, за ней таскалась стая Невидимых ЖЗЛ — Жрущих Зомби Личей, как я окрестила тощую касту в темных плащах, скользящую по воздуху и предпочитающую гнездиться на крыше книжного магазина. Они следовали за ней, как огромные черные вороны в ожидании сочного трупа, который можно будет расклевать.

Нет уж, это точно будет не мой труп.

Я вытаскиваю протеиновый батончик, срываю обертку и засовываю лакомство в рот, чтобы немедленно ощутить прилив энергии. Я никогда не бегу от битвы: поджать хвост и свалить не в моем характере. Проблема в том, что я знаю только два способа драться: убивать чисто или убивать грязно, — оба включают в себя убийство, если только я не дерусь с гадским Риоданом, который может выдернуть меня из сверхскорости и надрать мне зад.

Ни за что на свете я не убью Мак. Поэтому выбираю Дверь Номер Два, которой никогда не пользовалась, и бегу. Только ради нее.

Я поспешно черчу в голове план улицы и набрасываю сетку координат, насколько это возможно с учетом снега и льда. Прищуриваю глаза, максимально сосредоточившись, и делаю стоп-кадр. Ничего не происходит. Мои ноги словно примерзли к месту, и я до сих пор ощущаю спиной кончик копья Мак.

Мои суперсилы в третий раз испарились в самый неподходящий момент. Ну о-фи-геть! Что за совпадения? Какого черта это повторяется?

— Я сказала, брось свой меч.

Я шумно выдыхаю. Не потому что мне себя жалко. Жалость к себе — бесполезная эмоция. Она всего лишь продолжает во времени травму, заставляет ее существовать в вашей голове. Чуваки, вы это уже пережили. Двигайтесь дальше.

Но есть такие вещи, которые мне хотелось бы изменить, к примеру, чтобы Ро не забирала меня в аббатство после смерти мамы, не сделала меня своим личным ассасином, не научила меня убивать прежде, чем я сама разобралась, что считаю правильным и неправильным, потому что когда ты реально выясняешь свои «правильно» и «неправильно», они могут оказаться полной противоположностью тому, что ты делал, — и тогда в голове образуются те еще минные поля. Винá, сожаления — понятия настолько чуждые мне, что я даже не знаю, как они пишутся, — я почти тону в них всякий раз, когда смотрю на Мак.

К счастью, она сейчас стоит у меня за спиной, и мне не приходится думать о том, как она похожа на свою сестру, меня не лупят изнутри воспоминания о ночи, когда я последний раз видела Алину: она стояла на четвереньках в переулке и умоляла меня не дать ей умереть.

— Мелкая, серьезно, бросай. Я не стану больше повторять.

— Я тебе не мелкая. Чувиха.

— Даниэлла.

Черт! Она же знает, как я ненавижу это имя! Я испытываю свою способность делать стоп-кадр. Она все еще отсутствует. И невозможно предугадать, сколько времени пройдет, прежде чем она вернется. Пять секунд. Пять минут. Возможно, пять часов. Я понятия не имею, отчего так происходит, и это начинает всерьез меня загружать. Я оборачиваюсь к Мак лицом, откинув полу плаща, держа руку на рукояти своего меча, напрягаюсь, чтобы не вздрогнуть всем телом, и все равно дергаюсь.

Она не похожа на Мак, которую я встретила год назад. Гламурная девушка превратилась в грациозную воительницу. Когда Мак приехала в Дублин, она была красоткой; сейчас она стройная, сильная, прекрасная. Однажды Мак сказала, что я симпатичная и когда-нибудь вырасту в такую же красавицу, как она. Можно подумать, мне не наплевать на подобные вещи!

Но о чем думала Мак, угрожая мне копьем и отдавая приказания? Она же не может знать, что я застряла на медленном ходу. Никто не знает, что со мной это случается. Черт, не хватало еще, чтобы узнали!

Мак смотрит на меня, ее зеленые глаза сузились от ярости. И она имеет право меня убить. Будь на моем месте кто-нибудь получше, он мог бы ей немного помочь, из-за вины и угрызений совести. Но я не такая. Я каждый день просыпаюсь с единственной целью: жить. Любой ценой. Смерть сможет наложить на меня свои костлявые лапы, лишь переступив через мой труп.

Я размышляю о том, есть ли у Мак новые умения ши-видящей, о которых я не знаю и которые позволяют ей нападать на меня вот так, холодно и уверенно. Моя суперскорость гарантирует победу в битве против другой ши-видящей, если только я не ошибусь, а я не ошибаюсь. А еще на Мак нет МакОреола, и это просто не укладывается у меня в голове. Никто не ходит по Дублину в темноте. Даже я. Но, может, ЖЗЛ на крышах стали частной армией Мак, защищающей ее от Теней и прочей разнообразной дряни?

Я хмурюсь, когда меня посещает другая мысль. Мак решила потребовать у меня «око за око» во всех грязных деталях?

Темная улица поблизости — имеется. Я — имеюсь.

Голодные Невидимые — имеются.

В моей голове мелькает сценка: я умираю так же, как Алина. Эта картинка буквально горит в глазах у Мак.

Я хочу сказать ей, что месть — это дьявол, которому лучше не поклоняться. Уничтожая своего врага, ты сам становишься им.

«Ты отведешь эту девку на улицу с южной стороны от реки Лиффи. Невидимые встретят тебя там». Голос Ро все еще порой звучит у меня в голове, несмотря на то, что мы сожгли ее тело и сбросили пепел в море. Это не призрак, просто тень воспоминаний, все еще плавающая в глубине подсознания, где я держу бóльшую часть того, что делала для Ро, когда жила в аббатстве.

Зачем? Я хочу задать Мак вопрос, но она касается моего лба чем-то мокрым и плохо пахнущим и бормочет слова, которых я не понимаю, а потом я не могу говорить.

«Я знаю, что ты там. — Голос Ро доносится до меня словно издалека. — Помни ад, который тебе пришлось вытерпеть. Именно ты мне нужна».

Я не понимаю, о чем она говорит. Я же здесь. Смотрю на нее. Пусть даже мне кажется, что между нами миллион миль.

«О, дитя, — говорит она, — я и сама не смогла бы вырастить тебя лучше, расколов на полезные части. Когда я нашла тебя пятилетнюю, я знала, что Господь закалил для меня заготовку особого оружия. Именно для меня».

Старая мымра даже в датах путается. Мне было восемь, когда она нашла меня в той клетке полумертвой. Это был единственный раз в моей жизни, когда я хотела умереть. Считала количество вдохов. Размышляла о том, какой из них станет последним. И была целая неделя, которую я вообще не могла вспомнить, она просто выпала. С того дня как Ро забрала меня в аббатство, я начала путаться во времени, а потом оказывалась в незнакомом месте, не зная, как я в нем очутилась. Как правило, я еще и смотрела на то, что мне не хотелось видеть. А еще случалось, что я видела происходящее, но ничего не могла сделать, застревала рядом, словно в коляске мотоцикла, сидя в которой не могла ни рулить, ни прибавить газу. Тормозов в таких странных случаях просто не было. Я всегда лишь болталась рядом, приклеенная к сиденью. Как в ту ночь, когда убила сестру Мак. Это стало вторым из самых худших поступков, которые я когда-либо совершала, и я заново переживаю его в кошмарах до последней детали. Иногда я думаю, что это старая сумасшедшая мымра каким-то образом выбирала, показать мне то, что она заставила меня сделать, или закрыть это от моего сознания.

Но задерживаясь на этой мысли, я чувствую, что схожу с ума. Ненависть съедает того, кто ненавидит. Ро при жизни достаточно мне нагадила. Теперь она мертва, и если я позволю ей гадить мне и дальше, виновата буду только я, а она выйдет победительницей. Но даже из своей водяной могилы она умудрялась похищать часы, дни, недели моей жизни. Иногда, когда случается что-то особенно плохое, ты кладешь эту штуку в ящик и никогда больше его не открываешь, потому что она может стоить тебе остатка твоей жизни. Некоторые раны не заживают. Ты вырезаешь пораженную плоть и изменяешься.

— Брось меч, и я опущу копье, — говорит Мак.

— Ага, щас. А потом что? Прикажешь своей стремной армии Невидимых оттащить меня в переулок и сожрать? Нет, дай угадаю. Мы пойдем в «КСБ», заварим горячий шоколад, будем зависать и разговаривать?

— В общем и целом да. За вычетом магазина и горячего шоколада. И это не моя стремная армия.

— И о чем мы будем, типа, говорить? О том, что я убила твою сестру? Как по мне, это реально твоя стремная армия. Они повсюду за тобой таскаются.

Черт, так здорово снова увидеть Мак. Я по ней скучала. Сканировала каждое помещение, каждую улицу, надеясь ее обнаружить. И боясь, что обнаружу.

Мак вздрагивает:

— Может, ты попытаешься сформулировать это иначе? И они не моя армия.

— А зачем иначе? Все так и было, — с вызовом бросаю я. Это бесполезно: Мак никогда не сможет взглянуть на это иначе. Мои пальцы сжимаются на мече. — Я убила твою сестру. Вот так. Это факт, чувиха. Это не изменится. Я. Убила. Алину. Ты приехала в Дублин охотиться за ее убийцей. Так вот она я. — Я вскидываю руку и машу ею, на случай, если до Мак не дошло, если она почему-то меня не видит.

— Дэни, я знаю, что ты…

— Ты ничего обо мне не знаешь! — перебиваю я ее быстро и резко.

Я ненавижу фразы, которые начинаются с моего имени и продолжаются заявлениями — совершенно ошибочными — о том, что говорящий что-то обо мне знает. Эти фразы стоят в одном ряду с такими, как «Знаешь, в чем твоя проблема?». Ага, класс. Вот что такое «вопрос с подвохом». Следом за ним никогда еще не прозвучали слова, которые стоило бы послушать.

Я рычу:

— Ты меня слышишь?! Я сказала, что ты ничего не знаешь! А теперь убирайся с моей дороги и прихвати с собой свой фан-клуб!

— Нет. Это закончится. Здесь. Сегодня. И я уже сказала. Они. Не. Мои. — Мак искоса смотрит вверх и бормочет: — Эти Невидимые меня преследуют. Я пока не выяснила, как от них избавиться. Пока.

Мне тут же хочется очутиться в команде расследований дублинского новостного канала Х, задавать наводящие вопросы, погрузиться вместе с Мак в разгадывание потрясающей тайны, но те дни давно прошли, и шансы на их возвращение не выше, чем на то, что динозавры выжили. Я смотрю на Мак, и она отвечает мне совершенно фальшивым «я-не-собираюсь-тебя-убивать» взглядом, который должен подманить меня на расстояние смертельного удара. Но ее пальцы надежно сжимают рукоять копья. И она, как и я, легонько балансирует на пятках. Я знаю эту стойку: она предваряет атаку. Лицо говорит одно. Тело говорит другое. Я слушаю тело. Поэтому до сих пор жива.

На Мак сапоги на низких каблуках, модные, но совершенно не пригодные для того, чтобы ходить по льду. Сколько ни обновляй и не улучшай МакКайлу Лейн, часть ее все равно останется девчонкой, обожающей розовое, как ногти на ее руке, сжимающей копье.

И как мои кроссовки.

И даже в замедленном виде я бегаю быстрей, чем она сможет в этих своих сапожках. Мак ни за что не бросит в меня свое копье. И ни за что не опустит его в качестве жеста доброй воли. Она обращается с копьем так же, как я со своим мечом: мы не выпускаем оружие из рук. По собственной воле. Нет, ну я делала это ради горца, бóльшая часть которого стала Принцем Невидимых, но понятия не имею почему. Тут же единственной неизвестной переменной выступают жуткие Невидимые на крышах — явились ли они сюда, чтобы меня убить, или нет?

Есть только один способ это выяснить.

Я пытаюсь сделать стоп-кадр, но мотор даже не кашляет — мой аккумулятор мертвее мертвого. Словно больше нет машины, одни кабели, ведущие в никуда.

Я прыгаю на Мак и выбиваю ее из равновесия.

Она пытается удержать меня, но я подныриваю под ее руку и проскакиваю мимо. А когда Мак сзади хватает меня за плащ, оборачиваюсь и кусаю ее за руку. Не взмахиваю мечом, не бью. Впиваюсь в нее зубами. Как ребенок, у которого нет другого оружия.

— Ой! Ты меня укусила!

— Ух ты. Изумительная наблюдательность, Мак, — раздраженно говорю я.

Что я собираюсь сделать дальше — вцепиться ей в волосы? Тогда она может отвесить мне пощечину, сломав при этом ноготь, и мы с ней дружно начнем друг друга обзывать.

Одного только унижения из-за столь девчачьего поведения достаточно, чтобы заставить меня вытащить меч и убить Мак. Я просто не понимаю, как нормальные люди такое выдерживают. Призрачные ЖЗЛ над нами чирикают громче, но с места не двигаются.

— Отцепись от меня, дура! — шиплю я.

И пытаюсь вырваться, но Мак оказывается сильней, чем я думала.

В тот миг, когда я освобождаю плащ из ее хватки, Мак цепляется за мои волосы и тянет к себе.

— Ой! Ты дернула меня за волосы! — И это больно. Я предпочитаю сражаться на мечах, копьях, на огнестрельном оружии, на чем угодно, только не это.

— Ух ты. Изумительная…

— Заткнись! Придумай собственные оскорбления, если тебе хватит на это твоих…

— Наблюдательная Дэни. И я не дергала тебя за волосы. Я просто хочу тебя удержать. А ты пытаешься вырваться. Это ты дергаешь себя за волосы.

— …маленьких глупых мозгов! И конечно, я пытаюсь вырваться, дура ты такая! И отпусти мои волосы! — Я цепляюсь за ту же прядь, и некоторое время мы ее перетягиваем, а потом Мак отпускает мои волосы так резко, что я падаю вперед на четвереньки.

Я сразу вскакиваю, но тут же снова ныряю и быстро перекатываюсь — дважды, трижды, когда слышу свист ее копья за своей спиной. ЖЗЛ срываются с крыш, с шелестом и криками, как стая перепуганных грифов. Видимо, рассекающее воздух копье пугает и их.

На одну глупую, уязвимую секунду я приседаю у самой земли и не двигаюсь, пытаясь осознать случившееся: Мак действительно только что атаковала меня копьем, сделав очевидную попытку меня убить, то есть убрать с этой планеты, то есть покончить со мной навсегда. Похоже, я втайне даже от самой себя цеплялась за хрупкую надежду на прощение. Воздух за моей спиной словно становится холоднее от убийственной ярости, которая нависла надо мной. Если вы думаете, что эмоции не выделяют энергию, вы ошибаетесь.

Я вскакиваю на ноги, растирая щеки кулаками. Наверное, иней попал мне в глаза, когда я перекатывалась, и вызвал это жжение и слезы.

Я срываюсь на бег.

Мой рюкзак камнем падает с плеч. У, черт, Мак упустила меня, но, когда я уклонилась, поймала лямки моего рюкзака, а в нем вся моя еда! Я не знаю ни единого магазина в радиусе пятидесяти миль, где можно было бы найти продукты на полках. Моя сверхскорость вернется, а когда она вернется, мне срочно нужно будет подкрепиться. Я скольжу по льду, останавливаясь, и поворачиваюсь, чтобы забрать рюкзак.

Мак стоит, поставив на него одну ногу и подняв сияющее копье. Его края острые, как у бритвы. Мне кажется, что я вижу свое имя, которое на нем написано.

Посыл понятен.

— Ты не справишься без еды, Дэни. Прекрати от меня убегать. Я хочу всего лишь поговорить с тобой.

— Ты меня не обманешь! — Ненавижу Мак за то, что она продолжает притворяться. Вот с лобовой атакой я бы справилась. А это уклончивое дерьмо — просто низость.

— Я и не пытаюсь.

Еще как пытается. Она только что пыталась отрубить мне голову, вот зараза!

— Ну так что? Я должна поверить, будто ты отыскала меня, чтобы, типа, простить? По-твоему, я такая дура?

Глаза Мак наполняются тенями, и теперь она выглядит печальной.

— Жизнь — сложная штука, Дэни.

— Что это должно означать?

От злости и раздражения я готова выпрыгнуть из собственной кожи, словно виноградина во время отжима. Ненавижу, когда люди бросаются обобщениями, которые ты не в силах интерпретировать. Жизнь — сложная штука, поэтому я убью тебя быстро? Жизнь — сложная штука, поэтому я запытаю тебя до смерти, медленно, и все это время буду говорить, чтобы в процессе еще и свести тебя с ума? Жизнь — сложная штука, следовательно, я могу простить тебя, если ты во искупление вины совершишь Геракловы подвиги? Вариации бесконечны. Разве кто-то не знает, что жизнь — сложная штука? Меня интересует только то, как соотнести это с винтиками и болтиками моего существования. А ничего подобного люди никогда тебе не рассказывают.

— Иногда то, что мы считаем путем к свободе… становится нашими цепями, — произносит Мак. — Ты либо носишь их, либо ломаешь, и я… я не хочу их носить.

— Чувиха, нет никаких цепей. Я не вижу тут ничего, кроме тебя, себя, оружия и смерти, в случае если ты не отвалишь от моего рюкзака и не уйдешь. К тому же, даже если ты скажешь, что прощаешь меня, я ни за что тебе не поверю! Я всегда буду ждать момента, когда ты наконец решишься меня убить. Ты хочешь меня убить. Признайся. Просто скажи это вслух. Будь честной, чтоб тебя! Ты знаешь, что хочешь моей смерти! Я вижу это по твоим глазам!

Несколько секунд Мак ничего не отвечает, словно всерьез задумалась над выбором фраз, которые собирается произнести, и, пока она не начинает говорить, я не замечаю, что затаила дыхание в ожидании слов, от которых воздух едва не взрывается в моих легких.

— Я не хочу твоей смерти, Дэни. Именно поэтому я тебя и искала.

— И почему же нет? — ору я. — Я заслуживаю смерти!

Моя рука взлетает ко рту, словно я могу поймать вырвавшиеся слова и каким-то образом затолкать их обратно. Я в ужасе. Мне даже неизвестно, откуда они вообще взялись. В моей библии не так уж много грехов. И величайший из них — опустить руки. Я только что нарушила главное свое правило. Жизнь — это дар. Ты борешься, чтобы его сохранить. И никогда не перестаешь бороться. Никогда.

Ты никому не нужна. Твоя родная мать запирает тебя в клетке, оставляет и забывает о тебе. Просто умри. Это избавит от страданий всех, включая тебя. Возможно, тогда Мак сможет жить. Той жизнью, которой должна была жить ты.

Поверить не могу, что ляпнула, будто заслуживаю смерти. Наверное, я одержимая. Наверное, я подцепила одного из вредных полупрозрачных Невидимых Захватчиков, но гадить мне он может лишь время от времени (потому что я очень крута и он не может контролировать меня постоянно!), заставляя говорить то, чего я на самом деле не чувствую, и лишая меня сил.

И, возможно, у этого же Захватчика есть какая-то странная одержимость Риоданом. Удивительные дела творятся в последнее время в Дублине.

Мак качает головой, устремив на меня полный фальшивого сочувствия взгляд.

— О Дэни…

— Я на это не поведусь, поэтому заткнись! Оставь меня в покое, иначе я убью тебя, как убила твою сестру. Клянусь, убью. Я убью тебя и потом — всех, кто для тебя важен. Потому что именно это я и делаю — убиваю людей. Убиваю, убиваю и убиваю. Это моя суть. Такой она меня сделала.

Раньше я воображала, что это Бэрронс нашел меня в клетке в тот день, он, а не Ро, и представляла, какой я могла бы стать. Но меня нашел не он. Меня нашла она. Вот и все.

Я бегу.

Мак следует за мной, двигаясь быстрей, чем я ожидала. Я думаю о том, не сделал ли с ней что-нибудь Бэрронс, той самой штуки, которую Риодан, по его словам, мог сотворить со мной. Вдруг Мак теперь неубиваемая, как и они? И именно этим объясняется ее уверенность в себе. Если да, то я всерьез из-за этого злюсь и еще больше завидую.

Перепрыгивая через сугробы, я бегу по улицам, петляю, уводя Мак в погоню по Темпл Бар, но она все равно висит у меня на хвосте. Я продолжаю через каждые несколько секунд проверять свою способность делать стоп-кадр, но мои суперсилы отправились туда же, куда много лет назад удалилась моя совесть.

Мак что-то кричит, но я ее игнорирую. Я мурлычу свой любимый плейлист, чтобы не слышать ее слов и гомона ее стремной армии.

А еще я не понимаю, что ноги несут меня к «Книгам и сувенирам Бэрронса», пока магазин не вырастает передо мной — единственное святое для меня место: янтарный свет и полированное дерево, окна с разноцветными стеклами и бесконечные возможности. В глубине белокаменной арки — роскошные колонны, бра, латунные канделябры; витражи обрамляют дверь, в которую я раньше влетала на скорости миллион миль в минуту, а над ней, на сверкающем латунном шесте, висит та самая цветастая, вручную раскрашенная вывеска, которая когда-то говорила мне: «Добро пожаловать домой». Но больше никогда не скажет.

Это мое самое любимое место в мире. Газовые камины и большие удобные диваны, на которых можно вытянуться в полный рост, а еще журналы и книги — их можно читать и мечтать о тех уголках мира, которые однажды увидишь; жутко потрясное антикварное оружие и обалденное новейшее, и убойные машины, и торты, и подарки, и друзья, которые у тебя были… Часы, которые я там провела, хранятся на складах моей памяти в суперкачественном техниколоре, они ярче других воспоминаний. Иногда я достаю одно из этих воспоминаний и неторопливо переживаю его заново, наслаждаясь всем до последней капли. Я люблю Мак. Я так по ней скучаю. Я так хочу…

Но желания не кони, на них далеко не уедешь. Да и плевать. У меня есть ноги, которые не хуже супергеройских.

Звенит дверной колокольчик. Выходит мужчина.

Сильный. Красивый. Собранный. Хищник.

Неуязвимый. Вот надо же ему быть такой неуязвимой заразой!

Он все, чем я восхищаюсь, плюс то, чему я пока еще не могу подобрать определения.

Я втрескалась в Иерихона Бэрронса по самые уши.

Мой мозг отключается всякий раз, как я его вижу, а у меня достаточно серого вещества, и вырубить его не так уж просто.

Раньше, бывало, если я не могла заснуть, я представляла себе разнообразные способы, которыми смогу впечатлить Бэрронса: убивая монстров, или произнося нечто действительно умное, или спасая мир, отчего он увидит во мне взрослую женщину и я засвечусь от одного только выражения его лица, как в тот раз, когда убила Принца Невидимых в камере Мак и Бэрронс взглянул на меня так, словно действительно меня заметил. Большинство взрослых меня не замечают. Они ограничивают меня глупыми подростковыми правилами, которые ни от чего не удерживают, учитывая то, как я росла. Можешь убивать, но не ругайся. Нарушай все возможные правила, чтобы спасти мир, но не смотри порно и даже не думай заняться сексом. Интересно, как они доходят до таких установок — устраивают родительские собрания с мозговым штурмом по поводу диаметрально противоположной этики? А потом в моих фантазиях о Бэрронсе начал появляться Риодан, словно у него было какое-то дело, и выглядел он… ну… как Риодан. Он смеялся и издавал хриплый стон, который я слышала на четвертом уровне, так что я прекратила свои маленькие упражнения в полусне.

Теперь я считаю овец.

Но в последнее время даже эти засранки выглядят как Риодан, с чистыми холодными глазами и странным взглядом, который отчего-то оказывает на меня гипнотическое действие.

Говнюк.

Я начинаю думать о том, что мне все же придется найти способ убить Риодана, чтобы наконец выбросить его из головы.

— Дэни.

Я вздрагиваю. Бэрронс странно влияет на людей, словно излучает какое-то поле, перенасыщающее энергией пространство вокруг него. У всех его приближенных есть такой эффект, но только у Иерихона Бэрронса его выше крыши. Ну а я изображаю реальную крутость. Сую руку в карман, большой палец наружу. Выгибаю бедро.

— Бэрронс.

Было время, когда я планировала вырасти и подарить свою невинность ему. Или В’лейну. А для меня это важная тема — избавление от невинности. Потому что она — одна из того немногого, что у меня осталось и чем я могу распоряжаться по собственному выбору: с кем, как и когда. И это будет Эпично с большой буквы «Э»!

Но Светлый Принц В’лейн оказался Темным Принцем Круусом. А Бэрронс принадлежит Мак (насколько вообще ему подобные могут кому-то принадлежать), это факт, который никогда не изменится, да я и не хочу его менять.

На колонне за головой Бэрронса трепещет листок бумаги. У меня возникает плохое предчувствие, и я всматриваюсь в текст.

— Черт! Вы что, издеваетесь?

Каким таким образом они успели напечатать что-то подобное? Даже на суперскорости я не могла бы так быстро управиться с листовками! А эта — вот она, трепещет на ветру. Эта листовка словно здоровенная пощечина моему самолюбию.

— Холл Всех Дней!

Это если и не бесконечный, то уж точно невообразимо огромный древний «аэропорт» Фей, служащий связующим звеном для такого количества Зеркал, что их бесполезно считать.

Золотой от пола до потолка, невероятно длинный коридор уставлен миллиардами Зеркал, являющихся порталами в другие миры и времена, и излучает жуткое искажение времени и пространства, от которого начинаешь чувствовать себя совершенно ничтожным — как пылинка в амбаре размером с галактику.

Время в Холле нелинейно, оно эластичное, скользкое, и можно навсегда потеряться в воспоминаниях о том, чего никогда не было, или в мечтах о будущем, которого никогда не будет.

В первую секунду ты чувствуешь себя ужасно одиноким, в следующую оказываешься в бесконечной цепочке бумажных копий самого себя, которые растягиваются в разные стороны, держась за вырезанные из картона руки и стоя тысячами ног в тысячах разных миров, — и все это одновременно.

Вдобавок ко многим опасностям Холла, когда Зеркала были повреждены проклятием Крууса (в чем он пытался обвинить своих собратьев-Невидимых, что было совершенно в его стиле), образ, который они показывали, вовсе не обязательно являлся отражением места, в которое они вели. Пышная сельва могла быть порталом в выжженную, растрескавшуюся пустыню, тропический оазис — в мир, скованный льдом, но рассчитывать на полные противоположности тоже не приходилось. Чего не было в этих изъеденных временем стенах, так это столика в фойе, на котором, рядом с холодными напитками и закусками, появился бы «Путеводитель для того, кто путешествует автостопом по галактике».

Бэрронс шагает между Зеркалом и мной, скрестив руки на груди и широко расставляя ноги. Он возвышается темной горой, которую я не могу ни сдвинуть, ни обойти. Я встречаюсь с его безжалостным взглядом, и мы ведем один из наших безмолвных разговоров.

Но мы должны…

Нет, не должны.

Но мы не можем…

Можем.

Но она не…

Она справится.

Но это…

Не ваша вина и не ваша проблема.

Но я же…

Черт подери, мисс Лейн, сколько еще «но» вы собираетесь произнести, вместо того, чтобы дать мне то, чего я хочу?

Он проводит голодным взглядом по моим ягодицам, и я вздрагиваю.

После всего, что мы пережили вместе с Бэрронсом, он все еще называет меня «мисс Лейн». Единственное исключение — когда я с ним в постели. Или на полу, или в любом другом месте, где я временно теряю рассудок и начинаю верить, что не смогу дышать, пока он не войдет в меня.

— Иногда я не понимаю, зачем вообще с тобой разговариваю.

Он едва заметно вскидывает бровь в молчаливом «это абсолютно взаимно».

Бэрронс считает слова бесполезными и даже опасными. Если я играю по его правилам, мы редко говорим, взглядами или иным способом. Забавно, но чем больше времени я провожу с Бэрронсом, тем лучше понимаю, отчего он так думает.

— Но она в Холле. Это ужасное место. Я была там. Люди оттуда не выбираются.

Во время моего короткого визита в те древние коридоры гладкий, соблазнительный пол там был усеян скелетами. К их числу едва не присоединился мой. В этих вызывающих галлюцинации коридорах можно было оказаться в любой реальности по собственному выбору и умереть на полу в полной уверенности, что живешь настоящей счастливой жизнью в настоящем мире. Это место буквально затрахивает мозг до смерти.

— Вы выбрались, — говорит Бэрронс вслух.

— Это другое. Я исключение. Из множества правил.

Уголок его рта приподнимается.

— Сама скромность. Как и она.

— У меня были камни.

Высеченные из реальности Невидимого Короля, они вступали в реакцию с каждым порталом, через который я проходила, меняя поведение окружающей среды и работая только на то, чтобы выбросить меня оттуда.

— Последовав за Дэни, вы лишь вынудите ее выбрать ближайший путь к отступлению — любую дверь, Зеркало. Она не перестанет от вас убегать. Что, если Дэни выберет мир без воздуха или такой, который находится слишком близко к Солнцу? Ей нужно время, чтобы воспользоваться своим мощным интеллектом. Вы выбрались. Выберется и она. Оставьте ее. Есть другие проблемы, на которых вам стоит сосредоточиться. К тому же… — Взгляд Бэрронса встречается с моим, и я чувствую себя так, словно он отодвинул мои глаза в сторону и вгляделся в мозг, анализируя, отбрасывая, выискивая. — Ах да, вы еще не готовы. И пока не будете готовы, оставите Дэни в покое.

«Властный» — в словаре рядом с этим понятием должна быть размещена фотография Бэрронса. К несчастью, рядом с «вызывающий привыкание» — тоже. Я расталкиваю локтями обнаглевших Невидимых и меняю тему:

— Ты так и не нашел способа от них избавиться? Прошло уже несколько месяцев.

Чирикающие призраки в черных плащах все выскакивают и выскакивают из портала один за другим. Я понятия не имею, почему они ко мне прицепились. Я быстро становлюсь единственным человеком в банке с Невидимыми сардинами (а пахнут они ничуть не лучше). Мне бы хватило и преследования с их стороны, но они же еще и трутся об меня, всякий раз оставляя на моей одежде жирную желтую пыль с резким запахом. И это — наименее весомый из аргументов, почему я хочу от них избавиться.

За редким исключением — как сегодня, когда Невидимые по непонятной причине решили угнездиться повыше, — они просто не дают мне сражаться. Я не могу добраться до врага, пока не прорублюсь через пару десятков Невидимых, которые меня обступают. К тому времени, как я расчищу себе путь, тот, кого я действительно хотела убить, успевает исчезнуть. Мой ши-видящий талант: обнуление, заморозка — на них не действует.

И, словно этого недостаточно, всякий раз, когда Риодан видит меня, он устраивает мне допрос с пристрастием по поводу касты Невидимых, которая повсюду за мной таскается, а когда этот волк добирается до кости, он обчищает зубами хрящи и не отпускает, пока не доберется до костного мозга, так что я перестала ходить в «Честерс» и другие публичные места, где могу столкнуться с Риоданом или кем-то из его приближенных, то есть практически никуда не выхожу, потому что они тщательно патрулируют Дублин и прилегающие территории. Бóльшую часть дней и ночей я прикована к книжному магазину и, скучая в этой клетке, с каждым часом становлюсь все более беспечной — дьявол находит занятие для праздных рук и все такое.

«Не дьявол, а прекрасная дева. Ангел. Твой ангел».

Еще один голос, который я притворяюсь, будто не слышу.

«Ты хочешь от них избавиться? Твое желание для меня закон».

Да-да, я совершенно оглохла.

Я убила около пятидесяти Невидимых, когда они только начали меня преследовать, но, сколько бы я их ни уничтожала, появлялись все новые и новые. Мое отвращение усиливалось из-за того, что, умирая, эти существа испускали огромное облако зловонной желтой пыли, которая оседала на мне и заставляла меня чихать до головокружения. Я не видела, чтобы они питались людьми, и, поскольку вред от них ограничивался тем, что они преследовали меня и портили мне одежду, я перестала их убивать. Это бесполезно и неприятно. Я смотрю на Бэрронса. Вокруг него добрых пять футов личного пространства, во всех направлениях. Я же, наоборот, была человеческим аналогом собаки с Невидимыми блохами.

— Так ты можешь избавиться от них или нет?

— Я над этим работаю.

— А ты не можешь просто сделать мне татуировку или нечто подобное?

— Теперь она хочет, чтобы я сделал ей татуировку! Чудо из чудес!

— Это лучше, чем ходить повсюду с этими… с этими… с этим вонючим гнусом!

— Я еще не нашел татуировку, которая сработает.

— Ну, то, что заставляет Невидимых держаться подальше от магазина, заставит их держаться подальше и от меня, верно? Почему бы тебе просто не повторить со мной то же, что ты сделал с магазином?

Магазин и гараж Бэрронса остались единственным местом, где я могу находиться без сопровождения.

— Я пока не определил, какой из элементов обеспечивает такой эффект. И нет, я не могу проделать то же самое с вами. Вы живая. А после подобного эксперимента это обстоятельство может измениться. Я предпочитаю видеть вас живой. Бóльшую часть времени.

Бóльшую часть времени? Я свирепею, но отказываюсь отвлекаться.

— И сколько же элементов вовлечено в защиту магазина? Пять? Десять? Сотня?

Когда Бэрронс не выдает ни единой детали своего тайного защитного заклинания — я, впрочем, этого и не ожидала, поскольку его второе имя «Не суйте нос в мои великие дела», — я продолжаю давить:

— А ты не думал о том, чтобы спросить у Келтаров, не могут ли они мне помочь? Они же были друидами Фей на протяжении тысяч лет и, возможно…

В этот раз скользнувший по мне взгляд отсвечивает красным, и я умолкаю. Я уже видела эти вспышки, когда Бэрронс нависал надо мной, обхватив руками мою голову, видела в его глазах, потемневших от желания. Я видела такую же вспышку, когда он убивал. Мне известно, что она обещает: первобытную страсть или же первобытное разрушение. Как бы странно это ни звучало, сейчас я была не в настроении для обоих вариантов. Мои проблемы повлекли за собой целые грозди подпроблем, у которых, совершенно очевидно, не прекращаются болезненные схватки в процессе порождения новых проблем, даже когда я останавливаюсь, чтобы над ними подумать. Упоминать о клане сексуальных горцев при Бэрронсе никогда не было хорошей идеей, о чем я бы не забыла, если бы не отвлеклась на внезапно возникшую мысль: сегодня я надела последнюю чистую одежду и мне предстоит стирка. Опять.

Меня тошнит от необходимости прятаться. Я устала постоянно стирать одежду. Сыта по горло сидением на заднице и ничегонеделанием для того, чтобы помочь моему городу, моим людям, самой себе. Предположительно самое могущественное существо в Дублине, а то и на всей планете — за исключением одного временно замороженного Принца, — я залегла на дно, чтобы никто не обнаружил психопатического, одержимого мыслями об убийстве эмбриона, который я ношу в себе, — полную копию «Синсар Дабх», самой опасной, извращенной, злобной книги черной магии из всех, что когда-либо были созданы.

Я знаю, где найти заклятие для избавления от преследующих меня Невидимых. Я даже знаю, где найти магию для выслеживания и уничтожения того, что замораживает людей и наш город. На страницах книги, которую я не осмеливаюсь даже открыть, даже мимолетно взглянуть на ее содержимое. Темная Книга овладевает любым, кто ее прочтет, захватывает изнутри и искажает до полной неузнаваемости. Я ношу в себе смертоносную бомбу. И пока я ее не касаюсь, я не взорвусь изнутри, превратившись в величайшее зло, известное человечеству. Первую неделю после того, как я отказалась искать заклинание, способное подарить покой сыну Бэрронса, «Синсар Дабх» молчала. На протяжении восьми с половиной блаженных дней я верила, что получила свое «долго и счастливо», что смогу жить спокойно, убивая Невидимых, отстраивая Дублин, ухаживая за клумбами вместе с мамой, гоняя на супермашинах с папой, укрепляя аббатство и связи со своими сестрами ши-видящими, потрясающе ссорясь и еще лучше занимаясь сексом с Бэрронсом. Мне нужно было только игнорировать «Синсар Дабх». Никогда ее не открывать. Никогда не использовать безграничные силы, оказавшиеся в моем распоряжении.

Просто, да?

На самом деле нет.

Искушение — это не зло, которое однажды сокрушаешь до конца и затем уходишь, освободившись. Искушение каждую ночь забирается с тобой в постель и помогает тебе молиться. Оно дружески будит тебя поутру чашкой кофе и знает, как именно тебе ее подать, как подтолкнуть тебя к греху.

Каждый проклятый день — повторение того вечера у книжного магазина, снова и снова, только вместо того, чтобы отказаться произнести заклятие для спасения сына одного мужчины, я отказываюсь спасти целый город.

Мне требуется целых пять минут подстрекательств со стороны «Синсар Дабх», чтобы определить план действия.

Я должна избавиться от нее.

Прежде чем кто-то о ней узнает или я потеряю над собой контроль и паду смертью и разрушением на головы тех, кто мне дорог. Я не собираюсь вести эту битву каждый день своей продленной фейским эликсиром жизни. И, надеюсь, преследователи, мешающие мне на каждом шагу, исчезнут вместе с Книгой.

Пока наш город сражался с ледяным монстром, мы с Бэрронсом (и группой моих гулей на хвосте) тратили неделю за неделей на походы в непрерывно меняющийся Белый Особняк, на исследование бесконечных библиотек, на изучение древних манускриптов и свитков в погоне за призрачным шепотом легенды: печально известным заклинанием, способным призвать Короля Невидимых обратно в Дублин, чтобы он вытащил из меня свою проклятую Книгу.

Бэрронс считает это бесполезной тратой сил и начинает терять терпение. Он провел бесчисленные тысячелетия в поисках древней книги заклятий — и теперь я снова заставляю его искать заклятия в древних книгах. Бэрронс говорит, что полубезумный Король, даже если нам удастся привлечь его внимание, лишь рассмеется и исчезнет так же быстро, как и появился.

Я отказываюсь в это верить. Король — моя единственная надежда. К тому же он ко мне неравнодушен. Вроде бы. Мне так кажется. Насколько подобное утверждение вообще может быть справедливо в отношении существа, которое зовет себя Королем Невидимых.

— Вы подчинитесь мне, мисс Лейн. Вы не будете следовать за Дэни. На этом все.

Иерихон Бэрронс превращается в рябь мускулов и безупречно сшитого костюма от Армани, проходит сквозь портал и оставляет меня наедине с множеством вопросов, двумя неприглядными вариантами действий и сотней с лишним Невидимых.

На этом все, надо же. Я свободная женщина. Я ходячая Смерть. Я возможность Полного и Окончательного Разрушения Мира. Я, черт побери, могу сама принимать решения.

Прищурившись, я смотрю на Зеркало.

Я знаю Бэрронса.

Если я последую за Дэни, за мной последует он, а также конфедерация Невидимых. Представляю себе это шествие: прелестная блондинка с жутким взглядом, за ней огромный, темный, покрытый татуировками мужчина с реально жутким взглядом, а дальше — шлейф странно скользящих, припорошенных паутиной, зловонных призраков в черных плащах. Черт, я бы взглянула на нас и сбежала, даже если бы не знала, что у этого парада есть причины, чтобы на меня злиться.

Бэрронс прав: Дэни будет продолжать убегать куда угодно, как угодно, как получится.

И дело не в нашей странной кавалькаде.

Дело во мне.

«Вы еще не готовы», — сказал Бэрронс.

Это я виновата в том, что Дэни прошла через Зеркало. Мне все лучше удается распознавать ключевые моменты, и один из них был там, на улице, где я могла бы дотянуться до Дэни, не дать ей сбежать. Или хотя бы не позволить нырнуть в реальность Фей.

От меня не ускользнул тот факт, что Дэни даже не пыталась использовать свои суперсилы в нашей до абсурда нормальной девчоночьей потасовке и не воспользовалась стоп-кадром, а это делает очевидным ее отчаянную надежду на то, что я сумею ее простить.

Я тоже смягчала удары, отчаянно желая простить Дэни. Вернуть обратно почти утерянную невинность. Но те часы опрокинулись на бок с бешено вращающейся стрелкой и застыли на грязной дублинской улочке рядом с золотистой косметичкой, полузасыпанной мусором, и адресом, который умирающая нацарапала на камнях.

Часы сломались.

Нельзя было рассчитывать на то, что Дэни будет долго сохранять нормальную скорость — как и предсказать, что именно ее вспугнет, — так что, когда она споткнулась и у меня появилась возможность, я взмахнула копьем, чтобы перерезать лямки ее рюкзака, забрать еду и исключить вероятность бегства.

Клянусь, это была моя единственная цель — ее еда. Больше ничего.

Но в тот миг, когда я вскинула копье, на меня нахлынули воспоминания о зле, с которым мне пришлось сражаться, и я увидела свою сестру мертвой в переулке, и Мэллиса, пытающего меня до полусмерти, и Невидимых Принцев, которые меня насилуют, и Ровену, перерезающую мне горло в камере под аббатством, и бесконечные игры «Синсар Дабх», — и на мгновение возненавидела весь мир, потому что раньше мне было известно, кто я, раньше я была хорошей, во мне не было зла, по крайней мере так я думала, а в неведении действительно есть некая доля блаженства и невинности. Но когда ты каждый день сражаешься со злом, смотришь ему в лицо, взаимодействуешь с ним, учишься думать, как оно, ты становишься перед выбором: быть побежденным границами собственной морали или же пробудить в себе зверя, который не подчиняется никаким границам.

То, что у меня есть такой зверь, плюс мой сумасшедший спутник, делает меня замороженной, как и моего соплеменника-Принца, вот только Круус заточен против собственной воли, а я сама выбрала свой бесполезный стазис.

Так или иначе, мы оба скованы льдом.

Я ничего не делаю. И мое отвращение к себе растет. Грань тонка. Ее легко пересечь.

Невозможно не пересечь.

Мне требуется вся моя сила воли до последней капли, чтобы удержать удар ровно настолько, чтобы рассечь лишь нейлон, а не плоть и кости, и, если бы мне пришлось повторить подобное, я не уверена, что смогла бы удержаться еще раз.

Я люблю свою сестру. Я любила Дэни.

Кое-что наше нутро дистиллирует до самой сути, как ни старайся сосредоточиться на сострадании, милосердии и понимании.

Одна из них убила другую. И в сердце моем живет жестокость.

В которой я не могу винить соблазнительный шепот «Синсар Дабх». Эта жестокость только моя. Я не сумела убедить Дэни в том, что не хочу мести.

Я не убедила в этом саму себя.

Лето в Северо-Шотландском нагорье, белый и пурпурный вереск захватил ландшафт, сплошным ковром накрыв долины и склоны. Лиловые цветы чертополоха вырвались на волю из толстых колючих бутонов, бледно-розовые дикие розы покачиваются над скалистыми выступами.

Дьявол кроется в деталях. Как иногда и спасение.

Я сосредоточиваюсь на прикосновении к траве под моими ногами, на ощущении ветра в волосах, когда я бегу.

Мы мчимся по склону, моя сестра Колин и я, чтобы поплавать в ледяной в начале лета темной воде озера. День почти идеален, безоблачное небо синей чашей накрывает травянистую впадину, тянущуюся на многие мили между величественными горами.

Ничто не сравнится с моими горами, ничто никогда не сумеет с ними сравниться. Эта земля дарит мне радость и покой.

Хоть я и слышу правду за ложью, хоть меня и боятся и жители деревень относятся ко мне с отстраненным холодным уважением, здесь мое место. Имя Келтаров хорошо известно, это гордое имя. Мы неотъемлемая часть нашей деревни, ее жителей, и когда экономика в упадке, мы даем им работу на нашей земле и в замках. Мы понимаем, что когда процветают те, за кого мы несем ответственность, мы сами становимся в десять раз сильней, чем в одиночку. Таково значение слова «клан» — это гораздо больше, чем просто семья.

Шотландия — страсть в моей крови. Тут я родился, тут умру, и мои кости упокоятся на кладбище за разрушенной башней, поросшей плющом, чуть дальше плиты с рунами пиктов, но чуть ближе гробницы Зеленой Леди, где корни дерева и надгробие переплелись, создав очертания привлекательного лица и прелестного тела, одетого только в мох.

Семья — это все. Я женюсь и буду растить наследника за мощными стенами замка Келтар, у круга стоячих камней, известных как Бан Дрохад, или Белый Мост, — их предназначение открыто только нам, их магия бьется в земле, словно живое сердце. Я буду учить своих сыновей, и они станут друидами, как их отец и деды, я буду учить своих дочерей, и они станут похожими на валькирий прежних дней. Я остро ощущаю свою принадлежность. Я точно знаю, кто я такой: Кристиан МакКелтар, происходящий из древнего, тысячелетиями почитаемого рода.

Основоположники моего клана ходили по холму Тары еще до того, как она получила свое название. Прежде чем появились нынешние названия, мы распахивали землю Скара-Брей[6], собирали камни для постройки жилищ, в которых селились наши женщины и дети. А еще раньше мы стояли на берегах Ирландии в кипящем прибое, и тучи взрывались над нами светом: мы были свидетелями того, как Древние спускались со звезд. По приглашению этих новых богов мы удалились в высокогорье — хранить Договор между нашими расами.

Призраки моих предков разгуливают по коридорам замка в благословенные вечера праздничных дней Бельтайна и Самайна, когда время истончено, а реальность почти условна. Призраки моих предков, воплощавших долг, верность и честь.

Мы Келтары.

Мы сражаемся за правое дело. Мы защищаем и почитаем.

Мы не сдаемся.

Когда Алая Карга вновь вырывает мои внутренности и боль пылает во мне пожаром, выжигая все, кроме мучения, плоть моя в огне и агонии, каждый нерв кричит; когда внутренности снова вырывают из моего тела, я отчаянно пытаюсь выжить, несмотря на то, что тело отчаянно хочет умереть. Потому что всякий раз, когда я умираю и мое сознание ускользает, — я теряю свои горы. Прикованный к скалистому утесу на высоте тысячи футов над адским гротом, я глубоко дышу, чтобы почувствовать аромат вереска; я бегу быстрее, чтобы ощутить пружинистую весеннюю траву и мох под ногами. Я собираю розы, прогуливаясь между кустов, и, чтоб его, какой колючий этот чертополох!

Я прыгаю в ледяное озеро, выныриваю на поверхность и стряхиваю воду с волос. Я запрокидываю голову и смеюсь, когда Колин ныряет рядом со мной, всего в нескольких дюймах, захлестнув меня волной.

Подо мной, во мне есть пропасть, темная и уютная, и совершенно безумная. Утонув в ней, я буду свободен от пыток.

Но я Келтар.

Я не сдамся.

— Что ты им сказал? — изумленно спрашиваю я, расхаживая по ковру перед газовым камином в зоне отдыха «Книг и сувениров Бэрронса», который на самом деле «Книги и сувениры МАК», — но мое имя на вручную написанной вывеске не было бы таким же престижным. Я развернулась и зашагала в обратную сторону. После того что случилось днем, мои нервы на пределе. Я не могу с собой справиться. Не сейчас.

Бэрронс на меня смотрит. Я ощущаю этот взгляд, как клинок между лопатками, он почти материален, даже если я стою к Иерихону спиной.

— Ваши каблуки портят мой ковер. А он стóит восемьдесят тысяч долларов.

Я говорю:

— Тебе нравятся мои каблуки. А деньги больше не имеют значения. К тому же я хотя бы не прожигаю в ковре дыр.

Чует ли он запах крови, исходящий от моих рук? Нюх Бэрронса атавистически острый. Добравшись до дома, я целый час провела в душе. Чистила под ногтями жесткой щеткой, пока не потекла кровь. И все же я чувствую себя грязной, замаранной.

Я до сих пор вижу руку Хранителя, вижу серебряное обручальное кольцо на его пальце, с гравировкой бесконечных кельтских узлов — символом вечной клятвы.

Я нашла его кошелек. Мне известно его имя.

Я буду выкрикивать его в кошмарах и шептать в молитвах. У Мика О’Лири остались жена, маленькая дочка и новорожденный сын.

— Более мудрая женщина не стала бы напоминать мне о том времени. Я до сих пор зол из-за этого.

Ночь, когда Фиона пыталась убить меня, впустив в магазин Теней и выключив свет, была, как мне теперь кажется, давным-давно. Мне пришлось зажигать и ронять спички на один из персидских ковров шестнадцатого века — в отчаянной попытке выжить. И учитывая то, как я себя сейчас чувствую, Бэрронсу еще повезло, что я не прожигаю его магазин насквозь. Новости, которые он мне сообщил, просто неприемлемы, и у меня осталось пятнадцать минут на то, чтобы освободить помещение до начала события. Бэрронс почти сказал: «Я решил рассмотреть вас под микроскопом в присутствии тех, кто способен определить, что с вами не так, и вдобавок перед двумя Принцами Невидимых, которые превратили вас в при-йа. Так что поживей, ковбой!»

— Я здесь не останусь, — говорю я. — В этой каше ты будешь вариться сам, парень.

Парень. Бэрронс смотрит на меня, и я вспоминаю, что именно так назвала его, когда он появился в «Кларин-хаусе», заполнив собой мой маленький номер с крошечной кроватью, недоступным из-за очередей общим душем в конце коридора и четырьмя погнутыми вешалками в шкафу. Моему чемодану, набитому тщательно подобранной красивой одеждой и аксессуарами, не было места ни в шкафу, ни в городе. Я размышляю о том, что сталось с этой одеждой. Я давным-давно ее не видела.

Тогда Бэрронс среагировал на мое саркастическое обращение примерно так же.

Мало кто может назвать Бэрронса иначе, нежели «господином», и выжить, чтобы поведать об этом.

В его темных глазах мерцает насмешка.

«Осторожнее, мисс Лейн. Пол, по которому вы шагаете, надежен лишь настолько, насколько вы его уважаете».

Пол. Меня внезапно посещает странное видение, которое никак не связано с «Синсар Дабх»: я падаю на паркетный пол снятого в ту ночь номера, успеваю подставить ладони, перекатываюсь и ударяюсь затылком, сильно, но мне плевать. Я что-то делаю… что-то, что полностью меня захватывает. Я хмурюсь. Что? Смотрю на фотографию Алины? Читаю книгу по истории Ирландии? Складываю одежду? Не припомню, чтобы в той маленькой тесной комнате у меня был достойный выбор занятий.

Как я упала? Почему? И почему продолжаю думать о том дне?

Я ловлю обрывок ощущений, эмоций, связанных со случаем, который никак не могу отыскать в памяти. Возбуждение. Свобода. Радость. Стыд. Сожаление.

Прежде это настолько встревожило бы меня, что я начала бы рыться в памяти, но в данный момент у меня есть более срочные и важные дела.

Я стряхиваю это ощущение и падаю на мягкий диван, мрачно глядя на Иерихона через комнату.

— Бэрронс, ты, похоже, забыл о моей маленькой проблеме. Я прячусь от всех тех, кого ты сюда пригласил. Прячусь уже несколько месяцев. — О Принцах я даже не упоминаю. То, что он разрешил им явиться в мой книжный магазин, оскорбляет меня до такой степени, что я не в силах выразить это словами. — На кой тебе вообще сдалось это собрание? И почему оно должно произойти именно тут?

Бэрронс полосует меня жестким взглядом. «Вот так убегает Мак. Вот так умирает Мак».

— Ты пытаешься меня разозлить?! — рычу я.

Он взглядом изображает эквивалент зевка. Только Бэрронс способен провернуть такой фокус и сохранить при этом угрожающий вид.

«Не то чтобы мне приходилось учитывать серьезные последствия. Вы не убьете даже скорпиона, сидящего на вашей заднице».

Я изучаю свои ногти. Под одним из них запеклась капля крови. Не знаю чья, Мика О’Лири или моя, появившаяся от слишком сильного трения щеткой. Бэрронс ошибается по поводу последствий. Я смотрю на него.

— Ты не представляешь, с чем я имею дело.

«С чудовищем внутри?» — издевается он.

— Твой зверь другой. — Я продолжаю говорить вслух, отказываясь вступать в бессловесную беседу.

Мы с Бэрронсом уже спорили об этом. И будем продолжать спорить, пока Король не освободит меня. Никто из нас не капитулирует. Такого слова нет в нашем лексиконе.

«Едва ли он отличается во многом».

— Да, но мой сильнее, — раздраженно говорю я. Он достаточно сильный, чтобы обмануть даже меня, хоть я и отлично знаю его соблазнительные и злобные выходки.

В темных глазах Бэрронса мелькает вызов.

«Хочешь проверить, женщина?»

Взгляд, которым он меня награждает, отзывается дрожью в моей спине, и я выгибаю ее под более мягким углом, тем самым, что придает честной и грязной собачьей позе необходимую грацию. Нет такого поля боя, которое я предпочту сражению в постели с Бэрронсом. А мы с ним действительно сражаемся, вот что мы делаем. Когда он во мне, я чувствую себя чрезвычайно живой. У меня не бывало такого ни с кем другим.

Я одержима им, я подсела на любовь к Иерихону Бэрронсу, как на мощный наркотик, я жажду его.

И конечно же, не могу ему об этом сказать. Бэрронс не из тех, кто любит разговоры в постели. Секс с ним, признание наших чувств друг к другу изменило все.

И ничего.

В постели мы пара.

Вне постели мы нечто другое.

В постели я наслаждаюсь мгновениями нежности, когда секс наконец выматывает меня до состояния, в котором я слишком обессилена, чтобы переживать по поводу невероятного количества зла, свившего гнездо внутри меня. Я касаюсь Бэрронса, вкладываю невысказанные слова в ладони и глажу черно-красные татуировки на его коже, резкие углы и линии его лица, запускаю пальцы в его черные волосы. Он молча наблюдает за мной темными непроницаемыми глазами.

Иногда я просыпаюсь от того, что Бэрронс притягивает меня к себе и обнимает, вжимается в мою спину и утыкается лицом в мои волосы, а его руки движутся по моей коже, сообщая, что дорожат мной, считаются со мной, видят меня.

Вне постели мы разные острова. Мисс Лейн и Бэрронс.

В первый раз, когда он отдалился от меня, мне было больно. Я чувствовала себя отвергнутой.

Пока не поняла, что сама поступаю так же. Дело не только в Бэрронсе. Наши границы словно вшиты в нашу одежду, мы не можем ее надеть, не вернув их на место.

Иногда я думаю: не оттого ли наша страсть такая всепоглощающая, что нам нужно сохранить расстояние между нашими кострами. Я как мотылек, летящий на пламя Бэрронса, и меня пугает то, с какой готовностью я сжигаю для него свои крылья. Уничтожить мир… Отправиться за ним в ад… Когда ты чувствуешь, что не можешь без кого-то дышать, это пугает. Страшно осознавать, что кто-то обладает такой властью над тобой, — только потому, что ты любишь его так же сильно, если не сильнее, чем собственную жизнь.

Так что я улетаю на время — возможно, лишь для того, чтобы доказать себе, что могу это сделать, — а он исчезает по своим бэрронсовым делам, руководствуясь собственными причинами.

Я всегда возвращаюсь. И он тоже. За нас говорят действия.

Я беспокойно ерзаю и меняю тему.

— Ты пригласил сюда моего врага. Это бред.

«День вашей жизни: вы ищете в манускриптах заклятие, которого, возможно, вообще не существует. Красите ногти. Подстригаете ногти. Ах, и не стоит забывать: вы изучаете свои ногти».

Я морщусь.

— Я занимаюсь не только этим. И оставь мои ногти в покое.

«Вы не навещаете родителей. Не посещаете аббатство. Вы почти не едите, и ваша одежда…»

Я прерываю Бэрронса, притворяясь, будто снова рассматриваю свои ногти. На этой неделе они накрашены следующим образом: черный бриллиант, белый лед, черный бриллиант, белый лед. Цветовая схема успокаивает меня, потому что в моей жизни не осталось ничего настолько же четко распределенного. Я нахожусь в курсе прискорбного состояния моих последних нарядов и не имею ни малейшего желания слушать, что о них думает Бэрронс. Сложно хорошо одеваться, когда ты постоянно покрыт желтой пылью. Бэрронс молчит так долго, что я наконец осторожно поднимаю взгляд. И обнаруживаю, что он изучает меня с тем самым выражением лица, какое знакомо женщинам с незапамятных времен: словно я особый вид, который ему совершенно непонятен.

«Вы считаете, что я не могу защитить вас, и поэтому настаиваете на своей идиотской пассивности?»

Идиотской пассивности, да. Как показал сегодняшний день, активность бывает куда более идиотской. И смертоносной. Так Бэрронс для этого устроил сегодняшнее собрание — чтобы заставить меня включиться в дело?

— Конечно нет.

Мне хочется сменить тему.

Пора. Следующие слова Бэрронс произносит вслух, и тепло в его голосе выбивает меня из колеи.

— Ты больше не живешь, Девочка-Радуга.

Я тáю, когда он так меня называет. Бэрронс умудряется произнести эти два слова так, что мне кажется, словно он произнес тысячу, и я начинаю светиться. Эти слова говорят мне, что он видит милую-и-розовую Мак, которой я была, когда только приехала сюда, видит черную-и-убийственную Мак, которой я стала (за вычетом времени, когда я покрыта Невидимыми блохами), и видит все возможные инкарнации между этими полюсами. И хочет их все.

Я знаю, что больше не живу. Никто не может знать это с большей полнотой и уверенностью, чем я. И меня от этого выворачивает. Пассивность не в моей природе, я давлюсь ею, я тону в ней, а Книга жестко держит меня в заложниках за метафорические яйца.

Я смотрю на Бэрронса и говорю ему то, что не сумела заставить себя произнести вслух.

«Сегодня я убила Серую Женщину».

Уголок его сексуальных губ приподнимается.

— Праздничный день. Самое время.

«И еще я убила одного из Хранителей».

— Ах, он вам помешал.

«Не знаю, что там произошло. Я отключилась».

Обычный человек был бы шокирован, был бы в ужасе, потребовал бы рассказать, что случилось. Взгляд Бэрронса не меняется, и он не задает мне вопросов. Он сводит дебет с кредитом:

— Вы отняли две жизни и спасли тысячи.

«Ты можешь сколько угодно подводить итоги, но результат не оправдывает средств», — молча говорю я, злясь на то, что Бэрронс придал значимость разговору, которого я не хотела, и вывел его на вербальный уровень.

— Спорное утверждение.

«Я потеряла над собой контроль. Книга захватила меня и заставила убить. Сказала, что я машина, а она водитель». Даже непроизнесенные слова ножами застывают в воздухе и ранят меня.

— Мы будем лучше тренироваться.

«Я ненавижу се…»

— Никогда не говори так.

— Я и не сказала, — бормочу я.

Действительно ведь не сказала.

— Ты та, кто ты есть. Найди способ жить с этим.

— Проще сказать, чем сделать.

— Кто-то когда-то убедил тебя, что жить легко. Ты ему поверила, — насмехается Бэрронс.

— Я просто не понимаю, почему все они должны приходить сюда. Почему бы не устроить этот маленький совет в «Честерсе»?

Я резко меняю тему.

Словно словесный танцор, Бэрронс позволяет мне его вести, и я знаю почему: с его точки зрения, разговор в любом случае закончен. На его руках кровь бесчисленных жертв, мне же сложно справиться и с одной. Для него этот день ничем не отличается от других: я одержима злобным демоном и согрешила. Завтра я снова попытаюсь справиться с собой. И снова могу согрешить. А могу не согрешить. Завтра всегда наступает. Для меня и для демона. Несмотря на мою ужасную оплошность, мои действия спасут бесчисленное количество жизней. Бэрронс смотрит на события с расстояния в тысячу ярдов, у него совесть бессмертного. Я до такого состояния еще не доросла. И не знаю, смогу ли когда-нибудь дорасти. Сегодня я до срока оборвала чужую жизнь. Жизнь семейного человека. Хорошего человека. Я должна найти способ справиться с этим.

— В моем магазине есть барьеры, способные нейтрализовать силы Принцев в пределах этих стен, — напоминает мне Бэрронс.

— Ты приглашаешь в мой дом тех, кто меня изнасиловал, — бросаю я, напоминая о том, что его не было рядом, чтобы спасти меня в ту ночь, когда Невидимые Принцы схватили меня в церкви, и о том, что теперь это мой магазин. Я не подчеркиваю слов интонацией, но они все равно имеют эффект разорвавшейся бомбы.

Внезапно воздух в комнате становится таким наэлектризованным, что меня буквально вжимает в угол дивана. Бэрронс электризует пространство и будучи в хорошем настроении, — не то чтобы я могла назвать любое из настроений Бэрронса «хорошим», — но когда он в ярости, становится трудно дышать. Он излучает энергию, перенасыщает воздух зарядом, давит, заставляя все вокруг сжиматься.

— Или ты забыл об этом маленьком обстоятельстве?

Я хочу смерти Принцев. Думаю, что и Бэрронс хочет их смерти. Я любовно поглаживаю копье, висящее в ножнах у меня на бедре.

— Мы могли бы убить их вместе.

Я поспешно отдергиваю руку и притворяюсь, будто чрезвычайно занята стряхиванием невидимого мусора со своей черной футболки, купленной на концерте «Disturbed», которую я ношу не потому, что мне так уж нравится их музыка, а потому, что именно так я себя и чувствую — встревоженной[8]. Образы, которые подбрасывает мне «Синсар Дабх», когда я касаюсь копья, слишком графически подробны. И слишком современны.

— Вы не убьете их, когда они придут сюда. И я тоже. — Последние три слова Бэрронс произносит гортанным голосом, их сопровождает глухой рокот в его груди. Это звук, с которым его зверь пытается выбраться на свободу. Я едва разбираю последнее слово. — Пока.

— Почему?

Его грудь раздувается так сильно, что кажется, будто пуговицы рубашки вот-вот разлетятся. Некоторое время Бэрронс ничего не говорит, сидит с бесстрастным лицом, застыв на вдохе. Затем его ребра наконец расслабляются и он осторожно выдыхает. Я восхищаюсь его самоконтролем. Я хочу быть такой же. И, пожалуй, в будущем воздержусь от упоминания о групповом изнасиловании. Хоть мне и нравится дразнить Бэрронса, я не получаю удовольствия от его боли. Только от огня.

Когда он заговаривает снова, его выражения очень точно сформулированы.

— Принцы — известная величина, способная контролировать массы. Я наблюдал за взлетом и падением бесчисленных цивилизаций. Вычленил семь компонентов, необходимых для достижения нужного мне будущего. Уничтожение Принцев в данный момент помешает этому будущему. В текущее время они ключевые элементы. Но таковыми они будут не всегда.

Нужное ему будущее? Я хочу узнать, что планирует Иерихон Бэрронс, хочу быть посвященной в его цели. Но я ни о чем не спрашиваю. Он поделится со мной своими планами, когда будет готов, а еще его ответ уже был довольно распространенным, учитывая характер Иерихона. И завораживающим. Я хочу знать, что это за ключевые элементы.

Когда я была ребенком, папа часто сажал меня на колени, когда стриг траву газонокосилкой. Мне нравились жаркие дни в Джорджии, нравился сильный запах свежескошенной лужайки, цветов магнолии, тяжело покачивавшихся во влажном липком воздухе, нравились ждущие на крыльце графин сладкого чая и два бокала со льдом, увенчанные свежими веточками мяты из нашего сада.

Однажды я «помогала» папе менять шину на газонокосилке, и он рассказал мне о ключевых элементах. Кажется, в тот день я и влюбилась во все штуки, снабженные колесами. Моя любовь родилась в золотой летний час благодаря словам человека, рядом с которым я всегда чувствовала себя и принцессой, и воином одновременно.

Ключевым элементом была чека, не позволяющая колесу свалиться с оси. Эта чека вставлялась в конец оси перпендикулярно и надежно крепила колесо до тех пор, пока ее не вынут вручную. На кончике чеки обычно бывает металлическая петелька, так что вытащить ее очень просто.

В более широком смысле такой чекой является ключевой компонент, удерживающий вместе элементы сложного механизма. Некоторые люди выдвигают теории по поводу того, что, умея определить ключевые элементы социальных, экономических и политических структур, можно уничтожить эти структуры одним ударом, с минимумом вложений и воздействий. И наоборот, если защищать ключевые элементы, пока не достигнешь нужного результата, можно самому определять форму этого результата. Меня ничуть не удивляет, что Бэрронс живет и дышит «Искусством войны»[9].

— И я смогу убить Принцев, когда они перестанут таковыми являться? — Я хочу быть в этом уверена.

— В тот же миг, как они перестанут таковыми являться, я сам их убью.

Об очередности этого удовольствия мы можем поспорить позже. Мне только придется убедиться, что в тот момент поблизости не окажется ни одного человека.

— Ты можешь дать Риодану возможность устроить эту встречу. В «Честерсе».

— И пригласить туда вашу призрачную армию?

— Ты можешь поставить на клуб защиту от них.

Бэрронс фыркает.

— Теперь я ваш личный заклинатель. Вы не представляете, насколько сложна эта магия.

Вообще-то очень даже представляю. Бэрронс уже давно не умирал, и его грудь, обе руки до кистей и половина спины покрыты татуировками черно-красных защитных заклятий. Магия, с которой он имеет дело, опасна. К слову о магии…

— Бэрронс, со дня исчезновения Дэни прошло уже три недели. Неужели ты не можешь придумать никакого заклятия?

— Барьер сюда. Заклятие туда. Как вы справлялись с жизнью до того, как познакомились со мной?

Я пожимаю плечами:

— Это все равно что осознать, что оказалась в «Околдованном»[10]. Только не в смысле брака, — поспешно добавляю я. — Ты понял, что я имею в виду. Зачем гнуть спину и пылесосить, если с помощью нахального дерганья носом можно убрать весь дом?

— Мой нос никогда не дергается, ни нахально, ни как-либо еще. И то было совершенно абсурдной экспозицией[11]. Единственной ценой за использование магии является столкновение с человеческой глупостью. Люди постоянно порождают хаос без нарушения алхимических принципов.

— Господи, ты смотрел…

— Не смотрел.

— Да, смотрел…

— Не смотрел.

— Но ты только что сказал…

— Неизбежная поп-культура.

— О, так ты правда смотрел.

Я представляю себе, как этот огромный варвар раскидывается на шелковых простынях, обнаженный, закинув руку за голову, и на огромном плоском экране смотрит допотопную комедию о Даррине и Саманте Стивенсах. Эта идея щекочет меня, даже странно заводит. Это настолько жуткий анахронизм, что мне хочется отыскать старые DVD, вытянуться на постели рядом с Бэрронсом и раствориться в примитивном сериале и еще более примитивных временах, когда единственной ценой магии было усиление человеческой глупости. Хочется смеяться вместе с Бэрронсом, занимаясь чем-то забавным и бездумным. А потом, конечно же, кое-чем мозговыносящим. Я бы с удовольствием скоротала в постели с этим мужчиной несколько дождливых дней.

— Повторение ошибочных утверждений не изменит реальности. И вы знаете, что мы не можем выследить Дэни в реальности Фей. Потому она туда и отправилась.

Отлично, теперь у меня в голове звучит главная тема «Околдованного». А от нее всегда сложно отцепиться.

— Когда Дэни вернется, я хочу, чтобы кое-кто сделал ей татуировку. Сразу же, как только она вернется.

— И это после всего, что вы устроили мне из-за собственной татуировки. К тому же вы забыли, что после падения стен татуировки перестали работать. Не спешите. Мы найдем Дэни. В данный же момент самый важный пункт в нашем плане — это собрание.

Собрание. Я ерзаю, и мое веселье мгновенно исчезает.

— Ты уверен, что мы не можем перенести его в другое место?

— Все произойдет здесь. И вы будете на нем присутствовать.

Бэрронс редко о чем меня просит и многое дает взамен. Я не могу представить себе мир без него и не хочу представлять. Однажды я чуть не уничтожила этот мир, когда поверила, что потеряла Бэрронса навсегда.

— Да, господин, — сердито бормочу я.

Он слабо улыбается.

— Вы ýчитесь, мисс Лейн, вы ýчитесь.

Женщина шагает по темным улицам, в густом тумане, приползшем с моря. Сумерки скрывают ее во мгле и тени, будто она — тайна, которую сама ночь поклялась ото всех защищать. Луна освещает влажную брусчатку и омытые дождем окна, но не женщину, словно отражаясь от ее невидимого плаща.

Она, как и Тени, лишь черное пятно в темноте.

Повинуясь старому и незабываемому опыту, женщина избегает бледно-желтого света фонарей.

Лучше видеть самой, чем быть увиденной.

Другое дело — быть услышанной. Звук рассыпается и отражается, и тому, кто не является первоклассным охотником, сложно поймать цель в перекрестье прицела по одному только звуку.

Женщина на это способна. Она столь же печально известна, как легендарные Охотники Королевы. Она никогда не промахивается.

Враг женщины не отличается подобным умением. Тот, кого она ищет сегодня, неуклюж, ослеплен ненасытным голодом, но чтобы выманить его, этого недостаточно. Ей нужен привлекательный, сексуально активный мужчина.

Высокие шпильки, отблескивающие серебром, рассекают туман на кружевные остроконечные снежинки, когда она шагает по Темпл Бар в сторону ночного клуба «Честерс», где собирается выбрать наживку. Женщина одета для убийства, оружие скрыто: к бедру пристегнута кобура с пистолетом, ножи холодят кожу, а сексуальный пояс-цепочка, привлекающий мужские взгляды к покачиванию ее бедер, на самом деле гаррота.

Рикошет ее каблуков по мостовой — нарочито громкий. Женщина знает, что ее сложно увидеть, и в данный момент хочет быть замеченной.

Скорость равна эффективности.

Презрение к смерти — ее образ жизни. Ничто не способно ее задеть.

Позволить себя задеть — значит проявить слабость.

Когда женщина сворачивает на улицу, туман вскипает, открывая взглядам длинные обнаженные ноги, слегка тронутые маслом; обтягивающее платье с авангардным вырезом и подолом; гибкое тело танцовщицы; длинные волосы, собранные на макушке в конский хвост, и ледяное бесстрастное лицо убийцы, после чего обволакивает ее снова.

Женщина прекрасна.

Красота — это оружие.

Она пережила худшее, что может предложить этот мир.

И преуспела.

Женщина составила список имен.

И будет убивать тех, кто в нем упомянут, одного за другим.

Когда туман расступится перед лицом ее врага, женщина не будет ведать жалости.

Мир никогда ее не жалел.

— Кто я? — требовательно спрашивает блондинка, стоящая на коленях у меня между ног.

А я так, мать ее, хочу разрядиться, что у меня сводит зубы.

Я знаю, какой ответ она желает услышать. Блондинка желает, чтобы я назвал ее госпожой. Вроде бы она тут доминирует. Она уже дважды пыталась заставить меня это сказать, исподволь считая, что я этого не замечу из-за реально офигительных вещей, которые она вытворяет с помощью губ, языка и безупречного скольжения зубов. Мало кто из женщин способен этому научиться.

Зря она тратит время. Этого не будет. Из меня не выдавить ни капли покорности. Я альфа-самец до чертова мозга костей.

Я отстраняю голову блондинки от своего паха и широко ей улыбаюсь. Горячие страстные блондинки в «Честерсе» идут по пятачку за пучок. Беспорядки на прошлый Хеллоуин проредили Дублин, убойный мороз на некоторое время запер город, но все быстро восстанавливается. Люди хлынули сюда, обживают оба берега реки Лиффи; их привлекают оттепель, восстановленное энергоснабжение, продуктовые запасы, но большей частью — бесконечный парад сексуально ненасытных Фей, которыми недели напролет забиты бары и танцполы на 939 Ревемал-стрит. Здесь Феи ищут любовников-людей. Самый жаркий, самый опасный ночной клуб Дублина сейчас больше, лучше и опасней, чем когда-либо: «Честерс» у нас Грех-Централ. Тут найдется все, что только можно пожелать.

— Ты не настолько хороша, милая, — улыбаюсь я блондинке.

Мой комментарий гарантированно спровоцирует один из двух вариантов: либо она встанет и обиженно уйдет, либо ее ласки станут еще круче.

Судя по ее уверенности — и голодному взгляду, которым она наблюдала за мной весь вечер, — она не уйдет.

Блондинка смеется и пробегает язычком по губам, и без того влажным, блестящим от слюны. Я опираюсь на стол Ри, раз уж тот на несколько часов отправился на какое-то собрание, и ожидаю ее вдохновленного выступления, рассматривая блондинку и клуб под стеклянным полом. Я люблю жизнь. И буду счастлив, пока по земле ходят женщины. Но если они когда-нибудь вымрут, мне конец. Тогда я отправлюсь искать К’Врака.

Блондинка прикасается ко мне, смыкает губы и… делает какое-то странное кружащее движение, а затем отстраняется.

Я чуть не падаю.

Она просто нереально хороша.

Ее руки на моих ягодицах, а сам я — чертов вулкан, готовый вот-вот взорваться. Проблема в том, что я вулкан уже добрых двадцать минут, но всякий раз, как я приближаюсь к развязке, блондинка делает что-то, что не дает мне разрядиться.

То, что вначале меня заводило, потихоньку превращается в занозу в заднице. Мне уже кажется, что я вот-вот лопну. С меня градом течет пот, а ведь я даже не стараюсь, я лишь предвкушаю возможность взяться за дело. У этой цыпочки чертовски классное тело.

Я обхватываю ее голову ладонями и пытаюсь направить так, как мне хочется.

Блондинка сопротивляется, приглушенно смеясь.

Я отстраняю ее от себя, и женщина смотрит вверх, улыбаясь. У меня на секунду перехватывает дыхание. Ее волосы жаркой спутанной копной обрамляют лицо, именно так, как я люблю, — от вида всклокоченных, как после постели, волос мне всегда хочется секса. Впрочем, как и от множества других вещей.

— Дай мне разрядиться, милая, — говорю я. — А после нас ждет много интересного, если тебя именно это беспокоит.

— Разве похоже, что я беспокоюсь? Я прекрасно знаю, чего ждать от мужчины вроде тебя. Кто я?

Она щекочет меня языком.

Я начинаю двигаться, я уже так близок к развязке, но блондинка вдруг одновременно действует руками и ртом, и в мое тело словно впиваются иглы.

Боль убивает удовольствие.

Бархат ее рта…

Иглы…

Это начинает раздражать сильнее, чем нравиться. А ведь я любитель жестких игр с подходящей женщиной. Или с тремя.

— Скажи «госпожа», — мурлычет блондинка. — Неужели я так много прошу? В обмен на то, что даю тебе почувствовать?

Я размышляю. Она действительно блондинка с классными сиськами. Весь мир в курсе, что я испытываю слабость к этому сочетанию. Потому я и оказался в кабинете босса, опираясь на его стол, мои кожаные штаны болтаются на лодыжках, а все остальное обнажено. Звучит «Pussy Liquor» Роба Зомби. И когда же эта киска собирается довести дело до «ликерчика»? «Это один из лучших моих талантов, но у меня не было шанса произвести на нее впечатление», — поет Роб, а стол подо мной вибрирует в такт басам из клуба внизу.

Люблю я это место. Одно из наиболее удачных наших вложений.

— Это лучший день в твоей жизни, — говорит блондинка. — Признай это.

Не проблема. Именно так я и говорю каждой женщине, которая занимается со мной сексом. Женщинам нравится делать то, в чем они хороши, похвала гарантирует повторение, а каждое повторение служит женщине дополнительной практикой, что в свою очередь гарантирует следующему мужчине еще более острое удовольствие. Учитывая то, как давно и на скольких континентах я это говорю, я вполне уверен, что лично улучшил качество интимных ласк во всем мире.

— Конечно, детка, ты лучшая. В мире. — К слову, это чертовски близко к правде.

— Кто я? — мурлычет блондинка.

Я застонал.

— Ты сучка, которая меня ублажает.

Мы договорились обойтись без имен. Внизу в баре, когда мы выпивали, она попросила называть ее «сучкой». Сказала, что это ее заводит. Позже, смеясь, поменяла псевдоним на «принцессу». Теперь ей нужна «госпожа». Большие запросы. Но некоторые женщины того стоят.

Блондинка снова принимается за дело. Мышцы моего живота сводит, воздух мгновенно покидает легкие. Мне начинает казаться, что это будет лучший оргазм в моей жизни. Если я вообще доберусь до этого проклятого оргазма.

— Ты действительно не понимаешь, правда? — говорит блондинка.

Ее смешок меня щекочет, и волосы на моей шее внезапно становятся дыбом. Что-то темное в этом звуке могло бы меня насторожить, не будь она такой чертовски жаркой.

Кстати о жаре: я смотрю вниз и вижу, как пот стекает по кубикам моего пресса, а затем по ногам. Я буквально стою в луже собственного пота. Какого черта? Ри накрутил отопление в «Честерсе» до сорока по Цельсию? Я горю. У меня кружится голова, как при лихорадке. Которой у меня не может быть.

— Мне плевать. Ты здесь. Я здесь. Сделай еще раз эту штуку языком. Покружи.

— Я тебе намекну, — говорит блондинка и умудряется улыбнуться, не прекращая своего занятия, а мне на секунду мерещатся ряды острых акульих зубов.

Это совсем не та галлюцинация, которую хочешь увидеть, когда занимаешься сексом с женщиной. Я моргаю и вытираю стекающий на глаза пот. Игра света и тени. У нее идеальные зубы, белые, как у кинозвезды, подчеркнутые алой помадой, бóльшая часть которой размазалась по моему телу. О да, я предпочту блондинку с красной помадой в любой день недели, заканчивающийся на «й», — первый, второй… Жизнь прекрасна. Я смеюсь.

Блондинка резко поднимает на меня взгляд, а затем толкает спиной на стол, и мне холодно там, где обжигал ее рот, а потом она уже надо мной, опускается на меня, и я вталкиваюсь в ее тело. Я граната с сорванной чекой. Я чувствую себя так, словно все мое тело вот-вот взорвется, разлетится на части. Проклятье, секс никогда еще не был настолько классным! Я в огне; мне так жарко, что я мог бы поклясться, что стол горит.

Стоп, секунду, он реально горит!

Оранжевое пламя лижет воздух вокруг наших тел, словно мой пот превратился в бензин, растекшийся по полированному черному дереву. Наверное, мы разлили текилу. А на столе, должно быть, стояла свечка. И я распластан на спине прямо в пламени, но отчего-то его не чувствую. Блондинка склоняется надо мной, присоединяется ко мне в огне, сгребает мои волосы в горсть, и мы целуемся.

Это офигительно реально.

Я почти жду, когда запоют райские трубы. Похоже, моя кожа плавится, и мы с блондинкой сливаемся друг с другом. Странная фигня. Но мне никогда еще не было так хорошо.

— Кто я? Неужели так сложно подарить мне такую мелочь? Немного уважения, вот и все, чего я хочу, милый. Я ведь могу так много предложить тебе взамен…

Господи, она говорит совсем как я, вплоть до интонирования слова «милый». Я всегда добивался того, чтобы меня называли так, как я хочу. Я всегда контролировал женщин. Мне мало что нравится больше, чем привязанная к моей кровати красотка, которую я заставляю испытывать наслаждение снова и снова. Так в чем же проблема? Это ведь, как и сказала блондинка, мелочь. Чем мне навредит одно слово? Мой мир не рассыплется от того, что я ради разнообразия позволю женщине командовать, и я, твою мать, это знаю.

Я открываю рот и всасываю язык блондинки, глубоко и жестко, а затем выпускаю его. Я чувствую свой óрган в ее теле и испытываю то же, что и она: я наполняю ее, даю ей все, что она хочет, кроме единственной мелочи, которая отчего-то так для нее важна. Возможно, какой-то мужчина плохо с ней обращался, и теперь ей нужно, чтобы кто-то назвал ее госпожой, — она надеется таким образом вернуть себе немного самоуважения. Возможно, я часть исцеления. А может, это заставит ее испытать такое же острое удовольствие, какое испытываю я. Я люблю женщин. Я хочу, чтобы им было хорошо. Это практически моя миссия.

— Кто я?

Я дважды пытаюсь произнести это слово, но у меня ничего не выходит. Я честно хочу дать ей то, чего она желает, но во мне просто нет этой проклятой покорности.

Блондинка обрушивается на меня и… ох, черт, она меня сжимает! А мышцы у нее там такие, что можно было бы насухо выдоить ими стадо голштинских коров. Я выгибаюсь и едва не взрываюсь, но блондинка снова расслабляется, намекая на то, что может продолжать так всю ночь, если захочет. А эта безумная крошка вполне может этого захотеть.

— Госпожа! — удается мне наконец прорычать. — А теперь дай мне разрядиться или слезай с меня. Я сам возьмусь за дело.

— Скажи, что хочешь меня больше жизни, — воркует блондинка, очень нежно и страстно.

— Конечно, милая.

Я и так далеко зашел. Если Риодан когда-нибудь узнáет, что я назвал какую-то крошку госпожой, он не даст мне спокойно жить.

— Ты умрешь за меня? — спрашивает блондинка, задыхаясь.

Я начинаю понимать, что какой бы классной ни была эта женщина, несмотря на все ее многочисленные таланты, с головой у нее реальные проблемы. Она явно ищет большого сильного мужчину, готового сыграть ради нее в героя. Ну а кто его не ищет? Все женщины за такими гоняются. Я отлично справляюсь с этой ролью. И мне нужно разрядиться. Довольно простой обмен.

Я хватаю блондинку за зад, приподнимаюсь и глубоко вхожу в нее.

— Я буду защищать тебя. Спасать. Хранить твою чертову честь, женщина, если у тебя хоть что-то останется от нее к тому моменту, когда я с тобой закончу. А теперь сожми.

— Но ты готов умереть за меня?

Я не говорю блондинке, что готов ее прибить, если в ближайшее время не получу разрядку. Я ведь могу превратиться — она слишком долго продержала меня на краю. Я становлюсь более резким и небезопасным для женщины.

— Конечно, милая. Как скажешь.

Блондинка не знает, что я не могу умереть. Она даже имени моего не знает.

Женщина отстраняется и улыбается мне, показывая два ряда острых акульих зубов.

Ее волосы темнеют и становятся кроваво-черными. Алые губы блекнут до белизны. А затем до ледяной синевы.

Пламя вздымается вокруг нас. Мне требуется секунда, чтобы понять — оно тоже синее!

Вот черт.

Я смотрю на женщину, отчаянно тормозя с пониманием.

Я слишком близок к оргазму и неспособен быстро соображать. Черт, и ее сиськи слишком близко к моему лицу, чтобы я мог думать.

Невидимая! Эта дрянь Невидимая! Поверить не могу, что сразу этого не распознал. Меня сложно обмануть.

Ну, оказалось, что светлых волос и шикарного тела вполне достаточно.

Она Темная Фея. Они ненормальные ребята, все до единого, и некоторые из них особо сильно сдвинуты.

А еще она хотела, чтобы я назвал ее принцессой… Невидимых. Принцесса…

Я прищуриваюсь, глядя на нее снизу вверх. Не-ет.

Темный Король так и не приступил к их созданию. Они миф. Их не существует. И это, мать их, хорошо. Нам хватает проблем с Невидимыми Принцами.

«О, милый, — мурлычет она в моей голове, — мы совершенно точно существуем. Мы были заперты в библиотеке на маленькую вечность. Один из ваших выпустил нас на волю. И это хорошо. Мужчинам в этом мире дано слишком много власти. Мы это исправим».

— Слезь с меня!

«Ты назвал меня госпожой. Сказал, что умрешь за меня. Ты принадлежишь мне».

Я смеюсь.

— Ага, ну да. Повторяй себе это почаще.

Я сталкиваю ее с себя, но мои руки движутся не в том направлении, взлетают над моей головой, и я тут же падаю на спину, а оба мои запястья оказываются прикованными к другому концу стола.

Звенья цепи змеей обтекают мое горло. Мою талию. Мои лодыжки.

Ну офигеть! Я в цепях.

Я рывком с рычанием пытаюсь подняться, пробуя их на прочность. Магия на меня не действует. Как и гламор. Но тут, похоже, подействовало и то, и другое. Какого черта здесь происходит?

«Мы особый рецепт Короля. Его последнее творение. Улучшенное Чистильщиком». Она улыбается, снова показывая свои проклятые акульи зубы.

Я лишен возможности двигаться, мои штаны болтаются на лодыжках, а у этой дряни акульи зубы. Я начинаю думать, что эта ночь может и не быть для меня одной из лучших.

— Скажи это снова, — требует женщина, но теперь уже тоном ледяной, властной принцессы. — Кто я?

Да ни за что я этого не повторю! Никогда.

Но мой рот открывается и произносит слово «госпожа», оскорбляя меня, мать его, до глубины естества. Кажется, мое тело даже сморщилось.

Она бьет меня по лицу. Сильно, наотмашь.

— Я убью тебя, чертова сумасшедшая сволочь, — нежно говорю я.

Подобные мне редко повышают тон, когда собираются кого-то убить. Мы ведем себя тихо и нежно. Бойтесь, если увидите нас в таком состоянии. Она не знает, что я — одно из немногих живых существ, способных выполнить данное обещание. Она не знает, кто я и что я.

И она будет называть меня «господином», прежде чем умрет.

— Кто я? — говорит женщина.

Я стискиваю челюсти и сражаюсь с фейским принуждением, но мои голосовые связки все же скрипят: «Госпожа».

О да, я совершенно точно ее убью. Десятью разными способами, медленно.

— Вот и умница, Лор.

Какого черта? Она знает мое имя?

— А вот теперь мы начнем играть по-настоящему, — мурлычет женщина.

Через час после начала собрания оказывается, что у нас больше проблем, чем я предполагала. Несмотря на цветение нового Дублина, город оказался гораздо глубже в смертельно опасной тени, чем когда-либо был раньше. К тому же это был сложнейший экзамен на выдержку: вести переговоры и уступать двум Принцам Невидимых, которые изнасиловали меня; Светлому Принцу, поглядывавшему на меня так, словно он хочет меня изнасиловать; Риодану, с которым мне никогда не удавалось обменяться больше, чем парой фраз (о, подождите-ка, я даже пары фраз не выдерживаю); двоюродному брату гангстеров, назначивших цену за мою голову. «Синсар Дабх» пыталась вклиниться в мои мысли на каждом шагу, но я подкрутила громкость выученного в седьмом классе стихотворения и заглушила ее.

Часть меня мечтает о том, чтобы они все встали и начали смертельную битву. Упростили ситуацию. Я хочу обрести контроль с помощью кровопролития и войны. Не сомневаюсь, что победителем выйдет Бэрронс.

Но при этом погибнут люди, а по фейскому ходу вещей, родятся новые Принцы или же трансформируются, как Кристиан, и нам придется каждый раз уничтожать их, теряя в процессе все больше своих.

Я начинаю понимать, зачем Бэрронсу понадобилась эта встреча. До того как рухнули стены между мирами, существовала система управления городом, страной, миром. Но теперь эта система исчезла, и лишь вопрос времени — когда кто-то или что-то попытается стать новой системой. И хотя Бэрронс и его люди предпочитают править, оставаясь в тени, они выйдут на свет ровно на то время, чтобы восстановить социальный порядок, наилучшим образом соответствующий существованию, которое им нравится.

Когда Риодан сообщил нам последний грубый подсчет количества Фей и людей в Дублине, я была поражена. Я не знала, насколько выросла популяция. Согласно его источникам, в Дублин ежедневно прибывают тысячи новых Светлых и Темных, заинтригованных новостями о том, что здесь обустроились Принцы и есть богатая кормовая база, наполненная людьми, жаждущими порабощения.

Чем больше в Дублине Фей, тем больше сюда явится людей, которых манит их сила, сексуальность и способность обеспечивать комфорт и роскошь — по крайней мере иллюзию таковых, — во время всеобщих сложностей и недостатка еды. Наш город растет слишком быстро, чтобы его мог контролировать лишь один из сидящих за этим столом.

Расколотый, быстро растущий мир требует множества феодальных владений, которые можно выстроить в объединенную территорию, прежде чем единственный король или демократия смогут ею завладеть. Во время переходного периода умные враги действуют сообща, иначе не создать королевства, которым можно было бы править. Поскольку каждый мужчина в этой комнате уверен, что именно он сумеет стать тем единственным главным, все они готовы играть по правилам, пока один не решит, что настало время быстро пожинать кровавый урожай.

В то самое время все и полетит обратно к чертям.

Это, похоже, довольно бесполезный и бесконечный цикл, с какой стороны ни посмотри. И все же соглашение предполагает возможность определенного, пусть и короткого, мира и — что более важно — вероятность, что в это время что-то изменится, может быть, появится возможность сместить баланс в пользу людей и избавиться от всех Фей. Навсегда.

Даже от той, что живет во мне.

Пока же мы соглашаемся, что никто из нас не может контролировать популяцию, поэтому Дублин мы согласны поделить на территории и разрешить определенные злодеяния в обмен на относительное спокойствие масс. Кэт выглядит так же жалко, как я себя чувствую, но другого пути у нас нет. Пока нет. Мы оправдываем свою бессердечность обязательством однажды победить врагов, чтобы люди смогли доживать остаток дней в мире и процветании.

Мы становимся политиками.

Кэт потребовала, чтобы аббатство было закрыто для всех Фей и чтобы Бэрронс и Риодан немедленно закрепили его периметр более сильными барьерами. На это согласилось большинство — пять голосов против трех, — после чего, естественно, Темные Принцы снова начали спор о том, что за столом должно присутствовать больше Невидимых, чтобы они могли получить преимущество, и им, естественно же, было отказано большинством голосов, шестью против двух, с Р’йаном на нашей стороне. Невидимые, похоже, не знали, что скрыто за стенами аббатства. Судя по всему, Светлый, который был с нами в ту ночь, держал рот на замке. Я молюсь, чтобы так и оставалось.

Рэт и Киалл настояли на том, чтобы их логова были закрыты для нас, управлялись согласно их законам и никак больше. Любой вошедший принадлежит им. Как и все, кто может войти по их выбору.

Р’йан потребовал, чтобы мы признали его Королем Фей, но Невидимые Принцы немедленно объявили ему войну, и он отрекся. Пока что. Три Принца — это война, ждущая своего часа. Это всего лишь вопрос времени. В ближайшие несколько недель каждый из них будет без устали собирать как можно больше Фей, которые согласятся поддержать его заявку на трон.

Песнь Творения могла восстановить стены между нашими мирами, вышвырнуть Фей и исключить вероятность войны, способной еще больше искалечить нашу планету. И у меня есть сильное подозрение насчет того, где найти эту Песнь. Но проблема с любым моим шагом в этом направлении состоит из двух элементов: единственная, кто способен использовать Песнь, — фаворитка / Светлая Королева, исчезнувшая вместе с Королем, а я не осмелюсь даже приблизиться к всемогущей Песни, пока во мне находится «Синсар Дабх». Иначе я вложу эту законченную, фантастическую магию в ее руки.

Глубоко внутри меня Книга дергается, обнюхивая уголки моего мозга и пытаясь проникнуть в сознание.

Я быстро хороню мысли о Песни в одном из множества запирающихся сундуков своего мозга и снова молча читаю поэму, поклявшись больше никогда об этом не думать, пока Король не уберет своего паразита из моего тела.

Риодан успешно лоббировал восстановление евро в качестве единственной приемлемой валюты, что поначалу сбило меня с толку. Они же совершенно бесполезны… если только все до единого поставщики товаров не согласятся торговать исключительно за евро. В этом случае евро действительно станет единственной вещью из прежних времен, которая обретет стоимость.

Риодан доказывал, что валюта, обеспечиваемая совместными усилиями, необходима для достижения долгосрочного порядка, что было непросто объяснить трем Принцам, для которых само понятие денег было чуждым. Я согласилась, что таким образом можно восстановить столь необходимое ощущение нормальности среди обитателей нашего города. И удивилась, что мужчины готовы отказаться от бартерной системы, приносящей немедленную выгоду, ради шанса стать Королем, но мы живем в дикие времена, а за столом собрались первобытные самцы, процветающие в эпоху хаоса.

Бэрронс мало говорил. Само его присутствие было достаточно красноречиво.

Последние двадцать минут мы обсуждали мелкие детали: как достать деньги и снова сделать их использование нормой. Я не удивилась, узнав, что Риодан опустошил хранилища городских банков почти сразу же после падения стен. В том, что касается бизнеса, он всегда опережает конкурентов на пару миль.

— Что по поводу новых ши-видящих? — внезапно спрашивает Киалл.

— Новых? Нет никакого повода, — тут же откликаюсь я. — Они мои.

Сидящая рядом Кэт тихо прочищает горло.

— Наши, — исправляюсь я. — Мы это уже обсудили. Их земли для вас под запретом.

Киалл фыркает.

— Нас беспокоит не группа Кэт. Она не несет угрозы по сравнению с другими. Я удивлен, что их представителя нет за этим столом.

Я смотрю на Кэт, которая отвечает мне таким же изумленным взглядом. «Честерс» — пульсирующее сердце Дублина, и если в городе появились новые ши-видящие, кое-кто об этом знает.

— Риодан?

Риодан подтверждает молчаливым кивком.

— В городе есть еще одна группа ши-видящих?! — восклицает Кэт. — Почему они не пришли в аббатство? Мы бы с радостью их приняли.

— Они едва ли будут рады вас видеть, — усмехается Рэт. — Вы совершенно не похожи. Вы слабы и уступчивы. Они — сталь.

— Все ши-видящие для вас под запретом, — говорит Бэрронс.

— Пошел ты! — отвечает Киалл. — Одна из них проникла в наше жилище и уничтожила тридцать моих любимиц, прежде чем мы сумели остановить ее. Я держу ее в клетке, счастливую и безмозглую. — Он скользит по мне взглядом. — Она ублажает меня по приказу, с рвением, которое я однажды уже встречал.

Грудь Бэрронса раздувается, и мне не нужно смотреть на него, я и так знаю: его глаза начинают светиться кроваво-красным. Я вижу, как меняются лица Принцев. Ярость взрывается в моей крови, горячая, плотная, она бьет меня по голове, словно молот. Иногда я состою из одних только триггеров. Мои немногочисленные шрамы слишком глубоки.

«Уничтожь их прямо сейчас. Ты же знаешь, что можешь это сделать, — мурлычет моя темная попутчица. — Они унизили тебя, использовали, заставили чувствовать себя беспомощной… тебя, ту, кто обладает большей силой, чем они могут надеяться когда-либо получить. Напомни этим свиньям, что Феями всегда правили женщины…»

«Ага, брось мне парочку алых рун», — бормочу я в ответ. Я готова убить за возможность вновь получить доступ к ним, к странным сковывающим рунам, которыми Книга делилась со мной в критические моменты, считая, что я никогда не выясню, что их же можно использовать для физического запечатывания обложки «Синсар Дабх». Пока Круус обманом не заставил меня их убрать. Я знала, что не следовало вытаскивать эти чертовы руны в пещере, в ту ночь, когда мы запечатали Книгу в каменной плите. Или, по крайней мере, стоило бы придержать пару штук на будущее, не позволяя Вэлвету телепортироваться с ними.

Я бы с радостью проверила, работают ли руны на моей внутренней копии, но «Синсар Дабх», хоть и подначивает меня без конца, хоть и оседлала мое «я» и даже рулила мной сегодня, больше не предлагает мне ни бесплатных рун, ни заклятий, как раньше.

Однажды ограбленный Джон не торопится вынимать кошелек из кармана, пока не возникнет ситуация, достойная оплаты.

«Хорошая попытка, моя сладкая. НЕТ».

Я начинаю внутреннюю мантру с того места, на котором остановилась, и бормочу четвертую, пятую и шестую строфы «Ворона». Под столом я чувствую, как рука Бэрронса ложится на мое бедро, и сила в его пальцах служит заверением в том, что мы вместе уничтожим Принцев, и напоминает, что нужно хранить терпение. Это остужает мою кровь настолько, чтобы мой взгляд снова стал бесстрастным.

Невидимые Принцы держат ши-видящую в при-йа. Интересно, каков ее талант и могут ли они им пользоваться. Я беспокоюсь о ее душе. У этой ши-видящей нет Бэрронса, который мог бы ее спасти. «Синсар Дабх» во мне замолкает.

— Расскажи мне об этих ши-видящих, — говорю я Риодану.

— Они спецагенты, тренированные и сосредоточенные на военных действиях. Ими командует женщина, за которой они, похоже, готовы следовать до конца. По слухам, они объединились после падения стен. Некоторые были солдатами, базировались в Ираке, другие — привет из Азии, обучены боевым искусствам.

— Мы намерены уничтожить их всех! — рычит Рэт.

Я хочу задать вопрос, но Кэт меня опережает:

— Ты встречался с их лидером?

— Мы пытались ее выследить, но пока что безуспешно, — говорит Риодан. — Эти ши-видящие так произносят ее имя, словно она какой-то чертов мифический герой, которому помогает сама природа. Их дом был уничтожен, они хотели найти новый и собираются создать его в Дублине.

Я чувствую напряжение Кэт. И говорю:

— Ты стоишь во главе аббатства. Новые ши-видящие его у тебя не отнимут. Если потребуется дополнительная защита, мы ее обеспечим.

— Не уверена, что так уж хочу оставить себе аббатство, — бормочет Кэт.

Я изумленно гляжу на нее, гадая, верно ли я расслышала. Кэт смотрит на Шона, и взгляд у нее тоскливый. Я вдруг понимаю, в чем заключается ирония: много лет назад она выдала своих родителей-мафиози, чтобы избежать подобной судьбы, и вот сидит с нами, создавая варварские законы в варварские времена и готовясь безжалостно их насаждать.

Спецагенты. Мифические герои. Это мило. И наверняка сочетается с самомнением размером с К’Врака.

Кто знает, каковы таланты этих новых ши-видящих? Вполне возможно, что одна из них, как и я, сумеет почувствовать «Синсар Дабх» и проследит за ее чарующей Песнью до моего порога.

Словно издалека я слышу, как Риодан и Бэрронс соглашаются с тем, что Принцы могут делать что угодно с ши-видящими, которые вторгнутся в их владения, но те, кто к ним не проникает, запретны.

Я думаю, что этот город слишком мал, чтобы вместить всех нас.

Когда она входит в «Честерс», мужчины и женщины прерывают разговоры, чтобы обернуться и посмотреть, как она движется. Возможно, все дело в ее теле. Или, быть может, в походке.

И совершенно точно в умении себя подать.

Огромный дворец из стекла и хрома, подземный клуб являет собой жаркую мешанину людей и Фей, от которой несет сексом, специями и сигаретным дымом. Он разделен на бесчисленные секторы, в которых за определенную цену можно купить что угодно.

Музыка прокатывается по телу женщины, как волны, когда она переходит от клуба к клубу.

Она могла бы найти своего «Личного Иисуса» на матово-черном бетонном полу, где сотни мясистых и клыкастых Невидимых, похожих на носорогов, топочут копытами, удовлетворяя свою страсть к пышным женщинам и Мэрилину Мэнсону; или «сделать это по-своему», как она обычно и делает и как поет Синатра из динамиков, стоящих на полированном деревянном полу вальяжного старомодного бара, где восседают три невероятно толстые Невидимые с множеством грудей; или же признать, что она титановая, как возвещает Сиа над зеркальным танцполом, пульсирующим неоновыми огнями, заполненным молодыми, большей частью обнаженными мужчинами и женщинами, с которыми на полу и в воздухе забавляются золотые, сверкающие Светлые.

Женщина изучает тела и лица, выискивая то, что ей нужно: самого красивого, самого лучшего.

Она бы выбрала одного из таинственных Девяти, работающих за кулисами этого клуба, но монстр, на которого она охотится, может счесть его слишком диким — или слишком опасным — и не заглотить наживку. Жуткая репутация опережает Девять даже в далеких землях.

Женщина обнаружила упоминания о Девяти в тысячелетних архивах, проследила их до настоящего времени по картинам и фотографиям. Ей удалось идентифицировать шестерых из них — по именам, о седьмом она знает лишь то, что у него длинные серебристые волосы и горящие темные глаза. В Румынии женщина нашла потрясающий и очень древний его портрет. О двоих она знает, что они кровные братья, от разных отцов, хотя об этом никто не догадался бы по их внешности. Женщине известно, какую печаль испытывает тот, кому она позволит жить, но ей нужно быть беспристрастной. В педантичном архиве ее памяти нет лишь имен и внешности оставшихся двух. В тот единственный раз, когда женщина видела всех Девятерых в сборе, на одном из них был капюшон, а лицо другого было скрыто под многочисленными слоями краски.

Знание — это сила.

Кастео, Бэрронс, Фейд, Риодан, Лор, Даку.

Женщина почти улыбается при мысли о последнем имени. Когда-то он был гладиатором, из чистой любви к искусству, а в иное время в другой земле стал легендарным самураем. Женщина предвкушает бой с ним — лишь чуть меньше, чем свой главный бой.

Пути Девяти столь же жестоки, как и у Фей, и все же два из шести известных имен не упомянуты в ее списке. Двум она позволит жить.

Шагая дальше, женщина слышит и игнорирует обрывки разговоров.

— Кто она?

— Никогда раньше ее не видел.

— Ну и крутая штучка!

— У тебя ни единого шанса, Бреггер. Она тебя просто порвет.

— Зато я умру счастливым.

— Как думаешь, она Фея?

— Не знаю. Но двигается точно как они.

Феи, которых она изучает, также разделены и рассортированы по принципу полезности. Слишком многие из них в ее списке.

Но она не Фея. Она человек.

Женщина молча движется сквозь клýбы. За спиной остается мужчина, который был достаточно глуп и попытался схватить ее за ягодицы, — теперь он вцепился в свою окровавленную сломанную руку и воет от пьяной боли и ярости.

На этот раз женщина улыбается.

Никто не может коснуться ее вне яростной битвы, которую она выбирает.

Высоко над клýбами, за стеклянной балюстрадой, обрамляющей крытый переход во внутренний двор и верхние жилые помещения хозяев, женщина видит идеального червяка для наживки и отмечает одну особенность: люди туда не допускаются. Лишь Девять и немногие избранные ими. И все же «червяк» — это человек, и он находится там. Без присмотра. Он раздевается и бросает одежду поверх хромированных перил, к невероятной радости собравшихся внизу женщин.

«Червяк» обнажен, и женщина изучает его с медицинским интересом. Да, он идеален.

Когда она подходит к стеклянной лестнице, ведущей на этажи, где, по слухам, находятся жилые комнаты Девяти и кабинет владельца «Честерса» — электронное сердце огромного клуба, — она замечает вторую особенность: подножие лестницы не охраняют двое из Девяти, хотя женщина была готова к этому небольшому вызову. Невероятно, но факт.

Ее боевая готовность повысилась бы, если бы и так не была на максимуме.

Молча, не сомневаясь в удаче — удача всегда благоволит стрелам, знающим свою цель, — женщина поднимается по лестнице.

Полночь, наше собрание давно закончилось, и я в магазине одна. После того как Кэт ушла с Шоном, Риодан что-то сказал Бэрронсу по поводу уборки за Королем Белого Инея, и это показалось мне странным, ведь последний лед растаял несколько недель назад.

Бэрронс отправился делать то, что он обычно делает, прежде чем, остудив ярость, вернуться с мерно бьющимся сердцем и сияющими глазами. Он отказывается заниматься со мной сексом, когда голоден. У меня свои теории на этот счет. Я когда-то спросила его, что он ест, и он мягко ответил: «Не твое собачье дело». По большому счету, это и не важно. Бэрронс такой, какой он есть. Либо ты принимаешь его, либо уходишь, а уходить я не собираюсь. Он не веган[25]. У него есть зубная щетка. Жизнь продолжается.

Просидев несколько часов над очередным потрепанным и рассыпающимся от времени томом, который мы принесли из Зеркал и название которого можно грубо перевести как «Фейские непристойности», я начинаю вытирать пыль, полировать полки и конторки, а затем проверять оружие, которое рассовала по разным частям магазина. Что угодно, лишь бы не думать о сегодняшнем дне, о жутком поступке, который я совершила. И о жутких поступках, которые я могу продолжать совершать, если не сумею заставить Книгу замолчать навеки. Я размышляла о возможности навестить инспектора Джайна, выяснить местоположение семьи О’Лири, узнать, в чем они нуждаются, и предоставить это, но всякий раз, стоило мне об этом задуматься, меня сгибало пополам от горя и вины и тошнило так, что я не могла двигаться.

Прошло немало времени с тех пор, как я проверяла свои тайники. Я скучаю по оружию, но не желаю носить его с собой. После сегодняшнего дня я отказалась бы и от копья, но я ни за что не оставлю его там, где копье могут обнаружить другие, даже в магазине. Бэрронсу не нравится древняя Реликвия Фей, потому что она может убить меня. Я люблю копье по той же причине. Ружье тоже может тебя убить. Ты вынужден относиться к нему с почтением.

Я разбираю свои «Глоки», «PPQ»[26], «Зиг»[27] и «Кимбер»[28], чищу их, перезаряжаю, ставлю и развешиваю. Свой «Найтхок Кастом Фэлкон Коммандер» сорок пятого калибра я оставляю напоследок, он на данный момент мой любимчик, а затем перехожу к винтовкам. Я выкладываю их на конторку и любуюсь. Мне нравится прикасаться к металлу и пластику, к прохладным железным пулям, которые сделали мы с Дэни. Я практикуюсь с метательными ножами на манекене, который установила в задней комнате. Я даже полирую свое копье, аккуратно его удерживая, и тренируюсь блокировать жуткие образы, которыми швыряет в меня Книга.

Но вскоре отвлекающие меня занятия заканчиваются и я начинаю тревожно расхаживать взад-вперед, размышляя, почему Риодан ни разу сегодня не упомянул о Дэни.

Он наверняка знает, что она пропала. И наверняка ищет ее. Если бы Дэни была здесь, она бы требовала, чтобы ей предоставили место за нашим столом. Дэни всегда сражалась за Дублин, он был ее главным приоритетом, еще когда Ро была жива, угрожала ей, контролировала ее меч и распоряжалась ею.

Я использовала Глас, когда ударила Ровену копьем, и узнала, как та при помощи своего дара ментального принуждения заставила Дэни убить мою сестру, но мне неизвестны детали.

Я думала, что смирилась с участием Дэни в убийстве моей сестры. Но одно дело сидеть в книжном магазине и говорить себе, что я могу ее простить, и совсем другое — смотреть ей в лицо, ощущать прощение в сердце и передавать его своей руке — как в ту ночь, когда мы с Дэни встретились впервые с тех пор, как я узнала правду.

Я чуть не сорвалась. Мне едва удалось сдержаться. Я благодарна небу за то, что в тот раз не отключилась и не утратила контроль над собой. Хоть и не понимаю, отчего так вышло, в чем разница между той ночью, когда я направила копье на Дэни, и сегодняшним днем, когда я направила его на Серую Женщину.

— Алина, Алина, Алина, — шепчу я.

Иногда я повторяю ее имя как мантру, словно одни только повторы обладают достаточной силой, чтобы воскресить из мертвых мою сестру. Чего нам никто не рассказывает, так это того, что когда умирает любимый человек, мы теряем его дважды. В первый раз — когда он прощается с жизнью, во второй — когда мы осознаем это, и длинный темный путь от первой потери ко второй мы проходим не в одиночестве. Горе следует за каждым нашим неуверенным шагом, предлагая соблазнительный букет воспоминаний, способный цвести только в безумном разуме. Можно остаться в прошлом, уткнувшись носом в его лепестки. Но жить при этом ты уже не будешь. Проведя достаточно времени с призраками, становишься одним из них.

И все же мне не хватает долгого летнего дня на песке страны Фей, с «Короной» в руке, с лаймовыми дольками на краях бокала, рядом с волейбольной сеткой, в компании пусть иллюзорной, но Алины.

«Так сделай это, — мурлычет моя спутница. — Мы же можем…»

— Уже смогла, уже справилась с искушением, — бормочу я. — Придумай что-нибудь поновее. Мой ответ прежний — нет.

Металлический колокольчик внезапно срывается с крепления над входной дверью, скрипя взлетает вверх, а затем падает на пол, где и издает последний, непобежденный звон.

Я перевожу удивленный и недовольный взгляд с колокольчика на дверь, которая вообще-то была заперта.

— Мог бы постучать, — раздраженно говорю я стоящему на пороге Риодану. — Я бы тебе открыла.

— Полагаю, копье у тебя, — говорит он.

— Конечно же у меня.

Я не могла свободно дышать, пока Бэрронс не вернул мне оружие после окончания собрания.

Риодан дергает головой, указывая в сторону двери.

— У нас проблемы. В «Честерс». Быстро.

Я не собираюсь срываться с места вместе с непрерывно изучающим меня владельцем «Честерса», чтобы за нами по пятам не рванулся мой темный парад и я не оказалась опять у него под микроскопом. С меня хватило и сегодняшнего собрания.

— Ты же сказал, что мне запрещено входить в твой клуб с оружием, и я не обязана…

— Хватит болтать ерунду. Правила изменились. Мне плевать, сколько Невидимых за тобой следует. Мне даже плевать, почему они это делают. На сегодня у тебя свободный доступ в «Честерс». Пошли. Быстро.

Я ощетиниваюсь. Я не выношу приказов ни от кого, кроме Бэрронса, да и с его замашками порой бывает трудно смириться. Я прислоняюсь спиной к конторке и скрещиваю руки.

— Не пойду, пока ты не объяснишь мне, что происходит.

— У нас нет на это времени.

— Однажды я позволила тебе подтолкнуть меня к действию. И мы убили Бэрронса. — Еще один поступок, который мне сложно себе простить.

— Это было необходимо для спасения твоей задницы. Чего точно не следовало делать, так это медлить с выполнением моего приказа, ведь в результате убили и меня. Затем ты вступила в сношение с врагом…

Ну, начинается.

— В сношение? Серьезно? В каком веке вы с Бэрронсом периодически застреваете? У меня не было секса с Дэрроком. Более того, не ваше дело, с кем у меня был секс.

— Пока ты спишь с Бэрронсом — наше.

Я саркастично возражаю:

— Я думала, что вы убиваете женщин друг друга, а не интересуетесь их верностью или ее отсутствием. К слову о верности и ее отсутствии. Что конкретно ты делаешь с Джо, Риодан? Что это за извращенное «сношение» волка с ягненком?

Он нетерпеливо фыркает.

— Она хочет. Я даю.

— Сомневаюсь, что для нее все выглядит так же просто. В последний раз, когда я была в «Честерсе»…

— Это было месяц назад, и если ты думаешь, будто я не в курсе, что ты превратилась в верховную жрицу единственной касты Невидимых, которой в свое время был дозволен доступ в личные покои Короля, то ошибаешься.

Так вот что они такое? Откуда Риодан это знает? Но лучший способ не оказаться под микроскопом — постоянно поворачивать его в сторону того, кто пытается тебя рассмотреть.

— Я видела вас вместе, и совершенно очевидно, что Джо в тебя влюблена…

— Она взрослая женщина и понимает, что может, а чего не может получить. Я никогда…

— Ты просто продолжаешь идти по жизни напролом, калеча всех вокруг ради удовлетворения собственных нужд, да?

— …не скрывал своих намерений. И кто бы говорил. У того, что я делаю, есть причины. Господи, женщина, ты когда-нибудь затыкаешься[29].

— Если ты начнешь говорить о том, что я хочу услышать, могу и заткнуться.

— Ты меня бесишь.

— Ты удивишься, узнав, насколько мне легко с этим жить.

Риодан рассматривает меня, явно подумывая о том, чтобы забросить меня на плечо и рвануть прочь.

— Я бы на твоем месте не стала этого делать. Я же дикая карта, помнишь?

Он фыркает. Мои угрозы его не впечатляют. Но по глазам Риодана я вижу: он понимает, что у меня неважное настроение и я не собираюсь останавливаться, так что ради эффективного сотрудничества проще и быстрее будет пойти мне навстречу.

— В моем кабинете Невидимая. С Лором.

— Ну и что?

— Она Принцесса.

Я хмурюсь.

— Я думала, что Король не создавал Принцесс.

— Ты ошибалась.

— Ну и в чем проблема? Вышвырни ее.

— Лор занимается с ней сексом. На моем столе.

— Что-то я не понимаю. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я заявилась туда с пачкой влажных салфеток и отчистила твой стол, когда они закончат?

— Он прикован цепями. Лор не бывает прикованным. Он заковывает сам. — Риодан делает паузу, и, когда произносит следующие слова, я буквально вижу, как сильно он оскорблен. — Было время, когда в этом мире для нас не существовало угрозы. Эта Фея изменила расклад. Похоже, она смогла превратить Лора в при-йа.

У меня от изумления отвисает челюсть. Лор — при-йа? Эта мысль просто не укладывается у меня в мозгу.

— Но фейская магия не распространяется на… чем бы вы там ни были.

— Он называет ее госпожой. Подчиняется ее приказам.

— Лор называет женщину госпожой?

Пещерного человека удалось приручить? Ни за что не поверю. Похоже, у нас действительно проблема.

Я прислоняюсь к конторке и со скучающим видом рассматриваю свои кутикулы, гадая, чего же Риодан от меня хочет и что готов предложить взамен.

Лично я хочу сделать своим должником одного из Девяти и уже давно размышляю над способом этого добиться. Кое в чем я ни капли не изменилась: все средства хороши.

Есть множество вариантов того, что я могу возжелать на определенном этапе будущего и что с легкостью может обеспечить один из Девяти. Пока что я согласна на чек, в котором не указана сумма, — с большим, толстым, сочным «Я должен Мак». Риодан хоть и безжалостен, хоть и бесит меня по такому количеству причин, что я могу посвятить им целую книгу, но он платит свои долги.

— Ты не захочешь, чтобы Невидимая сделала одного из нас при-йа. К тому же эта сучка сейчас контролирует мой кабинет. Двигайся. Живо.

Я все еще не могу понять, чего он от меня хочет.

— Почему ты просто не убьешь ее?

Не потому же, что Риодан не может этого сделать. Я точно знаю, что Бэрронс однажды убил Светлую Принцессу. Я была в его голове, я видела, что это произошло. Бэрронс вышвырнул меня прежде, чем я подсмотрела, как именно он это сделал, какое оружие использовал.

Секунду Риодан смотрит мне за спину, затем переводит пронзительный взгляд на мое лицо.

— Пока мы не узнáем, способна ли она превратить одного из нас в при-йа, мы к ней не приблизимся. Ни один из моих людей не заметил ее гламора. Лор не знал, что она такое, пока не стало слишком поздно. Возможно, сейчас в моем клубе ходит еще несколько существ, подобных ей. Мне нужен кто-то, кто может увидеть их суть и обладает оружием, способным их убить.

— Попроси Дэни. Она ведь на тебя работает?

Пробный камень. Я хочу знать, рассказал ли ему Бэрронс о том, что я сделала, ищет ли ее Риодан, и насколько усердно. А может, она вернулась и прячется от меня?

Его взгляд меняется, и у меня перехватывает дыхание. Глаза Риодана сверкают алым. Не оттого, что Невидимая Принцесса в его клубе, а просто от упоминания о Дэни.

— Я не видел ее уже двадцать один чертов день. С той самой ночи, как мы завалили ледяного монстра. Я перерыл весь город, пытаясь ее найти. Искал, допрашивал, и… ни черта. — На его скулах ходят желваки. — Если она прячется от меня, то залегла глубоко. Дэни считает себя неуязвимой, но она всего лишь ребенок. Теперь говори ты.

Я быстро качаю головой, не собираясь признаваться в том, что причастна к случившемуся, пока глаза Риодана светятся алым.

— Мы должны найти Дэни.

— Я, твою мать, пытаюсь это сделать. Но в данный момент у нас более насущная проблема.

Пришло время переговоров.

— И что мне за это будет?

Риодан сверкает насмешливой улыбкой, и я не знаю, использует ли он таинственные силы убеждения, чтобы приправить свои слова, послав образ мне прямо в мозг, или это у меня такой способ мотивировать себя, когда дело доходит до некоторых тем.

— Мак, подумай о том, чего не будет. Представь Бэрронса, прикованного к столу. Или, возможно, к кровати. Залюбленного до обморочного состояния. — Риодан делает паузу, чтобы подчеркнуть свои последние слова, но я уже поняла, какими они будут, и они мне не нравятся. — Не тобой.

Я выскакиваю за дверь прежде, чем он успевает договорить.

Мы выходим из книжного магазина под черный бархат неба, усыпанного звездами и украшенного почти полной луной в обрамлении лилового гало. Приправленный фейской реальностью лунный свет отблескивает на влажной брусчатке инопланетным серебром и лавандой.

Очищенное от смога небо над новым Дублином настолько прозрачное, что могло бы соперничать с небом над моим родным маленьким городком. С тех пор как рухнули стены и в наш мир хлынула магия Фей, многие вещи сменили прежний цвет. И теперь ореол вокруг луны меняется с бледно-золотого на бирюзовый, лиловый и, наконец, алый в самой высокой точке.

Я слышу вдалеке неожиданный шум: человеческие голоса, смех, ритмичный пульс музыки. «Возможно, сегодня снова открылась Темпл Бар», — думаю я, вдыхая аромат ночного жасмина, льющийся с клумб на крыше магазина. Я радуюсь тому, что Дублин цветет, становится красивым, полным крайка, возвращает себе прежнюю силу.

— Когда ты видела Дэни, — говорит Риодан, пока я забираюсь на пассажирское сиденье черного военного «Хамви».

Прежде чем захлопнуть за собой дверцу, мне приходится оттолкнуть двух Невидимых, втиснувшихся между мной и нею. На крыше раздается мягкий стук, когда они устраиваются над нами. Риодан с отвращением смотрит вверх, затем на меня.

— Мак, от тебя воняет.

Секунду я скриплю зубами, затем отвечаю:

— Ты сказал, что не будешь поднимать эту тему. Ни один из ее аспектов.

Раньше я была женственной красоткой в розовом и от меня хорошо пахло. Иногда мне этого не хватает. Особенно в том, что касается «хорошо пахло».

— Когда ты видела Дэни.

— Я думала, что ты не повторяешь, — сердито говорю я.

Риодан смотрит на меня.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Тебе действительно пора смириться с тем, что случилось с твоей сестрой. — Риодан говорит так прямолинейно и холодно, что у меня перехватывает дыхание.

— О чем ты? — осторожно уточняю я.

Как много ему известно?

— Об участии Дэни.

— Откуда ты об этом знаешь? Тебе рассказал Бэрронс? Он не должен был этого делать. Его это не касается. И если ты кому-нибудь об этом скажешь, я буду все отрицать! — с жаром выпаливаю я.

Я не позволю миру преследовать Дэни. Я так и не сказала правду маме и папе и никогда не скажу. В более спокойные моменты — к примеру, когда я не смотрю на Дэни, — я понимаю, что она была лишь оружием, а оружие не в чем винить. И все же люди находят, в чем обвинить, и именно оружие, вот почему я собираюсь забрать эту тайну с собой в могилу. Это Ровена зарядила обойму, прицелилась и нажала на курок. В более спокойные моменты я вижу бледное лицо Дэни с широко распахнутыми глазами и слышу, как она кричит: «А почему бы и нет? Я заслуживаю смерти!» И мне хочется обнять ее, встряхнуть, сказать, что она этого не заслуживает и чтобы она больше никогда так не говорила.

— Я знал с самого начала. Мы наблюдали за ней. Скажешь кому-то об этом, и я буду все отрицать. А если перескажешь мои слова Дэни, я лично тебя прикончу.

Темная сила во мне пробуждается к своей смертоносной жизни. Черная золоченая обложка грозит распахнуться. Я падаю на нее задом, скрещиваю ноги и мысленно бормочу:

Пять строф спустя я успокаиваюсь достаточно, чтобы сказать:

— Ты наблюдал за тем, как Дэни убивает Алину, и не остановил ее?

Ну, возможно, не так уж я и успокоилась. Потому что я передвинулась со своего места и теперь почти сижу у Риодана на коленях и моя рука сжимает его горло.

Его пальцы впиваются в мое запястье, достаточно жестко, чтобы оставить синяки. Другая рука сомкнулась на моей шее, и наши носы разделяет лишь пара сантиметров.

Серебряные глаза холодно смотрят в мои. Находиться так близко к Риодану почти так же неуютно, как быть рядом с Бэрронсом. Риодан почти так же сексуален, хотя куда более сдержан. Войдя в комнату, он не давит своим присутствием. Риодан скорее гладит атомы твоего тела чувственным электрическим разрядом.

— Прекрати делать поспешные ущербные выводы, Мак. Ты проиграешь. И я позволю тебе это. В ту ночь я наблюдал за Дэни. Ей удалось оторваться от слежки. Когда я нашел ее, было уже слишком поздно.

— Невозможно. Дэни не может тебя перегнать. — Она лишь хвасталась, что однажды сумеет это сделать.

— Она может потягаться со мной в любой момент по собственному выбору.

— Нет, не может. Она постоянно на это жаловалась.

— Убери руку с моего горла.

— Сначала ты.

Мы одновременно роняем руки, я скольжу обратно на свою сторону «Хамви». И до меня с запозданием доходит значение слов, произнесенных Риоданом.

— Подожди-ка, ты с самого начала знал, кто убил мою сестру, и не сказал мне об этом? — потрясенно спрашиваю я. — Ты позволил мне потратить столько времени на бесполезную охоту?

— Дэни не убивала Алину.

— Она сама сказала мне, что убила, — мгновенно возражаю я.

— Все не так, как ты думаешь.

— А как же тогда? Невидимые, которые сожрали Алину, наверняка тоже так думали. Они спросили, не приведет ли им Дэни «еще одну блондинку», такую же, как моя сестра.

Руки сжимаются в кулаки при воспоминании об этом, ногти впиваются в кожу. На моих ладонях кровь Мика О’Лири. С таким же успехом она может быть и моей.

Я изучаю профиль Риодана. Под его левым глазом дергается мускул. Обе руки на руле, костяшки побелели. На миг я вижу в нем Бэрронса, невероятно страстного мужчину, который так безупречно владеет собой, что мир считает его ледяным.

— Отвечай! — кричу я. — Убила Дэни мою сестру или нет?

Единственным ответом мне служит треск у него в груди, похожий на тот, что издает всерьез рассерженный Бэрронс.

— Я упала в кроличью нору и оказалась в параллельной реальности, где у тебя действительно есть чувства?

Риодан отвечает мне диким взглядом, и я замечаю клыки. Он резко закрывает рот и неподвижно замирает на пару секунд, после чего тщательно выговаривает:

— Я защищаю самых лучших и самых умных.

IYCGM, сокращение от «Если не сможете со мной связаться», забито в мой телефон Бэрронсом и означает номер, по которому Риодан всегда отвечает, но что-то пользы от этого я ни разу не замечала. Сузив глаза, я говорю ему об этом.

— Вот именно.

— Ты просто сидишь и придумываешь, как еще меня оскорбить?

— Могу сказать тебе то же самое, крошка. Когда ты в последний раз ее видела.

Почему Риодан не хочет, чтобы Дэни узнала, что он был там в ту ночь, следил за ней? Почему сказал, что она этого не делала? Что он имеет в виду под «все не так, как ты думаешь»?

Раз уж Риодан отказался отвечать на эти вопросы, я пробую задать еще один:

— Почему ты будешь все отрицать, если я скажу об этом Дэни?

Он не отвечает, и я говорю:

— Quid pro quo[31], Риодан. Смирись или свали.

— Есть обстоятельства, которых Дэни о себе не знает, — отвечает он наконец. — Это деликатная ситуация.

Я хмурюсь; мне не нравится, как это звучит.

— Какие обстоятельства? О чем ты говоришь?

Я хочу найти Дэни. Теперь с удвоенной силой. Есть ли что-то, чего я не знаю о той ночи, когда погибла Алина? Что-то, что может все изменить? Мне стоило с самого начала заручиться помощью Риодана. У него есть свои методы. Я вздыхаю.

— В ночь, когда я прогнала ее через портал в Фейри…

Он скрипит зубами.

— Говори. Быстро.

К тому времени, как мы добираемся до «Честерса», мы не разговариваем. Между нами застыла стена враждебности. Риодан винит меня в том, что Дэни сбежала в Зеркала. Говорит, что, если она умрет, это будет на моей совести. Как будто я этого не знаю. Риодан настаивает на том, чтобы я отправилась ее искать. Я говорю ему, что Бэрронс запретил мне это, по весомой причине.

Риодан достает свой мобильник, который не должен бы работать, и выкрикивает короткие приказы своим подчиненным. Говорит, что им лучше сейчас быть в Фейри, а не в клубе, и приказывает начать поиски Дэни.

Потом он беседует с Бэрронсом и договаривается, что тот встретит нас в «Честерсе». Все это мне совершенно не нравится. Я не сомневаюсь, что Риодан нарочно зовет Бэрронса туда, где есть как минимум одна, а то и несколько Невидимых Принцесс, чтобы вынудить меня быстро разобраться с ситуацией. Таково одно из его требований, которое я собираюсь выполнить в точности. Я слишком изголодалась по Бэрронсу, чтобы смириться с мыслью о том, что его коснется другая женщина.

Я вхожу в «Честерс», держа руку на копье, и волна мрачных, нескладных, жутких, изможденных Невидимых тянется за мной, словно странный свадебный поезд.

Когда-то давно я бы решила, что в кабинете Риодана происходит только то, чем оно кажется: Невидимая из королевской касты порабощает человека, пьянея от удовольствия, которое они умеют высасывать из наших душ. Бессмертные, изголодавшиеся, лишенные всего, что может считаться страстью, Феи королевских кровей не способны на эмоции, но могут испытывать их посредством человеческого носителя. Особенно во время секса. Или пыток. Предпочитая то и другое одновременно. Они либо выжимают человека до последней капли и убивают, либо оставляют пустую оболочку в виде жаждущего секса раба. Как по мне, лучше смерть.

Но Невидимые Принцы шокировали меня до глубины души, доказав, что могут быть амбициозными и целеустремленными, могут перенять цивилизованную манеру общения для достижения своих целей и способны перенаправить то, что раньше было ураганом неконтролируемого голода, во взвешенные действия.

Учитывая то, что у Фей всегда был матриархат, у меня есть причины полагать, что Принцессы окажутся не менее целеустремленными или способными к эволюции, чем их темные противоположности. Интересно, где они были все это время. Втайне кормились? Учились самодисциплине и контролю? Планировали захватить мир?

Принцесса не излучает урагана безумия и ненасытности, которым вначале разрывали наш мир Принцы, едва вырвавшиеся из своей темницы; и, похоже, не склонна к одержимой и злобной охоте, как Алая Карга, которой не терпится довязать свое платье из внутренностей. Принцесса кажется собранной, даже бесстрастной. Я полагаю, причина в том, что она, как и человеческие женщины, не настолько подчинена гормонам — или что там ответственно за фейскую мотивацию, — как мужчины. Возможно, гендер любого из видов все же обладает определенным набором черт. Насколько я знаю, именно женщины Фей рожают и растят тех немногих детей, которые у них появляются, а потому биологически более прагматичны — чтобы гарантировать выживаемость потомства. Надеюсь, это так, потому что я не хочу ее убивать. Не сейчас, не здесь, не с таким количеством людей поблизости. Как бы я ни жаждала ее смерти, придется найти другой способ.

И обеспечить для убийства более безопасное место.

Я медленно, глубоко вдыхаю и выдыхаю.

— Мы можем перейти прямо к делу, — говорю я в ее прекрасную спину.

Переливающиеся, искрящиеся татуировки мерцают по обе стороны ее позвоночника, сворачиваясь и разворачиваясь, словно от легкого ветерка страны Фей, который способна почувствовать только она. Они отдаленно напоминают крылья.

Вдоль позвоночника блестят серебряные украшения, похожие на металлический пирсинг, которого особенно много по обе стороны ее шеи. Хоть у меня и иммунитет к фейскому подчинению, но вид того, как Лор занимается с ней тем, чем занимается, заводит меня и совершенно по-человечески распаляет. Неудивительно, что блондинки выстраиваются в очередь у его постели. Это огромный, смертельно опасный лев, состоящий из мышц, секса и силы.

Лор рычит, входя в нее, и это настолько грубый, возбужденный, до безумия жаркий, сексуальный звук, что мое сердце начинает бешено колотиться в горле, а во рту немедленно пересыхает. Я с трудом сглатываю и облизываю губы, прежде чем продолжить:

— Чего ты хочешь?

Принцесса смотрит на меня через плечо, повернув голову запоминающимся, шарнирно-нечеловеческим образом, оценивает меня и отметает как не представляющую интереса.

Ей стоило бы присмотреться внимательней.

— Мак, сними ее с меня! — рычит Лор.

И снова непроизвольно стонет.

— Ты не будешь говорить, — приказывает Лору Принцесса, и он мгновенно теряет контроль над своими голосовыми связками.

Какой чудесный дар. Я бы сама от такого не отказалась.

— Я спросила, чего ты хочешь, — холодно повторяю я.

— И ты не будешь говорить, — шипит она мне через плечо.

С моими голосовыми связками не происходит никаких изменений. Я проверяю их, прочистив горло. Работают.

Ее голова снова поворачивается, Принцесса смеривает меня ледяным, высокомерным взглядом с головы до ног. Не прекращая двигать бедрами.

— Что ты такое?

— То, что тебя не убьет, — говорю я, изо всех сил стараясь игнорировать откровенную сцену прямо у себя перед носом. — Пока что. Чего. Ты. Хочешь.

Я забрасываю волосы назад, без удивления понимая, что они влажные. Я истекаю пóтом от одного только их вида. Я слишком долго не занималась сексом.

— Ты не человек.

— И человек тоже, — сухо говорю я.

Пусть я не уверена насколько, но родилась я человеком. Меня вы́носило женское чрево. Оно же и заразило.

— Моя сила действует на всех, кроме Фей королевских каст.

— Ты пришла сюда не за сексом, — уклоняюсь я от ответа. — Его ты могла бы получить где угодно. Ты пришла в этот конкретный клуб и выбрала именно Лора. Почему?

Это смелый шаг — так открыто явиться в «Честерс» в одиночку, нацелиться на одного из Девяти и превратить его в при-йа в кабинете владельца клуба. Почему мы раньше не видели ни одной из Принцесс? Круус заявлял, что все Светлые Принцессы мертвы. Он же говорил, что Невидимых Принцесс не сотворили. Хоть что-то из сказанного им было правдой? Где она была раньше? Недавно появилась в городе и решила занять свое место, похитив одного из самых мощных самцов Дублина?

Принцесса облизывает синие губы и склоняет голову набок. Ее глаза темнеют, становятся чернильными озерцами и внезапно сияют неоновым кобальтом. Вертикальные зрачки под длинными густыми ресницами расширяются и сужаются, и снова расширяются, словно она снимает с меня мерку способом, недоступным обычным людям. На миг мне кажется, что я вижу звезды в зрачках Принцессы. Она отличается от Принцев. В ней… бесконечность, превосходящая их грандиозность.

«Он создал нас последними. Мы его лучшее творение. Усовершенствованное».

Не подумав, я ищу подтверждения этой информации в единственном месте, где могу его получить.

«О да, открой меня, прочти меня», — немедленно соглашается оно.

Я вздыхаю, возобновляя мантру и размышляя о том, что По был бы доволен: пусть его рассказчик не сумел заставить птицу замолчать, зато поэма успешно затыкает рот моей Книге.

Принцесса щурится, словно слышит мой внутренний диалог, но не понимает, что он означает.

— Круус сказал, что он был сотворен последним, — говорю я. — И лучшим.

— Есть то, чего не знает Круус. Где наш брат?

— Мертв, — лгу я.

— Ты убила его?

— Да.

И снова зрачки Принцессы расширяются и сужаются.

— Похоже, ты собираешься предложить мне помощь. Не уверена, что ты обладаешь хоть чем-то, что способно нас заинтересовать.

— Возможно, мы хотим одного и того же.

Интересно, откуда во мне взялась эта холодность? Образовалась, потому что сегодня я сидела за одним столом со своими насильниками и заключала с ними соглашения? Или я просто знаю, как много могу потерять, если не сумею сохранить ее?

— Я могу предложить многое. За соответствующую плату. Вполне возможно, что это тебе не будет что предложить взамен.

Принцесса убирает с лица водопад кроваво-черных волос, свивает их в длинный хвост и завязывает его на шее, прежде чем привстать и грациозно соскользнуть со стола.

А я просто не могу не уставиться на то, что она оставила позади. Да и какая живая женщина сумела бы от этого удержаться? Лор прикован к столу, обнаженный, с расставленными ногами, что открывает мне исключительно подробный вид. Он великолепен: высокий, мускулистый викинг, с копной светлых волос и без единого волоска на теле. Его живот и бедра исполосованы шрамами, но в остальных местах кожа гладкая и бархатистая, как его… Хватит таращиться!

Я с трудом отвожу взгляд и сосредоточиваюсь на Принцессе.

— Я не торгуюсь с людьми. Я повелеваю. Но у тебя есть… хм, у тебя есть нечто… Что же это у тебя такое?

Я ничего не говорю. Ничем себя не выдаю. Я училась у лучшего. Ее взгляд я встречаю и удерживаю безо всякого выражения.

Текут минуты. Наконец Принцесса говорит:

— Невидимые Принцы, будучи глупцами, решили, будто могут править этим миром. — Она сплевывает на пол. — Мы пришли поработить этого самца и использовать его как оружие, потому что Темные Принцы невосприимчивы к нашим методам. До нас дошли слухи, что Лор может убивать тех, кого сложно убить, даже наших братьев. Магия Фей матриархальна. Светлые Принцессы мертвы. Этот мир принадлежит нам.

Я вдруг понимаю, что, раз уж Принцесса явилась за Лором, стремясь убрать своих конкурентов, а не за Дэни и не за мной, ей неизвестно о копье и мече.

— Этот мир принадлежит нам, — говорю я. — И если ты попытаешься отнять его у нас, будет война.

— Война, которую вы проиграете.

— Рискни проверить.

Обнаженная, Принцесса начинает медленно, как хищник на мягких лапах, кружить вокруг меня. Я поворачиваюсь вместе с ней, и она смеется.

— Нет, ты наверняка не хочешь, чтобы мне подобная оказалась невидимой у тебя за спиной.

— Как и ты не хочешь, чтобы я невидимая была за твоей, — мурлычу я.

Принцесса снова смеется, и этот звук гладит мои уши. Она усиливает свой убивающий-сексом-Фей жар. Я чувствую, как он распространяется вокруг нее, но не достигает меня.

И когда я не реагирую, ее глаза расширяются, рот открывается в идеальную, чувственную, изумленную «О». Сексуальная энергия, которую излучает Принцесса, пульсирует все жарче. Лор на столе выгибается и бьется в цепях.

Я размышляю, нет ли какого-то способа впитать энергию, которой Принцесса так щедро (глупо?) разбрасывается, и при этом отказаться от ее сексуального компонента. Пока я размышляю, Принцесса подходит и останавливается прямо передо мной. Мы одного роста. Она наклоняется, словно собираясь меня поцеловать.

— О, что же ты такое, сладкая штучка? — произносит Принцесса, облизывая губы. — Не такая, как они, не такая, как мы, и все же похожая на нас. Ты пахнешь…

Принцесса умолкает и замирает передо мной, тщательно принюхиваясь, склоняясь к моей шее. Я чувствую, как она обнюхивает мое горло.

— О да, мне очень нравится твой запах, но в нем есть… что-то… что больше всего…

Она совершенно точно не знает, что у меня при себе копье. Интересно, известно ли ей вообще о существовании такого оружия. Эта Принцесса, похоже, отстала от жизни.

Она отшатывается, вытягивается в полный рост, выгнув спину, как кобра, суживает глаза и шипит:

— О! Ты пахнешь ими. Мы не вернемся. Оно с нами покончило. Оно само так сказало. Мы никогда не вернемся.

Принцесса исчезает.

— Самое время от нее избавиться! — рычит Лор, снова обретя голос. Звучит он хрипло, как после долгих часов крика.

А я стою и моргаю, ошарашенная неожиданным исчезновением Принцессы. Она не должна была телепортироваться в клубе. Хотя изначально она не должна была и пробраться сюда. Либо барьеры Риодана не работают, либо Принцесса находится за пределами их магии.

Я хмурюсь, пытаясь решить, чем же я, по ее мнению, пахну, почему она так быстро сбежала. Существует множество вариантов. К моей душе прилипла вонь после изнасилования ее братьями? Зеленая слизь Серой Женщины, которую я покрошила на куски? Возможно, Принцесса уловила в моей крови и на моей коже запах заклятого врага всех Фей, моих ши-видящих сестер. Или же масляный осадок от моих Невидимых сталкеров, которые — словно призванные последней мыслью, — тут же начинают проникать друг за другом в комнату, прижиматься ко мне, закрывая собой Лора. По всей видимости, они избегали Принцессы. Хотела бы я знать почему. Я бы сделала из ее плоти о-де-фейрин и брызгалась им каждый день, если бы знала, что это сработает.

Принцесса сказала «они», то есть, очевидно, учуяла не Книгу, сокрытую во мне. Принцесса сказала, что не вернется. Не вернется куда? И кто изначально ее туда поместил?

Лор на столе издает звук, выражающий настолько дикое сексуальное желание, что я вздрагиваю.

— Мак, — рычит он, — мне надо! Тащи сюда свою задницу!

При-йа — это адское состояние. Оно превращает тебя во всхлипывающего, сломленного, жалкого сексуального наркомана, который готов заняться сексом с кем угодно и когда угодно. У меня сохранились воспоминания, которые я упрятала как можно глубже. В те участки сознания, которые больше никогда не стану посещать.

Ключевые слова «всхлипывающего» и «сломанного».

— Что тебе надо, Лор? — сухо спрашиваю я.

— А ты, мать твою, как думаешь? Секса. Постоянно. Я сдохну, если не буду все время им заниматься. Я при-йа.

— Хм. При-йа.

— Ну ясное дело, эта сучка превратила меня в при-йа. Ты ее видела. Меня оседлала Невидимая Принцесса. У меня тело болит так, словно я скоро взорвусь. Мне нужен секс. Я жить без него не могу. Это пытка. Так что либо сама влезай на меня, либо найди мне горячую блондиночку, которая это сделает. То есть вообще любую горячую блондиночку в этом клубе, — говорит он жизнерадостным тоном.

Мне нравится Лор. Он агрессивный, властный, похож на неандертальца, но в нем нет ни капли жестокости, и он откровенно обожает женщин и детей. Иногда я думаю, что, не будь поблизости остальных восьми, Лор был бы совсем другим.

Ну и пусть себе попытается извлечь выгоду из визита Принцессы, использовать его как повод провести несколько месяцев в постели, с непересыхающим ручейком женщин, чья единственная цель — заниматься с ним сексом 24/7.

Я знаю, как выглядят при-йа, — и Лор совершенно точно не стал таким. Хоть магия Принцессы отчего-то частично сработала на нем, похоже, Девять невозможно превратить в при-йа. Интересно, это потому что они изначально слишком сексуальны? Возможно, их разряд эротизма каким-то образом отменяет посыл Принцессы или, по крайней мере, ослабляет его эффект. Я решаю, что буду держаться поближе к Бэрронсу, пока не выясню, как избавиться от этой Темной Принцессы и остальных, если они есть, эти остальные. Пусть даже она не превратила Лора в своего раба навеки, временное рабство тоже плохо. Глубоко в моем ши-видящем центре я активирую своего рода антенну и настраиваю ее на постоянный поиск темного марша Принцессы.

Я отхожу к двери. Риодан может снять цепи с Лора. Сама я отказываюсь к нему приближаться, пока он без одежды. Лор когда-то сказал мне, что предпочитает «ухаживать» дубиной по голове, потому как время и силы лучше тратить на секс, и я ему поверила. Дубинки в кабинете я не вижу, но тяжелых предметов здесь полно.

— Да ладно тебе, Мак, — говорит Лор почти обиженно. — Пусть думают, что я при-йа, жалко тебе, что ли? Что я тебе плохого сделал? У меня моральная травма. Эта дрянь заставила меня называть ее «госпожой». И мне необходим старый добрый секс, чтобы облегчить свои страдания. С парой сексуальных «да, господин». Или с сотней. Что в этом плохого?

Я поднимаю ладонь, готовясь прижать ее к стене.

— Ну серьезно, милая, я обещаю поправиться через несколько недель. Я не буду затягивать. Это же джек-пот. В обмен я сделаю что-нибудь для тебя. Что угодно. Только скажи. Ну, не совсем что угодно. Но должно же быть что-то, чего ты хочешь.

Я улыбаюсь и убираю руку, прежде чем она коснулась панели.

Ей необходимо убить.

Намерение — это сила, а ее намерениям сегодня помешали.

Не важно, что перекрыта одна улица. Доступна другая. В том направлении, куда она движется, находятся двое из ее списка. Они будут убиты не так, как ее предыдущая предполагаемая цель, быстрее и менее жестоко, чем они того заслуживают. Их преступления многочисленны, но, в отличие от Невидимой, которую она искала, они всего лишь люди.

Людей она уничтожает быстро.

Она не получает удовольствия от убийств. Удовлетворение приносят собранные долги, подведение баланса. Есть те, кого она будет защищать любой ценой.

Когда она заворачивает за угол и выходит на слабо освещенную улицу, ее взгляд поднимается к разбитому фонарю, затем опускается к чуть прикрытой туманом брусчатке и снова поднимается.

Она останавливается, чтобы рассмотреть получше: Невидимая кровь капает с разбитого стекла на месте бывшего плафона; множество кусков неподвижной плоти Феи собраны в кучу; небольшая горка человеческих останков украшена цветами, аккуратно уложенными сверху; отпечатки шагов в разбросанном мусоре, следы крови и потеки зеленого цвета создают схему движения.

Она подходит ближе. Кто-то поместил поверх цветов документы с фотографией погибшего человека, чтобы его могли найти и опознать — даровать благословенную уверенность тем, кому он был небезразличен, а не оставлять их в бесконечном ожидании, когда их отец и муж однажды вернется к родному порогу.

Если бы не цветы, она сочла бы это актом мести, но не сочувствия.

Убийца, за которым следовал милосердный прохожий?

Она закрывает глаза, анализирует, оценивает, сопоставляет увиденное и то, что она начала понимать о людях и монстрах за годы своей войны. Руководствуясь логикой, она методично воссоздает события, происшедшие на этой улице.

Кто-то убил Фею и нечаянно изрубил в процессе человека.

Кто-то убил ее Фею.

Будь у нее чувства, которых у нее нет, ее охватили бы эмоции в диапазоне от потрясения до ярости.

Но ничто не искажает ее спокойных черт. Кто-то другой внес поправку в ее баланс. Она хочет знать кто.

Она подходит ближе к куче Невидимой плоти, замечает пальцы с присосками, серую кожу.

В каждом куске — отдельная рана от копья, что гарантировало смерть расчлененной, но все еще живой Фее.

По форме ран она определяет убийцу.

Имя убийцы также значится в ее списке.

Она жаждет заполучить оружие. Когда она завладеет им, ее невозможно будет остановить.

Она поднимает голову. К ней движется Фея. Быстрая. Мощная. Невидимая. За ней она тоже охотилась, но не для того, чтобы убить.

— Ты хочешь смерти Невидимых Принцев, — говорит она в темноту ночи. Она знает, что ночь всегда ее слушает. — Я убью их для тебя. Но ты должна сделать кое-что для меня.

Она считает необходимым повторить это трижды, прежде чем Принцесса с льдисто-белой кожей и кобальтовыми волосами возникает перед ней на влажной мостовой.

— Что заставляет тебя думать, будто я не убью тебя на месте? — От слов Принцессы тянет высокомерным льдом.

— Возможно, ты сумеешь. Возможно, не сумеешь. Возможно, в этом городе тебе нужен союзник, чья сила компенсирует твою слабость. Возможно, такой союзник нужен нам обеим. Хоть слабостей у нас обеих и не много. И все же они есть. Ты и твои братья-Принцы обладают иммунитетом друг к другу, они не в силах зачаровать или уничтожить друг друга. Я расцениваю это как слабость.

Звездные глаза щурятся, Принцесса обдумывает сказанное.

Джейда говорит:

— Есть дьявол, который не справится с задачей и не сожрет тебя, есть дьявол, который может справиться с задачей, но может и сожрать. Мы обе относимся ко второй категории. Я согласна тебя не жрать.

Глаза Принцессы суживаются; она, похоже, пересматривает свое изначальное суждение.

— Возможно, мы сумеем помочь друг другу. Если цена будет приемлемой.

— Ты найдешь для меня Невидимого. — Она говорит, кого именно ищет.

— Даже я не приближаюсь к нему! — шипит Принцесса.

— Значит, я не убью твоих братьев.

— Это невозможно!

— Я сказала «найдешь», а не «убьешь». Такова цена. Она не обсуждается.

— Как ты собираешься убить Принцев? Ты человек.

— Я знаю, где взять оружие, способное убить Фей.

— Подобной вещи не существует.

— Она есть.

— Это оружие может убить всех Фей?

— Да.

— И ты можешь его достать?

— Да.

Принцесса делает паузу, прежде чем сказать:

— Возможно, ты обладаешь нужным мне знанием. Я не убью тебя сегодня. Ты покажешь мне это оружие и продемонстрируешь его мощь.

— Вначале ты найдешь то, что я ищу. Затем отнесешь меня туда.

— Найду. И это все.

— И отнесешь. Или ничего не будет.

— Это будут две оказанные услуги. Оружие станет моим.

— Два Принца за две услуги, — сухо говорит она.

Древние холодные глаза внимательно оценивают ее. Она во всей полноте ощущает зыбкость момента. Но кто не рискует, тот не выигрывает.

Наконец Принцесса говорит:

— Во времена войны могут пригодиться союзники.

— Я буду предлагать тебе свои услуги в будущем. Оружие будет частью этих услуг.

— Я это обдумаю.

Принцесса исчезает.

Мой дар, если его можно назвать даром, заключается в чутком сердце. Я начала плакать с момента рождения и не остановилась, пока мне не исполнилось пять лет, три месяца и семнадцать дней — до дня, когда Ровена пришла в дом моих родителей и начала учить меня защищаться от постоянного шквала чужих эмоций.

Я часто думаю, что не научилась у нее ничему, кроме как перестать плакать, надеть маску и притвориться, будто этот мир не кажется мне невыносимым.

Мне известно, что мы очень хрупкие и этим обусловлена война, непрерывно ведущаяся на нашей планете, где ангелы сделаны из стекла, а демоны из бетона. Нас достаточно уронить, чтобы мы разлетелись на осколки.

Прошлым вечером я смотрела на Шона через опасную пропасть стола переговоров и поняла, что наша любовь тоже сделана из стекла. И мне нужно превратиться в алмазную пыль, чтобы усилить ее состав.

В дни, предшествовавшие победе над Королем Белого Инея, Марджери заручилась помощью Риодана, чтобы привязать опасный дрейфующий фрагмент реальности Фей, грозивший уничтожить наше аббатство. В ту ночь, когда я отправилась отдавать долг, Риодан озвучил мне цену: Шон будет временно работать в «Честерсе» официантом.

И костяшки домино начали падать.

Шон, как и я, не мог смотреть на страдания людей и, столкнувшись с нуждающимися, взял их под свое покровительство. Это — сила, которой я восхищаюсь всем сердцем.

И в то же время это зыбкий фундамент, на котором базируются обе наши семьи. Наши предки обладали невероятно развитым чувством ответственности за своих подопечных. Люди приходили к ним с проблемами и просьбами, которые становились все сложней.

С течением времени это испортило людей. Известь убийств, вязкость мести вливалась в их кровь до тех пор, пока их сердца не застыли подобно бетону.

Я целеустремленно прохожу через танцплощадки «Честерса», мои щиты подняты так высоко, как это только возможно, и все же я не в силах блокировать необъятное одиночество этого забитого людьми места, не могу не чувствовать голод и отчаянье, безнадежность и жажду. Так много ангелов, так много трещин. Их не нужно даже ронять, достаточно как следует встряхнуть.

На моем попечении двести семьдесят одна женщина Дублина. Самая старшая, Старая Анна, моя мудрая, добрая, древняя советница, чьи глаза, казалось, смотрят прямо в рай, уже месяц как мертва, убита Алой Каргой. Кристиан в ту ночь заплатил наивысшую цену за нашу свободу, и я не в силах помочь его найти. Одна из моих младших подопечных, Дэни, невероятно одаренная и невероятно импульсивная, отсутствует уже несколько недель, и я боюсь худшего. Марджери каждый день негодует и собирается отнять у меня правление, от которого я бы с радостью отказалась, но не в ее пользу.

Моя вторая половинка, Шон, возглавил черный рынок и вступил в прямое противостояние с двумя Невидимыми Принцами и безжалостным мужчиной, действия которого невозможно просчитать.

А еще в Дублине появились новые ши-видящие под предводительством женщины, которую не способен выследить даже Риодан. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной. Мне хочется восстановить свое аббатство. Хочется вновь заполнить его стены тысячей сильных обитательниц. Я хочу обрести силу бетона, но не хочу платить за это слишком высокую цену.

Когда я пришла сюда несколько месяцев назад, намереваясь вернуть долг Риодану, он произнес фразу, о которой я не могу не думать: «Сбрось повязку с глаз, посмотри, в чем ты оказалась, признай, что плаваешь в дерьме. Если ты не видишь дерьма, которое тебя вот-вот захлестнет, ты не сможешь от него уклониться».

Я пришла сюда, чтобы выбраться из унитаза и стать бачком, который смывает дерьмо.

Я молилась о том, чтобы причиной того, что высокая зеленая трава растет под окном моей спальни, прямо над ледяной темницей Крууса, был осколок огненного мира Фей, но теперь он исчез, а лужайка зеленее прежнего. Она пламенеет маками, алыми, мясистыми, источающими опиумный дурман, который отравляет мои чувства, жаркими вечерами создавая иллюзию чернокрылого Принца, кружащего у моей постели.

Магией крови я отвадила его от своих скомканных простыней, а ведь я поклялась никогда не использовать этого искусства, никогда не переступать эту грань.

Но я должна защищать не только себя.

Изысканные золотистые решетки выросли из земель аббатства, опутались вьющимися черными розами с ароматом экзотических специй и дальних земель.

В наших садах появились десятки стоячих камней, украшенных символами, которых я не могу прочесть. Паре мегалитов не хватает лишь каменной перемычки, чтобы превратиться в дольмен. Я вздрагиваю от их вида всякий раз, когда мне приходится проходить мимо.

Жемчужные скамейки обрамляют огромный, изысканный, многоуровневый фонтан, вода в нем искрится, словно бирюза Карибского моря.

Невиданные прежде животные смотрят на меня с деревьев, оплетенных кружевными лозами, берущими начало за пределами наших стен. Коричневая прежде кора сменила цвет на слоновую кость с вкраплениями серебра, а низко свисающие ветви украшены сапфировыми листьями.

Каменный пол в моей секции аббатства сменился на полированное золото.

По ночам я слышу мужской смех, эхом разносящийся по нашим залам и коридорам. Лампы в аббатстве сутки напролет светятся мягким золотом, безо всякого источника тока. Огонь в каминах пылает без дров. Наши генераторы питают лишь небольшое количество фонарей. Мы выкрутили из них лампочки. Они продолжают светиться. Этот огонь поддерживает что-то нехорошее.

Круус изменяет наше жилище, захватывает его, и я знаю, что это лишь вопрос времени: когда тюремщики будут изгнаны узником, потеряв свой рай.

Мы обсуждаем это друг с другом, но до сих пор ничего не рассказывали чужакам. Это наш дом, для многих из нас — единственный дом, который мы когда-либо знали. Если мы не найдем способа прекратить трансформацию, то вынуждены будем уйти.

Скоро.

Но мы пока что не готовы признать поражение.

Если нам придется уйти, кто присмотрит за аббатством? Или мы просто осядем под его стенами, молясь, чтобы узник не вырвался наружу?

Ладонью в защитном жесте я прикрываю живот. Пока еще ничего не заметно. Я трачу бóльшую часть энергии на прикрытие. Я должна обезопасить наше будущее.

Когда я достигаю основания стеклянной лестницы в стеклянном здании, которое бетонный демон Риодан зовет своим домом, он уже ждет меня.

А как же иначе.

— Почему ты солгал насчет Шона? — спрашиваю я у него.

— Я не лгал. Ты сама перекроила мои слова в нужную тебе форму. Если помнишь, в ту ночь я подталкивал тебя к разговору с ним. Последуй ты моему совету, и тебе была бы известна правда. Две половинки, полная искренность.

— Не издевайся надо мной.

— Не облегчай мне эту задачу.

— Ты сказал, что потребуешь мой долг с него.

— Я сказал, что не помешало бы заменить моего убитого официанта, и снял тебя с крючка.

— Чтобы нацепить на другой.

— Ты сама решила стать червяком. Разговор затянулся, Катарина. Ты так и не сказала Шону о том, что Круус занимается с тобой сексом в твоих снах.

Я ничего не отвечаю, и он смеется.

— И все же ты здесь. Снова меня ищешь. Снова пришла за ответами, которых не станешь слушать. Я не веду бесполезных разговоров. Уходи.

Я не трогаюсь с места.

Риодан смеривает меня холодным серебряным взглядом и выгибает бровь.

— Не сомневайся в том, что делаешь, Катарина, — тихо предупреждает он. — Если ты о чем-то меня попросишь, я не остановлюсь, пока запрос не будет удовлетворен. Так, как я считаю нужным.

Я цепляюсь за два последних его слова.

— Ты не чувствуешь.

— Это ты, моя вечно спокойная кошечка, не умеешь чувствовать, отрицая себе же во вред потребности своего сердца.

— И ты ничего не знаешь о сердце, ни о моем, ни о других.

— Изложи свою цель. У меня много срочных дел.

Я смотрю в лицо мужчины, которого не существует, которого, согласно моей эмпатии, вообще нет в этом месте, и тщательно подбираю слова. Я не могу продолжать, не испытывая стопроцентной преданности своей цели, и мне отлично известно, что путь к ней либо сломает, либо закалит меня. Хотела бы я заранее знать варианты, но я еще не испытывала себя. Я не знаю.

Я сдерживаю порыв прикрыть ладонью живот. Я не должна выдать себя перед этим мужчиной. Мне следует стать другой. У Риодана уверенная рука и острый резец. Глина выбрала своего скульптора. Этот мужчина, чем бы он ни был, обладает силой, превосходящей мои скромные способности. Он и его приближенные знают то, чего не знаю я: как защищать свою собственность. Они безжалостны и тверды. И успешны.

И если я намерена заботиться о своих подопечных, о своем ребенке, мне следует научиться быть столь же успешной.

— Я пришла признать, что плаваю в дерьме.

Риодан улыбается:

— Самое время, Катарина.

Я слышу музыку во сне. В подростковом возрасте мне снились настолько изумительные мелодии, что я решила: мне суждено стать выдающимся композитором, записывать песни на бумаге и делиться ими с миром. В тот же день я вступила в музыкальную группу. Я даже записалась на несколько дополнительных классов и попросила папу с мамой нанять мне репетитора, который помог бы научиться читать и записывать ноты. Я с огромнейшим энтузиазмом окунулась в мир начинающих музыкантов, уверенная в том, что успех неизбежен.

Не прошло и месяца, как мой репетитор выскочил из нашего дома и отказался возвращаться, а руководитель школьной музыкальной группы попросил меня оказать им всем огромную услугу: уйти.

Таланта к музыке у меня не было.

Мой кларнет вопил, как як, у которого случился апоплексический удар. То недолгое время, что я дула в трубу, из нее доносились визг и хрюканье разъяренной свиньи, пугая и настраивая против меня остальных членов группы. Я не могла определить момент, когда труба начнет издавать звуки, а потому сама всегда пугалась. Моя скрипка призывала трио разъяренных баньши без толики музыкального слуха, а из флейты я сумела извлечь не больше мелодий, чем если бы дула в бутылку из-под газировки. Барабаны превратили мои руки в сушеные кренделя, которые невозможно разогнуть. Я бы попробовала тамбурин — мне казалось, что уж в похлопывании бубном по бедру я преуспею, — но этот инструмент, к сожалению, в школе не предлагали. Наверное, поэтому я так люблю свой iPod. В моей душе живет музыкант, от него никуда не деться.

В это утро, как и в оба предыдущих, мелодия моего подсознания была другой. Три утра кряду я просыпалась с обрывками симфонии, тающей в мозгу, и симфония эта была ужасна. Прошлой ночью стало еще хуже: я словно настраивалась на нее, начинала лучше слышать, полнее чувствовать.

Моя душа измочалена, спина горит, желудок сводит. Новая песня ничуть не похожа на те, что я слышала в своих снах. Она не заставляет меня светиться, не дарит мне вдохновения и свободы, и я не вижу фантастических снов, пока она звучит.

Никакие выражения не способны ее описать. Я лежу на постели, спрятав голову под покрывала, и пытаюсь понять, что же такого жуткого в этой мелодии, почему я просыпаюсь, прижав к ушам подушки, а мои руки болят от напряжения, явно продержав их полночи.

Я подыскиваю эпитеты. Страшная? Нет. Хуже. Вгоняющая в депрессию? Нет. Хуже.

Способная свести меня с ума, если я буду слушать ее слишком долго? Хуже.

Что может быть хуже безумия?

Я перекатываюсь и высовываю голову из-под горы подушек и покрывал. Я одна в постели, как обычно и бывает, по крайней мере, когда я сплю, поскольку Бэрронсу сон не нужен.

Однако в комнате я не одна.

Не сдерживаемые барьерами, что не впускали их в магазин, — Бэрронс сказал, что недели уйдут на один только сбор необходимых ингредиентов, — мои мрачные сталкеры сбиваются в кучу поблизости, прижимаются к трем сторонам кровати, а в изголовье устраивают себе насест. Костистые плечи ссутулены так, что в них почти исчезают головы и шеи. Двое Невидимых забрались в постель рядом со мной. Моя пижама испачкана паутиной. Я сплю в пижаме, поскольку не собираюсь оставаться обнаженной в компании Невидимых.

В общем, понятно, что секса не будет. Когда Бэрронс прикасается ко мне или хотя бы находится рядом со мной, я наслаждаюсь свободным пространством, которым мои спутники удостаивают его, но… карьера эксгибиционистки не для меня, по крайней мере с Невидимыми зрителями.

Так что я не просто слишком злая, истосковавшаяся и сильная, чтобы это могло быть безопасно, я еще и не могу выплеснуть все это на большое и надежное тело Бэрронса, которого мне давно не хватает. Я уже начинаю подозревать, что все это — часть мирового заговора, цель которого — проверить, из-за чего сорвется МакКайла Лейн.

Невидимые, как стервятники, все до единого торчат лицом ко мне, не отводя взглядов.

Ну, насколько они могут торчать и не отводить взглядов, учитывая то, что я ни разу не видела, что находится под их просторными капюшонами, и не уверена, есть ли у них глаза или лица. Раньше я считала, что Невидимые одеты. Это не так. Пыльные, покрытые паутиной плащи с капюшонами обладают текстурой черной куриной кожи. И являются частью их тел.

Риодан сказал, что Невидимые были кастой, когда-то прислуживавшей Королю в его личных покоях. Возможно, они преследуют меня не потому, что Книга во мне сознательно их призывает, а потому, что, как и К’Врак, ощущают меня как часть Короля, которому они однажды служили? Если так, то когда Король вынет из меня Книгу, они тоже исчезнут.

В данное время Невидимые молчат. Ни шороха, ни чириканья.

Их молчание тревожит меня почти так же сильно, как темная симфония из моих снов. Неужели она стала настолько громкой, что они услышали ее звучание в моей голове? Это она зашила рты моим словоохотливым мучителям?

Я размышляю над тем, распространяется ли сходство Невидимых с падальщиками и на наличие концентрированной кислоты в их желудках, дающей возможность переваривать отравленные трупы, зараженные бактериями и паразитами, опасными для их вида.

Что ж, по крайней мере Невидимые не блюют, как стервятники, если их напугать, и не мочатся на свои ноги, чтобы немного освежиться и убить бактерии, подхваченные от хождения по гниющим телам.

Доброе, чтоб его, утречко. Как обычно мрачное.

— Отвалите, уроды, — бормочу я, перебрасывая ноги через край кровати.

Уроды не отваливают. Уроды трутся о мои пижамные штаны, оставляя на них паутину и желтую пыль.

Не могу дождаться возможности вернуться в «КСБ». Там я, по крайней мере, мирно сплю, занимаюсь сексом и просыпаюсь в комнате без паразитов. Я устраиваюсь на краю матраса, глядя вверх, на свою стаю.

«Синсар Дабх» назвала их моими «жрецами» и сказала, что я могу ими повелевать. Но я не собираюсь доверять «Синсар Дабх» и боюсь, что даже повеление вроде «Отвалите от меня, это приказ» будет стоить мне части души, проигранной Книге.

Или, возможно, если я начну приказывать этой касте, «Синсар Дабх» рассердится так, что сожрет меня. Или начнет блевать и мочиться, а мне придется ходить в потеках рвоты и мочи, воняя тремя разными гадостями вместо одной.

Одно я знаю наверняка: всегда может быть еще хуже, и чаще всего это происходит сразу же, как только ты решишь, что хуже не бывает.

Так что я остаюсь, как метко выразился Бэрронс, идиотски пассивной.

Я вздыхаю и начинаю одеваться, думая о том, что убила бы за визит в «Старбакс». Очень хочется эспрессо.

В «Честерсе» я теряю ощущение времени. Здесь нет окон, а если долго находиться в помещении без окон, нарушаются суточные биоритмы. Мне кажется, что я уже три ночи кряду прислушивалась к музыке Невидимой Принцессы и пыталась выяснить, как пробраться мимо барьеров Риодана и исследовать многочисленные секреты «Честерса».

Снова и снова, пробираясь через сложное местечко, я разворачивалась и уходила, чтобы не призвать того, что скрыто во мне, и не дать Книге возможности меня искушать.

В тот день на улице я потеряла два с половиной часа и понятия не имею, что Книга со мной сделала. Мне неизвестно, все ли время ушло на пытки и убийство или… Эту мысль я давлю в зародыше. Нет смысла ее додумывать. Что сделано, то сделано. Изменить случившееся я не могу. Я могу лишь не позволить этому случиться снова. От мрачных переживаний по этому поводу мне разве что станет хуже, а когда мне плохо, «Синсар Дабх» особенно разговорчива.

Когда я, обрамленная своими мрачными гулями, обхожу балюстраду и приближаюсь к лестнице, я понимаю, что сейчас, должно быть, раннее утро, поскольку клуб пуст, за вычетом множества официанток и официантов, наводящих порядок. Надеюсь, они пользуются антибактериальными средствами, потому что практически каждая горизонтальная поверхность рано или поздно служит здесь кроватью. Танцплощадки пустеют всего на несколько часов в сутки. Риодан закрывает двери на рассвете и не открывает их до одиннадцати утра. Я слышала, что именно в это время он и делает свой печально известный кивок головой, глядя на какую-нибудь женщину, после чего уводит ее наверх. Я также слышала, что необычно долгое время Риодан кивает так ши-видящей Джо. Интересно, она думает об «отношениях», раз Риодан каждое утро по-прежнему выбирает ее?

И, словно я призвала событие, просто подумав о нем, завернув за угол, я вижу, что Риодан стоит наверху лестницы и смотрит вниз.

Повезло мне. Я увижу этот кивок своими глазами. Ура. Может ли это утро стать еще лучше?

Я резко останавливаюсь, и костистые стервятники врезаются в мою спину. Они все так же молчат. Меня это пугает.

Я гляжу вниз и направо, поверх перил. Там Джо, она смотрит вверх — ждет. Я снова думаю о том, какого черта, по ее мнению, Риодан с ней делает. И что она, по ее же мнению, делает с ним. Все ведь видят, что они не пара. Кто угодно может предсказать катастрофу, которой это закончится. Однажды утром Риодан подойдет к лестнице.

Он посмотрит вниз, Джо посмотрит вверх.

И Риодан глянет не на нее, а на другую женщину, и кивнет.

Джо никогда больше не разделит с ним постель.

Бэрронс и его приближенные — разные. Пусть мне плевать на Риодана, у нас с ним свои счета, но я не могу не признать, что любая женщина, взглянув на него, задумывается. И испытывает желание. Это происходит инстинктивно. Ты просто знаешь, что когда один из Девяти спит с тобой, твой мир раскачивается, как никогда раньше. И как никогда больше. Если только ты не станешь преданной фанаткой Девяти. У чего, признаюсь честно, есть и свои достоинства.

Если бы я была Джо, а наверху лестницы стоял Бэрронс, что бы я сделала? Решилась бы я, как Джо, взять, что могу, от самого горячего, грязного, восхитительного и страстного секса, считая, что это стоит разбитого сердца?

Потому что ее сердце без всяких оговорок будет разбито.

Я вижу голод на ее лице. Вижу свет в ее глазах, когда она смотрит на Риодана. Вижу нежность и желание, жажду в каждой линии ее тела.

И полное отсутствие чего-либо подобного в нем.

Риодан равнодушен к ней. Джо горит ради него.

Я хочу схватить его, встряхнуть, потребовать, чтобы он остановился, пока не уничтожил ее. Я хочу схватить Джо, встряхнуть, потребовать, чтобы она остановилась, пока не уничтожила себя.

Но я задерживаю дыхание и молчу. Не мне выбирать для Джо путь, по которому я и сама едва ли пошла бы.

Жизнь коротка. И кто же не хочет на ее пиру попробовать лучший из десертов?

Риодан кивает, намекая Джо, что пора бросить тряпку и взбежать по лестнице в его объятия. Они пройдут мимо меня и скроются в его кабинете или в ближайшей спальне, а я отправлюсь вниз, чтобы ограбить личную кухню Девяти, где собираюсь позаимствовать драгоценные яйца, из которых намерена взбить омлет, и поэксплуатировать их эспрессо-машину. Может, я даже найду сливки, чтобы добавить в кофе. Чудесный день.

Джо долго смотрит на Риодана. А затем ее ресницы опускаются, прикрывая глаза.

Она медленно поворачивается к нему спиной и снова начинает протирать столы. Я изумленно таращусь.

Никогда ничего не имела против Джо, но мне казалось, что в ней нет чего-либо подобного. Мне хочется перепрыгнуть через перила и радостно приветствовать ее решение вытащить пробку, пока она не утонула в ванне.

Риодан стоит неподвижно и смотрит в спину Джо.

Я начинаю потихоньку пятиться, внезапно чувствуя, что мой внутренний вуайерист не настроен на то, чтобы быть пойманным.

Джо поворачивается и снова смотрит на Риодана. Я знаю, что она хочет увидеть. То, чего никогда не найдет на его непроницаемом лице. У меня возникает желание крикнуть ей, чтобы она снова отвернулась. Прекратила попытки намыть золото там, где его просто нет. Я отрываю взгляд от Джо и поворачиваюсь к Риодану.

И опять изумленно таращусь. Утро тренировок по отвисанию челюсти. Я этого не ожидала. Только не от него.

Риодан склоняет голову — жест печали — и застывает так на секунду. А затем медленно кивает — жест принятия и уважения, — и я вижу, как напряженное тело Джо чуть расслабляется, когда он признает ее в качестве ценной потери.

Я задерживаю дыхание, ожидая, что этот ублюдок кивнет другой женщине. Официантки жадно смотрят наверх, сияя радостью от того, что постель хозяина снова свободна и можно будет сделать свою жизнь куда интереснее. Какая-нибудь другая удачливая женщина получит приз, который возвысит ее над остальными до тех пор, пока и ей не откажут. Но ей будет плевать. Речь идет о статусе. Как и в случае с отвратительными Невидимыми тараканами, которых женщины соглашаются запускать себе под кожу для сжигания жира.

Риодан отворачивается от перил и внезапно шагает прямо ко мне.

У меня в который раз отвисает челюсть. Похоже, сегодня утром мне не удержать ее на месте без намордника. Я вглядываюсь в лицо Риодана, пытаясь прочесть его выражение.

— Не пытайся намыть золото там, где его нет, Мак.

— Не лезь в мою голову.

— Мне было бы сложнее в нее влезть, не будь там настолько пусто.

— Козел! — скалюсь я ему в спину, когда Риодан исчезает в конце коридора.

Я лишена цели, заперта в четырех стенах — завсегдатай бара со шлейфом Невидимых призраков, вновь восстановивших свое изначальное количество, за спиной. Я заперта в «Честерсе» по настоянию Риодана, чтобы защищать его от угрозы не настолько уж грозной, как он считает, и сходить с ума от беспокойства по поводу угрозы вполне реальной и весьма катастрофических пропорций.

У меня под ногами растет черная дыра, или нечто весьма на нее похожее, и кто знает, сколько таких же формируется за стенами клуба. В Дублине было заморожено множество мест, за городом еще больше и, по словам Риодана, еще сотни в разных странах по всему миру.

И невинные люди, случайно коснувшись этих дыр, как мои Невидимые гули, умирают? Насколько велики эти сферы? Был ли Риодан действительно первым, кто их обнаружил, или Король Белого Инея пробыл в нашей реальности дольше, чем нам известно? Возможно, он начал в Китае, или Австралии, или даже в Америке. Насколько надежна наша информация? Как быстро мы можем послать разведчиков, чтобы узнать больше?

Как близко от одной из этих квантовых дыр я проходила, не сознавая, что там, на улице, от Смерти меня отделяет лишь один неверный шаг?

Устав блуждать от одной танцплощадки до другой и все хуже думая о посетителях, я решила сделать ставку на клуб имени Синатры. Мне нравилась элегантность старого мира, и этот клуб был практически пуст, — по крайней мере пока туда не явились я и моя темная зловонная армия.

— Слезьте со стульев! — попыталась я их отогнать.

Невидимые переместились, наградив меня тем, что показалось мне презрительными взглядами под свободными капюшонами. Я вспоминаю металлический блеск, который заметила, когда одного из них поглощала невероятной плотности сфера из испорченного пространства-времени, и думаю, что случится, если я попытаюсь сдернуть один из этих капюшонов, чтобы увидеть лицо.

Но решаю не проверять. Мне лучше не знать, как отвратно выглядят мои прилипчивые «друзья». У меня и без этого достаточно кошмаров.

Я устраиваюсь на кожаном барном стуле между Невидимыми и начинаю наблюдать за тем, как явно нетрезвый бармен в грязном и мятом смокинге, в котором, похоже, он и спал, смешивает худший мартини из всех, что я когда-либо видела.

Сейчас в клубах словом «мартини» называют что попало, а бармен, без всяких сомнений, проходил обучение только в школе жизни. Он должен стыдиться. Я роюсь в сумочке, забрасываю в рот аспирин и жую его, чтобы изгнать остатки головной боли.

Бэрронс ушел в Зеркала вдогонку за остальными Восемью — искать Дэни. Я была рада, что он там, а не блуждает по городу без меня. Хоть моя внутренняя антенна до сих пор не уловила ни шороха, Принцесса явно вскоре где-нибудь да объявится. Но уж точно не на Бэрронсе.

Танцор говорит, что Дэни нужна нам как никогда. Это она вычислила, что именно делает Король Белого Инея, и Танцор надеялся, что в объединении их умственных усилий и кроется ключ, способный заново запереть двери, открывающиеся в наш мир через зияющие черные дыры.

Если это вообще реально.

Согласно физике мы ищем несуществующее, но с тех пор, как между мирами Фей и людей рухнули стены, законы человеческой физики больше не действуют. Интересно, фрагменты мира Фей, которые я называла МФП, как-то связаны с появлением черных дыр? Границы нашего мира уже давно разнесло, превратив непонятно во что и создав нестабильную среду, в которой что угодно могло идти и шло не так, как это случилось миллионы лет назад в древнем Холле Всех Дней и с Зеркалами. Странно, что мы не предвидели чего-то подобного.

Я жую оливку, чтобы избавиться от привкуса аспирина во рту.

— Эй, ты не заказывала выпивку! Не лезь в мой поднос с закусками! — злобно рявкает бармен. Язык у него слегка заплетается.

Я вглядываюсь в свое отражение в зеркале за баром. Вот она я: светлые волосы, голубые глаза, безупречные белые зубы (спасибо маме с папой и брекетам!), красивый рот с пухлой нижней губой, чистая кожа. Я считаю, что я красотка.

— А вы, парни, — срывается бармен на моих гулей, и я думаю: «Удачи, приятель», — либо заказывайте, либо валите с моих стульев!

— Последние десять минут ты таскаешь из банки вишни для коктейлей, — говорю я ему. — И уже половину из них сожрал. Так что заткнись.

Люди в Дублине голодают, а в «Честерсе» есть вишенки для коктейлей.

Бармен показывает мне средние пальцы на обеих руках и вертит ими, усиливая эффект.

Я разворачиваюсь на стуле, чтобы его не видеть, и вновь погружаюсь в размышления. Город, который я люблю, наконец-то возрождается к жизни, а мои личные проблемы никуда не делись, но кажутся более терпимыми — по крайней мере не настолько срочными, как наши новообретенные глобальные беды.

Мой темный компаньон пытается воспользоваться моментом.

«Прочти меня, открой меня, у меня есть ответы на все твои вопросы, — лжет Книга. — Я покажу тебе, как исцелить этот мир».

И снова песня на ту же тему. Я не верю в то, что Король Невидимых сбросил в свою книгу черной магии хоть кроху знаний о том, как штопать дырки в мирах. Еще одна фальшивая морковка на конце очередной палки из бесконечного запаса «Синсар Дабх».

К тому же Королю плевать на спасение этого мира. Он просто уйдет отсюда и найдет себе другой. И еще один. И так до бесконечности. Я не забыла слов Книги: «Может ли созидание быть без разрушения? Деревни умирают. Растут города. Люди умирают. Жизнь рвется из земли на их могилах. Разве не каждый акт разрушения с течением времени становится созиданием?»

Все наши тревоги по поводу восстановления, разделения округов, возобновления курсирования валюты кажутся теперь не важными, но Риодан настаивает на продолжении. Бэрронс соглашается, что мы не только должны поддерживать иллюзию нормальности, но и скрывать от населения опасность, которой подвергся наш мир. Оба заявляли, что, если люди узнают о возможном конце света, хеллоуинские беспорядки начнутся снова.

Ну да. Политики — это мы.

Я серьезно сомневаюсь в том, что мы сумеем долго скрывать правду. Пусть даже дыры пока что слишком маленькие и не привлекают внимания, с течением времени они увеличатся. Люди начнут их видеть, начнут прикасаться к ним, начнут исчезать.

Я почти ожидала, что Бэрронс и Риодан скажут: «Пошло оно все! Пакуй чемоданы, мы уходим». Они бессмертны, а миров бесчисленное множество. Ничто не мешает им перестать возиться с обозом и рвануть вперед, в бесконечный и неизведанный Дикий Запад вселенной.

И все же они остались, чему я рада, потому что ни за что не откажусь от своего мира. За него мы сражались с начала времен, с тех пор, как Феи впервые прибыли на нашу планету и начали тут гадить. Земля принадлежит нам. Я не позволю ее забрать. И не позволю уничтожить.

Не в мою смену.

Жаль только, что я понятия не имею о том, чем собираюсь подкреплять свою смелую позицию. Но я уже бывала в невозможных ситуациях и выбиралась из них.

Мой мозг переваривает то, что я только что наблюдала. А я никак не могу отвести взгляд от жалкой пародии на бармена, к которому, сама того не осознавая, в определенный момент поворачиваюсь.

— Да бога ради, ты же только что испортил коктейль! Кто учил тебя так наливать?

— Пошла ты. Это не твой бар.

Я встаю и быстро обхожу стойку. Моя стая шелестит у меня за спиной.

— Теперь мой. Выметайся. Я заступаю на смену.

Я больше не позволю ему поганить мою профессию. Бармен только что подал дымный мартини, который так хорошо начинался с джина и односолодового виски, — а потом этот идиот забыл, что делает, и добавил вермут, а, чтобы посолить рану, еще и оливку с перцем, не разрезав ее, вместо завитка лимонной цедры. Желтый был любимым цветом Алины, и я потратила немало времени, практикуясь делать самые лучшие завитки, настоящие оригами из лимонной кожицы. Мои губы морщатся от сочувствия к седоволосому джентльмену, который это потягивает. Неудивительно, что мир уже не знает, что такое мартини.

— Да что ты о себе возомнила? — пьяно рычит бармен с осоловевшими глазами. — Это мой бар. Так что усаживайся обратно на стул и заказывай что-то или вали, потаскуха! И этих чертей вонючих с собой забирай!

Мой взгляд заволакивает красным. Я не стану пить то, что он наливает. И я ненавижу слово на «п». Не знаю почему. Просто такая реакция. Похоже, у меня есть собственный горизонт событий: бездействие, тревога и фрустрация поглотили мое терпение, всосали его в черную дыру, из которой оно может никогда не вернуться.

Я шагаю прямо на бармена и бью его кулаком в лицо.

Не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы убрать с дороги.

Его нос плещет красным…

«ДА, КРОВЬ, ДА! — взрывается во мне Книга. — Убей его, этот бесполезный кусок человеческого мусора! Забери себе бар, забери себе клуб, и мы К’ВРАКНЕМ ИХ ВСЕХ!»

Я шарю в памяти в поисках своего выступления в седьмом классе — где я его оставила? Я помню, что мне было одиннадцать. Тогда я была счастлива и мир был гораздо проще. Или мне так казалось.

«Кроваво-красный, как кровь Мика О’Лири, человека, которого ты РАЗОРВАЛА на части своими же голыми руками, а потом ЖЕВАЛА…»

На секунду я теряю равновесие. Слово «жевала» выбивает меня из колеи, и вместо того, чтобы сосредоточиться, я могу думать только об одном: была ли у меня кровь во рту. Я принимаюсь за декламацию первого, что приходит мне на ум:

Бармен хватается за нос и глазеет на меня так, словно у меня три головы. Я бросаю ему грязное барное полотенце, которым он протирал чистые бокалы. Ну, настолько чистые, насколько это возможно, учитывая то, что вода в раковине за баром отвратительно черная под слабенькой серой мыльной пеной. Я понимаю, что продолжаю декламировать стихи, и обрываю себя на середине двенадцатой строфы.

— Да ты с качелей рухнула!

— Ты даже не представляешь, с какой высоты. У меня больше нет качелей. У меня нет даже чертового крыльца, чтобы их повесить. И точно нет ни вентиляторов под потолком, ни цветущих магнолий над пропавшим сиденьем.

Боже, как я иногда скучаю по дому на Юге! Солнечный день. Купальник в горошек, плавательный бассейн. Однажды я вернусь в Ашфорд. Я буду ходить по улицам и притворяться нормальной. Хотя бы день или два.

— Я снова тебя ударю. Так что вали.

Я тесню бармена всем телом, заставляя его пятиться через мою толпу Невидимых, прочь из милого бара, которым, как я вдруг понимаю, я действительно хочу заняться.

Это будет как в прежние времена и принесет мне покой. Снова вернет меня к настоящей Мак Лейн.

— Я боссу скажу, стерва бешеная!

— Обязательно скажи. И еще скажи, что меня зовут Мак, когда будешь с ним говорить. Посмотришь, что будет дальше. А теперь выметайся. И не возвращайся.

Я оборачиваюсь к джентльмену, который совершенно не впечатлен нашим странным столкновением — это же «Честерс» — и в данный момент изучает свой отвратительный мартини, словно пытаясь решить, что с ним не так. Я забираю у него стакан. Даже стакан выбран неправильно.

— Дымный мартини?

Мужчина кивает.

— Один момент.

Я спускаю из раковины грязную воду, нахожу под баром чистые полотенца, мою руки, хватаю охлажденный бокал и смешиваю дымный мартини в идеальных пропорциях. Я так привыкла справляться со своими призраками, что беспрепятственно скольжу среди них.

Мужчина пробует напиток, одобрительно улыбается, и почва под моими ногами снова становится твердой. Вот так. Знакомая рутина — бальзам на израненную душу.

Я начинаю переставлять бутылки на полках, располагая их в нужном порядке, и мурлычу себе под нос.

Внутри меня с глухим стуком закрывается книга. На некоторое время. Похоже, я выяснила еще один способ временно ее заткнуть: стихи и работа бармена. Кто бы мог подумать? Но я ищу не пластыри для своей раны. Мне нужен хирург, который проведет операцию, оставив глубокий разрез в том месте, где когда-то обитало нечто мерзкое. А затем появится шрам, чтобы каждый день напоминать мне о том, что все закончилось и я выжила.

Для этого мне нужен полубезумный Король. А застряв в этом месте, я никак не продвинусь в поисках нужного мне заклинания.

— Привет, Мак, — говорит Джо, опускаясь на барный стул. — Что это за толпа Невидимых вместе с тобой за баром?

— Не спрашивай. Даже не начинай.

Она пожимает плечами.

— Ты давно видела Дэни?

Этот вопрос становится колом в моем сердце. Еще немного, и однажды я просто сорвусь: «Да, и это я та сволочь, что загнала ее в Холл Всех Дней, так что распни меня и избавь от страданий».

Но сейчас я даю стандартный уклончивый ответ.

— А Кэт?

— Не видела уже несколько дней.

У Джо шапочка коротких темных волос с блестящими белыми и желтыми подкрашенными прядями. Лицо тонкое. И бледное. А глаза покраснели от слез. Я качаю головой и думаю, стоит ли говорить что-нибудь о том, что я видела этим утром.

Мозг забраковывает эту идею. Рот произносит:

— Я видела, что ты сделала сегодня утром, — подтверждая мои подозрения, что дорога между мозгом и языком не лучше шоссе вокруг Атланты, где тянутся бесконечные и опасные дорожные работы.

— Что ты имеешь в виду? — настороженно спрашивает Джо.

— Риодан кивнул, а ты отвернулась. Ты его бросила.

Она резко втягивает воздух, на миг задерживает дыхание, а потом произносит:

— Ты, наверное, считаешь меня сумасшедшей.

— Нет, — говорю я. — Я считаю тебя красивой, умной, талантливой, и еще считаю, что ты заслуживаешь быть с мужчиной, способным чувствовать не только с помощью определенного óргана.

Джо моргает и изумленно смотрит на меня, а меня это злит, потому что кому как не ей знать правду о себе.

— Я с самого начала осознавала, какой он, Мак, — устало произносит Джо. — И что происходит между нами. Но у него такой… Я никогда раньше такого не чувствовала… И я захотела ему поверить, хоть и знала, что это бесполезно. Я начала внушать себе всякую ложь. Поэтому и сделала первый шаг: спасти я могу только собственную гордость.

— Но от этого не становится легче, да? — сочувственно говорю я.

Я чувствую, как расцветают мои прежние навыки: я наливаю, слушаю, отбиваю у человека охоту забыться в опьянении и постепенно подталкиваю его к тому, что действительно может ему помочь, может изменить его жизнь, встряхнуть в хорошем смысле слова.

— Я не уверена, что мне хватит сил, чтобы не броситься к нему, Мак. Я собираюсь оставить эту работу. Не могу я каждый день его видеть. Ты же знаешь, какие они. Пусть сегодня утром Риодан не пригласил никого подняться по лестнице, но он сделает это. И я хотела спросить у Кэт, нельзя ли мне вернуться в аббатство.

— Знаешь лучший способ забыть мужчину?

— Фронтальная лоботомия?

Я фыркаю, вспоминая песню, которая раньше играла в «Кирпичном», там была строчка «а я бы лучше посидел с бутылкой, чем двинул на фронтальную лоботомию».

— Нет. С двумя мужчинами.

Джо улыбается, но улыбка быстро блекнет.

— Боюсь, мне понадобятся десять мужчин, чтобы вычистить из головы этого одного.

— Или, возможно, — говорю я, — один, но потрясающий.

Изумительный секс — как наркотик, он вызывает привыкание и полностью тобой овладевает. Я знаю это по собственному опыту.

— Звучит так, словно у тебя есть кто-то на примете. Но я совершенно не в настроении, Мак. Кто угодно поблекнет в сравнении с ним.

— А может, и нет. — Я наклоняюсь над стойкой и шепчу кое-что ей на ухо.

Когда Джо уходит с задумчивым выражением лица, я думаю о зерне, которое упало в почву, и надеюсь, что оно принесет здоровые плоды. Я почти уверена, что принесет. Я думаю, что именно это ей и нужно, чтобы укрепить сердце, очистить тело от жажды прикосновений мужчины, которого, как мы обе знаем, она никогда не сможет удержать.

К тому же есть вероятность, что это разозлит Риодана, учитывая его развитое чувство собственничества, а значит, еще больше ослабит боль в раненом сердце Джо.

Бог свидетель, тот, на кого я ей указала, будет не против.

Я улыбаюсь, выстраиваю на стойке несколько бутылок и тренируюсь наливать быстро и с выдумкой. Посетители любят хорошее шоу.

Когда я поднимаю взгляд, чтобы поприветствовать новых клиентов, я резко втягиваю воздух и таращусь мимо них, в шоке от увиденного, не в силах осознать свою внезапную удачу. Стоит только упомянуть о высоких, темных и совершенно неожиданных…

Время словно останавливается, все вокруг меня замирает, очередь клиентов уходит на периферию, оставляя только одного: Парня с Мечтательными Глазами, который с довольным выражением лица смотрит, как я жонглирую бутылками, отчего вспоминается, как я глазела на такое же шоу в его исполнении.

Он чуть склоняет голову, сияя глазами. Отличная работа.

Король Невидимых вернулся в город и натянул одну из своих старых масок!

Мы месяцами копались в древних книгах и свитках, пытаясь найти заклятие, которым можно было бы его призвать, а столь необходимый мне хирург вдруг взял и возник ниоткуда! Тот самый, кто невесомыми пальцами создает и уничтожает миры, и наверняка может извлечь из меня эту безбрежную грязную тьму!

Я и не думала, что он когда-нибудь вернется по собственной воле, раз уж он удалился куда-то со своей фавориткой — восстанавливать ее память и возвращать ее любовь.

Облегчение затапливает меня изнутри. Я могу вернуть себе свою жизнь, а вдобавок могу избавиться от вонючих Невидимых. Могу пойти к Королеве за Песнью… Я быстро обрываю эту мысль и прячу ее под замок. Я перепрыгиваю через стойку, разметав бокалы и сбив со стульев посетителей, но к тому времени, как мои ноги касаются пола, Парень с Мечтательными Глазами уже исчез.

То, как прошел следующий день, точнее всего можно описать словами «мирно и с новой надеждой». Даже в окружении свойственного «Честерсу» буйства моя внутренняя книга хранит молчание. Я не знаю, вид ли Короля отчего-то заставил ее заткнуться или привычная рутина сделала меня сильнее, а может, Книга считает, что я окончательно застряла в сточной канаве жизни, которой является «Честерс», и уверена, что мое поражение — лишь вопрос времени.

Я занимаюсь баром в окружении своего Невидимого ковена, высматриваю различные формы Короля, выискиваю Принцесс и жду возвращения Бэрронса, желательно с Дэни на буксире. Мне не терпится рассказать ему, что Король вернулся и мы можем больше не тратить время на Зеркала.

Раньше, когда правитель Темных Фей интересовался Дублином, его разнообразные воплощения обычно являлись в клуб. Король Невидимых слишком огромен, чтобы ходить среди людей в одном-единственном теле. Он вынужден разделять себя на нескольких носителей, и когда он это делает, все воспринимают его по-разному. Я видела молодого красивого парня с изумительными глазами, Бэрронс — хрупкого старика, Кристиан — пародию на Моргана Фримена, Джо — миловидную француженку. И теперь лишь вопрос времени, когда мы увидим Короля снова, или когда я услышу, что кто-нибудь видел МакКейба, или наткнусь на старого газетчика. И в следующий раз я буду действовать быстрее, потому что уже не застыну в глупом ступоре, удивленная его неожиданным возвращением.

Мысль о том, что мне придется жить в разладе с собой, каждый день подвергаться соблазну прибегнуть к силе, использовать которую я не могу, мучиться мыслями о том, к чему мой внутренний монстр способен меня принудить, если я не буду стопроцентно внимательна каждую секунду своего времени, невыносима.

«Нельзя опустошить свое существо», — сказал однажды Король.

Но эта копия Книги — не мое существо. А его.

И будь я проклята, если оставлю ее в себе.

По крайней мере теперь я могу не размышлять над рискованным планом Б. Король однажды уже являлся в Дублин из-за того, что Книга сбежала. И мне казалось логичным, что если Круус вырвется из заточения, Король вернется, чтобы его заморозить, и я смогу потребовать у него освободить меня. К несчастью, я не уверена в том, что Король а) вернется, б) не пошлет нас с нашими проблемами на фиг. Его приоритеты лежат среди звезд и бесконечности, а не среди коротких моментов незначительной человеческой жизни. А нам придется иметь дело с выпущенным Круусом.

Сомнительный план.

Мурлыча себе под нос, я заканчиваю полировать стойку. Сейчас одиннадцать утра, и я только что открыла свой клуб. Сияют отмытые до скрипа бокалы. Лед приготовлен, стаканы охлаждены, запасы добавок пополнены, запас алкоголя тоже. Я нагибаюсь и ныряю в холодильник за лимонами, чтобы начать делать завитки, и тут слышу за спиной глубокий баритон:

— Лафройг[41]. Без льда.

Шотландский акцент. Я уже слышала этот голос. Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с глазами, изумительно похожими на глаза Кристиана до того, как он начал превращаться в Невидимого. Глазами бесстрастными и внимательными, золотыми, как у гепарда. И все та же легкая щетина, точеные черты, чудесная смуглая кожа. От этого человека исходит ощущение мощной силы.

Это дядюшка Кристиана, Келтар, которого они зовут «Одержимый». Когда-то он открыл себя тринадцати древним темным друидам и никак не мог изгнать их.

Этой проблеме я могу посочувствовать как никто.

В последний раз я видела его в ту ночь, когда мы собрались похоронить «Синсар Дабх» под аббатством. Он был там со своим близнецом, Драстеном, друидом, который погиб в огне, но каким-то образом вернулся к жизни и, по слухам, обладает невероятной непоколебимостью; и еще одним дядюшкой Кристиана, Кейоном, который тысячу лет провел заключенным в Зеркало; и отцом Кристиана, который также являлся друидом Светлых Фей. В общем, проблемная семейка.

— Дэйгис, верно?

— Айе. — Он подхватывает ладонью стакан, который я послала ему по стойке, и делает глоток. — Что это за толпа Невидимых вместе с тобой за стойкой, красавица?

Еще один вопрос, от которого меня уже тошнит. Я слышу его сотню раз за день, хоть раз, но от каждого, кто садится на стул и заказывает выпивку, и в течение дня еще полдюжины раз от тех, кто реально напился. Я слышала все возможные варианты всех возможных шуток, до которых могли додуматься их пропитые и сексуально озабоченные мозги.

— Это призраки, — говорю я. — Всех Невидимых, которых я убила. Они меня преследуют.

Я выяснила, что после подобного ответа люди обычно затыкаются. Дэйгис совершенно не выглядит удивленным; впрочем, с чего бы ему удивляться? Своими призраками он одержим изнутри.

— Где тот ублюдок, что владеет клубом?

— Где-то поблизости. А ты здесь, потому что нашел Кристиана? — с надеждой спрашиваю я.

— Нэй. Мы постоянно призывали Королеву, чтобы просить ее помощи, но она не ответила ни на один из наших ритуалов.

Мне интересно, нет ли в их бесчисленных записях и архивах заклятия, которым можно было бы призвать Короля. Хотя мне оно, кажется, пока не нужно. Я откладываю эту мысль на потом, зная, что подобный вопрос лишь откроет очередную банку с проблемами и еще больше пронзительных келтарских глаз уставится в мою сторону.

— Теперь, когда Договор расторгнут, мы лишились влияния в мире Фей. Кристиан исчез без следа. Единственное, в чем мы уверены — его больше нет в Ирландии. Мы всю страну перерыли, пытаясь его найти.

— А вы не можете выследить вместо него Алую Каргу?

— У нас нет того, чего требует это заклятие. Нам нужна либо плоть, либо кость, либо хотя бы потроха с ее платья.

— Ее тоже в последнее время не видели?

— Невидимые Принцы утверждают, что Алая Карга пыталась пленить их вскоре после того, как забрала Кристиана, но с тех пор они объединили силы и ее никто больше не видел. — Дэйгис потирает щетину на подбородке. — Все случилось не так, как я предполагал. Я искал не те знаки.

Я собираюсь спросить, о чем он, но в это время Риодан опускается на стул рядом с Дэйгисом.

— Келтар. Слышал, ты меня искал.

Иными словами: сидел в своем кабинете наверху, наблюдал за бесконечными камерами, подслушивал. Странно, что Риодан вообще спустился. Похоже, он достаточно уважает горца и относится к нему лучше, чем к остальным: иными словами, признает его наличие в мире и готов снизойти до выполнения запроса. Интересно.

Дэйгис с тем же спокойствием отвечает:

— Слышал, что ты встречался со Светлым Принцем, вел переговоры. Теперь ты призовешь его для нас.

Риодан отвечает веселым взглядом:

— Да неужели.

— Айе.

— Подумай еще раз.

— Что тебе нужно от Р’йана? — спрашиваю я у Дэйгиса.

— Он умеет перемещаться и в данный момент контролирует всех Светлых. Я хочу, чтобы он отправил тех, кто умеет телепортироваться, на поиски Алой Карги.

— А ты не мог бы отправить и нескольких своих людей? — быстро говорю я Риодану. — Если бы в ту ночь Кристиан не отвлек Каргу и она продолжала убивать, кто знает, чем бы это закончилось. Мы в долгу перед ним, Риодан. Все мы. И мы не можем бросить его умирать жуткой смертью снова и снова.

— Это дает занятие Алой Карге и делает ее не моей проблемой, — говорит Риодан.

Мне стоило бы понять, что пытаться вызвать у него сострадание бесполезно. Поэтому следующий заход я делаю с расчетом на логику.

— Если мы не спасем Кристиана от Карги, то, сбежав от нее, он доставит тебе, да и нам всем, немало проблем. Кристиан был достаточно разумен, чтобы пожертвовать собой. Если оставить его в руках Карги, эта разумность исчезнет.

Риодан пожимает плечами:

— Если он вернется, мы просто его убьем. Кристиан ничем не отличается от других Невидимых Принцев. Раз он не приносит пользы, от него надлежит избавиться.

— Ни один Невидимый Принц, кроме него, не пожертвовал бы собой, — огрызаюсь я.

— Он Келтар, и в этом главное отличие, — замечает Дэйгис и тихо роняет бомбу: — В обмен на твою помощь мы поможем отобрать аббатство у тех, кто его захватил.

— Что?! — Я почти кричу. — Кто-то захватил аббатство?

Я смотрю на Риодана, и мои руки сжимаются в кулаки. Он знал! И ничего мне не сказал.

— Когда ты это выяснил? — спрашиваю я. — И почему не сообщил мне? Ты же помнишь, что под ним находится, верно?

— Я справлюсь с этим, когда вернутся остальные. И не поднимай эту тему в «Честерсе».

Я стискиваю зубы. Поверить не могу в то, что только что это сказала. Нашла где разоряться. Нет, я не произнесла вслух, что именно скрыто под аббатством, но я сказала достаточно для того, чтобы любопытный свидетель отправился это выяснять.

— Трое уже встретили свою смерть, — напоминает Дэйгис. — И чем дольше ты тянешь, тем больше могил появится.

Нет, если мне будет что сказать по этому поводу, а я могу написать целую диссертацию. Я срываю фартук и начинаю закрывать бар. Я дрожу, боясь получить ответ на свой вопрос. Все хорошие перевороты начинаются с избавления от предыдущего лидера.

— Кэт в порядке?

— Уверен, что да. Она боец, — говорит Риодан.

Я таращусь на него. Обо мне он ни разу так хорошо не отзывался. Дэйгис допивает виски и отправляет мне стакан для новой порции.

— Я не знаю имен убитых. Во время боя за то, чтобы владеть этим местом, сбежала ши-видящая. Мы нашли ее серьезно раненную на пути в Дублин. Драстен отвез ее в госпиталь в Дублинский замок. Ваш инспектор Джайн сказал, что согласен дать Хранителей в помощь, если ши-видящие в обмен отдадут копье или меч его группам. Навсегда.

Я захлопываю крышки на банках с добавками и отправляю их в холодильник. Обойдется.

— Что случилось, Риодан? Предполагалось, что ты защитишь периметр аббатства более мощными чарами. Это было частью наших переговоров.

— Мои люди были заняты, если ты вдруг забыла. К тому же ты просила нас добавить барьеры против Фей. Не против людей.

— Аббатство захватили люди? — Час от часу не легче. — Кто?

— Новые ши-видящие говорят, что теперь это их дом.

Я суживаю глаза и рычу. Ши-видящие пришли в наш город и отняли наш дом? Я обещала Кэт, что мы этого не допустим. Я обещала ей, что мы защитим аббатство. Мы местная команда. Никто не заберет наш стадион.

— Сколько их там? Какое у них оружие? Как они захватили аббатство? Кэт дала им отпор?

— Если Кэт — это та, что была главной в памятную ночь, это многое объясняет, — отвечает Дэйгис. — Женщина, которую мы нашли, сказала, что их грандмистрисс отсутствует почти неделю и кто-то из ее же группы, некая Марджери, пригласила новых ши-видящих внутрь.

Почти неделю? Это означает, что Кэт пропала на следующий день после нашего собрания!

— Ты ее видел? — спрашиваю я у Риодана.

— Можно подумать, что она наносит мне визиты, — произносит он. — Мы же говорим о Катарине.

— Бар закрыт! — бросаю я парню, который собирается усесться у стойки.

Он смотрит на Риодана и Дэйгиса.

— Они же сидят.

— Я сказала «закрыто».

— Налей мне выпить, сучка. У нас свободный мир. — Он забрасывает ногу на стул.

Риодан бьет кулаком назад и наискосок и попадает парню в лицо, не глядя на него и не отвлекаясь от разговора. Парень падает с барного стула на пол.

— Предположим, я устрою эту встречу и Келтары помогут восстановить контроль над аббатством независимо от результата.

— В отличие от тебя мы люди слова! — рычит Дэйгис. — В отличие от тебя мы люди!

— Люди смертны…

Риодан не добавляет, да ему и не нужно это делать — конец фразы повисает в воздухе: мы — нет.

Парень, которого он ударил, с трудом поднимается с пола, смотрит на нас, как на сумасшедших, и пятится обратно в толпу.

Я обращаюсь к Дэйгису:

— Встреча с Р’йаном состоится после освобождения аббатства.

— Она состоится раньше или не состоится вообще, — бесстрастно отвечает он.

— Но могут погибнуть другие ши-видящие! — с жаром говорю я.

— Айе. Один раз. Кристиан каждый день погибает снова и снова. — Акцент горца становится сильнее. — Кто знает, возможно, он умер уже сотню раз. Ты представляешь, что может случиться с человеком?

Я вздрагиваю. Да. Это слишком похоже на страдания сына Бэрронса. Регенерировать только для того, чтобы каждый раз снова быть убитым. Это превратило маленького мальчика в животное, завело его в дебри безумия, из которых не было возврата. Неужели то же произойдет с Кристианом, если уже не произошло, пока мы тут беседуем, учитывая то, что он изначально был не в себе? У него не было передышки с тех самых пор, как я приехала в Дублин: Кристиана на несколько лет зашвырнуло в Зеркала из-за ошибочного ритуала, я накормила его мясом Невидимого, обрекая на отчаянную битву с тем, в кого он превращается, а теперь шотландец стал узником монстра, вырывающего его внутренности всякий раз, как он исцелится.

— Разум Кристиана хрупок. Тело — нет. Это опасный, смертоносный дисбаланс, который может привести к ужасным последствиям.

Да уж, определенно.

Я говорю Риодану:

— Призови Дэйгису Принца, иначе я отправлюсь обратно в книжный магазин и оставлю тебя наедине с Невидимыми Принцессами. Бэрронс в Фейри, так что защищаю я только тебя.

Дэйгису я говорю:

— Готовь свой клан к бою.

— О МакКайла, это не то, к чему Келтаров нужно готовить. Мы рождены для боя.

— Кажется, ты пропустила местечко, — говорю я роскошной блондинке, которая моет мой óрган.

Я же при-йа, я не могу помыться сам. Поэтому они протирают меня влажными губками — их «ликером» я покрыт реально с головы до пальцев ног. Блондинки меня кормят, спят со мной, моют меня. Напоминает старые добрые времена, когда мужчина защищал женщин своей дубиной, а они в ответ о нем заботились.

Прошлая неделя была одной из лучших в моей жизни — ну, за последний век так точно, — настоящая секс-вечеринка 24/7, в комнате постоянно от пяти до десяти женщин, единственная цель которых — утолить мои многочисленные потребности. И все блондинки, и все с шикарными сиськами, и все страстные, как дьяволицы. Жизнь хороша! Это даже лучше, чем Вудсток.

Вначале я притворялся совершенно безмозглым, неспособным разговаривать, но это быстро надоедает. Не разговаривая, ты не сможешь сказать женщине, чего хочешь, не сможешь спросить, чего хочет она, хоть с выяснением этого у меня никогда не было проблем. Наблюдаешь за их лицами, слушаешь звуки, которые они издают. Всхлипывают они или делают резкий вздох, который переходит в офигительное хриплое мурлыканье? Рычат и превращают классный секс в еще более классную драку? В последнее время у женщин до фига фрустрации, которую они выпускают в постели, когда знают, что рядом с ними достаточно большой и сильный мужчина, чтобы с этим справиться. А если они из тех, кто старается вообще не издать ни звука, кто делает вид, будто он крепкий орешек? Значит, они машут здоровенной красной тряпкой перед носом у моего быка. Когда я с такими заканчиваю, они вопят так, как никому другому и не снилось. А особенно мне нравятся те, что шипят, как кошки, когда я жестко имею их сзади, и трутся об меня, возбужденные, страстные, дикие.

Черт, я обожаю женщин.

Только одна особенность, похоже, универсальна для всех: после хорошего жесткого секса большинство из них любят лежать и наслаждаться тем, как мужчина уделяет им внимание, гладит их с головы до ног, лижет, ласкает, рассказывает им, какие они красивые, заставляет испытывать оргазм снова и снова, особенно когда у них связаны руки, хотя не то чтобы мне нравилось это скучное садо-мазо. Мне нравится осознавать, что женщина в моей постели хочет назвать меня господином. С другой стороны, мне действительно нравятся цепи. Есть что-то особое в тяжелых звеньях на мягкой шелковой коже, и оно говорит мне, что я могу не спеша наслаждаться всем, чем захочу. Испытывать сексуальные границы.

— А там еще одно липкое местечко.

Я указываю на свой пах, туда, где осталась растертая капелька меда. Блондинка слизывает ее с кошачьим изяществом. И начинает… Господи.

Как только я понял, что босс поверил в мою игру и не собирается меня проверять, я перестал так тщательно притворяться при-йа. Согласно обещанию, которое я дал Мак, у меня есть еще неделя этого счастья, а потом я вернусь к норме.

Так что я собираюсь взять от отпуска по максимуму. А потом найду и убью Невидимую сучку, обладающую какой-то странной магией, которая на мне почти что сработала.

Превратить меня в при-йа? Мой секс-движок уже некуда разгонять. Он и так пашет на полную.

А, чтоб меня, у этой блондинки такой язычок, что им можно до блеска начистить медные трубы! Я хватаю ее голову и притягиваю к себе, чтобы сцеловывать мед с ее рта. А когда перекатываюсь поверх нее, сжатый со всех сторон обнаженными распаленными женщинами, и собираюсь войти в нее, слышу высокомерное женское:

— Убирайтесь отсюда. Вы все.

Какого черта? Я даже не слышал, чтобы открылась дверь. Босс меня вычислил? Мак сдала меня ему?

Я игнорирую происходящее. Из этой постели им придется вытаскивать меня силой.

— Вы знаете, что я девушка Риодана. Знаете, что он ко мне прислушивается. Хотите сохранить свою работу?

Я застываю на полпути в даму. Это Джо. Какого черта она тут делает?

Женщина в моих объятиях неохотно, с сердитым звуком пытается вывернуться. Я со стоном не позволяю ей этого сделать.

— Те, кто через пять секунд останется в постели с Лором, будут уволены.

Пусто становится уже через две секунды. Ни одна из этих женщин не желает терять столь ценные ресурсы, как место работы, еда и убежище. Не в нынешние времена. Даже ради моего славного óргана.

Я вздыхаю и издаю очередной стремный стон. Ну не умею я стонать. Я, мать его, реву. Трудное это дело — быть при-йа.

Перекатываюсь на бок, демонстрирую Джо свой зад, надеясь, что она просто скажет то, что собиралась сказать, и уйдет, прислав моих крошек обратно.

Я пытаюсь издать жалобный всхлип, но выходит звук, слишком характерный для меня: злое, сексуально неудовлетворенное хрюканье. Мой óрган был готов, он уже почти нашел свой милый дом, и тут его сослали в картонную коробку под мостом, где ему холодно и одиноко. Он набух и болезненно зажался между кроватью и моим бедром.

Предполагается, что я секс-раб, поэтому я не могу перекатиться и спросить Джо, какого черта она тут делает.

Я слышу шуршащий звук и чувствую, как она опускается на кровать рядом со мной.

А потом до меня доносится звук капающей воды — Джо отжимает мочалку над тазиком, — и я думаю: какого черта, Джо что, собралась закончить умывание, которое устраивали мне блондинки?

Когда она кладет руку мне на спину, я вздрагиваю. Это же Джо. Она принадлежит Риодану. Я не трогаю собственность босса. Никто ее не трогает. Это было бы почти так же глупо, как злить Бэрронса.

— Мак сказала мне, что ты при-йа, — произносит Джо. — Она говорит, что не помнит ничего о том времени. Все слилось в размытую пелену секса.

Я тут же ощетиниваюсь: Джо решила изменить боссу? Женщины не изменяют Риодану. Ерунда какая, они никому из нас не изменяют. От лучших не отказываются.

Джо проводит рукой по моей спине, по ягодицам. Я напрягаюсь, но не шевелюсь. Думаю.

— Господи, ты прекрасен, — тихо говорит она.

Так, стоп, я же должен застонать. Я пытаюсь это сделать, но получается очередное злобное хрюканье. Вот дерьмо!

— А мне нужна размытая пелена секса, — продолжает Джо.

А кому она не нужна? Мой óрган снова твердеет. А ведь она даже не в моем вкусе. Джо маленькая брюнетка с огромными глазами и тонким лицом. Самое то, от чего я стараюсь держаться подальше.

Но я, предположительно, при-йа.

Я вздыхаю. Похоже, моя игра закончится раньше, чем я планировал. Я хмыкаю с нескрываемым раздражением и перекатываюсь, чтобы взглянуть на нее и посоветовать: тащи свою задницу обратно к боссу, и мы дружно об этом забудем. Мой óрган стремится в небеса, выражая твердое несогласие.

Я захлопываю рот, думая: о нет, нет, нет, нет, не делай этого, милая, что угодно, только не это. А Джо смотрит на меня огромными прекрасными глазами. Полными слез.

— Ты ведь на самом деле не здесь, верно?

Она вглядывается в мое лицо, и я тут же заставляю свои глаза тупо стекленеть. Я делал это уже много дней, это стало моей второй натурой. Джо смотрит на мой óрган, и я пытаюсь уложить его силой воли, но это нифига не помогает. Он у меня зверь простой. Видит женщину. Делает стойку.

— Потому что я бы не решилась, если бы думала, что ты это запомнишь. Просто я только что порвала с Риоданом…

Ох ты ж черт.

— …хотя это и нельзя назвать разрывом, потому что я с самого начала знала: мы с ним не по-настоящему вместе…

Иногда босс реально меня бесит. У нас правило: не продолжать отношения с женщиной дольше нескольких недель. Человеческие женщины влюбляются. Природа у них такая. Так что нужно с самого начала очень четко разъяснить им, что это не навсегда, а Риодан совершал глупости, например иногда обнимал Джо, и дело в том, что я с самого начала знал: он делает это, чтобы лучше следить за Дэни, потому как все мы большей частью делали что угодно, чтобы присматривать за этой мелочью. Мы наблюдали за ней годами, не позволяя ей погибнуть, давая шанс вырасти. Это было непросто, потому что Дэни тот еще подарочек, и всем нам было интересно, в какую женщину она однажды вырастет. Тут ничего не поделаешь. Когда живешь так долго, как мы, то однажды обнаруживаешь себя в постели с женщиной, чье рождение ты наблюдал. Это странно и в то же время естественно. Я знаю, что нам нужно защищать своих всеми возможными способами, вот только когда ты у всех вызываешь привыкание, нужно следить, кого и как близко ты к себе подпускаешь. И не показывать кое-чего. По крайней мере людям.

— Я с самого начала знала, что Риодан всего лишь приглядывает за Дэни и аббатством, — удивляет меня Джо. — И поначалу делала то же самое: приглядывала за вами, пыталась выведать ваши секреты, выяснить, друзья вы или враги. Во всяком случае, так я себе говорила. Кэт нужен был свой человек в «Честерсе», и когда она попросила меня об услуге, я почувствовала себя избранной. А когда он захотел увидеть меня в своей постели, я размышляла не дольше минуты. Я ни за что бы не позволила себе упустить такой шанс. Отличный секс вдобавок к работе шпиона? Я казалась себе женской версией Джеймса Бонда.

Джо тихо, печально смеется, и этот смех заканчивается всхлипом.

— Мне не досталось ши-видящего таланта, как другим. У меня нет суперсилы. Только проклятая цепкая память, которая даже не работает, потому что я запоминаю все, что видела, и в итоге у меня в голове столько бесполезной породы, что я могу просто не докопаться до нужного. Я знаю значение каждого слова, но у меня нет алфавитного указателя. Кто я? Джо, вечно занятая исследовательница. Нужен факт? Я не могу вспомнить, где именно он находится в моем мозгу, зато прекрасно помню, где я его видела, чтобы знать, где опять искать.

Она легонько щелкает себя пальцем по лбу.

— Я не вижу смысла в своем таланте. Он бесполезен. Остальные спасают мир, а я закапываюсь в книги и ищу ответы. Я хотела почувствовать себя особенной. Хоть раз осознать, что делаю что-то полезное. Я не понимала, как трудно будет возвращаться к обыденности. Ведь совсем ничего не изменилось. Только теперь мне больно.

Джо начинает плакать сильнее, а я в чертовом ужасе. Я не выношу слез. Женских слез вообще не выношу. Я знаю только один способ с ними справиться: убрать их поцелуями.

Она не мой тип.

Джо кладет свои маленькие ладошки на мое лицо и сгибается надо мной, ее рот всего в паре дюймов от меня.

— Сделай это для меня, Лор. Заставь меня забыть Риодана. Убери его вкус из моего рта. Замени его своим. Ты даже не вспомнишь, что мне помог. Пожалуйста, Лор, займись со мной любовью.

Ааааа! Ненавижу эту проклятую фразу. Я не занимаюсь любовью. Я занимаюсь сексом. Вот так вот. Просто и четко. Секс. Точное определение. И никаких подтекстов. Сунул, вынул и пошел. Я пещерный человек. Сексуальный варвар. Я открываю рот, чтобы сказать это Джо, но она внезапно отстраняется от меня, сдергивает рубашку через голову, и перед моим носом оказываются две офигенно идеальные маленькие груди.

Понятия не имею, когда я в последний раз видел маленькие сиськи. Я вообще забыл, как они выглядят. Я таращусь на них и чувствую, как мои глаза стекленеют уже сами по себе. Тоненькая талия, сливочная кожа, порозовевшая от смущения и желания, и чудесные розовые бутоны, которые… ах ты ж черт, ну, началось.

Проклятые бутоны. Каждый раз они делают это со мной.

— Лор, пожалуйста, — говорит Джо, и горячие слезы дождем капают мне на кожу, — займись со мной любовью, заставь меня его забыть.

Медленно и нежно она склоняется надо мной, обводит мои губы языком, дышит теплом. От нее слабо пахнет перечной мятой.

Не сплю я с таким типом женщин. Никогда с таким типом не сплю.

И уж точно не делаю это так, как они хотят.

А в следующий миг я понимаю, что задрал ее короткую юбчонку выше миленькой круглой задницы, что ломаю собственные правила, что собираюсь переспать с брюнеткой и лечу по дороге в ад.

Расположенное на тысяче акров сельскохозяйственных земель, примерно в двух часах езды от Дублина, аббатство Арлингтон является крепостью на полном самообеспечении: с большим количеством артезианских колодцев, маслобойней, стадами коров, фруктовым садом и множеством акров огородов.

Либо Ровена применила для защиты мощные заклятия, либо Тени просто решили отправиться в другом направлении, когда массово покинули город несколько месяцев назад, но уже в тридцати минутах от древнего женского монастыря земля не тронута их всепоглощающим аппетитом.

Сложно поверить, что я не была здесь с середины мая, с той ночи, когда мы запечатали «Синсар Дабх» в огромной, исписанной рунами подземной комнате под крепостью.

Время летит.

Особенно когда постоянно теряешь его в Зеркалах.

После того как все мы победили «Синсар Дабх», мы с Бэрронсом вернулись в его логово под гаражом и выбирались из постели, только когда нас выгонял голод.

Несколько дней спустя мы подарили покой его сыну, освободив отца от маленькой вечности мучений, и начали обсуждать планы возвращения в аббатство, чтобы принять дальнейшие меры по защите мира от крылатого Принца, скрытого под крепостью, служившей своеобразной тюрьмой посреди зеленого ирландского поля с тех самых пор, как Король избрал нашу планету для выполнения этой задачи.

Еще в ту ночь, когда Король заморозил Крууса, я предложила залить эту комнату цементом. Позже Бэрронс предлагал изъять оттуда Принца, не нарушая ледяной оболочки, и переместить его темницу в Холл Всех Дней, чтобы выбросить в другой, ничего не подозревающий мир.

Мы не сделали ни того, ни другого.

Одержимые моими попытками избавить мир от второй Книги, мы не успели опомниться, как уже выходили из Зеркала за книжным магазином в город, замороженный до невообразимого состояния. Наш новый враг был не из тех, с кем можно сражаться физически, да я и не в состоянии эффективно сражаться в своем нынешнем положении. Ввязавшись в бой, я привлекла бы к себе слишком много взглядов, вызвала бы слишком много вопросов по поводу моих сталкеров и оказалась бы ближе к Дэни, чем была готова оказаться. Труднее всего мне было доверить другим справляться с проблемой, пока я пыталась разобраться со своей.

Я смотрю в окно, наблюдая за пролетающим мимо ландшафтом. То, что не обглодали Тени, опустошил Король Белого Инея. Но весна начала трансформировать искалеченный льдом пейзаж, на скелетах веток проклюнулись бутоны, в лунном свете мерцал тонкий ковер зеленой травы. После столь ужасного, убийственного мороза Изумрудному острову понадобится несколько лет, чтобы вернуть свой легендарный зеленый покров.

Я раскинулась на пассажирском сиденье «Хамви», закинув ногу на приборную панель, — Риодан не пустил меня за руль, что совершенно неудивительно, мы оба контрол-фрики, — и мысленно готовлюсь к грядущей битве. Моя темная стая нахально едет на крыше. Я думаю о том, что грядущая конфронтация будет игрой в покер, к которой я собираюсь присоединиться, и карты могут лечь совершенно непредсказуемым образом.

Метафора мне нравится, поскольку блеф относится к моим сильным сторонам.

Я люблю хорошую драку, особенно на стороне добра, а мы сторона добра. Аббатство принадлежит нам. Учитывая то, что я войду внутрь, какие карты я могу позволить себе разыграть?

Мое копье тут бесполезно. Я вспоминаю те два раза, когда моя стая взлетала на крыши, а я вытаскивала копье: в первый раз против Дэни, во второй — против Серой Женщины, и пытаюсь решить, что же во второй раз толкнуло меня за край и дало Книге столь необходимое ей преимущество. Пока я не смогу вычислить момент, когда именно потеряла контроль над собой, а также как и почему, я больше не буду пользоваться копьем.

Свои пистолеты я оставила в магазине, но в каждом ботинке у меня по выкидному ножу. Ими я тоже пользоваться не буду. Насилие — это дверь, в которую ломится Книга, вставляя вначале ногу, а затем отжимая вход.

Бэрронс хранит амулет в сейфе под гаражом. Я и без того не стала бы его трогать. Несколько месяцев назад мы уже решили, что слишком рискованно пытаться дважды обмануть кого-то одним и тем же способом. К тому же я слишком часто об этом думала и не уверена, что идею с амулетом не подбрасывает мне Книга. Почти каждый участок моего мозга кажется мне подозрительным. В дни, когда Книга затихает, я начинаю беспокоиться.

«Бесполезно искать оружие против нас. Ты должна стать этим оружием», — снова и снова повторял мне Бэрронс.

Я знаю Глас, в нем я тоже хороша. Это полезный инструмент. Если мы ввяжемся в горячку боя, я смогу обезопасить область вокруг себя, всего лишь отдавая приказы. Я мысленно представляю себе, как стою, безоружная и пассивная, посреди битвы и ору: «Не подходите ко мне! Не прикасайтесь! Бросьте оружие!»

И раздраженно выдыхаю.

Я могу Обнулять, но это действует только на Фей. За вычетом присутствующей призрачной компании.

Я хороша в рукопашной. Если меня не перемкнет.

Мои карты в этой раздаче — дерьмо. Нужна пересдача. Или хотя бы несколько диких карт.

Мне не терпится встретить легендарную ши-видящую предводительницу, посмотреть на нее, оценить. Мне интересно, какими женщинами она командует, каковы их таланты, нет ли среди них такой же, как я, способной почувствовать «Синсар Дабх». Я пытаюсь убедить себя в том, что такая схожесть маловероятна.

Но если Король Невидимых действительно создал нас в качестве тюремщиц своей темной катастрофы, то логично предположить, что на случай побега было сделано много таких, как я, способных вычислить того, кто убежал.

Я вздыхаю от этого внутреннего конфликта и решаю, что у меня паранойя. Ши-видящие говорили мне, что за всю историю их аббатства никто никогда не мог ощущать Книгу, как Алина и я, никто не был Нулем, и, учитывая, что мы родом из монастыря на родине ши-видящих, избранной самим Королем, искренне сомневаюсь, что «команда гостей» окажется такой же одаренной. Скорее, их таланты, оторванные от родных корней, ослабели за многие тысячелетия жизни в далеких землях. Наши противники окажутся хорошо тренированными военными, но не более.

— Боже, прекрати вздыхать, ты сдуешь нас с этой проклятой дороги. Ты хочешь о чем-то поговорить, Мак.

Я смотрю на озаренного слабым светом приборной панели Риодана, как всегда, непроницаемого.

Сомневаюсь, что его мотивировала моя угроза перестать его защищать. У Риодана свои планы.

— Почему ты согласился помочь нам освободить аббатство? Ты никогда ничего не делаешь без собственной выгоды.

— Я хочу убрать с улиц новую предводительницу ши-видящих. Она и ее подручные убивают Фей. Это плохо для бизнеса.

— И что ты собираешься с ней сделать? Прикончить ее?

Мне не нравится эта идея. Хоть я сама с радостью от нее избавилась бы, но я хочу ее нейтрализовать, а не убить. В Дублине и так слишком много смертей.

— Возможно, из нее можно сделать полезное оружие. Не то, так это.

— Что случилось, когда вы с Дэйгисом встретились с Р’йаном?

Дэйгис настоял на том, чтобы встреча прошла тайно, в кабинете Риодана. Я болталась снаружи, жалея, что у меня больше нет его телефона с полезным для подслушивания приложением «Череп & Кости».

— Он согласился послать армию на поиски Карги?

— В обмен на дополнительное место за нашим столом.

— Для кого? Других Принцев нет.

А это мне тоже интересно. Где их замена? Застряла где-то, как Кристиан в темнице Невидимых, и превращается там? Правда ли, что поедание Невидимых ускорило его трансформацию?

— Для советника, чей голос уравняет их с Невидимыми.

— И ты это позволил?

Риодан ничего не говорит, да мне и не нужен его ответ. Конечно позволил.

— Невидимые и Видимые всегда будут голосовать друг против друга, — говорю я, — исходя из чистого и глупого принципа отрицания друг друга, что дает тебе постоянное преимущество.

Когда он ничего не отвечает, я снова сосредоточиваюсь на пейзаже. И дергаюсь.

— Какого хрена?! — восклицаю я.

Риодан смотрит на меня, потом в окно за мной. И бьет по тормозам так резко, что моих гулей катапультирует с крыши и они клубком чирикающих черных мантий катятся по дороге перед нами.

— Твою мать, я даже не заметил!

Пейзаж изменился. Разительно. Здесь, всего в десяти минутах от аббатства, весна всерьез взялась за дело, и не аккуратными мазками кисти, а дикими всплесками краски из бочек сумасшедшего художника.

— Сдай назад, — требую я, но Риодан уже это делает.

Вернувшись на одну восьмую мили, мы находим линию демаркации, похожую на ту, что Тени оставили за Дублином.

Я выпрыгиваю из «хаммера» и становлюсь ботинками по обе стороны границы. Мои призраки снова сбились в кучу за мной и вокруг. Я абстрагируюсь от них, что удается мне тем лучше, чем больше вонючего и пыльного времени мы проводим рядом.

Слева от меня тонкая поросль травы и кустарника. Справа — целый ковер разнотравья, слишком высокого и густого, чтобы с ним могло справиться что-то кроме косы в руках очень сильного человека. Тяжело покачиваются пышные маки, черные и бархатные в лунном свете, а поверх гибкого и высокого ивняка трепещут тенистые лилии.

Слева от меня — едва проклюнувшиеся деревья с нежными молодыми листьями.

Справа — огромные, древние живые дубы, массивные ветви которых тянутся к небу и низко стелются над землей, взрываясь зеленью и кутаясь в роскошные лозы.

Слева слабо стрекочет сверчок, ослабевший от неожиданной и жестокой зимы, лишенный привычного пропитания.

Справа птицы выводят экзотическую арию, поют древесные лягушки, тяжелые ветви шуршат, когда маленькие зверушки перепрыгивают с одной бахромы лоз на другую.

Меня наполняет предчувствие.

«Если бы ты смогла приехать в аббатство, — сказала тогда Кэт, — ты бы сама увидела, что я имею в виду. Эта оттепель… Я думала, что с исчезновением огненного мира, который угрожает нашему дому… о, а потом оказалось, что это не он и ничто никуда не…»

Она пыталась мне рассказать. Просила о помощи. А я, поглощенная собственными проблемами, ее не услышала.

«И есть еще кое-что, что я хотела бы обсудить, когда у тебя будет время. Насчет Крууса. Поскольку о Принцах Фей ты знаешь больше любого из нас».

Кэт сказала мне, что его клетка все еще держится. Это была ложь? Как еще можно это объяснить?

Я мрачно смотрю на Риодана.

— Мне казалось, ты знаешь, что тут происходит.

— Похоже, есть пара вещей, которыми мои источники пренебрегли во время доклада.

— И с чего бы твоим приближенным об этом умалчивать? — забрасываю я удочку.

— Мои источники — не мои приближенные.

Это половина того, что я хотела узнать.

— А кто тогда?

Риодан смотрит на меня с язвительным: «Хорошая попытка. Нет».

Я забираюсь обратно в «хаммер». На водительское сиденье.

И закрываю дверь.

Риодан смеется.

— Нет, Мак, я так не думаю.

Я перегибаюсь через широкую приборную панель, распахиваю дверь со стороны пассажирского сиденья, врубаю передачу и качу вперед.

Быстро.

Риодан ругается и делает именно то, что сделала бы я: догоняет машину и запрыгивает внутрь, умудрившись заполнить собой весьма вместительную кабину.

— Сожжешь сцепление, женщина, и тебе конец.

Я отвечаю насмешливым взглядом.

— Я не сжигала сцеплений с тех пор, как мне стукнуло десять.

Я переключаю передачу и гоню дальше.

— Трехколесный велосипед не считается, — насмехается Риодан.

— Я имею в виду папин «Мустанг» на шестьдесят четыре с половиной.

После того случая мама с папой больше не оставляли ключи в замке гаража. Домой меня привел шериф Боуден. Я тогда проделала полмили, чередуя скрипящие остановки с резкими стартами, за которыми, похоже, наблюдал в окна весь любопытный Ашфорд. Подушки, которые я подложила, чтобы дотянуться до педалей и руля, сработали также подушками безопасности, когда я врéзалась в телефонный столб.

Папа долго не мог мне этого забыть.

А потом сделал то, что сделал бы любой мудрый родитель: научил меня водить машину.

Так что я готова к поездке на диком, вкусном, яростном авто в любой день недели. Я могу водить его даже во сне.

Раньше я точно знала, куда направляюсь и как и с чем буду разбираться, когда туда доберусь.

До того как событие произошло, я мысленно перебирала возможные варианты и решала, что буду говорить или делать, если случится Икс, Игрек или Зет. Хотя нечто столь экзотическое, как Зет, в маленьком городке Джорджии почти никогда не случалось. А когда случалось, мы закрывали школы и устраивали шествия.

Так же тщательно я обычно готовилась к свиданиям в старшей школе: когда Билли Джеймс пригласит меня, я могу сразу же согласиться, а могу заставить его подождать; могу надеть топ с низким вырезом или что-то милое и кокетливое; а когда он попытается меня поцеловать, могу ему это позволить; а если он отведет меня на менее популярную вечеринку у Эмми Танахузер вместо вечеринки года у Хизер Джексон, могу его бросить; а если он захочет секса — готова ли я?

Ах, моя давно утраченная легкомысленная жизнь.

В то время события развивались так предсказуемо. Я надела кокетливое и милое, я бросила его, когда он отвел меня не на ту вечеринку, у меня не было секса с Билли, но был секс с его старшим братом чуть позже в то лето.

Но моя тщательная подготовка перестала работать.

Всякий раз, как я думаю, что готова к любому возможному сценарию, гравитация изменяется, траектория искажается, в бензобаке оказывается ракетное топливо, и я лечу кувырком на невозможной скорости к совершенно новому месту аварии, которого даже не представляла, на большой и мерзкой планете, о существовании которой даже не догадывалась, пока та не появилась на горизонте так резко, что никакое лихорадочное торможение не спасает от столкновения.

Как подготовить себя к столкновению с тем, чего не можешь представить?

За пять дней, прошедших с тех пор, как Риодан похоронил меня под своим ночным клубом, я не слышала ничьих голосов, не испытывала ни капли чужих эмоций.

Мне следовало бы волноваться. Беспокоиться. Молотить по двери, требуя выпустить меня на свободу, но в этих комнатах я впервые за всю свою жизнь испытала покой.

Пуста здесь только первая комната, не другие. Их четыре: спальня с ортопедическим матрасом, настолько равномерно гладким, что не возникало сомнений: до моего появления им никто не пользовался; ванная с большим и мягким ливневым душем; кухня, забитая едой и напитками, что недвусмысленно давало мне понять: Риодан спланировал это заранее, и, возможно, уже давно.

В четвертой и последней, самой большой комнате зеркальные стены обрамляют тренажерный зал, похожий на произведение искусства.

Кастео не произнес ни слова. Я тоже.

Я провела пять дней и ночей, просто чувствуя себя и своего нерожденного ребенка, без постоянного гудения помех, которое я ощущала всю жизнь.

Кастео лежит на полу. Иногда поднимается и тренируется.

Время от времени принимает душ.

Он не говорит, и я не видела, чтобы он ел. Возможно, он готовит, пока я сплю. Грязных тарелок я тоже не видела.

Я же, наоборот, ненасытна. Ем за двоих с таким аппетитом, какого никогда раньше не испытывала.

Я становлюсь гедонисткой: сплю по десять часов в сутки, принимаю продолжительный расслабляющий душ за запертой дверью ванной, готовлю себе еду из картофеля и мяса — мяса я поглощаю больше, чем прежде съедала за несколько месяцев.

Никто и ничто меня здесь не беспокоит. Ни эмоции, ни голоса, ни соблазнительный Темный Принц.

Эти пять дней и ночей меня изменили.

Во время этого краткого, неожиданного, единственного в моей жизни отпуска от мира я поняла, в чем моя проблема.

Я никогда не могла полностью блокировать чужие эмоции, потому что не знала, как ощущается тишина. Я поняла, что невозможно стремиться к цели, которую ты не в силах осознать, невозможно воссоздать то, о чем ты понятия не имеешь. Я была подобна слепому, который пытается нарисовать небо, солнце и облака.

Теперь я узнала, что такое неподвижность, мне известно, что она существует и где ее искать, и я уверена, что смогу найти ее снова в яростном грохоте Дублина, в аббатстве, даже в отчаянном и опасном аквариуме с акулами — в «Честерсе».

Мужчина, которого не существует, привел меня в благословенно тихое логово другого мужчины, которого не существует, и сделал мне величайший из возможных подарков: время и место, где можно перевести дыхание, исследовать свою внутреннюю территорию, осознать силы, с которыми я могу работать, и слабости, которые меня ограничивали.

Я никак не могу понять, отчего он так поступил. Это кажется мне проявлением доброты у человека, в котором я ее не подозревала.

Риодан показал мне ту самую цель, которая постоянно ускользала от меня. Тот священный внутренний участок души, который принадлежит только мне и никому более, глаз шторма, в котором я могу безопасно стоять, и меня не заденет вертящийся вокруг меня хаос острых углов и огромных кусков, способных сбить с ног.

Вместо того чтобы запереть меня и мучить, Риодан показал мне то, что я отчаянно стремилась найти.

Это сбивает с толку. Я понимаю, что начинаю сомневаться во всем, что, как мне казалось, я знаю о Риодане. Прокручивая в голове наши предыдущие беседы, я понимаю, что тот, кто, как я считала, обладает посредственным интеллектом и одержим страстью манипулировать другими — подталкивая их к саморазрушению и страданиям, — оказался очень умным и невероятно умелым… манипулятором, но я начала сознавать, что он манипулирует окружающими, пытаясь исправить то, что другие стремятся в себе исправить, просто не понимают, как это сделать. Он видит ситуацию с высоты птичьего полета и предпринимает жесткие, ускоряющие процесс методы. Нас, видящих ситуацию иначе, они тревожат, выбивают из колеи, отчего нам легко называть Риодана бессердечным ублюдком.

Но зачем он в это ввязывается?

Есть только два возможных ответа: либо Риодан хочет достичь цели, которую может достичь, изменив определенного человека, либо же, при всей непостижимости этой версии, он любит мир, хоть и притворяется, будто презирает его, и любит людей, живущих в этом мире.

Тогда зачем ему руководить таким логовом разврата, как «Честерс»? Разве что… Где еще так эффективно можно отделить зерна от плевел?

Даже я знаю, что во время войны невозможно спасти всех до единого. Матерь Божья, да это невозможно сделать даже в мирные времена. Неужели этот ночной клуб — всего лишь перегонная установка, и Риодан сортирует спиртные напитки по качеству и прячет в собственный погреб ви́на с самыми сложными, самыми интересными букетами, самые крепкие и впечатляющие сорта виски?

И я представляю для него интерес.

Проще поверить, что Риодан чего-то от меня хочет, хоть я опять-таки не могу представить, чего именно.

Мне не терпится испытать себя, измерить свое эмоциональное давление.

Проверить, смогу ли я сохранить свой новоприобретенный баланс.

И все же у меня развивается мрачное уважение к человеку, который привел меня сюда.

«Ты останешься с ним, пока я не решу, что ты получила то, за чем пришла», — сказал он.

И я остаюсь. Я пришла сюда за силой бетона, не собираясь платить за нее. Если Риодан сдержит слово, с этой силой я отсюда и выйду.

Но чтобы достичь этой цели, придется остаться надолго.

Прежде чем отправиться в ту ночь к Риодану, я призналась себе, что недостаточно хороша для аббатства. То, что я никуда не годная преемница, я поняла уже через неделю после смерти Ровены. Но была Марджери, она была токсична, «Синсар Дабх» несла в себе опасность, а мои ши-видящие нуждались в лидере, так что я осталась и сражалась как могла, без оружия, без сил, без столь порой необходимых хитростей и обмана.

Я не годилась на роль лидера.

Поэтому я не колочу в дверь, не кричу о спасении. Мое спасение в данный момент вытянулось на полу и смотрит в потолок, оно одето в черные камуфляжные штаны, покрыто татуировками, сосредоточенно и молчаливо.

Риодан привел меня сюда, чтобы подарить мне тишину.

И, учитывая то, насколько он умен, я размышляю, не привел ли он меня сюда также затем, чтобы подарить этому мужчине дар речи.

Что могло заставить замолчать кого-то тысячу лет назад? Я едва ли могу такое представить, мне сложно даже осознать, что кто-то так долго прожил.

Каково это — наблюдать за тем, как человек, который тебе небезразличен, настолько уходит в себя? Видеть его день за днем, но никогда больше с ним не говорить? Знать, что он может заговорить с тобой, если решит это сделать, просто не хочет? День за днем твой брат по оружию рядом с тобой, но ты не можешь до него дотянуться.

Риодан приказал своему молчаливому темному собрату стать моим учителем. Подчинится ли он?

Мне нужны инструкции, чтобы забетонировать свой новообретенный центр. Мне нужны тренировки, дисциплина, сила. Я не уйду без этого.

Я прислоняюсь спиной к стене и изучаю Кастео. Я делаю это уже почти неделю напролет. Он не в ступоре. Он просто совершенно не хочет взаимодействовать с тем, что его окружает.

— Кастео, — говорю я, — я перестала чувствовать боль всего мира. Помоги мне научиться контролировать окружение. Научи меня драться.

Тому, кто перестал жить тысячу лет назад, я говорю:

— Покажи мне, как жить.

И тот, кто почти неделю глядел исключительно в потолок, тот, кто ни разу не признал моего наличия в комнате, медленно поворачивает голову и смотрит на меня через комнату.

А затем снова переводит взгляд на потолок.

Мне четырнадцать, я наконец-то достаточно взрослый, чтобы впервые войти в круг стоячих камней. Бан Дрохад — Белый Мост, как называли эти камни, — когда-то служил переходом через время, доступным Келтару, преследующему праведные цели. Но мой клан злоупотребил этим даром, и Королева Фей, вручившая нам его, отняла назад.

И все же камни хранят древнюю силу. Для нас закрыта лишь одна дорога.

Я стою с отцом и дядюшками между двойных костров великого майского празднества и с торжественной гордостью готовлюсь помочь им пригласить сезон возрождения — ритуалами и заклятием. Наши женщины, не уступающие мужчинам в силе, собрались вокруг, одетые как в старые времена: на них яркие юбки, кружевные блузки и босые ноги — в честь грядущего праздника, на который придет вся деревня, расположенная в долине под нашей горой.

Ночное небо черное и кристально чистое, тысячи мерцающих звезд разбросаны по нему, как бриллианты по монашеской мантии. Бриллианты…

Мне нужна девушка с разумом, как бриллиант…

— Дэни, — шепчу я растрескавшимися, пересохшими губами.

И ощущаю вкус крови, которая кипит в горле, душит меня. Боль пронзает мои ребра, мои внутренности, мой пах.

Сосредоточься.

Вереск не начал цвести, и, хотя трава еще оправляется от неожиданно ледяного апрельского поцелуя, желтые майские цветы видны повсюду: ими утыканы двери и окна, украшен скот, они желтеют на шеях и в волосах наших женщин, разбросаны по камням.

Мой отец и дядюшки пугают меня, помогают стать лучше, учат. Я хочу стать таким же, как они, когда вырасту: широкоплечим, с живым смехом, стальным позвоночником и храбрым сердцем.

Она этого стоит? Того, чтобы умирать снова и снова? Ты пожертвовал собой, чтобы она могла сражаться за овец. Чертовых овец. Ты больше не пастух. Ты бешеный волк.

Я пожертвовал собой, чтобы увидеть, как она сияет. Потому что знал, что сделало бы с ней убийство столь многих людей, которых она любила. Оно украло бы свет из ее глаз. Я хотел увидеть, как она спасает мир, как стоит на его вершине.

Я резко вздыхаю. Я только что споткнулся, проходя между дядюшек, и мне попали локтем в живот, вот и все.

Вон стоит Тара, дочь нашей экономки, лучшая подруга Колин. Чуть позже мы вместе отправимся на ночное купание в озере, будем вопить от прикосновения ледяной воды, ныряя в глубину. Я буду отчаянно стараться не смотреть на мокрую рубашку Тары, когда она станет выходить из воды, но нет, девчушка выросла во всех нужных местах, и глазеть на нее я буду все равно. Тара всегда ловит меня на этом, забрасывает назад свои непокорные кудри, высовывает кончик языка и улыбается, сияя глазами.

Возле нее стоят Джейми, Куинн и Джона, старшие, обедневшие внуки МакБина, осиротевшие в прошлом году, когда их отец и мать погибли в автокатастрофе. Это их первый Бельтайн без родителей. Почти каждый вечер они присоединяются к нам за ужином, одинокие, но не оставленные в одиночестве, потому что еды в нашем доме больше, чем у них. Старый МакБин был ранен лет десять назад, он ходит с тростью и питается только тем, что ему удается собрать на своей делянке.

Я оглядываюсь с улыбкой, полный планов на будущее. Однажды я стану лэрдом, как до меня мой отец, буду жить в могучем старом каменном замке, полном преданий и традиций, и возьму в жены веселую девчонку…

Дэни осталась без защиты, а этот ублюдок Риодан…

Боль разрывает мои внутренности, и я кричу.

Я знаю, почему одержим ею. Она — невинность, которую я утратил. Я становлюсь все темней и темней, а она лишь сильнее сияет. У нее быстрая улыбка четырнадцатилетней, которая верит, что мир — это большое, потрясающее приключение. Мечты Дэни не разрушены. Она — все то, чем я больше не являюсь. Она бросается в жизнь с головой, живет текущим моментом, никогда не сдается.

Она напоминает мне о Таре, которая умерла три года назад от редкой болезни костей. Я плакал на похоронах девушки, которая не переставала улыбаться во время быстрого, но сурового пути вниз по склону, в приближающиеся вечные сумерки.

В глазах Дэни я вижу ее призраков. Нужно быть слепым, чтобы их не увидеть. И я хочу прогнать их, поскольку моих призраков не изгонит ничто.

Я хочу не позволить Дэни превратиться в нечто столь же ужасное, как то, чем стал я сам.

Я хочу уберечь ее от жестокой истины: жизнь отнимает у тебя самое дорогое, отрезает надежды, соскабливает плоть с твоих костей и так сильно тебя изменяет, что ты больше не узнаешь себя в зеркале.

Я хочу, чтобы Дэни всегда была такой же, как сейчас, но то, чем я стал, имеет другие чертовы мотивы. Надеюсь, последний шаг, который я сделал, будучи свободным человеком, отменит некоторые мои проступки.

Мне казалось, что превращение в Темного Принца было самым сложным боем в моей жизни.

Я ошибался. Мне казалось, что я в аду. А затем узнал, что такое настоящий ад. И ситуация настолько абсурдна, что с моих растрескавшихся губ срывается хриплый смех.

Боль пронзает мой живот, выжигает, вырывает, выгрызает мелкими лезвиями зубов там все от ребер до паха; меня потрошат заживо. Я снова кричу и снова сбегаю в горы, и вижу…

Майские костры.

Свежий воздух пахнет жареным поросенком, перцем и картофелем. Мы собираемся прогнать скотину меж двух костров-близнецов (как мы с Колин, как мои дядюшки Дэйгис и Драстен), прежде чем выпустить на летние пастбища. Мы зажжем потухшие камины замка от этих священных, защитных огней Бельтайна. Будем праздновать, моя семья и друзья будут танцевать, и жизнь будет казаться нам длинным чудесным сном, который я собираюсь видеть вечно.

Я не знаю, как давно прикован к утесу. Я вспоминал каждый день своей жизни, проживал его заново в мельчайших деталях.

Это не давало мне упасть.

Это не давало мне сойти с ума.

И, что было неожиданно, это же заставило замолчать монстра, в которого я превращался.

Я больше не боюсь и не ненавижу то, что со мной происходит, потому что со мной случилось кое-что гораздо худшее. Перспектива — забавная штука. Ты считаешь, что прижат к стенке, а затем тебя загоняет в угол нечто более ужасное и прежняя угроза начинает казаться крошечной — по сравнению с последующей.

Теперь есть только я, Кристиан Келтар, который мутировал с невероятной силой и, возможно, безвозвратно, но всякий раз, как я умирал на этом утесе и оставался собой, сохраняя рассудок, я напоминал себе о своем происхождении, о том, кем я был рожден, и безумие Невидимого Принца становилось чуть слабее. Усиленный моим мученичеством, прикованный к одной из сторон проклятого, богом забытого утеса Принц, покорявший мое сознание, был покорен.

Я не тот, кто был когда-то горцем, не тот, кого заживо пожирали развратность и мания убийства, свойственная убивающим сексом Феям.

Я друид из клана Келтаров, который теперь обладает мощью Невидимого и до чертиков огромным секс-движком. Не уверен, что последним я обязан именно мутации.

Моя голова свисает вперед, кровь струится по растрескавшимся губам. Алая Карга снова занята делом: вырывает мои внутренности спицами и лихорадочно вяжет платье, которое никогда не будет закончено.

Ее жестокость невыносима. Все мое тело сгорает от боли.

Пылают костры.

Горы. Бельтайн.

Ночь своего четырнадцатилетия я вспоминаю по трем причинам.

В ту ночь меня впервые признали друидом из клана Келтаров.

Событие, от которого у мальчишки может снести крышу.

И в ту же ночь дядя Дэйгис кое о чем предупредил меня, заставив подозревать, что мой счастливый сон закончится раньше, чем я буду к этому готов.

Как у Тары.

С Дэни я этого не позволю.

Когда мой отец и остальные Келтары помещают священные кубок и посох на каменную плиту, ко мне подходит дядя Дэйгис, кладет руку на плечо, отводит чуть в сторону и смотрит на меня сверху вниз — золотыми глазами, так похожими на мои собственные.

«Огонь очищает и дистиллирует, — говорит он мне. — Огонь перевоплощает. Ты должен помнить об этом, когда тебе будет казаться, что пламя лишь буйствует и уничтожает».

Как и боль.

«Однажды ты пройдешь сквозь пламя, парень».

«Между костров Бельтайна?» — с любопытством спрашиваю я. Подобной традиции я не знал, но до определенного возраста многие более сложные друидские ритуалы хранились в тайне от меня.

«Это будет огонь иного рода. Адский огонь. Ты поверишь, что не сможешь выдержать подобной агонии».

В свои четырнадцать я вздрагиваю, испугавшись печали и горечи в его глазах. Низкий голос дяди Дэйгиса звучит так веско, что мне становится еще больше не по себе: я только что гордился собой и своей смелостью и вдруг ощутил пепельный привкус страха.

«Я не в силах предотвратить это. Камни закрыты для нас. Я избавил бы тебя от этого, если бы мог».

«Ты предсказываешь мне будущее? — осторожно спрашиваю я. И быстро добавляю: — Я потеряю девственность в этом году?» Никого из других своих дядюшек я не спросил бы об этом, но Дэйгис другое дело. Женщины всегда провожают его взглядами. И я хочу однажды стать таким же убойным (но не в смысле «убивающим»!) покорителем женщин, с такой же медленной сексуальной улыбкой, от которой моя (обалденно классная, и она всего на десять лет старше меня!) тетя Хлоя каждый раз тает.

Я готов. И хочу, чтобы это произошло с Тарой. Дядя Дэйгис печально улыбается.

В нашем клане шепчутся, что Дэйгис может заглядывать в грядущее. Что когда он путешествовал сквозь время — до того, как Светлая Королева отняла у нас возможность проходить сквозь века в случае крайней нужды, — он видел часы, даже дни нашей жизни. Дэйгис никогда не говорил на эту тему, но мы все равно об этом подозревали. У него очень развита интуиция, которая уже не раз оказывалась бесценным даром.

«Я не знаю, как и когда это произойдет, а потому не знаю, как это предотвратить, разве что запереть тебя где-нибудь на всю жизнь. Время обманчиво. Оно может наступить, оно может не наступить, но если оно настигнет тебя, испытание будет невероятным. И если наступит такой момент, ты должен держаться за одну-единственную вещь».

Я снова вздрагиваю. «За какую?»

«За любовь. Сломать тебя можно, только если ты не любишь. Пока в тебе жива хоть малая искра любви, чистой, доброй, готовой защитить, в тебе будет жив и Келтар, которым ты рожден. Ты вернешься».

Вернусь.

Я знаю жестокую истину.

Покуда я остаюсь в волшебных горах своего сознания, я никогда не вернусь.

«Ты должен встретиться с огнем лицом к лицу. Не знаю, как долго тебе предстоит это выносить. Ты должен держаться, оставаться в сознании. Должен быть готов к моменту, когда у тебя появится шанс, иначе ты проиграешь. — Дядя Дэйгис тихо смеется. — Рано или поздно каждый встречает свой смертный час. Но это испытание не станет для тебя последним. Если повезет, ты будешь жить вечно».

Я смотрю на него снизу вверх, отказываясь верить, отказываясь признавать, что у него есть хоть капля пророческого дара. Я говорю себе, что никто не живет вечно (я же не знаю, что стану Невидимым Принцем) и что Дэйгис просто бредит, что он, наверное, почти сошел с ума; возможно, в этом повинен постоянный гомон тринадцати мертвых Драгаров внутри него. Я уворачиваюсь из-под руки Дэйгиса, бегу прочь и еще много дней отказываюсь с ним говорить.

Теперь я жалею, что не задал ему вопросов, теперь я хотел бы знать, что он видел и каковы мои шансы, потому что я, черт меня подери, не вижу ни малейшего шанса.

Любовь?

А могу ли я все еще ее чувствовать?

Я ненавидел всех и вся с тех самых пор, как начал изменяться. Я сбежал от тех, кому был небезразличен. Я подозревал, что моя ненависть ускорила перемены, потому что она питалась иными вещами и мне не хватало необходимого. Но любовь? Почувствовать ее здесь и сейчас? Не уверен, что это вообще возможно.

Хотя, конечно, возможно.

Именно это я все время и делал. Как мой отец, как весь наш клан во все времена, я больше всего на свете любил наши горы. Я защищался, не понимая даже, что делаю и зачем. Я не из тех, кто может жениться на женщине, последовать за ней в другую страну и там осесть. Я обвенчан с родной землей, с плотью и кровью моей Шотландии.

Я добавляю к горам и долинам лица тех, кого мне недостает и кого я стремлюсь защитить, я рисую эти лица в мельчайших деталях на тыльной стороне своих век: отца и маму, Колин, Кару и Кори, и Тару, мою милую, драгоценную Тару — третью причину, по которой я так ярко вспоминаю тот вечер. Она лишила меня невинности в ту звездную ночь на мшистой постели у озера, и, проклятье, как я любил ее за это, а любовь ведь не умирает вместе с нашими избранниками, хотя жизнь от этого стала бы бесконечно легче… Я вспоминаю своих друзей, наших крестьян и милую, чудесную, отчаянную, нахальную Даниэллу О’Мелли, которая прячет свое разбитое сердце за мальчишеской усмешкой. Я скатываю эти портреты в единый сияющий шар света и держусь за него.

В последний раз взглянув на свой клан, я вдыхаю запах жареной свинины и картофеля, шепчу прощальные слова моей давно умершей Таре, отталкиваю свое благословенное убежище и заставляю себя встретиться с реальностью.

Я буду готов, когда появится шанс на спасение.

Я открываю глаза и смотрю в отвратительное лицо Алой Карги, которая вспарывает мне живот.

Снова.

У меня маленький нервный срыв — от передозировки разнообразных потрясений, которые нужно осознать. Мой мозг выдергивает из тела батарейки.

Я должна бежать. Должна найти способ заставить свои ноги двигаться. Но в данный момент они не слушаются ни мышц, ни голоса рассудка.

Я переключаю каналы пультом, который заело, но скачу лишь по обрывкам фильмов-катастроф. Я не могу не смотреть: уменябылсекссБэрронсомионотнялуменяпамять / онизнаютчтояСинсарДабх/ДжейдаэтоДэни/ КАКОГОЧЕРТА?

У нас с Бэрронсом был секс в ночь нашей первой встречи. И он похитил у меня это воспоминание, как жалкий воришка, словно имел право так поступить, а ведь у него такого права не было. За несколько месяцев до того, как я оказалась в постели с Бэрронсом (снова!), он расхаживал с графическим и детальным воспоминанием обо всех интимных и развратных вещах, которыми мы в ту ночь занимались — и, Господи, это были невероятно графические, интимные и развратные вещи! — а я ничего не помнила.

Он знал, как выглядит моя задница во всех возможных позициях. Знал, как выглядит мое лицо, когда я нахожусь на вершине блаженства, знал… В ту ночь, раздавленная горем и одиночеством в незнакомом городе, в городе, который был враждебным и злобным с той самой секунды, как я в него шагнула, я стала совершенно дикой, я отбросила все запреты; я занималась сексом как никогда раньше, я пробовала все, что когда-либо хотела попробовать, и делала это с огромным энтузиазмом и совершенно не задумываясь.

Неудивительно, что Бэрронс постоянно смотрел на меня так, словно хотел заняться со мной сексом. Мы уже занимались сексом, и он желал повторения. И я не могу его за это винить. Наш секс был потрясающим-основы-личности-до-самого-жаждущего-наслаждений-дна. Феноменальным. Грубым. Грязным. Мозговыносящим. Захватывающим. Я раскрасила тот ветхий мотельный номер в цвета боли и страсти, использовала секс как повязку для рваной раны, которую оставила в моей душе смерть Алины.

А теперь, словно мне мало этого маленького секрета, ворвавшегося в мой мозг из глубин подсознания, в рядах новых ши-видящих обнаружился мой наихудший кошмар. Долговязая брюнетка в армейском зеленом камуфляже оказалась такой же, как я: она может чувствовать «Синсар Дабх». Я не только больше не уникальна, меня разоблачили.

О да, мне нужно бежать. Но ноги приросли к месту.

Третий пункт, похоже, самый ошеломляющий.

Я видела Дэни всего три недели назад. Ей было четырнадцать. Она была нахальным хвастливым ребенком.

А теперь я должна поверить, что эта взрослая, сдержанная, прекрасная женщина и есть тот раздражительный подросток с сияющими глазами, которого я загнала в Холл Всех Дней?

— Невозможно, — шепчу я, глядя на Джейду и пытаясь отыскать хоть малейший след несдержанной, смеющейся, потрясающей, веселой девочки, которую я знала. Которую я любила.

Но ее нет.

Если это Дэни, я должна была бы радоваться, что она жива, что она вернулась. Но если это она, радоваться я не смогу.

Этой женщине около двадцати, и выглядит она совершенно бесстрастной. Не похоже, чтобы она хоть раз в своей жизни смеялась.

К тому же эта Джейда, предположительно, находится в Дублине уже несколько недель. В черных кожаных штанах, облегающем топе (который настолько отвесно обхватывает ее спереди, что если это грудь Дэни, то жизнь просто несправедлива), черной кожаной куртке она выглядит собранной и холодной, как армейский полковник. Когда она проводит рукой по своим чудесным (прямым, без намека на кудряшки) рыжим волосам, собранным в конский хвост, который хлещет ее вдоль талии, когда она двигается, я мельком замечаю проблеск серебра и золота на ее запястье. Это единственное ее украшение. Впрочем, украшения Джейде не нужны. Вдобавок к ледяной холодности она обладает ледяной красотой: потрясающие высокие скулы и идеальные дуги бровей над сверкающими глазами. Неужели хитрая мордочка Дэни (милое личико с выступающим подбородком) и правда развилась со временем в это скульптурно правильное холодное лицо?

Возможно ли, что Дэни потеряла несколько лет в Холле Всех Дней и вернулась через неделю по нашему исчислению настолько повзрослевшей? И немедленно начала собирать ши-видящих в маленькую армию? В Дублине после падения стен возможно все, что уж говорить об этом непостижимом Холле. Взрослая Дэни наверняка попыталась бы управлять ши-видящими. Дублин и ши-видящие сестры всегда стояли во главе ее списка.

И все же я не вижу ни малейшего намека на «Мега» в этой ледяной женщине.

Риодан начинает медленно обходить ее по кругу, напоминая мне о том, как Бэрронс обходил меня в ту ночь, когда решил, что я не имею права на то, что, безусловно, принадлежит только мне.

Джейда совершенно расслаблена, стоит неподвижно, позволяя такому, как он, оказаться у нее за спиной.

Вот и все. Это определенно не Дэни. Она никогда бы не позволила Риодану подобраться к ней сзади. Она кружилась бы вместе с ним. Как я в тот раз с Бэрронсом.

Женщины на полу начинают приподниматься, но Джейда жестом останавливает их и командует:

— Они продолжат вас убивать. Оставайтесь на полу. Я не хочу, чтобы кто-то из вас был ранен.

— Мы сражаемся лучше, чем ты думаешь! — рычит Зеленый Камуфляж, которая меня выдала.

— Это двое из Девяти, которых я обсуждала с вами ранее. Оставайтесь на полу.

Зеленый Камуфляж — мой враг, но я искренне сочувствую ей, заметив выражение ярости и растерянности, промелькнувшее на ее лице. Признать превосходство противника? Оставаться на полу и даже не попытаться дать отпор? Что это за жизнь?

Риодан внезапно срывается на тот способ движения, с помощью которого превращается в смутную дымку. Джейда тоже растворяется в пространстве, и маленький ураган в сопровождении смазанного звукового фона (который может быть как криками, так и просто рычанием) проходит по центру кабинета. Я словно смотрю на двух мультяшных тасманийских дьяволов, и вдруг Джейда и Риодан возникают снова: он кипит от ярости, она холодна как лед.

— Больше не прикасайся ко мне. — От ее слов веет арктическими морозами. — Мужчины умирали и за меньшее. Даже те, которые не были людьми.

— Ты ее срезала! — взрывается Риодан. — Вот почему я не смог засечь тебя в «Честерсе» на прошлой неделе. Ты срезала мою чертову татуировку. И при этом изуродовала себя.

— У меня никогда не было татуировки на затылке.

— Я не говорил, что она была на затылке.

— Именно там ты ко мне прикоснулся.

— Я прикасался и к другим местам.

— И поплатишься за это. Ловкость рук. Тактика отвлечения. Намерение порождает действие. Тебя легко прочитать.

— Много треплешься, Дэни. Могла остановиться и на ловкости рук.

— Я не Дэни. И у меня никогда не было татуировки. Но если бы кто-то решил разместить на мне свою метку, которой я не желала и не одобряла, я бы определенно срезала ее с себя. Я не скот, чтобы меня клеймили.

Я потираю татуировку на затылке и сердито смотрю на Бэрронса.

— Му-у, — мрачно протягиваю я.

— Даже не начинай, — отвечает он. — Эта татуировка много раз спасала твою жизнь.

— Это было для твоей же защиты, — говорит Риодан Джейде.

— Именно, — подтверждает Бэрронс.

— Мне не нужна и никогда не была нужна защита, — произносит Джейда. — Я защищаю. Охочусь. Я хищник, а не добыча. Уходите сейчас, и я вам это позволю. Но однажды мы встретимся снова.

Я вскидываю взгляд.

— Именно.

— «Позволю», — усмехается Риодан. — Объясни свою способность двигаться на гиперскорости, Дэни.

— Если эту Дэни можно идентифицировать на основании единственной характеристики, то можно предположить, что кто угодно, даже ты, является личностью, на которой ты так зациклен, поскольку и ты обладаешь упомянутым талантом.

Джейда внезапно исчезает, и я чувствую, как она прикасается ко мне, охлопывает со всех сторон в поисках книги и исчезает с той же скоростью света, ничего не обнаружив. К тому моменту, как Бэрронс расплывается в движении, чтобы отбросить ее в сторону, Джейда снова стоит у стола.

Риодан говорил мне, что Дэни может обогнать его, как только пожелает. Когда пожелает. Я хмурюсь. Он также говорил, что есть кое-что, чего Дэни не знает. И что же это?

Женщины на полу смотрят вверх, наблюдают, ждут следующего приказа своей предводительницы.

— Она не принесла ее, — сообщает Джейда Зеленому Камуфляжу.

Зеленый Камуфляж отвечает:

— Я чувствую две. Одна там, где и должна быть. Другой фонит от нее.

— Ты в этом уверена?

— Безоговорочно.

— Вы уйдете немедленно, — информирует Джейда Риодана и Бэрронса. — Но она, — Джейда смотрит на меня, — останется.

Что это за вспышка в ледяных изумрудных глазах? Я прищуриваюсь, глядя на нее в ответ, выискивая хотя бы намек на Дэни О’Мелли. Намека нет.

— Если она, — рычит Бэрронс, — и останется, то только со мной.

— А может, я хочу остаться здесь с ними, — говорю я, на самом деле совершенно не испытывая такого желания. — Ши-видящие всего лишь пытались меня убить. Они не крали у меня участков сознания.

— Я ничего не крал. Я всего лишь запинал это воспоминание под камень до тех пор, пока ты не сможешь с ним справиться. И не моя вина в том, что ты тормозишь. Если бы я хотел вырезать его полностью, я бы это сделал.

— Ты не имеешь права ничего вырезать! Ни временно, ни навсегда.

— Отведите ее вниз, — приказывает Джейда своим женщинам.

— Не зли меня, — предупреждаю я ее.

— Ты пойдешь по своей воле, или тебя потащат. Я не понимаю, как ты стала второй «Синсар Дабх», и мне это безразлично. Я видела и более странные вещи.

Я смотрю на Риодана и с удивлением замечаю, что его совершенно не впечатлила информация о том, что я ходячая, точнее, собирающаяся сбежать «Синсар Дабх».

— Нет необходимости понимать, почему взбесилось животное, для того чтобы его пристрелить, — продолжает Джейда. — С тобой поступят надлежащим образом.

— Ну-ну, удачи, — холодно говорю я.

Мой внутренний экземпляр непривычно тих. Я знаю почему. Книга желает увидеть, что я стану делать. Большое толстое ничего. Пусть защищает себя сама, пусть бесплатно предложит мне что-нибудь полезное.

«Отличный блеф, МакКайла, — мурлычет Книга. — Попробуй еще раз. Ты ни за что не позволишь им тебя запереть, ты ведь это знаешь».

«Это ТЫ ни за что не позволишь им нас запереть, — молча возражаю я. — Я не стану убивать людей. Дай мне алые руны. Я буду использовать их только против других, не против тебя. Даю слово».

«Ты всех убьешь и уничтожишь все вокруг, чтобы выжить. Так уж ты устроена. Я знаю. Я приложила к этому руку».

Я лихорадочно декламирую:

— Оглянись вокруг. Ты не можешь контролировать даже одну Книгу. Как ты собираешься контролировать две, — говорит Риодан.

Джейда/возможно, Дэни холодно отвечает:

— Для того чтобы получить желаемую информацию, обычно используют вопросительную интонацию.

Риодан смеется:

— Ах, Дэни, вот и ты. Ты можешь сбежать. Но не можешь спрятаться.

— Если данное утверждение предполагает, что упомянутая Дэни, к которой ты ошибочно и утомительно продолжаешь обращаться, также указывала тебе на намеренное избежание надлежащего интонирования в качестве психологической тактики, направленной на мягкое подчинение, логично было бы прийти к заключению, что твои методы кажутся очевидными более чем одной женщине, — холодно и не сбиваясь парирует она.

Если бы Джейда в данный момент не угрожала и мне, она бы мне понравилась одной только этой отповедью. Я должна бежать, но я застряла на канале катастроф, пытаясь решить, может ли Джейда быть Дэни, и заткнуть внутреннего демона, на которого едва хватает потокового вещания. Демон пугает меня, подстрекает, говорит, что они запрут меня и всем будет на это плевать. Никто меня не спасет.

Бэрронс не позволит этому случиться.

«Бэрронс отнял у тебя память, — напоминает «Синсар Дабх». — Он наемник до мозга своих крепких костей. И ты не исключение из его самовлюбленных правил. Нет таких исключений».

— Ты подписала договор, который я храню в кабинете, — говорит Джейде Риодан. — Загляни на огонек, я тебе его покажу.

— Я ничего не подписывала. Но если бы даже и подписала, клятва, данная под давлением, выполняется лишь до тех пор, пока вынудивший обладает большей силой. В этой комнате нет никого сильнее меня.

Риодан тихо говорит:

— Святая клубника, Дэни, мы вляпались в джем[48].

Я таращусь на него так, словно у него выросла вторая голова. Святая клубника? Джем? Даже Бэрронс выглядит озадаченным.

А Риодан продолжает:

— Не волнуйся. Пресвятая бесценная коллекция этрусских ленточек — она, к слову, тебе действительно удалась, — мы с тобой связаны. Как насчет этого: святые воры-библиофилы, пошли читать.

Глаза Джейды едва заметно сужаются.

— Ах да, этого я не мог слышать, верно. Если только не был с тобой рядом без твоего ведома. Как всегда был рядом с тобой. Дэни. Я знаю, что пошло не так. И мы с тобой это исправим.

— Меня зовут Джейда, и со мной все в порядке. Я превосходна по всем параметрам.

Так, вот это уже похоже на Дэни.

— Я пробовал твою кровь. Мне известна твоя душа. Я уловил твое присутствие в «Честерсе» и учуял сегодня.

— У меня, как и у тебя, нет души. Как и у тебя, у меня есть лишь счета, которые ждут, когда подведут баланс. Твое имя в графе «кредит». В отличие от тебя, я не сижу за столом днями напролет, перекладывая бумаги с места на место.

— Ты говоришь так, словно знаешь меня.

— Я слышала о тебе. Если ты пробовал чью-то кровь против чьей-то воли, вполне вероятно, что упомянутая личность убьет тебя за это.

— Ну так давай, Дэни.

— Джейда.

— Ты думаешь, что так для тебя безопаснее. Ты считаешь, что ничего не чувствуешь.

— Есть только счета. Те, кого я убиваю. Те, кого награждаю.

— Есть легенды. И ты была одной из них.

Она холодно отвечает:

— Я и есть легенда.

— Легенда Дэни, — говорит Риодан, — не ты.

— Похоже, эта Дэни важна для тебя.

— Так было всегда.

— Возможно, ты выбрал странный способ, чтобы это выразить.

— Откуда тебе это знать.

— Я слышала об этом.

— Слышала она, чтоб меня. Я тебя знаю. Я видел тебя, когда Дэни было десять. Джейда. Ты смотрела на меня из ее глаз. В ту ночь мы дрались. Я отвоевал ее у тебя и сделаю это снова. Я видел тебя и в другое время. Пусть сейчас ты в женском теле, но это тело принадлежит Дэни. У тебя нет ни малейшего права здесь находиться.

Я таращусь на Риодана. Он сказал именно то, что я услышала? Дэни не только стала старше, она стала кем-то другим? Для этого есть определение… Я роюсь в памяти, отыскивая разбросанные по мозгу остатки базового курса психологии, который я посещала… Ага! Диссоциативное расстройство. Риодан хочет сказать, что личность Дэни фрагментирована? И он это знал? Не может быть. Я бы заметила. Ведь заметила бы?

Джейда переводит на меня изумрудный взгляд.

— Это ей здесь не место. Нелогично запечатывать одну «Синсар Дабх», позволяя другой свободно передвигаться по Дублину. Книга то, что она есть, вне зависимости от носителя.

— О, кто бы говорил! — рычу я. — Дэни.

— Меня. Зовут. Джейда.

— Да пофиг, как тебя зовут, — заявляет Бэрронс. — К Мак ты не прикоснешься.

— Ну так и ты ко мне больше не прикоснешься! — рычу я уже ему.

— Смиритесь, мисс Лейн.

— Смириться? — изумленно спрашиваю я. — Мисс Лейн, чтоб мне мало не показалось. Ты назвал меня Мак в ту самую ночь, в первую ночь нашей встречи, и вынес нам обоим мозг. И что я с тех пор получаю? Я скажу тебе что…

— Вы изменились. В процессе. С тех пор вы стали женщиной. Не зашоренной лошадью, боящейся незнакомой территории. Я ожидал большего…

— Ах, и раз уж я не оправдала твоих ожиданий…

— Вы их, черт возьми, превзошли, вот почему после…

— Ты считаешь, будто имеешь право отнять опыт у стороны…

— …я был так разочарован, и если бы…

— …участвовавшей в событии, словно…

— Это не было «событием». Это было чертовым откровением.

— …у нее нет права помнить, какую ошибку она…

— Вот именно потому я это и сделал. Вы посчитали это ошибкой, затем вы…

— …решила совершить, и точно так же могла решить запомнить ее, поскольку, в конце концов, обе стороны были там, память была общей, а праву собственности отведено девять десятых…

— …начали дуться, злиться, и я знал, что, если…

— …всех законов.

— Я закон.

— По всей видимости. Хайль. — Я щелкаю каблуками и салютую.

— Не могли бы вы оба выбрать более удачный момент, — напряженно говорит Риодан.

— Вот именно, — соглашается Зеленый Камуфляж.

— Не лезьте не в свое дело, — рявкаю я на обоих.

— Так не украшайте своим делом всю чертову комнату, — так же рявкает Риодан.

— Будто вы не занимались тем же. Ты просто злишься, что моя ссора с Бэрронсом отодвинула твою ссору с Дэни на второй план.

— Мак может украшать все, что захочет. Всем, чем захочет, — напрягается Бэрронс. — Своим делом, твоей кровью, половиной твоего чертова лица, какая, на фиг, разница.

— Отличная защита, Иерихон. Но это не сработает. Риодану нельзя на меня давить, а тебе можно? — Я приправляю свои слова ледяным сахаром.

— Я всего лишь стараюсь держаться ближе к сути, — отрезает Риодан.

— О, я не отступала от сути, — говорю я. — Я на ней стою. И суть в том, что…

— Я не Дэни, — холодно прерывает нас Джейда. — Суть в том, что вы, трое, дисфункциональны, непостоянны, неэффективны и мешаете мне. Не говоря уже, — она пронзает меня изумрудным льдом своего взгляда, — о смертельной опасности для нашего мира.

— О, так это я дисфункциональна, мисс Альтер Эго? Правда? Чья бы корова…

Я тут же жалею о своих словах. Если Джейда действительно Дэни, то ее нынешнее состояние — моя вина.

Кто-то входит в фойе за моей спиной, по полу мягко стучат подошвы, и Джейда смотрит мимо меня на новоприбывшего.

— Я не смогла найти Клэр и Сорчу, — говорит стоящая за мной женщина.

— Не важно. Разместите их согласно моей инструкции. Быстро.

Выражение лица Джейды меня пугает. Оно говорит о том, что она уверена в своей победе.

Разместить их? Что за «они»? Я лихорадочно сортирую и отбрасываю вероятности, поспешно приходя к пугающему заключению: если Джейда действительно Дэни, она знает, как лишить «Синсар Дабх» возможности двигаться — с помощью четырех камней, которые мы разместили на плите в пещере. Те самые камни Кэт достала из пещеры и забрала на хранение. Как только «Синсар Дабх» исчезла с плиты, в камнях пропала необходимость, но мы не хотели оставлять настолько сильные артефакты в пещере, дверь в которую не могли закрыть. Джейда пробыла в аббатстве достаточно долго, чтобы их отыскать.

Я в последнее время постоянно блокирую свое чутье, за вычетом настроенной на Принцессу Невидимых антенны. Теперь же я осторожно открываю свои ши-видящие чувства.

И ахаю.

Я ощущаю их! Пульсирующее, сине-черное, связывающее присутствие камней здесь, в одной комнате со мной!

«Закроют, зароют, цветочками холмик покроют», — напевает мне «Синсар Дабх».

«Тебя тоже», — молча парирую я.

— Она принесла камни, — говорю я Бэрронсу. — Останови ее!

Он действует прежде, чем я заканчиваю фразу. Размытая полоса движения тянется к женщине, которую Джейда называла Бригитт, но Джейда перехватывает его, и они сталкиваются с такой силой, что оба разлетаются в разные стороны, врезаясь в противоположные стены.

Затем Бэрронс и Риодан спешат к Бригитт, которая уже установила один из камней в дальнем углу, но врезаются в Джейду, умудрившуюся оказаться там на долю секунды раньше. Она хватает Бригитт и «стоп-кадрирует» ее, для того чтобы установить следующий камень, но врезается в Бэрронса, и один из камней взлетает в воздух, врезается в картину на стене и падает на пол. Сверху осыпается краска. Я прыгаю к камню, пытаясь завладеть хоть одной из проклятых штук, способных меня запечатать, но остальные опережают меня на милю.

Я снова прыгаю к камню, и смазанное движение отшвыривает меня в стену. Добрых тридцать секунд я с маниакальным упорством преследую камень, но единственным итогом становится разбитый нос и три сломанных пальца.

Наконец я отступаю и наблюдаю за тем, как по комнате носятся три вихря, сражаясь в битве. Я даже не могу уследить за ней, не то что поучаствовать. Я ощущаю себя странно невидимой.

Подчиненные Джейды заняты тем же, за исключением Бригитт, которая служит хоккейной шайбой для трех игроков, со скоростью света целящихся по воротам и отбивающих атаки. Каждый раз, когда она появляется на доли секунды, она все сильнее покрыта кровью.

Я боком пробираюсь к двери. Они не смогут меня запечатать, если я покину комнату.

Все остальные ши-видящие бросаются, чтобы меня остановить. Лица у них ледяные, но читать по ним просто.

Я цель.

Я враг.

Зеленый Камуфляж смотрит на меня с таким осуждением, что мне хочется ее удавить. До сих пор я удерживала Книгу и замечательно с этим справлялась, с одной лишь крошечной оговоркой. Хотела бы я посмотреть на попытки Зеленого Камуфляжа справиться с одержимостью самым темным из демонов Невидимого Короля!

«Вытащи копье, — мурлычет Книга. — Уничтожь их. Ты же знаешь, что можешь это сделать».

«И позволить тебе захватить контроль и убить их всех? Ни за что».

Я перестаю двигаться, прислоняюсь к стене, вздыхаю и думаю: забавно, что все так быстро меняется. В прошлом сезоне я была самым ценным дублинским игроком, нападающим, и все хотели заполучить меня в свою команду. В этом сезоне охотятся на меня, я слабое звено, убивающее невинных людей, и весь мир хочет меня нейтрализовать.

Ши-видящие знают мой секрет. Они будут выслеживать меня так же упорно, как я выслеживала «Синсар Дабх».

Конечная цель: убить Мак.

Если Джейда действительно Дэни, она еще до рассвета напечатает глянцевый «Джейда джорнэл», обличающий меня, и развесит его на всех столбах, сделав меня изгоем. И не будет в мире места, где я могла бы спрятаться, останется только упаковать чемоданы и отправиться с Бэрронсом на другую планету…

А с Бэрронсом я сейчас даже не разговариваю.

Мама и папа узнáют о том, что я скрывала от них месяцами. Одна дочь мертва, другая проклята…

Рычащие полосы ускоряются, мечутся то туда, то сюда. Бригитт врезается в стену, и я вздрагиваю, невольно испытывая сочувствие. Мои кости уже начали срастаться. Бригитт не обладает таким же даром.

Даром? Долгая жизнь может быть использована против меня, как это было с сыном Бэрронса. А чтобы влиять на свое окружение, Круус должен находиться в сознании в каменной пещере глубоко под землей, он должен чувствовать, что его тело заморожено, а сам он в ловушке. И минуты кажутся ему часами? Круус бессмертен. Считает ли он секунды, отмеряя адскую вечность?

«Скоро узнáешь», — шелково шепчет «Синсар Дабх».

«Как и ты».

«Борись, дура безмозглая».

«И ты».

Я мысленно впиваюсь каблуками в почву, решившись переждать, делаю ставку на свою человечность, противопоставляя ее психопатии Книги, надеясь на то, что ее инстинкт самосохранения включится раньше моего, пусть на секунду, но раньше.

«Вынуди меня, милая, и тебе это не понравится».

Понравится больше, чем если я убью этих людей. Они уже считают меня врагом. Если я выпущу «Синсар Дабх» и уничтожу этих женщин, чтобы освободиться, я докажу, что я враг всем оставшимся в живых. Включая себя. Остальные обитатели аббатства придут за мной с оружием, и по уважительной причине. Но я этого даже не узнáю. Я стану книжным червем, закрытым под переплетом безумной книги-маньячки, я буду беспомощно наблюдать со страниц собственной жизни, словно написанных кем-то другим, как я совершаю мерзости, которые могут погубить даже святую душу.

Бригитт внезапно появляется и падает на пол кучкой избитой плоти. Я изучаю движущиеся кляксы и делаю вывод, что камни теперь у Джейды и она пытается их разместить.

Пока сражающиеся носятся по комнате, как маленькие торнадо, мебель разлетается, лампы переворачиваются, лампочки бьются. Внушительный кабинет Ровены превращается в мешанину поломанной мебели и уничтоженного декора.

Меня внезапно пронзает разрядом энергии, и я вздрагиваю. Это ощущение мне знакомо. В ту ночь, когда мы запирали «Синсар Дабх», мне пришлось потянуться обеими руками в сгенерированное камнями поле, чтобы убрать с обложки алые руны, и я почувствовала себя сонной, меня затошнило. Тогда я заключила, что это было еще одно проявление моих ши-видящих чувств. Теперь я понимаю, как мне повезло, что мы закрыли барьерами Книгу на алтаре. Если бы я действительно вошла в энергетическое поле той ночью, то оказалась бы в ловушке без выхода, как и «Синсар Дабх».

В восточном конце кабинета, под стеной, мерцает и становится ярче черно-синяя линия. Два камня соединились. Они вспыхивают и начинают испускать пронзительный звон.

Если предположить, что Бэрронс и Риодан победят Джейду и оставшиеся два камня не встанут на места, если предположить, что я не ощущаю, как пробуждается к жизни третий камень, и у меня самой не появляются внезапно психопатические тенденции, — куда я отсюда направлюсь?

Уйду с Бэрронсом и позволю ему защищать меня? Я не могу защитить себя сама. Я не могу использовать копье без уверенности в том, что не убью снова. Я не могу перегнать Джейду. Моя беспомощность меня бесит. Боже, как она меня бесит!

Звезда прошлого сезона канула в небытие. О да, я чувствую себя невидимой.

Я снова вздрагиваю.

Третий камень только что соединился с первыми двумя, и я вижу, как по периметру северной стены аббатства формируется вторая линия.

Если последний камень встанет на место, возникнут еще две черно-синие линии на южной и восточной стене, окружив меня, заперев в жутком стазисе, как Крууса, и оставив в сознании. Ши-видящие соберут камни, расположат их ближе ко мне, как мы сделали с Книгой, а затем отнесут меня вниз, глубоко под землю, а я ненавижу подземелья. И не нужно никаких алых рун, чтобы запечатать обложку моей Книги, мое тело для нее достаточно надежный замóк. Никто не может распахнуть мою кожу и приступить к чтению. Сияющие барьеры и руны на высоких стенах пещеры объединят свое поле с камнями, усилят его.

Я буду лежать на каменной плите, смотреть в высокий потолок над головой (если только, добавив к травмам оскорбление, меня не уложат лицом вниз, боже, вот это будет отвратно), я застыну в живом параличе, как заклятая Спящая Красавица в ожидании поцелуя Принца (главное, чтобы это был не Круус!).

И я действительно готова позволить им меня заточить? Стать героиней Диснея, даже не попытавшись себя спасти?

«Признать превосходство противника? — поддразнивает меня «Синсар Дабх». — Остаться лежать на полу и даже не попытаться дать отпор? Что это за жизнь? Сейчас или никогда, моя милая».

Впервые с того момента, как я устояла перед искушением взять у нее заклятие и освободить сына Бэрронса, я всерьез задумываюсь о том, чтобы открыть проклятую Книгу и сделать все, что потребуется, чтобы выйти отсюда живой. Но на этот раз в моей голове нет Бэрронса, готового предложить опору и совет.

На этот раз я одна сталкиваюсь с величайшей проверкой за двадцать три года моей жизни. Что я готова сделать, чтобы выжить? Какую цену согласна заплатить?

«Зло — это не состояние бытия, — сказал мне когда-то Бэрронс. — Это выбор».

Жизнь проносится перед моими глазами: кем я была, кем стала, кем могу стать. Смогу ли я примириться с собой, если однажды сумею выкарабкаться из передряги и вернуть себе контроль над ситуацией. На моей совести жертвы, пепел, в котором я могу себя обнаружить… Я помню, как Книга убивала на улицах Дублина, я помню Зверя, которым она становилась, выворачиваясь наизнанку, — ужасающе мощного даже в аморфной форме.

Мое тело даст ему материальное воплощение. Почти бессмертное материальное воплощение.

Ставки просты: я или мир.

Сможет ли Бэрронс спасти меня, если я позволю ши-видящим меня поймать? Будет ли Бэрронс меня спасать?

Странное спокойствие охватывает меня, когда я понимаю, что это не важно.

В конечном счете мы сами выбираем себе эпитафию.

Каждый миг каждого дня, когда мы решаем, какие действия будут определять нашу суть — по крайней мере так мне когда-то сказал мудрец, который был достаточно глуп, чтобы украсть мое воспоминание, — все сводится к тому, с чем мы можем жить и без чего не можем.

Я не смогу жить, будучи женщиной, которая освободила «Синсар Дабх» ради спасения собственной задницы; которая в процессе убила неизвестно сколько людей и еще убьет неизвестно сколько, прежде чем ее остановят. Нет, это не будет начертано на моей урне. Никаких могил, я не собираюсь оказаться под землей на чертову вечность. А если у меня будет урна с прахом, то надпись на ней я выберу сама.

«Герои сражаются, — высмеивает Книга мое решение. — Жертвы сдаются. Бэрронс прав: ты ходячая жертва, ягненок в городе волков. Ты заслуживаешь смерти».

Я не отвечаю. Иногда самый героический поступок выглядит для остальных как бездействие. Иногда самый сложный, самый долгий путь предстоит проделать главному персонажу, который уходит со сцены.

«Они будут думать, что перехитрили тебя, поймали. Они никогда не поверят, что это твое решение. Твоя “благородная” жертва будет ничем, поскольку никто не увидит в ней жертвы».

Отвратно. И более чем вероятно. Но поймут ли они, что я сделала, или нет, это никак не повлияет на мой поступок. Либо я уничтожу это место и выйду отсюда, чтобы, возможно, уничтожить весь мир, — зато, эй, я буду жива! — либо позволю заточить меня в лед и доверю тем, кто меня любит, найти способ меня спасти.

Понимая, что меня могут никогда и не спасти.

Пусть это и не лучший для меня выход.

Зато единственно правильный.

Печаль заполняет меня. Я не хочу уходить со сцены.

Надеюсь, что мама и папа разберутся в происшедшем. Мне хочется, чтобы они мной гордились. И я надеюсь, что Бэрронс… Господи, я так сейчас зла на него, что даже мысль закончить не могу! Слезы подступают к глазам, но я отказываюсь выпускать их наружу.

Четвертый камень вырывается из вихря движений, скачет по полу, скользит к четвертому углу…

Я внутренне готовлюсь к тому, что сейчас произойдет.

Я осознаю́ необходимость этого.

Я боюсь. Я ненавижу бояться.

Но я не буду парализована в столь жалком виде. Я расправляю плечи, выпрямляю спину, втягиваю живот и вскидываю голову, задирая подбородок. Как там говорят? Умри молодым и оставь красивый труп.

Хотела бы я быть такой же невидимой, какой чувствую себя рядом со сражающимися противниками, с которыми мне даже не стоит тягаться, потому что тогда я хотя бы могла…

«Самое чертово время! — рычит «Синсар Дабх». — Твое желание. Мое исполнение».

А затем она ревет: «БЕГИ!»

После того как на прошлый Хеллоуин пали стены (и я перестала быть при-йа), учитывая то, что бóльшая часть обитателей Дублина была мертва или разбежалась, я осуществила одну из своих главных подростковых фантазий: отправилась в «Браун & Тейлор» и стащила оттуда все, что хотела.

Шарф от Александра Маккуина, с черными черепами на розовом леопардовом шелке, пару восхитительных сексуальных туфель от Кристиана Лабутена, с серебряными шпильками — они идеально сочетались с черным платьем, которое я стащила с вешалки Шанель, классический плащ от Берберри, с подкладкой из клетчатого шелка, гламурный палантин из искусственного меха.

Сумка из лимитированной серии Луи Виттона, кошелек и клатч «Прада», сапоги из кожи питона от «Дольче & Габбана» и убойное нижнее белье!

Затем я отправилась дальше и разорила стенд с косметикой «Эсти Лаудер», прежде чем перейти к «Ланком». Я набила рюкзак дорогущими увлажняющими лосьонами, на которые мне никогда не хватало денег, набила второй основами под макияж и румянами, тенями и тушью для ресниц.

Я реквизировала две комнаты на четвертом этаже «Книг и сувениров Бэрронса» (когда я видела их в последний раз, они переместились на пятый и поменялись местами) и устроила там свой личный склад, забитый женскими предметами первой необходимости: лаком для ногтей и жидкостью для его снятия, ватными шариками и лосьонами, декоративной косметикой и парфюмом, и бешено дорогими украшениями. (Со временем я добавила к трофеям еще и три найденных на улицах «Ролекса» с бриллиантами.)

Я забила четыре огромных шкафа коробками с тампонами и бесценными тонкими прокладками на случай тяжелых дней, когда тампонов бывает недостаточно. Я притащила домой ящики витамина D, аспирина, средств от простуды и мыла. Затем вернулась за добавкой и забила вторую комнату горами туалетной бумаги. Я устроила налет еще на три аптеки и добавила на склад антибиотики и десятилетний запас противозачаточных таблеток и презервативов. В данный момент я поняла, что мне чертовски повезет, если я проживу эти десять лет.

Но была и еще одна детская мечта, которую мне никак не удавалось осуществить и которую, я знала, мне никогда не перерасти: отправляться туда, куда мне запрещено ходить, и наблюдать за тем, что я не должна была видеть.

Теперь я это могу.

Я невидима.

Я СОВЕРШЕННО НЕВИДИМА!

Невероятно сложно носить в себе нечто разумное и даже гениальное, вот только совершенно недоброе и обладающее способностью до некоторой степени проникать в твой мозг, наблюдать за всем, что ты делаешь, изучать тебя, анализировать и ждать идеального момента для того, чтобы перехватить контроль над ситуацией.

Это хуже, чем спать с врагом, это жизнь с паразитом внутри, который патологически одержим единственной целью: захватить власть, уничтожить твою волю и делать все, что ему заблагорассудится, с тем, что раньше являлось твоим телом. Мы сросшиеся близнецы, вынужденные делить кровь и кислород, ежедневно втайне сражаясь за то, кто контролирует поставки.

Прошлой ночью, когда я стояла в кабинете Ровены и пережидала, пытаясь заставить Книгу спасти нас, я делала только одно.

Блефовала.

Но мой блеф стал убеждением, и, как только он им стал, Книга сделала ход и спасла наши задницы, превратив меня в невидимку.

Я не просто невидима — меня невозможно засечь!

Меня больше не преследуют удушающе вонючие призраки. Прошлой ночью они исчезли, и с тех пор я не видела их уже восемнадцать блаженных часов.

Я все еще материальна — это я проверила первым делом, как только выскочила из кабинета, за секунду до того, как на место установили четвертый камень. Я не оглядывалась. Я бежала быстрее, чем бежал бы из ада демон, которого Цербер хватает за сверкающие пятки. Я бежала, пока не вырвалась через парадный вход аббатства в жаркую, почти тропическую ночь и не остановилась на дорожке, пытаясь отдышаться. Я посмотрела вниз и не увидела ничего, кроме двух небольших углублений в траве, где должны были стоять мои ступни.

Я направилась прямо к фонтану, зачерпнула ладонью воду и облегченно вздохнула, осознав, что это мне удалось. Хотя теплая вода и стала невидимой в тот же момент, как я к ней прикоснулась, я ощущала влагу, могла перелить ее через край ладони и наблюдать, как капли снова становятся видимыми. На миг я испугалась, что стала призраком. Я торопливо дошла до больших стоячих камней и заставила себя прижать ладонь к одной из странных обсидиановых колонн. Камень, однако, не исчез. По всей видимости, исчезали только мелкие предметы.

На долгом обратном пути в Дублин, который я проделала пешком (мне не хотелось брать машину и вызывать подозрения), «Синсар Дабх» настаивала на том, чтобы я покинула этот мир, потому что ши-видящие никогда не прекратят нас преследовать.

Я отказалась.

Мы спорили всю обратную дорогу, занявшую бóльшую часть ночи. Книга угрожала, упрашивала, запугивала, даже пыталась очаровать меня.

Я была непреклонна.

Пока я не вытаскиваю копье, которое провоцирует безумный убийственный амок, только я контролирую свои ноги. И я остаюсь в этом мире, точка, конец.

Я провела линию на песке, и Книге лучше не переступать ее. У нас, безо всяких сомнений, война. Едва теплящаяся в данный момент, но все же война.

И мы установили своего рода перемирие. Книга по собственной воле предлагает мне небольшую помощь, потому что — хоть «Синсар Дабх» довольно жестко дала мне понять, что, если я вытащу копье для убийства, она может заставить меня убивать и других, — прошлой ночью я преподала ей еще более жесткий урок: я готова пожертвовать собой ради спасения мира от того, что я могу с ним сотворить.

Книга никогда подобного не допустит.

Поэтому она сохраняет меня невидимой. Любые небольшие предметы, которые я поднимаю или надеваю, тоже пропадают из поля зрения.

Когда утром я добралась до города, я первым делом проверила границы своей материальности, наорав на двух «увидимся-в-Фейри» девушек, зависавших у «Честерса», и швырнув в их сторону несколько камней. Они меня услышали, они были травмированы моими неожиданно материализовавшимися камнями. Это было потрясающе весело. По возвращении в магазин я продолжала экспериментировать и поняла, что если буду недостаточно осторожна, то могу выдать себя, сидя на мягком стуле или на диване, потому что создаю в них углубления в форме своих ягодиц. Выяснилось, что мелкие предметы становятся невидимыми, когда я к ним прикасаюсь, но с крупными это не работает. Когда я нажимаю слив на унитазе, он остается видимым.

Подозреваю, что, если бы я попыталась себя выдать, Книга приняла бы дальнейшие меры предосторожности. Но я не собиралась этого делать. Я готова пожертвовать собой, если у меня не будет иного выбора, но сознательно искать такой возможности я не буду.

А пока что «Синсар Дабх» решила держать меня скрытой, как клингонский истребитель.

— Мне это подходит, — радостно говорю я, выскакивая из главного входа «Книг и сувениров Бэрронса».

Сейчас два часа дня, то самое время, когда бывший владелец магазина, мужчина, бессменно возглавляющий мой длинный черный список, никогда не появляется поблизости. Я только что приняла душ (и тщательно вытерла плитку, прежде чем спрятать влажные полотенца подальше в шкаф), переоделась (впервые за долгое время выбрав то, что мне нравится, жаль, что никто не увидит этого, включая меня саму, как и милый розовый шарф с черепами, который мне больше не надо оберегать от желтой пыли и вони), натянула ботинки на бесшумной подошве и захватила несколько протеиновых батончиков из своих припасов. Я оказалась достаточно глупой, чтобы посмотреться в зеркало, собираясь нанести макияж. Ха. Не выйдет. И прическа мне тоже не понадобится. Вот еда оказалась особо сложным вопросом, поскольку я не могла видеть ни ее, ни себя. Сложно представить, насколько полагаешься на периферическое зрение во время еды, пока не потеряешь этой возможности. Впрочем, несколько раз ткнув себя батончиком в нос и подбородок (я решила не умываться второй раз — если на мне и остались шоколадные разводы, никто их не увидит), я приловчилась.

Пришла пора выяснить, что происходит в мире и какие детали я до сих пор упускала. Пришла пора провести давно откладывавшееся расследование.

МакКайла Лейн: суперсыщик, которого невозможно остановить. Круто быть собой впервые за долгие месяцы.

К несчастью, материальность означает, что я, как и все прочие, подвержена воздействию погоды, а в Дублине снова дождит. Весенний ливень хорош для недавно высаженных цветов и деревьев, но для меня это катастрофа.

Как только я берусь за зонт, он тоже становится невидимым, но он же делает меня более крупной незаметной преградой, а зелень не единственное новшество дублинских улиц, там есть люди, они ходят, как и раньше, торопятся, глядя под ноги, пряча лица под шляпами и зонтами.

Дважды мне не удается вовремя отойти и в меня врезаются прохожие. Оба раза я едва не роняю зонт и успеваю быстро, но основательно промокнуть. Невидимость оказывается сложным состоянием. У меня может уйти немало времени на то, чтобы к ней привыкнуть. Я делаю мысленную пометку: добравшись до места назначения, вначале обсохнуть, чтобы не выдавать себя мокрыми следами везде, куда я пойду. На полпути к «Честерсу» я заворачиваю за угол и врезаюсь в парня с чудесными глазами, который стоит у старого особняка, превращенного в многоквартирный дом, и смотрит вверх.

Я взмахиваю руками, ловя равновесие, и в третий раз промокаю, почти не заметив этого.

Мой спаситель здесь, он стоит передо мной во плоти! Он вынет из меня свою Книгу, и я снова стану видимой, я покружусь перед Зеленым Камуфляжем и докажу, что я больше не представляю угрозы!

— Вот ты где! — азартно вскрикиваю я.

— Не совсем, — отвечает Чудесноглазый. — Но ведь и ты не совсем здесь. Где еще найдешь такую пару? А у тебя шоколад на лице.

Да уж, наверняка. Я раздраженно тру сначала подбородок, затем щеку.

— Нам нужно поговорить.

Я хватаю человеческую форму Невидимого Короля под руку, прежде чем он успевает опять исчезнуть. И, как другие крупные объекты, которых я касаюсь, он остается видимым.

Его невероятно красивые глаза встречают мой взгляд, мой плащ-невидимка им явно не мешает, но, с другой стороны, а как же иначе? Это же иллюзия, навеянная частью его самого.

— Что ты натворила на этот раз, красавица?

— Не я. Ты. Это твоя вина.

— Вина-швина. Отсюда не видна.

Я не собираюсь вступать с ним в экзистенциальные прения и перехожу сразу к сути:

— Вытащи из меня свою Книгу.

— Ты говорила с этим?

— Нет, — тут же отрицаю я. — «Это» говорило со мной. Я почти никогда не отвечаю.

— Холодное пламя. Огромная креветка.

— Что? — Мне не нужен полубезумный Король. Мне нужен разумный.

— Почти никогда: оксюморон. Рискованная сцепка. Серая ложь. — Он убирает мою руку со своей. — Это не моя книга.

— Чепуха. Это ты ее сделал. — Я снова хватаю его за руку. Нет уж, на этот раз он никуда не денется, не починив меня.

— Согласно твоим словам.

— Это факт.

— Факты — вредные создания. Они любят хеллоуинские маски. Не доверяй им.

— Вытащи. Ее. Из. Меня, — цежу я сквозь зубы.

— Сколько раз твой Король должен будет это повторить? Нельзя выхолостить собственную сущность.

— О! Я знала, что ты это скажешь! Но это не моя сущность. Она твоя. И ты мне ни разу не Король.

— Я и не говорил, что я твой. И уж точно не раз. А множество-множество раз.

Он несет что-то непонятное. Как, впрочем, и всегда. Я подозреваю, что почти всемогущему существу еще сложнее общаться с нами, чем нам, когда мы говорим с одним из его многочисленных человеческих воплощений. Невидимый Король может расхаживать между людьми, лишь разделив свое безграничное сознание и свои силы на дюжину или более человеческих тел.

— Я не могу жить с твоим монстром внутри. И не должна.

— Ах, — щелкает он языком в фальшивом сочувствии, — потому что это нечестно. А жизнь всегда нечестна. Есть же в ней пункт «за грехи отцов».

— Ты мне не отец. И нет, это нечестно.

— В некотором смысле ты определенно сделана Королем, и всегда таковой останешься. Возражение: то, чего ты больше всего боишься, уничтожит тебя.

— Вот именно. Поэтому вытащи из меня Книгу.

— Перестань ее бояться.

— Ты ее бросил. Зачем мне таскать ее в себе?

— Мы вернулись к тому, с чего начали. Красавица, очнись уже, чтоб тебя. Нельзя выхолостить собственную сущность.

Я глазею на него:

— Что ты имеешь в виду? Что так никогда от нее и не избавился? И ты пытаешься мне сказать, что сбросил все свое зло в Книгу, заразил меня ею, сделал меня злом, — и даже это тебе не помогло?

— Попытайся с ней сработаться.

А затем парень с чудесными глазами исчез, просто исчез, оставив последний загадочный комментарий парить в воздухе.

— Бойся Чистильщика, красавица. Не говори с его миньонами. Дело не в том, чтобы съесть конфетку. Дело в том, чтобы отдать слова. — Тихий объемный смех громом прокатывается по улицам. — Пусть даже этого мрачного поэта.

Попытаться с ней сработаться? Это и есть его бесполезный совет? Чистильщик? Миньоны? Конфетка? Какого черта он мне тут наговорил?

Я топаю ногой по тротуару, поскальзываюсь и падаю на ягодицы в переполненную канаву.

— Проклятые Феи! — кричу я, убирая с лица мокрые волосы. — Ненавижу вас. Всех вас. Пошел ты в задницу, парень с чудесными глазами!

Внезапный порыв ветра выхватывает у меня зонт, делает его видимым и уносит прочь по улице, кувырком, а затем с размаху швыряет о кирпичную стену. Металлические спицы ломаются, зонт складывается сам по себе. Сверкает молния, гремит гром.

Не уверена, но, кажется, это Невидимый Король только что сказал:

— Сама иди в задницу, мелкая, незначительная и очень мокрая человечишка.

Миг спустя я поднимаюсь на ноги, подбираю искалеченный зонтик и плетусь под дождем в сторону «Честерса».

— Ты, вот честное слово, самый потрясающий любовник из всех, что у меня были, — говорит мне Джо, со смехом откидываясь на кровати.

Ее короткие темные волосы спутаны, макияж исчез, тело блестит от пота, а глаза немного остекленели от недостатка сна.

И она сама чертовски хороша в этом деле.

— Господи, откуда вы такие взялись? И есть ли в мире похожие на вашу Девятку?

Не буду отвечать на этот вопрос. Потому что я не говорю глупостей вроде:

— Я лучше босса?

Лицо Джо напрягается, она закрывает глаза. Я мысленно отвешиваю себе пинок. Мозгов у меня в голове сейчас мало, так что особо не попинаешь. Цели едва хватает на ступню и два пальца. На маленькую ступню.

Джо провела в моей постели двадцать четыре часа кряду, выходя только поесть и в туалет, прежде чем забраться обратно и вернуться к делу. В первый миг она огнедышащая тигрица, а во второй — уже маленький котенок у меня под мышкой, прижимается щекой к моей груди, словно я не кровожадный монстр, которого древние города называли Костедробителем, который завтракал кровью и смертью, вызывал их худшие кошмары и жил с девизом: «Если это нельзя поиметь, сожрать или использовать как оружие, то надо убить».

А еще я не буду скользить по поверхности ее сознания в поисках ответа, которого Джо не дает. Люди думают, что мы читаем мысли. Мы не умеем этого делать. Мы просто слышим то, о чем они слишком громко думают, и некоторым из нас это удается лучше других. Люди постоянно выдают себя, практически делают неоновую татуировку у себя на лбу, расписывая свои самые темные тайны. Извращенцы проклятые. Если им не следует об этом думать, они думают. Если следует, не думают.

— Это что еще за чертово «ни фига»? — возмущенно реву я.

Джо перекатывается на бок, сгибает локоть, укладывается щекой на крошечный кулачок и смотрит на меня с восхищением. Ее короткие жесткие волосы липнут к тонкому лицу, и выглядит она просто о-фи-ги-тель-но.

— Что ты делаешь? Читаешь мои мысли? Вы это умеете?

Такая возможность тревожит ее куда меньше, чем обычно тревожит людей. Я с трудом разжимаю зубы и рычу:

— Твоя последняя мысль была такой громкой, что тебе проще было бы написать здоровенный билборд!

Ее глаза искрятся от радости.

— А ты можешь помочь мне найти кое-что у меня в голове? Или создать файловую систему?

— Да ты, на фиг, издеваешься?

Джо падает обратно на подушку, улыбаясь.

— А я бы тебя отблагодарила. Боже, я просто передать не могу, как я рада, что послушалась совета Мак и пришла сюда! Она была права: ты именно то, что мне нужно.

— Мак посоветовала тебе со мной переспать? То есть прислала сюда? — Мне сложно сейчас разобраться, что бесит меня сильнее: то, что Джо считает, будто босс круче, чем я, или то, что Мак воспользовалась моим мнимым состоянием при-йа и выстроила своих подружек в очередь за эпичным сексом. Женщины!

— Я так рада, что ты ничего этого не вспомнишь, — жизнерадостно продолжает Джо. — Я могу говорить что угодно. Делать что угодно. Знаешь, как это освобождает? Я могла бы не выходить отсюда неделями!

Это уже чертов тысячный раз, когда она повторяет чертово одно и то же, и я уже задолбался это выслушивать. «Как хорошо, что я пришла повидать тебя! И еще лучше, что ты ничего этого не запомнишь!» В задницу этот шум. Я запомню все до мельчайшей чертовой детали.

— И в чем именно Риодан круче? — Ну не верю я в это. — Что такого он делает, чего не делал я?

Поверить не могу, что я это сказал. Но я в последнее время делаю много всякой фигни, которой обычно не делал: поддаюсь магии, заключаю сделки с Мак, сплю с брюнеткой впервые за целую вечность.

У меня, чтоб вы знали, есть иерархия, узнав о которой блондинки, скорее всего, перестали бы выстраиваться в очередь у моей постели. Чем светлее блондинка, чем идеальнее корни ее волос, тем слабее искушение оставить ее рядом с собой. Ни одна женщина старше двадцати пяти не сохраняет платиновых корней. Не бывает такого, если только крошка не Фея. А женщины, которые красятся под платину, выходят на охоту именно за тем — и только за тем, — что я им даю: за сексом.

Чем темнее волосы, тем сложнее дело. Если девушка не одержима состоянием корней волос, ногтей, одеждой, она же ждет разговоров, свиданий, откровений. Она, черт побери, хочет уважения. Которое я вполне могу ей дать. Я уважаю женщин все время, которое они проводят в моей постели, я отлично с ними обращаюсь вне ее, флиртую с ними, говорю, какие они красивые, но затем указываю на следующего мужчину, который поможет им меня забыть. Я даже достаю еду для их детей, лекарства и всякое такое, потому что времена сейчас сложные. Но если одна из них начинает слишком уж цепляться, у меня внезапно появляется много работы. Причем в другой стране.

Ну и вот, к тому времени, как спустишься по этой иерархии до брюнетки, ты получишь на руки женщину, которая знает, кто она такая, и любит себя достаточно, чтобы не меняться, и, скорее всего, попытается изменить тебя.

Напористые они, брюнетки. Даже те, что хрупкие и миниатюрные.

Блондинки с большими сиськами любят веселье, шик, побрякушки, жар, живут моментом. Я их обожаю. У меня от них крышу сносит. Жить с ними просто и весело. Они не вызывают чувств, которые сделали меня Костедробителем.

— Речь не о том, что Риодан делает, — медленно говорит Джо. — Речь, скорее, о том, кем он является.

Глаза у нее становятся серьезными.

— Он ведь невероятно умен, всегда на десять шагов впереди.

Да фигня это. Не настолько он умный. Я победил его в Триадах. Однажды. Примерно десять тысяч лет назад.

— Я раньше думала, что Риодану наплевать на всех и вся, но это неправда. Просто я не важна для него. Его страсть сильна и глубока. Вот почему он всегда так сдержан.

Да не смеши меня. Риодан сдержан, потому что помешан на контроле, вот и все. Почти каждый раз, как он нас перемещает, он в итоге рулит империей: как Король, как диктатор, а то и как чертов языческий бог.

— Я думаю, что именно Риодан — тот клей, что держит вас, ребята, вместе. Вы его семья, и он сделает что угодно, чтобы ее сохранить.

Ладно, по поводу этого Джо права. Были у нас темные времена. Не будь босса, не знаю, где бы мы все оказались. Расшвыряло бы нас по миру, если не по галактикам. Жили бы поодиночке. И жили бы плохо. Но Риодан заставил нас остаться вместе. И мы рады, что он это сделал. Ну, большинство из нас рады.

— Я вижу, как Риодан относится к миру, и хочу быть одной из тех частей мира, которыми он дорожит. Я хочу, чтобы за меня стоило сражаться. Хочу стать достойной усилий, которые он вкладывает в то, что для него важно. Как с Дэни.

Я не говорю Джо, что никто из людей не значит для босса столько же, сколько Дэни.

— И каким же боком все это относится к сексу? Ты говоришь не о крутизне в постели, детка. Ты говоришь о том, что хочешь мужчину, который не хочет тебя так же сильно, как ты хочешь его, в чем и заключается причина, по которой ты его хочешь. Босс ни фига не подарок.

Девчонки. Господи. Иногда до них просто не доходит.

— Риодан… — Джо замолкает и резко трясет головой, и я вижу момент, когда она решает все это дело смягчить — спасибо! — но потом берет и все портит, с тихим смехом говоря: — Ну, начнем с того, что он не блондин.

Я с подозрением смотрю на нее и запускаю руку в свои светлые волосы. Я отказываюсь верить, что женщина — любая женщина — практикует мою иерархию наоборот.

— А какое отношение это имеет к сказанному?

— Светловолосые парни круты и сексуальны, и… ну… с ними весело и все такое, но отчего-то я обычно их избегаю. А вот на брюнетов западаю. Не знаю, я просто серьезнее к ним отношусь. Воспринимаю их более… — Джо мечтательно вздыхает, — опасными. Риодан определенно опаснее тебя. В смысле… ну вот что ты делаешь? Спишь с блондинками и ведешь себя как первобытный человек. Но что бы я действительно хотела знать: умеешь ли ты читать мысли и сможешь ли помочь мне организовать мои? И если да, то что ты хочешь взамен?

— Риодан… — умудряюсь я произнести без рычания. Ладно, не умудряюсь, я немного рычу. — Ты считаешь его более опасным.

Мало Джо того, что она оскорбила мой óрган и все, что я им делаю, теперь она перешла к оскорблениям моего чертова существования.

— Я не хочу говорить о Риодане. Я пришла сюда, чтобы забыть его. Можем мы о нем не говорить?

— Ты сама подняла эту тему.

— Неправда.

— Пусть не прямо. Но не говори мне, что я самый крутой любовник, если это не так.

— Я вообще удивляюсь, что ты способен вести разговор. Я думала, что при-йа почти теряют способность мыслить. Почему бы тебе не занять рот чем-нибудь более приятным?

— О, милая, мне определенно есть чем его занять. И я сделаю это лучше, чем любой тип за пределами этой комнаты.

И я ей это докажу. Джо нравится опасность? Я покажу ей опасность.

— А некоторым из нас не помешало бы поменьше думать.

Джо смеется.

— Тебе? Ага.

Я рычу. Парочка цепей определенно бы мне пригодилась. Ничего, посмотрим, кого она будет считать лучшим, когда я с ней закончу.

Когда Джо пытается снова на меня забраться, я толкаю ее обратно и скалюсь:

— Руки за голову, женщина.

Она с хриплым смехом падает на спину и подчиняется. Ничего, очень скоро она перестанет смеяться.

Продолжая сердито скалиться и жалея, что в этой комнате нет цепей, — черт возьми, как она может смотреть на мое лицо и не видеть опасности? — я шарю по простыням в поисках шарфов, которые мои блондинки пожертвовали ради такой же цели, завязываю их у Джо на запястьях и накрепко привязываю к столбикам изголовья.

А затем делаю то, чего никогда себе не позволял: привязываю ее и за ноги, думая, «черт, она не должна позволять мне этого», а потом «черт, я же знаю, что не стоит себе этого позволять».

Я распинаю Джо на постели. Ее ноги широко расставлены, она полностью в моей власти, и я собираюсь воспользоваться этой властью до конца. Джо не выберется из постели, пока не испытает самый сокрушительный оргазм в своей жизни, а потом еще сотню таких же. Я оставлю ее у себя на несколько недель.

Я буду с Джо до тех пор, пока она не скажет, что я лучший любовник в ее жизни, и ее слова при этом будут искренними. Пока она не станет при-йа Лора. Пока не перестанет считать меня мистером-Второсортным-Хорошим-Парнем, с которым, видите ли, весело, и не заметит перед собой самого жестокого из убийц в истории древнего мира. Я смогу себя контролировать. Я полторы недели занимался сексом без остановки. Смертоносное острие покинуло мое тело. Большей частью.

Здесь, в «Честерсе», мы конкурируем друг с другом. Мы плохо реагируем на вторые места. Вот почему мы не трогаем любовниц друг друга. Мы собственники, даже если спали с женщиной только раз. На четвертом уровне у нас самая большая текучка кадров.

Джо смотрит на меня, прикусив нижнюю губу.

— Я никогда не позволяла Риодану проделать со мной такое, — говорит она, задыхаясь.

Умная женщина. Но скоро растеряет свой ум.

Один-ноль в пользу Лора. Я делаю то, чего не делал босс. И собираюсь проделать еще парочку трюков, к которым Риодан гарантированно не прибегал.

Поездку в лифте с Бэрронсом и Риоданом я могу честно назвать одним из самых стрессовых событий в своей жизни. Это было почти равносильно пыткам Мэллиса.

Люди просто не думают о том, сколькими способами наше тело заявляет о своем присутствии, пока не становится жизненно важно сохранять стопроцентную тишину. Я могу чихнуть. Икнуть. Пустить газы. Если я забуду, что ходить нужно со слегка расставленными ногами, штанины моих джинсов будут с шуршанием тереться друг о друга. У меня может щелкнуть сустав. Пусть я еще молода, но кости у меня ломаются часто, о чем в данный момент напоминают мне костяшки пальцев. Одно урчание в животе способно выдать меня с потрохами. У этих мужчин потрясающе острая восприимчивость.

Я делаю мысленную пометку: в следующий раз перед расследованием воздержаться от еды, чтобы живот не выдал меня, переваривая пищу. Потом я понимаю, что, если не буду есть, мой желудок может заурчать от голода. Я решаю, что, пока исследую запретную ранее часть мира, буду принимать пищу частыми, маленькими, легко усваиваемыми порциями, чтобы минимизировать оба варианта.

Я вжимаюсь спиной в дальний от мужчин угол и пытаюсь стать как можно меньше, задерживая дыхание и молясь, чтобы поездка была короткой.

Она, хоть и кажется бесконечной, заканчивается два этажа спустя. Риодан выходит из лифта, Бэрронс следует за ним. И мне снова приходится бежать, чтобы не отстать.

За несколько дверей до конца коридора Риодан грохает ладонью по стене и ревет:

— Лор, выметайся оттуда!

Я догоняю мужчин в тот миг, когда дверь с шипением открывается, останавливаюсь за их спинами и заглядываю внутрь.

Риодан врывается в комнату. И останавливается. На середине шага.

Я подаюсь вперед и… Ох. Ого. Ого-го. Похоже, Джо последовала моему совету. Нырнула в него с готовностью и без оглядки.

Я раздраженно думаю о том, сколько же раз на этой неделе мне придется наблюдать за секс-марафоном Лора. Мироздание, похоже, получает какое-то извращенное удовольствие, тыча меня носом в доставшееся этому гиганту изобилие и отсутствие такового у меня.

Мы трое стоим и глазеем.

Джо и Лор, замерев, смотрят на нас в ответ. Впрочем, Джо надежно обездвижена, так что тому, что не шевелится она, я не удивляюсь.

Бэрронс тихо смеется.

— Это было неожиданно.

Джо привязана к кровати, лежит распластавшись, Лор склонился над ней, расставив ноги. В данный момент они не занимаются сексом, но по скомканным простыням, по тому, как вспотел Лор (кто же не любит честных трудяг), и по взлохмаченной голове Джо можно понять, что это не первый их заход.

В последнее время я слишком часто вижу голого Лора. И сердито кошусь на Бэрронса, жалея, что мы с ним недавно не занимались сексом. Пять минут назад, например.

— Выметайтесь отсюда! — рычит Лор.

— Ты покойник, — тихо говорит Риодан.

Безуспешно натягивая шарфы — даже несмотря на ограниченный обзор я вижу, что Лор умеет вязать правильные узлы, — Джо говорит:

— Риодан, Лор не виноват! Это я виновата. Он не хотел со мной спать, я заставила его…

— Да где, черт возьми, девчонок учат этой фразе? — рычит Лор. — Ни один мужчина не хочет спать с женщиной. Он хочет заниматься с ней сексом. И вряд ли кто-нибудь сможет меня заставить.

— …сделать это. Я услышала, что он при-йа. И воспользовалась его положением.

— Он покойник, потому что солгал мне, Джо. А не потому, что переспал с тобой. Хоть я предпочел бы этого не видеть.

Я искоса рассматриваю Риодана. Он глядит на Джо, сузив глаза, и я понимаю, что его действительно задевает открывшееся зрелище, но дело не в эмоциях. Это чистое собственничество. И все же это лучше, чем ничего, и я рада, что Джо ему отомстила.

Джо встречается с ним глазами и тихо говорит:

— Я не хотела, чтобы ты это увидел.

— Лор не при-йа. Он притворяется. Вот о чем он солгал, — сбрасывает Риодан свою бомбу и наблюдает за тем, как та взрывается.

Джо резко бледнеет и снова смотрит на Лора.

— Это правда? Ты не при-йа?

— Какая, на фиг, разница? Ты хотела заняться со мной сексом. Просила меня убрать вкус босса из твоего рта. Я это сделал.

— Вкус из… — говорит Риодан. — Господи, Джо.

— Я не сама до этого додумалась, — защищается Джо. — Это Мак…

— Слезь с нее, Лор, — приказывает Риодан.

Отлично, теперь у Риодана есть еще одна причина меня недолюбливать.

— …посоветовала мне сделать это, потому что думала…

— Нечего теперь себя накручивать, — прерывает ее Лор. — Это я должен сейчас беситься. Потому что все это не имело ни малейшего отношения ко мне. Только к моему óргану. Знаешь, сколько раз ты повторяла мне, как рада, что я ничего этого не вспомню? Ну, так догадайся с одного раза, Джо. Я помню все до малейших деталей. Память выгравирована в моем, как ты выражаешься, маленьком глупом мозгу.

— Она считает, что у тебя маленький глупый мозг. И она тебе об этом сказала, — восхищается Бэрронс.

— Вот именно. К тому же она не считает меня опасным.

— Ах. Теперь я понимаю, почему ты ее связал.

— Ты притворялся? — повторяет Джо, словно не в силах уместить это в голове. — Все это время, пока я говорила и делала что хотела, думая, что ты…

— Я был рядом с тобой, крошка, — с улыбкой дикаря говорит Лор. — Все. Это. Время. Слышал каждое слово, каждое признание, каждый удовлетворенный вой. Хочешь повторить, какой у меня восхитительный óрган и как я крут?

Я смотрю на Лора и понимаю, что на его лице отражается нечто большее, нежели простые территориальные разборки. Неужели Джо ему все-таки понравилась?

Джо бледнеет. Целый парад выражений проходит по тонким чертам ее лица: стыд, страх, угрызения совести, настороженность. Требуется пара секунд, чтобы этот марш эмоций начал шагать под другой барабан, и она заканчивает начатую чуть раньше мысль.

— Подожди-ка, — произносит она. — А Мак знает, что ты не при-йа?

Ох, черт. А вот это не должно было всплыть, потому что никто и никогда не должен был узнать о нашем маленьком договоре. Хорошо, что я невидима.

— Конечно знает, — сухо отвечает Лор.

Ну почему все так быстро меня сдают?

— Отвали от Джо. Сейчас же, — говорит Риодан.

— Ревнуешь, босс?

— Не зли меня. В коридор. Если не хочешь, чтобы Джо услышала о нашем деле. Иначе она умрет.

Джо ахает.

Риодан разворачивается и выходит из комнаты так резко, что я с трудом успеваю убраться с дороги. Я прижимаюсь к стене за дверью и задерживаю дыхание, но ненадолго, чтобы не выдать себя потом сильным и громким выдохом. Я выдыхаю медленно, когда Джо требует:

— Развяжи меня.

— Ни за то, — огрызается Лор. — Я с тобой еще не закончил.

Затем он присоединяется к нам в коридоре. Голый. И все еще возбужденный. Хлопает ладонью у двери, и когда та начинает закрываться, я слышу вопль Джо:

— Эй! Я сказала, развяжи меня! Я ни за что бы сюда не пришла, если бы знала, что ты не при-йа!

— Так ты очков не заработаешь, милая, — бросает Лор через плечо.

— Ты не можешь меня оставить!

— Еще как могу, — говорит он. — Не волнуйся, крошка. Я вернусь и закончу начатое.

— Я не об э… — Дверь закрывается, отрезая остаток ее фразы. Звукоизоляция здесь отличная.

— Фиг ты вернешься, — говорит Риодан.

— Потому что она твоя? — спрашивает Лор. — С тобой у нее все закончилось.

Риодан смотрит на дверь, убеждается, что та закрыта.

— Я закончил с ней уже несколько месяцев назад. Ждал, когда она двинется дальше. Но не с тобой. Похоже, ты забыл два наших главных правила: мы не спим с любовницами друг друга. Мы не лжем друг другу.

— Я не то чтобы сам все это задумал. Джо вошла ко мне, выгнала всех моих крошек. И она плакала, чтоб ее, а ты отлично знаешь, что я ни фига не выношу, когда девчонки…

— Дэни вернулась. Она выглядит на пять лет взрослее. Возможно, старше. Она захватила аббатство.

Лор застывает.

— Как, черт возьми, это могло произойти?

— Мы не знаем, — произносит Бэрронс. — Она с нами не разговаривает.

— Ну так вдохновите ее на разговор, — подсказывает Лор.

— Ее куда сложней «вдохновить», чем раньше, — говорит Риодан.

— Как она? Что с ней случилось? Она в порядке?

— Натягивай свои чертовы штаны. Жду тебя в кабинете через пять минут.

— А что с Джо?

— О Джо я позабочусь, — холодно бросает Риодан.

— Ты ее не убьешь, — резко произносит Лор.

— Я и не говорил, что убью ее. Но ты, похоже, забываешь и третье правило: я управляю этим местом. И тобой. Если тебе это не нравится, я тебе, на фиг, соболезную. Уйти ты не можешь, поэтому предлагаю вернуться к первоначальной программе. Быстро.

Риодан шагает прочь. Бэрронс следует за ним.

Восхищаясь преимуществами своего состояния — мое личное реалити-шоу, все грязное белье сразу мне! — я тороплюсь за ними.

Когда мы доходим до кабинета Риодана, Бэрронс говорит, что у него есть дела, и я внезапно оказываюсь перед выбором, но решаю пока остаться с Риоданом. Мне до смерти хочется узнать, что за «дела» у Бэрронса, когда он уходит куда-то один (и я намереваюсь очень скоро реализовать это свое желание), но я прикипела к возможности получше узнать того, кто управлял «Честерсом» и, как я уже начала осознавать, был куда сложнее, чем казался.

Риодан заботился о чувствах Джо. Он закончил с ней несколько месяцев назад и ждал, когда она его бросит, ничем при этом себя не выдав. Любые отношения сложно заканчивать. Я просто никак не могу состыковать безжалостного, расчетливого Риодана с тем, кто не хотел ранить чувства человеческой женщины.

Когда он входит в кабинет, я шагаю следом, и только после того, как дверь закрывается, осознаю́, что застряну здесь, пока Риодан не решит снова выйти. Когда он вынимает телефон, который не должен бы работать, и набирает номер, я надеюсь, что он не вызывает женщину, чтобы избавиться от воспоминаний о Лоре и Джо, потому что я совершенно не хочу смотреть, как Риодан занимается сексом.

Ну ладно, не совсем «совершенно», я была бы не против, не знай я его и не будь вынуждена постоянно его видеть. Но все же. Я не в настроении наблюдать за тем, что доступно остальным, но не мне. Учитывая мою недавно обретенную невидимость и нешуточную злость на единственного мужчину, с которым я хочу заняться сексом, шансы получить удовлетворение у меня небольшие.

— Фейд, тащи свою задницу вниз, в комнату Лора, и развяжи Джо. — Риодан пару секунд молча слушает. — Не твое собачье дело, почему она связана. Просто пойди и развяжи ее. И мне плевать, что она скажет или сделает, мне плевать даже, если ее вдруг поднимет торнадо и уронит тебе на óрган, спать с ней ты не будешь. — Опять молчание. — Да, она голая. Нет, не «круто». Пошел ты, Фейд. Забудь. Отправь вниз одну из наших официанток. Сам останешься за дверью, официантка зайдет и развяжет ее. Потом скажешь Джо, что она уволена. — Тишина. — Мне плевать, что об этом подумает официантка. Ее тоже уволь.

Риодан завершает разговор, засовывает телефон обратно в карман, падает в большое кожаное кресло за столом, поднимает темный кинжал и снова начинает с ним играть. Мне становится все интересней, почему он зациклен на этом ноже.

Дверь с шипением раскрывается, и я думаю о том, чтобы уйти, пока еще есть такая возможность. Но пока я стою, обдумывая вероятности, входит Невидимый, которого Дэни называла Папой Тараканом, и я вздрагиваю от отвращения. Папа Таракан сегментирован, он состоит из многих тысяч тараканоподобных существ, которые цепляются друг за друга, создавая это крупное существо. Это те же жуки, которых официантки запускают себе под кожу, чтобы скормить им лишний жир. Коллективное Тараканище пурпурно-коричневого цвета, ростом в метр с небольшим, у него толстые ноги, полдюжины рук и голова размером с грецкий орех. При каждом движении оно дрожит, как желатин, потому что бесчисленные индивидуальные части немного смещаются, чтобы остаться целым. У существа тонкий, похожий на клюв, рот и странные глаза без век. Оно входит в комнату, и несколько тараканов осыпаются на пол. Я прижимаюсь спиной к стене. Мне противно, и я не хочу, чтобы эта гадость взбежала по моим ботинкам. Пусть тараканы достаточно мелкие и тоже станут невидимыми, проблемы с теми, кто может увидеть процесс, мне обеспечены.

Риодан рявкает:

— Не стряхивай свое дерьмо у меня в кабинете.

Тараканы торопливо мчатся обратно к Папе, взбираются на ногу и ныряют в колено.

Я сдерживаю огромный вздох облегчения.

И снова вздрагиваю, когда Тараканище начинает говорить. Голос у него именно такой, как я и ожидала от огромного таракана: сухой, зловещий шелест насекомого.

— Та, кого ты назвал Джейдой, оставила аббатство. Мы потеряли ее в нескольких кварталах отсюда.

— Кастео.

— Не произнес ни слова. Женщина только начинает с ним разговаривать.

Интересно, что это за женщина.

— Черная дыра в церкви.

— Незначительно выросла.

— Невидимые Принцы.

— Планируют отнять копье у женщины и убить Р’йана.

Моя рука тут же ложится на копье. Но в этот раз меня не накрывает образами смерти и разрушения. Книга ведет себя до странности тихо.

— Их укрепления.

— Остаются неизменными. Они стали небрежнее после собрания. Верят, что ты считаешь, будто сумел их обуздать. Убеждены, что обладают преимуществом, о котором ты не знаешь. Думают, что ты себя переоцениваешь.

Я ожидаю, что Риодан будет развивать тему, но он всего лишь говорит:

— Местоположение Р’йана.

— Три дня назад переместился в старый дом МакКейба и укрепляет его. По всей видимости, планирует там остаться.

— Найди мне точные спецификации его защит. В течение часа. Шон О’Баннион.

— Вчера вечером болтал на Темпл Бар. Предлагал работу по отстройке пабов и магазинов за плату, предельно четко объяснил, что в обмен на товар принимает только валюту.

— Невидимые Принцессы.

— Пока что мы видели лишь одну. Она недавно встречалась с Джейдой. Они договорились об обмене услугами.

— На что.

— Джейда предложила убить Невидимых Принцев в обмен на местонахождение Алой Карги. Принцесса обдумывает предложение.

— Доставь Принцессе сообщение. Она будет обмениваться услугами со мной, а не с Джейдой. Я предлагаю выгодные условия. Горцы.

А я думала, он из-за нее беспокоится! Какого черта он заставил меня торчать поблизости, если желает встретиться с ней в мое отсутствие?

— Р’йан предоставил им трех Светлых телепортеров для помощи в поисках в обмен на защиту от его многочисленных врагов. Похоже, они обладают знанием, которое он считает полезным.

Я смотрю, разинув рот. Сеть шпионов Риодана стоит сейчас передо мной в виде единого существа, состоящего из тысяч и тысяч мыслящих «жучков». У него в прямом смысле слова жучки по всему городу. Тараканище отделяет нескольких тараканов, посылает их под двери и в щели для прослушивания всего, что происходит в Дублине. А потом докладывает об этом. Неудивительно, что Риодан всегда в курсе событий!

— Король Невидимых.

— Не похоже, что он в Дублине.

В этом Папа Таракан ошибается.

— Мак.

— Словно исчезла.

Я ухмыляюсь.

— Танцор.

— Время от времени успешно нас избегает. Не знаю как. Много времени проводит в лабораториях Тринити, ставит разнообразные эксперименты. Недавно заинтересовался женщиной-музыкантом.

— Каким образом.

— Мы не видели, чтобы они занимались сексом.

— Пещера под аббатством.

— Мы больше не в силах туда войти. Двери закрыты наглухо. Для нас не осталось ни одной щели.

Это какого же черта? Мы многократно пытались закрыть туда вход. Кто закрыл его, как и когда?

— Недавно ты пренебрег в докладе важными деталями. Если окрестности аббатства или любого из логовов Принцев изменятся каким-либо образом, не важно, насколько незначительным, ты немедленно мне об этом доложишь.

— Понято.

Тараканище ждет и, поскольку дальнейших вопросов не следует, шелестит:

— Срок нашей службы практически истек. Если хочешь возобновить договор, плата увеличится. Теперь и другие нуждаются в наших услугах.

— Впервые за тысячу лет ты можешь ходить среди людей в своем естественном виде, и то лишь потому, что пришедшие в наш мир Феи считают тебя одним из своих. Разозли меня, и я выгоню Фей из этого мира, отправлю тебя обратно в щели, борозды и траншеи войны, где ты до заката времен будешь питаться гниющими трупами. Ты возобновишь свой договор на тех же условиях. Я всегда заботился о твоих нуждах.

Я моргаю, потрясенная. Тараканище не из Фей? Что же это за фигня такая? Каким огромным и сложным миром управляет Риодан!

А затем у меня появляется мысль похуже: черт возьми, неужели все тараканы с начала времен работали шпионами? Или только некоторые из них? Вот почему периодически натыкаешься в ванной на такого, что ну никак не хочет умирать, как бы ты ни поливала его лаком для волос и как бы сильно ни пыталась раздавить?

Тараканище издает сухой скребущий звук откуда-то из глубин глотки, и звучит это очень жутко.

— Наши потребности возросли.

— Ты наслаждаешься паразитическими отношениями с людьми, чего ранее не допускалось.

— Мы желаем, чтобы каждый человек служил обиталищем для одного из нас.

Я содрогаюсь.

Риодан поднимает темный клинок и катает его в руке.

— Мы обсудим это во время возобновления твоего договора.

Глаза Тараканища неотрывно следят за черным клинком, клюв открывается, являя взгляду ряды крошечных острых зубов.

Я внезапно думаю, что знаю, для каких целей служит этот нож. Он убивает то, чем является Тараканище.

— Как пожелаешь.

Тараканище выходит, входит Лор. Одетый.

Я решаю остаться еще ненадолго и покинуть комнату вместе с Лором. Кто знает, что еще мне предстоит выяснить?

— Сядь, — бросает Риодан.

Лор подходит к столу и падает в кресло, отбрасывая назад свои светлые волосы. Взгляд у него настороженный. Я его не виню. Риодан непредсказуем, как черт. Не зря его способ ведения дел называют «эффектом молота». Он славится тем, что тянет время, собирает информацию, анализирует ее, а затем, когда принимает решение, молот опускается и все, кто его разозлил, оскорбил или просто не так дышал, — умирают.

— Так что с Дэни? — спрашивает Лор.

Риодан кладет нож на столешницу.

— Помнишь, как Фейд рассказал нам, что нашел малявку, которая способна двигаться, как мы, и гоняет по улицам, притворяясь, будто она супергерой?

Лор смеется.

— Такое не забудешь. Мы все обвиняли друг друга в нарушении договора, типа, кто-то ее сделал. Тощая рыжулька, а характер покруче, чем у меня. Я наблюдал за ней даже не в свою смену, просто чтобы посмотреть, что она натворит на этот раз. Малявка оказалась лучше, чем «Нетфликс».

— Я не думал о ней, пока не нашел укрытый барьерами дом, в котором Ровена занималась своими темными делишками. Гитлер был бы счастлив, если бы прочел дневники старухи. Она последовательно, книгу за книгой, записывала проведенные эксперименты. Дэни была не единственным ее подопытным. Старуха фиксировала каждую деталь. Наркотики, черная магия, манипуляции и принуждение. Она держала девчонку в клетке, лишала ее всего человеческого, превращала ребенка в животное, сторожевого пса, дрессированную подручную, убийцу. Заставляла благодарить за каждую крупицу доброго отношения. Полностью контролировала ее мать, пока… — Риодан осекается, на его скуле дергается мускул.

Лор рычит:

— Пока что?

— Не важно. Суть в том, что грандмистрисс появилась в жизни Дэни раньше, чем та это помнит. Там была дюжина томов, исписанных от корки до корки. Когда я закончил читать, я пошел на охоту.

Риодан — ангел мщения? Держите меня семеро.

— И что случилось? Ведь это Мак убила старую суку.

Теперь, услышав это, я жалею, что не убила ее раньше. И медленнее.

— Не за Ровеной, — говорит Риодан. — Я пошел искать Дэни. Я собирался прикончить эту малявку. Сначала.

Так, семеро меня не удержат. И это — тот, с кем я постоянно ссорюсь.

— Босс, это фигня. И не просто фигня, это за гранью фигни.

Я сердито хмурюсь и энергично киваю.

— Ты отправился убивать Дэни, а не Ро? Жертву не убивают. Убивают преступника.

— Я думал, что жизнь этой малявки была такой же, как у другого знакомого мне ребенка. Взрослые могут выдержать многое, дети — нет. Я много веков заботился о сыне Бэрронса, пока тот искал способ закончить эту пытку. Я целую вечность разделял их проклятую боль. Я не мог спасти племянника от муки, но мог избавить девчонку от адского существования.

В меня врезается пулеметная очередь потрясений, и челюсть в который раз отвисает. Племянник? Вот прямо племянник? Он это серьезно? Риодан и Бэрронс — братья? Я внимательно всматриваюсь в его лицо в поисках сходства. Так, значит, называя его чуть раньше «братом», Риодан именно это и имел в виду. А я-то думала, что это просто мужские разговоры. Братья по оружию и все такое. Я сердито прищуриваюсь. Это значит, что мы с Риоданом вроде как… семья. Фу. Второе потрясение пережить проще: в его действиях все же было кое-что от ангела мщения. Милосердие от Риодана. Кто бы мог подумать.

— На фига ты мне это рассказываешь? И почему сейчас? Я-то думал, ты мне задницу отгрызешь из-за Джо, а не будешь делиться чепухой, о которой никогда не говорил.

Вот и я размышляю о том же. Риодан не рассказывает о себе. Никогда.

— Я говорю тебе это потому, что по совершенно непонятной чертовой причине ты нравишься Дэни. А значит, можешь помочь ее вернуть. Чем больше ты знаешь, тем более эффективно сможешь помочь.

— Вернуть откуда? — спрашивает Лор. — Что эта сука с ней сделала? Где ее дневники? Я хочу их увидеть.

— Дело не только в Ровене. И я предлагаю тебе оставить эту тему.

— А я предлагаю тебе идти на фиг.

— Когда-то ты называл меня королем. Теперь ты лжешь, спишь с моей бывшей и посылаешь меня на фиг. Осторожней, Лор. Ты мог измениться. Я — нет.

— Ты говоришь о моем любимом человечке. Мне нужны имена. Подробности. Я вырву их сердца. Из-под земли достану.

— Я уже позаботился об этом.

Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Я заставляю себя разжать пальцы, чтобы не закапать кровью пол. Кто-то обижал Дэни? Кто? Я тоже хочу их убить.

— И все же ты позволил старой суке жить, после того, как все выяснил. Это что за фигня?

Что-то нечеловеческое трещит глубоко в груди Риодана.

— Я собирался, как только Бэрронс достанет «Синсар Дабх», закрыть Ровену в какой-нибудь адской дыре. И держать там живьем, чтобы, если Дэни однажды вспомнит о том, что с ней случилось, она сама могла уничтожить суку. Некоторые преступления настолько личные, что право кровной мести принадлежит лишь тем, кто от них пострадал. Это был единственный дар, который я мог ей вручить.

— Дэни не помнит о том, что с ней случилось? Как такое возможно?

— У нее раздвоение личности. Не знаю, старая ли сволочь нарочно это устроила или это случилось еще до ее выхода на сцену и Ровене осталось только вставить лом в уже приоткрытую дверь. Когда я приковал Дэни в башне, я сделал это не потому, что она убила Невидимого в моем клубе. Я пытался выяснить, помнит ли она эксперименты Ровены. Изучать ее сознание поверху было долго и чертовски сложно. В мегамозге этой малявки больше закрытых дверей, чем в тюрьме особого режима. Дэни что-то помнит, но самое худшее, похоже, осталось в памяти ее второго «я» либо так и не закрепилось. Ее мысли сложно было читать, даже когда она была без сознания. Есть вещи, которые она может никогда и не вспомнить. Если нам повезет. Наша супердевушка носит свой персональный криптонит в собственной голове.

— Да ты издеваешься. У моей любимой малявки — раздвоение личности?

— Она больше не малявка. И теперь называет себя Джейдой. Она боец и знает о Дэни. У Джейды есть счета и есть цели. У Дэни были надежды и мечты. Дэни не знала о Джейде. У нее была та, кого она считала «другой», но не понимала, что это полностью сформировавшаяся личность.

Лор качает головой.

— И какого черта я это пропустил?

А как я это пропустила? Я щурюсь, мысленно прокручивая воспоминания в поисках намеков.

— Их очень сложно отличить. Они почти идентичны, но одна чувствует, а другая нет. Одна пылает огнем жизни, другая холодна как лед. Одна издевается над английским языком. Другая подчиняется его правилам без исключения. Ни проблеска эмоций, ни грамма человечности. У них немного отличается осанка. Я четыре раза наблюдал за тем, как они менялись местами. Пятый раз Дэни начала сама, недавно, за клубом, когда пыталась вычислить, за чем охотится Король Белого Инея; она словно попробовала воду пальцем ноги, но тут же отдернула ее. Каждый раз, когда Дэни менялась, ее было не остановить. У Джейды помноженные на два ее талант и способности. Так ты этого не видел.

Лор трет подбородок.

— Нет. Ты приказал нам не вмешиваться, не попадаться Дэни на глаза. Мы просто думали, что она офигенный боец. Временами отмороженная, но это ж моя любимая малявка. Я ею чертовски гордился. — Он улыбается, но улыбка быстро блекнет. — Ты сказал, что собирался убить ее. Почему не убил?

— Воспоминаний, которые есть у Дэни, достаточно, чтобы возненавидеть весь мир. Чтобы покрыть сердце кевларом. Никому больше не доверять.

— Кого-то мне это напоминает.

— Я чувствую.

— Óрганом разве что.

— Руками и языком тоже.

— Так почему ты ее не убил?

— Я нашел ее на Темпл Бар, она наблюдала за уличными мимами. Сияла глазами, поднявшись на цыпочки, стоя за спинами толпы, сунув одну руку в карман, а другой заталкивая в рот чизбургер. Перепрыгивая с ноги на ногу, чтобы сжечь избыток энергии, который всегда у нее был. В волосах у Дэни были кишки недавно убитого Невидимого. У нее никогда не было друзей, она не ходила в школу, не праздновала день рождения или Рождество, ни одного ритуального праздника, которыми люди отмечают течение своей жизни и которыми так дорожат.

Я моргаю. Риодан говорит о человеческом опыте так, словно понимает его? Словно действительно задумывался об этом и ему не наплевать?

— Одна. Живет на улицах. Грязная. В рваных джинсах. С подбитыми глазами, с синяками по всему телу. Никому в целом мире не было дела до нее самой, все хотели лишь ее использовать. И Дэни это знала.

— Так ты поэтому ее не убил? Потому что она мелкая, грязная, избитая, никому не нужная малявка? Да в мире полно таких.

— Дело в том, что она тогда сделала.

Что могло заставить высокомерного и безжалостного Риодана передумать? Этого мужчину из стали, который устанавливал правила и безоговорочно их укреплял?

— Что?

Его лицо изменяется, глаза становятся отрешенными. Риодан погружается в воспоминания и слабо улыбается. Я вдруг понимаю, что, возможно, вообще его не знаю. Что, возможно, никто его не знает.

— Она запрокинула голову и засмеялась. Эта малявка смеялась, сияя глазами. Словно не было приключения лучше. Словно жизнь оказалась самым чудесным, самым потрясающим аттракционом, который только можно себе представить. На фиг боль. На фиг память. Ее недолгое существование на этой Земле было жестоким, безнадежным адом, а она смеялась, — заканчивает он почти шепотом.

Да, это Дэни. Ничто не способно ее сломать. Никогда. Даже если приходится расщепить себя на части, чтобы справиться с бедой и продолжать смеяться и хотеть жить.

— Такую жизнь не обрывают, — тихо говорит Риодан. — Ее чтят. И предпринимают все возможное для того, чтобы ее защитить, даже от самой себя, если нужно, чтобы она продолжалась.

Призрак улыбки исчезает с его лица, и снова видна гладкая современная маска. Голос тоже становится деловым и собранным:

— Дэни была безрассудна, уверена в собственной неуязвимости. Теперь она больше не безрассудна и стала намного сильнее. В данный момент у нас две первоочередные задачи: прекратить космические аномалии, грозящие разрушить этот мир, и вернуть Дэни. Необязательно в таком порядке. Поэтому я жду от тебя полной сосредоточенности на этих двух вопросах. Больше ни на чем. Второстепенными задачами займутся остальные.

Риодан поднимается и обходит стол, так что даже я могу понять, что это сигнал Лору уходить. Я удивляюсь, что Риодан его отпускает. Лору есть за что заплатить, а Риодан из тех дьяволов, что всегда собирают плату.

Лор тоже понимает намек и поднимается.

— Конечно, босс. — Его брови хмурятся, словно он подыскивает слова. Миг спустя он добавляет: — Как я уже сказал, я не охотился за Джо.

— Но собираешься снова с ней переспать.

Лор трет подбородок, вздыхает, но не отвечает.

Риодан превращается в зверя быстрее, чем я считала возможным. Только что был человеком — и в ту же секунду его одежда разлетается лоскутами по полу.

Почти три метра высотой, с рогами, блестящей черной кожей, дикими красными глазами, — демон пробивает кулаком грудь Лора и вырывает его сердце.

И поднимает его, окровавленное, — Господи, оно еще бьется! — щурит глаза и лижет, раздвоенный черный язык обвивается вокруг деликатеса.

Затем смотрит на Лора, который конвульсивно содрогается, на кровь, выплескивающуюся из огромной рваной раны в груди, обрамленной обломками костей, и слабо хлопает его по плечу, роняя на пол.

Несмотря на огромные клыки, из-за которых искажаются слова, у меня не возникает проблем с пониманием.

— Никогда. Больше. Не. Смей. Мне. Лгать.

Лор падает на пол. Мертвый.

Зверь роняет сердце Лора (которое шлепается с мокрым звуком), разворачивается и хлещет по стенной панели когтистой цепкой лапой. Выходит.

Я стою и глупо глазею перед собой, потом понимаю, что мой единственный шанс покинуть эту комнату, не рискуя себя выдать, уходит. Когда я выбегаю из двери, Риодан уже снова превращается в человека, так же быстро, как стал зверем.

В голого мужчину. Я закрываю глаза.

Ну, бóльшую часть пути.

Мы успеваем пройти половину коридора. Я наступаю ему на пятки, размышляя о том, как Риодан умудряется так быстро превращаться в зверя и обратно, в то время как Бэрронсу требуется целая минута, а то и две, для завершения трансформации. Затем я начинаю думать о том, что именно Риодан собирается делать без одежды и не удастся ли мне побывать в его личных комнатах. Я тут же начинаю это предвкушать, и тут мои волосы внезапно взлетают в воздух от резкого порыва ветра.

Мне знаком этот порыв ветра.

Это Дэни проносится мимо меня в стоп-кадре.

Риодан тоже его узнаёт. У нее хватило наглости ворваться сюда, а ведь она знала, что он поблизости.

Мы тут же разворачиваемся и следуем за ней (я гораздо медленнее; меня начинает раздражать моя медлительность по сравнению с остальными), и я едва успеваю вовремя убраться с дороги, чтобы меня не расплющил очень большой, очень голый мужчина.

Обратно в кабинет я проскальзываю за секунду до того, как дверь с шипением закрывается.

А в кабинете словно беснуется армия полтергейстов. Ящики вылетают из стола, бумаги фейерверком рассыпаются в воздухе. Я изумленно отмечаю, что тело Лора уже исчезло. Мне известно, что они исчезают после смерти, просто я не знала, как быстро это происходит. Рассыпаются, как вампиры в «Баффи», которую я никогда в жизни не смотрела, пока несколько месяцев назад меня не заклинило на сериалах о паранормальном, словно я могла почерпнуть из них что-то полезное. Я хмурюсь. Но тело Бэрронса не исчезало так быстро в Фейри, в тот день, когда мы с Риоданом его убили. Хотя и тут нечему удивляться — в Фейри все идет не так, как должно бы.

— Если ты ищешь договор, — говорит Риодан, — то я держу его там, где ты никогда его не найдешь. Верни мне Дэни, и я его разорву.

Джейда материализуется в центре кабинета, холодная и отстраненная, как всегда. На бедре у нее ножны с длинным изогнутым ножом, на поясе спереди висит кобура с «Глоком», на плече ремень автомата, который она убрала за спину, грудь перекрещивают ленты с патронами. Выглядит она яростной, дикой, потрясающей.

Раньше Дэни была покрыта синяками от «стоп-кадрирования». Похоже, Джейда сумела справиться с проблемой. Движения ее гладкого длинноногого тела намекают на то, что ее вторым именем должно быть «Грация». В черных кожаных штанах, армейских сапогах, черной безрукавке, с длинными рыжими волосами, которые она собрала на макушке в конский хвост, Джейда напоминает мне Анджелину Джоли в фильме «Лара Крофт, Расхитительница Гробниц», и лицо у нее фарфоровое, безупречное, красивое, сильное, ледяное. Помимо тонкого пояса из серебристых звеньев, единственным украшением ей служит серебряно-золотой браслет. Я смотрю на него пристально, пытаясь вспомнить, где я раньше видела это украшение. Или очень похожее на него.

Взгляд Джейды скользит по обнаженному телу Риодана вниз, и на ее скулах напрягаются желваки. Она резко вскидывает голову и старается смотреть только ему в лицо.

Я прижимаюсь спиной к стене и изучаю ее, радуясь, что она больше не делает стоп-кадр. Если они опять превратятся в тасманийских дьяволов, то с легкостью меня раздавят.

У меня обрывается сердце. Джейда действительно Дэни.

Сомнений у меня не остается. Теперь в лице этой женщины я вижу подростка. В ее костной структуре, в том, как она себя подает, в огненных волосах, которые ей наверняка приходится усмирять выпрямителем каждый раз, когда она моется или попадает под дождь (а это значит, что с выпрямителем для волос она не расстается, учитывая то, как часто в этом городе дождит).

Поверить не могу, что раньше я этого не замечала.

Хотя нет, могу. У меня не просто не было причин предполагать, что за пару недель Дэни сумеет вырасти на четыре-пять лет; дело еще и в том, что период от четырнадцати до девятнадцати-двадцати способен на невероятные метаморфозы. Гадкие утята становятся лебедями, а лебеди порой теряют свою юную прелесть и превращаются в уток. От четырнадцати до двадцати происходит максимум изменений, мужчины и женщины становятся завешенными — ментально, эмоционально, физически.

Я прижимаю руку к груди, словно это как-то поможет успокоить боль в моем сердце.

Это сделала я.

Это я загнала Дэни в портал, где она потеряла все эти годы, где ей пришлось пережить нечто такое, что заставило временное расщепление личности стать постоянным, похоронив Дэни примерно так же, как Книга хотела бы похоронить меня.

Я должна все исправить. К несчастью, Джейда хочет только одного: запереть меня вместе с Круусом.

— Той, что подписала этот договор, больше не существует, и выполнять его некому. — Взгляд Джейды снова непроизвольно опускается по телу Риодана, и ее лицо напрягается.

Я ее понимаю. Тело у него невероятное, мощное, идеальное. Теперь я вижу его родственное сходство с Бэрронсом. Черт возьми. Риодан не просто возбужден, — да, я смотрю на него и не собираюсь этого стыдиться, потому что сами попытайтесь не смотреть на шикарного обнаженного мужчину, стоящего перед вами, когда вам двадцать три, вы совершенно здоровы и полны агрессии, которую очень хочется выпустить. Мне кажется, мужчины не осознаю́т, что женщины считают их половые óрганы красивыми. Не все. Но некоторым представителям сильного пола достается подарок от матери Природы, идеальной длины и толщины, покрытый красивой бархатистой кожей оливкового цвета с карамельным розовым оттенком, отчего он напоминает сочный леденец, а поскольку Риодан недавно либо воском, либо лазером, либо бритвой…

Я ловлю себя на том, что собираюсь громко прочистить горло. И приклеиваю взгляд к его лицу, от которого не хочу отвлекаться, пока не выйду из этой комнаты, и да поможет мне Бог. Я глазею на голого брата Бэрронса. Отчего-то это навевает на меня смутное ощущение измены.

Риодан пересекает комнату и останавливается в паре футов от Джейды, достаточно близко, чтобы действовать на нервы, и не настолько близко, чтобы она — если в ней сохранилось столько горячей крови, сколько я подозреваю, — не старалась удержать взгляд на его лице так же сильно, как я.

Отлично, теперь мне предстоит не смотреть на его зад. Дальним участком мозга я восхищаюсь тем, что Джейда/Дэни никак не комментирует то, что Риодан обнажен, не спрашивает, где его одежда, и не требует эту одежду натянуть. Игнорируя, она делает это не важным. А ни один мужчина не смирится с тем, чтобы его наготу считали не важной.

— Тогда логично было бы предположить, что ты не придешь сюда, чтобы найти договор.

— Он оскорбляет меня лишь буквой, а не духом.

— Ты знаешь, что этот договор обладает властью. Даже над тобой. Стоит ли мне ею воспользоваться.

— Если ты решишь воспользоваться своей властью, то умрешь быстрее, чем я планирую на текущий момент.

— Так, значит, ты признаёшь, что ты Дэни.

— Было бы неэффективно с моей стороны и дальше отрицать факты, которые, как нам обоим известно, когда-то были правдой. Ключевые слова «когда-то были». Дэни мертва.

— В этом ты ошибаешься. Это ты мертва.

— Я жива. Она никогда не была настолько живой, как я. Дэни постоянно испытывала боль. Я ее уничтожила.

— Стерев при этом все эмоции.

— Я чувствую.

— Фигня. Валюта жизни — страсть, и, как у каждой монеты, у нее есть две стороны: удовольствие и боль, радость и печаль. Невозможно сунуть в карман лишь одну сторону монеты. Или все, или ничего.

Джейда чуть склоняет голову и холодно говорит:

— Возможно, мы похожи, ты и я, и я предпочитаю ходить с пустыми карманами.

— Мои карманы далеко не пусты.

— Это говорит мужчина, чье лицо не отмечено морщинами ни от смеха, ни от нахмуренных бровей. Ничего не чувствовать — значит путешествовать налегке. Это называется свободой.

— Это называется быть мертвым внутри. Ты вернешь мне Дэни.

— Не верну. Она была слишком глупа, чтобы жить.

— Не «была», — поправляет Риодан. — Она не мертва. Именно Дэни была достаточно умна для того, чтобы жить. Ты всего лишь выживаешь.

— Одна из нас должна была умереть. Ты не помог Дэни. Ты потерял ее в тот миг, когда она вошла в портал. Ты не спас ее. Она ждала тебя, думала, что ты отличаешься от тех, кто использовал ее и предал. Дэни верила, что ты найдешь ее, примчишься ее спасать. Эта вера была столь же необоснованна, как встреченные нами монстры были смертоносны. В тот день, когда Дэни наконец потеряла веру в тебя, я была рядом, как всегда в тяжелую минуту, и она была благодарна мне за это. Ее спасла я. Не ты. Ты подвел Дэни. Подвел в значении: не достиг определенной желаемой цели; действовал неадекватно или неэффективно; не сумел сдержать обещаний, подразумеваемых или обусловленных договором…

На скуле Риодана дергается мускул.

— Мне не нужен чертов словарь.

— Похоже, нужен. В ту ночь в «Честерсе» ты сломал Дэни палец. Я не забыла об этом. Я не забываю причиненного ей вреда.

— Я сделал это непреднамеренно. Я не привык к маленьким людям, ши-видящие они или нет. У них другие кости.

— Я больше не маленькая.

— Я офигеть как хорошо это понял.

— Достаточно было бы «я понял». «Офигеть как хорошо» является излишеством, которое не добавляет фразе ни прямого, ни второстепенного значения.

— Я офигеть как хорошо могу решать, что тут, на фиг, является излишеством.

— Ты настолько… человек. Это неэффективно.

— Ошибаешься. И эффективность не является гарантией выживания. Как и интеллект. Для того чтобы остаться в живых, необходимо обладать ненасытной жаждой жизни. Побеждает тот, кто больше всех хочет жить. Для этого нужен огонь, нужно желание сгореть до своей чертовой сути.

— Ты — лед. И все же ты жив.

— Я не так холоден, как ты думаешь.

— Это упущение или заблуждение. В ту ночь ты сказал, что сломаешь другие кости.

— Необходимая угроза, реальность которой Дэни не стала бы проверять. Я спасал ее на улицах Дублина чаще, чем ты. Спасал ее бесчисленное количество раз, без ее ведома. Дэни не настолько неуязвима, как ей нравилось думать. В день, когда Джайн отнял ее меч, я был там раньше Кристиана. Именно я направил горца в ее сторону.

— Ты ничего не делаешь без причины.

— Дэни нужно было увидеть, во что он превращается, а не услышать об этом от меня. Она никогда не оставалась без защиты, ни разу с того дня, как я узнал о ее существовании. Вначале мои люди, затем я присматривали за ней. Но тебе это известно. В ту ночь, когда группа пьяных напала на Дэни у Тринити, не ты вытаскивала ее из беды.

— Лишь потому, что она сражалась со мной, а не с ними. Она должна была их убить. Я бы убила.

— В отличие от тебя, Дэни предпочитает не убивать людей.

— Твой тон подразумевает, что это добродетель. Защита овец. Вместо того чтобы вязать свитера из их шерсти и жарить баранину из их плоти. Три ночи назад я закончила то, что ты не сумел завершить за минувшие годы. Теперь они мертвы.

— Есть определенные границы. Ты завела ее достаточно далеко. Я делал все, что требовалось, чтобы защитить оставшуюся в Дэни человечность, гарантировать, что она проживет достаточно долго, чтобы овладеть своей потрясающей силой и интеллектом…

— Моей потрясающей силой и интеллектом.

— …не допуская тебя к управлению…

— Право управления принадлежит мне.

— …и дать ей шанс взлететь.

— Это мои крылья.

— Небо принадлежит ей. Ты была создана, а не рождена. Это жизнь Дэни.

— Была. Она была глупа. В ту ночь, в «Честерсе», Дэни плакала, как беспомощный ребенок, и весь клуб наблюдал за этим. Не потому, что ты сломал ей палец, не потому, что угрожал ей, а потому, что ты был жив и она рада была тебя видеть. Дэни всегда была рада тебя видеть. При твоем появлении она начинала светиться изнутри. Ты потерял ее. Ты позволил ей потеряться.

— За этот месяц я перерыл весь город, ища ее.

— За этот месяц для меня прошло пять с половиной лет.

Риодан едва заметно вздрагивает.

— Пять с половиной лет в аду. Не упрекай меня. Поблагодари. Дэни была слаба. Она нуждалась во мне. Я стала ею.

— Дэни никогда не была слаба. Она была ребенком. С которым отвратительно обращались. И все же она сияла.

— Я никогда не была ребенком. Не могла позволить себе такой роскоши. Дэни совершала ошибки. Она была тусклой. Сияю я. И кому, как не тебе, это видеть.

— Так вот зачем ты явилась сюда сегодня: показать мне, какая ты взрослая, продемонстрировать свою ослепительную новую личность.

— Мне совершенно не важно, что ты думаешь. Я пришла сюда за договором, не более.

— Потому что ты считаешь, что это единственное проявление моей власти над тобой. Ты вернулась несколько недель назад и не попыталась меня убить. Учитывая мое негативное влияние на Дэни, я должен бы стоять в верхних строках твоего списка. И все же ты избегала меня. Ты меня боишься.

— Я ничего не боюсь.

— Или, возможно, ты так и не смогла заставить себя убить меня и начала задумываться, не договор ли каким-то мистическим образом не позволяет тебе причинить мне вред.

Джейда слегка напрягается, и я понимаю, что Риодан попал в точку. Бэрронс рассказал мне пару месяцев назад, что Риодан убедил Дэни работать на него и круто с ней обращается, пытаясь заставить ее понять, что она уязвима, обуздать немного ее безрассудность, которая может однажды ее убить. Джейда наверняка презирает Риодана за контроль над Дэни. Так почему же она пробыла в Дублине несколько недель и ни разу не попыталась свести с ним счеты? Это совсем не похоже на Дэни, а раз уж Джейда кажется той же Дэни, но на стероидах… я, затаив дыхание, жду ее ответа.

— Позволь облегчить тебе задачу. — Риодан тянется под столешницу, нажимает что-то, и из стола беззвучно выдвигается скрытая панель.

— Я бы это обнаружила, — немедленно говорит Джейда.

Он вынимает лист бумаги и смотрит на него.

— Упомянутый договор. Подписанный кровью. Дэни. В твоей руке. Связывающий вас обеих. Ты считаешь, что это он не дает тебе убить меня. Хочешь меня убить — возьми нож с моего стола.

— Ты вернешься. Убивая тебя, я хочу убедиться, что это навсегда.

— Потренируйся. Узнай, каково это, когда вгоняешь нож в мое сердце. Получи удовольствие. Понаблюдай, как свет уходит из моих глаз, посмотри, как я умираю, ощути это на вкус, проверь, насколько тебе это понравится. В смерти есть миг, с которым не сравнится ничто в земном существовании.

— Ты думаешь, я этого не знаю? Я начала убивать раньше, чем ты.

— Ничего подобного. Сейчас я здесь. Как и ты. Сделай это. — Риодан разрывает документ пополам, роняет обрывки на пол. — Договора нет. Убей меня. Дэни.

Джейда молчит. Ее взгляд скользит по ножу, лежащему на его столе, затем возвращается к Риодану, но она не сразу смотрит ему в лицо, а только потом, после фальстарта в районе ног.

— Бери этот чертов нож, — произносит Риодан.

— Ты не можешь мне приказывать. Я не та, что когда-то тебе подчинялась.

Он шагает вперед, сокращая пространство между ними. Я задумываюсь, сколько умирающих из Девяти мне предстоит сегодня увидеть.

Риодан берет нож со стола, хватает Джейду за запястье и опускает рукоять в ее ладонь.

— Я сказал «убей меня», — тихо повторяет он.

А я могу думать только: «Господи, все это блеф. Риодан пытается заставить Дэни нарушить идеальное самообладание Джейды, принудив ее альтер-эго сделать нечто, чего Дэни не может позволить, потому что она сияла всякий раз, как он появлялся поблизости».

Джейда смыкает на рукояти длинные элегантные пальцы. И холодно произносит:

— Хорошо.

Она заносит руку назад и, целясь в сердце, замахивается.

Но в последний миг ее запястье изгибается, дергается, разворачивается. Клинок скользит по груди плашмя.

Джейда замирает, упираясь кулаком в голую кожу Риодана, и они смотрят друг на друга. Изумрудный лед встречается с серебряной сталью.

Я завороженно отклоняюсь в стороны, пытаясь прочитать по их лицам, что происходит, но, господи, это все равно что пытаться понять два стоячих камня. Я с изумлением осознаю́, что Дэни не просто повзрослела — она выросла. Ее макушка находится на уровне подбородка Риодана, рост которого, как мне известно, метр девяносто пять, то есть в Джейде должно быть примерно метр восемьдесят, плюс пара дюймов толстой армейской подошвы.

Оба начинают слегка менять положение, словно их тела ведут беззвучный бой двух столкнувшихся воль. Поза Риодана становится еще более агрессивной, устрашающей, подавляющей. Но, в отличие от Дэни, которая бы попятилась, Джейда проникает глубже в его личное пространство, заявляя свои права там находиться.

Почти минуту они стоят вот так, глядя друг на друга, пытаясь вынудить друг друга хоть немного поддаться.

Первым взрывоопасную тишину нарушает Риодан:

— Я даю тебе выбор. Убей меня.

— «Выбор» по определению предполагает как минимум два возможных направления действия.

— Я не договорил. Или поцелуй меня. Но сделай одно из двух. Прежде чем я сделаю то или другое с тобой.

Джейда отвечает долгим взглядом, затем медленно, осознанно прижимается всем телом к его обнаженному торсу, черной кожей одежды к теплой коже мужчины, мягкими, женственными изгибами к твердой, мускулистой, покрытой шрамами груди.

Риодан не шевелит ни единым мускулом, он просто стоит.

Джейда облизывает губы и запрокидывает голову так, чтобы ее рот оказался совсем рядом с его, а я в своем углу превращаюсь в клубок дрожащих нервов, потому что она всего лишь стоит вот так и смотрит на его губы, а он неотрывно смотрит на нее, и я думаю: черт, комната сейчас взорвется, а потом думаю, черт, это же Дэни и Риодан. Но это не так.

Это две катастрофические силы природы, умные, упрямые и сильные, превратившие свои зубы в клинки и привыкшие жить на острие клинка всю свою жизнь. За время моего пребывания в Дублине я кое-что узнала о мире и о себе. На огромном пастбище жизни встречаются лишь четыре типа существ: овцы, как любила называть их Дэни; пастухи, пытающиеся направлять овец и удерживать их в отаре на нужном пути; пастушьи собаки, которые перегоняют овец с поля на поле и не дают им отбиться от стада, а также сражаются с хищниками, что приходят убивать и пировать; и волки, дикие, сильные, со своими собственными законами.

Я знаю, кто я. Я пастушья собака. Если у меня закончится еда и я застряну на горé с отарой, я умру с голоду прежде, чем примусь за овец. Врожденное это свойство или приобретенное, мне неизвестно. Да это и не важно. Я защищаю отару. До последнего вздоха.

Риодан волк. Если от этого будет зависеть его выживание, он сожрет всю отару.

Дэни тоже пастушья собака.

Джейда — волк.

В этой комнате стоят два волка, со сложным прошлым и туманным будущим, их губы разделяет лишь вздох, и я не знаю, поцелуются они или убьют друг друга. Возможно, и то, и другое.

Затем Джейда приподнимается и обхватывает ладонью затылок Риодана, притягивая его голову вперед и вниз.

И прижимается губами к его губам.

Риодан остается неподвижен, совершенно как камень.

Как и я. Ох ты ж ни фига себе.

Она целует его, приоткрыв губы, медленно и сексуально, едва касаясь его губ языком, предлагая чудеса, которые потрясут его мир, но ничего не давая. Поцелуй откровенный, соблазнительный, теплый, приглашающий и… опасный. Даже я чувствую взрывную эротическую энергию, которая таится за этим легким, как перышко, прикосновением. Джейда делает все, чтобы Риодан это почувствовал, она дает пощечину тем, что может ему предложить — но не предлагает. Я сама так раньше целовала мужчин.

Это вызов. Она говорит: «Ты думаешь, что сможешь со мной справиться? О, милый, докажи».

И все же Риодан не двигается. Просто стоит, позволяет Джейде целовать его и никак не отвечает.

Она бормочет ему в губы:

— Ты никогда меня не убьешь.

А затем Джейда обнимает Риодана за шею, притягивает его к себе, прижимается так, что между их телами не остается промежутка. Она медленно поворачивает лицо так, чтобы прижаться щекой к его щеке, кладет подбородок ему на плечо. Запускает пальцы в его густые короткие волосы.

Руки Риодана движутся к ее талии, останавливаются. Падают.

Так они и стоят, почти обнявшись, но не обнимаясь. Прижатые друг к другу. Глядящие в разные стороны.

Близко, но в миллионах миль друг от друга.

Это один из самых неуловимо-эротичных моментов, которые я когда-либо видела.

Джейда закрывает глаза, и на долю секунды мышцы ее красивого лица расслабляются. Если бы мне нужно было подобрать определение для этого момента, я бы сказала, что она греется. Как кошка, нежащаяся на солнце в морозный зимний день. Наслаждается моментом, которого очень давно ждала. И я думаю: вспоминала ли она Риодана, когда, затерявшись в Фейри, пять с половиной лет сражалась с неведомыми демонами? Слышала ли его голос в своей голове в самые темные времена? Находила ли силу в жестокой правде, в которую он тыкал ее носом? И чувствует ли, прикасаясь к нему, то же, что чувствую я, прижимаясь к Бэрронсу, — словно она пришла домой?

— Я все, что осталось тебе от Дэни, — тихо произносит Джейда. — Будь очень осторожен со мной, Риодан. Я больше не маленькая девочка. Я могу вывернуть тебя наизнанку. Обыграть так, как ты обыгрываешь остальной мир. Ты больше не уникален. Я стала равной тебе, во всем.

Затем она отталкивает его и шагает мимо с грацией длинноногой газели, плавно скользит ладонью по датчику и выходит за дверь. Пусть Риодан считает, что Джейда ничего не чувствует, но в том, как она движется, горит чистейший огонь. Она сексуальна, уверена в себе, сильна. Я сама пробовала так двигаться. Это приятно.

Я перевожу взгляд с Риодана на дверь и обратно, отчаянно желая остаться и в то же время зная, что делать. Сегодня я увидела больше, чем может переварить мой мозг.

Риодан опускает темноволосую голову и стоит все так же, не двигаясь.

Когда я выскальзываю за дверь, за миг до того, как она закроется, я слышу, как он бормочет:

— О да, Дэни. Выросла. Я всегда знал, что так будет.

Джейда уходит на обычной скорости — Дэни раньше называла это черепашьим шагом, — и я следую за ней до подножия лестницы, пытаясь решить, кого же, в моем призрачном состоянии, я буду преследовать дальше.

Мне очень хочется проверить, засекут ли меня барьеры Риодана, если я решу исследовать нижние ярусы его подземной крепости, или же Книга не даст мне включить сигнализацию. В худшем случае я задену ее и сбегу. Хотя, опять же, зная Риодана, можно предположить, что огромные стальные двери могут упасть с потолка, запирая меня в крошечном отрезке коридора, пока он не распылит какой-то высокотехнологичный краситель, который сделает меня видимой на его мониторах, после чего меня вытащат и закроют в его темнице.

Что касается Книги, она была ненормально молчалива с тех пор, как я сегодня утром вернулась в город. Я бы задумалась почему, но я слишком занята тем, что наслаждаюсь своей невидимостью и отсутствием сталкеров, к тому же у меня голова идет кругом от всего, что я узнала.

Я начинаю понимать, что мое виденье мира было очень ограниченным. Жизнь похожа на айсберг, а я пока что наблюдала лишь его верхушку.

У Джо был секс с Лором! Риодан это видел, и выяснилось, что у него есть моральный кодекс, приемлемый для людей. Лор, похоже, запал на Джо. И это пошло бы ей на пользу. Я хмурюсь. Возможно. Хотя она, похоже, в ярости от этой ситуации, и Риодан ее уволил, так что теперь, в качестве соли на рану, Джо еще и безработная. Бэрронс и Риодан братья! Риодан много лет следил за Дэни. Папа Таракан не Фея, он служит современному владельцу «Честерса» целой сетью шпионов и делает это уже не первую тысячу лет. Теперь все тараканы под подозрением! У Дэни всегда было раздвоение личности, а я об этом не подозревала. Риодан убил Лора. Джейда поцеловала Риодана! Черт. Вот этого я не ожидала. Дэни и Риодан? Странно. Джейда и Риодан? Совсем не странно. Дьявольски сексуально. Я тогда вся напряглась, мое сердце колотилось в ожидании их поцелуя. Я хотела, чтобы они поцеловались.

Это словно моя персональная мыльная опера. Плюс сегодня я видела голыми двух из Девяти. Шикарная конфетка для лакомки, у которой нет возможности добраться до сладкого.

Фейд останавливает Джейду наверху лестницы, или, точнее, Фейд преграждает Джейде дорогу, и она решает резко затормозить. Я не сомневаюсь в том, что она могла бы пролететь мимо и, вполне возможно, обогнать его.

— Босс хотел, чтобы я спросил тебя, помнишь ли ты первое замороженное место, которое он показывал Дэни под клубом.

Джейда склоняет голову.

— Босс сказал, что, по его мнению, тебе стоит опять на него взглянуть.

— Меня не интересует его клуб. И совершенно не интересуют его мысли.

— Он сказал передать тебе, что если то, что внизу, продолжит расти, оно уничтожит мир, и что такая же штука осталась в каждом месте, которое было заморожено, — спокойно продолжает Фейд. — Сказал передать, чтобы ты к ним не прикасалась, потому что они ведут себя как черные дыры с горизонтом событий. Что бы эта фигня ни означала. Про черные дыры я понял.

— Горизонт событий — это так называемая точка невозврата. В общей теории относительности это точка, в которой гравитационное притяжение становится настолько сильным, что избежать его невозможно. Некоторые предполагают, что эффекты квантовой гравитации вблизи подобных явлений усиливаются.

— Да пофиг. Босс сказал, какой-то пацан из колледжа считает, что только твои мозги сумеют это осознать.

И в этот момент я вижу в Джейде Дэни: пусть не нахально выставленное бедро, но легкий изгиб позвоночника говорит мне о многом.

— Можешь передать Риодану, что я осмотрю это место. Но я не стану работать с его «пацаном из колледжа». Это не обсуждается.

— Я передам. Посмотрим, что скажет босс. Подожди здесь, я найду кого-то, кто проводит тебя вниз. Я сегодня работаю вышибалой.

Когда Фейд отворачивается, Джейда исчезает в порыве ветра.

Как я и рассчитывала. И я чертовски уверена, что она не станет спускаться вниз. Она найдет другое место, к которому сможет присмотреться.

Так, ладно, преследовать Джейду я сегодня точно не буду. Ее унесло ветром. Что теперь?

Спускаясь по лестнице из хрома, я с изумлением вижу Джо. Она выходит из туалета, одетая для работы в клубе, в котором все официантки носят короткие клетчатые юбки и обувь на шпильках. Я смеюсь, не успевая сдержаться. Эта женщина постоянно меня удивляет. Риодан ее уволил. Но Джо не ушла. И, судя по выражению ее лица, так просто не уйдет, даже если он попытается ее к этому вынудить. Я ее не виню. Риодан не имеет права увольнять ее только за то, что она спала с другим. Это бред, я бы ему прямо сказала об этом, если бы не наслаждалась своей никому не известной невидимостью.

К счастью, мой бестелесный смех растворяется в грохоте клуба.

Уклоняясь и уворачиваясь, я сливаюсь с толпой. Я начинаю привыкать ко всем этим невидимым тонкостям.

Я сортирую и отбрасываю разные пути назначения. Я не настолько доверяю себе, чтобы шпионить за Невидимыми Принцами. У меня возникнет искушение использовать копье, и хотя я искренне думаю, что люди, которым хватило глупости пойти в такое место, заслуживают смерти, но не могу гарантировать, что мой маньяческий срыв ограничится территорией готического особняка в стиле Эшера.

Можно отправиться в аббатство, проскользнуть внутрь и подслушивать. Можно спуститься вниз и проведать Крууса.

Я вздрагиваю. Нет, спасибо.

А что, если обыскать «Честерс»?

Хватит с меня на сегодня «Честерса». Мой мозг перегружен, и шпионить я сейчас хочу только за одним человеком. Он этого заслуживает. И никакого угрызения совести за нарушение его личных границ у меня не возникнет. Он до фига раз вторгался в мои.

Я выскальзываю из клуба в толпе пьяных гуляк и пробираюсь по удивительно людной улице к месту, которое называю домом: к «Книгам и сувенирам Бэрронса».

Факт: невозможно полностью понять другого человека.

Факт: мы рождаемся в одиночку и умираем в одиночку.

Факт: не существует такого понятия, как безопасность. Только бдительность, решимость выжить и готовность быть безжалостным ради этого.

Факт: любовь неидеальна.

Факт: я тоже.

Эти пять фактов являются желчью, с помощью которой я перевариваю события прошедшего дня.

Растянувшись на мягком диване перед своим любимым газовым камином в глубине книжного магазина, я восхищаюсь тем, как очистился мой мозг. Раньше между мысленной точкой старта и конечными пунктами назначения было множество пит-стопов и кружных путей, теперь же процесс идет примерно так: я его люблю? Да. Он идеален? Нет. А я? Тоже нет. Я его брошу? Нет. Все, разобрались. Можно поспать.

Когда в твоем типи[57] только шерифы и ни одного индейца, у тебя одна проблема (если только ты не главный начальник, диктующий ход войны, или не накоротке с этим начальником): ты понятия не имеешь, что происходит.

Я не накоротке с Риоданом и, по всей видимости, с Бэрронсом тоже.

Но у меня для них новости: если они считают, что я соглашусь быть скво в их шовинистических вигвамах, они ошибаются.

Горцы ушли из магазина не настолько злыми, как я ожидала, и Дэйгис сообщил, что до часа икс они собираются провести время со своими женами. И у меня создалось впечатление, что либо они в курсе плана, либо у них есть повод считать, будто Риодан и Бэрронс намерены во что бы то ни стало спасти Кристиана. Келтары напоминают мне Риодана, они привыкли терпеливо нагромождать сложные кампании, преследуя долгосрочные цели. Подозреваю, что они видят на несколько шахматных ходов дальше, чем я. Пока что. Я учусь.

Я не знаю, в курсе ли происходящего Джейда/Дэни или настолько же сбита с толку, как и я. Ее холодное красивое лицо не выдает эмоций. Я скользнула за шкаф и сохраняла полную неподвижность, пока не услышала, как за ней звякнул колокольчик, а затем простояла еще дополнительные десять минут, чтобы убедиться: Джейда не притворилась и не затаилась поблизости, готовая прыгнуть на меня, как тигр, как только я шевельнусь, и попытаться забрать копье и запереть меня под аббатством.

Со временем я расслабилась и смогла вдумчиво оглядеться. Джейда ушла — она явно не стремилась проводить со мной больше времени, чем я с ней.

Теперь, сидя перед камином и опустошая пачку немного просроченных чипсов, я размышляю: почему, какой бы ни была шахматная партия Риодана и Бэрронса, они могли захотеть, чтобы Принцы думали, будто барьеры больше для них не преграда.

Я слабо улыбаюсь. Я действительно учусь этой игре. Скоро буду придумывать планы, вместо того, чтобы расшифровывать то, что придумано без меня.

Потому что Принцы расслабились бы.

Чтобы побудить их еще больше снизить защиту, Риодан заставил Киалла и Рэта поверить, будто они жизненно необходимы для его плана, а сила бьет в голову Невидимым Принцам быстрее, чем ночь опускается в Фейри.

Когда кто-то ощущает угрозу, он обходит дом, прежде чем отправиться в постель, но когда кто-то чувствует себя в безопасности — глупая вера в несуществующее понятие, — он не станет тщательно проверять все двери и окна, он, возможно, будет слишком занят празднованием того, что принял за победу над врагом.

Именно в этот момент враг и нанесет удар. Бэрронс и Риодан пошли за Принцами.

Риодан перехватил договор, который хотела заключить Джейда: предложил убить Принцев в обмен на информацию о местонахождении Кристиана, и, после тех вопросов Папе Таракану, которые я подслушала в его офисе, я подозреваю, что он повысил ставку, предложив Принцессе и голову Р’йана, тем самым став союзником единственной Феи королевской крови, оставшейся в живых в Дублине. По крайней мере пока. Зачем договариваться с тремя Принцами Фей, если достаточно договориться с одной Принцессой?

Они отправились за моими насильниками без меня.

— Сукин сын, — бормочу я.

Теперь я зла на Бэрронса по двум причинам.

Тридцать пять бесконечных, пропитанных тестостероном, раздражающих часов спустя мы, шестеро, — я, Бэрронс, Риодан, Джейда и близнецы Келтары, — перед самым рассветом прибываем в маленький городок у подножия горного хребта Драйторшпитце. Мы ненадолго останавливаемся на узкой улочке, забитой брошенными машинами, и заливаем еще бензина, наполняем бак и две канистры, лежащие в багажнике «хаммера», чтобы подготовиться к быстрому отступлению.

Прошедшие полтора дня слились в моем сознании в мрачный сюрреалистический пласт, и, если мне повезет, таким он и останется. Одно дело знать, что половина населения мира мертва, и совершенно другое — лично в этом убедиться.

Когда мы проезжали Англию, Францию и Германию, я смотрела на уничтоженные небольшие города и разрушенные беспорядками мегаполисы, на множество миль опустошенного Тенями ландшафта, на брошенные автобусы и такси, погнутые и искореженные фонари, резко уменьшившееся количество животных. Выжившие перебрались поближе к земле, прятались в забаррикадированных зданиях или собирались в тщательно охраняемых многоквартирных домах и отелях. Банды свирепствовали, война граффити велась на покинутых зданиях, общественных центрах, в переходах.

Те немногие, кого мы видели на улицах, останавливаясь, чтобы набрать бензина, или в магазинах, в которых приобретали провиант, были тяжело вооружены и держались на безопасном расстоянии. Судя по всему, Дублин восстанавливался куда быстрее других городов. В трех странах я не видела ни единого признака общей работы по восстановлению, ничего похожего на мамину группу озеленения.

Когда мне было одиннадцать, на городок чуть восточнее Ашфорда обрушился торнадо, двадцать три человека погибло, сотни домов были уничтожены. Наши родители взяли нас с Алиной помогать: убирать, сортировать пожертвованные еду и одежду, восстанавливать город. Некоторые из их друзей никак не могли поверить, что родители позволяют своим детям видеть эти ужасные разрушения, но мы с Алиной были рады, что нас взяли, мы хотели помочь, и работы нам досталось немало. Я все еще помню, как в первый раз после шторма увидела Саусвест-Мапл-авеню, где находились антикварные лавочки, пиццерии, замечательная игровая площадка и мой любимый старомодный магазин мороженого, — все это было уничтожено, превратилось в обломки разрушенных, разнесенных домов, перекрученные горки, оборванные провода, груды мусора повсюду. Меня тогда затошнило от дезориентации.

Во время нынешней поездки я ощущала ту же дезориентацию, только возросшую по экспоненте.

Мир больше не был прежним. Мой мир, как и моя Дэни, остался в прошлом. Теперь я понимаю, почему Риодан так ценит способность адаптироваться. Представить не могу, сколько раз их мир вот так разительно изменялся за ночь, цивилизации расцветали и рушились, рождались новые. За бесчисленное количество тысячелетий армии, к которым они присоединялись, побеждали или терпели поражение, и новый мировой порядок рождался снова и снова.

Они видели бесконечные циклические перемены. А это чертовски сложные волны, которые им приходилось вновь и вновь покорять, взлетая на вершину.

Да и рассудок сохранить непросто. Я горюю о том, что мы потеряли, оплакиваю весенний Париж, в котором мне никогда уже не побывать, и шумный Лондон, который я так и не исследовала, а теперь никогда не смогу этого сделать. Я сожалею об утраченном мире.

Я могу потеряться в количестве поводов для тоски.

Или могу адаптироваться и научиться овладевать переменами, как Бэрронс и Риодан, предвкушать то, что может принести мне новый день, и с ненасытной жаждой жизни следить, как будут развиваться события. Теперь я понимаю, почему Риодан ежедневно заботится о своем мире, каким образом удерживает их всех вместе. Рушится все, кроме семьи, в которой ты рожден, которую ты выбрал или создал; кроме круга любви, ради защиты и сохранения которого ты готов умереть. К прошлому нас привязывает лишь одно — отказ принимать настоящее. Я почти что вижу, как прежняя Дэни сверкает своей хулиганской улыбкой, и слышу, как она говорит мне: «Чувиха, ты должна цепляться за него руками и ногами и держаться изо всех сил! У нас есть только настоящее. Зато оно реально Настоящее!»

Ледяная яростная Джейда — вот и все, что осталось от моей Дэни.

Я о многом думала во время этой поездки. Я пыталась смириться со случившимся, понять, как же мне продолжать жить без Дэни. Как перестать винить себя за то, что загнала ее в Холл Всех Дней, и думать о том, как бы мне добраться до того, что осталось в Джейде от Дэни, если в ней вообще хоть что-то осталось. Я изучаю ее при каждой возможности, ищу следы прежнего подростка в ее лице, осанке и не нахожу. Я помню нашу последнюю драку, когда я дернула Дэни за волосы, а она меня укусила. Я слабо улыбаюсь, думая о том, состоится ли еще когда-нибудь такая смешная драка, и надеясь на это, потому что если состоится — значит, до Дэни еще можно дотянуться. Да, Алина была убита. Юной девочкой, которую заставили ее убить. Девочкой, которая расщепила собственную личность, чтобы адаптироваться, а завершила это расщепление, уже намеренно, та, что должна была спасти ее и защитить.

Я должна была увидеть, что происходит с Дэни, но не видела, ослепленная собственной болью. Я непреднамеренно подтолкнула ее к дальнейшему расколу. Я допускаю, что Дэни могла быть знакома с Алиной, Алина даже могла ей нравиться. Я ведь не знаю деталей. Возможно, Дэни нашла мою сестру точно так же, как выследила меня возле Тринити, из любопытства и одиночества. Интересно, разговаривали ли они. Хотела бы я однажды увидеть остальные дневники Алины. Джейда наверняка знает, где они, потому что Дэни тайком посылала мне некоторые страницы — те, в которых говорилось, как моя сестра меня любит. Я рада, что у Джейды теперь браслет Крууса, хоть и желала бы заполучить его сама. Я не хочу, чтобы она осталась на улицах без меча или щита. Я слишком за нее волнуюсь.

Джейда считает себя победительницей, но Риодан прав. «Ничего не чувствовать» означает «быть мертвым внутри», в особенности для кого-то вроде Дэни, так ярко и остро раньше чувствовавшей. Победой было бы возвращение Дэни, усиленной чертами Джейды. Интересно, это существование Джейды частично делало Дэни такой импульсивной и безрассудной, словно ячейки ее личности раскололись пополам: одной половине досталось взрослое умение выживать, а другой — черты бесшабашного ребенка. Чем сильнее контролировала себя Джейда, тем более дикой могла быть Дэни.

Вся накопленная мной злость исчезла, оставив между нами лишь запертую и забаррикадированную дверь без надежды найти ключ. Я собираюсь колотить в эту дверь изо всех сил. Я не потеряю Дэни, когда она так близко. Но мне понадобится тщательная, хорошо продуманная кампания по преодолению защиты ледяной коммандос, чтобы найти скрытую в ней молодую женщину. Я знаю, что отчасти Риодан настоял на присутствии Джейды затем, чтобы она была вынуждена находиться рядом с Бэрронсом и со мной, с людьми, с которыми Дэни проводила время и которыми дорожила. Если кто-то и может пробудить в ней эмоции, то это я, хорошо это или плохо.

Риодан заполняет наш бензобак, открывает дверцу и залезает обратно.

— Ой! Если ты еще раз на меня сядешь, — рычу я, — я тебя прикончу!

— Удачи в этом деле. Нефиг пересаживаться всякий раз, как я выхожу. Ты опять на моей половине сиденья.

— Посмотри, где выемка, — возмущенно говорю я.

— Это «хаммер», Мак. В нем ничто не оставляет выемок. Кроме гранат.

— У меня их несколько, — говорит Джейда. — Продолжите свое бессмысленное препирательство, и я поделюсь одной. Без чеки.

Я игнорирую ее слова.

— У меня все тело свело. Мне нужно выпрямиться.

— Так выходи вместе со мной.

— Я опасаюсь, что ты уедешь без меня, ты же меня не видишь.

— Я бы тебя оставил, если бы мог видеть.

— Господи, да когда же вы оба заткнетесь? — рычит Дэйгис. — Вы грызетесь уже несколько часов. Кажется, у меня болит голова.

— Мы полтора дня делим два чертовых фута пространства, — мрачно говорю я. — Чего ты ждал?

Я начинаю задумываться, сколько же еще Книга собирается держать меня невидимой. Я все еще чертовски этим наслаждаюсь, но не хочу оставаться такой навсегда.

— Как тебе может казаться, что у тебя болит голова? — раздраженно спрашивает Драстен. — Она либо болит, либо нет.

— Я ни черта не могу думать на заднем сиденье, так за каким чертом мне это знать? Я вожу машину. Меня не возят.

Бэрронс смеется, и я вспоминаю, как он однажды сказал нечто похожее: «Кто ведет этот мотоцикл, а кто сидит в коляске? У меня вообще нет мотоцикла с чертовой коляской». Он резко сворачивает, и мы начинаем медленно двигаться по каменистому бездорожью, вверх.

— Раньше тебя возили лошади, — говорит Драстен.

— Раньше я управлял проклятыми поводьями.

— Сосредоточьтесь на миссии, — равнодушно произносит Джейда. — Дискомфорт не имеет значения. «Проклятые» означает «подвергнувшиеся проклятию». Целесообразна точность выражений. Вы не слышали от меня жалоб.

— Мы вообще почти не слышали, чтобы ты говорила, — замечает Драстен. — Ты разговариваешь еще меньше, чем он. — Шотландец жестом указывает на Бэрронса, который спокойно ведет машину, что делал от самого Дублина, ни с кем не беседуя, даже со мной, за вычетом нескольких безмолвных сообщений во взгляде. Раз уж он пока меня не видит, ответить ему тем же я не могу.

— Если не исправляешь наши проклятые речевые ошибки, — добавляет Драстен.

— Коммуникация достаточно сложна даже в случаях, когда все участники дискуссии стремятся к ясности, — холодно отвечает Джейда. — Точность предпочтительна.

«Точность» и «Целесообразность» вполне могут быть именами Джейды, сразу за чертовой «Грацией». На переправе меня тошнило. Ее, естественно, нет. Зато я видела, как наша красивая, с идеальной прической Джейда презрительно наблюдает за моими «посылками» через борт. Мы все устали, все сердились, при переправе штормило, а я плохо переношу качку.

И вот теперь мы в Австрии, и здесь холодно, а я хоть и укуталась потеплее, предвкушая подъем в горы, уже жалею, что не добавила пару слоев одежды. В «Хаммере Н1», модифицированном для комфорта — если такое понятие вообще возможно в «хаммере», — я провела полтора дня кряду, упираясь в огромную консоль и деля переднее сиденье с Бэрронсом и Риоданом, устроившимися по обе стороны от меня.

Дэйгиса и Драстена они усадили на заднее сиденье, а Джейду за ними, чтобы нас с ней разделяло как можно больше преград, хотя, как бы ни обидно мне было это признавать, из всех нас она самая спокойная, расслабленная, сосредоточенная и, судя по всему, совершенно не испытывает дискомфорта от условий бытия.

Растянувшись, словно длинноногий фигуристый коммандос, на куче альпинистского снаряжения, перчаток, крюков и прочего разнообразного инструмента, Джейда разве что постоянно ест протеиновые батончики и вяленое мясо, в остальном практически сливаясь с фоном.

Весь «хаммер» пропах вяленой говядиной. И тестостероном. Это самая мучительная и долгая поездка в моей жизни.

Прежде чем планировать маршрут, мы изучили карту Риодана с множеством отмеченных на ней замороженных мест, чтобы избежать предательских черных дыр. С учетом непривязанных МФП, — в других странах нет своих Девяти, способных убрать эту проблему, — заблокированных дорог, которые мы были вынуждены объезжать, а также того, что нам пришлось искать топливо для парома и выкачивать бензин из брошенных машин, эта поездка сделала телепортацию в тысячу раз более желанной, чем вначале.

По пути, в перерывах между ссорами, которые неизбежны, если упаковать как сардин в банку шесть лидеров с разными темпераментами — тех, кто могут работать вместе ради общей цели, но, вероятно, поубивают друг друга в процессе, — мы обсуждали наши планы и вероятное развитие событий.

Принцесса нацарапала рисунок под обрывком карты. После долгих обсуждений мы сумели прийти к соглашению, что Кристиан каким-то образом прикреплен к склону горы Драйторшпитце, но мы понятия не имеем, на какой высоте. Нам придется найти нужную гору на этом хребте, взобраться на нее и спустить его вниз. Ах да, и убить Каргу, чтобы она не убила всех нас при попытке оттуда сбежать.

Просто, правда?

Мы согласились, что наша первостепенная цель — спасти Кристиана, второстепенная — убить Каргу. Однако, как мы ни вертели вероятности, достичь придется обеих. Короткие дистанции Карга может пролетать с пугающе высокой скоростью, хоть Риодан и утверждает, что, согласно его источникам, долго сохранять эту скорость она не умеет. Учитывая ползучесть и многочисленность его источников, я склонна ему верить.

Если нам придется взбираться к Кристиану, опасность будет не такой уж большой. Но раз мы будем вынуждены спускаться к нему сверху, то, как только мы его освободим, все окажемся на верхушке горы, на виду у очень злой и недовольной Карги, которая тут же начнет над нами кружить. Если только не окажется, что она где-то еще, охотясь за кем-то другим, но для этого нам должно уж очень повезти. Дело в том, что мы ничего не узнáем, пока не доберемся до места.

— Нам нужны те, кто может телепортироваться, — произношу я в десятый раз.

— Мак, очнись, — говорит Риодан. — Их почти не осталось. Мало кто из Фей умеет телепортироваться, и бóльшую часть этих умельцев мы перебили.

— Может, тебе стоило подумать об этом, прежде чем убивать Принцев?

— Принцесса отказывалась давать координаты, пока мы их не убьем.

— Дри’лья умеет телепортироваться, — подсказываю я.

— А ты знаешь, где ее искать, красавица? — говорит Дэйгис. — Никто из Светлых не отвечает на наши призывы.

— Мы можем отправиться в Фейри и найти их, — предлагаю я. И хмурюсь, когда скачущий «хаммер» едва не бросает меня на колени Риодану.

Я крепче цепляюсь за приборную панель.

— Айе, с большой вероятностью потерять годы нашего времени в попытках ее отыскать! — рычит Драстен. — Оставив Кристиана на утесе умирать снова и снова. Это плохой план.

— Нам не нужны телепортеры, — говорит Джейда. — Я с этим справлюсь.

— Мы с этим справимся, — уточняет Дэйгис. — Это единственный вариант. Мы не вернемся к Кристоферу без его сына. Он и так взбешен, что мы уехали без него.

Мы никому не сказали, что выяснили местонахождение Кристиана, и сорвались среди ночи, чтобы другие Келтары не могли к нам присоединиться. Чем больше наша компания, тем сильнее мы рискуем. После двадцати минут страстных дебатов, после того как Риодан настоял на присутствии Джейды, мы сузили нашу спасательную партию до шести участников, прихватили Джейду и Келтаров и немедленно покинули Дублин. Я голосовала против Келтаров. Но Бэрронс и Риодан настаивали на том, чтобы взять с собой группу поддержки.

— Мы довольно близко к месту назначения, — произносит Бэрронс, когда мы медленно останавливаемся под скалистым выступом, прикрывающим нас сверху.

Когда он глушит мотор, Риодан берет бинокль и выбирается наружу, тихо прикрыв дверь.

Наконец-то сиденье принадлежит мне одной!

Я с благодарностью расслабляюсь, вытягивая ноги, и все мы ждем результатов его разведывательной миссии, чтобы окончательно составить свой план.

Если я позволю себе момент полной и серьезной искренности, то, как бы меня ни бесили мои нынешние компаньоны, я не променяла бы их ни на кого на свете.

Ни одного из них.

За минувшее время у меня развилось мрачное восхищение и уважение к Риодану. Недавние события почти превратили эти чувства в эмоциональную привязанность. Риодан стал старшим братом, который бесит меня до чертиков, но стоит кому-то другому попытаться его критиковать, как я тут же становлюсь на его защиту. Я ни за что не позволю ему об этом узнать. Я рада, что Риодан объединяет своих подопечных. Кто-то же должен это делать. А еще я наконец призналась самой себе, что считаю его чертовски сексуальным. Я думала так еще до нашей встречи, когда всего лишь услышала его голос по телефону, с загадочного номера IYCGM. Я сопротивлялась мысли о том, что он мне нравится, с той же яростной силой, с какой старалась не полюбить Бэрронса. Я с самого начала знала, что, если только позволю себе расслабиться, они оба мне понравятся. Очень.

Дэйгис и Драстен похожи на Бэрронса и Риодана: сильные, суровые, сексуальные, завораживающие; если бы я вначале не встретила Бэрронса, а горцы не были бы женаты, я запала бы на них со страшной силой. На любого из них. Из двух братьев Драстен более уравновешенный, собранный, надежный. От него исходит почти осязаемое ощущение спокойной уверенности, даже в центре хаоса. Дэйгис — дикая карта с темной окантовкой, и это чертовски заводит. А от их хриплых голосов и густого шотландского акцента просто сносит крышу.

Что до Бэрронса, то все понятно и без слов, но я все же озвучу: он лучший из лучших. Сильный, молчаливый, опасно привлекательный тип, который обладает тайным, бесконечным, потрясающим внутренним ландшафтом знаний, мудрости и опыта. Он наблюдает, всегда наблюдает, учится, адаптируется, развивается. Женщина смотрит на темную чувственную сложность, которую олицетворяет собой Иерихон Бэрронс, и думает: черт, если бы этот мужчина выбрал меня, ввел меня в свой внутренний круг, я никогда бы не ушла, никогда бы не предала его. Грубый и зверски жестокий? Ага. Милосердный, когда того требует ситуация? Бесспорно. Требовательный? Как никто. Потрясающий? Господи, да. Уважающий мою потребность самостоятельно принимать решения? Бóльшую часть времени.

Похищенное воспоминание выступает здесь в качестве исключения, — и поверьте, я еще не закончила беситься по этому поводу. Хорошо, что Бэрронс уравнял наши шансы на поле. Меня успокаивает то, что он не сможет больше со мной так поступить, хотя, подозреваю, он не стал бы это делать, даже если бы мог. Бэрронс заработал несколько очков. Я отшивала его всякий раз, когда он подбирался близко ко мне. Отказывала ему на каждом шагу. Я восхищаюсь тем, как он сдерживал себя те несколько месяцев после ночи, которую мы с ним провели вместе. Если бы я знала, в каком восхитительном сексе он отказывал мне снова и снова, я бы еще и не так бесилась. Я бы почти ненавидела тот факт, что отняла у него память. Но еще не поздно ее вернуть, и… ну да, возможно, я научила бы Бэрронса сопротивляться подобным трюкам, чтобы такого больше никогда не случилось.

У меня создалось впечатление, что он иногда заходил в тупик, пытаясь вычислить, как вести себя со мной.

Судя по тому, что я узнала о Бэрронсе, до встречи со мной он долгое время был одинок, за исключением связи с Фионой, но она была для него лишь знакомой, с которой он периодически занимался сексом.

Джейда. Мне она нравится. Умная, сильная, целеустремленная, способная. Я мало с кем хотела бы и была бы готова драться спиной к спине… если бы могла поверить, что Джейда не ударит меня в эту спину при первой возможности. Я ненавижу ее за то, что она украла у меня Дэни, но если наша девчонка могла вернуться, только став кем-то другим, то более крутого «другого» просто не придумать.

Я исподтишка разглядываю Джейду и только потом вспоминаю, что таиться мне больше не нужно. Она действительно красива. Я слабо улыбаюсь. Дэни повезло. Я всегда говорила ей, что она вырастет настоящей красавицей. И Риодан, без сомнения, думает так же. Боже, вот уж у кого проблемы! Он практически вырастил Дэни, и вдруг она стала взрослой женщиной из огня и пламени. Старые проблемы сменились новыми.

И я предвкушаю возможность посмотреть, что из этого получится.

Подъем по склону горы проходит без проблем. Хотя в лунном свете и искрятся снежные пятна, сами мы держимся в темноте, на скалистых участках, там, где солнце днем растопило снег и можно лучше укрыться.

Перед подъемом все намазали лица черным, хоть белой кожей из всех присутствующих отличалась только Джейда. Все мы в хорошей физической форме, горнолыжные подъемники нам не нужны. Ну что ж, Карга хотя бы выбрала популярную гору для того, чтобы приковать Кристиана с противоположной от туристов стороны. Выбери она Эверест, мы оказались бы по уши в дерьме. К счастью, Эверест слишком далеко от Дублина и ей не подходит. Судя по попыткам Карги похитить других Невидимых Принцев — о смерти которых она, предположительно, еще не знает, — она планирует со временем собрать на склоне полную коллекцию.

Я содрогаюсь. Жуть.

Когда мы начинаем последний переход, я размышляю над неестественным молчанием Книги. Я все жду, когда она снова заговорит, подбросит мне пару жутких видений, сделает меня видимой в самый неподходящий момент — чего угодно. Я не понимаю, почему она так молчалива. Все выглядит так, словно она действительно исчезла.

И это заставляет меня нервничать.

Со временем я могу забыть о том, что Книга во мне, а сейчас мне интересно, не это ли задумала «Синсар Дабх»: успокоить меня, заставить ослабить защиту, как Бэрронс и Риодан сделали с Принцами.

Когда мы ныряем в низкую расщелину между валунами, Риодан произносит хриплым шепотом:

— Когда доберешься до Кристиана, заговори с ним, прежде чем прикоснуться к нему. Он на грани срыва. Нельзя позволить, чтобы он дернулся и уронил копье. Я не хочу, чтобы кому-то из нас пришлось взбираться на эту чертову гору дважды. Подготовь его. Кристиан должен быть в состоянии держать копье и висеть, уцепившись за скалу, когда Карга снова его атакует.

Я тихо говорю:

— Что, если это займет несколько дней?

— Хоть это и будет означать, что Кристиан умирал меньше раз, чем мы боялись, давайте надеяться, что не займет, — мрачно шепчет Дэйгис.

Бэрронс тихо говорит мне:

— Вы должны оценить состояние Кристиана, когда доберетесь. Если он слишком слаб, возвращайтесь.

— Я не согласна. Если Мак ошибется, — шепчет Джейда, — мы можем застрять здесь на несколько недель. Кристиан сильный. Он удержится.

— Айе. Он Келтар, — тихо произносит Драстен. — Он удержится.

— Кайрос[59], — говорит Дэйгис. — Этот вечер смердит им. Действовать нужно сейчас.

Дальше мы поднимаемся в молчании. Все мы знаем свои задачи, все согласились с множеством дополнительных пунктов в зависимости от обстоятельств. Я поднимаюсь уже в альпинистской обвязке. Когда доберемся до вершины, Бэрронс и Риодан прицепят карабины и спустят меня вниз. Увидев Кристиана, я сообщу об этом. Джейда, Дэйгис и Драстен наши наблюдатели. Все они непрерывно будут следить за гнездом Карги.

Мы начинаем подниматься по снежному пику, а Джейда с горцами пригибаются низко к земле.

Бэрронс ведет нас, придерживаясь растаявших участков. Луна заливает гору серебром с легким оттенком красного вина. Я невидима, поэтому шагаю прямо к обрыву, сражаясь с пронизывающим ветром. Я глубоко вдыхаю хрустальный горный воздух. Далеко на севере виднеется похожий на иглу шпиль, на котором устроилась Карга. Риодан прав: никто не в силах туда забраться. Особенно когда она сидит наверху, как сейчас, спиной к нам, лихорадочно щелкая спицами, ее волосы змеятся по спине и окровавленным, дергающимся внутренностям ее платья, которое свисает вниз. Но даже в отсуствие Карги задача будет опасной. Впрочем, мы можем воспользоваться планом Б — подождать ее отлета, если план А не сработает. Если бы я сумела добраться до гнезда Алой Карги и залечь там в засаде, невидимая… Стоп, я не осмелюсь ее ударить. Хотя если все остальные будут спасать Кристиана и оставят меня там, пока я не верну себе контроль над своим телом…

Надеюсь, до этого не дойдет.

— Ты готова? — хриплым шепотом спрашивает Бэрронс.

Я киваю, а затем быстро говорю «Да». Постоянно забываю, что меня никто не видит, потому что я-то их вижу.

— Где ты? Прикоснись ко мне.

Я вкладываю руку в его ладонь, и пару секунд Бэрронс просто стоит, глядя на то место, где должна находиться я, а затем закрывает глаза и переплетает пальцы с моими. Я отчетливо слышу то, чего он не говорит: «Лучше уж притащи свою задницу обратно ко мне, женщина».

Я отвечаю ему пожатием: «Я всегда так и поступаю».

Бэрронс тихо смеется, а потом каким-то образом находит мое лицо и целует меня, быстро и легонько, а я, ощутив его вкус на губах, понимаю, что хочу его, сильно и быстро.

А потом они с Риоданом начинают шарить по мне руками, пропускать тросы через невидимые на мне кольца, готовить меня к первому в моей жизни жуткому спуску с двухсотфутового обрыва.

Самым сложным будет спуститься через край. Ветер здесь сумасшедший, он хлещет плотными порывами. Я сжимаю затянутые в перчатки руки на тросе и начинаю спускаться спиной к обрыву, нащупывая ногами опору. На трос я поглядываю с сомнением. Он — моя единственная связь с жизнью. Я не уверена, что даже я сумею пережить падение с такой высоты. И знаю, что попытки восстановиться мне не понравятся.

— Вы обвяжете трос вокруг чего-нибудь? — шепчу я.

— Риодан уже прикрепил его к скале. Ты в безопасности. Мы тебя страхуем, — отвечает Бэрронс. — Если что-то пойдет не так, тебе останется просто выбраться.

— Твоя главная задача вытащить Кристиана, — шепчет Дэйгис. — О нас не беспокойся.

Затем он добавляет что-то на другом языке.

Драстен поясняет:

— Это гэльский. Древнее пожелание удачи.

— Спасибо, — бормочу я.

— Если хочешь, пойду я, — говорит Джейда.

Я слышу что-то новое в ее голосе, смотрю вверх, мимо Бэрронса, и у меня перехватывает дыхание. Я впервые вижу, как в ее лице промелькнула Дэни. Джейда беспокоится. За меня.

Я улыбаюсь (но она этого не видит) и говорю:

— Я знаю, что ты готова. И ценю это. Но я справлюсь. Просто позаботься о Карге.

— Тебе придется отталкиваться ногами, Мак, — тихо произносит Риодан. — Опустись на шесть футов, мягко оттолкнись, затем снижайся еще футов на десять, возвращайся к скале и повторяй.

— Сильно не отталкивайся, — шепчет Джейда. — Потренируйся. Поначалу спускайся медленно.

Она не добавляет «и постарайся не сблевать», но я слышу невысказанный упрек в ее голосе.

Я гляжу вниз и тут же об этом жалею. Меня и правда начинает тошнить. Я болтаюсь над отвесной пропастью. «Я могу это сделать, — говорю я себе. — Я могу это сделать».

— Ты ела Невидимых, девочка? — шепчет Драстен.

— Их мясо у меня с собой. Оно действует мгновенно, как укол адреналина.

— Иди, — говорит Бэрронс. — Мы не знаем, в каком состоянии Кристиан и когда Карга сорвется в следующий раз.

Не сводя глаз с его темного лица, я заставляю свои ноги сделать нечто противоестественное — шагнуть с обрыва.

Я спускаюсь на десять футов. Едва почувствовав свободное падение, я хватаюсь за трос и сжимаю его. Перчатки отлично держат, я мгновенно останавливаюсь. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и снова спускаюсь — на этот раз на пятнадцать футов. Сердце колотится, подпрыгнув куда-то в горло.

С каждым разом, отталкиваясь, я чувствую себя немного увереннее, я начинаю верить в надежность троса и в то, что не упаду. После пятой попытки заставляю себя посмотреть вниз, проверить, где Кристиан, и прикидываю, что до него остается около восьмидесяти футов. Я решаю, что заговорю с ним, когда окажусь футах в двенадцати. Я смотрю вверх и вижу три головы, нависающие над краем, но луна освещает их сзади, и я не могу рассмотреть лиц.

Когда я повисаю футах в двадцати над головой Кристиана, я чувствую резкий рывок троса — наш условный сигнал на случай изменения ситуации. «Черт!» — думаю я, дико оглядываясь и ожидая, что Карга вдруг возникнет прямо за моей спиной и каким-то образом, несмотря на мою невидимость, пронзит меня своей спицей.

Кровь леденеет. Но я все еще невидима, верно? У Книги нет никакого резона сейчас меня выдавать. Я смотрю вверх, на свою руку в перчатке, затем вниз, на туловище. Да, я все еще невидима. Так что случилось? Я опираюсь на скалу и разворачиваюсь в сторону гнезда Карги.

Мое сердце обрывается. Она выпрямляется, стоя на шпиле, кровавое платье свисает с другой стороны, а значит, черные дыры на месте ее глаз должны быть направлены в мою сторону.

Карга напрягается, готовясь к полету.

Твою мать.

Она собралась лететь сюда.

Я смотрю вверх, но не вижу никого над краем. Лишь тонкий черный трос свисает оттуда вниз.

Отлично. Это значит, что они предупредили меня и укрылись, как и было оговорено.

Я смотрю вниз. Если Карга сейчас ринется к Кристиану, мне придется торчать в двадцати футах от того места, где чудовище планирует потрошить горца. Мне придется висеть, пока она закончит, а затем взбираться обратно и ждать, пока Кристиан немного исцелится, чтобы начать все заново.

Если только Карга не собирается куда-то в другое место. Но может ли мне так повезти?

Я снова оглядываюсь через плечо, всматриваюсь в лунную ночь. Алая Карга все еще стоит в своем гнезде, жуткое платье из кишок стекает с края. Карга странно, как рептилия, поводит головой из стороны в сторону, нюхает ветер, чуть склоняется, прислушиваясь.

Она совершенно точно не слышала стука моих подошв по склону, ветер слишком громко шумел, а Карга была в четверти мили отсюда.

Или слышала? Я понятия не имею, насколько она сильна в эхолокации.

Я свисаю с троса, обдумывая варианты. Мне больше не нужно отталкиваться от склона. Я могу потихоньку спуститься еще на десять футов и шепотом позвать Кристиана, дать ему копье, а потом пошуметь, чтобы привлечь Каргу ближе. А затем быстро-быстро взобраться обратно.

Или… я могу повисеть здесь, подождать, пока она снова убьет Кристиана, и потом взобраться назад.

Чтобы дюйм за дюймом спуститься позже.

Я очень не хочу повторять этот спуск. Насколько я понимаю, шансы на провал прямо пропорциональны количеству попыток и с каждым новым разом возрастают.

Что бы сделала Джейда?

Тут и думать нечего.

Я еще раз смотрю на Алую Каргу.

Она неподвижно стоит на своем шпиле. Карга не чувствует никаких вибраций. И, пока не чувствует, у нас все в порядке.

Я снова начинаю медленно скользить вниз.

Остановившись в десяти футах над головой горца, я тихо говорю:

— Кристиан, это я, Мак. Не отвечай громко. Постарайся шептать.

Мне приходится повторить это несколько раз, прежде чем я слышу тяжелый стон.

Моя голова тут же оборачивается к Карге, но та все еще стоит неподвижно.

— Мы пришли спасти тебя. Я принесла тебе копье. Сейчас я освобожу твою руку, — еле слышно произношу я. Я теперь ни за что не смогла бы вогнать костыль в скалу — Карга услышит этот звук. Рискованно будет даже пытаться освободить руку Кристиана. — Тебе придется держаться, пока она не атакует тебя снова. Спрячь копье.

Как только я это произношу, до меня доходит: где именно Кристиан сможет прятать копье? Он же обнажен.

Я начинаю понимать, что в своем плане мы упустили несколько очень важных деталей.

Я свисаю со склона, упираясь ботинками в узкий, крошечный выступ, меня хлещет сильный пронизывающий ветер и не поддерживает ничего, кроме пугающе тонкого троса (да, я читала о том, какой вес он выдерживает, но легче мне от этого не становится). Я заставляю себя разжать одну руку, чтобы сунуть ее в карман куртки за бутылочкой с мясом Невидимого, аккуратно нарезанного и упакованного несколько месяцев назад. Я спрятала такие баночки по всему магазину. Сейчас мне пригодится любое преимущество, до которого я могу дотянуться. Я почти ожидаю, что «Синсар Дабх» либо не даст мне его съесть, либо попытается как-то усилить и испортить эффект. С отвращением сглотнув слюну, я осторожно отвинчиваю крышку и высыпаю в рот извивающееся содержимое.

Тело напрягается. Меня словно молнией прошивает.

Энергия, сексуальность, жизненная сила пылают в моих венах. Неудивительно, что столько людей пристрастилось к мясу Невидимых. Я чувствую себя сильной. Живой. Неуязвимой. Я помню, как когда-то ела мясо Невидимых и подстрекала Бэрронса ударить меня, подраться со мной.

Я спускаюсь еще на несколько дюймов. Пока что никаких зловещих комментариев от Книги и никаких очевидных побочных эффектов — если не учитывать яростное желание съесть это снова, как только эффект пройдет.

— Кристиан, ты меня слышишь? — шепчу я.

— Я… слышу тебя, — слабо говорит он. — Мак… я чую… Невидимую плоть. Ты… ешь ее? Разве ты не знаешь… что эта дрянь… делает с тобой.

Несмотря на боль в его голосе, я готова поклясться, что слышу в нем слабую насмешку.

— У тебя хватит сил удержаться, пока я буду освобождать твою руку?

— Айе, — шепчет Кристиан. — Дай мне… это чертово копье… я убью… эту проклятую суку. Не вижу… тебя. Ничего, только… темноту и лунный свет. Я… ослеп?

— Я невидимая.

— О, ну да… почему бы и… нет. — Кристиан, похоже, смеется, но вскоре смех превращается в невыносимый стон боли.

— Как думаешь, сколько ты сможешь продержаться, если я найду на скале зацепку для твоей руки?

Кристиан молчит, и мне кажется, что он сдерживает желание прорычать слово «вечно» и пытается оценить, сколько у него на самом деле сил. Наконец шотландец еле слышно отвечает:

— Пару минут… не больше. Я выпотрошен… но не мертв. Я постоянно… отключаюсь.

— Вот дерьмо, — бормочу я.

С этого угла я могу рассмотреть только его голову, но не то, что ниже.

Я чувствую еще один резкий рывок троса, два, три раза, и моя кровь леденеет от ужаса. Три раза означают, что Карга сорвалась в полет.

Сейчас или никогда. Мне нужно торопиться — и я окажусь в паре футов от места, к которому она направляется.

— Кристиан, я собираюсь освободить твою левую руку.

— Она… летит.

— Я ее слышу.

У Карги нет крыльев, кто знает, как она летает? Зато, рассекая воздух, она издает резкий свист. Алая Карга будет здесь через десять секунд, если направится прямо к Кристиану. Я отталкиваюсь ногами (а почему бы нет, она ведь все равно уже летит) и торможу под левой рукой Кристиана. Вытаскиваю копье, загоняю кончик под штырь и готовлюсь использовать свое оружие как рычаг.

— Схватись за мою руку. И держись, пока я буду вытаскивать штырь.

— Я… тебя… сдерну вниз.

— Нет. Я ела мясо Невидимого.

— Ты… никогда… не исправишься.

Пальцы Кристиана смыкаются на моем запястье.

Я нахожу ногами максимально надежную опору — которая состоит практически из ничего, настолько гладкая скала в том месте, где Карга приковала горца, — и вырываю штырь одним резким движением.

Штырь вылетает, выстреливает в воздух куда-то мне за спину и начинает долгое свободное падение в каньон под нами. Пальцы Кристиана сжимаются, мои ноги соскальзывают с почти несуществующих упоров.

Я падаю, как камень, отправляясь в совершенно свободный полет.

Хватаю трос обеими руками и сжимаю его изо всех сил, дергаю слишком сильно, подскакиваю вверх и врезаюсь в каменную стену.

Вытирая кровь с лица, я смотрю вверх. Кристиан в добрых тридцати футах надо мной, свисает на одной руке под более чем красноречивым углом.

Я смотрю вниз. Карга исчезла, явно погнавшись за вылетевшим штырем, стукнувшим по камням.

Чертовски здорово, что я съела мясо Невидимого. Без него я едва ли смогла бы затормозить падение и присоединилась бы к штырю. Темная энергия пульсирует в моей голове, в моем сердце, придавая мне в десятки раз больше сил.

Прежде чем взяться за дело, я вишу секунду, глядя вверх, изучаю склон, нахожу упор для ног, планирую, как буду забираться обратно.

Когда я приближаюсь к Кристиану, я впервые вижу его тело и ахаю. Оно распорото от грудины до паха, кожа хлопает на ветру, ошметки плоти свисают, отрастая заново.

Как, черт возьми, он умудряется говорить?

— Карга увидит, что я… вишу на одной руке… и ударит меня спицей… издалека.

— Я сейчас положу твою руку на выступ скалы. Держись так, словно от этого зависит твоя жизнь.

Кристиан стонет.

— Пару минут, девочка… не больше… боль жуткая.

Я слышу знакомый пугающий свист, с которым к нам несется Карга, и отчаянно пытаюсь помочь Кристиану зацепиться пальцами за выступ.

— Держишься?

— Айе. Мне нужно… копье.

Если Карга увидит копье, она ни за что не приблизится.

— Я сжалась на скале прямо над твоей ладонью. Когда Карга доберется сюда, я вложу оружие в твои пальцы и сожму их. Копье не станет видимым, пока я не отпущу его.

— Тебя… проткнут.

— Нет, — сухо говорю я. — Заткнись и сосредоточься.

Чтобы подняться на несколько футов, я использую трос, молясь, чтобы Кристиан сумел удержаться.

Миг спустя он рычит:

— Где… Карга?

А я вдруг слышу громкие звуки над нашими головами, потом Джейда кричит кому-то, требуя пригнуться и спрятаться.

— Да ну на фиг! — рычу я.

Я вытаскиваю копье и бью холодной сталью по скале, чтобы привлечь внимание Карги.

Это срабатывает.

Внезапно Алая Карга падает сверху и зависает в воздухе, платье из кишок свешивается с края обрыва. Карга смотрит вниз.

— Сюда, сука! — рычит Кристиан.

Карга откидывается назад, как кобра, готовая к атаке. И атакует.

Одной ногой, похожей одновременно на копье и ножку насекомого, она обрубает мой трос. Все происходит, как в замедленной съемке. Я смотрю вверх и вижу, как трос змеится, слетая с края. Мне кажется, что это продолжается целую минуту. Я очень остро осознаю́, что я в тысяче футов над смертоносным скалистым дном каньона, и лихорадочно думаю: как быстро я упаду? Умру ли я? Отскочу ли от выступа внизу и сломаю себе все кости еще до того, как рухну на дно? Насколько это будет больно? Правильно ли я поступала? Моя жизнь хоть чего-нибудь стоила? Чего я добилась за двадцать три года? Мне определенно было мало секса с Бэрронсом.

Я знаю, что проходит всего секунда, но понимаю, что имеют в виду те, кто говорит, будто вся жизнь пронеслась у них перед глазами. Я во всех деталях вижу лучшие моменты своего бытия, и те, о которых сожалею, минуты смелости и самой большой трусости, а также множество событий, которые, я надеялась, случатся в моей жизни, но теперь, наверное, этого никогда не произойдет.

И все это врезается в мой мозг в ужасающий первый миг свободного падения, и — совершенно непроизвольно — мой рот раскрывается в крике, пока я отчаянно пытаюсь мысленно подготовиться к тому, что меня ждет: к адской боли или счастливому воссоединению с Алиной в раю, потому что если я попаду в ад, я оттуда выберусь. Меня не разлучат с моей сестрой навсегда. Я была не настолько плохой. К тому же я только что съела мясо Невидимого, а значит, у меня неплохие шансы надрать демонам задницу и вырваться на свободу.

А потом нечто вроде цепной пилы врезается мне между ног. Я давлюсь криком и плююсь, пытаясь вдохнуть.

— Хорошо… что ты… закричала, — хрипит Кристиан. — Я… тебя… держу… но удержу… недолго.

Я понимаю, что он отпустил скалу, пнул ногой в ту сторону, откуда донесся крик (и моя лобковая кость этому чертовски не рада), подбросил меня вверх и слепо схватился за первое, что поймал — за мою куртку. Кристиан висит на одной руке. И душит меня другой, сжимая мой воротник.

Горец бормочет:

— Так вот… что… имел в виду… Дэйгис.

— Что? — спрашиваю я, дико извиваясь. Наконец мне удается обхватить Кристиана ногами и взобраться по его телу. В процессе я стараюсь не задеть его растерзанной плоти. Получается грязно и скользко.

— По поводу моего шанса. Черт возьми, она… летит!

Я не могу отпустить Кристиана, иначе упаду. Но если я его не отпущу, Карга пронзит меня вместе с ним. Я искренне сомневаюсь, что она подберется к нам достаточно близко, учитывая замеченных ею чужаков на горе. Ударить Каргу копьем не получится.

Но я не уйду без того, зачем пришла. Каргу мы прикончим позже.

Я шиплю:

— Ты можешь телепортироваться?

— Железо. Кандалы. Нет. Я слишком… сильно… изранен.

Отлично. Я могу вырвать штыри, но мое копье бессильно против кандалов на его руках. А я-то думала, каким образом Карга мешает Невидимым Принцам телепортироваться. С помощью железа, точно так же, как инспектор Джайн удерживает пойманных Невидимых, пока кто-то их не уничтожит. Кстати говоря, его клетки уже наверняка забиты доверху.

Я не умру на этом утесе.

Одной рукой я крепко обхватываю Кристиана за шею, поднимаюсь выше и левее, вгоняю копье под штырь, который удерживает его правую руку. Штырь не поддается — слишком большая тяжесть на него давит. Я вгоняю кончик копья еще глубже и начинаю раскачивать штырь, вкладывая в это движение все подхлестнутые Невидимым мясом силы.

Кристиан смотрит вверх и рычит:

— Какого… черта… Мак! Нет!

Штырь внезапно вылетает из скалы, как ракета, и я во второй раз испытываю все радости свободного падения.

Я цепляюсь за горца изо всех сил и кричу:

— Лети, Кристиан! Лети, мать твою!

И снова все идет не так, как я ожидаю.

То, что происходит с Кристианом, сложно назвать полетом, к тому же он сбивает меня с толку, двигаясь вверх, а не вниз. Я ожидала, что в худшем случае горец сумеет расправить крылья и, используя их как дельтаплан, опустить нас на дно провала, не убив при этом. Но вместо того чтобы планировать, Кристиан пытается подняться выше, резкими, сильными взмахами крыльев помогая себе взбираться по склону. Он использует крылья как придатки, опирается ими, как орел, не умеющий летать, отчаянно карабкаясь вверх.

Все ближе к проклятой Карге.

— Какого черта ты не летишь вниз? — кричу я.

Я слышу рев с вершины горы, затем крик и резкую автоматную очередь.

Карга вопит и рвется вверх, в ночное небо. Щелкает кнут, за ним следует еще один вопль в стиле баньши.

— Заткнись… на фиг, — сквозь зубы выдыхает Кристиан.

Я обеими руками цепляюсь за его шею. Ни за что на свете не отпущу Кристиана, как бы меня ни швыряло о скалу с каждым царапающим рывком его крыльев. Моя одежда превращается в лоскуты, затылок и спина бьются о камень.

Риодан наверху рявкает:

— Не подпускай ее к ним, пока они не окажутся наверху.

— Пытаюсь, — огрызается Джейда. — Движения Карги хаотичны. Их сложно просчитать.

— Значит, прекрати пытаться их просчитывать и почувствуй, — рычит он. — Карга не машина. Она взбесившаяся кровожадная баба!

Я слышу новые удары кнута. Окружающие нас горы отражают и усиливают звук. Я думаю, что они решили таким образом сбить эхолокацию Карги.

— За этой сукой, а не сбоку, — приказывает Риодан.

— Ты почти добрался, парень, — кричит нам Дэйгис. — Хватайся за чертов трос.

Он спускает через край длинный черный трос.

Но Кристиан отчаянно пытается удержаться со мной на скале и не в состоянии дотянуться до троса. Я дико извиваюсь, но у меня недостаточно сил, чтобы нас подтянуть, потому что всякий раз, как меня ударяет о скалу, в глазах у меня становится немного темнее. Я чувствую, как слабеет Кристиан. Даже мяса Невидимого недостаточно, чтобы выдержать такое.

Похоже, в конечном итоге нас могут вынудить испытать трюк с дельтапланом.

— Карга возвращается! — кричит Бэрронс. — Горец, быстро отвали от края.

Я снова слышу частые щелчки хлыста, и Бэрронс издает жуткий, нутряной рев. У меня внутри все сжимается, потому что мне не нужно видеть, я просто знаю: Бэрронса только что проткнули. Сейчас мне не важно, что он вернется. Сейчас это минус один защитник Келтаров и Джейды, и мне ужасно не нравится звук, с которым он умирает. Я не сомневаюсь, что там, наверху, Бэрронс закрыл кого-то собой.

— Черт! — рычит нам вниз Дэйгис. — Хватайте наконец этот проклятый трос.

Затем рядом с Дэйгисом оказывается Драстен, и я слышу, что Джейда и Риодан отвлекают Каргу — щелчки хлыста и автоматная очередь не утихают. Они пытаются дать нам время добраться до надежной опоры.

Я рвусь вверх, и Кристиан охает от боли, когда мой ботинок задевает его живот, но мне удается сжать пальцы на тросе.

Дэйгис и Драстен быстро тащат нас наверх.

Мы почти у цели, когда Джейда и Риодан снова начинают кричать. А потом что-то вырывается из груди Дэйгиса, и он замирает, а затем падает с криком изумления и боли.

У меня уходит секунда на то, чтобы осознать происшедшее: Карга только что пронзила Дэйгиса сзади.

Кристиан воет с такой животной, нечеловеческой яростью, что у меня кровь стынет в жилах. Меня поражает ирония происходящего: четверо на этой горе обладают невероятной силой, но не могут ею воспользоваться. Бэрронс и Риодан не станут превращаться в зверей перед чужаками. Книга во мне перешла в режим мертвого молчания. Кристиан слишком слаб, чтобы использовать магию Невидимых.

Его крылья снова начинают свое жуткое царапанье, но в итоге я лишь сильнее врезаюсь в склон горы. Я напрягаю все силы, стараясь удержать одной рукой трос, а другой — Кристиана за шею, но Дэйгис больше не страхует нас, и мы начинаем медленно, но неотвратимо сползать вниз.

— Тяни их вверх! — рычит Дэйгис Драстену.

Изо рта у него хлещет кровь. А затем он взлетает, все так же насаженный на ногу Карги. Та несется над каньоном, пока Драстен в компании Риодана и Джейды вытаскивают нас наверх.

Кристиан падает, перекатывается и смотрит в ночное небо над пропастью. Окрашенная странным ало-серебряным лунным светом, Карга зависает над пропастью, сжимая Дэйгиса в своих жутких кровавых объятиях.

— Сука чертова! — Кристиан пытается вскочить на ноги, но Драстен сбивает его, не позволяя спрыгнуть с края и полететь. Мы оба знаем, что это сейчас невозможно.

— Не делай жертву моего брата напрасной, парень!

Карга бросается через провал, швыряет Дэйгиса о дальний утес, дважды, трижды, прежде чем яростно затрясти ногой и сбросить со спицы неподвижного горца.

Дэйгис беззвучно падает вниз, темной точкой исчезая в темноте, а мы можем только смотреть на него в молчании, полном ужаса.

Карга разворачивается в воздухе и через пропасть, опустив голову, ракетой устремляется прямо на нас. Недовязанное платье из кишок развевается за ней, словно шлейф.

Затем Джейда отталкивает Драстена от Кристиана.

— Вниз и не поднимайся, — шипит она ему. Кристиана она рывком поднимает на ноги, заслоняет собой и командует: — Мак. Копье. Быстро.

Нет времени спорить. Бэрронс погиб, Дэйгис только что пожертвовал собой, чтобы спасти нас. Меня переполняет жажда мести. Остальное не важно. Я придвигаюсь к Джейде, кладу руку на ее запястье и убеждаюсь, что она чувствует холодный металл копья между нами.

— Я отпущу в последнюю минуту, чтобы Карга не увидела копье. И не вздумай промахнуться, иначе я сама тебя убью.

Джейда не удостаивает меня ответом.

Кристиан пытается отпихнуть ее с дороги, рыча, что никто больше не умрет за него на этой скале. Джейда толкает его обратно, за наши спины.

Карга ныряет головой вниз, рассекая ночь, ее рот искажен от ярости, черные дыры на месте глаз, должно быть, прищурены.

Джейда «стоп-кадрирует» нас, и мы вдруг оказываемся на двадцать футов дальше. Копья в моей руке больше нет: пока я прихожу в себя после стоп-кадра, от которого, как она прекрасно знает, меня тошнит, Джейда вытаскивает копье из моих пальцев.

— Что ты делаешь? — взрываюсь я.

— Не даю тебе умереть, Мак. — Она толкает меня так сильно и неожиданно, что я распластываюсь на земле.

Кристиан воет, и мне не нужно его видеть, чтобы понять: Алая Карга только что пронзила его. А когда я соскребаю себя с камней, вытираю снег с лица и оглядываюсь через плечо, я вижу, что Карга насадила горца на свою спицу и готовится обхватить другой ногой, чтобы взмыть вместе с ним в небо.

Риодан и Джейда обмениваются взглядами, и она бросает ему хлыст.

Риодан щелкает хлыстом в воздухе за Каргой, ускоряя ее полет, и зовет:

— Иди, поймай меня, сука. Я тоже бессмертен.

Он шагает ближе, щелкая хлыстом так быстро, что я его почти не вижу, и заставляет Каргу вертеться на маленьком участке. В отличие от Джейды, у Риодана, похоже, нет никаких проблем с тем, чтобы угадывать ее воздушные рывки.

Карга направляет свободную ногу ему в голову. Риодан танцует, уклоняясь и пригибаясь, как боксер под кайфом, и без перерыва щелкает хлыстом.

— Но ты это знаешь. Ты уже убивала меня раньше. — Риодан становится смазанной вспышкой, а я задумываюсь, способен ли он подобраться к Карге достаточно близко, чтобы убить ее тем способом, которым владеют Девять.

А затем между Каргой и Риоданом возникает Джейда — со скоростью телепортации Фей, — и я понимаю, что Риодан не собирался убивать Каргу.

Обменявшись взглядом, они с Джейдой обменялись и новым планом. Риодан был приманкой.

Джейда обхватывает руками ногу Карги, на которую насажен Кристиан, и с грацией цирковой акробатки взбирается вверх. Копье засунуто за пояс ее камуфляжных штанов.

Карга пятится, яростно трясет ногой, пытаясь сбросить Джейду, но та не отпускает. Добравшись до извивающихся кишок платья, она использует их как веревки, быстро подтягивается наверх, хватает Каргу за волосы, задирает ее голову и перерезает ей глотку от уха до уха.

Кровь заливает все вокруг, голова Карги безжизненно повисает. Джейда вгоняет копье глубже, в кость, и с хрустом разрезает корсет. Лицо у нее яростное, дикое.

И все трое грудой оседают на землю.

Алая Карга мертва.

Со склона спускается наша уменьшившаяся группа — избитая, усталая и тусклая.

Теперь я понимаю значение фразы «напрасная победа».

В прошлом, всякий раз, когда мы сражались с врагом, пусть мы и несли потери, но ни одна из них не ранила так глубоко, так близко к сердцу.

Я запоздало понимаю, что уже довольно давно начала считать Келтаров такими же, как мы: неустрашимыми солдатами, которые без устали сражаются со злом, дерутся от души и всегда выживают, чтобы встретить завтрашний бой. Я на это рассчитывала.

А сегодня погиб один из хороших парней. Человек, у которого была семья.

Легендарный горец.

Нет ни малейшей надежды на то, что Дэйгис пережил потрошение, сокрушительные удары о скалу и последовавшие за этим двести футов падения.

Дэйгис МакКелтар мертв, как и Карга.

Драстен не проронил ни слова. Он поддерживает Кристиана с одной стороны, Джейда с другой, и они полуведут-полутащат потерявшего сознание Принца вниз по склону горы.

Когда мы сходим вниз и аккуратно погружаем его в «хаммер», Драстен бормочет:

— Ох, господи, как я скажу об этом Хлое? Они так упорно сражались за право быть вместе. А теперь она потеряла Дэйгиса навсегда.

Он что-то шепчет Кристиану на гэльском и разворачивается, чтобы уйти.

Риодан преграждает ему дорогу.

— И куда ты намылился, Келтар.

— В отличие от тебя, я не уйду, не забрав останков своего брата. Я хочу устроить ему достойные похороны.

Драстен намекает на то, что Риодан торопил нас со спуском, не задержавшись, чтобы забрать труп Бэрронса. Я знаю, что он сделал это, чтобы Драстен и Джейда не видели исчезновения тела, но остальные наверняка сочли Риодана бездушным.

Взгляд у Драстена пустой и мрачный.

— Дэйгис слишком много раз спасал других ценой собственных тягот. Я прослежу, чтобы он был похоронен должным образом, на земле Келтаров в Шотландии. Если Драгары до сих пор обитают в его теле, нужно будет провести определенные ритуалы. Если нет, айе, что ж, не повезло нам, они снова на свободе.

— Я не собираюсь возвращаться в Дублин без Бэрронса, — говорит Риодан. — Я заберу и тело твоего брата. Сейчас ты нужен Кристиану. Ты нужен своему клану.

Я вглядываюсь в его лицо и с удивлением замечаю в холодных серебряных глазах терпение и понимание.

— Мне знакома горечь от потери брата, — продолжает давить на Драстена Риодан. — Я привезу тело Дэйгиса. Иди.

Я думаю о Риодане и Бэрронсе. Может, у них были еще братья? И они потеряли их прежде, чем стали тем, чем стали? Или после? Как это произошло? Я очень хочу лучше узнать этих двоих, понять их, услышать их истории.

Но сомневаюсь, что кто-то мне их расскажет.

Драстен переводит взгляд с Кристиана на сумеречный вход в ущелье и явно разрывается на части, не желая рисковать тем, ради чего его брат пожертвовал собой, и точно так же не желая уезжать без тела Дэйгиса.

— Пойдем, Драстен, — мягко говорю я. — Ты нужен живым. Если Риодан сказал, что привезет тело твоего брата, он это сделает.

Риодан обращается ко мне:

— Может понадобиться время, чтобы найти… все останки. Отвези Кристиана в «Честерс». Изолируй его в том месте, где мы защищали Светлую Королеву. Там он будет в безопасности, пока не исцелится.

Когда он разворачивается, чтобы уйти, Джейда говорит:

— Я пойду с тобой.

— Ты вернешься с остальными и будешь защищать их.

— Я уже не та, что была когда-то…

Риодан прерывает ее быстро и резко.

— Я офигительно точно знаю, какая ты. — От его рубленых слов веет холодом. — Это ты до сих пор ничего не знаешь. Дэни могла предчувствовать движения Карги. Ты не можешь. Джейда.

Риодан исчезает в ночи, не сказав нам больше ни слова.

Я вздрагиваю. Это было жестоко. Вне зависимости от того, было ли это правдой.

Мы трое присоединяемся к Кристиану в «хаммере» и начинаем долгое молчаливое возвращение домой.

После того как мы благополучно отвезли Драстена и Кристиана в «Честерс», я удивилась, что Джейда не ушла от нас сразу же. Забрав мое копье, о котором я, что поразительно, совершенно забыла. Трехдневная поездка была мрачной: Кристиан практически все время находился без сознания, Драстен погрузился в свое горе, а ни Джейда, ни я не были в настроении для разговоров. Подозреваю, что невидимость усилила мое ощущение безопасности, к тому же из меня пока не выветрились эффект и кайф от Невидимой плоти. Так или иначе, Джейда где-то спрятала копье, а я о нем больше не думала.

Но теперь мое удивление возрастает вдвое. Почему она не торопилась уйти? Зачем медлить и давать мне возможность потребовать копье назад? Джейда ничего не делает без причины.

Мы стоим в напряженном молчании возле «Честерса» и смотрим на длинную цепочку людей, ожидающих возможности войти. Очередь вызывает у нас презрение, и я вспоминаю прежнюю Дэни и как мы срывались в ночь, чтобы убивать Невидимых и уменьшать число хищников в нашем городе, десяток за десятком, надеясь однажды спасти этих безмозглых леммингов, которые, по всей видимости, не в силах сопротивляться желанию сброситься с вошедшего в поговорку обрыва, то есть нырнуть в клуб.

Все мы не мылись почти неделю. Подозреваю, что если бы я могла себя увидеть, то ужаснулась бы. А вот Джейда после недели «в поле» выглядит по-прежнему идеально. Я вздыхаю, размышляя, придется ли мне драться за свое копье. По правде говоря, я не уверена, что сумею его забрать. И уж точно не хочу драться.

Я принимаю решение в пользу прямолинейности.

— Отдай мне мое копье, Джейда.

Она смотрит в моем направлении.

— Ты не можешь им пользоваться.

— Оно мое. Этого аргумента достаточно.

— Это нерационально. Кто-то должен уметь его использовать. И очевидно, что я наиболее подходящая кандидатура.

Я хотела бы опровергнуть ее слова, но мне нечего сказать. Учитывая риск, я не хочу использовать копье. Я не могу отправиться на улицы и убивать, а количество новоприбывших Фей, которых мы видели сегодня в «Честерсе», потрясало.

Без меча — я снова задумываюсь, где он, — Джейда не может их убивать. Что кажется чертовски глупой тратой смертоносной женской силы в этом городе.

И все же, если «Синсар Дабх» решит сделать меня видимой, копье мне понадобится. И очень сильно.

— Что случилось после того, как я загнала тебя в Холл?

— Прошлое, как и та, кого ты называла Дэни, не имеет значения. Теперь я здесь. Остальное не важно.

— Каковы твои планы насчет аббатства?

— Они тебя не касаются.

— Когда-то мы работали вместе.

— Когда-то я была кем-то другим.

— А что насчет Книги, которая во мне?

Я хочу знать, стоит ли мне постоянно оглядываться через плечо, каждую секунду каждого дня. Я хочу знать мнение Джейды по поводу того, есть ли слабость в ее ментальных защитах, в том, что касается меня.

— Я справляюсь с Круусом. Бэрронса и Риодана достаточно, чтобы справиться с тобой.

— Ты даешь мне свободный выход. — Я тщательно подбираю слова, вспоминая о том, что говорила в ту ночь, когда заключила договор с Серой Женщиной, чтобы спасти жизнь Дэни, в ту ночь, когда узнала, что она сделала с Алиной. Я пытаюсь определить, смогу ли добиться от Джейды эмоционального ответа.

— Пока что, — без выражения отвечает она.

И все еще стоит на улице, глядя на меня, словно чего-то ждет. Я никак не могу понять, чего именно.

— Ты виделась с Танцором после возвращения? — пробую я другой способ добиться ее эмоционального отклика.

— Я не знаю Танцора.

— Знаешь, знаешь. Дэни с ума по нему сходила.

— Ты могла бы ограничиться одним словом.

Так, ладно, она начинает меня злить, оскорбляя потрясающего, умного подростка, ту себя, что без устали сражалась за наш город.

— Чего ты хочешь, Джейда? — сухо спрашиваю я. — Почему ты все еще здесь?

Она морщит нос, словно следующие слова обладают противным вкусом.

— Ты считаешь, что Дэни могла предсказывать движения Карги лучше, чем я?

У меня перехватывает дыхание. Вот оно. Вот почему она осталась. Джейде не хотелось задавать мне вопрос, но она ничего не смогла с собой поделать. Судя по всему, критика Риодана жгла ее изнутри с тех самых пор, как прозвучала. От кого же, как не от меня, ожидать подтверждения или опровержения? Я знала Дэни лучше, чем остальные. Меня поражает, что Джейда вообще об этом спрашивает. Она готова выслушать чужое мнение. Мое мнение.

Мне не нравится этот вопрос. Я не хочу, чтобы Дэни снова испытывала вину и у нее было за что себя винить. Я не забыла и никогда не смогу забыть, как она кричала, что заслуживает смерти. Интересно, что случилось с ней, когда она была маленькой, что Риодану о ней известно, какой криптонит она носит в своей голове, способный, по ее мнению, ее уничтожить. Я думаю, что Риодан ошибается, и Дэни знает об этом, потому и отдала с радостью поводья этой отстраненной, бесстрастной части себя. Интересно, что случилось с ней в Зеркалах, что она вынесла, чтобы настолько полно превратиться в свою ледяную противоположность.

Я молча разглядываю Джейду, понимая, что ее вопрос может быть крошечной трещиной в фасаде доминирующей личности. И все же это также может быть всего лишь продолжением желания превратить себя в самое эффективное из возможных оружий. Мне мало что известно о диссоциативном расстройстве личности, но я собираюсь узнать об этом больше — в перерывах между попытками выяснить, как остановить черные дыры, которые угрожают нашему миру, отловить Короля Невидимых и избавиться от Книги, а также найти Бэрронса, потому что он нужен мне, как повязка на мои раны.

Интересно, как Джейда сумела полностью подавить Дэни. Примерно так же, как я подавила Книгу? И Дэни шепчет ей каждый день, стремясь вырваться на свободу, или она заперта где-то глубоко внутри, в маленькой темной камере, и ее звонкий эмоциональный голос теряется в вакууме, а Джейда его даже не слышит? Или, что еще хуже, Дэни сдалась?

— Ты еще здесь? — спрашивает Джейда.

— Я не виню тебя в убийстве моей сестры, Дэни, — тихо говорю я. — Я тебя прощаю.

Неожиданно у меня на сердце сразу же становится легче. Эти слова развязали жуткий тугой узел у меня за грудиной. Я прочищаю горло, сжатое непролитыми слезами: о Дэни, о Дэйгисе, о том, как все получилось. Я очень жалею, что не смогла сказать этого прежде, чем прогнала Дэни через портал.

— Я люблю тебя, — говорю я Джейде, надеясь, что Дэни сможет меня услышать. — И всегда буду любить.

— Не важно и сентиментально. Я задала тебе вопрос. Ответь на него.

— Да. Она лучше тебя предсказывала движения Карги, — сухо отвечаю я. — В Дэни есть огонь, которого тебе недостает. Ее инстинкты были безупречны, она была гениальна.

Глаза Джейды суживаются, ноздри раздуваются.

— Я тоже безупречна. Я гениальна.

— Отдай мое копье.

Она склоняет голову набок, словно о чем-то размышляя, а затем снимает с руки браслет Крууса и протягивает его в направлении моего голоса.

— Логика подсказывает мне иной выбор.

О нет, не подсказывает. Логика подсказала бы ей оставить у себя и копье, и браслет. А не отдавать мне то, от чего ей не стоит отказываться. Интересно.

— Возьми браслет, — настаивает Джейда. — Это имеет смысл.

— И в чем же смысл того, чтобы позволить тебе оставить мое копье?

Изумрудные глаза сверлят пространство там, где я стою, словно пытаясь проявить меня в нужной ей форме силой неумолимого взгляда.

— Я убиваю. Это то, чем я занимаюсь. Такова моя природа. Такой она была всегда. Я никогда не меняюсь. Не путайся у меня под ногами. Иначе ты потеряешь право свободного прохода.

Браслет звякает о брусчатку у моих ног.

Джейда исчезает.

Пять дней спустя, то есть ровно через восемь дней после того, как Бэрронс был убит на вершине горы, он все еще не вернулся, и я чертовски на взводе, причем списать на похмелье после мяса Невидимых я могу только малую часть своего напряжения. Мысль о том, что он всегда возвращается, нисколько не умаляет миллиарда причин для тревоги.

Я не знаю, где «возрождаются» Девять. Не знаю, как далеко это место. Я даже не знаю, на какой планете оно находится. Что, если Бэрронс застрянет в МФП? Что, если он попытается побыстрее вернуться, рискнет взять самолет и наткнется на черную дыру? Сможет ли он снова переродиться или, как К’Врак, это странное новое дополнение от реальности Фей обладает способностью уничтожать действительно и окончательно?

В прошлом Бэрронсу требовалось на возвращение всего четыре дня. Однако чтобы добраться в Дублин после того, как мы с Риоданом убили его на утесе в Фейри, у него ушел почти месяц. Бэрронс во второй раз погиб на скале. Я мысленно делаю пометку на будущее: ему следует избегать всего, что похоже на скалы.

Я не выживу без Бэрронса еще три недели. Я сведу себя с ума.

Я все еще невидима и начинаю думать, что настоящая, эмоциональная, мыслящая я словно размывается по краям, пока никто меня не видит и даже я не вижу себя в зеркале. Я начинаю тревожиться, что могу окончательно поблекнуть и исчезнуть.

У меня не хватает смелости навестить родителей и попытаться объяснить им, почему я невидима.

Книга все так же ни разу не дернулась с того дня, как заставила меня исчезнуть, и это продолжает меня пугать. Я начинаю думать, что с ней что-то случилось. Наверняка ведь она не планирует оставить меня невидимой навсегда. Мне нравится сила и защита от врагов, которую предоставляет невидимость, но я немного устала смотреть в зеркало и ничего не видеть. Я люблю смотреть на себя. И люблю, когда при взгляде на меня темные глаза Бэрронса начинают щуриться и вспыхивают желанием.

Я не могу сделать макияж. Несколько дней назад я попыталась высушить волосы, но в итоге обожгла брови. Прошло несколько недель с тех пор, как я красила ногти. Я даже не могу смыть с них старый лак. Вчера я испугалась, что потолстею и даже не увижу этого. Пришлось выйти из магазина и искать в соседнем доме весы. К несчастью, всякий раз, как я на них становилась, весы тоже исчезали. Сложно осознать, насколько важно видеть себя каждый день, пока не потеряешь эту возможность. Вчера вечером, шагая по магазину, я нашла книгу «Человек-невидимка» и решила почитать ее, узнать, как он справлялся со своей проблемой, но не выдержала напряженнного сюжета.

И швырнула чертову книгу через всю комнату.

О да, я совершенно точно не хочу вечно быть невидимкой.

Я начала наведываться в «Честерс» как минимум раз, а иногда и дважды в день, разыскивая Риодана, подслушивая возможные вести о Бэрронсе, но не видела владельца клуба до позавчерашнего дня, пока он не привез тело горца. То немногое, что смог собрать из его останков. В последний раз, когда я была в «Честерсе», у меня создалось впечатление, будто клубом теперь управляет Фейд.

Келтары вернулись в Шотландию, как только получили останки Дэйгиса, и Кристиан отправился с ними, а я наконец увидела неуловимую Колин (с ней мне бы хотелось встретиться еще раз, при других обстоятельствах). Им предстояло провести похоронный ритуал Верховного Друида, для чего требовалось присутствие всех живых Келтаров. Я стояла и смотрела, как они уезжают, а у меня в голове звучал траурный марш, исполняемый волынками. У меня возникло искушение присоединиться к Келтарам, но я не хотела покидать город, боясь пропустить возвращение Бэрронса.

Пять дней и четыре долгие тихие ночи в книжном магазине. Я не сплю в нашем логове под гаражом, когда Бэрронса нет рядом. Без него я чувствую себя маленькой и одинокой. И то и дело ворочаюсь на диване в ожидании, когда зазвонит колокольчик.

Я верчу на запястье браслет, который надела вскоре после того, как Джейда его уронила. По крайней мере теперь Видимые и Невидимые не могут причинить мне вред. Если верить Круусу.

К слову о Круусе. Интересно, что происходит в аббатстве и действительно ли Джейде удалось остановить его трансформацию, и она ли закрыла двери в пещеру, где заперт Принц. Хотела бы я знать, чему она научилась, застряв в Зеркалах на пять с половиной лет. Я бы сходила в аббатство и проверила это, но я не могу далеко уходить от магазина. Еще несколько дней, и я перестану ждать и смогу пойти и как следует оглядеться.

Как только Джейда заполучила мое копье, она совершила несколько убийств. На следующий же день «Дублин дейли» сообщил о сотнях мертвых Фей.

И на следующий.

И на следующий.

Подозреваю, что Джейда пытается как-то загладить свою вину, которую чувствовала после того, как допустила ошибку, спасая горца.

Джейда не лгала. Она действительно убивает.

Вчера в «Честерсе» я подслушала о том, что Феи снова навевают гламор, скрывают свои отличия от людей, пытаются слиться с толпой, чтобы избежать смертоносного копья Джейды.

Что делает нас, ши-видящих, еще более ценными.

Я раздраженно вздыхаю. Я не была в «Честерсе» с прошлой ночи. Пора совершить обход.

— Ну же, Бэрронс, — бормочу я. — Тащи свою задницу обратно.

Я оставляю записку на столике у дивана, на случай, если он вернется в мое отсутствие, и вылетаю в ночь.