Ночь была такая тёмная, что ему не составило труда представить себе, каково приходится слепым; царил полный мрак, даже очертания деревьев не просматривались на фоне неба.

Со стороны изгороди из темноты до него донеслось лёгкое шуршание, где-то в поле захрапела лошадь и негромко ударила копытом, переступив ногами; и ещё он услышал, как в небе над его головой пролетела птица.

— Джок, — громко сказал он, — пора домой. — И, повернувшись, начал подниматься по дорожке, собака тянула его за собой, указывая путь в темноте.

Уже, наверно, полночь, подумал он. А это означало, что скоро наступит завтра. Завтра хуже, чем сегодня. Хуже, чем завтрашний день, вообще ничего нет, потому что он превратится в день сегодняшний, а сегодня — это сейчас.

Сегодня был не очень-то хороший день, да тут ещё этот осколок.

Ну ладно, хватит, сказал он самому себе. Стоит ли думать об этом? Стоит ли возвращаться к этому снова и снова? Подумай для разнообразия о чём-нибудь другом. Если выбросить из головы опасную мысль, на её место может прийти другая. Возвратись лучше мыслями в прошлое. Вспомни о далёком беззаботном времени. Летние дни на берегу моря, мокрый песок, красные ведёрки, сети для ловли креветок, скользкие камни, покрытые морскими водорослями, маленькие чистые заводи, морская ветреница, улитки, мидии; или вот ещё — серая полупрозрачная креветка, застывшая в зелёной воде.

Но как же всё-таки осколок врезался ему в ступню, а он этого не почувствовал?

Впрочем, это неважно. Помнишь, как ты собирал каури во время прилива и потом нёс раковины домой, и притом каждая казалась драгоценным камнем — такими совершенными, словно выточенными они были на ощупь, а маленькие оранжевые гребешки, жемчужные устричные раковины, крошечные осколки изумрудного стекла, живой краб-отшельник, съедобный моллюск, спинной хребет ската; однажды — никогда этого не забыть — попалась отполированная морскими волнами, иссохшаяся человеческая челюсть с зубами, казавшимися такими прекрасными среди раковин и гальки. Мама, мама, посмотри, что я нашёл! Смотри, мама, смотри!

Однако вернёмся к осколку. Она была явно недовольна.

— Что это значит — не заметил? — с презрением спросила она тогда.

— Просто не заметил, и всё.

— Не хочешь ли ты сказать, что если я воткну тебе в ногу булавку, ты этого не почувствуешь?

— Этого я не говорил.

И тут она неожиданно воткнула в его лодыжку булавку, с помощью которой вынимала осколок, а он в это время отвернулся и ничего не чувствовал, пока она не закричала в ужасе. Опустив глаза, он увидел, что булавка наполовину вошла в ногу за таранной костью.

— Вынь её, — сказал он. — Не началось бы заражения крови.

— Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Да вынь же её!

— Неужели не больно?

— Больно ужасно. Вынь её.

— С тобой что-то происходит.

— Я же сказал — больно ужасно. Ты что, не слышишь?

Зачем они делали всё это со мной?

Когда я был возле моря, мне дали деревянную лопатку, чтобы я копался в прибрежном песке. Я вырывал ямки размером с чашку, и всякий раз к ним подбиралось море, а потом и оно не смогло добраться до них.

Год назад врач сказал мне:

— Закройте глаза. А теперь скажите, я двигаю вашим большим пальцем ноги вверх или вниз?

— Вверх, — отвечал я.

— А теперь?

— Вниз. Нет, вверх. Кажется, вверх. Странно, что нейрохирургу вздумалось вдруг забавляться с пальцами его ног.

— Всё верно, доктор?

— Вы очень хорошо справились.

Но это было год назад. Год назад он чувствовал себя довольно хорошо. Того, что происходит с ним сейчас, прежде никогда не происходило. Возьмите для примера только одну вещь — кран в ванной.

Почему это сегодня утром кран в ванной оказался с другой стороны? Это что-то новое.

Понимаете, это не то чтобы совсем неважно, но интересно всё-таки знать, как же это произошло.

Уж не думаете ли вы, что это она его переставила, взяла гаечный и трубный ключи, пробралась ночью в ванную и переставила?

Вы действительно так думаете? Что ж, если хотите знать, так и было. Она себя так ведёт в последнее время, что вполне могла пойти и на такое.

Странная женщина, трудная — вот что она такое. Причём обратите внимание, раньше она такой не была, но теперь-то какие могут быть сомнения в том, что она странная и трудная — это бывает с ними. Особенно ночью.

Да. ночь. Хуже ночи ничего нет.

Когда он ночью лежит в постели, разве он не чувствует того, чего касаются его пальцы? Он опрокинул лампу, она проснулась и неожиданно села в кровати, тогда он попытался нащупать в темноте лампу, лежавшую на полу.

— Что ты там делаешь?

— Я уронил лампу. Извини.

— О Боже! — сказала она тогда. — Вчера он уронил стакан с водой. Да что с тобой происходит?

Как-то врач провёл пёрышком по тыльной стороне его руки, но он и этого не почувствовал. Однако он что-то ощутил, когда тот царапнул его руку булавкой.

— Закройте глаза. Нет, нет, вы не должны подглядывать. Крепко их закройте. А теперь скажите: горячо или холодно?

— Горячо.

— А так?

— Холодно.

— А так?

— Холодно. То есть горячо. Ведь горячо, правда? — Верно, — сказал врач. — Вы очень хорошо справились.

Но это было год назад.

А почему это в последнее время выключатели на стенах, когда он пытался нащупать их в темноте, переместились на несколько дюймов в сторону от хорошо знакомых ему мест?

Да не думай ты об этом, сказал он самому себе. Лучше об этом вообще не думать.

Однако, раз уж мы об этом заговорили, почему это стены гостиной чуть-чуть меняют цвет каждый день?

Зелёные, потом голубовато-зелёные и голубые, а иногда… иногда они медленно плывут и меняют цвет на глазах, словно смотришь на них поверх тлеющих углей жаровни.

Вопросы сыпались равномерно, один за другим, точно листы бумаги из типографского станка.

А чьё это лицо промелькнуло в окне за обедом? Чьи это были глаза?

— Ты что-то увидел?

— Нет, ничего, — ответил он тогда. — Но лучше нам задёрнуть занавески, тебе так не кажется?

— Роберт, ты что-то увидел?

— Ничего.

— А почему ты так смотришь в окно?

— Лучше нам всё-таки задёрнуть занавески, тебе так не кажется? — ответил он тогда.

Он шёл мимо того места, где паслась лошадь, и снова услышал её: храп, мягкие удары копытами, хруст пережёвываемой травы — казалось, это человек с хрустом жуёт сельдерей.

— Привет, лошадка! — крикнул он в темноту. — Лошадка, привет!

Неожиданно он почуял, как за спиной у него раздались шаги — кто-то настигал его медленными большими шагами, — и он остановился. Остановился и тот, другой. Он обернулся, вглядываясь в тьму.

— Добрый вечер, — сказал он. — Это опять ты? Он услышал, как в наступившей тишине ветер шевелит листья в изгороди.

— Ты опять за мной идёшь? — спросил он. Затем он повернулся и продолжил путь вслед за собакой, а человек пошёл за ним, ступая теперь совсем неслышно, будто передвигался на носках. Он остановился и ещё раз обернулся.

— Я не вижу тебя, — сказал он, — сейчас так темно. Я тебя знаю?

Снова тишина, и прохладный летний ветерок дует ему в лицо, и собака тянет за поводок, торопясь домой.

— Ладно, — громко сказал он. — Не хочешь — не отвечай. Но помни — я знаю, что ты идёшь за мной.

Кто-то решил разыграть его.

Где-то далеко в ночи, на западе, очень высоко в небе, он услышал слабый гул летящего самолёта. Он снова остановился, прислушиваясь.

— Далеко, — сказал он. — Сюда не долетит. Но почему, когда самолёт пролетает над его домом, всё у него внутри обрывается, и он умолкает и замирает на месте, и, будто парализованный, ждёт, когда засвистит-закричит бомба. Да вот хотя бы сегодня вечером.

— Почему это ты вдруг пригнулся? — спросила она тогда.

— Пригнулся?

— Да. Чего ты испугался?

— Пригнулся? — повторил он. — Не знаю, с чего это ты взяла.

— Ладно уж, не прикидывайся, — сказала она, сурово глядя па него своими голубовато-белыми глазами, слегка прищурившись, как это бывало всегда, когда выказывала ему презрение. Ему нравилось, как она прищуривается — веки опускаются, и глаза будто прячутся, когда презрение переполняет её.

Вчера, лёжа рано утром в кровати, — далеко в поле как раз только начался артиллерийский обстрел — он вытянул левую руку и коснулся её тела, ища утешения.

— Что это ты делаешь?

— Ничего, дорогая.

— Ты меня разбудил.

— Извини.

Ему было бы легче, если бы только она позволила ему по утрам, когда он слышит, как грохочут пушки, придвигаться к ней поближе.

Скоро он будет дома. За последним изгибом дорожки он увидел розовый свет, пробивающийся сквозь занавески окна гостиной, он поспешил к воротам, вошёл в них и поднялся по тропинке к двери. Собака всё тянула его за собой.

Он стоял на крыльце, нащупывая в темноте дверную ручку.

Когда он выходил, она была справа. Он отчётливо помнил, что она была с правой стороны, когда он полчаса назад закрывал дверь и выходил из дома.

Не может же быть, чтобы она и её переставила? Вздумала разыграть его? Взяла ящик с инструментами и быстро переставила её на внутреннюю сторону, пока он гулял с собакой, так, что ли?

Он провёл рукой по левой стороне двери, и в ту самую минуту, когда его пальцы коснулись ручки, что-то в нём разорвалось и с волной ярости и страха вырвалось наружу. Он открыл дверь, быстро закрыл её за собой и крикнул: «Эдна, ты здесь?»

Так как ответа не последовало, то он снова крикнул, и на этот раз она его услышала.

— Что тебе опять нужно? Ты меня разбудил.

— Спустись-ка на минутку. Я хочу поговорить с тобой.

— Умоляю тебя, — ответила она, — успокойся и поднимайся наверх.

— Иди сюда! — закричал он. — Сейчас же иди сюда!

— Чёрта с два. Сам иди сюда.

Он помедлил, откинул голову, всматриваясь в темноту второго этажа, куда вела лестница. Он видел, как перила поворачивали налево и там, где была площадка, скрывались во мраке. И если пройти по площадке, то попадёшь прямо в спальню, а там тоже царит мрак.

— Эдна! — кричал он. — Эдна!

— А, иди к, чёрту!

Он начал медленно подниматься по ступеням, ступая неслышно и касаясь перил, — вверх и налево, куда поворачивали перила, во мрак. На самом верху он хотел переступить ещё через одну ступеньку, которой не было, однако он был готов к этому и шума не произвёл. Он опять помедлил, прислушиваясь, и хотя и не был уверен в этом, по ему показалось, что далеко в поле опять начали стрелять из пушек, в основном из тяжёлых орудий, семидесятипятимиллиметровых, при поддержке, наверно, пары миномётов.

Теперь — через площадку и в открытую дверь, которую легко найти в темноте, потому что он отлично знал, где она, а дальше — по ковру, толстому, мягкому, бледно-серому, хотя он и не чувствовал, и не видел его.

Дойдя до середины комнаты, он подождал, прислушиваясь к звукам. Она снова погрузилась в сон и дышала довольно громко, со свистом выдыхая воздух между зубами. Окно было открыто, и занавеска слегка колыхалась, возле кровати тикал будильник.

Теперь, когда его глаза привыкали к темноте, он уже моё различить край кровати, белое одеяло, подоткнутое под матрас, очертания ног под одеялом; и тут, будто почувствовав его присутствие в комнате, женщина пошевелилась. Он услышал, как она повернулась, потом повернулась ещё раз. Дыхания больше не было слышно. Лишь слышно было, что она делает какие-то движения и один раз скрипнули пружины, точно кто-то прокричал в темноте.

— Это ты, Роберт?

Он не сделал ни одного движения, не издал ни единого звука.

— Роберт, это ты здесь?

Голос был странный и весьма ему не нравился.

— Роберт! — Теперь она совсем проснулась. — Где ты? Где он раньше слышал этот голос? Он звучал как-то резко, неприятно, точно две высокие ноты столкнулись в диссонансе. И потом — она не выговаривала «р», называя его имя. Кто же это был, кто когда-то называл его Обетом?

— Обет, — снова сказала она. — Что ты здесь делаешь?

Может, то была санитарка из госпиталя, высокая такая, белокурая? Нет, это было ещё раньше. Такой ужасный голос он должен был помнить. Дайте-ка немножко подумать, и он вспомнит, как её зовут.

В эту минуту он услышал, как щёлкнул выключатель лампы, стоявшей возле кровати, и свет залил сидевшую в постели женщину в розовом пеньюаре. На лице её было выражение удивления, глаза широко раскрыты. Щёки и подбородок, намазанные кремом, блестели.

— Убери-ка эту штуку, — говорила она, — пока не порезался.

— Где Эдна? — Он сурово смотрел на неё. Сидевшая в постели женщина внимательно следила за ним. Он стоял в ногах кровати, огромный, широкоплечий мужчина, стоял недвижимо, вытянувшись, пятки вместе, почти как по стойке «смирно», на нём был тёмно-коричневый шерстяной мешковатый костюм.

— Слышишь? — строго сказала она. — Убери её.

— Где Эдна?

— Что с тобой происходит, Обет?

— Со мной ничего не происходит. Просто я тебя спрашиваю: где моя жена?

Женщина попыталась спустить ноги с кровати.

— Что ж, — произнесла она наконец изменившимся голосом, — если ты действительно хочешь это знать, Эдна ушла. Она ушла, пока тебя не было.

— Куда она пошла?

— Этого она не сказала.

— А ты кто?

— Её подруга.

— Не кричи на меня, — сказал он. — Зачем поднимать столько шума?

— Просто я хочу, чтобы ты знал, что я не Эдна.

Он с минуту обдумывал услышанное, потом спросил:

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Эдна мне сказала.

Он снова помолчал, внимательно глядя на неё, несколько озадаченный, но гораздо более спокойный, притом во взгляде его даже появилась некоторая весёлость.

В наступившей тишине ни он, ни она не решались сделать какое-либо движение. Женщина была очень напряжена; она сидела, опершись на руки, немного согнутые в локтях, упираясь кистями в матрас.

— Видишь ли, я люблю Эдну. Она тебе говорила когда-нибудь, что я люблю её?

Женщина не отвечала.

— Думаю, что она сука. Но самое смешное, что я всё равно её люблю.

Женщина не смотрела ему в лицо, она следила за его правой рукой.

— Эта Эдна — просто сука.

Теперь наступила продолжительная тишина; он стоял недвижимо, вытянувшись в струнку, она неподвижно сидела на кровати, и неожиданно стало так тихо, что они услышали сквозь открытое окно, как журчит вода в мельничном лотке на соседней ферме.

Потом он произнёс, медленно, спокойно, как бы ни к кому не обращаясь:

— По правде, мне не кажется, что я ей ещё нравлюсь.

Женщина подвинулась ближе к краю кровати.

— Убери-ка этот нож, — сказала она, — пока не порезался.

— Прошу тебя, не кричи. Ты что, не можешь нормально разговаривать?

Неожиданно он склонился над ней, внимательно вглядываясь в её лицо, и поднял брови.

— Странно, — сказал он. — Очень странно.

Он придвинулся к ней на один шаг, при этом колени его касались кровати.

— Ты вроде немного похожа на Эдну.

— Эдна ушла. Я тебе уже это сказала. Он продолжал пристально смотреть на неё, и женщина сидела не шевелясь, вдавив кисти рук в матрас.

— Да, — сказал он. — Интересно.

— Я же сказала тебе — Эдна ушла. Я её подруга. Меня зовут Мэри.

— У моей жены, — сказал он, — маленькая смешная родинка за левым ухом. У тебя ведь нет её?

— Конечно, нет.

— Поверни-ка голову, дай я взгляну.

— Я уже сказала тебе — родинки у меня нет.

— Всё равно я хочу в этом убедиться.

Он медленно обошёл вокруг кровати.

— Сиди на месте, — сказал он. — Прошу тебя, не двигайся.

Он медленно приближался к ней, не спуская с неё глаз, и в уголках его рта появилась улыбочка.

Женщина подождала, пока он не приблизился совсем близко, и тогда резко, так резко, что он даже не успел увернуться, с силой ударила его по лицу. И когда он сел на кровать и начал плакать, она взяла у него из рук нож и быстро вышла из комнаты. Спустившись по лестнице вниз, она направилась в гостиную, туда, где стоял телефон.