СЕНСАЦИЯ!
Первое издание секретных протоколов исследования «феномена Вольфа Мессинга» в Институте Мозга и спецлаборатории НКВД, а также личных записей великого экстрасенса, пытавшегося разгадать тайну своего невероятного дара.
Хотя публичные выступления Мессинга были разрешены в СССР, а к его предсказаниям прислушивались Берия и сам Сталин, научный официоз отказывался признать сверхъестественные способности «личного телепата Вождя». Более того, его не раз пытались представить «ловким фокусником», а то и вовсе «шарлатаном».
Поэтому Вольф Григорьевич, который признавался, что и сам до конца не понимает природу своего пророческого дара, с таким энтузиазмом принял предложение Института Мозга изучить его сознание, экстрасенсорные способности и талант прорицателя. Однако очень скоро великий телепат убедился, что эти исследования полностью засекречены, а ментальные эксперименты проводятся по заданию советских спецслужб, решавших использовать «магию» его мозга в своих интересах…
Каким образом эти протоколы под грифом «совершенно секретно» и личные откровения Вольфа Мессинга были вывезены за рубеж, не установлено до сих пор — но их издание в Израиле стало сенсацией мирового масштаба. На русском языке книга публикуется впервые.
v 1.0 — Создание файла fb2 — bandreev
Личность Вольфа Мессинга до сих пор овеяна множеством загадок и тайн, слухов и сплетен.
Хотя его выступления были разрешены в СССР и собирали огромные залы, «феномен Мессинга» не укладывался в прокрустово ложе воинствующего материализма, а советский научный официоз предпочитал не изучать «магию мозга» великого телепата, но «разоблачать его фокусы» и писать на него доносы.
Современная наука не приемлет так называемых экстрасенсов или паранормов, считая всех их шарлатанами. Действительно, на человеческой жажде чуда охотно паразитируют разного рода «целители», «маги» и прочие мошенники. Однако для любого непредвзятого человека очевидно, что Вольф Мессинг — не из их числа.
Сам он всю жизнь пытался понять природу своего дара, поэтому всегда охотно шел на контакт с исследователями. Он показывал свои «психологические опыты» перед самыми авторитетными комиссиями, читал мысли, передвигал предметы энергией мозга, предсказывал будущее — но ему отказывались верить. Были проведены десятки опытов, подтвердивших наличие у него паранормальных способностей, но объяснить природу его дарования ученые так и не смогли.
В данном издании впервые публикуются уникальные материалы, проливающие свет на многочисленные научные исследования и эксперименты с участием Вольфа Мессинга, а также его личная переписка и дневниковые записи, в которых он пытается осмыслить, чем был его феноменальный дар: благословением или проклятием? Особый интерес представляют отчеты «личного телепата Сталина» о встречах с «кремлевским горцем» и секретные документы НКВД и КГБ, которые неоднократно инициировали научную проверку «сверхъестественных способностей» Мессинга, чтобы использовать его «магию» в своих целях.
Вероятно, некоторые читатели будут возмущены самим фактом сотрудничества Мессинга с советскими спецслужбами. Однако не следует забывать, что он работал на Сталина и Берию в разгар борьбы Союзников против нацизма и, судя по документам, не запятнал себя соучастием в сталинских репрессиях.
Мы получили эти материалы в конце 1991 года, сразу после краха Советского Союза, когда с нами связался сотрудник госбезопасности СССР, представившийся майором КГБ Кузнецовым (не вызывает сомнений, что имя и звание были вымышленными). Он предложил нашему издательству приобрести «секретное досье Мессинга», которое советские спецслужбы вели с 1930-х годов, — отчеты наблюдателей, протоколы исследований, перлюстрированная личная переписка. По словам «майора Кузнецова», досье насчитывало несколько тысяч документов, однако он передал нам для проверки лишь небольшую его часть. Мы привлекли для экспертизы сотрудников «Шабак» и «Мамад»[2], которые не обнаружили в представленных документах явных ошибок — стиль изложения (канцелярский язык), оформление «шапок», сорт бумаги и чернил, шрифт пишущих машинок, металл канцелярских скрепок и т. п. соответствовали имеющимся в распоряжении экспертов образцам. Графологический анализ личных записей Мессинга из этого досье также с высокой долей вероятности подтвердил их подлинность — они были сверены с его собственноручными письмами, вывезенными при эмиграции из СССР его знакомой Татьяной Лунгиной.
В результате продолжительных исследований эксперты пришли к выводу, что даже если переданные «майором Кузнецовым» бумаги являются подделкой, то подделкой, выполненной на государственном уровне. Смысл такой подделки непонятен — ее стоимость на порядок превышала сумму, которую могло бы заплатить любое издательство.
Гораздо вероятнее, что в руки к нам попали подлинные документы. Каким образом они оказались у «Кузнецова», мы уже вряд ли узнаем — после короткого телефонного разговора в январе 1992 года (мы попросили дать нам еще немного времени на завершение экспертизы) «офицер КГБ» перестал выходить на связь. Что с ним случилось, выяснить не удалось. Выждав более года и окончательно убедившись в его исчезновении, мы приняли решение обнародовать имеющиеся документы.
«Я умру через 54 года 5 мес. и 18 дней. Моя смерть наступит в 11 часов вечера.
«Ну, ты и влип, Велвеле!»[4] — сказал я себе.
Представьте, герр Абель, что подобное вдруг станет известно вам — что бы вы почувствовали тогда? Вот и я был в шоке…
А произошло все, как обычно, как уже бывало со мной.
Часа за два до рассвета я проснулся и долго не мог уснуть, а потом вся казарма, весь мир словно канули во тьму, пропали.
Было такое впечатление, будто я остался один в черной, гулкой пустоте.
И вот тогда мне было явлено будущее. Словно единственный зритель в безлюдном синематографе, я пялился на экран, вот только показывали не фильму, а мою жизнь.
Когда я очнулся, сердце громко стучало, а лицо было липким от пота. Приподнявшись с постели, я рухнул обратно на койку — изнемог совершенно, словно весь божий день вкалывал, не приседая.
Страх, дикий страх накатил — и оставил меня. Я даже захихикал, как дурачок. (Нервное)
Чего мне бояться? Что помру полвека спустя? А я разве бессмертен? Или не знал, что люди имеют обыкновение стариться, частенько недотягивая и до седьмого десятка?
Как говорила моя бабушка Рейзл: «Человек рождается от матери, а помирает сам».
Да наоборот, я радоваться должен столь долгому сроку!
Значит, я не скончаюсь от рака в тридцать с небольшим, как наш сосед Янек, меня не убьют, не переедет машина. Я тихо отойду в мир иной.
И, быть может, смерть — вовсе не конец, а начало?
Вот, вы как-то спрашивали, верю ли я в Бога?
Честно скажу: я не верю в Иегову, Саваофа или Аллаха — это все убогие образы Создателя, возникавшие в воспаленных мозгах кочевников, наивные потуги познать божественную сущность по людскому подобию.
Я просто знаю, что Он есть.
Господь. Творец. Вседержитель.
И он вовсе не таков, каким малюют его на иконах или на полотнах — Бог непознаваем и непредставим. И не дано человеку понять Его, как нельзя узреть всю Землю разом, стоя на карачках посреди огородных грядок. Копошиться в навозе и прахе — вот наш удел.
Помнится, вы настаивали на том, чтобы я вел дневник — дескать, любая малость может помочь в исследовании «такого феномена, как В. Мессинг».
Я и вправду начал писать записки, хоть и урывками — это послание к вам, герр профессор, по сути, первая страница моего дневника. Я ее только обработал немного, чтобы зря не морочить себе голову…
А знаете, на чем я себя поймал, описывая свое не святое житие?
Что не просто веду дневник, а подыскиваю нужные слова, стараюсь повествовать искуснее, словно сочиняю рассказ о Велвеле из Гуры[5] на потеху толпе. И в этом, герр Абель, весь я — хилый, тощий, нескладный, близорукий.
Если я слышу хохот за спиной, то деревенею, принимая насмешку на свой счет. Мучительно боюсь сильных и наглых, а если и даю сдачи, то лишь в мечтах.
И есть только одно, что отличает меня от других и возвышает над ближними — та скрытая сила, что бродит во мне, иногда пугая и даже доводя до слез. Но и утешая в то же время, придавая значимости моей, в принципе, никчемной жизни. Даже составляя предмет тайной гордости «такого феномена, как В. Мессинг».
Я ощущаю свой дар, как святониспосланную благодать, хотя, наверное, любая способность, выходящая за рамки среднестатистического явления, несет в себе и благое, и дурное.
Я могу читать мысли и даже видеть будущее, могу внушить то, чего нет, вот только не стану от этого ни полубогом, ни полудьяволом.
Человек ведь не меняется, обретя некие способности. Он остается тем же серым и трусливо вожделеющим существом, каким и был.
В теории, сила, коей я обладаю, способна приблизить меня к скромному могуществу.
Разве не могу я внушить девушке любовь и страсть, чтобы она с радостью и желанием отдалась мне? Могу.
Вот только будет это не чем иным, как изнасилованием.
Могу заставить ростовщика отдать мне чемодан с деньгами. Это будет воровство.
А я не хочу быть ни вором, ни насильником. Тешить беса — против моих правил. Я сам провел черту дозволенного, и никогда не переступлю ее. Аминь».
«Дорогая Лея!
У тебя замечательная подруга. Если бы не Фейга, я бы не получил ни одной из тех милых записочек, которые перечитываю снова и снова, подношу к лицу, закрываю глаза, вбирая нежный аромат твоих духов, и чудится мне, что ты рядом.
До сих пор во мне живо первое, самое свежее впечатление, когда я увидел тебя. Весь мир тогда будто погрузился в цветной туман.
Мысли о том, что я влюбился, в тот самый день не мелькали — во мне жило опасение. Вдруг я ошибаюсь?
Как, вообще, люди распознают любовь? Ведь это чувство никак не объяснишь, не выразишь словами. Вон, сколько веков подряд изощряются поэты — перебрали все выражения и метафоры, а истины так и не ведает никто.
Не знаю, может, то, что я чувствую, и не любовь вовсе, но во мне впервые в жизни растет и укрепляется убеждение, желание — я хочу, я должен, мне очень нужно быть вместе с тобой.
Рядом, держась за руки. Хотя бы…
Я помню все наши встречи, то и дело прокручиваю в памяти, как ты улыбалась, что говорила, на что очень мило сердилась.
Вспоминаю и улыбаюсь, ловя себя на умилении.
До того дня, когда увидел тебя, я даже не подозревал, что могу быть настолько сентиментальным. И нежным.
Да и как еще, если ты — сама нежность? И прелесть…
Все-таки удивительная штука — жизнь! Еще в июле я даже не подозревал, что в мире живет такая девушка, как Лея, а теперь точно знаю, что никогда ее не забуду.
А уж то, что и ты сказала мне главные слова, наполняет меня счастьем, ради которого и стоит жить.
Но что-то я поддался амурному настрою поэтов и сам ударился в плетение романтических словес. Между тем, Лея — весьма практичная девушка, разумная, прехорошенькая, и вообще — красавица.
Ага, опять меня занесло. Стоит мне подумать о тебе, как сразу меняется поток моих мыслей, начинает кружить вокруг любимого имени.
Ты вот спрашиваешь, как я угадываю мысли? А я их не угадываю, я их как бы слышу. Они вроде как звучат у меня в голове.
Когда человек-индуктор находится далеко, я воспринимаю его мысли, как неясное бормотание, будто голос за стеной — слышно, но непонятно. Но вот он приближается, мысли его делаются четче, разборчивей, внятней.
Хотя, если честно, поражает тот хаос, который творится в человеческих головах. Когда я беру мысль, это вовсе не значит, что я слышу этакого чтеца-декламатора, отнюдь нет. Разрывчатые, прерывистые мыслеформы скачут, появляются и исчезают, наслаиваются друг на друга.
Человек все время испытывает эмоции, и они постоянно баламутят поток сознания. А когда я стою на сцене, то в голове у меня звучит целый хор, причем все говорят вразнобой, и в этой каше очень трудно сориентироваться, отстроиться от толпы, сосредоточившись на каком-нибудь одном человеке.
В этом здорово помогает телесный контакт — берешь человека за руку, и все прочие думки, со всего зала, будто отдаляются, становятся глухим фоном.
Милая Лея! Ей-богу, ты совершенно зря завидуешь мне и моим «чудесным» способностям.
«Магия моего мозга», как ты выразилась, совершенно не способна на истинное чудо. Например, чтобы любимая девушка ответила мне взаимностью. Но чудо это было-таки явлено!
Стыдно признаться, но я даже побаиваюсь иногда своего мозга, ибо не знаю, на что он способен, на какие еще выверты. Воистину, дар мой — благословение Господа, хотя иногда я сильно устаю от «магии» и начинаю мечтать о том, чтобы быть, как все.
Трудиться, приходить с работы домой, к любимой женушке (ее зовут Лея), ужинать вместе или приглашать гостей, пропускать по стаканчику с друзьями, болтать, шутить, смеяться, хвастаться отметками сына и новым платьем дочери…
Это — счастье! И я верю, что оно не минет нас, а мой потаенный дар. Он нам пригодится в хозяйстве! Верно?
Знаешь, бывает так, что человек женится на красавице, а после бросает ее и уходит к женщине, не могущей похвастаться интересной внешностью. Почему так происходит, никто не ведает. Мы сами не знаем себя, полагая, что взлелеянные нами желания действительно искренние, но как часто оказывается, что человек не имеет ни малейшего понятия о том, чего он хочет на самом деле.
Можно легко убедить себя, что желаешь добра, а потом ты будешь потрясен, открыв в себе иное — радость и удовольствие от того, что творишь зло.
И только одному мне несказанно повезло — я встретил девушку, желания которой совпадают с моими собственными. Правда?
Увидимся завтра в парке? Я буду ждать тебя у нашего дуба.
Люблю. Целую.
Твой Вольф».
«…В санитарной части объявились три солдата и поручик. Приказали мне собираться — и на выход. Грубо так вздернули за шиворот да пинка отвесили — шевелись, жидовня!
А я не понимал — за что? Куда это меня, да под конвоем?
Суетливо хватая пожитки, я прокручивал в уме всякие варианты — ничего не сходилось. Кроме одной, самой непротиворечивой версии: санитара Мессинга приняли за советского шпиона!
Когда меня доставили на вокзал и наподдали прикладом, «подсаживая» в вагон, я почти убедился в верности своей догадки: мы направлялись в Варшаву.
Разумеется! Ведь именно там, на Саксонской площади, стоит Генеральный штаб, а в его недрах прячется «дефензива»[8].
Мое видение будущего никак не разнилось с этой версией, разве что вселяло надежду — меня не расстреляют. Может быть.
Ведь судьбу не изменишь до тех самых пор, пока она остается неведомой тебе. Как обманешь рок?
Начнешь вести себя «непредсказуемо»? Изменишь своим привычкам? Выберешь для прогулок другие улицы? А откуда тебе знать, что сказано в Книге Судеб? Может, как раз твои «непредсказуемые» фортели и описаны на ее желтых пергаментных страницах?
Но, как только становится известно, что тебе суждено, ты легко обретаешь редчайший, небывалый шанс объегорить судьбину, выбрать иную долю. Однако выбор этот скрывает в себе не только вероятное добро, но и зло — уберегшись от уготованной тебе беды, ты сам накликаешь на себя иное несчастье. Ирония судьбы!
С варшавского вокзала меня отконвоировали в Генштаб, чего я и боялся, где передали какому-то полковнику. Полковник назвался Эугениушем Скшиньским, расточал любезные улыбки и даже велел накормить меня, что было очень кстати — в вагоне я грыз галеты, твердые, как кость, да запивал их горячей водой, убеждая желудок, что он имеет дело с душистым чаем.
Настроение у меня поднялось, а час спустя, когда мою персону доставили в Бельведерский дворец, я и вовсе повеселел. До меня, наконец, дошло, по какой такой надобности я потребовался в Варшаве. Меня хотел видеть Пилсудский!
Надо полагать, «начальнику государства» нужен был не двадцатилетний санитар, а «польский Калиостро» — хоть мои выступления в берлинском паноптикуме и в цирке Буша не принесли мне мировой славы, но интерес у «почтенной публики» возбудили-таки.
Ожидая «аудиенции» в огромной приемной, я не волновался. Успокоился. Смерть мне грозить перестала, а уж маршала я как-нибудь распотешу.
Признаться, я поражался, до чего же изворотливо оказалось шляхетское чванство — поляки пели осанну «Первому Маршалу Польши, Создателю возрожденного польского государства, Воскресителю Войска Польского, Великому Вождю и Воспитателю народа!»
Да, так и писали газеты, захлебываясь от верноподданнических чувств. «Великий, мощный, молчаливый, будто сфинкс, погруженный в раздумья, выкованный из гранита. Маршал Юзеф Пилсудский — любовь и гордость народа!»
И вот он передо мною, «Великий Вождь» — меня провели в большой кабинет, где за столом сидели два длинноносых генерала, незаметный человек в штатском и он, маршал Юзеф Пилсудский.
В обычной своей серой куртке стрелка и серо-голубой фуражке-мацеювке, с пышными черными усами и тяжелым взглядом из-под насупленных бровей, маршал больше всего напомнил нашего соседа в Гуре, арендатора Здзислава. Тот такой же был — крепкий, основательный и властный.
Взгляд у Пилсудского был не просто тяжел. Он, чудилось, гнул и ломал, подавляя волю. Смотреть маршалу прямо в глаза было трудно, но я смог.
Видимо, ему это понравилось — в выражении маршальского лица я прочел одобрение.
— Я слышал о вас от Витольда, — сказал Пилсудский и сделал небрежный жест рукой, — это дипломат[9]. Он был на вашем концерте в Варшаве. Вам удалось удивить Витольда, а это, скажу я вам, непросто. Вы читали мысли… Как вы это делаете?
— Не знаю, — честно признался я. — Представьте себе страну слепых, куда попадает обыкновенный зрячий. «Как вы можете видеть предметы, не пощупав руками?» — спрашивают слепцы. «Да я просто вижу их!»
— А что значит «вижу»?
— Хотел бы я знать.
— Ну, это ничего, — добродушно пробурчал Пилсудский. — В отличие от Витольда, не я хожу на ваше выступление, пан Мессинг, а вы пришли ко мне. Хотя найти вас было нелегко, вы хорошо спрятались! — устроившись поудобнее, он продолжил: — У меня пропал серебряный портсигар, но не в цене дело — он дорог мне, как память. Найдете его?
Я глубоко вздохнул. Обычно, когда человек, которого я жду, или любой прохожий, еще далеко, но приближается ко мне, я слышу… Нет, не так. Я каким-то образом ощущаю его мысли, они становятся слышны мне как бы в голове — о, это очень трудно описать, а объяснить еще труднее.
Сначала мысль воспринимается как неразборчивое бормотание, но чем ближе человек, тем яснее его «голос».
Но когда я иду в толпе или стою на сцене перед переполненным залом, мысли сотен людей путаются друг с другом, мешаясь в прерывистый гул, вычленить из которого одну отдельную телепатему очень и очень трудно.
Иногда мне это удается, помогает настрой и сосредоточение, но легче всего просто взять человека за руку — телесный контакт как бы замыкает этого зрителя на меня.
В кабинете сидело всего четверо, но я здорово устал, разнервничался — как тут сконцентрируешься? А просто так подойти к маршалу и шляхтичу, да взять его за руку?
Еврей-санитар в мятой форме лапает Великого Вождя!
Да еще через стол… Я внутренне содрогнулся.
И вспомнил почему-то доброго, хоть и настырного профессора Абеля, которому я был обязан тем, что стал выступать с «психологическими опытами».
Абель, как и всякий немец, был материалистом. Он с ходу отверг мои идеи о психодинамическом поле мозга, назвав их завиральными и дилетантскими. «Энергия мозга вытягивает едва на 12 вольт, о каком поле может идти речь?» — горячился он.
Я не спорил с ним и кротко соглашался.
«Это не чтение мыслей, — уверял меня Абель, — а, если так можно выразиться, «чтение мускулов». Когда человек напряженно думает о чем-либо, клетки головного мозга передают импульсы всем мышцам организма. Их движения, незаметные простому глазу, тобою легко воспринимаются, Вольф. Да, ты часто выполняешь мысленные задания без непосредственного контакта с индуктором. Здесь указателем тебе может служить частота дыхания индуктора, биение его пульса, тембр голоса, характер походки…»
Я только кивал, словно китайский болванчик. Да, конечно, наблюдательность — это важно. Зачем зря «расходовать нерв», когда румянец на щеках, испуг или невольное движение «дают подсказку»?
Вот и генералы, составившие компанию Пилсудскому, позволили мне «прочесть их мускулы» — каждый из них хоть раз, да глянул влево. Там висела портьера, задергивавшая высокое окно.
Я молча прогулялся к окну и отдернул портьеру.
— Вот ваша пропажа, пан маршал, — сказал я, передавая Пилсудскому тяжелый портсигар с гравировкой.
Маршал хмыкнул только, убирая «пропажу» в карман.
— Говорят, вы и будущее прозреваете, пан Мессинг? — сощурился он.
— Иногда, пан маршал, — сдержанно ответил я, догадываясь, какой вопрос последует.
Шла война с Советской Россией, и поляки то переходили в наступление, то поспешно отступали.
Пилсудский носился с идеей Междуморья, рыхлой конфедерации Польши, Белоруссии, Украины, Прибалтики, Венгрии, Румынии, Чехословакии, Югославии и Финляндии. По сути, это была все та же старая мечта о Речи Посполитой, раскинувшейся «от моря до моря», поэтому-то сей проект был встречен весьма кисло всеми, кроме поляков.
А вот у Ленина размах был куда большим — Земшарная Республика Советов! Он потому и немцам полстраны отдал с легкостью — знал, что скоро Красная Армия перейдет в наступление и вернет не только Украину с Прибалтикой, но и Польшу. И в Берлине зареет красный флаг, и в Париже, и в Лондоне…
Конники Буденного и красноармейцы Тухачевского шли в бой с одним залихватским девизом: «Даешь Европу!»
Это был сильный противник, однако польские генералы относились к командарму с презрением: дескать, что нам какой-то бывший поручик, вылезший в «красные маршалы»!
— Чем закончится война с Советами? — прямо спросил Пилсудский.
— Войско Польское скоро победит, — ответил я осторожно, — но до этого полякам придется отступить чуть ли не до самой Варшавы[10]. Тухачевский, хоть и допустит грубейшую тактическую ошибку, очень опасен[11].
— Это мальчишка! — фыркнул один из генералов. — Поручик! Он всю войну просидел в плену у немцев! Откуда ему было набраться опыта?
— Тухачевскому ни за что не удастся выбить наши полки из Киева! — надул щеки другой.
Я сдержался и промолчал, хотя обида жгла меня — оба чина смотрели на меня с глумливыми усмешками, и даже не телепату были ясны мысли этой парочки в генеральских погонах — дескать, жиденок-шарлатан случайно нашел портсигар, а теперь дурит нам головы всяким вздором.
Тогда я ощутил некую внутреннюю щекотку — мне до боли, до содроганья захотелось совершить маленькую месть и проучить генералов, отстегать их за глупый гонор и заносчивость.
Я был раздражен, да что там — взбешен. Обычно сильные эмоции мешают мне сосредоточиться, но холодная ярость, напротив, удесятеряет мою силу.
Хватило нескольких секунд.
— Пан маршал, — спросил я, — могу ли я сказать кое-что почтенным панам?
Пилсудский был хмур и задумчив и лишь кивнул.
Глядя в глаза тому из генералов, что сидел ближе ко мне, я сказал:
— Пан генерал зря скупает акции украинских сахарных заводов. В Киеве, Житомире, Херсоне и Одессе будут править большевики.
Лицо у генерала забавно вытянулось, челюсть у него отвисла, выказывая крупные зубы, желтые от курева, а смотрел ясновельможный пан на меня так, словно увидал перед собой ожившего покойника.
Переведя взгляд на генерала, сидевшего поодаль, я проговорил:
— Пани Малгожату смущает разница в возрасте, сильно смущает.
Чин побагровел и закусил пегий ус, а Пилсудский хмыкнул. Ему понравилось, как я задел офицеров.
Штатский не думал обо мне плохо, ему я ничего не открывал, но он сам не сдержал любопытства. Поерзав, штатский вежливо спросил:
— А мне вы не можете что-нибудь… э-э… сказать?
— Пусть почтенный пан не беспокоится насчет своей дочери, — ответил я. — Она непременно поправится. Ей уже лучше.
Увидеть больную девушку, лежавшую в постели, было легче всего — передо мной сидел отец, переживавший за ее здоровье.
— Как он мог узнать, что моя Басюня больна?! — воскликнул человек в штатском.
Насупленные генералы промолчали, а Пилсудский попросил оставить нас одних. Все покинули кабинет, и маршал спросил:
— Пан Мессинг, вы можете открыть мне мое будущее?
— Попробую, — сказал я без большой уверенности, поскольку прилив силы вполне мог смениться спадом.
Усевшись напротив Пилсудского, я закрыл глаза и сделал несколько медленных глубоких вдохов, погружаясь в то сумеречное состояние, когда раскрывается подсознание и то странное, что сидит во мне, обретает имя действия.
— Пан маршал проживет долго, — глухо сказал я, открывая глаза, — в почете и славе. Пан маршал будет министром и премьер-министром. Будет нелегко, но пан маршал справится.
— Сколько именно лет я проживу?
— Пятнадцать, пан маршал.
Пилсудский кивнул.
— Пан Мессинг, не хотели бы вы продолжить службу в Варшаве?
Я понимал, что маршал не доброту свою проявляет, ему просто хотелось иметь меня под рукою, но и мне это было на руку (каламбур получился!).
— Хотел бы, пан маршал.
Так закончился этот длинный-предлинный день, один из тех, что влияли на мою судьбу. Пилсудский определил меня писарем при штабе, вот я сижу и пишу — уже палец болит, и это я еще опустил всякие подробности. Как меня вели под конвоем по Варшаве, что я видел, о чем думал… Все! Хватит. Устал».
«1. В. Г. Мессинг продемонстрировал то, что обычно именуется телепатией, то есть восприятие чужих мыслей. Члены комиссии, а также студенты-добровольцы загадывали различные слова и выражения, записывая их в блокнотах, но Мессинг назвал их все, без ошибки. При этом двое студентов всячески мешали ему, мысленно проговаривая другие слова. Испытуемый вычислил их обоих.
Интересный момент: менталист не только угадал, куда, согласно заданию, положил свою ручку профессор Штерн, но и «взял», по его словам, глубинную мысль — господин В. Штерн еще год назад отнес на чердак своего дома одну из старых книг и забыл об этом. В. Мессинг выявил это старое воспоминание.
2. В. Г. Мессинг погружал добровольцев в гипнотический сон одной резкой командой: «Спать!» или вовсе отдавал подобный приказ без слов, мысленно, на что способен редкий гипнотизер. Проф. И. Шпильрейн высказался в том смысле, что отдача мысленных команд доказывает, что внушение производится не речью и пассами, а с применением неизвестного вида энергии. Мнение профессора занесено в протокол как особое, поскольку члены комиссии с ним не согласились.
В. Мессинг также показал свой давний прием, проехав вдвоем с профессором Хорни на его машине по обширному двору. При этом за рулем сидел Мессинг — с плотной повязкой на глазах, — а профессор расположился рядом и, положив руку на плечо водителя, мысленно отдавал команды: «влево», «вправо», «вперед». В. Мессинг, не видя дороги, несколько раз объехал двор, повинуясь профессорской мысли.
3. В. Г. Мессинг демонстрировал телекинетическое воздействие на мелкие и легкие предметы — перемещал по столу спички и пустой спичечный коробок, не прикасаясь к ним руками, вращал стрелку компаса.
При этом приборы фиксировали резкое усиление электрического поля вокруг его рук, а их прикосновение к добровольцам оставляло красные пятна, похожие на следы ожога.
В то же время усиливалась электропроводимость воздуха.
4. В опытах, поставленных членами комиссии, использовались различные экраны — из стекла, бумаги, металла, дерева, а также колпаки из подобных материалов. Опытным путем было установлено, что стеклянный колпак не затруднял передвижение предметов силою мысли. Перегородки из металлической сетки и жести, установленные между В. Г. Мессингом и добровольцами, мешали, но не препятствовали сеансу «чтения мыслей».
Проф. И. Шпильрейна это убедило в том, что при телепатии не используются электромагнитные колебания — они бы экранировались. Однако профессоров Адлера и Бирнбаума эксперименты не убедили.
5. Так называемая электроэнцефалограмма, полученная профессором Г. Бергером[13], позволяет провести сравнительный анализ между ЭЭГ студентов-добровольцев и В. Г. Мессинга. Анализ показывает, в частности, что в обычном состоянии запись биотоков головного мозга В. Мессинга почти не отличается от ЭЭГ членов контрольной группы, однако когда подопытный входит в транс, демонстрирует каталепсию или «чтение мыслей», электрическая активность его мозга резко меняется (прежде всего по параметрам амплитуды).
6. Принимая во внимание, что метод энцефалографии, предложенный Г. Бергером, пока не получил широкого признания, комиссия не считает себя вправе делать выводы на его основе.
Тем более, что сам профессор Бергер, рассматривая возможности электроволновой модели для объяснения феномена экстрасенсорного восприятия[14], счел их недостаточными.
7. Члены комиссии, заслушав доклад профессора Ф. Абеля о ранее проведенной им серии опытов, не пришли к единому мнению, однако признали, что уникальные психологические способности В. Мессинга требуют углубленного изучения, поскольку современная наука не в состоянии объяснить их».
«Ознакомившись с материалами комиссии и отчетом тов. Шпильрейна, могу сказать следующее: я утверждал и утверждаю, что все психические процессы сопровождаются рефлекторными двигательными и вегетативными реакциями, которые доступны наблюдению и регистрации.
Безусловно, что те психологические феномены, которые проявлялись у гр. Мессинга и изучению которых посвятила себя уважаемая комиссия, также можно наблюдать и регистрировать. Однако считаю, что, пока у психологии отсутствует аппаратура, способная исследовать живой мозг и все процессы, протекающие в его тканях, мы будем не в состоянии судить о тех проявлениях, которые именуются то «животным магнетизмом», то «экстрасенсорным восприятием».
Даже такое распространенное явление, как внушение (suggestion), то есть воздействие одного лица на другое путем непосредственного прививания идеи или эмоции к психической сфере самосознающего «я», не получило в научной среде определенного толкования.
Вопросы мысленного внушения не могут не интересовать человечество до тех пор, пока существование этого внушения не будет окончательно решено в том или другом смысле на основании достоверных данных. Ввиду этого собрание фактического материала, относящегося к данному вопросу, должно быть на первом плане, так как соответственная оценка этого материала и должна послужить к окончательному выяснению этого крайне важного и в то же время в высшей степени деликатного вопроса.
Если подтвердится, что в случаях такого рода мы имеем дело с настоящим мысленным внушением, то объяснение самих явлений с помощью передачи энергии от одного лица другому навязывается само собою.
Как бы то ни было, мы не должны упускать из виду, что вопрос о мысленном внушении постепенно выходит из области загадочного и неведомого, так как с развитием учения о психике как проявлении энергии и с открытиями Blondlot и Charpentier об исходящих из нервной ткани во время ее деятельности лучах самая возможность мысленного внушения становится явлением, ничуть не противоречащим нашим основным научным воззрениям.
Ввиду этого крайне желательно, чтобы к изучению явлений мысленного внушения серьезные научные деятели перестали относиться с пренебрежением.
«В одной работе, — говорит д-р Котик, — опубликованной мною несколько лет назад, я доказал, мне кажется, с достаточной убедительностью, что у нас во время мышления излучается из мозга особого рода энергия, названная мною психофизической, которая обладает способностью передаваться на расстоянии другим людям и вызывать в их мозгу такие же мыслительные процессы и образы, которые обусловливают ее возникновение в первом мозгу. Факт этот настолько установленный, что я считаю себя вправе исходить из него «как из вполне известного при объяснении совершенно необычайных и частью противоречивых новых фактов».
Но как бы ни решался вопрос об N-лучах, проблема передачи мысли на расстояние представляет собой самостоятельный вопрос, ибо предполагавшееся существование N-лучей дает лишь соответствующую почву для понимания передачи мысли на расстоянии в случае подтверждения самого факта передачи, но не более.
След., важнее всего удостовериться в том, существует ли самый факт или нет, имея в виду, что опыты в постановке Ch. Richet не дали окончательных результатов, ибо и сам автор говорит лишь о большой вероятности отражения (проектирования) мысли от мозга, а не об установлении самого факта.
А посему должен лишь согласиться с членами комиссии в том, что начатые исследования безусловно должны быть продолжены».
«Пан профессор, вы просили описать, что я чувствовал, когда проводились опыты. Не знаю, чем вам поможет «опись» моих ощущений, но я никогда не упускаю возможности помочь ученым в исследовании того, что заключено во мне.
Не знаю, зачем профессор Адлер запускал генераторы Ван-Граафа[15] и чего он хотел этим добиться, но работа этих аппаратов вызывала у меня болезненные ощущения в районе позвоночника, хоть и в легкой степени.
Вообще, должен заметить, что во время сосредоточения, когда я отстраиваюсь от внешних помех, легкие боли в позвоночнике случаются едва ли не в половине случаев. При этом слегка размывается зрение. Знаю, что глаза и спинной мозг составляют единое целое с головным, но уж какая тут связь, мне не ведомо.
Помимо того, электроразряды генераторов создавали помехи концентрации внимания — они будто разжижали мои усилия. Так бывает со мной в сильную грозу.
Когда я двигал спички, то чувствовал прилив тепла к ладоням. Замечу, что обычно я такими «фокусами» не балуюсь и на своих выступлениях не демонстрирую ничего телекинетического — от подобных упражнений сильно утомляешься.
Что касается чтения мыслей, то скажу прямо: у меня нет никакого желания чувствовать себя уникумом.
Считаю, что едва ли не большинство людей способно «брать» чужие мысли, просто не все одинаково развили в себе это умение. Далеко не все могут играть на скрипке, и лишь единицы достигают в этом виртуозного мастерства.
Я ведь тоже далеко не сразу научился разбирать чужие мысли — это сложно, пан профессор. Мысли человека наслаиваются друг на друга, сливаются, перемежаются цветовыми пятнами, полосами (похоже на помехи зрению, создаваемые старой, затертой кинопленкой).
И выделить в этой мешанине прерывистый и извилистый «поток сознания» весьма непросто. Мне это удается лишь потому, что я хороший «скрипач».
«Вольф Мессинг — из тех людей, которые, по американскому выражению, сделали себя сами. Это молодой человек с пышной шевелюрой, глаза которого поражают умом, печалью и какой-то запредельной проницательностью.
Встречаясь глазами с этим человеком, ощущаешь нервный укол (и холодок сквозит по хребту…).
Создается такое впечатление, что в «зеркале души» Мессинга отражается некая сила, неявленная мощь, темная и грозная. Но не от лукавого, от Бога!
Слава Вольфа Мессинга уже затмила даже графа Калиостро.
Польша, Германия, Франция, Австрия, Бразилия, Аргентина — его знают везде. Выступлениям нашего менталиста рукоплескали по обе стороны океана, но что же думает о своем даре сам Мессинг? Как относится к этому необыкновенному феномену?
— Как к награде за то, чего я пока не совершил! — устало шутит он, принимая автора этих строк в гардеробной перед очередным выступлением. — Те способности, что проявились у меня еще в детстве и которые я развил тренировками, вряд ли можно назвать даром. Это благословение. Дядя Эфраим сказал однажды, что я отмечен Богом.
— Каково это — ощущать себя всемогущим?
— Ну, вы скажете тоже! Мое «всемогущество» на самом деле весьма относительно. Лишь тот человек, что отмечен Сатаной, ощутит себя всемогущим, поскольку будет испытывать вседозволенность. А я — обычный смертный, я зажат в тиски заповедей божьих, законов человеческих, запретов и табу.
Я, в принципе, способен вести себя без оглядки на окружающих, но моя совесть не позволит мне этого. Если человека, попирающего закон и обычай, не думающего об окружающих, можно сравнить с оленем, скачущим бездумно, напролом, куда глаза глядят, то я тогда — осторожно ступающий слон.
Нужно быть крайне простодушным человеком, чтобы получать удовольствие от внушения. Бывают, конечно, случаи, когда прибегать к гипнозу заставляет сама жизнь — в случае ограбления, например. Невозможно внушить вору подобающее поведение и желание следовать заповеди «Не укради», но отвести от себя угрозу разбойного нападения нужно. Такую защиту я и выстраивал несколько раз.
— Скажите, пан Мессинг, а любой ли человек поддается внушению?
— Редко, но встречаются люди… м-м… «непробиваемые», что ли. Как правило, их мозг устроен столь примитивно, что мыслей почти не рождает, а вся рассудочная деятельность сводится к удовлетворению элементарных потребностей.
Еще реже попадаются люди развитые, но с сильной, тренированной волей — эти поддаются внушению, но сопротивляются.
— А как вы относитесь к чтению мыслей с позиций морали и этики?
Мессинг усмехнулся.
— Понимаю ваш вопрос, — сказал он. — Дозволено ли разрушать последний оплот тайны? Можно солгать всуе, но врать в мыслях не получается. Да, мы пытаемся оправдать свои поступки и слова, ищем аргументы, убеждаем себя, но все равно думаем, не кривя душой. Подавляющее большинство людей скрывают свои мысли, боясь последствий, или просто опасаются выглядеть смешными, странными, иными, нежели все прочие.
И вдруг объявляется некто, читающий ваши мысли! Вот только разбираться с телепатией на уровне нравственности…
Понимаете, считать чтение мыслей аморальным нельзя — дар мой от меня совершенно не зависит, взять мысль для меня примерно то же самое, что почуять запах дыма, сидя у костра, или увидеть голубое небо в ясный день. Чужие мысли как бы сами приходят ко мне, я не могу заставить себя не воспринимать их.
С другой стороны, я волен раскрывать чужие секреты или хранить их. И вот тут-то и начинается зона моей ответственности, сфера действия правил, которые я давно уже установил для себя.
Я не позволю себе предать огласке людские тайны, если только они, эти тайны, не несут вред ближнему.
К примеру, если я узнаю, что затевается преступление, то сообщу о нем в полицию или предупрежу того человека, которому грозит опасность.
— Это утешает, пан Мессинг! Скажите… А вот вы гастролировали в Южной Америке. В Бразилии, если я не ошибаюсь, говорят по-португальски. А мысли бразильцев?
— А-а, вот вы о чем. Разумеется, бразильцы думали на португальском. В этом смысле, конечно, перед телепатом стоит еще один барьер — языковой.
Я слышу мысли китайца, но не понимаю, о чем они. Извините, я уловил вашу мысль — вы подумали: а как же он тогда выступал перед публикой в Рио-де-Жанейро или в Париже?
Разумеется, языков я не учил — могу сносно объясниться по-немецки, немного по-русски, и все на этом. Мне помогает, если можно так выразиться, второй, более глубинный слой мышления — образы.
Мыслеформы бывают разные — это цветовые пятна, размытые фигуры или яркие картинки. Это чем-то напоминает, весьма отдаленно, немое кино[16]. Нам же все понятно, когда мы следим за приключениями Чарли Чаплина, верно? Вот так же с мыслеобразами.
— А что говорят ученые о ваших способностях?
— Ничего не говорят. Суровые «разоблачители» априори считают меня шарлатаном, а исследователи, взыскующие новых истин, разводят руками — дескать, наука тут бессильна.
— А сами вы как полагаете?
— Я даже не психолог, не физик, для науки я никто. Мне трудно сказать, как я устроен, как работает моя голова. Именно поэтому я обычно соглашаюсь на обследование, когда ученые просят меня стать подопытным «кроликом». Ради бога, я согласен.
Само собой, я выписываю научные журналы, интересуюсь состоянием наук, которые хоть как-то могут объяснить, почему Вольф Мессинг не такой, как все — психологии, биологии, физики.
Не знаю… Лично мне кажется, что мозг излучает какие-то таинственные лучи или волны, именно они и передают наши мысли на расстояние. Они же, эти не открытые еще волны, ответственны и за внушение. Так я думаю.
Энергия мозга совершенно не исследована, мы только-только подбираемся к электрической ее составляющей. Человеческий мозг вырабатывает ток, способный поддерживать горение лампочки в фонарике. Мало этого или много? Как сказать?
И можно ли ограничивать работу мозга одними лишь электромагнитными явлениями? Да, никакие другие пока не уловлены нами, но что в этом удивительного? Чтобы уловить радиоволны, потребовалось создать радиоприемник. Детектора гипотетических психоволн не создано, но разве отсутствие радиосвязи помешало Герцу доказать существование волн электромагнитных?
— И самый-самый последний вопрос, пан Мессинг. Если бы вам удалось выпустить джинна, и он в благодарность позволил загадать одно желание, каким бы оно было?
— Я бы подарил джинну свободу, чтобы он перестал быть рабом лампы».
«24 мая 1928 года, Варшава.
Здравствуйте!
К стыду своему, отвечаю вам лишь сегодня, хотя письмо ваше получил еще неделю назад. Вы завели разговор о внушении, интересуясь моим мнением на этот счет.
Боюсь только, что ответ вас разочарует, ибо я не теоретик, а практик.
Полагаю все же, что за внушение и прочие «выверты» мозга ответственна некая эманация или поле неизвестной пока природы.
Разумеется, «бритву Оккама» никто не отменял, и плодить новые сущности без счету недопустимо. Но если суть действительно новая, небывалая ранее, зачем же резать по живому?
Я иногда задумывался над тем, какое большое место в моей жизни занимает внушение. Постоянно я что-то внушаю, буквально мимоходом. Прохожий узнает меня, а я не хочу задерживаться — и даю ему посыл забыть о Мессинге. Мысленно поторапливаю официанта или внушаю к себе почтение у громилы. Когда спешу, раздаю сигналы направо и налево, чтобы люди сторонились, уступая мне дорогу.
Я прекрасно помню, как впервые воспользовался своим талантом, сев в поезд до Берлина — тогда для меня, мальчишки без гроша в кармане, голос контролера, вопросивший: «Ваш билет!», прозвучал, как приговор строгого судьи.
Я поднял какую-то бумажку с пола и протянул ему, моля небеса помочь, и контролер спокойно прокомпостировал обрывок…
Мне было совершенно непонятно, что же случилось, и позже я не пользовался своим даром, чтобы, скажем, «купить» булку за обертку, хотя меня шатало от голода.
Совестно было, да и нельзя же себе потакать — преступая закон по мелочи, привыкаешь жить по-воровски, и отучить себя от этой пагубной привычки весьма непросто.
Хотя мне понятна тяга преступника нарушать установленные обществом и Богом заповеди — искушение бывает подчас сильнее воли.
Что же касается так называемого «ясновидения», то здесь для меня полный мрак и туман. Я понял лишь одно — предсказать будущее очень сложно. И это неблагодарное дело — пророчество — тем труднее дается, чем мельче объект провидения.
Легко, как ни странно, оперировать судьбами государств и народов, поскольку эти сущности чрезвычайно инертны, и требуется совпадение целого ряда факторов, чтобы рухнула империя или вымерла нация.
Если вы, обладая психической силой, видите проезжающий автомобиль и пробуете узнать, что с ним станется через час, то все ваши попытки будут тщетны.
Слишком много тех самых факторов надо учесть: скорость, марку авто, мощность двигателя, состояние покрышек и дороги, погоду, манеру вождения, силу и направление ветра, и прочая, и прочая, и прочая. Хуже того, все эти влияния совершенно хаотически меняются, то усиливаясь, то ослабевая. Одни факторы перестают действовать вовсе, зато активизируются другие.
Никакого мозга не хватит на вычисления, хотя я понятия не имею, что происходит у меня в голове, когда я впадаю в транс и мне открывается грядущее.
С одной стороны, это даже радует меня, ибо приближает к обычному человеку, далекому от моих психодинамических «заморочек» — я четко вижу то, что случится с Польшей и поляками, а вот моя собственная судьба оказывается скрыта от меня пеленой Майи.
Какие-то основные, самые важные вещи мне известны — то, что я женюсь, например, но ведь подобное о себе может сказать практически каждый человек.
Все мы подвержены великому биологическому циклу — рождаемся, растем, взрослеем, влюбляемся, женимся, рождаем собственных детей, растим их, следим за тем, как они взрослеют, тетешкаем внуков, умираем.
Любое живое существо, будь то дерево или зверь лесной, проходит, так или иначе, этой круговертью, подчиняясь позывам природы.
И в этом обороте поколений мелькну и я, вспыхну искоркой и погасну. Таков мой удел, как и всякого иного.
Правда, мне все же ведомо чуть больше, чем простому смертному. Я знаю, например, что у меня не будет детей.
Мне тридцать лет, еще сорок пять впереди — бездна времени.
Я выступаю уже без огонька, часто даже без удовлетворения — стал профессионалом и могу, наверное, все представление провести, думая о других вещах.
Мои «психологические опыты» стали для меня работой, добычей средств к существованию. Я по-прежнему никого не обманываю, «играю» честно, «по правилам», но сути своего дара все так же не понимаю.
Не ведаю, не разумею, чем мой мозг отличается от мозга среднестатистического человека, что в нем не так, откуда я черпаю энергию.
Меня все эти тайны порою тяготят, но я давно уж свыкся с ними.
И все же… И все же на душе у меня становится тепло от одной мысли о том, чем я владею, каким божьим даром, какою психической силой. Просто очень хочется понять, что же это за сила, что за тайна природы скрыта в ней.
Иногда я специально выкраиваю время для того, чтобы позволить ученым ставить надо мной опыты да измышлять гипотезы. Правда, чаще всего я сталкиваюсь с такими же «разоблачителями», которых хватает на всяком выступлении. Они авторитетно объясняют соседям, что все подстроено, что в программе сплошные фокусы, ловкость рук и сплошное «мошенство».
Бывает, я так устану от объяснений и уверений в своей честности, что уже не злюсь даже, а кротко спрашиваю: «Зачем мне вас обманывать? Для чего? Смысл-то какой?»
А в ответ глубокомысленные улыбочки невежд…
Ученые, живота не жалеющие на поприще борьбы со лженаукой, напоминают мне людей в футляре. Они успешно закупорились в своих раковинах, в башнях из нержавеющей стали, и не пускают к себе новые мысли, идеи, факты.
Это не искатели истины, а хранители старого, устоявшегося знания. Пусть даже ошибочного, но зато принятого и одобренного большинством научного синклита.
Хочется верить, что лет через сто явятся новые гении, дарующие миру теории, объясняющие многое из того, что ныне отторгается.
Смешно и грустно. Удобная, конечно, позиция — раз уж нечто необъяснимо, значит, этого не существует. Вот только тогда следует признать, что современная наука познала Вселенную во всем ее многообразии, а это далеко не так.
Увы, такова человеческая природа: теоретики обрастают учениками и последователями, им выделяются средства и вручают премии. Само собой, они станут защищать свои привилегии от дерзких умов, покушающихся на окончательность познания.
Идет борьба, подчас весьма ожесточенная, хоть и незримая, и вот новое пробивает себе дорогу, и перед взыскующими истин открывается новая бесконечность…
Ох, что-то я разговорился! Засим прощаюсь.
Ваш Вольф».
«В течение двух дней я и мой сын, инженер Марсель Ости, проводили опыты по телекинезу. Испытуемым, на добровольных началах, выступил господин Вольф Мессинг, гражданин Польши.
В наших опытах в качестве контроля для регистрации невидимой субстанции (психодинамического или психофизического поля), которая якобы излучается человеком в момент телекинеза, использовались инфракрасные лучи. В схему был включен гальванометр, присоединенный к прибору, трансформирующему инфракрасные лучи в электрический ток.
Суть эксперимента заключалась в том, что испытуемый, сидя спиной к столу, на котором лежал носовой платок, силой мысли сдвигал его на край стола и сбрасывал на пол. Во время сеанса, проводившегося в темноте, в ультрафиолетовых невидимых лучах производилось фотографирование.
Снимки подтверждали: испытуемый с места не сходил, руками не действовал, а платок, тем не менее, сдвигался.
На многочисленных электрограммах, регистрировавших сигнал от гальванометра, фиксировалось прохождение (вблизи от установленного на столе предмета) инфракрасного луча.
Когда пучок инфракрасных лучей, направленный на объект, пересекался с тянущейся к тому же объекту невидимой субстанцией, кривая на электрограмме делала резкий изгиб в виде двойного зубца.
Это может означать, что невидимая субстанция частично поглощает инфракрасные лучи. Таким образом, явилась возможность по объективным электрографическим данным следить за поведением невидимой субстанции, и эти данные совпадали со словесными показаниями господина Мессинга о ее перемещениях в пространстве, ее воздействии на объект.
На следующий день мы изменили эксперимент.
Господин Мессинг был усажен за стол, на котором стояли однорычажные весы, их чаша находилась на вертикальном подвижном штоке. Шкала весов была отградуирована на предел измерений от + 5 до — 5 граммов. Весы Марсель связал с самописцем, установленным в соседнем помещении. На бумажной ленте его происходила запись измеряемых весовых нагрузок в динамике процесса, то есть все строго документировалось.
Рядом на тумбе установили настенные маятниковые часы в деревянном футляре. Здесь же рядом находились вторые весы, аналогичные по конструкции первым, но с большим масштабом градуировки шкалы: на +20 граммов и —20 граммов. Эти весы с самописцем не были связаны, и наблюдение за их показаниями велось только по шкале прибора — сотрудник лаборатории записывал, насколько отклонялась стрелка.
Поверхность стола перед В. Мессингом была покрыта белой бумагой, разграфленной на клетки, в которых находились различные предметы — спичечный коробок, спички, колпачок от ручки, листок из блокнота.
Испытуемый сидел на стуле перед столом, сложив руки на коленях. Лицо его было неподвижно, он часто, но размеренно дышал, достигая необходимой концентрации.
В. Мессинг сумел поочередно передвинуть все предметы, которые лежали на столе — их перемещение фиксировалось по направлению и пройденному расстоянию.
Весьма показательными вышли опыты с чашей весов.
Они повторялись неоднократно, не менее десяти раз. Чаша по желанию В. Мессинга или по моей просьбе поднималась то вверх, то вниз, совершая полную амплитуду движения, то есть от +5 граммов до —5 граммов по шкале прибора.
Опыт этот испытуемый проводил, стоя у стола. Весы закрывались футляром. Чаша (обычной формы полусферы) имела диаметр в пределах 50 миллиметров. Весы находились вблизи от кромки стола — испытуемый не касался столешницы, а руки держал за спиной.
Весы эти были очень чувствительны, и, чтобы убедиться в отсутствии влияния потока воздуха на чашу, Марсель закрыл их стеклянным колпаком. И в этом случае, как и без колпака, опыт проходил успешно — изменение положения чаши не только наблюдалось визуально, но и регистрировалось самописцем на бумажной ленте.
По словам испытуемого, телекинетические упражнения для него не являются основными по роду деятельности, поэтому, сказал он, не стоит ждать «особой натренированности». С другой стороны, и в случае телекинеза, и в случае телепатии мы имеем дело с одной и той же энергией мозга, но в разных проявлениях ее воздействия.
То есть суть проблемы именно в этой психофизической энергии. И если нам удастся разобраться в ее природе, это позволит объяснить все те феномены, которые имеют место.
После двухчасового перерыва часть опытов была повторена. При этом испытуемый подвергался длительному воздействию гостя института — ламы Норбу Римпоче, настоятеля монастыря Лха-дзонг, что в Тибете. Около часа его высокопреподобие ходил вокруг В. Мессинга, осеняя испытуемого руками, касаясь пальцами его головы и бормоча странные молитвы, которые буддисты зовут мантрами.
По уверениям ламы, тем самым душа и разум В. Мессинга «выйдут за пределы черепа, объемля вселенную и познавая семь счастливых драгоценностей…»
«От ламы исходила большая психическая сила, и я видел, как он кивал одобрительно, шаря в воздухе вокруг моей головы и бормоча, как перевел толмач: «Очень хорошая аура, светлая.»
Пара музыкантов, прибывших с ламой, молчаливых и диковатых, сидели в углу, прямо на ковре, и тихонько наигрывали — один на дудке и крошечном барабанчике, а другой меланхолично ударял маленькими металлическими тарелочками, звон которых не гас целыми минутами.
С жаровни — еще одного инструмента ламы — тянуло ароматным дымком, и я, постепенно цепенея, впал в транс. Может, то состояние, которое я испытывал, будет неверно называть трансом, но других слов не подберу.
Я и был, и не был одновременно, ощущая очень странное, скорее неприятное чувство нервного взрыва. Я будто бы покинул телесную оболочку, и моя душа заполнила весь мир — я видел свое тело, бритоголовых музыкантов в оранжевых накидках, сухонького ламу в смешной шапке с гребнем, профессора Ости.
Я видел весь Париж, одновременно зрением человека, гуляющего по бульварам, и с птичьего полета. Я видел весь мир, я мог греть руки, катая в ладонях далекую звезду, и отряхивать с волос туманность.
Я все понимал, вот только перевести открывшиеся мне истины на человеческий язык не получалось — речь не могла вместить их. Это было все равно, что описать радугу, пользуясь черным и белым цветами.
Я все мог — и ничего не хотел, как пресытившееся божество. Для меня не существовало тайн и загадок, я видел прошлое и будущее — как мои далекие предки изгоняли саблезубого тигра из пещеры, как египтяне складывали великую пирамиду, как неустрашимые викинги подплывали к берегу и весело скалились в предвкушении разбоя, как бесшумно гремели пушки под Аустерлицем. Как в дыму и пламени сойдутся сотни танков близ какой-то русской деревушки, как взлетит громадная ракета, как медленно и грозно восклубится «гриб» чудовищного взрыва.
Я был везде и нигде, легким усилием мысли материализуясь там и тогда, где и когда хотел.
Трудно сказать, сколько прошло времени.
Мне показалось, что минула вечность, пока я не «сдулся», не вернулся в крошечное человеческое тело.
Очнувшись, я узнал, что минуло всего пятнадцать минут. Марсель Ости был бледен, у него по щеке текла кровь.
Профессор, запинаясь, объяснил, что, пока я лежал, как мертвый, многие предметы приходили в движение — стулья, книги, приборы. Один из стеклянных колпаков разбился, с силою ударившись об стену, и осколком порезало щеку Марселю.
И только один лама был доволен: он ласково щурился, кивал мне одобрительно и прищелкивал языком — «Большая сила! Очень большая!»
Норбу Римпоче пожелал поговорить со мной в уединении. Доктор Ости любезно предоставил нам свой кабинет.
Лама начал издалека, сначала выразив свое приятное удивление тем, что и в Европе есть люди, не чуждые духовной практики, затем помолчал и сказал негромко:
— Способен ли ты видеть то, что есть и чего нет? Можешь ли прозревать случившееся вчера, и то, что произойдет завтра?
— Предсказывать будущее? — перевел я его словарные изыски на язык европейского упрощения.
Лама улыбнулся и покачал головой.
— Предсказатели — это чернорабочие судьбы. Они видят туман, в пелене которого скользят полуразличимые фигуры, и гадают о том, что явил им промельк грядущего. Но зрящие мглу не увидят того, что скрыто в потемках. И лишь таким, как ты, чей мозг разбужен, дано увидеть то, что суждено.
— Я видел, что случится через восемь или девять лет.
Лама построжел.
— Да, грянет великая битва, и в ней сгинут миллионы. Вчера я прошелся по улицам этого города и наблюдал тление душ — люди пьют и веселятся, грешат в угоду злу и даже не подозревают, что уже мертвы. Они лишены здорового начала и даже не догадываются, что кричат и беснуются в плену иллюзий, добиваясь извращенных услад. Придет время, и они погубят свои души предательством, а те, кто ныне здоров и надеется, умрут.
— Грустно, — согласился я. — Но почему, коли уж я способен видеть будущее, я плохо различаю себя самого? Моего отца, моих близких?
— Таков наш удел, — улыбнулся лама. — Чтобы рассмотреть себя самого, нужно зеркало. Ты хочешь знать, что станется с тобой?
— Я знаю, когда умру, и что у меня не будет детей.
Его высокопреподобие даже зажмурился от удовольствия.
— Славно, — сказал он. — Все сходится. То, что ты будешь лишен потомства, не считай попущением богов. Тебе нельзя иметь детей, иначе ты передашь свой дар им, а в этом человечеству пока отказано — люди не готовы раскрывать свои мысли, ибо они не чисты и отягощены злом. Любой негодник, могущий читать в головах, станет величайшим преступником, ибо власть его будет неизмерима…
Что ж, пришла пора прощаться. Я узнал все, что хотел, и ко мне вернулся покой. Ты на светлой стороне, и никогда не переступишь границу тьмы. А что до войны… Она неотвратима. Вожди ведут свои племена, и тебе не сбить их с пути. Ты обычный смертный, твое желание предотвратить гибель многих понятно — и тщетно. Может ли паучок своими тенетами задержать колесницу? Но именно на войне ты встретишь свою женщину. Прощай.
Я встал и поклонился, сложив ладони перед грудью, будто в смирении перед учением Будды».
«Сначала опыт показался мне совсем неинтересным и даже скучным — я разделся и лег в большую ванну, полную воды с температурой тела — 36,6 градусов. Лицо мое полностью закрывала легкая маска с трубкой для дыхания, а солевой состав воды был подобран с таким расчетом, чтобы я мог как бы зависнуть, полностью погрузившись.
Коварство профессора Ости я ощутил позже, а поначалу испытал странные ощущения — организм мой будто искал некие точки соприкосновения с окружающим миром. И не находил их.
Вися в теплой воде, ничего не видя и не слыша, я почувствовал примерно то же, что в экзерсисах с Норбу Римпоче — растворение.
Я не ощущал собственного тела — сила тяжести на меня не действовала, и даже ответить верно, вишу ли я вниз или вверх головой, не представлялось возможным.
Наверное, стоило мне резко задвигаться, заболтать ногами, и я бы почувствовал сопротивление воды, но как раз совершать резкие движения было нельзя по условиям эксперимента.
Вскоре я утратил всякую связь с реальностью. Мягкий ободок маски перестал ощущаться, и мир пропал, его не стало. Я висел…
Нет, это неверно. Что такое «Я»? Мое тело? А тела не было!
Мы ощущаем себя, покуда наши рецепторы сигнализируют мозгу: холодно, дует ветер, или — жарит солнце, хлещет дождь.
Под ногами или крутой склон, или ровная площадь. Но когда все рецепторы разом прекращают слать свои «донесения», мозг пасует.
Что это за «Я» такое? Мозг висит в пустоте?
Но мы же не ощущаем свой мозг! И получается, что «Я» — это невразумительная «душа». Это одно из тех понятий, смысл которых ясен всем, но вот сформулировать дефиницию никто не в состоянии.
Итак, моя душа, отделенная от тела, висела в пустоте.
Где тут верх, а где низ — непонятно, да и несущественно. Бесконечность не знает направлений и координат.
Да, опыт оказался куда как интересен!
Ощущая позывы к панике, к отчаянию, я их подавлял, но и воля таяла, словно растворяясь в воде с температурой здорового тела.
Мозг, не получая более никакой информации извне, прокручивал одни и те же мысли, как заезженная пластинка.
Мое «Я» исчезало, душа распадалась на какие-то свои непостижимые атомы. Я пропадал в черной пустоте, становился ею, переставал быть.
Мне кажется, что в самую последнюю секунду перед тем, как кануть в небытие, мое сознание сделало судорожную попытку опознаться, вернуть себя.
Я не зря пишу именно о сознании, а не о себе самом — с самого начала эксперимента я впал в дремотное состояние, походя на ленивого отдыхающего, что загорает на пляже и ни о чем не думает.
Мое «Я» медленно возникало из ниоткуда. Я стал ловить мысли — они были нечеткими, но зато эмоции пробивались ясно.
Профессор Ости беспокоился за мою психику, а Дюбуа отчаянно скучал.
В тот момент я находился в некоем сумеречном состоянии, приближаясь к безумству. Мне, например, чудилось, что ни рук, ни ног не осталось, поэтому лучше всего подать SOS мысленно.
Вот я и стал слать свой сигнал, посылая профессору Ости неслышный крик: «Вытащите меня отсюда!»
Сразу же, хоть я и потерял чувство времени, меня освободили из плена пустоты. Я испытал блаженнейшее ощущение, коснувшись задним местом дна ванны — это Дюбуа спустил воду.
Сразу пришло ощущение холода, чувство, что у меня есть конечности, что вот он — верх, а вот — низ.
И все-то в порядке, и никакой пустоты!
Больше я в таких опытах не участвую».
РАБОЧАЯ СТЕНОГРАММА
ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Позвольте мне, как старейшине, открыть наше собрание. А собрались мы здесь, чтобы обсудить… Да, господин Дюма?
ДЮМА: Мне понятно ваше смущение, господин Леви-Брюль.
В кои веки представители академической науки столкнулись с реальным психологическим феноменом! Думаю, что не стоит акцентировать внимание на роде занятий господина Мессинга. Подумайте сами: чем и как телепату добывать хлеб насущный?
И способен ли человек изучить сам себя?
Наша задача — обсудить редкое психологическое явление, выработать хоть какие-то подходы к решению тех загадок, которые подбрасывает нам человеческий мозг, эта тайна из тайн. Господин Блондель, вы, кажется, изъявили желание поработать переводчиком?
БЛОНДЕЛЬ: Да, месье. Господин Мессинг плохо говорит по-французски, зато знает немецкий, а я владею обоими этими языками. Господин Мессинг!
МЕССИНГ
Уже не однажды мне доводилось подвергаться самым тщательным обследованиям в Варшаве, Берлине и Вене. К сожалению, очень часто я сталкивался с откровенным недоверием и подозрением. Нет-нет, я далек от того, чтобы обижаться — реакция людей на необычное и необъяснимое вполне понятна. Удивляет, конечно, что многие ученые занимают ту же позицию, что и обыватели — или упорно отвергают факты, или стремятся разоблачить мои, с позволения сказать, «фокусы».
Поверьте, господа, будь я фокусником, то не искал бы возможности подвергнуться исследованиям. Мне самому важно понять, что я делаю и как это у меня получается, поскольку никакого удовольствия от своих способностей не получаю. Засим отдаюсь на ваши суд и расправу!
ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Спасибо, господин Мессинг. Высказывайтесь, коллеги. Что, господин Жане?
ЖАНЕ: Подайте пример!
ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Откровенно говоря, мне претит заниматься так называемыми психологическими феноменами, поскольку на этом поприще процветает шарлатанство. К сожалению, легковерных людей очень много. С другой стороны, нельзя все, выходящее за пределы обычного опыта, относить к дешевому трюкачеству.
Вот здесь, в этих папках, собраны доказательства «психологических опытов» господина Мессинга. Сюда вошли результаты исследований, проводившихся нашими коллегами за рубежом. Я внимательно ознакомился с ними и сделал осторожный вывод: здесь изложены именно факты. Их можно по-разному интерпретировать, но они — сугубая действительность.
Лично я, разрабатывая основы первобытной логики, склонялся к мнению господина Фрейда, считавшего телепатию рудиментарным средством общения между людьми… Вам слово, господин Жане.
ЖАНЕ: Коллеги, мы все давно специализируемся на чем-то одном, поскольку психология необъятна. Господин Леви-Брюль избрал стезю логики, господин Бергсон — интуицию, господин Блондель — эмоции, и так далее.
К сожалению, специалистов по телепатии не существует, но разве мы с вами недостаточно осведомлены в своем предмете, чтобы ответить на новый вызов? Почему телепатия однозначно признается небывальщиной, а вот гениальным догадкам нашего мозга никто не удивляется?
ПЬЕРОН: Вероятно, потому, что опыты Максвелла или Ньютона можно повторить, а вот проделки Бальзамо — увы.
Однако разве легко воспроизвести состояния ума гениев в моменты озарений? Почему никто до сих пор не объяснил природу телепатии или, по крайней мере, не доказал, что ее не существует? Да потому что истинных телепатов — считаные единицы, и далеко не все из них согласны, как господин Мессинг, довериться ученым. Я лично все последние годы посвятил анализу мозговой деятельности и не скажу, что сильно преуспел в этом. Мы изучаем в телескопы Луну и далекие звезды, но до сих пор не имеем понятия о феномене мышления. Я исхожу из того, что мозг материален и все процессы, происходящие в этом вместилище разума, также имеют вполне вещественную основу.
Я решительно отвергаю положения Мейерса о «фантасмо-генетических центрах» и прочую мистику — нельзя смешивать реальные случаи чтения мыслей с медиумами, оккультизмом и тому подобным. Я больше склоняюсь к волновой теории телепатии, если рассуждать о предпочтениях, но, опять-таки, у нас нет результатов исследований по данной тематике.
ЛЕВИ-БРЮЛЬ: Коллеги, продолжаем обсуждение опытов, поставленных группой Дюма и Пьерона.
ДЮМА: Уже не один десяток лет на подмостках второстепенных театров и балаганов даются представления так называемого ясновидения или отгадывания мыслей.
Представления эти состоят в том, что на сцене находится отгадчица с завязанными глазами, а среди публики ходит ее помощник, которому публикой показываются те или другие вещи, или он сам, проходя между рядами стульев и осматривая предметы, находящиеся в руках или в карманах у зрителей, опрашивает о них отгадчицу и обыкновенно без промедления получает верные их обозначения.
В некоторых случаях для большей иллюзии помощник держит отгадчицу за руку, но это ничуть не обязательно; по крайней мере на тех представлениях «ясновидения», которые видел я, дело обходилось без всякого посредничества.
Нет надобности говорить о том, что эти представления «ясновидения» кажутся зрителям большой загадкой, причем мысль все время колеблется между двух возможностей: либо это фокус, либо дело идет о явлении, представляющем до сих пор еще не разрешенную научную загадку.
Как бы то ни было, вышеуказанные явления оставались загадкой не только для широкой публики, но, по-видимому, и для науки.
Сразу скажу, что мои высказывания не касаются господина Мессинга, поскольку опыты, поставленные с его позволения, были, на мой взгляд, чистыми, то есть безо всякого намека на жульничество.
ПЬЕРОН: Опыты проводились множество раз — Брауном, Бишопом, Кернси, Подмором, Цельнером, Фере, Рише, Бутлеровым — список можно продолжать. Но основной проблемой исследований была и остается одна — исключительно редкие случаи достаточно сильно выраженных способностей у испытуемых.
До встречи с господином Мессингом наблюдал развитую склонность к телепатии у Софьи Штаркер — ровно двадцать лет назад. Умения этой девушки долго изучались докторами Котиком и Певницким.
БЕРГСОН: Иначе говоря, надежды господина Мессинга на некий прорыв в наших знаниях о телепатии не оправдались. Но я бы хотел несколько сместить акценты. Ведь господин Мессинг представил нам также несколько поразительных случаев того, что можно назвать предвидением. Вот тут я, извините, пас!
Можно себе представить, хоть и с трудом, что наш мозг является своего рода приемником и передатчиком, но как его маленькие серые клеточки умудряются узнавать будущее?!
Возможно ли это в принципе? Скажу как философ: чтобы ответить на эти вопросы, необходимо сперва понять, что есть время. Если человек действительно способен видеть то, что произойдет завтра или год спустя, как нам определить суть? Вычисляет ли пророк будущее событие, исходя из тех данных, которыми он располагает в настоящем, или каким-то, бестелесным образом переносится в грядущее? В этом случае смазывается вся картина мироздания! Получается, что будущее уже существует!
П Ь Е Р О Н: А меня, признаюсь, заинтересовали сами пророчества. Заинтересовали и запугали. Да-да, господа! Например, месье Мессинг уверяет, будто бы в Германии сменится власть и уже в следующем году там начнут преследовать евреев. И не просто преследовать, а целенаправленно уничтожать! Мессинг употребил одно слово… Вот, я записал: «Холокост»! Месье телепат утверждает, будто бы немцы соорудят особые концентрационные лагеря, куда станут сгонять евреев, чтобы истреблять их сотнями тысяч и миллионами!
БЛОНДЕЛЬ: Я, конечно, не в восторге от «бошей», но то, о чем заявляет месье Мессинг, слишком чудовищно. В конце концов, немецкая нация обладает весьма развитой культурой, слишком развитой, чтобы позволить себе те непотребства, которые якобы «узрел» наш прорицатель!
ЛЕВИ-БРЮЛЬ (вздыхая): Боюсь, что подобная дискуссия выходит за пределы нашей компетенции…
«Вена, 3 июня, среда вечером.
Любимая моя Марта,
Всю неделю радовался твоему письмецу, поскольку могу лишь мечтать о минутках уединения с любимой, которая прильнет к тебе — есть ли иное развлечение в жизни, исполненное такой же красоты и возвышенности?
Прости, что я цитирую самого себя, но мне приходят в голову мои давние мысли о Кармен: чернь наслаждается жизнью, а мы терпим лишения. Мы страдаем, чтобы сохранить нашу целостность, мы экономим на нашем здоровье, на нашей способности веселиться, мы стараемся возвыситься до чего-то такого, о чем сами не имеем понятия, — и эта привычка постоянного подавления естественных потребностей придает нам характер совершенства.
Любимая моя девочка, если тебе не нравится моя болтовня, сделай мне строгое внушение — возможно, я слишком распускаю язык и перо.
Все свободное время я использую для работы, и недавно мне представился редчайший случай проверить на практике мой новый метод.
Давний берлинский знакомый — Абель его фамилия, ты его, наверное, не знаешь. Так вот, он привел ко мне одного артиста, ставящего на сцене «психологические опыты». Вольфа Мессинга — он сам из Варшавы. Удивительный человек!
Он читает мысли и предсказывает будущее, но не это приводит в изумление, а иное — Мессинг на самом деле телепат и ясновидец.
Мои помощники все организовали с изощренностью инквизиторов, предусмотрели все скрытые «ловушки», которых не избежал бы самый прыткий мистификатор, однако господин Мессинг не прибегал ни к каким уверткам — он спокойно повторял за мной то, что я думал, называл слова, заранее записанные ассистентами, и делал мелкие предсказания, вроде того, какую карту из колоды мой помощник в другой комнате вытащит первой, а какую — третьей.
Признаюсь, любимая моя, что эти «фокусы» сильно впечатлили меня — пусть чернь из публики видит на выступлениях Мессинга забаву, пусть для бедноты «психологические опыты» кажутся увеселением. Я же увидел за ними чудовищную мощь нашего мозга, не разбуженную и непознанную, вселяющую ужас и восхищение одновременно.
Сам же Мессинг убежден, что сила его мозга — благодать Божья.
Хочется верить, что в будущем найдутся светлые головы, что изучат наш мозг и все его энергии, потенции и возможности. И мы познаем, наконец, самих себя, убедимся в собственном ничтожестве или — всемогуществе.
Странно писать такое, наблюдая протекающую жизнь сего мира, полную глупости, мелочности, нелепого коварства и вражды.
И все же в глубине души моей тлеет надежда на лучший выбор человечества. Надеюсь, что хоть правнуки наших правнуков устроят свою жизнь ко благу, как то подобает человеку разумному.
Спокойной ночи, сладкая моя, мое сокровище, твой Зигмунд».
«Вена, утро 4 июня.
Дорогой мой Макс![20]
С внешней стороны у меня почти ничего не происходит, но внутренняя жизнь содержит немало интересного — я переживаю вновь и вновь встречу, случившуюся накануне.
Коллега Абель из Берлина познакомил меня со своим давним подопечным, ныне выступающим на сцене менталистом. Зовут его Вольф Мессинг.
Более всего я был поражен не столько его способностью читать мои мысли, сколько тем, как Мессинг извлекал из потаенных человеческих глубин воспоминания и высшие психические образы. Это было именно то, чего мне так не хватало!
Некто со стороны сумел вытеснить из бедной памяти моей извращенные побуждения, фантазии и импульсы, словно зачитал главу из запретной книги!
Поистине, это было прекрасное дополнение к моему самоанализу: поскольку мне было известно в общих чертах целое, Мессинг поделился со мной недостающими частностями. И теперь мое знание, пускай еще отрывочное, сложилось, из неполной, несимметричной фигуры составляя гармоничный кристалл.
Менталист гордится своими способностями, но он и очень устает порой после их применения.
Я обещал выкроить два дня, чтобы заняться им вплотную — обучить владеть собой и держать в узде мозг с его неясными позывами.
Никогда у меня еще не было подобного ученика! Право, назвать Мессинга пациентом трудно — если уж кто-то из нас двоих болен, то скорее Зигмунд, чем Вольф.
Дыхательную практику и упражнения на расслабление Мессинг освоил играючи, а занятия медитацией он и без меня проводил, только что по-любительски, наобум, наблюдая за собой и примеряясь к себе.
За два дня мы прошли весь курс, и Мессинг уже на другой день благодарил меня — ему удавалось гораздо лучше восстанавливаться после концертов и приводить организм к равновесию. Что еще?
В Аусзее все хорошо. Я с жадностью ожидаю от тебя известий.
Сердечный привет всей семье.
Твой Зигм».
«Будучи сильно заинтересованными личностью известного телепата, который стал широко знаком нашей публике своими замечательными и достойными удивления выступлениями, мы решили посетить профессора и поделиться с читателями своими впечатлениями.
Профессор Мессинг принял нас в элегантной комнате отеля «Варшавский» и, посмотрев своими глубоко проникающими, умными глазами, сразу же догадался о цели нашего посещения.
Ввиду недостатка времени профессор согласился только дать ответы на поставленные нами вопросы.
— Не можете ли вы подробно объяснить, что такое телепатия?
— «Телепатия» — слово греческое: «теле» — далеко, «патос» — чувство, т. е. чувство далекого, ясновидение. Телепатия — для нас еще тайна. К телепатии относится также способность видеть события, места и людей, находящихся далеко от нас и недоступных нашему глазу.
— Что вы можете сказать о гипнотизме?
— Гипнотизм — это сонное состояние. Такое название принято также для обозначения магнетических явлений у животных. Успех экспериментов, показанных Гайденгейном, Гаркотом и другими, зависит от определенного состояния нервной системы.
— У каждого ли можно вызвать состояние гипноза?
— Нет. Легче всего это удается у людей с восприимчивой нервной системой, еще легче — у истериков. Такое же сонное состояние и теми же средствами можно вызвать у животных.
— А каковы средства усыпления?
— Это — однообразные впечатления, как, например, пристальное всматривание в блестящий предмет. Движения руки гипнотизера вызывают сонное состояние в определенной части центральных нервных органов. Затем следует частичная потеря способности владеть собой, и часто в состоянии сна наступают изменения в сфере движения, чувств и интеллекта. Первые приходят в состояние каталепсии, вторые — в состояние повышенной чувствительности (гиперестезии), которое объясняет нам такие явления, как улавливание стука часов на расстоянии, ощущение тепла, исходящего от руки гипнотизера на расстоянии полуметра. С научной точки зрения гипнотизм может быть полезен при изучении нервного механизма.
— Вреден ли гипнотизм?
— Вообще говоря, нет. Однако при таких экспериментах следует принимать известные меры предосторожности.
— Вы говорили, что телепат в состоянии каталепсии может предвидеть будущее. Так ли это?
— Я это знаю по собственному опыту. Выступая в Лодзи, я в таком состоянии предсказал за полгода до выборов, что профессор Мосьцицкий будет во второй раз избран президентом.
— Можно ли по манере письма определить характер и способности человека?
— В какой-то степени это возможно. Вы, наверное, удивляетесь, почему я обычно требую написания имени объекта. Это очень важно, так как свое имя человек пишет часто, не думая, бессознательно. А вот это самопроизвольное движение пером и дает представление о характере человека. Так же часто человек пишет свою фамилию. Но я не требую этого, так как не желаю быть заподозренным в каких бы то ни было махинациях…
— Скажите, можете ли вы указать счастливый номер лотерейного билета?
— Видите ли, само слово «лотерея» означает случайность… Скажу вам убежденно, что с помощью телепатии таких случайностей предсказать нельзя. Наоборот, укажите вы мне такого телепата, который выиграл бы в лотерее по выбранному им билету. Если бы я обладал этой сверхчеловеческой способностью, я давно уже был бы миллионером.
Профессор поднялся с места, очевидно, устав за день. Принимая это во внимание, мы задаем последний вопрос:
— Многие ли обладают способностью к телепатии?
— Должен сказать, что да! — уверенно отвечает профессор. — Так же как многие обладают другими способностями, о которых они не знают и которые обнаруживаются случайно. Эти способности надо развивать, кристаллизировать. Так же как человек, обладающий хорошим голосом, должен окончить консерваторию, чтобы стать профессиональным певцом, точно так же человек, одаренный ясновидением, должен окончить психологический институт.
— Возвращаясь к вопросу о предсказании будущего. Что случится в новом 38-м году?
Профессор раздраженно пожал плечами.
— Я уже устал говорить об этом! Кричу, но меня не слышат! Не хотят слышать. Что случится в 38? Да так, ничего особенного — Гитлер совершит аншлюс, то есть присоединит Австрию к Германии, а Франция с Англией трусливо промолчат. Еще через год начнется мировая война, и Гитлер захватит Польшу. И снова ни англичане, ни французы ничем не помогут полякам.
— Профессор, вы уверены в том, что сказали?
— Скоро вы во всем убедитесь сами! Но будет поздно. Прощайте, господа!».
Инспекция концентрационных лагерей СС «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» Отделение исследований оккультных наук
Берлин, Далем, Пюклерштрассе, 16. 11.09.1937
«Мой рейхсфюрер!
Спешу довести до вашего сведения важную информацию. Отделение исследований оккультных наук нашего Общества, занятое, помимо прочего, вопросами парапсихологии, еще два года тому назад взяло на заметку одного гражданина Польши, еврея-менталиста, Вольфа Мессинга.
Приходится признать, что данный представитель неполноценной расы обладает способностями, поражающими воображение.
В прошлом году начальник берлинской полиции Вольф-Генрих фон Хелльдорф,[22] обергруппенфюрер СС, пригласил Мессинга в столицу Рейха для приватной беседы.
Беседа состоялась за городом, на вилле Канариса[23], где глава Абвера попытался завербовать еврея-телепата. Мессинг, однако, отказался — и его беспрепятственно доставили обратно на вокзал и позволили выехать в Варшаву.
Вне всякого сомнения, Мессинг использовал свои выдающиеся способности, чтобы остаться в живых и на свободе.
Отделению исследований оккультных наук удалось собрать немало свидетельств того, что и как умел этот еврей, в том числе результаты многочисленных опытов, в которых он принимал участие.
Вольф Мессинг не способен к тому, чтобы вести враждебную деятельность против Германии, но может оказать содействие врагам Рейха. (И в этом его уникальные способности могут сыграть роковую роль — он уже неоднократно заявлял о наших планах в части расовой политики. Правда, особого резонанса его заявления не вызвали.)
Именно поэтому мы настроены однозначно: Мессинг должен или служить Германии, или быть изолирован для проведения всесторонних исследований с тем, чтобы его можно было в любой момент нейтрализовать.
По нашим данным, телепат снова собирается в Германию — в конце этого месяца или в начале октября он посетит Штутгарт, где будет выступать с «психологическими опытами».
Убедительно просим вашего разрешения на поимку Вольфа Мессинга для последующей передачи специалистам Общества.
Мы надеемся, что проведенные нами исследования будут способствовать росту мощи и славы Рейха.
Хайль Гитлер!
В. Вюрст, профессор[24]».
«Начал писать, как отчет, а получился целый рассказ. Оно и понятно — ту боль и тот страх, что пришлось пережить, забудешь не скоро.
Когда началась война, я находился в своем родном городе, Гуре-Кальварии. Мой отец прихворнул, и я решил немного погостить у него, помочь по дому. Мать моя скончалась уже давно, а отец так больше и не женился, жил один, хозяйство у него вела одна из соседок, вдова.
Как только я узнал, что Гитлер напал на Польшу, то понял, что медлить нельзя — даже обычных поляков фашисты не пожалуют, а уж евреям точно не жить. Поэтому у меня оставался единственный путь, путь спасения — надо было спешно уходить на восток, в Советский Союз, иначе гибель неминуема.
А я так и вовсе был приговорен — за мою голову немцы обещали 200 000 марок. Это из-за того, что я предрек Гитлеру поражение в войне с СССР.
Но если я был готов бросить все и уходить, то отцу было тяжело расставаться с насиженным местом, где он прожил всю жизнь.
Отец даже спорил со мной, доказывая, что немцев вот-вот остановят, а если это и не удастся полякам, то уж англичане с французами точно побьют Адольфа…
«Да герман и до Варшавы не дойдет! — уверял отец меня и себя. — У нас и танки, и самолеты, и бойцы бравые! Остановят германа, должны остановить!»
Но чем горячее он заклинал, тем для меня становилось яснее: пора уходить, иначе будет поздно. Нервничая от беспокойства и нетерпения, я уже подумывал, как бы увезти отца силком, даже нашел машину, что было сумасшедшим везением — ведь в Гуре такая сумятица началась, все грузились на телеги, на велосипеды, да просто взваливали тюки на плечо и шустро покидали дома. А тут — машина!
Убедив отца, что бежать надо срочно, сейчас, я облегченно вздохнул и побежал за машиной. Как оказалось, радовался я рано — у отца случился сердечный приступ. Видимо, переволновался старый.
Увозить отца с больным сердцем означало не довезти его до границы. И мы остались.
Отец, правда, ругался, требуя, чтобы я бросил его и уезжал один.
«Мой конец близок настолько, что до него можно дотянуться рукой, — говорил он. — Я уже не жилец на этом свете. А ты молод, Велвл, тебе жить да жить. Оставь меня и спасайся».
Но я же не настолько потерял совесть, чтобы бросить тяжело больного отца на погибель, а самому задавать стрекача.
Это было не по-людски.
А напряжение было страшное — война приближалась очень быстро. Гура не обезлюдела — много наших соседей оставались дома, не решаясь бросить хозяйство, думая переждать беду.
Грустным было то, что именно теперь, когда все рушилось вокруг, мы с отцом сблизились, как никогда раньше. В детстве, терпя побои и оскорбления, я не испытывал к отцу особой любви.
Разумеется, я почитал его, заботился, когда вырос, но горячих сыновних чувств во мне не было. А тут мы говорили и говорили…
Вернее, говорил в основном я, а отец лишь отвечал изредка — слаб был.
Три дня мы пробыли вместе, и я благодарен Всевышнему за эти дни, без них моя жизнь была бы бедной.
И вот настал самый горький, роковой час для Гуры — немецкие танки стали утюжить ее околицы.
Тут уж и до самых упертых дошло, что мира больше не будет, что наступает враг. Все разом подхватились и стали разбегаться кто куда, бросая пожитки, лишь бы себя уберечь.
И только мы с отцом задержались. А что было делать?
Машина, которую я давеча нашел, давно ушла, а отец, если и мог пройтись, то делал всего несколько шагов — плох он был.
Комнату мы, разумеется, покинули, переселились в погреб, решив пересидеть там самые страшные дни. Я полагал, что немцы продолжат наступление и уйдут дальше на восток, и вот тогда мы сможем покинуть наше укрытие.
Правда, я весьма смутно представлял себе, как же я стану передвигаться по оккупированной территории. Вся надежда была на силу моего внушения.
У нас с отцом было немного сбережений в золоте, хватило бы на лошадь с подводой. Правда, на крестьян мы походили мало — я длинноволос, отец носил пейсы, — но ради избавления острижемся. Волосы отрастают, если голова цела.
А коли остановят патрульные, скажем, что возвращаемся из Варшавы обратно домой, а дом наш — на востоке…
Я же — Вольф Мессинг, и мне хватит способностей, чтобы обрывок бумаги выдать за «аусвайсс».
Так что постов на дорогах я боялся не слишком — прорвемся. Обманем или стороной проедем. Вроде и отец на поправку пошел, выглядел он куда бодрее, чем раньше. Вот, думаю, скоро нам в путь-дорогу! Сперва я лошадь раздобуду и телегу, потом за отцом вернусь, и двинем.
Мечты, мечты…
Я не учел человеческой подлости или продажности, что одно и то же, и словно забыл о том, насколько мала Гура-Кальвария — большая деревня, где все друг друга знают. На второй день после оккупации к нам явился немецкий офицер в сопровождении четырех или пяти солдат. Они устроили обыск и быстро обнаружили наш схрон.
«Это есть дом Гирша Мессинга?» — спросил офицер с сильным акцентом.
«Да, пан офицер», — слабым голосом ответил отец.
«А ты — Вольф Мессинг?» — офицерский стек уткнулся мне в грудь.
«Я не Вольф, а его брат Берл», — сказал я, одновременно пытаясь прочесть мысли немца.
«Врешь, свинья!» — рявкнул офицер и ударил меня кулаком в лицо.
Удар был так силен, что я потерял сознание, а очнулся уже в тесной камере без окон. Судя по всему, я находился в каком-то подвале, совершенно пустом.
Я лежал на голом полу, нос мой был разбит, во рту недоставало зубов, спина и бока болели, но не потому, что отлежал — видимо, меня хорошенько отпинали, пока я валялся без сознания.
Самые первые мысли, пришедшие мне в голову, были о тех селянах, которые меня сдали немцам. Я думал, кому же это понадобилось? Или просто соседям угрожали оружием, и те выдали меня, спасаясь?
Потом пришло беспокойство за больного отца. Если и его схватили, то он долго не протянет — вряд ли гитлеровцы станут оказывать медпомощь еврею.
Усевшись спиною к стене, я сделал попытку сосредоточиться.
А когда достигаешь определенной концентрации, то и мысли легко читаются, и гипноз удается скорый и сильный. Обычно перед выступлением я провожу час или два, чтобы собраться внутренне, достичь нужного настроя.
В голове шумело, места ударов отдавались болью, но все же я настроился как надо и начал действовать — дожидаться было нечего, разве что расстрела.
Шатаясь, цепляясь за стену, я поднялся. Приблизившись к двери, прислушался и стал тарабанить да кричать, что хочу по нужде, терпежу нет.
Загрюкали шаги, и дверь распахнулась. Немецкий солдат появился на пороге и швырнул в меня ведром. Забавлялся, паразит.
Ну, я же не зря числюсь артистом…
Притворившись, будто ведро сильно ушибло меня, я упал на пол и застонал. Солдат расплылся в улыбке, наслаждаясь моими стонами. Психика его была проста, а душа — плоская, как блюдечко.
Все еще издавая стоны, я внушил ему, чтобы он вошел в камеру и отдал мне ключи. Немец подчинился.
Забрав ключи, я встал в углу и приказал немцу позвать сюда своих «камрадов».
«Сюда! Скорее! — заорал он во всю глотку. — Камера пуста! Заключенный бежал!»
Прибежало еще трое. По-прежнему стоя в углу, я внушил им, что они должны сесть на пол и ждать своего командира. Они и сели.
Прихрамывая, я покинул камеру, закрыл дверь, запер ее и ушел. Только выбравшись из подвала, я догадался, что нахожусь в здании ратуши. Видимо, здесь разместился немецкий штаб и гестапо.
Чтобы выйти на улицу, мне надо было преодолеть три поста охраны. Миновал благополучно — немцы просто не видели меня.
Не спеша, чтобы не привлекать к себе внимания, я двинулся прочь, по дороге завернув в разграбленный магазин готового платья.
Переодевшись в рабочее, более пригодное для долгого пути, я прокрался к нашему дому. Он был пуст.
Наверное, не меньше часа я просидел в кустах, пока не убедился, что засада меня не ждет, и пробрался в дом.
Внутри все было разгромлено — мебель повалена и расколочена, подушки выпотрошены, все перевернуто, растоптано, испоганено.
Обычный послед мародеров.
Мой тайничок, однако, оказался немцам не по зубам, до него они не добрались. Забрав бриллиантовую булавку для галстука, пару перстней, запонки и несколько золотых монет, я подкрепился тем, что не осквернили гитлеровцы, и пробрался к соседке.
Она рассказала, что видела, как немцы увозили отца. Он не мог идти, солдаты несли его, взяв за руки и ноги, и зашвырнули в машину. Мне очень хотелось найти отца, но я не представлял, где он мог быть, а рисковать, оставаясь в городе, где меня все знали, я не мог.
С тяжелым сердцем я покинул родной город. Интуиция повела меня на юг, вдоль реки[25]. Я шел всю ночь и до того устал, что под утро заснул в каком-то стогу. Не сказать, что выспался, но несколько часов отдыха взбодрили меня.
И я отправился дальше.
Перешел через реку, спрятался в роще. Переждал, пока мимо по дороге не проследует несколько танков и грузовики, битком набитые немцами — фашисты весело горланили свои варварские песни, подыгрывая себе на губных гармошках.
Петляя, кружа, порой срываясь на бег, я вышел к Гарволину[26]. Нанял подводу, доехал на ней до Лукова[27], дальше опять «ножками», как говорит младший сынок Берла.
Места, через которые я пробирался, пустынными не назовешь. Не слишком часто, но я сталкивался-таки с местными. Одни, как и я, спешили покинуть Польшу, другие оставались, надеясь ужиться с новой властью.
И тем, и другим я внушал, чтобы они меня забыли.
В Лукове я наткнулся на труп немолодого поляка, не застреленного, а убитого по-воровски, кистенем по голове. Карманы его были вывернуты, деньги исчезли, зато рядом валялись документы на имя Казимира Новака. С ними мне стало немного спокойнее. Я превратился в одного из нескольких миллионов поляков, затерялся в колоссальной толпе.
Я шел по следам немцев, словно догоняя арьергард вермахта. С одной стороны, это облегчало мое продвижение, потому что немцы еще не успели толком установить свои порядки, они больше занимались решением квартирьерских задач, а я пользовался недолгой неразберихой. С другой стороны, хватало патрулей, на мотоциклах раскатывала фельджандармерия, и любому «зольдату» могло прийти в голову проверить мои документы. В любую минуту я ждал резкого окрика: «Halt!»[28]
Спасали мои способности и мой мирный, не вызывающий никаких подозрений вид. Меня несколько раз обыскивали, не находили ничего опаснее прихваченного из дома складного ножика и отпускали. Помогало и то, что всем немцам, встречавшимся на моем пути, я сразу же начинал внушать: «Это мирный человек. Он не представляет никакой опасности. Пусть идет себе дальше».
Выбравшись на границу, я столкнулся с весьма сложной задачей: где найти лодку, чтобы переплыть через реку?[29]
В чем в чем, а в этом мои способности помочь не могли.
Ползком добравшись до берега, я увидел вдалеке постового, который внимательно осматривал реку и прибрежные заросли в бинокль. Рядом, скрытый за мешками с песком, выглядывал дырчатый ствол пулемета.
Как внушить дозорному, чтобы он отвернулся и не смотрел на реку хотя бы минут пятнадцать? Он находился слишком далеко от меня, да и толку от внушения, когда тут этих постов десятки.
Всем глаза не отведешь.
Лишь к вечеру мне удалось найти лодочника, согласившегося переправить меня на тот берег.
Накануне немцы расстреляли две лодки, и мой проводник не хотел, чтобы его посудина стала третьей в списке. Из осторожности мы отправились в путь перед самым рассветом.
«Это лучшее время, — сказал лодочник. — Всех клонит в сон».
Его расчет был верным. Мы бесшумно переплыли реку и причалили к советскому берегу. Я не успел сделать и двадцати шагов по земле моей новой родины, как услышал грозный окрик: «Стоять!»
С огромной радостью — спасен! спасен! спасен! — я поднял вверх руки и громко сказал фразу, которой научил меня один аптекарь в Ольшыне[30]: «Не стреляйте, товарищи, я свой!»
О, как же мне было приятно услышать русское «Стоять!» вместо немецкого «Хальт!». Только тот, кто испытал все превратности войны, в состоянии понять глубину моей радости.
Так началась моя жизнь на второй родине — в Советском Союзе…»
«Известный иллюзионист-телепат Вольф Мессинг любезно согласился ответить на несколько вопросов.
— Скажите, пожалуйста, что вас больше всего поразило в Советском Союзе?
— Другой строй. Мне сорок лет, я много где побывал, но повсюду видел одно и то же, что во Франции, что в Бразилии. Мелкие лавочники или полицейские совершенно одинаковы, только что говорят на разных языках. У вас же все иное — иные люди, иные отношения между ними, и даже то, что вы обращаетесь друг к другу со словом «товарищ», поражает. Разумеется, я еще не скоро привыкну к советской действительности.
— А вы хорошо говорите по-русски.
— Вы мне льстите! Немного я знал — польский похож на русский, а еще в Варшаве я купил русско-польский словарь и несколько романов на вашем языке. И учил — открывал книгу и читал слово за словом. Если не понимал, что означает то или иное выражение, то искал в словаре. Бывало, что и словарь читал, как книгу.
Память у меня хорошая. Само собой, брать уроки было бы куда лучше, но — увы.
— Ваши первые впечатления? Что вам запомнилось после того, как пересекли границу СССР?
— Прежде всего, я испытал радость и облегчение.
Меня допросили, как водится, отвели в баню, накормили и оставили отдыхать в каком-то двухэтажном здании, больше всего похожем на бывшую казарму. Там было еще человек сто беженцев из Польши — евреев, коммунистов, цыган, — именно тех, кого фашисты целенаправленно уничтожают. У входа стоял часовой — мало ли, вдруг среди перебежчиков скрывается агент немецкой разведки? Такое вполне могло случиться. Кормили нас хорошо, обращались вежливо.
Помнится, я сильно огорчался, что не прихватил с собой даже афиши, не говоря уже о всяких договорах и прочих документах.
— А вы опасались того, что о вас не знают в Советском Союзе?
— Да! Но я зря беспокоился — знали, и хорошо! Правда, мне устроили испытания, и я, если можно так выразиться, сдал экзамен. Мне в помощь дали переводчика, Томека Войцеховского, бывшего учителя из Белостока. Вместе с ним мы покинули Брест, приехали на аэродром, откуда вылетели в Минск.
— Как вам Минск?
— Красивый, опрятный город. Опять-таки весьма для меня непривычный. Улицы Бреста я почти не видел, а вот минские разглядел хорошо. Ни в Европе, ни в Америке таких нет — отсутствует реклама, вывески скромные, совсем другие витрины, повсюду портреты Сталина и Ленина, красные флаги. И люди одеты иначе, и машины иные.
— А было ли что-то такое, не обрадовавшее, а расстроившее вас?
— Я до сих пор расстроен тем, что не знаю, где сейчас мои родные. Ничего хорошего от немцев я не жду.
— Вы намерены по-прежнему выступать?
— Безусловно. Выступления на сцене — это то, что я умею лучше всего, а в моем возрасте сложно менять профессию.
— Мне не терпится задать вопрос о чтении мыслей. Вот, скажите, может ли человек скрыть от вас свои мысли?
— А это смотря, какой человек. Если у него крепкая воля, то мне не всегда удается, как я это называю, взять мысль. Хотя, если человек испытывает некое сильное чувство — любовь, обиду, страх, — то это обязательно улавливается. И уже «потянув» за эмоцию, как за ниточку, можно докопаться до всех мыслей.
— До всех?
— А вы думаете, что в определенный момент времени ваш мозг занят одной-единственной мыслью? Уверяю вас, это не так.
Любой человек, как правило, думает сразу о нескольких вещах: о дочери, о жене, о незаконченном ремонте на кухне, размышляет о карьере и ругает начальство, прикидывает, сколько у него денег осталось до получки, вспоминает вчерашнюю ссору с соседом… Перестает думать о жене, зато на память ему приходит хорошенькая знакомая, и вот уже она занимает все мысли, а супруга отходит на задний план, но тут же возникает чувство вины.
Разумеется, выступая со сцены, я не открою все мысли человека. Коли уж я прошу его загадать слово, то и возьму лишь эту мысль, а прочие пусть останутся скрытыми.
— Еще такой вопрос… Совсем недавно я услышал уверения одного ученого (не буду называть фамилию) о том, что вы вовсе не читаете мысли, а угадываете их, наблюдая за выражением лица, движением глаз, мимикой.
— О, это весьма давнее «разоблачение». Еще профессор Абель, которому я очень благодарен за помощь и поддержку, доказывал мне то же самое. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что энергия мозга способна вырабатывать некую неизвестную субстанцию или поле, вот и сводил мои способности к уже известным сущностям. Я с ним не спорил.
Понимаете. Вот, представьте — я стою на сцене. Свет в зале пригашен, зато на меня направлены огни рампы и прожекторов.
И вот я, со света в полумрак, с моей-то близорукостью, разглядываю лицо человека в десятом ряду…
Да там не то что мимику, самого лица не рассмотришь! Со сцены они кажутся бледными пятнами. Чтобы увидеть лицо мужчины или женщины, сидящих в первом ряду, я должен подойти к краю сцены, да и то.
Не знаю, может быть, вы, с молодыми и зоркими глазами способны углядеть в этом случае направление взгляда мельком или то, как вздрогнула губа, а мне это не дано.
— А не открылись ли у вас новые способности после приезда в СССР? Шучу, конечно.
— Кроме шуток! Действительно, проявилось нечто новое, чего раньше не было — я стал четко различать психосущность человека. Вот подходит ко мне кто-либо, чьи мысли пока мною не берутся, а я уже ощущаю, что это за человек — болен он или здоров, нормален или психика его искривлена, упрям он или доверчив, несет ли в себе опасность, или по природе добр…
— Иначе говоря, вы с ходу можете написать на человека характеристику! А заодно и амбулаторную карту. А скажите. Каков тогда я?
— Вы? Вы интеллигент, склонный к рефлексии, мягкий по натуре, но не бесхарактерный — стержень в вас есть. Вам бывает трудно вжиться в профессию репортера, где требуется напористость, пронырливость, порой даже наглость, но вы справляетесь с собой. Хм. Знаете, в момент ожесточения вы способны и на жестокость, на безжалостность. Хотя потом будете страдать и переживать. Продолжить?
— Нет, нет, достаточно! Большое спасибо, что ответили на наши вопросы!
— Вам спасибо».
«Перебежчика, называвшего себя Вольфом Мессингом, я узнал сразу по имевшимся фотографиям, но решил проверить, не подсунула ли нам немецкая разведка двойника.
«Вы тот самый Вольф Мессинг?» — спросил я по-польски.
«Да, тот самый», — ответил перебежчик.
«Можете доказать?»
«Могу».
Доказательством идентичности послужило бы чтение моих мыслей. Я пытался их скрыть, хотя и не верил в подобный цирк. Мое дело было всего лишь показать человека, выдававшего себя за В. Мессинга, лейтенанту Войцеховскому[33].
Перебежчик и говорит: «Скажите тому, кто наблюдает за нами, что он может войти и рассмотреть меня получше. Лишний человек нам не помешает. А еще лучше пригласить человек десять. Чем больше свидетелей, тем лучше».
Тогда лейтенант Войцеховский вошел и сказал: «Да, это Вольф Мессинг, товарищ капитан. Пан Мессинг, я бывал на ваших выступлениях в Варшаве. Моя фамилия Войцеховский. Я переводчик».
После этого мы с товарищем лейтенантом устроили проверку. Тов. Войцеховский написал задание: «Открыть верхний ящик стола и достать из него устав в красной обложке» и передал бумажку мне. Я прочитал написанное про себя, и гр. Мессинг действительно открыл верхний ящик, доставая устав.
Затем тов. Войцеховский написал адрес управления, и я снова прочитал его (написано было по-польски). Гр. Мессинг в точности повторил написанное. Причем тов. лейтенант допустил ошибку, пропустив букву «з» в названии ул. Дзержинского, а перебежчик именно так и сказал.
Результаты испытания убедили нас, что перебежчик действительно является Вольфом Григорьевичем Мессингом. После чего я выписал нужные документы, и лейтенант Войцеховский, сопровождающий В. Мессинга, отбыл в Минск, в распоряжение УВПИ НКВД БССР».
«Мы прилетели в Минск. Я думал, что теперь, после проверки моих способностей, меня поселят в гостинице, но привезли в какой-то небольшой двухэтажный дом, огороженный высоким забором с колючей проволокой. Возле ворот дежурили двое часовых. Войцеховский познакомил меня с пожилой женщиной по имени Мария и уехал, сказав, что заедет за мной завтра с утра.
Мария отвела меня в мою комнату на втором этаже, показала, где что находится, и сказала, что я могу выходить на прогулку во двор, но за ворота меня не выпустят. Она хорошо говорила по-польски, но в речи ее присутствовал акцент.
Признаться, меня немного расстроило то, что меня держат под охраной, пусть и весьма деликатной. «Значит, мне не доверяют», — подумал я.
В шкафу, который стоял в моей комнате, я нашел все необходимое из одежды и новые ботинки. Все было идеально подобрано по размеру. Я очень обрадовался, потому что моя одежда, взятая из магазина в Гуре, изрядно обтрепалась за время путешествия, а я привык выглядеть аккуратно.
В доме не было других жильцов, кроме меня. Я провел там пять дней, не считая дня приезда. На следующий день мы с Войцеховским поехали в Управление НКВД. По дороге у меня была возможность осмотреть Минск. «Это теперь мой дом», — подумал я, глядя в окно. Затем я подумал о родных — где они, что с ними, жив ли отец? Очень хотелось надеяться на лучшее, на то, что я еще смогу когда-нибудь увидеть родных. «Надежда — это еврейское счастье», — говорили у нас в Гуре.
В Управлении НКВД я приготовился к очередной демонстрации моих способностей, но ошибся. Весь день разные люди в разных кабинетах задавали мне практически одни и те же вопросы, касавшиеся моей биографии. Несомненно, это была проверка — спрашивать об одном и том же и сравнивать ответы.
Иногда я пытался отвечать на вопросы по-русски, Войцеховский, если было надо, поправлял меня. Последним в тот день со мной встретился нарком Цанава[35]. Встреча наша была короткой. Цанаве хотелось посмотреть на меня, прежде чем докладывать в Москву.
Отношение ко мне с его стороны было неприязненным, хотя он и старался этого не показывать.
Мне не составило труда за время нашей беседы разобраться в причинах. В первую очередь Цанава был антисемитом. Кроме того, он опасался неприятных для себя последствий. Ему хотелось угодить своему начальнику Лаврентию Берия (самого Цанаву тоже звали Лаврентием), но он не понимал, какое мнение обо мне придется Берия по душе.
Назвать меня шарлатаном? Или признать, что я на самом деле обладаю способностями к телепатии? «Лучше было бы расстрелять тебя по-тихому», — думал Цанава, разглядывая меня. Я порадовался, что моя судьба не зависит от этого неприятного, жестокого человека.
Внешность у Цанавы тоже была неприятной — колючие глаза, взгляд исподлобья, чванливо выпяченная губа. Внешность человека не всегда соответствует его характеру. Так, например, мой брат Берл был далеко не красавцем, но у него была добрая душа. А граф фон Хелльдорф излучал обаяние, но при этом был негодяем из негодяев.
«Мы еще с вами увидимся», — сказал Цанава на прощание. При этом он искренне желал никогда больше меня не видеть…»
«Во-первых, сразу хочу поправить вашего офицера в том, что касается моего участия в проверке беженцев и перебежчиков, доставленных из Бреста, Августова и Гродно. Вовсе я не вызвался добровольно помочь «компетентным органам», поскольку и сам пока являюсь беженцем, человеком без документов и определенного места жительства, не привыкшим к реалиям жизни в СССР.
Разумеется, это вовсе не значит, что я отказываюсь помочь советской власти. Напротив, я готов оказать всяческую помощь и поддержку своими скромными силами.
Устроить, если можно так выразиться, ментальную проверку беженцев предложил лейтенант Войцеховский. Я, конечно, согласился.
Безусловно, никакими утвержденными методиками я не пользовался, ибо таковых не существует. Моя задача заключалась в том, чтобы прослушать мысли беженцев и определить степень их враждебности к СССР. То есть рядовой беженец, как правило, рад тому, что оказался в Советском Союзе, поскольку тем самым уберегся от преследований и возможной гибели. Конечно же, людей беспокоит содержание, питание, будущее трудоустройство, языковая проблема, но это как раз нормально.
Однако, как показывает практика того же НКВД, в среде беженцев оказываются и агенты Абвера, и диверсанты. Мои скромные способности не позволили бы определить, кто есть кто, но я бы смог выявить подозрительных субъектов, а уже следователи докончат начатое мною.
Проверку обставили, как опрос перед обедом: беженцы, продвигаясь в очереди в столовую, отвечали на несколько вопросов дежурного, задерживаясь у его столика буквально на несколько секунд. Этого времени мне вполне хватало, чтобы понять, о чем думает человек и что он скрывает.
Тревогу и страх испытывало большинство, однако у троих человек эти понятные эмоции были выражены резче и четче — я бы сказал, что эта троица боялась разоблачения.
Хотя, надо признать, они умело скрывали свои чувства и обладали существенной закалкой. Представились они как Мачей Колодзейский, Казимеж Пестшиньский и Энджей Дуда[37].
Чтобы легче было понять, почему именно этих людей я выделил из толпы, расскажу немного о ходе проверки.
Беженец, который проходил перед Энджеем Дудой (звали его, по-моему, Влодзимеж), размышлял о том, где ему взять свежего молока для дочери, а вот Энджей постоянно повторял про себя имя своего командира, настраивая себя на «выполнение задания». Мелькали воспоминания о разведшколе, о «куче рейхсмарок», о фольварке на завоеванных землях…
В общем, лично у меня не оставалось ни малейших сомнений в том, что Дуда никакой не беженец, а шпион-диверсант, хоть и начинающий.
Казимеж Пестшиньский отличался, прежде всего, лютой ненавистью ко всему советскому. Он просительно, угодливо даже улыбался, кланялся, но мысли его были тяжелы, как свинец — этот человек был готов убивать направо и налево.
Сперва я решил, что он один из тех, кого советская власть лишила капиталов или «родового гнезда», но нет. Казимеж всегда занимал невысокие места в обществе и польской армии — был он из крестьян, а служил в звании капрала.
При этом было заметно, как сознание Пестшиньского справляется с совестью — ведь Польша была завоевана Германией, а Казимеж, получается, верно служит немцам. Но этот человек постоянно убеждал себя, что «герман» наведет порядок, что «герман» оценит его верность, и так далее.
Что же касается Мачея Колодзейского, то им оказался чистокровный немец по имени Дитрих Цимссен. Польский он знал на «четыре с плюсом» — акцент был заметен.
Этот человек был спокойнее описанной парочки и гораздо опаснее их — опытный разведчик. Однако для меня его секреты не существовали, и лишь самому Цимссену казалось, что его голова — надежный сейф. Я «открыл» его без ключа.
После проверки я обо всем доложил лейтенанту Войцеховскому, а он уже передал дальше. Что с выявленными мною врагами СССР случилось дальше, я не знаю — их арестовали в тот же день и куда-то увезли».
«Для служебного пользования
1. Утвердить штатное расписание рабочей группы, откомандированных в центральный аппарат Управления по делам интернированных и военнопленных из АН СССР и Главнауки Нарком-просвещения в кол-ве 16 чел.
В дальнейшем группу именовать «Пророк».
2. Руководителем группы назначить Орбели Леона Абгаровича. Предоставить ему право самостоятельно подбирать и представлять к назначению в штат в рамках установленных лимитов любых специалистов, необходимых для работы.
Собственный персонал группы тов. Орбели может назначать самостоятельно внутренними приказами.
3. В распоряжение группы выделить один автомобиль из гаража НКВД и спец/дачу в п. Ратомка Минского р-на.
4. Закрепить к группе уполномоченного тов. Войцеховского Томаша Исаковича.
5. Прикомандированных ученых содержать под присягой в штатах специального аппарата НКВД с ежедневным содержанием.
6. Финотделу центрального аппарата произвести все необходимые расчеты для закупки инвентаря, спец. оборудования, литературы, в т. ч. по командировкам по прямому представлению тов. Орбели.
Нарком внутренних дел БССР Цанава»
«Л. А. ОРБЕЛИ: Товарищи! Мы собрались здесь, чтобы выполнить важное поручение партии — подвергнуть всевозможным испытаниям присутствующего здесь Вольфа Григорьевича Мессинга, бежавшего в СССР от преследований немецких фашистов. Товарищи! Вы все могли ознакомиться с результатами многочисленных проверок, которые устраивали товарищу Мессингу в Австрии, Польше, Германии и Франции. Если верить писаному, то факты впечатляют. Однако долг советского ученого состоит в том, чтобы, пользуясь достижениями буржуазной науки, создавать свою собственную, новую и передовую. Поэтому я предлагаю начать… Вы что-то хотите добавить, тов. Мясищев?
МЯСИЩЕВ: Мне бы хотелось предостеречь некоторых коллег от огульного отрицания телепатии и прочих психологических «чудес». Перед началом нашего… мероприятия, скажем так, я слышал немало насмешливых комментариев. Между тем, даже мой учитель, Владимир Михайлович Бехтерев, не отрицал подобных феноменов. Он лишь призывал к изучению всех возможностей человеческого мозга. Поэтому… Будем серьезнее!
ОРБЕЛИ: Справедливое замечание. Приступим. Товарищ Войцеховский, вы будете переводить?
ВОЙЦЕХОВСКИЙ: Да, Вольф Григорьевич еще плоховато говорит по-русски.
ОРБЕЛИ: Товарищ Шевалев, вам слово.
ШЕВАЛЕВ: Товарищ… Мессинг. Скажите, вы действительно читаете человеческие мысли?
МЕССИНГ: Да, но это не собственно чтение, как таковое. Никаких букв и слов я не вижу, воспринимается звучание, часто крайне запутанное, перебиваемое мыслеобразами — как бы картинками. Правда, именно мыслеобразы помогают мне понять, о чем думает человек, языка которого я не понимаю. Например, португалец или даже японец. Образы, которые возникают в человеческом мозгу, интернациональны и не зависят от языковых барьеров.
Разумеется, нужно немало времени, чтобы освоить этот, если можно так выразиться, универсальный язык. Думаю, лично мне потребовалось не менее пяти-шести лет, чтобы понять ход мысли, явленной в мыслеформах.
Трудность здесь в том, что мыслеформы не сменяют друг друга строго по порядку, как кадры кинопленки. Образы часто «скачут», выпадая из сознания, сменяются другими, появляются снова, трансформируются под влиянием эмоций, и так далее.
МЯСИЩЕВ: Могу я поставить небольшой опыт?
МЕССИНГ: Да, конечно.
Первый опыт был прост: В. Мессингу давали задания из списка — «взять ручку у мужчины, сидящего с краю во втором ряду» или дать ответ на арифметический пример.
Затем опыты резко усложнились — В. Мясищев организовал двенадцать профессоров из Ленинграда, которые одновременно давали задания В. Мессингу. Затем В. Мясищев разбил свою «команду» на пары — один человек из двойки давал задания, а другой мешал, пытаясь внушить испытуемому, что выполнять поставленные задачи нельзя.
Тем не менее В. Мессинг преуспел, выполнил все задания, не сбившись, и даже установил, кто какое задание ему давал, а кто сбивал противоречиями.
Затем В. Мясищев изменил тактику: стал отдавать сложные задания, состоявшие из десяти-пятнадцати действий.
Например, «подойти к женщине, которая сидит в третьем ряду между полковником и брюнетом, попросить у нее красный карандаш, который нужно передать тому мужчине в седьмом ряду, у которого немного ослаблен узел галстука».
Григорий Исаакович Гутман, известный гипнотизер, пытался вместе с напарником, Павлом Игнатьевичем Булем, загипнотизировать В. Мессинга, но данный опыт не удался».
«Тов. Войцеховский! Я вовсе не забыл ваши наставления — не вступать в контакты с местными жителями, но я же не виноват, что они сами нашли меня и попросили о помощи!
Ну, как я мог отказать? Или я должен был объяснить, что представители советской власти запретили мне эту самую помощь оказывать?
Это была женщина, еще довольно молодая, лет тридцати пяти. Как она нашла меня, я не знаю. Видимо, какой-то слух все-таки прошел, а пани оказалась довольно изворотлива.
Она показала мне шрам на голове, прикрытый прядкой волос, и рассказала печальную историю. Год назад она потеряла память.
Очнулась от холода, в снегу, голова в крови. Ни сумочки, ни документов. И она ничегошеньки не помнила.
Кое-как добравшись до ближайшей больницы, женщина узнала, что находится в Минске, но как тут оказалась, откуда приехала или же она местная, не имела ни малейшего понятия. Даже имя свое забыла.
В больнице она провалялась больше месяца — подхватила воспаление легких. Выкарабкалась.
С помощью врачей и медсестер восстановила многое.
Помогая сыну сестры-хозяйки делать уроки, продемонстрировала отличное знание математики и физики, а некий дядя Паша, шофер в больнице, с изумлением рассказывал, что Оля прекрасно разбирается в моторах.
Ольга — такое имя выбрала себе сама женщина.
Когда главврач заинтересовался и попросил Ольгу сделать какой-то сложный расчет, она справилась с заданием.
Таким образом, можно было смело утверждать, что женщина работала инженером в КБ или на заводе.
Это всех в больнице радовало — стало быть, выйдя «на волю», Ольга могла легко найти себе работу.
Но где же она работала раньше? Откуда она? И кто?
Жизнь, можно сказать, налаживалась, но Ольгой все чаще стали одолевать приступы тоски. Придя ко мне, она предположила их причину — по наблюдениям врачей, Ольга рожала.
Следовательно, где-то мог остаться ее ребенок, о котором она просто не помнила.
Это сильно мучило ее, вот Ольга и попросила меня помочь.
Честно говоря, задачка была не из простых. Нет, Олины мысли я читал свободно, она меня не обманывала — сильнейшая тоска была ощутима. Можно сказать, женщина находилась на грани отчаяния.
Сначала я успокоил ее, погрузив в гипнотический сон, и внушил ей истинную правду — она нисколько не виновата в том, что «забыла свое дитя». Если уж и возлагать вину на кого-то, то на того лиходея, что, по-видимому, ограбил ее год тому назад и едва не убил.
Мысли Ольги тем проще было читать, что каких-то глубинных смысловых слоев, связанных с воспоминаниями, у нее не было, как у маленького ребенка, до поры лишенного прошлого.
Тогда я попытался под гипнозом вернуть сознание женщины в тот самый зимний день, когда ее оглушили на окраине Минска.
Ольга вновь испытала боль и страх, в ее памяти всплывали очень яркие картинки зимнего вечера, заснеженной улицы с редкими фонарями, но ничего, что происходило ранее, она не упомнила — дальше был провал в какую-то цветущую пустоту.
Разбудив женщину, я сказал ей, что пока ничего не узнал, но положение улучшилось. Она ушла окрыленной, а я, поругивая себя за «благую ложь», отпросился у сержанта Дзюбы.
Кстати, не ругайте его — он отпустил меня с рядовым Малеевым. Мне это было только на руку — зная, где именно очнулась Ольга, я отправился на «место преступления».
Тут надо добавить, что милиция определила со слов потерпевшей это самое место, там же обнаружили и капли крови, и следы, которые оставила в снегу Ольга, выползая к забору — только так, цепляясь за рейки, она и смогла подняться на ноги.
Это был перекресток Профсоюзной и Робеспьера. Туда я и отправился.
И каково же было мое удивление, когда я не узнал то самое место! Я отлично помнил яркие мыслеобразы, что засели в мозгу Ольги: там, где ее ограбили, не было ни тех домов, ни скверика напротив, что имели место на Профсоюзной и рядом с нею!
Тогда я, как мог подробно, описал Малееву истинное место преступления, где наличествовали приземистые здания с огромными темными окнами, плохо освещенная лестница на виадук и какие-то ларьки.
Малеев с ходу распознал описанное и повел меня к железнодорожному вокзалу, где велась стройка, и к переходному мосту через пути. По ту сторону показались здания депо и те самые ларьки.
Пооглядывавшись, я с трудом, но нашел-таки настоящее место, где Ольга встретилась с уголовным элементом — за крайним киоском, там еще стоял высокий крашеный забор. В этом-то закутке все и произошло.
Получалось, что отсюда Ольгу увезли и бросили на окраине, сочтя мертвой. Вопрос: а зачем?
Ну, ограбили, бросили и ушли. К чему такие предосторожности?
Может, сами грабители обитали поблизости и боялись, что их найдут?
У меня тогда мелькнула мысль: а не пройтись ли по ближайшим домам, не «прощупать» ли местных жителей? Вдруг да встречу тот самый разбойный люд?
Но тогда же у меня появилась и другая идея — привезти сюда Ольгу. Быть может, оказавшись здесь, она хоть что-то вспомнит?
Так мы и поступили, хоть Малеев и ворчал.
Ольга начала сильно волноваться, уже проходя по виадуку, а потом, оказавшись у ларьков, вскрикнула.
Быстро усадив ее на лавочку, я приказал женщине заснуть.
Сильнейшие переживания сделали свое дело — я ясно увидел одутловатое, плохо выбритое лицо того самого уголовника.
В уголку рта у него была зажата папироса, на голове — ушанка. Из-за того, что шапка была надета набекрень, открывалось левое ухо, изуродованное ножом или зубами зверя. Такое впечатление, что его отчекрыжили наполовину.
Мы немедля отправились к участковому (Малеев уже не ворчал, ему самому стало интересно). Участковый, пожилой усатый дядька, долго меня переспрашивал, уточняя внешность грабителя.
Когда же я упомянул полуоторванное ухо, он воскликнул: «Да что ж вы сразу не сказали? Это ж Корноухий!»
Вызвав еще одного милиционера, он отправился на улицу Вокзальную, что как раз пролегала рядом с депо. Там стояли длинные кирпичные бараки, в одном из которых и проживал Корноухий.
Как рассказал по дороге участковый, Корноухий отсидел десять лет за темные дела и вышел на свободу прошлым летом, проживает дома у матери. Если уж он опять взялся за старое, то срок ему грозит немалый.
В тесной квартирке, где жил Корноухий, мы застали троих — сгорбленную старую женщину, вязавшую у окна, самого уголовника и еще одного типа, очень худого, в застиранном френче и с пенсне на хрящеватом носу.
Как только Ольга увидела этого худого, так сразу же и потеряла сознание. Худой мужчина тоже находился на грани обморока — вскочил, побледнел, плюхнулся обратно, вытаращил глаза…
Мать-старушка ни на секунду не оторвалась от своего занятия, хотя милиционеры боролись с жилистым Корноухим, роняя посуду, и не сразу скрутили его.
Ольга еще не пришла в себя, а для меня все уже разъяснилось: худой был первым ее мужем, с которым она развелась (Николай сильно пил). Встретив другого, она вышла замуж, родила сына.
И звали ее Натальей.
Когда Наталью, работавшую на военном заводе в Горьком, послали в командировку в Минск, ее случайно встретил Николай — и воспылал местью. Подговорив своего дружка, Митьку Корноухого, они подкараулили женщину, ограбили и чуть было не убили.
Надо признаться, Николай рыдал и бился в истерике, каясь, однако закон был суров — его увели вместе с Корноухим как сообщника.
Первыми словами «Ольги», когда она очнулась, было: «Меня зовут Наталья!»
Я сказал, что уже знаю об этом, и спросил с улыбкой, помнит ли она некоего Ванюшку? Наталья тотчас же залилась слезами, лепеча: «Сыночек! Сыночек!»
Дальше все было просто. Позвонили в Горький, сообщили о Наталье, а два дня спустя в Минск примчался ее муж вместе с пятилетним Ваней. Плакали все, даже я, хотя вроде бы должен был закалиться от людских невзгод.
Надеюсь, тов. Войцеховский, что вы не настолько закалены, чтобы не понять тех причин, что побудили меня нарушить ваши предписания.
В. Мессинг».
ОРБЕЛИ: Что вы скажете об Эрике Гануссене?[38] МЕССИНГ: Лично с ним я не знаком, но оценить могу. Задатки у Гануссена несомненно имеются, но он слишком увлекается трюками и показухой, для него главное — заработать деньги, славу, обрасти полезными связями. Он губит свои способности, увлекаясь оккультизмом, астрологией, то есть потакая площадным интересам публики. Гануссен разбогател, но, заигрывая с нацистами, он совершил большую ошибку. И, как итог, был убит.
Честно говоря, мне трудно раскопать среди вранья Гануссена реальные проявления его таланта. Вот, например, он предсказал поджог рейхстага… Предсказал? Или ему подсказали знакомцы среди штурмовиков? В общем, нечистая личность, нечистоплотная.
МЯСИЩЕВ: А Фрейд? Вы, кажется, были знакомы?
МЕССИНГ: Да, доктор Фрейд дал мне несколько уроков по расслаблению и медитации, они мне помогают до сих пор снимать нервное утомление. С его теорией я, признаться, знаком поверхностно. Однако меня настораживает упорное желание этого ученого все сводить к половому инстинкту. Жизненные проявления гораздо более разнообразны, чем ему кажется, причин и следствий — великое множество, а видеть в любом неврозе нарушение либидо. Думаю, это неверно.
РУБИНШТЕЙН: Ознакомившись с материалами комиссий, в которых участвовали коллеги из Германии, Франции… и так далее, я узнал, что вы также демонстрировали опыты телекинеза. Это так?
МЕССИНГ: Да, верно. Впрочем, я не слишком выделяю некие разновидности. проявления психофизического поля или излучения. Здесь самое главное — это существование подобного поля. Если наука докопается до причин, до материальной основы энергии мозга, все остальные проблемы решить будет легче.
А телепатия или телекинез. это все воздействие одного и того же излучения, только оно разное. Не знаю даже, с чем это сравнить. Да хотя бы с полем электромагнитным. Тут и электрический свет от лампочек, и электромоторы — поле одно, а приложения различные.
В своих выступлениях я никогда не показываю телекинез — он отнимает много сил, потом долго восстанавливаешься.
РУБИНШТЕЙН: А что вы чувствуете, когда. двигаете предметы силой мысли?
МЕССИНГ: Приходится очень сильно напрягаться, концентрировать внимание на предмете. Я как бы двигаю его взглядом, хотя, думаю, зрение служит в качестве направляющего фактора, нацеливающего и контролирующего.
Да и потом медленное сдвигание спичечного коробка не слишком зрелищно, если говорить о выступлениях на сцене. Практически никому из публики такое не будет видно, к тому же всем понятно, что трюк с телекинезом — простейший. Всего-то и надо шелковую нить или леску, чтобы тянуть за нее коробку или что-то еще.
Сцена не лаборатория, где все можно обставить так, что не придерешься, и трюкачу там делать нечего. А поднимать в воздух красивую ассистентку я не смогу, да и никто не сможет. Передвинуть по столу стакан с водой — это, наверное, предел человеческих возможностей.
МЯСИЩЕВ: Да, мы несколько раз брали на заметку шарлатанов, у которых была разработана несложная система подсказок.
Некий «факир» якобы читал мысли со сцены, а его помощник спускался в зал. Выбранный им зритель шепотом сообщал загаданное число, и помощник обращался к «телепату», проговаривая: «Ну, давай, отгадывай!» «Ну» обозначало, скажем, семерку, «давай» — тройку, «отгадывай» — единицу. И факир важно вещал: «Вы загадали число 731!». Или же вовсе в зале находился человек, которого цирковые зовут «подсадкой». В арсенале обмана и надувательства хватает приемов, но в этой аудитории, надеюсь, подсадок нет!
ОРБЕЛИ: Скажите, товарищ Мессинг, а то, что вы видите будущее… Насколько это соответствует действительности?
МЕССИНГ: Полностью. Только видеть то, что случится в будущем, по своей воле я почти что не могу. Лишь несколько раз мне удавалось подобное. В основном же пророком я становлюсь поневоле, когда вдруг впадаю в транс и вижу то, что грядет.
Как правило, это происходило в моменты крайней усталости и возбуждения. Так я предсказал Пилсудскому гибель Польши в этом году, а не так давно напророчествовал на свою голову — сказал со сцены, что Гитлер потерпит крах и капут ему придет с востока. Меня тут же объявили врагом рейха и посулили желающим двести тысяч марок за мою поимку.
Затем комиссия продолжила опыты — по тематике так называемого «кожного зрения» или контактного видения.
В. Мессинг с плотно завязанными глазами определял на ощупь цвета и читал текст — набранный крупным и мелким шрифтом. Профессор Мясищев отметил, что пальцы В. Мессинга не прикасаются к газете — испытуемый проводит рукой над текстом, при этом не закрывая прочитываемую строчку, поскольку пальцы скользят под нею.
В опыте по определению цветов использовалась цветная бумага, карандаши и краски 24 цветов. При этом В. Мессинг иногда путал черный и коричневый, синий и темно-зеленый, остальные цвета определялись им правильно, без ошибки.
Задачу усложнили: чтобы исключить влияние солнечного света, опыт по выявлению цветов поставили в подсобном помещении без окон, в полной темноте, не снимая повязки с глаз испытуемого.
Результат был тем же, что и в освещенной комнате.
Профессор Рубинштейн выразил мнение о том, что, если «кожное зрение» — факт, то оно не зависит от освещения, то есть имеет иной механизм, нежели зрение обычное, воспринимающее отраженный свет.
Опыт был снова усложнен — цветные листки и текст были накрыты листом ватмана. В. Мессинг оговорился всего дважды, путая желтый цвет с оранжевым, а синий с черным.
Текст передовицы газеты читался им — сквозь плотную бумагу — без ошибок.
Более того, испытуемый смог определить цвета (не скрытые чертежной бумагой) с расстояния в 30 сантиметров. С такой же дистанции он различал достоинство разменных монет и год их выпуска.
Заметно было, что В. Мессинг устал. На вопрос о самочувствии ответил, что побаливает голова, а во рту ощущается привкус меди, и хочется пить. Однако опыты продолжил.
Профессор Мясищев предложил испытуемому цветные квадратики, помещенные в конверты из черной бумаги.
В. Мессинг верно определил цвета и попросил, чтобы конверты, предлагаемые ему «на опознание», были слегка мятыми — так, по его словам, легче «читать».
Ученые спорили о природе «кожно-оптического эффекта», но прийти хоть к каким-то выводам не удавалось. Глаз человека, как сказал академик Орбели, различает цвета, воспринимая электромагнитные колебания, но в данном случае это объяснение неприменимо.
В. Мессинг предположил, что «контактному видению» помогает психодинамическое поле его же мозга — оно как бы облучает или просвечивает предмет, и рецепторы пальцев улавливают отражение. Это повлекло за собой новую череду споров.
ОРБЕЛИ: Ну, что ж, я вижу, товарища Мессинга мы уже загоняли своими опытами. Предлагаю на сегодня закончить работу комиссии.
ГИЛЯРОВСКИЙ: Завтра мы займемся вами детальнее!
На следующий день большая группа врачей под руководством Василия Алексеевича Гиляровского подвергла В. Мессинга тщательному медицинскому осмотру (см. Приложение № 2), после чего члены комиссии составили акт о том, что Вольф Григорьевич Мессинг не является шарлатаном, а на самом деле обладает уникальными психологическими способностями, которые требуют дальнейшего изучения.
Акт был направлен наркому внутренних дел Белорусской ССР Л. Ф. Цанаве. (Подписи)».
«Профессор Мясищев решил поставить некоторые из опытов, которые ранее проводил Эужен Ости, директор Метапсихологического института в Париже.
Разумеется, профессор и его сотрудники произвели некоторые изменения. Несколько по-другому, чем в опытах Ости, был развернут и установлен стол, его накрыли одноцветной плотной бумагой, а не белой в клетку, как прежде. Для регистрации электростатического поля был установлен электроскоп, а на длинной консольной гибкой подвеске — металлический шарик.
Этот шарик был очень чувствителен к наличию самого незначительного электрического заряда и немедленно отклонялся при приближении к нему расчески, предварительно потертой о волосы. Гибкая консольная подвеска была закреплена так, что шарик, закрепленный на тонком конце гибкой подвески, находился в 5–8 сантиметрах над головой испытуемого.
Здесь же на столе водрузили весы со шкалой на 5 граммов и весы со шкалой на 20 граммов. Меньшие весы были соединены с самописцем. На соседней тумбочке находились стеклянные лабораторные колпаки, стаканы, всевозможные алюминиевые стаканчики, различные коробки. Из-под одного колпака откачали воздух.
Опыты проходили успешно — В. Мессинг передвигал предметы, притормаживал качание маятника часов, воздействовал на весы.
С уверенностью можно сказать, что испытуемый не генерировал электростатические заряды — лепестки электроскопа висели неподвижно. То же случилось и с шариком на консольной гибкой подвеске — во время перемещения предметов он не отклонялся.
На массивном столе, покрытом стеклом, мы увидели, как под колпаком из плексигласа телекинетически перемещаются спички, сигареты, пустая пачка от «Казбека».
Таким образом (с применением колпака), исключалось предположение о нитях, якобы используемых В. Мессингом, или иных ухищрениях. За движениями испытуемого наблюдали Мясищев, Орбели, Гиляровский, а лаборант производил киносъемку. Ни у кого не возникло никаких сомнений в реальности эффекта. Через час — полтора был объявлен перерыв.
После перерыва эксперимент продолжился.
На стол были выставлены весы, используемые фотолюбителями. Сотрудник выровнял их чаши, и под воздействием испытуемого одна пустая чаша весов опустилась вниз и легла на стол — нити, на которых она удерживалась, ослабели и обвисли. На вторую чашу, пока пустую и поднявшуюся над столом, лаборант положил сначала гирьку весом в 2 грамма, добавил 3-граммовую, затем 5-граммовую и так нарастил груз до 30 граммов.
Тем не менее нижняя пустая чаша весов продолжала покоиться на столе. Так длилось 5–6 секунд. И только потом верхняя чаша с гирями опустилась вниз, словно освобожденная от мысленного воздействия.
Опыт повторился, и снова силою мысли был поднят вес в 30 граммов.
Уже порядком утомившись, В. Мессинг показал один из своих опытов — папироса, поставленная вертикально на мундштук, была накрыта сверху стеклянным лабораторным стаканом. Она при этом оказалась у дальней от испытуемого стенки сосуда.
В. Мессинг переместил папиросу под стаканом к ближней стенке. Папироса двигалась, не падая, стоя, прерывисто, с короткими остановками, проходя каждый раз полтора-два сантиметра.
После того как папироса вплотную приблизилась к стенке и остановилась, испытуемый начал двигать к себе стакан, не прикасаясь ни к стакану, ни к чему-либо на столе. Папироса стояла неподвижно. А вот стакан короткими движениями переместился к испытуемому, и папироса вновь оказалась у дальней его стенки.
Этим упражнением удалось показать, что В. Мессинг способен раздельно, по собственному желанию, управлять процессом телекинеза и воздействовать либо на предмет, закрытый экраном-колпаком, либо на сам экран.
Испытания продолжались.
Лаборант принес два совершенно одинаковых стеклянных колпака на деревянных подставках. Под ними виднелись легкие алюминиевые футлярчики-экраны от радиоламп. Под одним из колпаков создали вакуум — частичное разрежение, о чем В. Мессинг был предупрежден. Под колпаком, откуда не откачали воздух, футлярчик переместился довольно быстро.
Однако под вакуумом добиться перемещения предмета не удалось. Неоднократно предпринимаемые попытки оканчивались безуспешно. В. Мессинг объяснял, что ощущает какую-то тяжесть под этим колпаком, ему что-то «мешает».
На наш взгляд, данные опыты позволили приблизиться к решению проблемы, доказав существование психодинамического (психофизического) поля, и его действие в состоянии вакуума.
Думается, тут открывается широкое поле для дальнейших исследований».
«Тов. Иванов![40]
Контакт с В. Мессингом я наладил сразу. Представился «товарищем Кузнецовым» — мол, этого достаточно.
Я, дескать, ваш новый переводчик. Товарищ Мессинг находился в хорошем настроении, поинтересовался, куда делся прежний, Томек Войцеховский.
Я ответил, что товарищ Войцеховский продолжает службу в Минске, мне же поручено сопровождать вас, товарищ Мессинг, в Москву, на встречу с наркомом НКВД Лаврентием Павловичем Берия[41].
В. Мессинг добродушно сказал, что ему известно мое имя и звание, но ни против того, ни против другого он ничего не имеет.
Москва моему подопечному понравилась.
Правда, его удивляли очереди в магазинах. Было заметно, что мои объяснения В. Мессинга не удовлетворили, но «магазинная» тема оказалась закрыта — по признанию Вольфа Григорьевича, самым главным для него стала возможность «свободно дышать в свободной стране», не опасаясь ареста и гибели.
Мы поселили товарища Мессинга на даче в районе Люберец и оставили его отдыхать, выставив охрану.
На другой день я предупредил Вольфа Григорьевича, что ночью нас ждет Лаврентий Павлович.
«Почему ночью?» — удивился Мессинг.
«Потому, — сказал я, — что советское руководство работает и днем, и ночью. Выкроить время для встречи днем не всегда получается».
Во втором часу ночи мы выехали в Москву, на Малую Никитскую. Охрана нас пропустила в дом.
Товарищ нарком встретил нас за ужином. Как после признался тов. Мессинг, Лаврентий Павлович вызвал у него симпатию — умом, трудолюбием, способностью быстро и точно понять суть проблемы и предложить варианты ее решения.
«Цанаву я боялся, — откровенно сказал Вольф Григорьевич, — а вот Берию — нет. Наверное, потому я легко прошел испытание — страх подавляет мои способности, не позволяет сосредоточиться. Берия — сильный человек, властный, он может быть резким и жестоким — ну, а как же иначе?»
За ужином присутствовали только мы трое — товарищ нарком, В. Мессинг и я.
Спросив о том, как Вольфу Григорьевичу понравилась Москва, товарищ нарком задал вопрос о тех людях за границей, которые занимают высокие посты. Встречался ли тов. Мессинг с кем-либо из них?
Вольф Григорьевич назвал Пилсудского, фон Хелльсдорфа, шефа берлинской полиции, и даже самого Канариса, главу Абвера, еще нескольких деятелей Польши, Австрии, Германии и Франции.
«Вы, товарищ Мессинг, можете внушить что угодно кому угодно?» — спросил Лаврентий Павлович.
«Почти все и почти всем, — ответил В. Мессинг. — Некоторые люди обладают устойчивостью к гипнозу».
«Тогда заставьте наших официантов станцевать вальс!»
В. Мессинг уставился на двух официантов, те неуверенно потоптались, заоглядывались, словно не понимая, где оказались, а затем стали неуклюже вальсировать.
«Достаточно!» — сказал товарищ нарком, и официанты замерли, ошалело мотая головами.
Вызвав адъютанта, дежурившего за дверьми, Лаврентий Павлович отдал ему какой-то приказ, смысла которого я не уловил, а когда тот вышел, товарищ нарком сказал:
«Попробуйте выйти в одиночку на улицу, а потом вернитесь обратно!»
В. Мессинг встал из-за стола и вышел.
Лаврентий Павлович подозвал меня, и мы вдвоем наблюдали, как тов. Мессинг беспрепятственно покинул дом, миновал пост охраны и очутился на улице, где закурил как ни в чем не бывало.
Товарищ нарком помахал ему рукой, чтобы он возвращался, и вот Вольф Григорьевич снова появился в гостиной.
«Как вы это сделали? — воскликнул Лаврентий Павлович. — Я же предупредил, чтобы охрана усилила бдительность!»
В. Мессинг улыбнулся. Позже Вольф Григорьевич рассказал мне, что внушил охране, будто он — это Берия.
«Задам я вам задачу посложнее, — решил товарищ нарком. — Сейчас мы с вами пойдем в фельдъегерскую. Попробуйте получить один из приготовленных к отправке конвертов и принесите его мне. Фельдъегерская слева, там, где стоит часовой. Идите и принесите какой-нибудь конверт».
Внушив часовому, что он должен его пропустить, В. Мессинг вошел в фельдъегерскую и предъявил начальнику свой «документ» — пачку папирос «Казбек».
Начальник отделения сличил силуэт всадника с тов. Мессингом и, ни слова не говоря, достал из сейфа и передал Вольфу Григорьевичу большой коричневый пакет с сургучными печатями.
Товарищ нарком был поражен, когда В. Мессинг вручил ему пакет. Отправив нас обоих с адъютантом в гостиную, Лаврентий Павлович сам отнес пакет в фельдъегерскую.
Вернувшись в комнату, он сказал:
«Сотрудника едва удар не хватил, когда я сообщил ему, кому он отдал секретные документы. А вы можете сказать, что было в пакете?»
«Ну, вы же мне такого задания не давали, — ответил Мессинг. — Но я могу на ощупь узнать содержание письма, если оно на идиш, немецком или польском».
Товарищ нарком приказал адъютанту принести какой-нибудь документ на немецком, и тот принес большой, плотный конверт.
В. Мессинг огладил его пальцами и сообщил, что в конверте находится сводка по грузообороту Данцигского порта за 1939 год.
«Как вам это удается?» — спросил Лаврентий Павлович.
«Не знаю…»
«Хм… А чем вы собираетесь заниматься в Советском Союзе?»
«Я хотел бы продолжить то, что делал и в Польше — выступать с опытами».
«Хм… Думаю, вашим способностям можно найти и лучшее применение».
«Спасибо, но я хотел бы выступать».
«Хорошо, если вы хотите выступать, то возвращайтесь в Брест и начинайте».
После этого товарищ нарком вышел, а мы с В. Мессингом вернулись на дачу в Люберцах».
«Мы с товарищем Кузнецовым давно перешли на откровенность. Он правильно сказал однажды: «А какой мне смысл что-то утаивать, когда мои мысли для вас — открытая книга?»
Я поспешил его успокоить, сказал, что давно уже научился «отключаться», чтобы не слышать чужих мыслей, и это было правдой. А иначе мне и впрямь хоть в глухой лес беги да избушку строй. Вот только не хочу я отшельником жить, мне с людьми интереснее как-то.
Тогда, после встречи с Берией, товарищ Кузнецов все пенял мне: и чего я, дескать, заартачился? Лаврентий Павлович-де предлагал вам блестящее будущее! Жили бы в Москве, стали бы сотрудником «органов»…
А я все вспоминал, как однажды к нашему соседу в Гуре, Пинхасу Блумштейну, ворвались люди в штатском и застрелили его. Пинхас ввязался в политику, а это дело не только грязное, но и опасное. Таким людям, как Пинхас или я, в политике не место.
Надо быть таким же суровым и безжалостным, как Берия, к примеру, чтобы вращаться в высших сферах и чувствовать себя, как волк в лесу.
Кстати сказать, Берия мне понравился. Я был в курсе того, что шепотком рассказывали о всесильном наркоме — и жестокий он, и бабник, и то, и се…
А я видел — и не только глазами! — совсем другого человека, чей образ испоганили слухи.
Да, Берия был беспощаден к врагам СССР, так ведь это его прямые обязанности, его долг, наконец! Но в нем не чувствовалась та склонность к садизму, равнодушие к чужой жизни, чем обладал Цанава.
Зато Берия отличался потрясающим трудолюбием, острым умом и быстротой принятия решений. Нет, не скоропалительных, а как раз обдуманных — этим он напоминал талантливых врачей, умеющих сразу и точно ставить правильный диагноз.
Наметилась проблема? Нарком быстро ее просчитывает и находит варианты решения. Выбирает лучший — и за дело.
А насчет развратных наклонностей…
Сластолюбец выдает себя сразу, у него на уме одни женщины. Прелюбодеяние для него значит очень многое, это искажает психику и читается сразу. У Берии этого не было, и я не знаю причин, которые подвигли сплетников на раздувание именно таких, пикантных слухов. Уверен, их распускал враг, чтобы вызвать в народе возмущение: как бы ни хаяли коммунистов в Европе, что бы ни говорили о царящих в СССР нравах, я видел в этой стране стойкую приверженность к целомудрию.
Именно поэтому всякий развратник вызывает у советских людей презрение и порицание.
И потом, нарком Берия руководил не только внутренними делами. В его ведении находились также полиция, которую здесь называли милицией, архивы, тюрьмы и лагеря, пограничники и пожарные, госбезопасность, картография, строительство шоссейных дорог, лесная охрана и что-то еще.
И при такой-то загруженности ездить по Москве, высматривая женщин посимпатичнее?! Бред.
Товарищу Кузнецову я растолковал, что Берия ничего-то мне не предлагал, просто потому, что я сам не уцепился за его слова, не стал выпрашивать постов, чинов и окладов повыше.
И нарком вовсе не был недоволен моим решением, напротив.
Еще и года не прошло, как Брест вернулся в состав СССР.
Там, в пограничье, сейчас неспокойно, остро не хватает специалистов, и каждый человек на счету.
А уж артисты — любые! — просто нарасхват. Я там окажусь к месту — сам из Польши, я буду своим среди местных поляков, мне даже переводчик не потребуется.
Заодно и подучу русский. В общем, Брест — лучшее место жительства.
Нет, Кузнецова я тоже понимал: жизнь в Москве была и сытней, и разнообразней. Но от моего «переводчика» ускользало главное — мне было все равно, где жить, лишь бы в границах Советского Союза. Здесь мне было спокойно. А сытость я добуду, работать не разучился!
В Бресте меня принял зампредседателя Брестского облисполкома. Звали его Петр Андреевич Абрасимов.
По указанию из Москвы он должен был выдать мне документы и устроить на работу, но Петр Андреевич оказался не только чутким руководителем, но и просто хорошим человеком.
Работая по совместительству в отделе культуры, он нашел мне ассистентку, познакомил меня с импресарио — Владимиром Садовским.
Причем это был не мой личный импресарио, а всей группы — я впервые попал в творческий коллектив, что для меня было необычно. Садовский был также лектором, и каждое наше выступление начиналось с его лекции. Затем выступал декламатор, проходило несколько музыкальных номеров — куплетист и певица, а под конец на сцену выпускали меня.
«У тебя интересный номер, поэтому тебя надо оставлять напоследок, — объяснил мне Владимир, — чтобы народ не разбегался…»
Приятно, конечно, что тебя ценят, но выступать в конце для меня сложно — люди возбуждены, они переполнены впечатлениями, и надо прилагать куда больше сил, чем обычно, чтобы «держать зал».
Мало того, мне приходилось выступать в паре с фокусником Яном Струлло, а я не хотел, чтобы публика принимала мои опыты, как фокус.
Хотя Ян, которого по-настоящему звали Меер (он был из люблинских евреев), походил на Леона Кобака[42] — тот тоже считал демонстрацию моих способностей фокусами.
«Раз непонятно, значит фокус». Каково?
Самое свое первое выступление я начал с сеанса гипноза — на это уходило меньше всего сил, а публике нравилось.
Вызвав добровольцев из зала, я внушал им изображать скрипача или пианиста, читать стихи с выражением и прочие «фокусы».
Народу в зале стало интересно, и тогда я перешел к чтению мыслей. Моя ассистентка не слишком хорошо понимала, что ей надо делать, и в основном мило улыбалась.
Номер с чтением мыслей давно уж был мною отработан, и многие приемы проходили чисто механически. Это не значит, конечно, что я выступал по одному и тому же лекалу — схема была одна, а наполнение, так сказать, разное. Невозможно представлять одно и то же в Варшаве, Париже и Бресте.
Люди различных наций думают чуть-чуть иначе, у них другие привычки и табу, свои легенды, понятия и пристрастия. То, что покажется фривольным немцу, у французов не вызовет особой реакции, а немецкая сентиментальность будет раздражать «лягушатников».
В общем, выступление удалось, мне долго аплодировали, а члены группы все допытывались, как же я проделываю все то, что показал на сцене. Я честно признался, что понятия не имею…
«17 октября 1940 года. Брест
Год я здесь, а оттуда — никаких вестей. Из газет и разговоров я узнаю, что в Польше ныне устанавливается «новый порядок», да и самого названия «Польша» более не существует — Гитлер повелел называть эту страну «генерал-губернаторством».
И что случилось с моими родными, я не знаю до сих пор.
Иногда просто раздражение берет — к чему мне это дурацкое умение провидеть будущее, если для самого себя я мало что могу предсказать?
С отцом я уже как бы попрощался: по всей видимости, он умер.
Я почувствовал это — словно оборвалось что-то во мне, перестало быть. Наверное, нас с ним связывало куда больше, чем память, какая-то незримая ниточка протягивалась-таки между нами.
И вот она лопнула…
А братья мои? Дядька Эфраим? Племянники и племянницы? Где они? Что с ними?
Вот, пишу это и будто выговариваюсь перед кем-то. Перед бумагой! А кому еще откроешься? «Кому повем печаль мою»?
Не знаю, для чего другие люди пишут дневники. Иные имеют своею целью запечатлеть ускользающие из памяти подробности, чтобы много позже освежить воспоминания, сравнивая свою жизнь, свою избранную в ней позицию со своим прошлым «Я».
Чего прибавилось с той поры, когда ты был молод и горяч? Опыта? Страданий? Болей? А убавилось чего?
Безрассудности? Максимализма, когда мир вокруг или черен, или бел, без полутонов?
А я, наверное, просто советуюсь с бумагой, обращаясь к себе теперешнему и к тому Велвелу, что состарится.
Я веду с тем стариком неспешный разговор, рассказываю ему о своем житье-бытье. Если он откроет когда-либо эту тетрадь, то, наверное, удивится, сколько всего ушло из его памяти, и грустно улыбнется, читая о моих сегодняшних метаниях.
Наверное, он — будущий «Я» — будет уже близок к пониманию тщеты всего сущего, но мне сегодняшнему всего сорок, я еще не изжил в себе иллюзии молодости, и тот, кем мне доведется стать лет через тридцать, ныне не указ.
Хорошо ему, престарелому Велвелу! Все уже отболело, посеялось прахом. Он привык к своим потерям, привык к одиночеству, а я тут мечусь, все пытаюсь спасти и уберечь, но всякий раз понимаю, что все мои попытки обречены на неуспех.
Постоянно меня мучают воспоминания, я перебираю и перебираю в уме подробности нашей последней встречи с отцом, пытаюсь понять, смог бы я спасти его от немцев, уберечь, увести с собой сюда, в СССР, или же я сделал все, что мог?
Понимаю, что чувство вины не покинет меня все равно, хоть сто раз докажи себе свою неповинность, а все равно грызу себя и грызу. Что ты станешь делать…
И обратиться за помощью не к кому. Не станет же Берия засылать в Германию секретного агента только за тем, чтобы тот разведал, где мои родные!
Пообщавшись с Абрасимовым, я принял его предложение — отправиться с гастролями в Вильну. Была у меня надежда, что тамошние евреи-литваки не утратили каналов связи с Польшей и могут мне хоть что-нибудь рассказать.
Что и говорить, надежда зыбкая, но другой у меня нет.
19 октября. Вильно
Зря я надеялся. Мне, конечно, сочувствовали, но лишь руками разводили — немцы не афишировали свои темные дела.
Старый Иосиф сообщил, что евреям в «генерал-губернаторстве» приходится туго. В Варшаве их всех сгоняют в гетто, и они там мрут от голода и болезней или надрываются, работая на немцев по двенадцать часов в день без выходных.
А еще есть концлагеря, куда евреев отправляют тысячами, и зовутся те лагеря мрачно — «лагеря смерти».
И что мне было думать?
Разнервничавшись, я отправился в синагогу.
В СССР религии были не в чести, и я обычно придерживался привычек атеиста, но тут, как говорится, приперло.
Как раз была суббота.
День стоял на диво теплый, но под сводами синагоги было зябко.
Я, впрочем, не чувствовал холода, слишком был сосредоточен на своем. Нет, я не молился Богу, я просто стоял и думал, погружаясь в торжественную тишину храма.
Порою чудилось, что лишь тончайшая грань отделяет меня от божества. Словно вокруг меня распахивалась бесконечность, открывалась гулкая пустота, и незримое присутствие Создателя улавливалась на уровне ощущений.
Я ничего не просил у Творца. Мне кажется, что людская назойливость не подобает общению с Господом.
Просить приплоду, вымаливать дары — это так мелко, так недостойно. Да и какое может быть общение у Творца и твари дрожащей?
Когда лицемеры лебезят, утверждая, что «мы — пыль под пятой Его», они сильно преувеличивают и слишком переоценивают человечество. Весь род людской для Бога — исчезающе малая величина, и умолять Его подать некие блага суть убожество и стыдная суетность.
От дум о высоком меня оторвали два товарища в штатском, но даже издали в них угадывались сотрудники НКВД. Они поздоровались и сказали, что со мной хочет поговорить товарищ Абакумов. И пригласили в машину.
Разумеется, я не стал задираться и сел в подъехавшую «эмку».
Дом, к которому меня подвезли, вывески над входом не имел, но охрана тут была.
Меня провели в кабинет капитана госбезопасности Абакумова, и я занял стул. Правда, хозяин кабинета садиться не предлагал — он был из тех людей, которым приятно унижать ближнего.
Неприятный оказался человек, к тому же он был настроен ко мне довольно-таки враждебно. Только из-за того, что я родился евреем.
Поразительно, но в Советском Союзе был распространен антисемитизм, хотя и сам Ленин был на четверть евреем.
А Троцкий? Каганович? Маленков? И тем не менее…
А Абакумов все продолжал свои игры — перекладывал папки на столе, просматривал — для виду — какие-то бумаги, в общем, изображал крайнюю занятость.
Это тоже было приемом из серии «Как унизить посетителя». Вот только я к нему сам не пришел, меня привели. Стало быть, я нужен Абакумову. Так чего ж тянуть? Есть нужда — выкладывай, в чем дело. Или я попал к дураку? Похоже, что так оно и есть.
Вероятно, капитан получал от процесса унижения некое извращенное удовольствие — поглядывая на меня, он словно вырастал в своих глазах.
— Вольф Мессинг — это настоящее ваше имя? — снизошел капитан наконец.
— Не совсем, — ответил я. — Мое настоящее имя — Велвл, но в документах я для удобства записан, как Вольф.
— С какой целью находитесь в Вильно? — резко спросил Абакумов и пристально, не мигая, посмотрел мне в глаза.
— Приехал сюда на гастроли.
Абакумов начал меня раздражать. К чему этот допрос?
Вспомнив, как меня принимал Берия, я ощутил неприязнь к капитану — недалекому, жестокому и охочему до власти.
Невольно я передал Абакумову это воспоминание как посыл, и капитан испугался. Мало ли какие отношения у этого жида с наркомом, — подумал он опасливо и резко сменил «маску», мигом перевоплотившись в доброго и отзывчивого человека.
Но его нутро по-прежнему оставалось гнилым. Я был ему нужен как инструмент для упрочения положения.
Абакумов не просто так интересовался моими психологическими талантами, в нем жила вера в могущество гипноза, немного детская. Отец его второй жены выступал под именем Орнальдо, именно как гипнотизер, причем неплохой.
Отсюда, по-видимому, и возник интерес к моей персоне.
— Я наслышан о ваших необыкновенных способностях, Вольф Григорьевич, — сказал капитан вкрадчиво. — Очень бы хотелось увидеть, как вы это делаете.
— Что именно? — уточнил я.
— Внушение! — выпалил Абакумов. — Сейчас я приглашу сотрудника, а вы попытайтесь внушить ему что-то невероятное. Пусть он споет… Нет, пусть лучше спляшет… Нет, внушите сотруднику, чтобы он пригласил меня танцевать. Сможете?
— Смогу.
Капитан вызвал пожилого офицера, и я отдал ему мысленный приказ побыть «кавалером».
Офицер с несколько неуклюжей грацией приблизился к начальнику, церемонно поклонился и сказал:
— Разрешите пригласить вас на вальс!
Абакумов смешно растерялся, но «кавалер» был настойчив — он повторил свое приглашение, и я приказал ему обо всем забыть.
Офицер недоуменно оглянулся, совершенно не разумея, как это он оказался так близко от непосредственного начальства, и Абакумов быстро сказал ему: «Ступайте!»
Капитан был сильно впечатлен, но еще долго выспрашивал меня о том, как да что. Под конец он успокоился и даже повеселел.
— Вы, как советский человек, не откажетесь помочь органам, если потребуется? — спросил он с легким нажимом.
— Как советский человек всегда готов оказать органам посильную помощь.
— Ну, я и не ожидал от вас другого ответа, и вы никогда не пожалеете о своем решении. Вы не думайте, Вольф Григорьевич, мы умеем ценить преданность. Ваша помощь будет хорошо оплачена…
— Помогать своей стране я буду бесплатно, а вот.
— Ну, ну! — добродушно подбодрил меня Абакумов.
— Я бы очень хотел узнать, что сталось с моими родными в Польше….
Капитан деловито кивнул и сказал увесисто:
— Узнаем, Вольф Григорьевич!
На этом мы и расстались. Я вернулся в гостиницу и позволил себе рюмочку коньяка.»
«Товарищ Берия!
Сразу по первому вопросу. Встречу с И. В. Сталиным я не планировал и не мог планировать — это не тот человек, которого можно учитывать. Более того, я даже не предполагал, что подобная встреча вообще может произойти, и не знаю, по чьей именно инициативе она таки произошла.
Льщу себе предположением, что товарищ Сталин сам захотел увидеться со мной.
А произошло все обычным порядком.
У меня были выступления в Гомеле. Вечером, после концерта, я сидел в номере гостиницы и пил чай, сдобренный армянским коньяком.
Тут в дверь постучали, и я открыл двум офицерам при полном параде.
— Товарищ Мессинг? — сказал один, четко отдав честь. — Мы за вами. Собирайтесь, вас ждут в Москве.
Мало что понимая, я оделся, обулся, прихватил с собой портфель и вышел. Меня отвезли на аэродром и посадили в самолет. Первый раз со мной было такое, чтобы за мной высылали самолет!
Признаться, я первым делом подумал на вас, Лаврентий Павлович, что это по вашему велению меня вызывают в Москву.
На Центральном аэродроме я пересел в «ЗИС» и проехал за город, на дачу И. В. Сталина.
На какую именно, я не знаю до сих пор, а о хозяине дачи я узнал, прочитав мысли сопровождающих.
Охрана меня тщательно обыскала, отняла портфель, и офицер для поручений провел в сталинский кабинет.
Вы, Лаврентий Павлович, когда затребовали этот отчет, уточнили, что именно вас интересует. Отвечаю: товарищ Сталин не поддается внушению — это человек со стальной волей. К тому же у него имеется то, что отличает истинного государственного мужа от политика — харизма. Тот незримый ореол, та аура, что приводит к повиновению целые народы, а у врагов вызывает почтение.
Харизма — продукт высшей нервной деятельности, и ее тоже можно назвать необыкновенной психологической способностью, имеющей отдаленное сходство с массовым гипнозом.
Но по порядку.
Когда я вошел в кабинет, тов. Сталин сидел за столом, изучая какие-то документы. Увидев меня, он встал, приблизился и молча оглядел меня, словно изучая. А я изучал его.
Иосиф Виссарионович был ко мне доброжелателен, хотя и чувствовалось явное недоверие. Видимо, получив различные материалы, вождь составил обо мне нелестное мнение, как об очередном шарлатане.
Потом Иосиф Виссарионович предложил мне сесть, и мы закурили — он трубку, я — папиросу.
— Откуда вы родом, товарищ Мессинг? — спросил Сталин спокойно, но пристальный взгляд его желтых глаз не позволял расслабиться.
Нет, я не испытывал страха, мне ничего не грозило. Просто, разочаровавшись во мне, вождь просто отпустил бы меня, навсегда позабыв о моем существовании. А я хотел, ну, не то чтобы понравиться, но произвести наилучшее впечатление — точно.
Я рассказал о моей родине, о семье.
— А когда вы ощутили свои способности, Вольф Григорьевич?
— В отрочестве, товарищ Сталин, или даже в детстве, когда предсказал, что у соседа корова сдохнет. Но тогда я не понимал, что это именно мои способности позволили заглянуть в будущее. Да я и слов таких не знал…
Иосиф Виссарионович усмехнулся, вынул трубку изо рта и сказал:
— Говорят, что вы ловкач, умеете проходить сквозь стены. Это правда?
— Нет, товарищ Сталин, сквозь стены — это уже слишком. Но силой внушения могу заставить пропустить меня или просто не заметить. Отвести глаза.
Вождь хмыкнул.
— Ваша сила внушения заставила Лаврентия сменить всю свою охрану. А что вы еще умеете, кроме внушения и отгадывания?
— Ну-у… Я могу двигать стакан или пачку папирос по столу силой мысли, но какой в том толк, не знаю. А иногда мне открывается будущее. Порой это смутные картины, образы, а бывает так, что я на вопрос: «Что будет?» просто знаю ответ. Он словно всплывает в сознании.
— Просто знаете ответ? — нахмурился Сталин.
Он не верил мне, и тогда я предложил:
— Товарищ Сталин, испытайте меня. Давайте я попробую предсказать что-нибудь из ближайшего будущего.
Вождь кивнул.
— Хорошо, попробуйте, — сказал он. — Только предскажите что-нибудь такое, чего никто не ожидает. Точно предскажите, а не как гадалка на базаре, и желательно, чтобы вы предсказали какое-нибудь крупное событие.
Да, это была задача! Помните, товарищ Берия, я рассказывал вам о скорой войне с Гитлером? Она обязательно случится, эта война, и многие, кому положено, знают об этом, хотя чаще всего предпочитают умалчивать. Но именно об этом, самом крупном событии, я не стал ничего говорить, ибо не знал, когда именно начнется война.
И тогда я получил ответ, возникший где-то в глубинах моего мозга.
— В январе в Бухаресте будет попытка переворота, будут беспорядки и погромы. Переворот не удастся. Двадцать первого января он начнется, а двадцать третьего закончится.
— В Румынии? — заинтересовался Сталин. — Хорошо, я запомню. Месяц остался. А почему вы сказали именно про Румынию? Вы как-то связаны с Румынией?
Я смутился.
— Да нет… Просто… Хм. Водитель, который привез меня сюда, на дачу, сильно похож на Хаима Либскинда — он был портным в Гуре. А прозвище у него — «Румын». Отец Хаима, Мойше Либскинд, бежал из Румынии, спасаясь от погромов[45].
— Вот, значит, как… — протянул Сталин. — Подумали о каком-то портном, а увидели переворот…
— Ваш сын Василий в январе уедет в Липецк на курсы усовершенствования командиров эскадрилий, — быстро добавил я, понимая, что Сталин не слишком доволен итогами нашей встречи.
Вождь задумался, испытующе глядя на меня.
— Если ваше предсказание про Румынию сбудется, — проговорил он, — то мы еще встретимся с вами.
Иосиф Виссарионович встал, и я понял, что аудиенция закончена.
Чувствовалось, что он разочарован, видимо, ожидания его были иными. Но и я не всегда волен распоряжаться своим даром.
Меня проводили на аэродром и даже снабдили пакетом с бутербродами и термосом с горячим чаем, чему я был весьма рад.
Вот и все, что я могу сказать, Лаврентий Павлович.
Добавлю, что тов. Сталин не требовал от меня демонстрации моих способностей, видимо, ему вполне хватило тех примеров, что приводили вы в своих докладах.
С нетерпением жду конца января.
Теперь, что касается вопроса № 2. Вы настоятельно просили, чтобы я ставил вас в известность о любых видениях будущего. Признаюсь, очень хотел рассказать тов. Сталину о будущей войне, которая начнется в этом году, но вождь и сам знает об этом. Самое же главное мне неведомо — когда именно она начнется. Полагаю, что летом, но ни числа, ни даже месяца назвать не могу. Видения же страшные. Немцы захватят Киев и расстреляют многие тысячи евреев в месте с названием Бабий Яр. Они организуют множество концлагерей, куда сгонят сотни тысяч пленных красноармейцев, обрекая тех либо на предательство, либо на мучительную смерть.
Так будет, Лаврентий Павлович, я знаю это. Страстно мечтаю доказать свою правоту — и не могу. Вам одному сообщаю то, за что Абакумов меня бы приказал расстрелять. Надеюсь на вас.
В. Мессинг».
«С Новым годом, Витя!
Поздравь от меня Фиру, и простите, ради бога, оба, что не приехал на праздники — не смог вырваться из своего беличьего колеса, сплошные гастроли.
Пишу из гостиницы в Сталинграде, а завтра выезжаю в Краснодар. Потом — Ростов, который на Дону, и Харьков.
Самое интересное, что мне дали комнату в коммуналке, но я там ночевал буквально один раз, когда приехал из Киева и собирался в Свердловск.
Не подумайте, что я жалуюсь — еще в Европе привык к кочевой жизни. Понемногу обзавожусь хозяйством — уже три чемодана таскаю за собой по городам и весям.
Новый год я встретил в дороге, в вагоне поезда, но этот последний день декабря запомнится мне надолго — сплошные приключения.
Началось все еще на вокзале в Пензе.
Зал ожидания был почти пуст, никто особо не стремился в путь накануне праздника, только скучные командированные, несколько угрюмых колхозниц с кучей сумок да я.
Часов в пять появился мальчик лет десяти, в чиненом-перечиненом пальтишке, большой, не по размеру, ушанке и в таких же громадных ботинках.
Он присел на деревянный диванчик и постарался спрятать ноги — стеснялся своей обувки.
Посидев в одном месте, он пересел на другое, поближе к теткам, делившимся рецептами борщей да прочих яств. Потом он встал и понуро двинулся к «выходу в город».
Я был занят своими мыслями и следил за мальчиком рассеянно.
Неожиданно одна из женщин подхватилась и заорала: «Ой, батюшки! Украли! Держите вора! Мили-иция-я!»
Мальчишка с перепугу кинулся бежать, громко топая башмаками. Тетки засуетились, кружась и хлопая руками по ляжкам, а потом двое из них, переваливаясь по-утиному, бросились в погоню.
Немного погодя раздалась трель милицейского свистка, и вот показалась целая процессия — впереди гордо шагала одна из теток, пыхтя и отдуваясь, за ней направлялся усатый милиционер, крепко держа за руку слабо упиравшегося «вора», того самого мальчика.
Шествие замыкала вторая тетка.
«Поймали?» — обрадовались женщины, стерегшие общий багаж.
«А то! Будет знать, как честных людей обворовывать!»
«Я ничего не крал! — завопил мальчик. — Пустите меня! Пустите!»
«Ну-ка, — строго сказал милиционер, — выворачивай карманы».
Мальчик густо покраснел, опустил голову, закусил губу и стал исполнять требование блюстителя закона. Но, кроме платочка, в карманах у «татя» ничего не было.
Даже если бы я специально и не принялся читать его мысли, они бы сами нашли мой бедный мозг, настолько сильными были эмоции, переполнявшие мальчишку.
Он испытывал, прежде всего, мучительный стыд и отчаяние. Чувствовался и страх, и обида, но вот трусости пойманного воришки не было вовсе.
Прежде чем вмешаться, я проник в мысли той самой тетки, что первой закричала: «Держи вора!» — грузной дамы с неприятным квадратным лицом, и покинул свой диванчик.
«Товарищ сержант, — обратился я к представителю власти, — мальчик ни в чем не виноват».
Пацаненок вздрогнул и глянул на меня с такой потрясающей надеждой, что мне даже не по себе стало.
«Ишь ты, защитничек выискался! — визгливо закричала квадратнолицая. — Подельник, что ли?»
Милиционер цыкнул на нее и сказал: «Ваши документы, гражданин».
Я предъявил ему свой паспорт и негромко объяснил, кто я таков. Сержант кивнул, посмотрел заинтересованно и даже отшагнул, уступая мне место.
«Как тебя зовут, мальчик?» — спросил я.
«Миша», — ответил тот.
«А что ты делаешь на вокзале в такое время, Миша?»
Мальчик засопел.
«Мамка пьет, — выговорил он, — приходит поздно. Выспится и опять куда-то уходит. А бабушку в больницу положили. Есть нечего, ну, я и сходил вчера в магазин. Все, что было, на булку потратил. Булка вкусная, но мало. Я сюда зашел, и тут меня угостили — яйцо дали вареное, хлеба и полкотлетки. Вот, я и опять… сюда».
«Все с тобой ясно, — сказал я и обернулся к женщине с квадратным лицом. — Софья Пантелеевна, а сколько у вас пропало денег?»
«Сто рублев!»
«И где они лежали?»
«В кошельке, где ж еще! Вот, мелочь на месте, а сторублевки нетути!»
«А вы же с шофером расплачивались, вспомните».
«Вам-то откуда знать?» — спросила подозрительно Софья Пантелеевна.
«Оттуда. Так расплачивались?»
«Ну, да. Как раз сотенная и оставалась».
«И куда вы ее положили?»
«В кошелек, куда ж еще!»
«А если подумать? У вас же руки были заняты, и вы сунули деньги в карман».
Тетка изменилась в лице. Полапав, она вытащила из кармана сторублевую купюру.
Милиционер укоризненно покачал головой.
«Нехорошо, гражданка».
Козырнув мальчику, будто извиняясь, сержант подмигнул мне. Видимо, полагая, что я устроил некий фокус.
Товарки квадратнолицей тут же стали ее прорабатывать, одновременно одаривая растерянного пацана съестным.
Софья Пантелеевна тоже не осталась в долгу и отполовинила свой пирог с рыбой.
Мальчик собрал в охапку съестные сокровища и двинулся к выходу, шепнув мне: «Спасибо!»
Но это было только первое приключение в последний день старого года. Второе ожидало меня в поезде.
Мы уже тронулись, паровоз помчал нас к городу на Волге. В купе нас было двое, со мной ехал бухгалтер, озабоченный седой старичок. Разложив на столике пухлые папки, он все проглядывал бумаги, шевеля губами.
Правда, меня он встретил радушно, представился Николаем Петровичем, предложил выпить за встречу — чаю. И он действительно был рад попутчику.
Мы с ним поболтали о том о сем, посетовали на судьбу, а потом Николай Петрович решил пройтись в вагон-ресторан.
Я не был голоден, поэтому остался. Разобрал вещи, переоделся в пижаму, постелил. Сосед задерживался, а до полуночи оставалось часа два.
Признаться, я не слишком привык встречать Новый год, но праздник мне нравился. Я выставил на столик маленькую бутылочку коньяка, сообразил немудреную закуску… и в этот момент вернулся мой попутчик.
Душераздирающее зрелище!
Лицо Николая Петровича было искажено, все в поту. Трясущимися руками он снял очки, протер их, едва не уронив.
«Что случилось?» — спросил я.
«Все пропало!» — сипло сказал попутчик.
Снял очки и разрыдался. Из сбивчивого рассказа я понял, что у Николая Петровича есть грешок — он очень азартен.
И когда пройдошливая компания предложила ему перекинуться в картишки, бухгалтер согласился. И проиграл все.
Николай Петрович вез с собой крупную сумму — собирался купить дом. И вот — ни копейки!
Первым делом я внушил ему успокоиться. Расспросив, в каком вагоне и купе едут картежники, я отправился, чтобы отыграться за соседа.
Признаться, играть в азартные игры мне просто неинтересно — я же читаю мысли партнеров и как бы вижу карты их глазами. На это и был расчет.
Пройдя пару вагонов, я приблизился к тому самому купе. Там было накурено и шла игра — сидели трое и шлепали картами по чемодану, который поставили между скамьями.
Медленно шествуя мимо, я на секундочку задержался, демонстрируя интерес, после чего двинулся дальше. Как я и рассчитывал, из купе выглянул живчик с лысиной по темечку и окликнул меня:
«Товарищ, сыграть не хотите ли? У нас все по-честному!»
Я неуверенно остановился, и тут подельники живчика поддержали дуэтом:
«Присоединяйтесь!»
«А, ладно!» — махнул я рукой и перешагнул порог купе.
Игроки оживились, быстренько раскинули карты. Мне достались средние, всего два козыря, да и те — шестерка да восьмерка.
Первую игру я продул, ибо занят был «просвечиванием» картежников. Краплеными они не пользовались, но система обыгрывания имелась — это была команда, члены которой с помощью простых сигналов обменивались информацией.
Шансов у четвертого почти не было.
Сумма на кону была небольшой, и когда я небрежно отсчитал несколько сотенных, глаза у моих «партнеров» разгорелись.
Вот только шансов у них не было. Играл я неторопливо, рассчитывая каждый ход, сверяясь с картами противников.
Выиграл. Троица была поражена. Стали отыгрываться, ставки выросли. И снова я их обыграл.
Я не ставил своей целью разорить «команду», мне бы вернуть проигрыш Николая Петровича. Вернул. Собрал выигрыш и решил откланяться.
Этот момент оказался самым опасным — просто так отпускать меня с деньгами троица не собиралась. Мне пришлось внушить им, что я очень страшный человек, кто-то вроде уголовного «короля», нанести обиду которому равносильно смертному приговору.
Помогло. Я вернулся в свое купе и отдал Николаю Петровичу его деньги. Счастье его было неописуемым…
До полуночи оставалось двадцать минут, и мы с попутчиком встретили новый, 1941 год.
Витя и Фира, дорогие мои «Финики»! Поздравляю вас еще раз и обещаю заявиться в гости с подарками.
До свидания, надеюсь, до скорого. Вольф».
«Товарищ Берия!
Отчитываюсь, как договорились. Я, разумеется, ожидал вызова к товарищу Сталину, хотя и нервничал. Ведь вполне могло оказаться, что мои предсказания касательно Румынии не сбудутся.
Нет, я был уверен, что все произойдет именно так, как я сказал, но беспокойство все равно не покидало меня.
21 января, когда события в Румынии должны были начаться, я находился в Харькове и весь день практически не покидал гостиницу. Только вечером по радио передали, что в Бухаресте произошли вооруженные столкновения.
Я испытал громадное облегчение и тех же размеров радость.
Сбылось!
В приподнятом настроении я выпил коньячку и выбрался на прогулку. Было морозно, поэтому гулял я недолго.
Вернувшись в Москву, я недолго ждал вызова — 3 февраля за мной явился офицер НКВД, и мы отправились на уже знакомую мне «ближнюю дачу».
Я долго ждал приема в какой-то комнате, но мне скрасили ожидание, выставив угощение — чай и сладости.
Подкрепившись, я продолжил терпеливо выжидать, и меня чуть не сморило в сон. А тут как раз и Иосиф Виссарионович вышел.
«Вы молодец, товарищ Мессинг, правильно все предсказали, — проговорил вождь. — И про румын, и про Василия. А о войне с Гитлером вы думали?»
«Думал, — честно ответил я, — очень часто думал. Даже хотел вам рассказать, но не стал, поскольку не знаю точной даты начала боевых действий. Мне известно лишь одно — война с немцами начнется летом, в выходной день».
«Летом, значит… — задумчиво проговорил Сталин. — В выходной день… Нападать в выходной день — это умное решение. Люди отдыхают, их можно застать врасплох. А более точно вы сказать не можете?»
«Пока нет, товарищ Сталин. Сам пытаюсь уточнить, но не выходит».
«Жаль. Но если узнаете, немедленно сообщите мне».
«Простите, а как это сделать?»
«Вам сообщат телефон. Будете звонить по нему, просить соединить с Поскребышевым и говорить, что хотите встретиться со мной. Если что-то очень срочное, можете передать информацию Поскребышеву. Ему можно говорить все, без утайки. С просьбами можете тоже обращаться к нему».
«Спасибо, товарищ Сталин, у меня нет просьб. Мне выдали паспорт, предоставили работу и жилплощадь».
«Неужели у вас нет ни одного желания? Трудно в это поверить».
«У меня одно желание, товарищ Сталин. Даже не желание, а мечта. Я хочу найти своих родных. Больше мне ничего не надо».
«Запишите, как их зовут, — сказал Иосиф Виссарионович, подавая мне бумагу и карандаш. — Я попрошу товарищей собрать сведения. А что вы еще можете сказать мне про моего сына Василия? А про других детей что можете сказать?»
«А сколько у вас детей, и как их зовут?»
Сталин улыбнулся, и ответил:
«Трое. Яков, Василий и Светлана».
«Светлана проживет долгую жизнь и будет счастлива. Она будет жить в Грузии, у нее родится дочь. Это все, что я могу сейчас сказать».
«А что вы можете сказать про Василия?»
«Василий станет генералом. Какая-то женщина будет верно любить его…»
«Вы хотите сказать что-то еще?»
«Хочу, товарищ Сталин. Я видел вас и Василия после войны. На Красной площади, после парада. Это значит, что Советский Союз победит Германию».
«Это я знаю и без вас. Советский Союз никому не удастся победить. В девятнадцатом году было очень трудно выстоять, но мы выстояли. А что вы делали в девятнадцатом году?»
«Жил в Польше, выступал», — честно признался я.
«Если бы не немцы, вы бы и сейчас там жили?»
«Наверное, да», — промямлил я, принимая слова Сталина, как упрек. Но это было всего лишь маленькое испытание на прочность.
«Никогда не надо притворяться, — сказал Иосиф Виссарионович. — Ложь всегда раскрывается. Лучше сказать, что вы выступали, если так оно и было, чем врать про подпольную работу. Не стоит сочинять себе биографию».
На этом наша встреча и завершилась.
В. Мессинг».
«Настоящим уведомляю: В. Г. Мессинг, бывший гражданин Польши, вредит нашей власти рабочих и крестьян, распространяя буржуазную идеологию и проводя контрреволюционную работу.
Подрывная деятельность В. Г. Мессинга заключается в том, что он ведет обширную переписку с учеными Германии, Франции, Англии и других капиталистических стран. К сожалению, нам неизвестно, какими именно данными снабдил В. Г. Мессинг буржуазных ученых.
Хочу обратить ваше внимание на важное обстоятельство: В. Г. Мессинг постоянно разъезжает по стране и, под видом гастролей, посещает те города СССР, где находятся оборонные заводы. Партия требует от нас быть бдительными.
Именно поэтому я настаиваю: под видом научной переписки В. Г. Мессинг переправляет в страны империализма совершенно секретные сведения.
Не будет лишним также указать на аморальное поведение В. Г. Мессинга, который использует свои гипнотические способности для совращения малолетних и совершения иных развратных действий, в том числе выманивания денег у честных советских тружеников путем внушения.
Прошу принять меры к обузданию вредительской деятельности скрытого врага советской власти.
«Тт. М. Журавлеву, А. Петрову, В. Лынько. Разобраться и доложить. Л. Берия».
«Тов. Берия!
По данным следственной комиссии, тов. Мессинг с октября 1939 года по февраль 1941-го вел небольшую переписку исключительно с сотрудниками советских научных учреждений. В каких-либо сношениях с агентами иностранных разведок не замечен, к секретным объектам не приближался.
Друзья, знакомые, сослуживцы В. Мессинга отрицают факт его морального разложения. Тов. Мессинг ведет замкнутый образ жизни, редко бывает в гостях, избегает публичных мест, вроде ресторанов.
На работе тов. Мессинга характеризуют как человека строгих правил, честного и порядочного. Пьет редко и очень умеренно, деньги тратит мало, но с готовностью выручает коллег.
На основе вышеизложенного считаем неправомерным давать ход делу в отношении тов. Мессинга.
«Тов. Журавлев! Дело закрыть. Клеветника наказать! Л. Берия»[47].
«Тов. Мессинг!
Вчера вы оказывали помощь В. Абакумову при «вычислении» немецкого шпиона. Мне нужен ваш подробный отчет в неофициальном порядке[48]. Передадите его тому же сотруднику, который доставил вам записку. Время назначьте сами.
«Тов. Берия!
Я вам уже говорил, что встречался с В. Абакумовым, только не упомянул при этом, что дал ему обещание оказывать помощь.
В прошлом году я помог «расколоть» шпиона, схваченного в районе Гродно.
И вот снова вызвали.
Я в это время был на гастролях в Горьком, как вдруг является посыльный от Абакумова и передает шифротелеграмму с просьбой помочь в расследовании, для чего мне следовало явиться в штаб Киевского укрепрайона.
Доставили меня самолетом, и вот я в штабе.
Встретивший меня Абакумов даже не предложил отдохнуть и поесть после долгой дороги, сразу ввел в курс дела.
А дело было в том, что удалось схватить связного, передававшего в Германию совсекретные сведения.
При этом, по его словам, самого агента абвера, окопавшегося в штабе, он не знает, поскольку выполнял черную работу — вынимал донесения из тайников и передавал дальше.
«Необходимо удостовериться, что связник не лжет», — дал мне задание Абакумов, и меня провели в кабинет следователя, где шел допрос.
Связной выглядел, как пришибленный деревенский парубок, впервые оказавшийся в городе. Я увидел его со спины, приоткрыв дверь в соседний кабинет.
«Так вы утверждаете, гражданин Петренко, — монотонным голосом спрашивал следователь, — что не знаете в лицо того человека, который оставлял донесения в дупле и в проеме каменной кладки?»
«Та нэ знаю я ничого! — заныл парубок. — Забрав, та отдав, и усэ!»
Я даже головой покачал: мыслил этот человек на чистейшем русском. Хорошо притворяясь неграмотным селянином, он лихорадочно искал выход из создавшегося положения.
Мелькнули имена «Петро» и «Павел Казимирович», причем обладатель первого имени представлялся связнику, как боец, человек действия, а второй был важной шишкой, способным помочь — на кого надо, «надавить», кого надо, «подмазать».
Но вот немецкого агента связник, которого на самом-то деле звали Владиславом Ерофеевым, действительно не знал и не видел воочию.
Я передал собранные сведения Абакумову, и тот сразу же зашел в кабинет к следователю. Положил на стол бумагу, где своей рукой записал полученную от меня информацию, и сухо сказал:
«Ознакомьтесь».
Следователь внимательно прочитал, расписался для видимости и продолжил допрос тем же нудным тоном:
«Так вы продолжаете утверждать, что не знали того, кто с вашей помощью выходит на связь с немецкой разведкой?»
«Та ни сном, ни духом, дядьку!»
Следователь внезапно ударил кулаком по столу и гаркнул:
«Говорите правду, гражданин Ерофеев!»
Это подействовало — связник настолько был шокирован и испуган, что чуть не свалился со стула.
«Кто такой Петро? — дожимал его следователь. — Где работает Павел Казимирович? Отвечайте!»
И связник «раскололся».
А для меня настало самое трудное — надо было «вычислить» того самого агента среди офицеров штаба.
Офицерами их называю я, по привычке, поскольку в СССР не существует такого понятия. А метод «вычисления» был прост: мне следовало прослушать мысли работников штаба в естественной обстановке.
Мне вручили папку, где на листах картона были наклеены фото офицеров — из тех снимков, что делают для паспортов и прочих документов.
И вот я должен был с нею ходить туда-сюда и помечать, кто агнец, а кто — козлище. Подобную процедуру я освоил еще лет десять назад или даже раньше, когда по просьбе князя Чарторыйского искал похитителя ценнейшей диадемы.
Признаться, первым делом я отправился в буфет, поскольку был до того голоден, что меня подташнивало и кружилась голова.
Перехватив сладких пирожков с чаем, я взбодрился — и сразу же занялся своими обязанностями.
Работники штаба, озабоченно сновавшие по коридорам, заглядывали и в буфет и попадали в поле моего зрения.
О чем думали офицеры штаба? Да о чем угодно — о карьере, о том, что некий Григорий Палыч засиделся на своем месте, о встрече с женщиной, о культпоходе в театр. О службе они тоже думали.
Битый час я просидел в буфете и послонялся около, после чего решил пройтись по зданию штаба.
Если же меня будут спрашивать иные рьяные блюстители дисциплины, кто я таков и что делаю на режимном объекте, то я должен был ответить — я, дескать, к Денису Ивановичу.
Так мне велел говорить Абакумов, а уж кто это такой — Денис Иванович — я понятия не имел.
Правда, подозрений особых я не вызывал — в приличном костюме, в очках, с папкой в руке, — я выделялся лишь своим партикулярным одеянием, но не все в штабе ходили в военной форме.
Все больше количество «галочек» я выставлял против фотографий, все меньше оставалось не прошедших проверку.
И вдруг, когда я спускался по лестнице, меня остановил строгий голос:
«Что вы тут делаете, гражданин?»
Я обернулся и увидел грузноватого человека в мундире, один из рукавов которого был пуст. В единственной — правой — руке он нес толстый портфель, а лицо, порядком обрюзгшее, выражало недовольство и скуку.
«Я ищу Дениса Иваныча», — отрапортовал я.
«Денис Иванович отбыл в Фастов и сегодня не будет».
Однорукий нахмурился — все это время я смотрел на него как зачарованный.
Его звали Йозеф Брудер, и думал он на своем родном языке.
Скучал по Марте, оставшейся в Дортмунде, насмешничал над русскими «недочеловеками», не доросшими до «орднунга», мечтал о поместье где-нибудь на Украине, когда доблестный вермахт захватит те земли и сделает их житницей Третьего рейха.
Уловил я и переживания — исчез связной.
Брудер вскинул голову и спросил с надменностью истинного арийца:
«Ваши документы, гражданин?»
Не зная, как лучше выпутаться, я ляпнул по-немецки:
«А ваши, господин Брудер?»
Лицо однорукого исказилось. Отступив, он бросил портфель и стал расстегивать кобуру.
Я стоял, оцепенев, и даже не пытался оказать сопротивление.
Но тут, откуда ни возьмись, подскочили молодцы Абакумова и скрутили агента абвера.
Потом появился сам Абакумов и сухо сказал мне: «Спасибо».
Вот и вся история. А я по-прежнему готов оказать всякое содействие органам советской власти.
В. Мессинг».
«22 июня 1941 года мы с Вольфом встретили в Тбилиси. Было тепло, очень хорошо — мы гуляли по городу, беседовали, попробовали настоящее грузинское вино — домашнее, густое и пахучее.
А потом, когда мы расхаживали по аллеям парка на вершине горы Мтацминда, я заметил, как Вольф нахмурился вдруг, стал нервно и как-то даже беспомощно оглядываться.
«Чего ты?» — удивился я.
«Вить, — сказал Вольф напряженным голосом, — я все это уже видел. Понимаешь? Ну, как бы пророчество было!»
«Что, это самое место?»
«Это самое! Я только не знал, в какой день! А теперь знаю…»
«Да что случилось-то?» — встревожился я, подумав, не заболел ли мой друг. У него было такое лицо…
«Со мной все в порядке, — сказал Мессинг, — но сегодня началась война. Фашисты напали на нас!»
Я испытал тогда противоречивые чувства. Оснований не верить Вольфу у меня не было совершенно — это был честнейший человек, который, кстати, совсем не умел шутить. Поэтому мелькнувшую мысль о розыгрыше я сразу же отбросил.
«Если бы розыгрыш…» — вздохнул Мессинг.
И все же война — это настолько громадно, настолько всеобъемлюще. Ведь изменится вся жизнь — планы, чаянья, мечты миллионов людей рассеются в прах. Жестокая борьба с опасным врагом потребует крайнего напряжения сил всего народа.
Вольф не однажды рассказывал о гитлеровцах в Польше, поэтому в то, что мы одержим скорую и легкую победу «малой кровью», я не верил. Конечно же, мы победим, обязательно одолеем врага, но это потребует немалого времени и множества жертв.
Именно поэтому мне и не хотелось, отчаянно не хотелось верить в то, что Вольф не ошибся.
И тут, словно в подтверждение словам Вольфа, заработали громкоговорители на столбе. Их квадратные рупоры разнесли по парку сдержанный голос Молотова:
«Граждане и гражданки! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек…»
Я стоял, не двигаясь. Все рухнуло. Отныне моя жизнь круто изменится, станет совсем другой или вообще будет отнята.
«Тебя не убьют на войне», — успокоил меня Вольф.
Я лишь криво усмехнулся. В первое время я чувствовал себя скованно рядом с этим человеком, читавшим мои мысли, но быстро привык. Мессинг никогда не стремился специально «подглядывать» за потоком моего сознания, а чтобы «взять» мысль, как он выражается, ему нужно было несколько сосредоточиться.
Так вот, из этических соображений он этого не делал, чтобы мы не чувствовали неловкости — мало ли какие мысли появляются у человека! Никто из нас, включая и самого Мессинга, не властен над собственным мозгом.
Находясь в досаде или в раздражении, можем пожелать смерти близкому или представить себе его смерть — мы не хотим подобного исхода, отвергаем саму возможность его, но мысли об этом приходят к нам в голову, словно кто недобрый и могущественный вкладывает их нам.
«Нам надо срочно возвращаться в Москву, — сказал я. — Прямо сейчас. Иначе мы здесь застрянем, а для нас это опасно».
«Не понимаю», — признался Вольф.
Забавно, что он с искренней радостью принял звание советского человека, но опыт жизни за границей тяготел над Мессингом, частенько придавая его словам и поступкам налет наивности.
Он удивлялся грубости наших продавцов, например, или гостиничных администраторов, не понимая, что равенство при социализме касается всех, и с какой тогда стати работник торговли будет унижаться перед клиентом?
Хотя, с другой стороны, равенством не оправдать хамства или злобного торжества маленького человека, обладающего микроскопической властью над остальными, покупателями или ищущими пристанища в гостинице.
«Раз началась война, то железная дорога будет занята перевозкой военных грузов, — терпеливо объяснил я, — а пассажирские поезда станут ходить кое-как. Да еще тут и Турция под боком, а она, по-моему, союзница Германии. Турки могут дойти до Тбилиси за считанные часы».
На вокзале уже творилось маленькое светопреставление.
Правда, я, как человек бывалый и закаленный в житейских битвах, быстро нашел общий язык с начальником вокзала, и нас с Вольфом обеспечили билетами в мягкий вагон. Потом, правда, к нам подсадили еще двоих, но нам и в голову не пришло возмущаться — уехать хотело множество народу.
Поразительно, как все изменилось буквально за день! Повсюду появились патрули, в поезде то и дело проверяли документы.
Имя и фамилия у Вольфа звучали «подозрительно», и мне постоянно приходилось оправдывать товарища, объяснять, что он наш, телепат и гипнотизер.
Наверное, я был не сдержан и говорил на повышенных тонах, и поневоле стал зазывалой — люди толпами появлялись в нашем вагоне, чтобы посмотреть на «живого» Мессинга.
Вот так вот для нас с Вольфом началась война.
Где-то через месяц, в августе, Мессинга эвакуировали в Новосибирск, нас с Фирой — в Свердловск».
«Тов. Берия!
Как видите, я учел ваши слова и отправляю отчет без понуканий. Вы спрашивали, каково жить в эвакуации. Не знаю, интересовались ли вы этим вопросом всерьез или из вежливости, но я отвечу на него.
Эвакуированные живут по-разному, кто как устроится, но все же, когда наблюдаешь за людьми, чувствуешь, что обращение «товарищ» очень верное и полностью соответствует действительности. Народ поддерживает друг друга, делится едой и прочим, что сейчас имеет высокую ценность. Общая беда объединила, сплотила людей, и это здорово поднимает дух.
Разумеется, люди разные, иные и сплетни разносят. Говорят, например, что Москву вот-вот оставят, что правительство давно уже покинуло столицу.
Я, как могу, пресекаю это упадничество, но о подобных фактах «кому положено» не сообщаю — людям трудно, иные из них потеряли родных. Слабые, они теряют веру в нашу окончательную победу, но пройдет время, и все убедятся в правоте сильных.
Признаться, в июне я негодовал на собственную хилость: близорукий, с больными ногами[49], кому я нужен на фронте? А мои выступления… Ну, какой с них прок в военное время?
К счастью, театральный администратор Игорь Нежный оказался прав, когда сказал, что нам всем найдется дело, как только уляжется суматоха первых дней.
Так оно и вышло: раненые в госпиталях принимали нас очень тепло, да и тыловикам была нужна хотя бы минута простого отдыха, зарядка бодростью, которую мы передавали со сцены — в Новосибирске, Омске, Ташкенте, Алма-Ате.
И все, что я мог, я постарался сделать — стал давать не одно, а два выступления в день. В моем возрасте это тяжело, но тем, кто сейчас на передовой, куда как тяжелее.
Простите за несколько затянутое предисловие, но вы же сами просили «побольше подробностей».
Итак, 3 ноября меня вызвали в Москву, в Кремль. Замечу, что я хотел этого и сам.
За то время, что прошло после нашей последней встречи, Сталин изменился не слишком — он выглядел очень усталым (немцы наступали на Москву!), но воля и сила по-прежнему исходили от вождя.
Как и вы, Иосиф Виссарионович поинтересовался, как мне живется в эвакуации. Я рассказал ему, что подумывал о переезде на юг, где зима мягкая, но, побывав в Ташкенте, убедился — выгоды проживания в теплом климате не так уж велики, недостатков больше.
Тот же Ташкент перенаселен, частенько одну комнату делят занавесками на четыре закутка, где и селятся. Разумеется, такая скученность ни к чему хорошему не ведет.
Сказал, что больше всех южных городов мне расхваливали Алма-Ату, но это место мне не понравилось. Однако именно там мне было явлено пророчество, выражаясь церковным штилем — я увидел Сталинград и страшную битву за этот город, которая произойдет в 1943 году.
По всей видимости, мы одержим победу в этом великом сражении, поскольку советские войска закончат свой поход в Берлине, но случится это только 8 мая 1945 года.
Меня страшила эта дата, очень уж долгой выходила Великая Отечественная война, но я нисколько не сомневался в истинности «видения-предвидения».
— Я видел парад Победы на Красной площади, — волнуясь, закончил я свой рассказ, — видел, как фронтовики бросают нацистские знамена к Мавзолею.
— В сорок пятом? В мае? — осведомился Иосиф Виссарионович. — Мы рассчитываем закончить войну в следующем году. Сорок пятый — это так долго. Вы уверены, товарищ Мессинг?
— Уверен, товарищ Сталин.
Минут пять мы молчали и курили.
— А что вы можете сказать о том, какой будет послевоенная Европа? — спросил вождь.
— Польша, Чехословакия, Венгрия, Болгария, Румыния, Югославия и Восточная Германия станут нашими союзниками, товарищ Сталин. В этих странах будут править коммунисты.
— Вы уверены, что Австрия, Франция и Финляндия не станут социалистическими государствами?
— Судя по увиденному мною — нет.
— Финляндия непременно должна стать одной из наших республик. Мы должны посчитаться за сороковой год. А наши союзники — Америка и Англия? Скоро они откроют «второй фронт»?
— Очень нескоро, товарищ Сталин. Будут ждать до сорок четвертого года, когда мы и сами погоним немцев обратно в Германию. А после войны Черчилль станет призывать капиталистические страны к войне с СССР.
— Мама дзагхли![50] — процедил Иосиф Виссарионович. Усмехнувшись, он все свел к шутке: — Вас, товарищ Мессинг, следует прикрепить к Ставке![51] Скажите, а как люди настроены в тылу? Сильно ли изменилось настроение ваших зрителей, товарищ Мессинг?
— Люди настроены на победу, товарищ Сталин. А что до моих зрителей… Да, их настроение заметно изменилось — все думают о войне.
Иосиф Виссарионович покивал понятливо и спросил:
— Где вы собираетесь отмечать Новый год, товарищ Мессинг?
— Пока еще не знаю, товарищ Сталин.
— Знаете, когда закончится война, но не знаете, где будете встречать Новый год?
Напрягшись, я увидел себя в новогоднюю ночь летящим в самолете.
— Буду встречать Новый год в небе, товарищ Сталин.
На этом время, которое вождь мог уделить мне, закончилось.
В. Мессинг».
«Насколько я помню, мы с мамой и бабушкой переехали из Ашхабада в Новосибирск, когда мне было пять лет — в 1942 году. Отец мой в то время служил на границе, был музыкантом в оркестре погранвойск.
Эгмонтом он меня назвал в честь знаменитой увертюры Бетховена, которую любил исполнять на аккордеоне.
В Новосибирске же меня перекрестили в Алексея — в честь маминого брата, летчика, погибшего на войне. Так что у меня два имени. И на этих новосибирских крестинах присутствовал Вольф Григорьевич Мессинг, ставший моим крестным отцом.
Он предсказал гибель Леши. Я присутствовал при этом. Он сказал это моей маме. Леша погиб на Таманском полуострове…
…Жили мы на улице Омской, в доме номер 17 — довольно большом, с огромными, как мне тогда казалось, деревянными ставнями.
Бабушка работала в столовой — то ли обкомовской, то ли принадлежащей авиационному заводу имени Чкалова, я не могу сказать точно. Но там проводили разные приемы, приезжало руководство… Бабушка была шеф-поваром, она готовила прекрасно.
Однажды у них на кухне возник мужчина с взлохмаченными кудрявыми волосами, посмотрел туда-сюда: «Ну, бистро-бистро, по хозяйству!» — сказал он.
А бабушка стояла у окна, была чем-то расстроена и погружена в собственные мысли.
Потом, когда Мессинга я знал уже не один год, я понял, что для него было естественным обратиться к опечаленному человеку — он был очень добрым.
«Что случилось?» — спросил он тогда.
Младший сын бабушки Леша был летчиком и находился на фронте, да еще я заболел. У меня было сильное истощение, кроме того, меня преследовали кошмары, спровоцированные впечатлениями от войны.
Мне врезалось в память, как во время бомбежки, в которую попала наша семья при эвакуации, катятся арбузы, разбиваются, разлетаются… Их мякоть мне казалась кровью.
Вольф предложил посмотреть меня. В тот свой визит он показал многое из того, что умел. С тех пор Мессинг стал заходить к нам.
Зимой меня крестили в церкви, и он стал моим крестным отцом…
…Я действительно очень отчетливо запомнил практически весь период нашей новосибирской жизни. Помню, например, как Мессинг зашел к нам в гости и мы все вместе праздновали знаменитую передачу самолета летчику Константину Ковалеву. Обстановка была очень веселая и душевная.
Что касается волшебства… Конечно, Вольф Григорьевич не раз изумлял и поражал меня. Как-то раз он одним взглядом заставил воробьиную стайку дружно спуститься ко мне, на землю.
В тот день, когда отмечали передачу самолета, Вольф Григорьевич подарил Ковалеву, тоже гостившему у нас, замечательные золотые швейцарские часы. Точно такие же он носил сам.
Мне, любопытному мальчишке, конечно, тоже захотелось посмотреть на эти часы, и я попросил Вольфа Григорьевича показать их мне поближе.
На что он сказал: «А ты пойди, встань вон в тот уголок, вытянись по стойке смирно, протяни ручку вперед — и через три минутки у тебя будут такие же часы».
Я так и сделал: постоял, постоял — и вдруг вижу, что на моей руке действительно надеты часы! Я их туда-сюда вертел, рассматривал, слушал. А через какое-то время они вдруг исчезли…
…Как-то зимой со мной произошел несчастный случай — я, решив проверить мамины слова о том, что хорошим детям Дед Мороз посыпает все вокруг сахаром, а плохим — льдом, лизнул щеколду и содрал кожу на языке. Рана заживала очень долго.
Мы были вынуждены даже купить курицу — чтобы лечить мой язык свежим яйцом. И вот однажды бабушка отправила меня в сарай за яйцом. А Мессинг, который в тот момент как раз был у нас, говорит: «Не нужно ходить в сарай. Зайди в свою комнату — там, в штопальнице на столе, найдешь яичко».
Я захожу в комнату и вижу, что на столе в штопальнице и в самом деле стоит яичко — оно было теплым на ощупь, будто курица снесла его только что…
У меня до сих пор в голове не укладывается, каким образом ему удавалось делать такие вещи…»
«Профессор И. Метапин[53], соратник академика Орбели, задумал поставить интересный эксперимент по «расширению сознания».
Как и я, профессор находился в Новосибирске, здесь же он собрал целую группу ученых, задумавших изучить мой «феномен».
Я рассказал им о встрече с ламой Норбу Римпоче. Они сильно заинтересовались, а Металин проворчал, что «эти тибетские штучки» легко объяснимы, и предложил принять дозу не столь давно синтезированного вещества под названием ЛСД[54]. Как я понял, это некое производное спорыньи.
Оно помогает «открыть дверь» в подсознание, хотя и бывают случаи деперсонализации.
Короче говоря, прием ЛСД должен был поспособствовать «расширению сознания», опыт которого я уже имел.
Происходило все просто, хотя обставлено было с умом — профессор Металин объяснил, что ЛСД позволяет переживать очень сильные эмоции, и тут все зависит не только от человека, но и от окружающей обстановки. Если она мрачная, заставляет нервничать, то и переживания окажутся негативными, как в кошмаре.
Я сел в кресло, стоявшее посреди большой комнаты.
Медсестра подала мне препарат — это был кусочек сахара, который почти впитал прозрачную каплю ЛСД. Я рассосал сахарок, не замечая постороннего вкуса, и ощутил легкое головокружение.
Оно быстро прошло, зато началось нечто невероятное — я стал усиленно воспринимать цвета: синие занавески буквально горели сапфирным пламенем, а от белых стен веяло холодом, будто от первого снега.
Потом и вовсе началась фантасмагория: по стенам словно рябь прошла, пол «задышал», потолок «поплыл», а перед глазами закружились чрезвычайно сложные, многоцветные узоры.
Они сплетались и расплетались даже тогда, когда я зажмурился.
Крик птицы, донесшийся с улицы, я воспринял как оптический образ — черные зигзаги, а тихо наигрывавшая музыка рождала то россыпь цветных полупрозрачных шаров, мягко опадавших вниз, то плавно вращавшихся кристаллов, отблескивавших гранями.
И только тут я, каким-то краем сознания, вспомнил о строгом наказе Металина: сопротивляться психоиллюзиям, подавлять их, в надежде вызвать нетипичный ответ моего сознания.
Подавить разгул цвета и эффект «плавучих» поверхностей мне удалось легко, я почти не напрягался. Оглянувшись, я увидел всю ту же комнату и был разочарован. И это все?
Разочарование мое длилось недолго.
Сердце билось ровно и спокойно, я не испытывал ни малейших болезненных или просто неприятных ощущений, но в комнате стала сгущаться тьма, и в этой тьме смутно проглядывали серые пятна, шатучие тени, постепенно светлеющие, набирающие цвета и оттенки.
Это было похоже на мои «сеансы» ясновидения, когда мне как будто кто показывал фильм «про будущее».
Но увидел я прошлое.
Сначала, правда, я не понял, что именно мне открыло сознание. Ведь картины грядущего, зрителем которых я изредка становился, были часто смутны, как воспоминания, расплывчаты, словно через запотевшее стекло. Лишь иногда словно чья-то незримая рука протирала «окно», и видение делалось четким — проглядывали лица, города, поля сражений.
Но то, на что я смотрел теперь, было ясным — никакой размытости. Я видел стены древнего города, сложенные из сырцового, обожженного на солнце кирпича — башни с зубцами отливали желтым глинистым цветом.
Поверх зубчатых стен выбивалась пышная глянцевая зелень — перистые листья пальм и кроны неизвестных мне деревьев.
А вокруг волнами расходились пески с редкими кустиками и купами деревьев там, где тянулась череда мелких озерков — усохшее русло.
Крепость брали штурмом — из пустыни накатывали колесницы, копотя рыжей пылью, и полуголые лучники слали и слали стрелы поверх стен, обрушивая железный дождь на защитников города.
А ворота атаковали сложные осадные орудия.
Оборонцы давали сдачи — камни так и сыпались на штурмующих, тяжелые копья, пущенные со стен, просаживали насквозь загорелые тела в одних набедренных повязках.
Тут картинка размылась, что-то замелькало, какие-то цветные пятна, словно пленку перематывали, и мне вновь открылся незнакомый мир.
Уже не пустыня стелилась «на экране», а степь — высокие травы, уже начавшие буреть под солнцем, волновались как зеленое море, клонясь под ветром широкими разливами.
Вдали брело огромное стадо животных, кажется, буйволов. Или бизонов. Или туров.
Но на травоядных я глянул мельком, поскольку моим вниманием завладели люди — они жили на границе степи и гор. Степь кормила смелых охотников, а скалистые склоны давали приют, отворяя зияния пещер.
Да, я наблюдал за жизнью каменного века. Вот только ни одного косматого, грязного здоровяка, обмотанного куском шкуры, я не заметил — бороды охотников были аккуратно подрезаны, а длинные волосы собраны в «хвосты» или заплетены в косы.
Одеты мои предки были в штаны и рубахи из тонко выделанной, отскобленной добела кожи, расшитые речным жемчугом, кусочками янтаря и каких-то красивых камешков, вроде бирюзы.
Они сжимали в мускулистых руках копья, смеялись, переговаривались, кивая на степь, где над колоссальным стадом колыхался жар, исходивший от мириадов туш.
Вход в пещеру был заложен огромными камнями, а скала вокруг пестрела разноцветными рисунками-оберегами. Вот из пещеры вышла девушка с копной выгоревших на солнце волос, стянутых на лбу кожаной тесемкой.
Одежду ее составляла не слишком длинная юбка из замши и что-то вроде пелеринки из роскошных перьев. Один из охотников резко обернулся, словно на зов, и его мужественное, посеченное шрамами лицо осветилось радостной улыбкой…
И снова все поглотила тьма и опять протаяла светом.
Я увидел людей в тогах. Они расхаживали в портиках, то выходя на свет, то пропадая в зыбкой тени, обходя прекрасные статуи и переговариваясь.
Справа высились колонны огромного храма, слева тянулась улица, вымощенная каменными плитами, а в просвете между многоэтажками открывался знакомый Колизей, но куда более величественный — облицованный светлым камнем, с изваяниями в каждой из ниш.
Толпы народа шагали по улице, а важного толстяка-сенатора в тоге с широким красным подбоем тащили на носилках восемь чернокожих рабов.
«Рим…» — прохрипел я, задыхаясь, и тьма рассеялась.
Я снова оказался в той же комнате, потрясенный и подавленный.
Металин показался по первому же моему зову.
Я изложил ему виденное, и ученые — комната незаметно заполнилась народом — сцепились в споре, сути которого я не понял.
Профессор предположил, что, если это были не галлюцинации, то у меня открылась так называемая «память поколений».
Ну, то, что мне удалось «повидаться» со своими предками, я и так понял — почувствовал. Досадно, что окошко в прошлое приоткрылось так ненадолго…»
«Ф ИНК: Да, это было ровно тридцать лет назад, в сорок первом, только не в мае, до войны, а в самый разгар битвы за Москву, где-то в начале декабря… Да, второго или третьего числа, сейчас уже не помню. Я как раз собирался выехать в Новосибирск — по делам, заодно думал встретиться с Вольфом. И вдруг он сам мне звонит вечером и говорит, что ничего, дескать, не выйдет — эвакуированные ученые-ленинградцы жаждут ставить над ним опыты, хотят опробовать на нем какие-то хитрые… то ли аппараты, то ли препараты. Придется, мол, денька три обождать. Да… И где-то пятого декабря. Или шестого? Да нет, именно пятого! Вольф позвонил и сказал, что научники оставили его в покое. Выезжай, мол. Числа восьмого. Ну, да, через три дня я приехал в Новосибирск. Вольф меня встретил и проводил к себе домой — ему выделили комнату.
Там было тесно, как в гримерной, но странно уютно — чистенько, пара афиш на стене, койка, круглый стол на толстых точеных ножках, два венских стула, громадный шкаф, горшок с геранью на подоконнике. Я не зря обратил внимание на цветок — Фира сама любила зелень в доме, и я, волей-неволей, приучился «правильно» поливать цветы. А этот, что у Вольфа, вроде как засох.
И вот я шутливо так говорю: «Что ж ты «зеленого друга» не бережешь? Засох совсем!» А Мессинг улыбнулся, как-то кривовато немножко, и говорит: «Мне его передали сухим неделю назад. Сказали, чтобы цветок выбросил и новый посадил — горшок-то хороший! А в прошлую пятницу, как раз на второй день после опытов, я этот «сухостой» полил — и руками, вот так вот, оживлять стал. Чувствую, что глупость творю, а все равно…
Минут пять водил, рассмеялся и пошел чай пить. А позавчера смотрю — листья зеленые появились… Мне даже как-то не по себе стало…»
КОРРЕСПОНДЕНТ: То есть Вольф Григорьевич воскресил герань своим биополем?
ФИНК: Таких терминов, как «биополе», Вольф никогда не употреблял, да и насчет воскрешения. У него было иное определение — пробуждение к жизни.
Мне, разумеется, стало интересно, что это за опыты такие, что, образно говоря, сено обратно в траву превращают?
И Мессинг стал рассказывать. Ученые подобрались разные, и молодые были, и старые. Коллектив пестрый был, но сложился. Головастый молодняк, не годный к строевой службе, сочинял замысловатые приборы для — до сих пор помню и горжусь, что могу выговорить без запинки — транскраниальной магнитной стимуляции. Попросту говоря, к голове подносят мощный электромагнит и смотрят, что из этого получится.
«Я, — рассказывал Вольф, — наблюдал синеватые, зеленоватые, оранжевые фигуры, которые плавали перед глазами в темноте, перемежаясь, то увеличивая, то понижая яркость. Ученые сказали, что это фосфены. А руководили опытами не старички-профессора, а вполне зрелые, крепкие мужики в белых халатах, с выправкой военнослужащего и пристальным взглядом следователя НКВД…»
КОРРЕСПОНДЕНТА что это были за опыты?
ФИНК: Ну, считалось, что мозг работает всего на одну десятую своей мощности, и опыты должны были «растолкать», разбудить серые клетки, с помощью той самой магнитной стимуляции, одновременно или порознь применяя вещества с мудреными названиями. Я запомнил только одно — ЛСД-25. Метод был отработан еще в 30-х годах, и данный препарат должен был расщепить сознание и подсознание, после чего уже другими препаратами обеспечивалось интенсивное мышление…
Введение в мозг холинестеразы — это вам говорит о чем-нибудь? Я тоже — ни бум-бум…
КОРРЕСПОНДЕНТ: Ну, а для чего все это? Холинестри… стираза? Стимуляция мозга?
ФИНК: А вот это — самое интересное! Однажды, по-моему, в 39-м, у Мессинга открыли так называемую «memory of generations» — «память поколений», наследственную подсознательную память. Иногда, очень редко, из подсознания она прорывается на уровень сознания, раскрываясь в виде обычных мыслеобразов.
Это бывает во сне или в форме галлюцинаций, а вот так, как у Вольфа — явление редчайшее. Так и сам он — редкость необычайная. Не зря же все ученые, что ставили эксперименты с его участием, хором ворчали: результаты не воспроизводимы!
КОРРЕСПОНДЕНТ: Так он что, динозавров видел? Или этих… пещерных людей?
ФИНК: Именно что пещерных! Видения, что посетили Вольфа в 41-м, специалисты определили, так сказать, на две трети — один из мыслеобразов относился ко временам Рамзеса Второго, чьи войска атаковали город Мегидо. В другом случае Мессинг видел древний Рим.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Так что же опыты?
ФИНК: Что, разобрало? Еще бы. Кстати, а почему вы к нему самому не обратитесь?
КОРРЕСПОНДЕНТ: К Вольфу Григорьевичу?
ФИНК: Ну, да.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Болеет он, да и не любит нашего брата-журналиста.
ФИНК: Не любит… Разлюбил, скорее, а то уж больно много врали о нем. Ну, ладно, ладно, учту ваше нетерпение. Так вот, опыты. Учтите, я просто повторяю то, что мне Вольф рассказывал, сам я ничего этого не видел.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Конечно, конечно!
ФИНК: Мессинга поместили в изолированную камеру, подключили энцефалограф и заперли, чтобы ничего из внешнего мира не мешало опыту. Вольф принял препарат, началась стимуляция…
И пошло-поехало! «Я, — рассказывал Мессинг, — очень хотел еще раз увидеть тех древних охотников на мамонтов, кусочек памяти о которых засел у меня где-то на глубине инстинктов, и хотение мое сбылось! Я увидел все тот же горный кряж, источенный пещерами, и ту девушку, которой улыбался древний воин. Только теперь она улыбалась мне! Ну, не мне, конечно, а тому охотнику, воспоминание которого передалось мне через сотню поколений. Она ему улыбалась и правой рукой охватывала выпуклый живот, будучи на седьмом месяце, наверное. А племя росло — уже не одна, а целых три пещеры были заселены, подходы к ним защищались огромными камнями, между которых торчали врытые в землю заостренные бревна. Взрослые женщины разделывали тушу огромнейшего пещерного медведя, а на его шкуре, расстеленной на камнях, резвились голые ребятишки. Да и в самой пещере было на диво уютно — на полу мохнатые шкуры, перегородки из шестов и плетеных циновок, стены изрисованы узорами или картинами на темы войны и охоты.
Тусклые поначалу образы обретали яркость и звучание, теснились, сливались или набегали один на другой, повторялись снова и снова, мелькали или складывались в целостную картину. Вся та же девушка предстала уже молодой матерью в юбочке из мехов, а ее сын бегал голышом, смешно переваливаясь, но уже с игрушечным копьем: привыкай, малыш!
Потом я видел, как бойцы-мужчины вязали плоты, и целая экспедиция отправлялась вверх по большой реке, далеко на север — за бивнями мамонтов. Я понял так, что вовсе не камень был главным материалом в ту пору, а мамонтовая кость. Из нее и рыболовный крючок сладишь, и иглу, и все, что хочешь. Я понятия не имею, как древним охотникам удавалось выпрямлять изогнутые бивни мамонтов, но они это делали![55] Правда, охоты на мамонтов я не видел — мои предки набрели на кладбище этих мохнатых слонов и отрубали от объеденных скелетов тяжеленные бивни, грузили на плоты и сплавлялись вниз по течению.
Потом у меня пошли мыслеформы-обрывки. Вот несколько мамонтов, покрытых длинной рыже-бурой шерстью, степенно шагают по северной степи, а вдали мерцает белая полоса ледника… Желтоватый, с серыми пятнами саблезубый тигр терзает убитую буйволиху, рявкая на трупоедов. Когда саблезуб щерится, его огромные клыки вгоняют в дрожь…
Молодой мускулистый парень в коротких меховых штанах о чем-то шепчется со скуластой девчушкой в юбке из леопардовой шкуры, а мой предок ощущает печаль — это было единственный раз, когда я ощутил эмоцию, принесенную через бездну веков. Быть может, это был тот самый малыш с копейцом, только подросший? Или мужчина, чуток памяти которого мне передался, грустил о подруге, матери юноши? Не знаю. Я понял одно — наши предки не были блохастыми, тупыми дикарями. Это были огромные, красивые люди, веселые и грозные в своей ярости. Я понял и другое: если человек и переменился за минувшие века, то не в лучшую сторону…»
«
14 декабря 1941 года наша бригада выступала в расположении частей 10-й армии Западного фронта, примерно в 50 километрах от Зарайска, и близко к передовой — ясно была слышна канонада.
Бригада приехала на двух автобусах и одной бортовой машине, в ее составе находились чтецы-декламаторы, певцы и музыканты, фокусник-иллюзионист, а также скрипачка И. Кондратьева и гипнотизер В. Мессинг.
Мы провели несколько концертов в эвакогоспиталях, после чего, приблизительно в 17.00, отправились в Зарайск.
В дороге группа подверглась бомбежке с немецких «Юнкерсов», в результате чего четверо артистов погибли, а двое были ранены. На ходу оставался только один автобус — мы оставили все лишнее, включая музинструменты, чтобы вывезти людей.
Однако бомбардировка оказалась лишь частью операции гитлеровцев, готовящих прорыв. Примерно в 18.30 нас остановила небольшая (около 10 человек) группа немецких десантников в белых маскхалатах, и их командир приказал нам покинуть автобус.
Водитель автобуса, М. Яблочкин, ответил нецензурно и был убит немецким офицером. Нам пришлось покинуть автобус.
Кондратьева закричала, что сейчас нас всех убьют, и немцы действительно вскинули свои автоматы — им нужно было транспортное средство, а не его пассажиры, — но тут вперед вышел В. Мессинг, предупредив, чтобы мы не мешали ему — молчали и не двигались.
Он поднял руки и обратился к офицеру на немецком языке. Гитлеровец удивился и опустил пистолет, его подчиненные подошли ближе, а Мессинг стал им что-то говорить, медленно, с расстановкой, и очень четко. Руки его, прежде поднятые вверх, опустились, стали делать плавные пассы.
Немцы сгорбились, поникли как-то, некоторые обронили оружие, даже опустились на колени, а у офицера открылся рот, из него потянулась слюна. Я и сам не мог двигаться.
Потом Вольф Григорьевич быстро сказал нам, чтобы мы садились в автобус. «А немцы?» — спросила Кондратьева. «Они под гипнозом!» — ответил Мессинг.
Я быстро сел за руль, и тронулся — Яблочкин не заглушал двигатель. Мы медленно объехали немецких десантников, я боялся жать на газ и, лишь отъехав метров на сто, прибавил скорости. Скоро немцы скрылись за поворотом, а из ближайшего села (не помню названия) я дозвонился в Управление НКВД и сообщил о десанте.
Уже в темноте мы въехали в Зарайск, где я и составил данную объяснительную.
«КОРРЕСПОНДЕНТ: И что же? Открытие этой самой генной памяти как-то повлияло на историков?
ФИНК: А как оно могло повлиять? Или вы действительно верите, будто историки вот так, возьмут да и поверят, что кто-то видел «вживую» палеолит? Да даже сами экспериментаторы руками разводили — дескать, результаты, конечно, впечатляющие, но их невозможно повторить в другой лаборатории — просто потому, что нет другого Мессинга!
Ученые признают эксперимент состоявшимся, если его можно будет воспроизвести, но с Вольфом был явно не тот случай. Вообще же, если подумать, вся наша история — весьма куцая, она охватывает 5–7 тысяч лет, когда были и храмы, и города, и письменность. Даже 10 тысяч лет тому назад письменности не существовало, стало быть, и никаких документов — тоже, а без этого сама история не может существовать. Обидно!
Ведь и пятьдесят тысяч лет назад мы строили дома, разводили скот, сеяли зерно, лепили горшки. Именно тогда зачиналась религия и возникали некие памятные знаки, из которых гораздо позже возник алфавит. Но мы ничего об этом не знаем. Жаль.
Вольф рассказывал, что он видел настоящие укрепления, выложенные из камней, чтобы защитить пещеры, и что-то вроде идолов… Ах, если бы генная память была бы обнаружена хотя бы у десятка людей, мы бы смогли получить несколько источников информации от «очевидцев», так сказать, могли бы сверять и сравнивать их свидетельства. Но… Увы!
КОРРЕСПОНДЕНТА что еще видел Вольф Григорьевич?
ФИНК: Ничего.
КОРРЕСПОНДЕНТ: К-как?
ФИНК: Так. Вы разочарованы? После видения пещер шли разномастные мыслеобразы, совершенно не связанные друг с другом, иногда столь причудливые, что Вольф подозревал в них галлюцинации. Опыты по вскрытию «памяти поколений» были закончены, и ученые приступили ко второму этапу — стимуляции мозговой деятельности. Короче говоря, с помощью химических препаратов Вольф расширял возможности своего мозга, резко усиливал свои способности. Он рассказывал, что больше трех часов чувствовал себя, как крепко выпивший человек, и в то же время происходили маленькие чудеса. Например, предметы вокруг Мессинга начинали двигаться или падать..
КОРРЕСПОНДЕНТ: Полтергейст!
ФИНК: Тогда этот термин известен не был. Вольф также ощущал неприятное состояние «переселения» — он вдруг начинал видеть себя со стороны, глазами ученого, с мозгом которого образовывалось нечто вроде обратной связи. Мессинг как бы раздваивался, одновременно находясь и в своем, и в чужом теле. Это его пугало, хотя деятелей из НКВД здорово заинтересовало. Представляете, каково это — является супершпион на прием к тому же Гитлеру и подселяется в фюрера. И не только вызнает секреты, но и отдает приказы, подписывает какие-нибудь документы — с выгодой для нас, разумеется.
«Я поспешил занять стул, чтобы утвердиться, — говорил мне Вольф, — и мне стало полегче. Я успокоился и попробовал, как обычно, прочитать мысли окружающих. У меня это получилось. Да так, что я сам испугался! Закрыв глаза, я попробовал «нащупать» завлаба, Игоря Анатольевича, а вместо этого взял мысль какого-то немца, да не где-нибудь, а в Парагвае! Я описал улицы, по которым шагал этот гражданин, ностальгирующий по Фатерлянду, и специалисты сошлись во мнении, что индуктор находится в Асунсьоне, парагвайской столице. Потом была какая-то дамочка, то ли в Калифорнии, то ли в Аризоне. Папуас, охотившийся на дикую свинью в джунглях Новой Гвинеи. Пожилой сикх, молившийся в Калькутте… Я слышал мысли этих людей, за тридевять земель от меня!»
КОРРЕСПОНДЕНТ: Тысячи километров…
ФИНК: Совершенно верно! Но знаете что? Вы бы лучше не писали об этом обо всем.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Почему же?
ФИНК: А чем вы подтвердите свои слова? Да, я говорю вам правду, и Вольф ничего не сочинял, ему это просто не нужно, не такой он человек. Но что значат свидетельства даже двух людей? Без бумажки, как известно… Документов-то никаких нет!
Конечно, те опыты фиксировались, описывались, составлялись протоколы, все, как положено. Но где вы их возьмете? Кто вам их выдаст, даже если они и рассекречены? Хотя вряд ли.
Вы слыхали о психотронном оружии? Ну, вот. Его разработка начиналась именно тогда, в 30-х, в годы войны. Не думаю, что наши оружейники в этом деле преуспели.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Я слышал, что-то такое создали.
ФИНК: Вы слышали, я слышал. Это все именно слухи.
Или преднамеренный вброс, чтобы враги боялись. Уж на что сложна была атомная бомба, а сделали-таки! А все потому, что имелась четкая теория, можно было делать расчеты, и все такое прочее. С мозгом же все иначе.
Никто до сих пор так и не понял, как он работает, этот наш «орган мышления». Как мы думаем? Как появляются идеи? Как просыпается совесть и возникает стыд? Неизвестно!
О чем ни спроси — тайна! А уж построить нечто искусственное, исполняющее некую мозговую функцию, какой-нибудь…
Этот… гипноиндуктор — не реально. Та же атомная бомба выросла из ядерной физики, а вот теории, описывающей и раскрывающей психические процессы, не существует.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Вы правы, конечно. И все же… Да! Вы начали с того, что Вольфу Григорьевичу удалось… м-м. пробудить к жизни засохший цветок.
ФИНК: А, ну да. Это все та же стимуляция. На четвертый день после опытов радиус восприятия у Вольфа сузился до обычных десятков метров. То есть, находясь в зрительном зале, он мог «брать» мысль даже с галерки, но в ближайшем квартале — глухо.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Иными словами, то дальнодействие не сохранилось.
ФИНК: Верно. Я думаю, Вольф только рад был. Кстати, ему так никто и не сказал, какие именно препараты применялись в эксперименте. Объяснили только, что чисто природного происхождения, никакой химии — вытяжки какие-то, настои, экстракты.
Я думаю, в тропических лесах существует множество растений, до которых еще не дотрагивалась рука ботаника, а вот тамошние племена вовсю пользуются «дарами природы». Колдуны всякие, шаманы, лекари.
Кстати, история с оживлением цветка была связана именно с лекарем. Вернее, со знахарем. На третий день опытов Мессинга свели с одним старичком-таежником. Тот и жил в лесу, и питался всем, что мог дать лес. Собирал разные травы, ягоды, кору какую-то, мудрил над всяческими снадобьями, и, что самое интересное, зелья его помогали! К нему из Новосибирска ехали и даже из Москвы, сулили любые деньги, а старичок плечами жмет только. Зачем ему деньги? Все, что нужно, он добудет в тайге. Хотя одну слабость он питал-таки, любил хороший коньячок и сигареты «Герцеговина-Флор». Вот этим добром его и снабжали. Самое же интересное заключалось в том, что старик тоже читал мысли! Звали его дед Саул, но жители тамошних деревень именовали его «Лешим». Заметьте, с почтением! Уж на что мамки подозрительны, а и то детишек хворых приводили к деду Саулу. А старик детей любил. Почти всегда выхаживал.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Почти?
ФИНК: Знаете, я и потом слыхал об этом знахаре. Так вот, он никогда не обещал исцеления. А уж если требовалось вмешательство хирурга, он мамаш круто разворачивал — ступайте, мол, в больницу, да поскорее! Вот, дескать, вам примочки, и бегом!
Такой был человек… Думаю, с Вольфом ему было интересно. «Поначалу, — рассказывал Мессинг, — мы закрылись, как раковины. Ни он, ни я не могли читать мысли друг друга. Но потом, после более близкого знакомства, мы потихоньку раскрывались. Было даже что-то вроде азарта — кто кого пересилит. Я первым прочел мысли деда, но не уверен в чистоте своей победы. Думаю, не поддался ли мне знахарь?»
Лично мне самым интересным показалось не противоборство двух телепатов, а, так сказать, побочные эффекты — в моменты крайнего напряжения у всех присутствующих дико болели головы, а перед глазами плыли разноцветные круги. Падало артериальное давление, учащались пульс и дыхание, возникал беспричинный страх. А потом все проходило, сразу. Что же до цветка… Это дед Саул рассказал Вольфу, как он руками помогал прижиться маленьким кедрам, растениям весьма капризным, порой и засыхавшие выхаживал. Как в молодости дарил девкам цветы, которые стояли в вазах по месяцу и не увядали. Естественно, опущенные в воду. Вот Мессинг и вдохновился.
И у него получилось! Вольф рассказывал, как «Леший» учил его врачеванию, так сказать, наложением рук, но за день подобному умению не обучишься, здесь годы нужны — врачом не становятся просто так. Мессинг и раньше мог греть ладонями, мог и обжечь, но все это так, бесконтрольный выброс энергии. А вот дед Саул прикладывал руки к груди болезного и все, что ему надо, вызнавал, без рентгенов и прочей машинерии. А потом лечил — тут нажмет, там погладит да тепла нутряного подпустит, а со спины, наоборот, словно снимает пальцами лишнее, нездоровое тепло…
Ну, это я так, своими словами изъясняюсь, пытаюсь передать тот, извините, сумбур, которым со мной делился Вольф. Нет, я его понимаю, конечно. Представьте себе, что вы присутствуете на операции. Что, вы запомните все действия хирурга? Запомните их последовательность, а главное, поймете смысл? Вряд ли. Для этого сначала надо мединститут закончить. Вот и со знахарем такая же история. Я однажды, еще в эвакуации, в Свердловске, зашел к одной бабке-травнице, хотел какой-нибудь настой попить, а то простуды донимали. Дала она мне травок, объяснила, как заваривать, как пить. А там ведь тоже целая наука! Одну траву собирают лишь до полуночи, другую утром, чтобы с росою вместе, у третьей только злаки ценятся, да и то, если лето сухое было.
КОРРЕСПОНДЕНТА Вольф Григорьевич не пробовал лечить?
ФИНК: Да как сказать… Лечить — нет, пожалуй, а вот боль головную снять — это у него получалось. Фира моя время от времени маялась мигренью и все старалась Вольфа в гости зазвать, пирожками соблазняла. Тот приходит, а она его сразу в оборот: ах-ах, голова просто раскалывается! Мессинг ей вот сюда, на темечко ладони клал, водил вот так вот, к вискам и обратно, потом просто над головой водил, словно мух отгонял… Ну, это я так шутил, а Фира цыкала на меня.
КОРРЕСПОНДЕНТ: Боюсь, вы еще много интересного могли бы рассказать, но у меня вопросы кончились.
ФИНК: Заходите, когда новые появятся!»[58]
«Тов. Берия!
Вызов в Москву был неожиданным, поэтому я не сразу смог связаться с вами — из Новосибирска я вылетел 31 декабря 1941 года, а в столицу прибыл 1 января 1942-го.
Насчет того случая под Зарайском: я не считаю свой поступок подвигом, поскольку в тот момент не испытывал страха — просто внушил себе, что нахожусь на сцене.
Теперь о главном.
При встрече товарищ Сталин спросил:
— Хорошо ли вы зарабатываете, товарищ Мессинг?
— Очень хорошо, — ответил я. — Гораздо больше того, чем могу истратить.
— Гораздо больше того, чем вы можете истратить?
— Да, товарищ Сталин. В Советском Союзе мне созданы прекрасные условия для работы. Я много выступаю, много зарабатываю и считаю своим долгом в трудную минуту помочь стране, которая стала моей второй родиной. Я хочу отдать все мои сбережения на нужды фронта!
— Оставьте немножко на папиросы, — пошутил вождь. — А за остальное родина скажет вам спасибо. Мы вчера говорили с товарищами о том, что сейчас все советские люди должны помогать фронту. Кто чем может, хоть копейкой, хоть рублем. Только почему вы называете Советский Союз своей второй родиной? Родина у человека может быть только одна.
— Я не так выразился, товарищ Сталин…
— Это не вы виноваты, товарищ Мессинг, а Тухачевский. Если бы он в двадцатом году сделал бы все правильно, у вас была бы одна родина… Вы курите трубку или только папиросы?
— Трубку я курю только дома, на людях мне проще курить папиросы.
— Если вы, товарищ Мессинг, собираетесь подарить родине самолет или танк, то я должен сделать вам ответный подарок. Так принято у нас в Грузии.
Сталин ненадолго покинул кабинет и вернулся с новой трубкой из вишневого корня.
— Мои земляки подарили, — сказал Иосиф Виссарионович. — Вишня. Грузией пахнет. Возьмите.
Усевшись за стол, он занялся бумагами и стал задавать вопросы.
— Останется ли Гитлер у власти до конца войны?
Я сосредоточился и ответил:
— Да, товарищ Сталин.
— А Рузвельт?
Тут мне пришлось здорово постараться. Минут пять прошло, прежде чем я смог ответить:
— Франклин Рузвельт не доживет до конца войны, он умрет в апреле 45-го.
Сталин кивнул и проговорил задумчиво:
— Значит, надо будет договориться заранее. А наш старинный «друг» Черчилль?
— Черчилль по-прежнему одержим идеей бороться с нами. Пока что ему выгодна война, в которой немцы и русские уничтожают друг друга, из-за чего ослабляются и Германия, и Советский Союз. Но пару лет спустя он обеспокоится нашими победами и станет призывать западные страны, включая недобитый Третий рейх, сплотиться против СССР. Империалисты, правда, побоятся воевать с русскими, и начнется долгий период противостояния, который назовут «холодной войной».
— Назовут «холодной войной»…
— Не понимаю, товарищ Сталин, почему многие на Западе так восхищаются Черчиллем. Ведь именно при нем Британия стала рядовой страной, уступив титул великой державы Америке. Конечно, Лондон будет строить козни и пакостить по-всякому, но уже не сам по себе, а в упряжке с Вашингтоном. Хотя, мне кажется, тому же Рузвельту Англия только мешает.
Сталин кивнул и раскурил трубку.
— Да-а, товарищ Мессинг… Огорчили вы нас в прошлый раз. Мы так надеялись завершить войну за год, а вы растянули ее чуть ли не на пятилетку.
— Не я, товарищ Сталин.
Иосиф Виссарионович покивал, и на этом, собственно, встреча и закончилась — новый прилив дел увлек вождя за собой.
В. Мессинг».
«В этом бою я сбил тридцать первый самолет. В тот день на командном пункте полка я получил приятное известие: советский патриот профессор психологии В. Г. Мессинг дарит мне самолет Як-9Т. Я встретился с ним на вокзале.
Я был в морской форме и летном реглане, и он безошибочно нашел меня. Мы обнялись и крепко пожали друг другу руку. И как-то сразу между нами установились самые близкие отношения.
Всю дорогу мы беседовали горячо и взволнованно. Все напоминало встречу отца с сыном после долгой разлуки.
На следующий день профессор отправился со мной на завод. Ярко светит солнце. На заводском аэродроме собрались рабочие и служащие. Секретарь Новосибирского обкома открывает митинг. Первое слово предоставляется профессору Мессингу:
— Гитлеровские негодяи рассчитывали поставить великий советский народ на колени. Враги просчитались, на защиту своих прав советский народ поднялся как один человек. Мне бесконечно дорога моя Родина, ее свобода, ее честь и независимость. Выполняя свой долг, я решил на личные сбережения построить самолет и подарить его Герою Советского Союза Ковалеву. Товарищ Сталин разрешил мне осуществить мое желание. Самолет построен. Вручаю его тебе, сын мой Костя. Бери его и бей врага, чтобы советская земля и небо были навсегда свободными от немецких оккупантов. Благословляю тебя на месть, на победу…
Новенький истребитель стоял, сверкая краской. «За победу над фашизмом!» — написано на фюзеляже. Читаю дальше: «Подарок от советского патриота профессора В. Г. Мессинга — балтийскому летчику Герою Советского Союза К. Ковалеву».
«Ваше выступление перед профессорским, преподавательским составом и студентами Магнитогорского государственного педагогического института продемонстрировало выдающуюся способность чтения мыслей (понимание внутренней речи), развитую Вами до необыкновенной высоты и точности.
Цель Ваших опытов — развитие сил, скрытых в психике человека, и воспитание воли — достойна всякого поощрения. Особенно сейчас, когда народы нашего Союза стоят на пороге завершения Великой Отечественной войны, проявляя героическое волевое напряжение, работа в этом направлении — в направлении изучения и развития воли — является весьма важной. Вот почему Ваши выступления имеют большое воспитательное значение.
От имени всего коллектива института выражаем Вам сердечную благодарность и желаем продуктивной работы на благо нашей великой Родины».
«С исключительным вниманием бойцы, сержанты и офицеры гарнизона просмотрели шесть концертов Вольфа Григорьевича Мессинга, на которых присутствовало более трех тысяч человек. Эти концерты на нас, зрителей, произвели очень большое впечатление. Мессинг выполнял исключительно сложные номера, заданные ему «индуктором», и при этом с большой точностью.
Он доказал, что это не фокусы, связанные с ловкостью рук человека, а исключительно сложная психологическая научная работа, проводимая им в течение длительного периода лет и представляющая исключительный интерес с точки зрения развития психологии как науки.
От имени бойцов, сержантов и офицеров выношу сердечную благодарность Вольфу Григорьевичу Мессингу и желаю дальнейшей плодотворной работы на благо развития науки нашей социалистической Родины.
Начальник гарнизона генерал-майор артиллерии Шуршин».
«17 июля 1942 года в эвакогоспитале выступал Мессинг со своими «психологическими опытами» перед ранеными нашего госпиталя. Опыты Мессинга произвели на аудиторию ошеломляющее впечатление. Все задания выполнялись точно и сопровождались бурными овациями.
Раненые бойцы, командиры, политработники и служащие госпиталя выражают большую благодарность Мессингу за его выступление в госпитале.
Нач. госпиталя в/врач 3-го ранга Сошина».
«Краснофлотцы, старшины и офицеры воинской части полевая почта № 51215 искренне благодарят за представленные Вами в воскресенье 6 февраля 1944 года два шефских концерта, которые вызвали у личного состава большой интерес.
В производимых Вами опытах отсутствует что-либо загадочное и сверхъестественное. Это свидетельство — умение владеть собой и с огромной силой воли концентрировать свое внимание в исполнении того или иного задания.
Еще раз горячо благодарим и желаем Вам, Вольф Григорьевич, дальнейших творческих успехов в Вашей работе.
Заместитель командира по политической части капитан третьего ранга Норкин».
«Товарищу Вольфу Мессингу. Примите мой привет и благодарность Красной Армии, товарищ Вольф Мессинг, за вашу заботу о воздушных силах Красной Армии. Ваше желание будет исполнено. И. Сталин».
«Наверное, это было везением или невероятным совпадением: с Вольфом Григорьевичем я встретился в купе скорого поезда «Владивосток — Москва». Более тридцати лет я собирал все материалы о телепатии, считая ее биологической радиосвязью, и постоянно находил все новые и новые подтверждения своей гипотезы.
Достижения целого ряда наук — от психиатрии до радиоэлектроники — доказывали возможность возникновения в нервной системе электромагнитных колебаний, излучающихся наружу. И вот передо мной сидит самый настоящий телепат, да еще какой!
Администратор Мессинга, добрейший Лазарь Семенович, обитал в соседнем купе, а вместе с Вольфом Григорьевичем ехала его жена Аида[62], «по совместительству» — ассистентка. И не нужно было быть телепатом, чтобы понять — Мессинг очень любит свою супругу.
Когда мы познакомились, Вольф Григорьевич оживился.
— Знаете, я читал вашу книгу «Передача мыслей». Очень, очень занимательно и солидно. Но, вы уж простите, на мне столько опытов ставили, что я уже и сам стал мнить себя большим специалистом. Здорово, что вы вообще поднимаете тему телепатии, однако не думаю, что поле, которое создает мозг, имеет исключительно электромагнитную природу. Да, такая компонента присутствует, но есть и еще что-то, какая-то иная эманация, пока неуловимая нашими приборами.
— Видите ли, Вольф Григорьевич, — сказал я авторитетно, — мы неоднократно ставили опыты, в том числе с самим Дуровым. Вот простейший пример. Дрессировщик (а Дуров обладал даром гипноза) отдает мысленный приказ своим собачкам, и те его выполняют — прыгают, танцуют и тому подобные фокусы проделывают. Вот Дуров отдает тот же приказ из камеры, обшитой листами металла, но с открытой дверцей, тоже металлической — звери слушаются. Стоит только захлопнуть дверь — все! Сигнал не проходит, экранируется, приказ не выполняется!
Мессинг энергично покивал.
— Простите…
— Бернард Бернардович.
— Простите, Бернард Бернардович, но в подобных экспериментах я тоже участвовал — меня и стальной сеткой экранировали, и в металлическую камеру помещали, однако сигнал проходил! Я «брал» мысль!
— Ну, не знаю, не знаю… — засомневался я. — Вы поймите меня правильно, Вольф Григорьевич, я вам безусловно верю, но не могу вот так, запросто, признать существование еще некоей сущности.
— Понимаю вас прекрасно, Бернард Бернардович! Уж сколько я стенаний наслушался от ученых, наших и не наших, не желавших отказываться от «бритвы Оккама». Однако что же плохого произойдет, если окажется, что за телепатические явления ответственно некое неизвестное науке поле? Человечество и не подозревало о существовании электромагнитного поля до XIX века, а ныне, куда ни ткнись, повсюду электричество!
Просто, я думаю, психодинамическое поле еще не дождалось своего Герца.
У Мессинга прекрасная память, и он поведал мне о многом из того, что творили с ним экспериментаторы: о взаимодействии таинственного пси-поля с инфракрасным излучением, к примеру, или о невозможности телекинетического влияния в вакууме.
— Очень трудно оперировать фактами, касающимися телепатии, — посетовал я, — и самая большая сложность заключается как раз в крайнем недостатке людей, в действительности владеющих даром читать мысли. Вы, как я понял, стоите на том, что и телепатия, и телекинез, и гипноз суть проявления одной и той же природы.
Но так ли это? Вы сами упомянули «электромагнитную компоненту» энергии мозга. Возможно, что именно она позволяет читать мысли, и так называемое психодинамическое поле в этом никак не задействовано. Но полностью «отвечает» за телекинез, скажем. В общем, тайна тайн наш мозг! Что говорить о мышлении, интуиции и прочих явлениях высшего порядка, когда ученые так и не договорились, сколько в мозге клеток! Если считать только нейроны, то их десять миллиардов, а если брать на учет все клетки мозга, включая и глиальные, тогда надо говорить уже о сотне миллиардов. А я, признаться, не верю, будто бы глия выполняет всего лишь роль этакой среды для серых клеток. Понимаете?
Мы даже сосчитать толком не можем, сколько этих нервных клеток в нашей голове! А уж что такое сознание…
Знаете, Томас Гексли хорошо сказал об этом сто лет тому назад: «Как нечто такое замечательное, как состояние сознания, проявляется как результат раздражения нервной ткани, так же необъяснимо, как и появление джинна после того, как Аладдин потер лампу».
— А я где-то записал одно выражение Лейбница… — заторопился Мессинг. Достав потрепанную записную книжку, он полистал ее и сказал: — А, вот! «Если мы вообразим себе машину, устройство которой производит мысль, чувство и восприятия, то можно будет представить ее себе в увеличенном виде с сохранением тех же отношений, так что можно будет входить в нее, как в мельницу. Предположив это, мы при осмотре ее не найдем ничего внутри ее, кроме частей, толкающих одна другую, и никогда не найдем ничего такого, чем бы можно было объяснить восприятие. Итак, именно в простой субстанции, a не в сложной, не в машине, нужно искать восприятия».
— А вот мне кажется, — сказала Аида Михайловна с улыбкой, — что мозг не совсем материален. В нем бытует неучтенная духовная, как тут говорили, компонента. Ученые напоминают мне любопытного мальчишку, который разбирает часы, чтобы понять, как они тикают. Ну, разберете вы мозг на части, пусть даже на отдельные клеточки, поймете, какие там сигналы проходят и биотоки всякие. Я допускаю, что вам повезет, и вы обнаружите, где в мозге скрыта память, но найти там душу или совесть вам не удастся.
Мэри Шелли, когда живописала метания Виктора Франкенштейна, совершила грубейшую ошибку, допустив, что человеку дано собрать человека. Нет! Чудовище, созданное Франкенштейном, изначально было добрым и лишь потом ожесточилось, то есть у него была душа. Это невозможно! Какой-нибудь гомункулус сможет ходить, есть и пить, но мыслить и чувствовать он способен не будет.
— Нам неведомо, что такое душа, — согласился я, — но и согласиться с ее сверхъестественным характером я тоже не могу. Я думаю даже, что вам, Аида Михайловна, могут понравиться положения панпсихизма. Есть такое воззрение на мир, которое наделяет микросознанием даже атомы и электроны — дескать, из этих-то микросознаний и соткано человеческое макросознание. Понимаете? Тут наш разум, наша душа признаются фундаментальными величинами мироздания, вроде гравитационной постоянной. Уже что-то!
— А вы сами-то как полагаете?
— Чтобы ответить, вернусь к нашему разговору, Аида Михайловна. Вы сказали, что мы, если повезет, обнаружим местонахождение памяти. А что это такое — память? Вот, посмотрите — человек. Что это? Тело? Нет. Это даже не мозг, а его таинственное содержимое. А теперь давайте поставим мысленный эксперимент. Представим, что человек лишился памяти. Совсем! Что будет? Он разучится пользоваться ложкой? Да, но кто — он? Он забудет свое имя, у него не останется стыда и совести, как у младенца. Он перестанет испытывать чувства любви, справедливости, товарищества. Он перестанет быть! Утратив память, человек потеряет свою личность — и душу, быть может? У того же младенца есть ли она? Думаю, что нет. Первые месяцы своей жизни человек только ест, кричит и пачкает пеленки. Но проходит каких-то два-три года, и ребенок уже способен пожалеть маму или, наоборот, обидеться — его мозг пошел в рост, его память наполняется все больше и больше. Так не одно ли это и то же — память и душа?
Мы разговорились, у нас нашлась масса общих тем, а тут как раз Аида Михайловна извинилась и вышла, собираясь заглянуть в вагон-ресторан.
— Простите мне мои слова, — сказал я, улыбаясь, — но вы с супругой выглядите, как юные влюбленные. Вы и ходите, держась за руки!
Вольф Григорьевич тоже заулыбался.
— Да! — сказал он. — Мне очень, очень повезло. С Аидой я обрел не только счастье, но и смысл жизни. Теперь у меня есть родной человек, ради которого стоит жить, бороться, добиваться чего-то…
Есть такое свойство у «купейного» знакомства — люди встречаются и пару дней спустя разлучаются, покидая вагон на разных станциях, на очень разных. И внезапная откровенность для таких встреч — частый случай.
Тем более, что мы с Вольфом Григорьевичем очень быстро сошлись, чувствуя не только взаимную симпатию, но и доверие.
— У нас в Гуре говорили: «Хорошая жена — лучшее благословение», — сказал Мессинг с мягкой улыбкой. — Я встретил Аиду на выступлении в Новосибирске. Она сидела в третьем ряду с краю, и я сразу понял — это и есть мое благословение. Никаких, даже самых малейших сомнений у меня не было — уверенность полная! И я стал внушать Аиде, чтобы она пришла ко мне в гримерную. Не подумайте лишнего — я просто опасался, что иначе потеряю ее. Ведь после концерта начнется сутолока, будут цветы, вопросы, автографы, и я могу вполне упустить тот момент, когда Аида покинет театр. И где мне тогда искать ее? И вот мы встретились. Случайность или нет, но Аида, как оказалось, сама хотела увидеть меня. Она сказала мне тогда, что вступительная речь перед концертом должна быть другой.
И никаких страстей-мордастей, ни с ее, ни с моей стороны. О чувстве с первого взгляда я даже не думал, не то чтобы говорил. Мне уже сорок пять, не мальчик, чтобы пылко влюбляться.
— Но вы поняли, что это именно та самая женщина. С первого взгляда!
— Это — да. И тут даже не в выборе дело. Никто не знает, почему мужчина равнодушно проходит мимо красавиц — и склоняется к ногам простушки. Что он ищет? Да ничего. Это судьба у него такая. И вот, если он прислушается к зову судьбы, то будет счастлив с этой женщиной.
— И вы прислушались…
— О, да! Мы несколько раз встречались, словно проверяя, правильно ли мы поняли тот самый зов, и стали жить вместе. Хотя Аида не сразу ответила мне согласием, сказала, что ей надо подумать. Подумав, она сказала: «Да» — и я обрел покой и счастье. Аида заботится обо мне, как о большом ребенке, она освободила мою жизнь от массы докучных мелочей. Со мной она ангел, но на сцене Аида строга и холодна, она школит зрителей, мигом удаляя хамов и прочих. Да мы и похожи с ней. У Аиды изо всей родни осталась только сестра Ираида, а у меня… — Мессинг помрачнел, но договорил: — В этом же году я, наконец, узнал, что сталось с моими близкими в Польше. Пять лет подряд я маялся, не зная, как они там, и вот, это стало известно. Их всех сожгли в печах Майданека.
— Сочувствую… — пробормотал я.
Мессинг кивнул.
— Знаю, что сочувствуете, — сказал он. — Состояние у меня было отвратительное. Раньше беспокойство хоть и снедало меня, но и надежда жила. И вот, всему конец. Бедный Лазарь Семенович целую неделю бегал, договариваясь о переносе концертов — я физически не мог выйти на сцену, улыбаться, чтобы поднимать настроение зрителям. Хорошо еще, что я не склонен к пьянству… Но ничего, постепенно я пришел в себя, снова начал выступать, хоть и несколько отрешенно. И вот — я встретил Аиду.
Знаете, Бернард Бернардович, у меня такое впечатление, что Господь пожалел меня и послал мне своего ангела в утешение.
Тут вернулась Аида, принесла большой ломоть пирога и решительно заявила, что сейчас все будут пить чай. И все послушались.»
«Тов. Берия!
Меня действительно вызывали к Абакумову, но вопросы, которые вы мне продиктовали по телефону, не задавались и вообще не фигурировали.
Просто начальник «СМЕРШа» столкнулся с «непробиваемостью» японского шпиона, незадолго до этого доставленного в Москву. Это был матерый разведчик, капитан Тосио Ашизава, если верить имевшимся при нем документам.
Важность этого агента можно оценить хотя бы потому, что Абакумов лично его допрашивал, однако Ашизава либо молчал, сохраняя каменное лицо, либо врал, тонко и продуманно.
Я, конечно, не знаю японского языка, но телепату помогает способность нашего мозга — мыслить не словами, а образами. Это более древний слой сознания, сохранившийся в нас с тех времен, когда наши далекие предки еще не владели речью.
Но я отвлекся. Первая же моя встреча с Ашизавой показала: японец явно не тот, за кого себя выдает.
Его настоящее имя было Токудзиро Сидэхара, и ни к какому японскому пролетариату он не принадлежал, это был выходец из знатного рода и входил в состав высшей японской аристократии «кадзоку».
Сидэхара в свое время поступил в Токийскую центральную академию кадетов, а затем был переведен в высшую военную академию Японии. Тот еще волк.
Вот только на этом первом свидании все и закончилось — как только Сидэхара понял, кто я, он тут же «закрылся», не позволяя читать свои мысли. Каким образом японец оказывал мне мысленное сопротивление, я понятия не имею.
Наверняка он пустил в ход какую-то малоизвестную у нас восточную практику, но для меня ее использование повлекло подозрения Абакумова — Виктор Семенович счел, что я специально скрываю от него некие сведения, полученные от японского шпиона, с тем, чтобы передать их вам, Лаврентий Павлович, или же самому Сталину.
Для него это вполне допустимо, и доказать свою невиновность, свое неучастие в интригах я просто не мог.
Меня спасла моя же идея. Я попросил Абакумова дать Сидэхаре снотворного, чтобы поработать со спящим.
Я умею читать мысли спящих, хотя там все запутано, поскольку подсознание вторгается в область сознательного, но информацию почерпнуть можно. Правда, у меня были опасения, что японец и во сне будет сопротивляться. К счастью, они не оправдались.
Крепко заснув, Сидэхара «сложил оружие». К тому же мне повезло — японцу приснилось, будто бы он вернулся в Токио и докладывает начальству об успешном выполнении задания.
Было два часа ночи, когда я сообщил Абакумову имя начальника Токудзиро и полученное им задание. С этим уже можно было работать. Надо отдать должное Абакумову: имея на руках всего один козырь, зная пару фактов, он мог создать впечатление, что ему известно все.
Японец перестал запираться и все выложил. А я так и не узнал, как ему удалось скрывать от меня свои мысли, как Сидэхара «переплетал» их, тасовал, словно карты, так что понять, о чем он думал, было совершенно невозможно.
Даже если обычное письмо порвать на мелкие кусочки и потом постараться сложить их — это долгий и кропотливый труд. Но та же проделка с мыслями во сто крат сложнее, ибо сознание движется, течет как река, и сложить кусочки целого, когда они постоянно меняются… Это не решаемая задача.
Абакумов не позволил мне задать японцу хотя бы один вопрос — сказал «спасибо» и велел проводить до самолета.
«Тов. Мессинг!
Партия и тов. Сталин поручили мне ведение некоторых дел, чрезвычайно важных для укрепления обороноспособности нашей Родины. К сожалению, наши бывшие союзники серьезно обогнали нас на определенных направлениях, поэтому мы подключили к решению данной проблемы не только ученых, но и разведку.
Мне известно, что вы однажды уже демонстрировали дальнодействие ваших телепатических способностей, что помогало вам читать мысли граждан Парагвая и США. Убедительно прошу вас повторить опыты по той же методике. Конкретное задание вам передаст министр внутренних дел С. Н. Круглов, с ним я переговорю лично.
1. В целях стимуляции мозга испытуемого и повышения интенсивности мышления применялись такие препараты, как гидрохлорид мескалина из кактуса пейотль (Lophophora williamsii), перерорально (300 мг), ЛСД-25 (100–200 мкг), а также другие вещества, вырабатываемые в химлаборатории МПИ.
Использовалась также аппаратура для транскраниальной электрической и магнитной стимуляции.
2. Опыты производились с учетом методики, уже опробованной на испытуемом новосибирской группой проф. И. Металина в 1941 году. Специалисты МПИ применяли сильнодействующие средства в тех же комбинациях.
3. Заведующий лабораторией МПИ проф. В. Бехоев, д-р мед. наук, отметил, что препараты подействовали на испытуемого очень быстро, гораздо быстрее, чем в группе Металина, и при этом интенсивность мышления была выше. Объяснить ускорение процесса стимуляции кумулятивным эффектом невозможно, поскольку за пять лет препараты были бы выведены из организма.
Проф. Бехоев выдвинул версию о «настройке» психики.
4. Тов. Мессингу якобы удалось осуществить телепатическую связь с индукторами, проживающими в Соединенных Штатах:
домохозяйкой из Сент-Луиса; безработным из Нью-Йорка; фермером из штата Айова.
Однако точно «нацелиться», по выражению испытуемого, на Лос-Аламос не удалось. К тому же тов. Мессинг не владеет точной «наводкой» — подобное умение нигде не фиксировалось, даже среди людей, признанных телепатами.
По мнению проф. Посвянского[64], доказать факт телепатического сеанса в данном случае невозможно — это вполне может быть галлюцинацией, видением перевозбужденного мозга. Однако проф. Л. Васильев[65], оспорил это заявление, утверждая, что у чтения мыслей существует большое дальнодействие, и привел в качестве доказательства свои довоенные опыты по передаче мыслей из Ленинграда в Севастополь.
5. Испытуемому якобы удалось внушить британскому подданному, который пользовался услугами рикши в Бомбее, покинуть «транспортное средство» и расплатиться. По признанию тов. Мессинга, подобный случай позволит в будущем выработать более-менее точное наведение психодинамической эманации.
6. Проф. Посвянский предупредил испытуемого, что частая стимуляция мозга может привести к нервному истощению. Предупреждение было сделано после того, как тов. Мессинг передвинул способом телекинеза графин с водой по столу на расстояние 17 см. Как утверждает испытуемый, ему никогда не давался такой вес (2,3 кг).
7. Проф. Посвянский, в качестве проверки возможности «автотелекинеза» (левитации), поставил опыт с весами: кушетка с испытуемым устанавливалась на раму, углы которой размещались на точных весах. После контрольного взвешивания профессор просил испытуемого проявить телекинетические способности, обратив их на себя — поднять собственное тело.
Весы зафиксировали облегчение тела тов. Мессинга на 5,7 кг, что недостаточно для левитации, но указывает на ее принципиальную возможность.
Опыты длились 6 часов 40 минут».
«Дорогой Павел Борисович!
Я уже столько понаписал различных отчетов и докладов, что рука скоро сама собой станет бумагу портить. Думаю, хоть с вами обойдусь без отчетности, но не получается — исследования требуют строгости.
Что ж, протокол я подписал, там все верно, хоть и не всегда понятно, особенно в приложениях. А мои ощущения…
Знаете, вы первый советский ученый, который сам пригласил меня для опытов, не понукаемый сверху (известное послание из Совмина не в счет — вы же помните, наша совместная работа началась еще за полгода до его получения). Уже за это внимание, за интерес к моей персоне я вам должен быть благодарен.
Главное мое ощущение не касается исследований, но влияет на меня постоянно — я радуюсь тому, что кончилась война, что наступил мир, что нету больше бомбежек, переходов в наступление и сводок Совинформбюро, тотального надрыва и похоронок.
Эхо войны еще долго будет гулять по стране, и века не хватит, чтобы изжить весь ее поганый послед. И все-таки — мир!
И я не один, я с любимой женщиной. Мы скоро въедем в нашу отдельную квартиру. Что еще нужно для счастья?
Поэтому весь этот позитивный фон влияет на все, что происходит со мной. Знаю по себе — упадок сил, угнетенное состояние неизбежно влекут за собой ошибки в чтении мыслей и прочий негатив.
Вы зря беспокоитесь насчет опыта передачи мысли в США — я нисколько не обижен вашей оценкой. Вы — ученый и должны подходить ко всему малоизвестному с осторожностью, с недоверием. Подвергать сомнению — это первейшая заповедь ученого.
Просто Леонид Леонидович больше 10 лет занимается проблемами парапсихологии (ужасно не нравится название! В нем присутствует налет недостоверности, неприятия большинством).
У него есть и опыт, и гипотезы, пускай и сырые, но годные для работы, а еще упорство, с которым Леонид Леонидович защищает свои воззрения.
Но к делу. Уверен ли я, что действительно осуществил телепатическую связь с американцами? Уверен, но доказать это не могу. Понимаете, в обычных условиях моя сила не выходит за пределы большой комнаты. Даже весь зрительный зал я охватить не в состоянии, если он достаточно велик. То есть я слышу мысли людей, даже если они находятся за пределами аудитории, где-нибудь на улице, но не могу разобрать их, а мыслеобразы спутаны и расплывчаты.
И вдруг — тысячи километров! Заокеанская дистанция!
Было ощущение гулкой пустоты, из которой донесся неразличимый голос. Я как бы двинулся — мысленно — на звук, он стал яснее, я разобрал английские слова и выражения, с какой-то гнусавинкой, потом прорезались неясные образы: одноэтажный городишко где-то на Среднем Западе США, дома с фальшфасадами, лавки, церковь, редкие прохожие. И все.
Специалисты говорят, что я слышал диалект английского языка, принятый в тамошнем захолустье. Это как бы доказывает реальность улавливания мысли, но именно как бы.
Потом я видел ферму — было очень похоже на маленький бедный колхоз где-то в степях под Урюпинском. Тот же унылый простор.
Главное же ощущение, которое я никогда не испытывал на выступлениях — это когда тебя охватывает та самая гулкая пустота. Возможно, это эффект, вызванный дальним расстоянием. Не знаю.
Вполне вероятно, что это шуточки мозга, на которые тот горазд.
Примерно то же я чувствовал при сценке с рикшей, и было еще назойливое впечатление того, что все происходило во сне, а не наяву. Ощущение нереальности то возрастало, то пропадало, хотя эксперты подтвердили: на том участке Марин-драйв в Бомбее действительно расположены те магазины и отель, которые мне «привиделись». Видите, я и сам уже кавычками пользуюсь…
Что же касается «левитации», то тут вообще не было новых ощущений — обычное напряжение сил, когда ты сосредотачиваешься на чем-то (в данном случае на себе самом).
Признаться, я не верю, что в человеческих силах полететь силою мысли. Поднять в воздух семьдесят с лишним кило. Это вряд ли.
Но все же я «облегчился» на несколько килограмм! Должно же это что-то значить? Да и кто сказал, что я — рекордсмен? Откуда нам известен предел человеческих способностей?
В последних ваших письмах вы спрашивали о моих провидческих талантах. Да, изредка мне удается видеть будущее, но откуда что берется, я не знаю.
Более того, если телепатию можно хоть как-то объяснить, как биосвязь, скажем, то подступиться к моим пророчествам никто даже не пробует.
Как сказал мне профессор Метапин, проскопия[67] может быть объяснена с двух позиций. Или это способность прогнозировать будущие события, просчитывая различные варианты, или же «ясновидящий» действительно заглядывает в будущее.
Честно говоря, обе позиции фантастичны. Просчитать, вычислить будущее человек, на мой взгляд, неспособен, ибо для точного расчета необходимо учесть неисчислимое количество факторов, проследить взаимодействие массы случайностей, возрастающей в какой-то там прогрессии. И это при условии, что человек-ясновидящий будет иметь в своем распоряжении информацию обо всех этих факторах, но где же ее взять? Да и как удержать в памяти миллионы и миллиарды случайных и закономерных событий, которые все время воздействуют друг на друга, усиливаясь или ослабевая?
Заглянуть же в будущее… Если это возможно, ученым стоит пересмотреть само понятие времени, ибо, выходит, что будущее уже существует наряду с настоящим. Стало быть, и прошлое сосуществует с грядущим? Тогда вырисовывается не река времени, текущая из прошлого в будущее, а нечто стационарное, бытующее всегда, протянутое на миллионы лет в обоих направлениях, застывшее и неизменное.
Наш опыт противоречит подобной установке, убеждая нас, что все движется от причины к следствию, но мало ли в науке парадоксов?
В общем, не знаю я ничего, и смешить вас своими околонаучнофилософическими рассуждениями мне тоже не хочется.
Надеюсь, мы продолжим наши совместные опыты и хоть что-то проясним.
С уважением, В. Мессинг».
«Тов. Круглов![68]
Обо всех моих встречах с тов. Сталиным в последние четыре года я информировал только вас[69]. Никаких копий я не храню — это было одним из условий, поставленных Лаврентием Павловичем, и я его соблюдаю неизменно.
Меня вызвали в Кремль 21 ноября. Иосиф Виссарионович сказал при встрече:
«Четыре года уже живем мирно. А вот дела в Корее грозят обернуться войной. Корейские товарищи просят помощи. Они утверждают, что капиталисты с Юга слабы и достаточно одного хорошего удара для того, чтобы от них избавиться. Товарищи с Севера надеются на нашу помощь и на восстание трудящихся масс Юга. Они уверены в победе. Но американцы не оставят Юг без помощи так же, как мы не оставим без помощи Север. Как бы не началась третья мировая война. Хотелось бы знать ваше мнение, товарищ Мессинг».
Подумав, минут через пять я дал ответ.
«Третьей мировой войны не будет, — сказал я. — Американцы будут поддерживать Юг, но до мировой войны не дойдет. Война продлится три года, но объединить Корею так и не удастся.
Она так и останется поделенной на две части. Война закончится вничью».
«Ничья — это не поражение, — сказал Сталин. — А вы что, шахматист?»
«Иногда играю в шахматы… Товарищ Сталин, не надо отпускать Василия Иосифовича воевать в Корею».
«Почему? Вы видели сейчас Василия?»
«Я видел воздушный бой между советскими и американскими самолетами. Падали и те, и другие».
«Понятно… — кивнул вождь. — Когда же мы сможем объединить Корею?»
«Точно не скажу, но в ближайшие пятьдесят лет этого точно не произойдет».
На этом встреча и закончилась.
В. Мессинг».
«Тов. Круглов!
Сообщенные вам сведения неверны — в этом году я встречался с тов. Сталиным лишь однажды, 6 июня, то есть вчера.
И я вовсе не уверен, что могу каким-то образом влиять на решения вождя. В конце концов, в Кремле я исполняю роль неофициального советника, так сказать, не занимая никакой должности.
Вчерашняя встреча началась с того, что Иосиф Виссарионович спросил о дате своей смерти. Я ответил, что не смог ничего подобного увидеть в будущем. Тогда вождь спросил:
«Каким вы видите будущее Советского Союза?»
«В СССР скоро запустят первую в мире атомную электростанцию и построят атомный же ледокол «Ленин», — ответил я. — Начнется освоение целины и массовое строительство жилья. В 1957 году наши ученые запустят в космос первый искусственный спутник Земли…»
Тут Сталин перебил меня, спросив:
«Кто будет руководить Советским Союзом после меня?»
Я попробовал войти в транс, но у меня это получалось плохо.
«Я не могу ответить на ваш вопрос, товарищ Сталин, — признался я. — Вы спрашиваете о том, о чем я не могу думать спокойно. Это мешает мне сосредоточиться».
«Что через тридцать лет будет с Советским Союзом, вы тоже не можете сказать?»
«Советский Союз будет процветать, социализм распространится на Востоке и в Африке…»
«А в Европе? Что будет с Берлином и с Германией?»
«Положение в Европе не изменится».
«Вы сказали, что социализм распространится на Востоке. Где именно?»
«Во Вьетнаме, Лаосе, Ираке, Сирии».
«А Корея?»
«Корея, как и Германия, будут разделены надвое».
«От этого может быть польза. Пусть весь мир видит, как живет один и тот же народ при разных общественных строях. Что будет с Василием?»
«Для Василия будет лучше, если о нем поскорее забудут. Он не должен быть на виду. Иначе у него могут быть крупные неприятности».
«Я тоже так считаю».
Вот и все, что было сказано.
В. Мессинг».
«Товарищ директор!
Некоторые из ответственных работников Вашего учреждения устроили на меня настоящую травлю, иного слова не подберешь.
Мне не дают выступать, обвиняя в том, что я был гражданином иностранного государства, вдобавок еврей, а мои психологические опыты являются шарлатанством.
Чтобы подтвердить «ненаучность» моих выступлений, были приглашены «эксперты» в лице двух профессоров — философа и невропатолога (!).
Философ заявил, что телепатия невозможна, потому что «чтение мыслей противоречит диалектике и является чистейшим идеализмом», а невропатолог «подтвердил» данное утверждение, высказав мнение, что «чтение мыслей на расстоянии недоступно человеческому мозгу».
Со всей ответственностью заявляю, что все «разоблачительные» доводы, направленные против меня и моей концертной деятельности, не соответствуют действительности.
Прошу Вас разобраться в данном вопросе.
«…Самое печальное, друг мой Витя, что ныне и обратиться-то не к кому. Были у меня могущественные защитники, да все вышли.
Сталин умер, Берию расстреляли. Круглов мигом подсуетился, подставив Лаврентия Павловича, да все равно не ко двору пришелся. А названивать Хрущеву…
Не знаю. Мы с ним виделись всего раз, и было это в войну, Никита Сергеевич интересовался у меня судьбой своего сына Леонида. Так что вряд ли наши отношения можно назвать дружескими. Хоть тебе поплачусь, у тебя плечо широкое.
Единственное, что меня радовало в те дни, так это коллеги — я и раньше знал, кто из них кто, но теперь полностью убедился, кому можно доверять, а кому не следует.
Ко мне подходили и успокаивали или звонили, чтобы подбодрить. Хоть иные и делали это с оглядкой, но все же это здорово поднимало дух и настроение — я был не один.
Правда, Аидочка говорила мне ранее — тебе, дескать, нечего опасаться, поскольку никому ты дорогу не перебежишь, ты такой — один на весь СССР! Нету в Гастрольбюро второго Мессинга!
И вот выясняется, что уникальности мало для охранной грамоты. Хотя, если честно, надоела мне эта уникальность до чертиков! Это раньше я носился со своими способностями, как дурак с писаной торбой, а теперь ничего богоданного в них не вижу. Напротив, это чуть ли не проклятие!
Пока что я получил от своего «дара» лишь массу страданий, нервов и потерь. Да, я зарабатываю на нем неплохие деньги, но за это лишился обычной, нормальной жизни. И что в этом хорошего? И мне уже не отделаться от чертова «феномена», да и толку… Даже если я вдруг лишусь своих способностей и стану простым смертным, что я выиграю? Новую жизнь я уже точно не начну — не смогу! На седьмом десятке поздновато начинать.
Вероятно, ты уже торопишь меня — ближе, дескать, к делу, хватит прелюдий!
Ладно, уступаю требованию публики.
Собрание, на котором меня решили «разобрать», состоялось.
Мои недоброжелатели чувствовали себя весьма уверенно, однако я не стал каяться и умолять их оставить меня в штате.
Главный мой супротивник (не буду упоминать его имя всуе, укажу лишь начальную букву его фамилии — Ц.) был совершенно спокоен. Для него собрание являлось пустой формальностью, после которого меня выпрут из Гастрольбюро, и я просто-напросто не смогу выступать на сцене. И на что тогда жить?
Ц. до того уверился в своей победе над «полуиностранцем», как он меня называл, что даже пригласил корреспондента из «Литературной газеты», а тамошние писаки ох как любят разоблачать всяких телепатов, которые для них априори — шарлатаны и жулики.
И вот началось. Первым слово взял Ц., вылил на меня ушат грязи и предоставил трибуну своим «консультантам». Те наговорили обычных глупостей, свойственных ученым невеждам, и тогда вышел ваш покорный слуга.
Я был порядком разозлен, но эмоции на этот раз не мешали мне, перейдя, выражаясь академическим языком, в холодную фазу.
«Раз уж телепатии не существует, как тут пытались доказать выступившие товарищи, — сказал я, — то мне придется уверить вас в обратном. Я предлагаю всем присутствующим записать на бумаге свои мысли».
Многим стало интересно, они сделали записи, а я подходил к ним, говорил, о чем они думали, после чего предлагал свериться с бумагами. Настрой был такой, что мне казалось — каждый нерв во мне звенел!
Я обошел всех и не сделал ни одной ошибки — это на выступлении я мог допустить промах, но только не на собрании.
После «обхода» я обратился к «научным экспертам»:
— Если, как вы утверждаете, телепатии не существует и человеческий мозг не способен читать мысли, то как вы объясните вот это? — я поднял пачку исписанных листков и — нет, не бросил им в лицо, хотя и было такое желание, — положил им на стол.
Те стали что-то мямлить, Ц. и вовсе увял.
А я разошелся!
«Все желающие, — говорю, — могут давать мне мысленные задания!»
И началось как бы очередное выступление, самое ответственное в моей жизни. Мне задавали, как всегда, различную ерунду: где у меня находится ручка, сколько мелочи в кармане, в какой руке зажата промокашка и тому подобное.
И тут обошлось без ошибок.
«А теперь предлагаю выбрать желающего подвергнуться внушению!» — сказал я.
Выбрали того самого журналиста из «Литературки». Я внушил ему, чтобы он прочитал детские стишки на идиш — с выражением, с толком, с чувством, с расстановкой. Прочел. Ему даже хлопали.
В общем, уважаемое собрание постановило: вопрос о моих способностях «отложить».
Вот так вот. Так что у меня все в порядке. Сам видишь — пишу тебе из Одессы, я тут на гастролях. Кстати, привет тебе от Аидочки. И Фире большой-пребольшой привет!
Всем пока! Вольф».
«Дорогая моя мамочка![70]
Можешь мне не верить, но я уже соскучился. Второй день пошел, как ты уехала, а мне уже грустно. Нет-нет, все правильно, что ты уехала первой — выступления закончились, а просто быть рядом с тоскующим мужем… Шучу. У тебя и без того хватает дел, а пару дней я уж как-нибудь проживу один, ничего со мной не случится.
К сожалению, билет на поезд мне пришлось сдать — нужный мне человек в горисполкоме только сегодня вернется из командировки. Меня заверили, что завтра утром он обязательно выйдет на работу, и мой вопрос будет решен.
Так что удел мой — скучать еще целые сутки! Но я креплюсь и набираюсь мужества. Привет Ирочке[71].
Целую тысячу раз. Твой тоскующий в разлуке Вольф».
«Дорогая мамулечка!
В Одессе оказалось не так уж и скучно. Началось все с того, что я решил не брать такси до гостиницы, а прогулялся пешком.
Погоды стояли теплые, я шел и наслаждался — каштаны цветут, пичуги поют, люди улыбаются. И мысли у всех какие-то добрые, радостные.
А вот подходя к нашей гостинице, я уловил совершенно иные думки — панические, полные горя и отчаяния. И беспомощность чувствовалась, и глухая злоба.
Это было настолько неожиданно, я был так ошарашен после каштаново-пичужной неги, что остановился посреди тротуара и застыл как столб.
Разобравшись, сам подошел к троице, топтавшейся на углу — грузной женщине с седой косой, затейливо уложенной на голове, в простеньком ситцевом платьице (она словно задержалась в 30-х), молодому мужчине в гимнастерке и мятых парусиновых штанах, выгоревших добела, и крепкому старикану-усачу в тельняшке и боцманской фуражке. Кряжистый, он стоял прочно, словно в шторм у штурвала, широко расставив ноги в широких флотских штанах.
Я представился и спросил, что у них за беда приключилась.
Мужчина в гимнастерке глянул на меня с раздражением, исподлобья, «боцман» и вовсе отвернулся, а вот женщина расплакалась по-новой и, между причитаниями, рассказала о том, что пропал ее сын. Ушел вчера вечером гулять и не вернулся. Они с дядей Сеней и Михалычем отправились искать Федьку. Зашли домой к его друзьям, те уже давно вернулись.
Мальчишки и рассказали, что днем к Федору подходил какой-то мужчина в форме военного моряка. Федя успел похвастаться, что «дядя Коля» обещал ему подарить настоящий морской кортик.
И все на этом. Родные обегали все улицы и дворы в округе, но повезло им только этим утром — продавщица мороженого рассказала, что, возвращаясь вечером домой, видела военного моряка, кажется, с погонами капитана третьего ранга. Капитан шел с мальчиком в клетчатой рубашке и в штанах на лямках — именно так был одет Федька. Однако поиски парочки ничего не дали.
«Видали мы таких мариманов, — хрипло сказал Михалыч. — Плавали — знаем».
«Найду эту гниду, — сдавленным голосом сказал «дядя Сеня», — своими руками задушу, к такой-то матери!»
Я попросил их успокоиться и спросил, обращались ли они в милицию.
«Обращались, — пожал плечами Сеня, — а толку? И двух дней еще не прошло. Займемся, говорят, если пацан не объявится!»
Не спрашивая разрешения, я «взял» их мысли, стараясь отделаться от эмоций. Образ малолетнего Феди был ярок, теперь я бы сразу узнал этого мальчика, если бы встретил.
«Вот что, — сказал я, — оставить вас в беде я уже не могу, сам теперь не засну. Меня зовут Вольф Мессинг, я читаю мысли. Шпионов, бывало, находил, попробую и морячка этого сыскать».
Было и недоверие ко мне — со стороны мужчин, и страстная надежда — со стороны «тети Фени».
«Мне нужно увидеть друзей Феди, — сказал я. — Раз они видели того моряка, то и я узнаю, как он выглядит».
Это предложение вдохновило мужчин, и мы поспешили, следуя дворами. Мальчишки были очень возбуждены, когда узнали, что участвуют в настоящем расследовании, и столпились вокруг.
Наказав им всем усиленно думать о «капитане», я погрузился в маленький мирок проказ, ребячьих тайн и того веселого бездумья, свойственного всем нам в детстве.
Образы мужчины в моряцкой форме заполонили мою голову, я видел его анфас и в профиль, со всех сторон.
Высокий, худощавый, слегка сутулый, он, в моем восприятии, не походил на моряка. Лицо у него было бледное и какое-то стертое — брови и ресницы белесые, что выглядело неприятно. Глаза маленькие, близко посаженные — две яркие синие бусинки по сторонам хрящеватого носа с горбинкой. Именно нос и тонкие, плотно сжатые губы придавали лицу «капитана» хищное, какое-то плотоядное выражение.
Тут инициативу проявил дядя Сеня — он разослал мальчишек, чтобы те оглядели все улицы и переулки, искали «моряка» и спрашивали прохожих, не видали ли они этого типа.
Пацанва разбежалась, а взрослые стали думать.
«Далеко бы он не ушел, — размышлял я вслух. — Слишком долгий путь заронил бы подозрения у Феди, как и поездка на машине. Этого варианта событий исключать нельзя, но им мы займемся потом. Сначала… Вот вы, местные жители, скажите, где тут есть места для убежища? Там, где можно скрыться, и никто ничего не увидит и не услышит? Брошенные дома, мастерские…»
«Дальние склады», — прохрипел Михалыч.
Дядя Сеня покивал, а тетя Феня запричитала.
И мы отправились к Дальним складам. Они и впрямь оказались дальними, к ним уводила кривоколенная улочка с редкими домишками «частного сектора».
Это были приземистые сооружения, сложенные из камня, еще дореволюционной постройки, чаще всего без крыш или с остатками битой черепицы.
Обыскав строения, мы убедились, что здесь практически никто не бывает.
«Остается одно», — пробурчал Михалыч.
«Катакомбы», — обронил дядя Сеня.
И тут примчались трое мальчишек. Отдышавшись, хапая ртами воздух, они кое-как выговорили, что мужчину в форме с мальчиком видели на Пустоши.
Что это за Пустошь, я не знал, но дядя Сеня побледнел.
«Точно!» — выдохнул он.
А я уловил в его мыслях образ сумрачных пещер, ветвистых ходов и подъемов — дядя Сеня вспоминал катакомбы.
Эти подземелья тянутся под всей Одессой — бывшие каменоломни, где добывали ракушечник, переходы, естественные пещеры, подвалы, дренажные туннели, вообще какие-то непонятные пустоты. Настоящий подземный лабиринт!
Пустошь выглядела именно пустырем, заросшим бурьяном. На нем вразброс стояли полуразвалившиеся строения. Мы подошли к одному из них и спустились в обычный с виду подвал, куда вела выщербленная лестница из того самого «ракушняка».
Ступени вели в катакомбы.
Я боялся, что там будет ничего не видно, но пацаны были предусмотрительны, захватили с собой пару фонарей, заправленных керосином.
И мы гуськом спустились вниз.
Шли тихо, я шагал вторым, стараясь взять постороннюю мысль.
Отстроиться от моих попутчиков было непросто, но опыт был.
Было темно, в гулкой тишине был слышен шорох одежды и шагов, даже дыхание доносилось.
Звонко падали капли, неровные своды нависали сверху, давяще, угнетая рассудок.
Кто-то из мальчишек ойкнул, на него зашикали, и в это самое время я уловил чью-то мысль.
«Ти-хо!» — сказал я, и все замерли.
Пройдя вслед за Сеней немного вперед, я разобрал более четкую «передачу». Кто-то размышлял о кратких минутах удовольствия и долгих усилиях по заметанию следов.
«Он здесь!» — шепнул я и едва удержал рванувшегося Сеню.
Заслонившись рукой от фонарей, я различил слабый отсвет впереди и двинулся туда.
Вскоре мы вышли к своеобразному помещению — кубической комнате, вырубленной в желтой породе. Сюда вела узкая тропка по карнизу, наискосок, выше основного прохода.
Кабы не свет, то можно было и мимо пройти.
Сеня двинулся вперед, я за ним, а замыкал наше шествие Михалыч. На входе мы застыли все.
В «комнате» горела керосиновая лампа, освещая большой топчан, на котором лежал Федя, голый и связанный, с кляпом во рту.
Увидев нас, он вытаращил глаза, а «морячок» сидел спиной к нам и точил большой нож — огромные лопатки шевелились у него под тельняшкой, а на лысой голове блестел блик.
«Встать, мр-разь!» — гаркнул Сеня.
«Капитан» даже не вскочил, а как-то ввинтился в воздух, роняя свой тесак, разворачиваясь и выхватывая из-за пояса «наган».
Выстрелил сразу, но рука его дрожала так, что пуля ушла в потолок, выбив крошку (мамочка, мне ничего не грозило, уверяю тебя!). «Капитан» снова нажал на спуск, но у него кончились патроны, а дядя Сеня уже падал на него, как коршун.
Заработал кулаками, охаживая извращенца, но тот как раз извернулся, хватая свой ножище, и поранил дядю Сеню.
Мы с Михалычем бросились на помощь, и тут грянул гулкий бас:
— Всем оставаться на своих местах! УГРО!
Два парня в форме быстро проскользнули в «комнату» и растащили дерущихся.
— Он… Федьку нашего! — выпалил Сеня, задыхаясь и вырываясь.
— Разберемся, — спокойно сказал начальник и махнул пистолетом «ТТ»: — Этого арестовать.
— Я протестую! — подал голос «капитан».
Начальник брезгливо сморщился.
— На вашем месте я бы застрелился, гражданин Пацюк, — сказал он. Обратил внимание на меня и удивился: — Товарищ Мессинг? Вы?
— Я. Не выношу женских слез, товарищ… э-э…
— Потапов, начальник уголовного розыска. Ну, что, гражданин Пацюк? Попались-таки?
— Ваша взяла, гражданин начальник, — криво усмехнулся Пацюк.
— Пацан! — повернулся милиционер к мальчику, над которым хлопотала тетя Феня. — Что он тебе сделал?
— Н-ничего, дядя милиционер… — ответил Федя дрожащим голосом.
— Точно?
— Т-точно… Испугался только… Сильно…
— Попытка изнасилования, — кивнул Потапов.
И тут я ощутил, что Пацюк испытал облегчение. Я заглянул под его веснушчатый череп и словно окунулся в смрадные нечистоты.
— Товарищ Потапов, — негромко позвал я начальника, — тут, неподалеку, закопаны другие жертвы этого изверга. Мальчики. Трое.
Пацюк сжался и вдруг отпрыгнул, упал на колени, руками в наручниках порылся в песке, отрыл какой-то сверток и неловко вытащил пистолет.
Милиционеры одновременно бросили руки к кобурам, но извращенец сунул дуло в рот и нажал на спуск.
Потапов брезгливо отер каплю с сапога и сказал:
— Собаке собачья смерть. Пошли отсюда.
Вот так вот и кончился тот «скучный» день. Вечером я даже успел к тому самому ответственному работнику. Завтра утром сяду на поезд до Харькова, а оттуда уже в Москву.
Сначала я не хотел ничего писать, но ты сама пожаловалась однажды, что я тебе ничего не рассказываю о своих «приключениях». Я исправился.
Целую тысячу раз. Твой Вольф».
«Вольфа было очень жалко. Когда умерла Аида, он очень убивался, а это страшно, когда плачет взрослый мужчина.
Могу себе представить, что он чувствовал — для него рухнул весь мир. У него была любимая женщина, и вот ее не стало. У него был родной дом, а осталась просто квартира, где была прописана и сестра Аиды. Ираида же, вместо того, чтобы облегчить страдания Вольфа, усугубляла их, обвиняя его в смерти жены.
Вот, мол, ты же провидец, ты же знал, что такое случится! Почему не настоял на обследовании? Почему позволил болезни зайти так далеко, что выхода для Аиды уже не оставалось?
Мне кажется, что Вольф не выгнал Ираиду потому, что и сам винил себя, и принимал ее слова, как наказание.
Даже его способности, которые до войны были ему утешением, теперь оборотились карой — так он их стал воспринимать. Он и ранее говорил, что видит в своем даре проклятие. Я-то полагала, что это от усталости или даже от своеобразного кокетства, а теперь убедилась, что Вольфа действительно прижало.
Мы с Витей как могли поддерживали его и даже добились того, что он начал снова улыбаться, возвращаться в привычный мир. Вернулся на сцену, продолжил выступления. Не сразу, но нашел новую ассистентку — Валентина Иосифовна здорово облегчила Вольфу жизнь.
Хотя, конечно, весь белый свет для него потерял многое, стал тусклее и менее значим без Аиды.
Например, он очень любил слушать рассказы Аиды, поэтому иногда писал ей длинные письма — на бумаге у него все выходило складно. А как Аида заботилась о муже!
Тут и любовь была, и нерастраченная нежность к детям, которых ей Бог не дал. И вот все рухнуло.
Мы с Витей часто бывали у Вольфа дома, и на похоронах, и после. Иной раз Вольф меня пугал — сидит в своем большом кресле, совершенно безразличный, неподвижный, словно оставил свою плоть и как дух витает в неведомых пространствах.
А порой он вот так вот сидел, и вдруг книги начинали падать с полок, ни с того, ни с сего опрокидывались стаканы, засохшие цветы неведомо как выпадали из вазы, в которой не осталось воды. По столу начинали елозить сигареты и зажигалка, качалась люстра…
Это выглядело зловеще, словно я оказалась в жилище колдуна.
А Вольф даже позы не менял, продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, отрешенный и опустошенный.»
«11.12.61. Еще Аида Михайловна установила десять «заповедей» для ассистента, которых я должна была придерживаться:
1) Лицо, задумавшее задание — индуктор, обязано записать это собственноручно в письменном виде и послать в отборочную комиссию, выбранную накануне из числа зрителей. Это усиливает психомоторную память индуктора.
2) Задание должно выполняться только в пределах зала.
3) Задание должно быть посвящено только нахождению предметов у одного из задуманных лиц с передачей их другим лицам.
4) Индуктор обязан диктовать мысленно действия в определенной последовательности.
5) Подсказки категорически запрещаются.
6) Лицо, выполняющее опыт, называется персипиент.
7) Индуктор должен на старте взять персипиента за запястье и быстро мысленно продиктовать задание. Также это может быть сделано и бесконтактно (обычно во 2-м отделении концерта).
8) В течение психологического опыта индуктор постоянно мысленно диктует последовательность действий по выполнению задания.
9) Персипиент не может быть получателем искомых предметов.
10) В обоих отделениях концерта персипиент может выполнять задание с открытыми или завязанными глазами.
Перед самым выступлением нужно было непременно дать объяснение[73].
25.05.62. Редакция «Московской правды». Задание: взять у товарища кошелек, вынуть оттуда бумажные рубли, четыре штуки, взять один из них под определенным номером и отдать его другому товарищу. Когда человек, у которого ВГ брал кошелек, сел уже на свое место, ВГ сказал ему: «А кошелек этот Вам не принадлежит. Вероятно, Вы заранее взяли его у кого-нибудь». Товарищ подтвердил, что действительно взял этот кошелек у другого. Через несколько заданий в конце выступления ВГ обратился к члену жюри Бонч-Бруевичу и сказал, что кошелек его. Бонч-Бруевич подтвердил под общие аплодисменты. В мае — июне ВГ неоднократно поражал зрителей, определяя, кому принадлежит предмет, взятый из рук того или иного зрителя.
15-18.08.62. Гостиница «Советская». В первый вечер спрятали предмет под ковром, во второй вечер — в прическе у девушки, в третий вечер разломали расческу на две половинки, одну спрятали в окошке кинобудки, а вторую — в прическе девушки. На выступлении присутствовала особа из православной церкви, которая припадает к стопам атеиста, ища исцеления от недуга, который лечению врачей не поддается. 17-го сын этой особы преподнес ВГ корзину гортензий. Эта же особа принесла на квартиру елочку карликовую для посадки взамен украденной с могилы Аиды Михайловны (жены Мессинга). 16-17-го присутствовал представитель норвежской газеты, диктовал задание на норвежском языке. Задание было выполнено верно.
09.10.63. Механический институт. «Т. Мессинг, пройдите в 3-й ряд, место 1, слева у сцены, у молодого человека в коричневой клетчатой куртке возьмите в правом кармане ключи от левой двери зала, откройте ее, пройдите направо, в профком, откройте этим же ключом. Возьмите в столе председателя помидор и покажите его всем. Затем передайте его молодому человеку в 5-м ряду, 1-й справа».
10.10.63. Дворец культуры им. Кирова. «Т. Мессинг, прошу Вас провести меня в 6-й ряд 13-е место, к Гале Бытьго. Провести ее к фортепиано, и пусть она сыграет полонез Огинского. Вендеревский». За сценой стоял рояль. ВГ скрылся за кулисами с индуктором и девушкой, пригласил ее сесть и сказал: «Играйте громче». Раздались звуки полонеза…
17.10.63. Саратов. Вчера ездили за Волгу, в город Энгельс, в военную часть, где несколько лет назад ВГ выступал и выполнял задание одного солдата, который женился, а начальство не отпускало его в отпуск для устройства своих дел к свадьбе. Солдат этот мысленно просил Мессинга отнести его заявление об отпуске начальнику для резолюции, и таким образом вопрос этот разрешился. Начальник Дома офицеров вчера вспомнил об этом задании. Вчера было задание: пойти в фойе в бильярдную, привести оттуда одного человека и усадить рядом с его женой, которая была недовольна тем, что муж ушел играть. Диктовал это задание мужчина — очевидно, друг этой пары. Все очень смеялись этому заданию. ВГ нашел жену, нашел мужа, соединил их.
Декабрь 1963 года, Целиноград. В Щучьем 7-го числа в гостинице встретили Борю-лилипута, которого видели в Алтайском крае. В гостинице было очень холодно, в соседнем номере распевал петух — он тоже гастролер, исполнял иллюзионный номер и жил припеваючи.
05.05.64. Красноярск, ДК «Алюминстроя». От определения на расстоянии головной боли у одной зрительницы люди приходят в восторг, проникаются доверием к всемогуществу Мессинга, и к нему устремляются больные, потерявшие надежду получить помощь от врачей, психи, алкоголики. Начинаются звонки с просьбой принять, просто приезжают без предупреждения…
08.05.64. Утром в 11 часов выехали в Дивногорск на плотину. Дорога очень красивая. Ехали снимать Мессинга с ударниками Красноярской ГЭС, где ВГ выступал два раза в один день. В самом сердце плотины, на которой снимали ВГ, настоящий муравейник: самосвалы подвозят и сбрасывают в Енисей бетонные брусья для укрепления берега. Огромные краны на рельсах кричат страшными сиренами. Обстановка для Мессинга слишком беспокойная, он вздрагивает от каждой сирены и каждого стука, держится за мою руку. Стройка поразила Мессинга, Мессинг поразил стройку: такого они не видывали, такого он не видывал.
В первые дни пришла к нему за кулисы молодая женщина, которая заболела при родах горячкой. Она была как сумасшедшая, потом возненавидела свою дочь и отвезла ее куда-то к матери или родственникам. Ей сделали 170 уколов во время болезни. ВГ очень хорошо на нее подействовал, она сказала: «Вы — мой Бог, только Вам я верю». Через несколько дней она снова пришла на выступление, подтянутая, бодрая, в хорошем настроении. ВГ сказал ей, чтобы она верила в себя и все будет хорошо.
10.05.64. Из Красноярска вылетели в Черемхово — район угольных шахт. Гостиница без удобств, три выступления состоялось, это район Иркутска, народу было мало. ВГ нервничал, обвинял администраторов, говорил, что надо идти в отдел пропаганды и агитации, но администратор сказал, что, во-первых, сейчас все сажают картошку, во-вторых, не дали зарплату рабочим. Но зрители были в восторге и просили еще приезжать. За три концерта собрали 500 рублей.
В Усолье ВГ выполнил задание следователя милиции, вышедшего на сцену в форме.
17.05.64. Иркутск, филармония. Спрятали ключ. ВГ вывел мужчину и усадил его на стул, потом полез к нему в ботинок — ключа там не оказалось. ВГ вывел другого мужчину, сидевшего рядом с первым. Тот признался, что ключ у него в ботинке и он поменялся местом с первым товарищем нарочно. Это были, как оказалось, врачи. Всегда они какие-нибудь пакости устраивают.
17.11.64. Сегодня пришла девушка Галя, которая прислала письмо ВГ через свою сестру. ВГ ответил открыткой на это письмо и разрешил Гале позвонить ему. Сегодня по приглашению ВГ она пришла к нему в гостиницу. Галя учится на 1-м курсе физматфакультета в педагогическом институте. Мать ее — уборщица, воспитала пятерых девочек, старшая сестра преподает английский. Отец был плохой, участия в воспитании детей не принимал. Перед ВГ у Гали настоящий восторг и священный трепет. Приоткрылась для нее какая-то таинственная завеса в неизвестное, таинственное и чудесное. С тех пор как она прочла о нем в журнале «Здоровье», лишилась сна и покоя. Она сидела больше часа, держалась очень просто, говорит очень правильно и хорошо, вид вполне интеллигентный, все свои впечатления записывает в дневник. Галочка принесла ВГ в подарок мишку плюшевого заводного, у него двигается челюсть, поднимаются и опускаются лапки и голова нагибается вправо и влево.
27-28.11.64. Красноярск. В мединституте ВГ взял ключ у товарища и исчез минут на пять из зала в сопровождении жюри. Появился он в зале в белом халате, накинутом на плечи, и держащим в руках ванночку, какую-то коробочку с инструментами, которую он взял на кафедре патофизиологии. Белого живого кролика нес член жюри, так как ВГ не мог все взять в руки. В зале была восторженная реакция и смех от преобразившегося Вольфа Григорьевича, ставшего похожим на профессора-хирурга. Там же ВГ выполнил задания на английском и грузинском языках».
«…Мессинг привык, что все вокруг хотят знать будущее. При этом он вовсе не считал, что ему так уж повезло, что он сам — знает.
К своим сверхспособностям Вольф Григорьевич относился с большим почтением, но и с некоторым ужасом. И вовсе не чувствовал себя счастливцем. Напротив, считал свой дар тяжелой ношей. Помню, однажды, в очередной приезд Мессинга в Иркутск, я приехала к нему в гости со своим маленьким сыном, который едва начал ходить. И все! Мы Мессинга потеряли. Напрасно пытались привлечь его внимание, звали за стол — он носился за ребенком и квохтал, словно курица над яйцом: «Юрочка, Юрочка, осторожно, не упади…»
Глядя на них, я шепнула Ивановской: «Валентина Иосифовна, как вы думаете, почему у него самого нет детей?» И она ответила: «Вольф всю жизнь боялся этого. А вдруг его дар передается по наследству?» Мне рассказывали, как умирала его жена Аида Михайловна. Она была женщиной властной, но Мессинг любил ее настолько, что исполнял любое ее желание и вообще был самым нежным мужем на свете. А когда она заболела, сам кормил ее с ложечки. Врачи говорили: «Мы попытаемся спасти Аиду Михайловну», но Мессинг их резко обрывал: «Не нужно меня утешать! Я знаю день и час, когда она умрет». Вот это и было самым тяжелым для него — знать будущее при невозможности что-то изменить.
А вообще, он производил странное впечатление. Во время своих концертов носился по залу, как фурия, при этом тяжело дышал, издавал какие-то дикие звуки… Мессинг был человеком нервным, к тому же издерганным бесчисленными унижениями. Помню, в один из приездов в Иркутск их с Валентиной Иосифовной спешно выселили из гостиницы, где они всегда останавливались, приезжая в наш город на гастроли. Ведь в Иркутске ждали генсека компартии Югославии — Тито. И Мессинга решено было спрятать от греха подальше.
Их с Ивановской разместили на пароме, пришвартованном на Ангаре. Помню, как Вольф Григорьевич был уязвлен. Где только им с Валентиной Иосифовной не приходилось ютиться! Как-то раз они ночевали на сцене сельского клуба. Ни водопровода, ни уборной. Поставили им только ведро на двоих. И когда одному из них нужно было использовать это ведро по назначению, другой просто отворачивался. Неудивительно, что с годами у Вольфа Григорьевича развилась какая-то болезненная обидчивость.
А уж их знакомство с Ивановской — это целая история. Она сама рассказывала мне ее в больших подробностях. Незадолго до этого Валентина Иосифовна пережила трагедию: будучи беременной на раннем сроке, она потеряла ребенка. Они с мужем оба были уже немолоды, и вот рухнула их последняя надежда стать родителями.
И вскоре они развелись. Правда, общались. Именно бывший муж Ивановской первым познакомился с Мессингом. Он ведь был ученым, а Вольф Григорьевич часто выступал в научных городках.
И вот муж звонит ей: «Валюша, Мессинг пожаловался, что у него нет ведущей. Раньше с ним на сцену выходила его жена Аида Михайловна, а теперь она умерла. В общем, я ему тебя порекомендовал!» А Валентина Иосифовна тогда трудилась в постижерном цехе Большого театра, делала парики и была не прочь сменить работу. Но на предложение отреагировала с недоумением: «Ты с ума сошел? Этот Мессинг — он же какой-то ненормальный!» Но муж ее как-то уговорил, они с Вольфом Григорьевичем встретились. Он сказал: «Дали мне в Москонцерте ведущего, мальчишка молодой, одни деньги и девки на уме. Уволил бы, но заменить его некем. Вот хочу пригласить вас. На днях я уезжаю на гастроли по Дальнему Востоку, вернусь через пару месяцев, а вы пока подумайте». А спустя какое-то время Валентине Иосифовне позвонили, чтобы она встретила Мессинга на вокзале. Ивановская, еще вся в сомнениях, поехала. Но когда они сели в такси и Мессинг снял шляпу, Валентина Иосифовна ахнула: он, при прошлой встрече черноволосый, совершенно поседел за эти пару месяцев. Она спросила: «Что с вами, Вольф Григорьевич?» — «Да этот мальчишка довел меня. Все нервы вымотал. Пришлось его выгнать, и теперь я совсем один остался…» И Ивановская его пожалела…
Она стала не просто его ассистенткой, но и мамкой, нянькой… Даже прачкой. Валентина Иосифовна повсюду возила с собой пластмассовый тазик, чтобы стирать Мессингу. Единственное, чем Ивановская для него не была, — так это любовницей, хотя многие подозревали ее в этом.
Не было у него другой женщины. Похоронив обожаемую супругу, с которой прожил около 20 лет, Мессинг поставил крест на личной жизни. Хотя, помню, однажды Вольф Григорьевич вдруг предложил мне его поцеловать. Я страшно смутилась и, конечно, отказалась. Тут вошла Ивановская, и Мессинг стал ей жаловаться: «Галя не хочет меня поцеловать — даже один раз!» Валентина Иосифовна рассмеялась и говорит: «Ну, нашлась хотя бы одна девушка в СССР, которая не мечтает вас поцеловать». Ведь то и дело находились женщины, желавшие скрасить вдовство Мессинга. Но, насколько я знаю, он все 14 лет, которые прожил после Аиды, хранил ей верность. И, если не был на гастролях, каждый день ездил к ней на могилу. Скажет: «Пойду поговорю с Аидой» — и пропадет часов на шесть. Летом даже дачу снимал рядом с кладбищем, чтобы не тратить время на дорогу. Тосковал по жене безумно! Кстати, в его квартире жила сестра Аиды — Ираида Михайловна. Не имея собственной семьи, она когда-то давно прибилась к Мессингам.
Я бывала в этой квартире, и она меня поразила! Это была очень маленькая однокомнатная хрущевка[75] — как они там только помещались с Ираидой Михайловной! А ведь еще у Мессинга были две болонки — Машенька и Пушинка. И он сам выгуливал их во дворе. Помню неимоверное количество хлама, наводнявшего его дом. Это были подарки, которые Мессинг по каким-то причинам никогда не выбрасывал. Среди каких-то бесчисленных стаканов, чучел, пресс-папье, статуэток и прочей чепухи обнаружился и тот самый заводной мишка, которого я ему подарила.
Еще у меня хранится его фотография с надписью: «Галечка! Помню. Мысленно с тобой. 21.II.71 г.». Когда Вольф Григорьевич мне ее дарил, сказал: «В трудную минуту посмотри на эту фотографию, и я тебе помогу». Но, как я уже говорила, мне никогда не хотелось пользоваться его сверхспособностями лично для себя. Но когда в Иркутск с единственным концертом приехал Владимир Спиваков, а билета мне достать не удалось, я достала из архива одну из фотографий Мессинга. Я знала, что Спиваков, как и многие другие великие люди — Галина Вишневская, Мстислав Ростропович, — общались с Мессингом. И решила: подарю-ка ему фотографию и попрошусь на концерт. И вот стою я у служебного входа. Подъезжает машина, оттуда выходит Спиваков. Я — к нему, показываю фотографию Мессинга: «Это вам. Я знаю, вы с ним были знакомы». А Владимир Теодорович берет меня под ручку и говорит: «Если бы вы знали, как я его боялся!» Так и не взял у меня фотографию. Но на концерт провел. Вот так я все-таки единственный раз воспользовалась помощью Вольфа Григорьевича…»
«Это случилось в тот самый год, когда советские «Антеи» прилетели в Чехословакию, чтобы напомнить, кто в доме хозяин.
Вольф как раз вернулся с гастролей по Дальнему Востоку, где он любил бывать, хотя и ненавидел тамошние гостиницы.
Не помню уж, о чем мы говорили, я стоял у книжного шкафа, по привычке перебирая книги, и вдруг между двух томов обнаружил тощенький блокнотик. Открыв его машинально, я прочел несколько строк и тут же захлопнул — сам не люблю, когда мои записи читают без разрешения.
— А-а… — сказал Мессинг. — Это мои записки за ноябрь 62-го. Пробовал как-то мемуары написать, не липовые, а настоящие[76]. Поднатужился, попробовал, да не пошло. Пока. А ты почитай, если хочешь. Раньше это было секретом, а теперь уже нет…
Ну, мне только скажи… Я тут же, пристроившись между подоконником и шкафом, начал читать:
«В дверь постучали, потом раздались резкие звонки. Я открыл дверь и увидел молодого офицера. Он был в штатском, но уж коли ты привык носить мундир, никаким костюмам не скрыть выправки.
«Вас хочет видеть Никита Сергеевич, — сказал он вежливо. — Не могли бы вы поехать прямо сейчас?»
Я последний раз бывал в Кремле ровно десять лет назад, и уже отвык от подобных визитов. Но согласился тут же — куда деваться?
Правда, привезли меня не в Кремль, а на загородную дачу.
Там был Хрущев и Фрол Козлов, секретарь ЦК[77].
Не здороваясь, не разводя церемоний, Никита Сергеевич сказал:
«Сложилось тяжелое положение. Мы стоим на пороге войны с Америкой. Империалисты никак не успокоятся, злыдни! Привыкли, что весь мир для них одних, что все им кланяются, и на цырлах ходят. Мы не хотим войны, но уступать тоже не можем. Если мы сейчас отдадим Кубу, завтра придется отдать Венгрию[78]. Так мы все уступим, до самых наших границ! А дальше что? Советский Союз им отдать? Американцы тоже не хотят уступать. Вы можете узнать, что на уме у Кеннеди?»
«Не могу, — ответил я. — Я не умею читать мысли на таком расстоянии. Мне надо видеть человека, держать его за руку. Даже если бы Кеннеди находился в соседней комнате, я бы и тогда не смог узнать, о чем он думает».
Хрущев пришел в раздражение.
«Но мы не можем отправлять вас в Америку! — резко сказал он. — Понимаете вы это? И вряд ли Кеннеди позволит вам держать его за руку! Вы в курсе того, что сейчас происходит на Кубе?»
«Да, я читаю газеты», — ответил я.
«Турок! В газетах всего не пишут! — махнул рукой Хрущев и переглянулся с Козловым. — Дело в том, что мы поставили на Кубе ракеты средней дальности. Вот так! А чего ж? Почему американцы могут держать ракеты возле наших границ, а нам нельзя? Вот как увидят, что у них под боком наша ракетная база, мигом все поймут! Вот так мы рассуждали. Ракеты — лучшая защита Кубе, с ракетами американцы ее не задушат! Будет ли война?»
«Войны не будет, Никита Сергеевич. Американцы не рискнут начать войну…»
Тут меня повело — напряжение было настолько сильным, что я увидел ближайшее будущее.
«Послезавтра Кеннеди попросит вас убрать ракеты с Кубы, — сказал я. — За это он снимет блокаду и даст гарантии, что не станет нападать на Кубу».
«Его гарантиям грош цена! — воскликнул Хрущев, но я почувствовал, что он рад. — Американцы все такие. Сегодня говорят одно, а завтра, если им это уже невыгодно, совсем другое. И плевать они хотели на всякие там договоры и соглашения. А вы точно знаете, что это случится послезавтра?»
«Точно».
«А вы можете сказать, будет ли Советский Союз воевать с Америкой?» — неожиданно спросил Козлов.
«Если сейчас обойдется без войны с американцами, — опередил меня Хрущев, — то ее никогда не будет! Может, до них дойдет, наконец, что СССР — это не бесхребетная Англия!»
Тут я почувствовал, что сильно устал, да и встреча, похоже, заканчивалась — руководители подуспокоились…»
— Да, — сказал я, — такие записи в тот год были опасны.
Вольф кивнул.
— Когда я встречался со Сталиным, — проговорил он, — я писал отчет о каждом визите, и его, под самыми страшными грифами секретности хоронили в сейфах у Берии. Семичастный[79] докладов не требует, и на том спасибо…
— А будущее СССР ты знаешь?
Вольф неохотно кивнул.
— Лет двадцать Союз еще протянет, — сказал он и вздохнул: — До грустной поры распада СССР мы с тобой, друг мой Витя, не доживем. И слава Богу.»
«Кончалась теплая тихая осень в Гомеле. Стояли последние дни ноября 1967 года. Это был обычный день, когда больные детского дошкольного отделения республиканской психиатрической больницы г. Гомеля вышли на прогулку.
Я помогал выводить детей во двор и размещать их по беседкам.
Меня окликнул главный врач больницы Усольцев Константин Федорович:
— Лев Фаустович, почему нет никого у телефона? Вам привет от Вольфа Мессинга. Он не может связаться с Вами уже вторые сутки и поэтому позвонил мне. Вольф сказал, что он в Гомеле с гастролями и хотел бы посетить детское отделение психиатрической больницы. Пожалуйста, договоритесь с ним о времени визита. Я Вас отпускаю на встречу с Мессингом. Я Вас очень прошу передать Вольфу Григорьевичу, что мы его приглашаем в качестве почетного гостя.
В 6 часов вечера мы с Вольфом Григорьевичем и его помощницей отправились ко мне домой. Нас встретила моя младшая дочь Елена и моя жена, которую Мессинг видел второй раз в жизни.
Валентина Иосифовна сказала, что стол накрывать не нужно, так как уже более года Вольф Григорьевич не ужинает, а пьет только кефир в связи с ухудшением состояния желудочно-кишечного тракта. Мессинг, осмотрев квартиру, сказал: «Типичная панельная квартира».
Побыв некоторое время у нас, гости распрощались, так как подъехало такси.
Следующий день был днем визита Мессинга в больницу — республиканскую психиатрическую больницу в Гомеле.
К 10 утра я приехал за Вольфом Григорьевичем, а в 10:20 мы были у ворот больницы, где нас встречали. Встреча была торжественной и теплой. Главврач предложил начать знакомство с коллективом при обходе отделений больницы. Ближайшими были корпуса детских отделений. Мессинг с радостью согласился посетить детей, стараясь поговорить с каждым ребенком. Все, кто встречал Мессинга, участвовали в обходе больницы. Обход был долгим.
Предстояло посетить все отделения и трудовые мастерские, которые были новшеством и использовались в процесе реабилитации больных. Главврач был озабочен тем, чтобы успеть представить Мессинга всему коллективу.
Встал вопрос, нужно ли посещать трудовые мастерские и отделение реабилитации.
Мессинг оживился и попросил посетить их сразу же после детских отделений.
Один подросток, страдающий эпилепсией, очень настойчиво просил, чтобы «почетный дядя» выслушал его:
— Вы знаете, я уже умею зарабатывать. Вместе со знакомыми дядями я собираю бутылки на стадионе, дяди не могут пролезть под ряды зрителей-болельщиков, а я умею. Потом мы делим деньги от сдачи бутылок. Все эти заработанные деньги я отдаю маме.
Мессинг погладил мальчика по голове:
— Ты обязательно выздоровеешь, выучишься, получишь хорошую специальность, и у тебя все будет хорошо!
Затем я представил больного С., с которым, как мы договаривались с Вольфом Григорьевичем, нужно было провести показательный сеанс с применением гипноза. По представлению больного С., у него в левой части горла жил уж «Денис», а в правой миндалине свила себе гнездо небольшая гадюка «Дуся».
Это было психотическим фоном, который его лечащий врач считала шизофренией. Мальчик принимал большие дозы аминозина, что вызвало снижение окислительных процессов и повышенное жирообразование.
Я верил, что гипноз может помочь, если гипнотизер будет авторитетной личностью. Мальчика информировали о визите известного профессора Мессинга.
Обходя отделения, Вольф Григорьевич выразил свое восхищение порядком, царящим в больнице, и дружелюбием детей и персонала.
Мессинг заинтересовался, чем занимаются больные в свободное время, а это была работа в трудовых мастерских в качестве терапии. Трудовые мастерские состояли из тарного цеха, где сбивали ящики для упаковки бутылок, спичек и папирос, а также швейного цеха, художественной мастерской и фотолаборатории.
Дальше продолжился обход больничных отделений, и с каждым отделением число сопровождающих увеличивалось. Мессинг был восхищен увиденным. В административном корпусе посетили клиническую биохимическую лабораторию и отделение записи биотоков мозга, которое я основал и возглавил.
Вольф Григорьевич очень заинтересовался лабораторией и спросил, почему здесь так много установок. Моя лаборатория имела четвертый в стране по мощности на то время комплексный электроэнцелограф, рассчитанный на всесторонние практические и научные исследования биотоков головного мозга. С помощью этого комплекса можно было получать расшифровку регистрируемых данных пульса, дыхания и электродиаграммы.
Мне очень хотелось бы исследовать самого Мессинга, но Вольф Григорьевич постеснялся и отказался. После посещения лаборатории биотоков вся участвовавшая в обходе группа вернулась обратно в детское школьное отделение для демонстрации сеанса гипнотерапии над больным С.
Особенность сеансов Мессинга заключалась в том, что гипноз проводился с помощью жестикуляции — пассами. Связь с больным, погруженным в гипноз, осуществлялась короткими фразами, произнесенными негромким голосом.
Для проведения сеанса были подготовлены два чана с горячей водой. Мессингу заранее были даны заводные чучела ужа Дениса и гадюки Дуси. Восемнадцатилетний больной С., будучи школьником десятого класса, был пациентом детского школьного отделения.
Мальчик отлично занимался в школе и был кандидатом на золотую медаль. У него возник психоз: страх перед воображаемым поселением пресмыкающихся в его горле.
Мальчика усадили перед чанами. Мессинг задал несколько вопросов, чтобы установить контакт с мальчиком. Сеанс погружения произошел настолько быстро, что мы не успели опомниться, как мальчик уже был в гипнозе. Через некоторое время Мессинг сделал несколько словесных внушений по проверке глубины гипноза и контакта с пациентом. Затем была дана команда, чтобы больной открыл глаза и следил внимательно за руками гипнотизера, при этом больной был все еще в состоянии гипноза. Вдруг прозвучала команда:
— Шире рот, Денис, выползай!
В это время из левого рукава Мессинга начало «выползать» чучело ужа.
Больной широко открыл рот, повинуясь команде. Когда чучело ужа плюхнулось в чан с водой, Мессинг воскликнул:
— Теперь Денис не вернется к тебе!
Затем последовала аналогичная команда для Дуси. Дуся «стала выползать» из правого рукава Мессинга и плюхнулась во второй чан. Следующая команда была убрать оба 60-литровых чана.
Дальше Мессинг продолжил работу с больным, повелев опять закрыть глаза и слушать его голос.
Остальная часть сеанса была посвящена внушению здоровых мыслей, направленных на избавление от переживаний. Затем больной был выведен из гипноза. Вольф Григорьевич для демонстрации окружающим попросил больного громко отвечать на вопросы.
Мальчик радостно воскликнул: «Чувствую себя хорошо!»
Мессинг, используя постгипнотическое состояние больного, внушал: «С этой минуты ты здоров! Через пару дней тебя выпишут домой».
Затем Мессинг полностью вывел больного С. из постгипнотического состояния.
Надо было видеть реакцию удивления присутствующих врачей! Некоторые психиатры сомневались в результате, так как ничего подобного никогда ранее не применялось в психиатрической практике. После отправки больного Вольф Григорьевич заявил:
— По инициативе и настоянию моего духовного сына, доктора Невлера, я согласился провести этот сеанс лечебного гипноза для вас, уважаемая аудитория. Гарантирую, что у больного С. будет состояние полного здоровья как минимум на полтора года. Но для полного успеха необходимо еще несколько поддерживающих сеансов. Хотя я не вижу среди присутствующих кандидата, готового перенять от меня эстафету.
Из зала донеслось:
— А что же наш гипнотизер, доктор Невлер, не может этого сделать?
Мессинг ответил:
— Я бы попросил Льва Фаустовича, но вчера просьба исходила от самого доктора Невлера, так как себя он считал недостаточно авторитетным для проведения такого сеанса.
Будем считать, что вы открыли новый раздел в практике психиатрии по применению гипноза в восстановлении психического здоровья. А сейчас я хочу поблагодарить ваш коллектив за внимание.
В следующий раз мы встретились с Мессингом в 1969 году в Москве, в ресторане «Прага», где отмечали его 70-летие.
Было весело, друзья рассказывали истории о Вольфе Григорьевиче, там также были представители Госконцерта. Обещанного официального празднования 70-летия Мессинга с присвоением ему звания народного артиста СССР не произошло.
Но друзья подготовили к его юбилею очень хорошие выступления.
Мессинг сказал мне, что чувствует себя неважно, врачи предлагают оставить работу и пройти обследование в стационарных условиях. Очень беспокоили ноги, колени и самое главное — плохая работа желудочно-кишечного тракта.
Это была наша последняя личная встреча.
Мессинг, сделав перерыв в гастролях, лег на обследование в терапевтическое отделение Боткинской больницы, а потом в Научно-исследовательский институт сосудов и сердца.
Сам Вольф Григорьевич мне никогда не писал. Переписка велась с его женой Аидой Михайловной Рапопорт, а после ее смерти с Валентиной Иосифовной Ивановской.
Мессинг разговаривал со мной по телефону. Обычно он был немногословен, конкретен, но я всегда ощущал его отцовское отношение к себе».
«Мессинг закурил и сказал:
— Люди явно оказывают влияние друг на друга. Никто не застрахован от ошибок, даже я, но никогда серьезно не ошибался. Когда тяжело заболел Мстислав Келдыш, президент Академии наук, никто из хирургов не отваживался оперировать его. Вопрос решался на правительственном уровне. Решили пригласить для консультации бригаду американских врачей во главе с Майклом Де Бейки. Операция прошла успешно. Это было в 1972 году, но нигде об этом не сообщалось. С врачами рассчитались, и все. Зачем прославлять американскую платную медицину, когда у нас бесплатная.
Что касается финишной черты, то первым пересеку ее я, раньше Келдыша. Ты убедишься в том сама. Но, зная это, я хочу рассказать о своей нерешительности, приведшей к трагедии, — произнес Мессинг, закуривая очередную сигарету. — Покаяться, что ли? Короче, в апреле 1967 года я проснулся рано утром, и какое-то трагическое предчувствие овладело мною. Как только рассвело, я вышел на улицу, купил несколько газет и увидел на первой странице каждой из них сообщение об успешном запуске космического корабля «Союз-1» и рядом фотографию космонавта Владимира Комарова, его биографию. Тут меня неожиданно передернуло от мысли: «Он не вернется». Дрожь пробежала по моей спине, но не хотелось верить в страшное предчувствие. Я задумался о другом, пытаясь отвлечься от этой мысли, но за завтраком трижды вспомнил фразу: «Он не вернется». Я лег на диван и попытался сконцентрироваться. Но даже после этого никакое видение не возникло. Я начал размышлять, пытаясь найти обоснование поступившему в мое сознание сигналу. Это было моей ошибкой. Я должен был сразу предпринять какие-то меры. Но какие? Позвонить в ЦК? В КГБ? В Звездный городок? На Байконур? Но по каким телефонам, где их взять? И кто поверит мне? В лучшем случае примут за сумасшедшего. Но я должен был куда-нибудь сообщить о том, что предчувствовал, о том, что знал. Пусть даже нельзя было прекратить полет и предотвратить катастрофу. Я многое видел в жизни, много страшного, сам был на краю гибели, знал, что за люди правят страной, как они отнесутся к моему заявлению…
Я растерялся и не набрал телефонный номер даже газеты «Правда», органа ЦК. Я пытался логически объяснить крушение корабля, вплоть до столкновения с НЛО. Но ясновидение нельзя объяснить при помощи логики. Через несколько дней газеты и радио сообщили, что Владимир Комаров погиб, возвращаясь с орбиты… Еще давно одна польская семья, опечаленная горем, попросила меня найти сына. Я провел в семье два дня и на третий день в каталептическом трансе сказал родителям, что их сын мертв. Тело находится за мостом, а голова — в общественном туалете. Назвал улицу, однако не мог сказать, как произошло убийство».
«Ленинград, март 1972 года.
Многоуважаемый Евгений Иванович!
В ответ на Ваш запрос сообщаю следующее: мне, как старшему научному сотруднику Института Мозга, действительно приходилось участвовать в работе комиссии, исследовавшей психофизиологические феномены В. Г. Мессинга.
Хотя там присутствовали и другие специалисты — из ВНИИМ им. Д. Менделеева, Института радиотехники и электроники, ФИАН.
Во время опытов записывалось ускорение и изменение сердцебиения, мозговых волн и электромагнитного поля. Приборы улавливали сильное электрическое поле вокруг рук Мессинга и даже фиксировали короткие ультразвуковые импульсы.
Много чего тогда изучалось, но вся работа преследовала одну цель: развенчать «телепатические таланты», как шарлатанство.
При этом явления, необъяснимые с точки зрения науки, часто отбрасывались или замалчивались.
Признаться, я испытывал стыд за наших ученых, среди которых хватало академиков. Как же они пытались ущучить, подловить Вольфа Григорьевича! Сколько раз прохаживались насчет «фокусника», «иллюзиониста», «обманщика»!
Скажу сразу: я не вхожу в число поклонников Мессинга. Но и не отвергаю его способности по принципу «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».
Я не понимаю, как ему удается узнавать будущее, а на моей памяти было три задокументированных предсказания (разумеется, критики все свели к совпадениям и случайностям).
Я понятия не имею, каким образом Мессинг читает мысли, но мы регистрировали сотни телепатем в условиях, когда никакого сговора или прочих штучек из арсенала аферистов быть не могло в принципе.
Извините за столь долгое предисловие.
Вы спрашивали в своем письме, как В. Г. Мессинг относился к своим экстрасенсорным способностям. Плохо относился.
Мессинг сильно страдал оттого, что он не такой, как все. Это постоянно портило ему жизнь, не давало покоя. Именно поэтому, мне кажется, он и соглашался работать с учеными. Ему претило становиться подопытным, однако Вольф Григорьевич надеялся узнать, почему он такой.
Хотя, наверное, цель у него была иная — избавиться от своих талантов. Вдруг да подскажут научники, как их лишиться, этих «чудесных» способностей.
Мы, обычные люди, не способны понять, насколько тяжело жить, умея читать чужие мысли. Нам это кажется большим преимуществом, однако воспользоваться своим умением себе же на благо телепат, вернее, ридер[83] может в очень редких случаях. Например, при нападении грабителей. Однако эксцессы не искупают почти что круглосуточного «прослушивания» мыслящего люда, окружающего Вольфа Григорьевича.
Вот для нас дом — место уединения, где можно побыть наедине с самим собой, в тишине и покое, а для Мессинга стены не были защитой от внешнего мира. Он прекрасно слышал соседские мысли, весь многоквартирный дом балаболил и балаболил «про себя», размышляя о пустяках, выдавая детские секреты.
Только далеко за городом, в стороне от дорог и дач, в глухом лесу, Вольф Григорьевич был способен обрести покой, насладиться тишиной.
А как неприятно, наверное, «слышать» постоянную критику в свой адрес, принимать на себя раздражение и злобу. Нетелепатов от этого уберегает невозможность воспринимать мысли окружающих, которые всегда оценивают нас в уме — как правило, нелестно, но мы-то к этому глухи. А Мессинг — нет.
Вот он и искал некое средство избавиться от своей «благодати», дарующей мнимые преимущества.
Однако я вовсе не зря все глаголы, писанные выше, употреблял в прошедшем времени. За последние 5–6 лет я наблюдаю отрадные изменения — Вольф Григорьевич не только успокоился, но и снова, как в молодости, считает свои способности «богоданными и святониспосланными». Разумеется, такая смена восприятия, от негатива к позитиву, произошла не вдруг, но под влиянием чего, мне неизвестно — встречался я с Мессингом довольно редко, последний раз это случилось в 69-м, на его семидесятилетии. Нет, я, конечно, видел его и после, но именно видел — мы здоровались, пожимали друг другу руки и расходились. Вряд ли это можно назвать встречами.
Можно сказать, что ныне Вольф Григорьевич обрел покой и внутреннее равновесие.
Мне известно, что Мессинг долго носился с идеей психодинамического поля. Мол, каждый человеческий мозг создает вокруг себя это самое поле. У кого оно послабее, у кого посильнее. Сильное напряжение психодинамического поля встречается редко. С помощью врожденных способностей или специальных тренировок можно научиться пользоваться этим полем.
Например, подавлять и модулировать более слабые поля — это гипноз. Принимать чужие психодинамические сигналы и транслировать (переводить) их в мыслеобразы — это телепатия, вернее, ридеризм. «Давить» на предмет психодинамическим излучением, сдвигая тот «силой мысли» — это телекинез.
Надо сказать, я Мессинга не критиковал за эти идеи, но отсоветовал обращаться к нашим светилам — разгромят. Психодинамическое поле невозможно детектировать, следовательно, его не существует.
Научный мир не приемлет неизвестный вид энергии.
Лично я готов принять факт того, что в природе существует иное излучение, кроме электромагнитного, но тут самое неприятное заключается в отсутствии факта. Есть только домыслы, вроде частиц-психонов, введенных Каррингтоном, или признание за суггестией вербального начала, что, на мой взгляд, уводит от материализма к идеализму.
Резюмируя, могу сказать, что Мессинг чрезвычайно одаренный человек. Я, по роду своей деятельности, работал со многими гипнотизерами и телепатами, но Вольф Григорьевич превосходит всех их на голову.
М. Вайсман, научный консультант, д-р психол. наук».
«Валя, извините, придется перенести завтрашнее выступление — меня вызывают к Брежневу.
ВГ».
«Здравствуйте, Валя!
Думал, что отлучусь ненадолго, но, боюсь, мне тут еще дня два пробыть точно придется. Потому и пишу, чтобы не волновались зря. Понимаю, что для вас это лишняя работа — сдвигать график выступлений и гастролей, однако делать нечего. Форс-мажор!
Я и писать бы не стал, вполне можно обо всем по телефону поговорить, но мне жутко не нравится тутошняя секретность, прослушки, проглядки. Просто хочется «поделиться», как Ираида говорит.
Я нахожусь на госдаче в Заречье, где Леонид Ильич отдыхает от важных дел. Естественно, вот так, запросто отправить тебе письмо не получилось бы, но не у самого Мессинга!
«Отведу глаза» охране и сброшу в ближайшем почтовом ящике. Я уже как-то прогуливался вчера по окрестностям, дышал свежим воздухом. Охранники меня, само собой, не видели.
Дача у Брежнева большая, и участок — несколько гектар. Есть, где совершать моцион.
Не знаю, может, это я от возраста стал придирчив, но к Леониду Ильичу я отношусь с неким предубеждением. Сталин был великим человеком, что бы уж там ни говорили о нем. Да, был культ личности, но именно потому, что личность была!
Хрущев разрушил многое из того, что было создано Иосифом Виссарионовичем. Он был мстителен и глуп, хотя и считал себя большим специалистом, принес стране очень много вреда, но одного у Никиты Сергеевича было не отнять — он радел, как мог и понимал, о вящей пользе для государства советского.
А вот Брежневу все это совершенно неинтересно. Генсек любит поохотиться, погонять на машине, стильно одевается, знает толк в застолье, но вот в вожди он явно не годится.
Для него государственные дела — это скучная текучка. Хорошо еще, что Брежнева окружают умные люди, вроде того же Громыко или Косыгина, но ведь хватает и дураков. Это не дело, когда свита вертит королем, как хочет, а тот лишь документы подмахивает.
СССР растет, развивается, но как-то по инерции, что ли. Да и не все так уж хорошо в нашем государстве — «отдельные недостатки» давно выросли в проблемы, проблемищи, но никто даже не думает хотя бы признать их существование, я уж не говорю — решать.
Вот и меня вызвали отнюдь не для того, чтобы узнать будущее и наметить план действий, как было при Сталине, а ради лечения — надо оздоровить Леонида Ильича.
Брежнев страдает нервно-психической слабостью (астенией) и атеросклерозом мозговых сосудов — это мне сообщил академик Чазов, лечивший генсека. К сожалению, принял он меня довольно враждебно, пришлось ему сделать внушение, после чего академик разговорился.
К сожалению, Леонид Ильич никак не может отказаться от снотворного, а это опасно. Рассказывают, что еще в 1968-м, когда решали, что делать с «пражской весной», у Брежнева язык заплетался, был он заторможен — очевидные признаки злоупотребления снотворными. Так и доиграться можно.
При личном знакомстве с генсеком я убедился, что это человек простой, даже слишком. Жизнелюб, не лишенный обаяния. Душа компании, и все такое.
«Вы врач?» — спросил он меня.
«Нет, — признался я, — но иногда меня зовут помочь, если обычная медицина бессильна или плохо справляется».
Брежнев кивнул. Он вообще вел себя довольно живо, хотя некоторая заторможенность ощущалась. Впрочем, ее вполне можно было принять за задумчивость.
И мысли у генсека текли вяло, чувствовалось, что он устал, и это утомление только копится и копится, угнетая организм.
«Мне нужно укрепить нервную систему, — сказал он. — Чазов только об этом и говорит. Вот только никто не скажет, когда и как. Я ведь даже в отпуск уйти не в силах, хотя бы месячишки на два!»
«Да, — согласился я, — месяц бездумного отдыха на природе, на свежем воздухе вам бы помог. Именно бездумного! Чтобы никого и ничего, ни посетителей, ни звонков».
«Не получается!» — вздохнул Брежнев, и мне его даже жалко стало.
Попал человек под обстоятельства, как под обвал. Я тоже, бывает, устаю, но на меня не давит та чудовищная ответственность, которую несут государственные деятели.
А снимать утомление лекарствами означает приближать свою смерть. Тут я кое-что увидел — это промелькнуло и пропало.
«Леонид Ильич, — сказал я осторожно, — зимою 76-го года вы можете перенести клиническую смерть. Вас спасут, но здоровье, раз пошатнувшись, уже не восстановится».
Брежнев помолчал.
«Когда я умру?» — спросил он прямо.
«Простите, Леонид Ильич, но на этот вопрос я никогда не отвечал и не буду. Даже Сталин не узнал от меня даты своей смерти».
Я подумал, что допустил ошибку, как бы признавая превосходство Иосифа Виссарионовича, но Брежнев даже не заметил моей промашки.
Он кивнул и сказал:
«Вы мне поможете?»
«Чем могу!» — развел я руками.
После этого между нами установился какой-то контакт, некая доверительность, что ли.
Усадив генсека в кресло, я погрузил его в гипнотический сон и приказал попросту отдыхать — расслабить все мышцы, освободиться от всех тревог. Спать и ни о чем не думать.
Приглядывавшего за моими действиями сотрудника КГБ я отвел в сторонку и объяснил, что Брежнев должен поспать хотя бы часик. Час гипносна освежит генсека гораздо сильнее целой ночи сна обычного.
Охрана прикрыла дверь и стала следить, чтобы никто не нарушал покой Брежнева. А я, пока было время, отправился в лес — собирать травки для успокоительного настоя.
Знахарь из меня никакой, но пару сборов я помнил — дед Саул обучил (я вам рассказывал о нем).
Само собой разумеется, одного в лес меня не отпустили, но пара лейтенантов ГБ мне нисколько не мешала.
Необходимые травы я обнаружил быстро, нарвал, сколько нужно, и просто погулял, вдыхая запах смолы и хвои. Хорошо!
В моем возрасте поневоле начинаешь ценить элементарные удовольствия, те, что не требуют затрат и усилий.
Выйди да дыши. Сядь на пенечек, да и слушай, чего там птахи поют-распевают.
Ровно через час Брежнев проснулся, оглянулся с недоумением.
«Как себя чувствуете?» — спросил я.
Леонид Ильич с изумлением сказал:
«Отдохнувшим!»
«Вот и славно. Вот вам травка. К вечеру она подвянет, тогда ее нужно будет запарить… попросту залить кипятком. И выпить, когда остынет. Это успокаивающее. Только уговор: никакого алкоголя! Ни сегодня, ни завтра. А вечером я вас еще полечу…»
Вечером я сделал Брежневу массаж, который профессор Посвянский называл бесконтактным — я просто водил над брежневскими телесами ладонями, а генсек крякал только: «Жжет! Надо же…»
Потом я погрузил его в гипносон, который плавно перетек в обычный, и отправился к себе. Вот, сижу, пишу это письмо.
Поработаю лекарем еще денька два, больше мне не позволят те, кто топчется у трона — им не нужен здоровый и энергичный Брежнев. Больной развалиной куда легче руководить.
Да, Хрущев сделал непростительную ошибку, выведя партию из-под колпака НКВД. Распоясалась номенклатура, и это плохо кончится.
Ну, да ладно. Давно уяснил для себя, что ничего поправить не могу — я как тот врач перед запущенным больным. Даже операция уже не поможет. А жаль.
До свидания, надеюсь, скорого. ВГ».
«Тов. Андропов!
Считаю необходимым провести тщательное обследование тов. Мессинга Вольфа Григорьевича на самом высоком уровне. Предлагаю задействовать ваше Четырнадцатое управление и Управление «Т»[84].
Сам тов. Мессинг выразил согласие на постановку опытов. Прошу обращаться с ним предельно корректно — это пожилой и больной человек, и он нужен нашей стране.
Л. Брежнев».
1. Подопытному 73 года, у него диагностируется болезнь ног (от полученной травмы — во время войны В. Г. Мессинг спрыгнул со второго этажа при побеге из гестапо), осложненная последствиями курения. Довольно слабое сердце и легкие, болезни ЖКТ.
Поэтому было решено вести щадящие исследования.
2. Химическая стимуляция мозговой деятельности не проводилась, только электромагнитная, с использованием «нимба» конструкции Дельгадо[85]. Подопытный выразил желание имплантировать электроды в свой мозг, однако руководство лаборатории настояло на применении неинвазивных методов.
Новейшие разработки НИИП в области стимуляции мозговых структур были до этого опробованы на добровольцах, подтвердив их относительную безопасность.
Сам подопытный предупредил, что сеансы электромагнитной стимуляции, которым он подвергался в течение целого ряда лет, способствуют все более яркой и выраженной реакции.
3. Каталка, на которой лежал подопытный, удерживаемый мягкими ремнями для фиксации тела и головы, внезапно отъехала от агрегата транскраниальной магнитной стимуляции. Заведующий лабораторией предположил, что каталка двигалась силою мысли, что оспорил директор института, присутствовавший при проведении опыта. Тогда завлаб попросил В. Мессинга повторить случайное передвижение, и каталка медленно проехала около пяти метров, пока не уперлась в подоконник.
4. Директор института проявил большой интерес к произошедшему и приказал всеми доступными средствами фиксировать изменения, вплоть до электропроводимости воздуха.
Он же первый заметил, что ремни, которые притягивали подопытного к койке, натянуты, хотя сам В. Мессинг лежал спокойно и был расслаблен.
Когда лаборанты отстегнули ремни, тело подопытного плавно приподнялось над койкой на высоту 20–30 см.
Аппаратура при этом регистрировала резкое усиление интенсивности мышления и легкое повышение температуры тела (на 0,7 градуса Цельсия). При этом пульс не учащался.
Члены комиссии зафиксировали случай левитации и дали подписку о неразглашении. Того же директор НИИП потребовал от подопытного. В. Мессинг поставил свою подпись, не выказывая недовольства — сказав: «Свершилось!», он пожал руки всем сотрудникам».
«Жизнь словно остановилась. Она идет заведенным порядком, повторяясь изо дня в день, по кругу. Я вроде бы делаю какие-то дела, куда-то хожу, а по сути топчусь на месте.
Без всякого смысла и толку.
Ложусь я поздно, в двенадцать. Встаю в восемь, гуляю с собачками, в десять завтракаю, в четыре — обедаю. Режим.
Ираида уже не поднимается, совсем расхворалась, ворчит только да брюзжит.
Раньше я воспринимал ее обвинительные речи весьма болезненно, а теперь привык уже. Я и сам знаю, что виноват. Вынес себе наказание и отбываю срок. Еще недолго осталось…
Ну, если такие мысли полезли в голову, значит, пора наведаться к Аиде. Схожу».
«Мраморную вазу я разбил нечаянно, по уважительной причине. Я ее как раз протирал, когда по аллее прошел Мессинг — на его концерты я не ходил, но Вольфа Григорьевича в лицо знал. Он часто приходил на могилу жены и, бывало, оставался там по нескольку часов.
Вольф Григорьевич прошел, поздоровался со мной, я ответил, а потом я только голову его видел — могилу Аиды Михайловны (так, кажется, его жену покойную звали) мне было видно, самый верх памятника. Мессинг не садился, стоял все, голову понурив.
Я протер вазу и уже собрался ее ставить на место, как вдруг увидел, как Вольф Григорьевич поднимается в воздух. Вот, как стоял он, так и подниматься стал — медленно так.
Вот уже он выше ограды, выше памятника. Потом Мессинг раскинул руки и замер, завис в воздухе, повисел и так же плавно опустился.
Я только тогда и понял, что вазу уронил, и от нее ручка отвалилась. Стою столбом и ничего понять не могу. Аж жуть взяла!
Тов. директор! Правду говорю! Не сочиняю я ничего и не пью второй год — у жены спросите. Все так и было, как я написал. И кто бы на моем месте вазу не уронил? Тут и самому сковырнуться недолго.
Убедительно прошу не лишать премии».
«Сегодня я умру. Будильник показывает шесть вечера, а моя смерть наступит через четыре часа.
Я это знаю точно, я — Вольф Мессинг.
Хотя какая мне сейчас разница? Единственное мое отличие от любого другого умирающего в этой больнице заключается в том, что я лежу не в общей, а в отдельной палате, да в том, что мне известно, когда именно скончаюсь.
Я это знал с 1920-го, и за пятьдесят четыре года привык к этому печальному знанию.
Тебе, я знаю, будет жалко меня, и за это я испытываю благодарность. Я был вредным, капризным — поражаюсь твоему терпению. Ну, вот все и закончилось.
Думаю, уже завтра ко мне домой явятся люди из КГБ. Пускай.
Они заберут документы, которые нужны им, а все остальное свалят в ванной, весь тот хлам, что я нажил за жизнь — я отчетливо вижу это.
Возьми себе на память что угодно из той кучи.
Пишу лежа, это не очень удобно. Надеюсь, ты разберешь мои каракули.
Не верь старикам, которые уверяют всех, будто им надоело жить. Жизнь надоесть не может. И я не слишком доверяю тем, кто утверждает, будто жизнь им удалась, и если бы у них появился шанс прожить ее снова, они бы ничего не меняли в своем прошлом.
Неужто они не совершали ошибок? И вернули все свои долги?
Не верю.
Если бы Господь даровал мне прожить мой век заново, я бы многое исправил — и не позволил бы Аиде уйти так рано, бросить меня одного. Эгоист, да?
Меня сейчас не слишком волнует, какой след я оставил в жизни и будут ли меня помнить. Не будут.
У всех людей, даже самых великих и прославленных, один и тот же удел — забвение. Разве мы помним тех, кто был до нас? В нашей памяти остаются имена и даты, как на кладбище, и только.
А что за человек был тот, чей костяк зарыт под могильной плитой, мы уже не знаем. Такова жизнь.
Мучаться я не буду. Дождусь срока, и меня не станет.
Еще год назад, выводя подобные слова, я бы ничего особенного не испытал. Может, стало бы немного неприятно, и все.
А теперь… Теперь ужасная истина надвинулась вплотную, как сгущающаяся тьма за окном. Истекают последние секунды…
Ах, как хочется вскочить, убежать, надеяться, что спасут и вылечат! Не убежать.
Прощай, В…
Здравствуй, Аида!»
Книга выходила в 1993 году в Израиле на иврите под названием ילש חומה לש םסקה в издательстве םוסרפ עדיו עדמ
«Шабак» — контрразведка, «Мамад» — Центр политических исследований Министерства иностранных дел
Профессор Франц Абель (1867–1934), известный берлинский психолог и психиатр, первым взялся изучать феномен В. Мессинга и способствовал становлению Вольфа Григорьевича как артиста
Настоящее имя Мессинга — Велвел («волчонок», в переводе с идиш). Велвеле — уменьшительное от Велвел
В. Мессинг родился в Гура-Кальварии Варшавской губернии.
Лея Гойзман — первая любовь В. Мессинга, дочь текстильного фабриканта из Лодзи. Молодой Вольф встретил эту девушку летом 1925 года. Затем, после гастролей по Бразилии и Аргентине, уже в феврале 1926 года сделал ей предложение. Лея была согласна, но ее отец был резко против и выдал девушку замуж за сына своего партнера из Белостока
Записки датируются 1920 годом
Контрразведывательное отделение «двуйки» — Второго отдела Генштаба Войска Польского, занятого военной разведкой
Витольд Йорко-Наркевич (1864–1924) — польский революционер, политический деятель, публицист, дипломат. В 1920–1921 годах исполнял обязанности польского посла в Стамбуле
Варшавская битва 13–25 августа 1920 г., известная также как «Чудо на Висле» — одно из ключевых сражений Советско-польской войны 1919–1921 гг., в котором польские войска под командованием Ю. Пилсудского смогли остановить наступление Красной армии, совершив тем самым перелом в ходе войны. В результате Польша сохранила независимость
Михаил Николаевич Тухачевский (1893–1937) — советский военачальник, Маршал Советского Союза. В описываемый период командовал войсками Красной Армии, наступающими на Варшаву
Шпильрейн Исаак Нафтульевич (1891–1937) — советский психолог. По сути, первый из ученых СССР, изучавший феномен В. Мессинга
Ганс Бергер (1873–1941) — немецкий физиолог и психиатр, один из создателей метода электроэнцефалографии
Термин «экстрасенсорное восприятие» ввел в 30-х годах американский ученый Д. Райн
Генератор высокого напряжения, изобретенный американским физиком Робертом Ван де Граафом
Первый звуковой фильм появился в 1927 году
Зигмунд Фрейд (1856–1939) — австрийский психоаналитик, психиатр и невролог. Неоднократно встречался с В. Мессингом
Эужен Ости — в начале 30-х годов сменил Гюстава Желе на посту директора Парижского метапсихологического института. Проводил исследования телекинеза, сотрудничая с Рудольфом Шнайдером, Вольфом Мессингом и др.
По всей видимости, письмо написано в 1922 году
Скорее всего письмо адресовано Максу Эйтингону, одному из самых преданных учеников З. Фрейда. Написано в 1922 году, как и предыдущее
Вероятно, статья написана в 1937 году
Вольф-Генрих граф фон Хелльдорф (1896–1944) — немецкий политический и государственный деятель, времен Третьего рейха, обергруппенфюрер СС (соответствовало званию генерала рода войск в вермахте) и генерал полиции, руководитель полиции Потсдама и Берлина
Вильгельм Франц Канарис (1887–1945) — немецкий военный деятель времен Третьего рейха, адмирал, начальник абвера — службы военной разведки и контрразведки с1935 по 1944 гг.
К сожалению, нам не удалось уточнить личные данные профессора Вюрста. Вполне может быть, что это псевдоним
Речь идет о Висле
Гарволин — город в Польше примерно в 40 км от Гуры-Кальварии
Луков, точнее Лукув — город в Польше примерно в 60 км от Гарволина
Стоять! (нем.)
Речь идет о Западном Буге
Ольшын — населенный пункт в Польше, примерно в 30 км от Бреста
Статья датирована 1939 годом. Из-за того, что между СССР и Германией был подписан пакт о ненападении (Молотова-Риббентропа), советские СМИ не публиковали негативных материалов о Третьем рейхе. Данная статья также не появилась в печати
К сожалению, нам не удалось уточнить личные данные капитана Токмакова. Вероятно, что он погиб в ходе Второй мировой войны
Войцеховский Томаш — польский коммунист, работал учителем. Эмигрировал в Советский Союз, где стал сотрудником НКВД БССР (Управление по делам военнопленных и интернированных). Сопровождал Мессинга первое время после бегства Вольфа Григорьевича из Польши — в Бресте и Минске
Датируется 1939 годом
Цанава (Джанджгава) Лаврентий Фомич (1900–1955) — нарком внутренних дел Белорусской ССР в 1938–1941 гг. Считался близким другом Л. П. Берия
Документ так и озаглавлен — «Рапорт». Но «шапка» документа написана другим почерком. По-видимому Мессинг писал нечто вроде объяснительной записки, а не рапорт. Об этом говорит и довольно свободный стиль данного документа. И только впоследствии, при подшивке в досье, данная бумага получила официальный статус рапорта
Нам не удалось обнаружить никаких сведений об упомянутых людях. Вероятно, они так и сгинули в тюрьмах НКВД
Эрик Ян Ганусен или Хануссен (он же Гершель Штайншнайдер; 1889–1933) — австрийский телепат, еврей. Был связан с национал-социалистами, поддерживал их, но, несмотря на это, был убит вскоре после прихода нацистов к власти. Послужил прототипом для одного из главных героев романа Лиона Фейхтвангера «Братья Лаутензак»
Михаил Кузнецов — оперативный псевдоним Федора Мстиславовича Лысых, капитана госбезопасности. Выяснить что-либо, кроме настоящего (настоящего ли?) имени этого человека, нам не удалось
Один из псевдонимов И. В. Сталина. Вероятно, рапорт написан в обход наркома внутренних дел. Возможно «товарищ Кузнецов» занимался контролем деятельности НКВД и отчитывался напрямую перед Сталиным
Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) — советский государственный и политический деятель, генеральный комиссар госбезопасности (1941), маршал Советского Союза (1945), Герой Социалистического Труда (1943)
Импресарио В. Мессинга в 20-30-х годах
И снова «шапка» документа написана другим почерком. А т. н. «рапорт» является, скорее, отчетом, написанным в вольном стиле
Высший гриф секретности. Им обозначались документы для высшего руководства страны, даже не для всех членов Политбюро ЦК ВКП (б)
По всей видимости, речь идет о погромах 1867 года, когда евреев в Румынии изгоняли по распоряжению министра Брэтиану, не гнушаясь ложными обвинениями
Виктор Григорьевич Финк (1888–1973) — советский писатель и переводчик. Виктор и Эсфирь Финк дружили с В. Мессингом, познакомившись с ним еще до войны, помогали и поддерживали Вольфа Григорьевича. «Финики», как называл Мессинг Виктора и Фиру, входили в тот очень узкий круг людей, которым Вольф Григорьевич доверял полностью
Данный документ лишний раз доказывает, что далеко не все доносы имели своим продолжением расстрел или лагеря. С другой стороны, сам В. Мессинг отмечал, что после визита к Сталину к нему стали доброжелательно относиться даже администраторы гостиниц. Словно по всему Союзу был разослан неофициальный циркуляр о содействии
В феврале 1941 года В. Абакумов был назначен заместителем наркома НКВД и начальника Управления Особых отделов НКВД. Вероятно, поэтому Л. Берия были нужны все сведения о своем заме — не зная карт партнера, можно проиграть
В. Мессинг страдал облитерирующим эндартериитом обеих ног
Отец собаки
Имеется в виду Ставка Верховного Главнокомандования (ВГК) — чрезвычайный орган высшего военного управления, осуществлявший в годы Великой Отечественной войны стратегическое руководство всеми вооруженными силами СССР.
Эгмонт (Алексей) Львович Месин-Поляков. Друг семьи Мессингов. А. Месин-Поляков называл Вольфа Григорьевича своим крестным отцом. Вероятно, это ошибка Эгмонта Львовича — когда его крестили и нарекли Алексеем, он был совсем ребенком, а В. Мессинг всегда оставался верен религии предков, в христианство не обращаясь
Иннокентий Павлович Металин (1901–1956) — советский психофизиолог, доктор мед. наук. Первым применил биологически-активные вещества для «расширения сознания» В. Мессинга. Многими учеными результаты его опытов оспариваются
На Западе начали применять ЛСД в качестве психоделика в 1943 году
На Сунгирской стоянке (Владимирская область) есть захоронения, которым 25 тысяч лет. Умершие были обряжены в кожаные одежды, схожие с костюмами северных народов, обшитые бусинами из мамонтовой кости (до 10 тысяч бусин!), и с копьями длиной в два с лишним метра из выпрямленных бивней
Штаб при ЦДРИ в Москве объединял и координировал деятельность фронтовых бригад, театральных и концертных
К сожалению, нам не удалось уточнить личные данные худрука Васильева. Вероятно, что он погиб в ходе Второй мировой войны
На основании данного интервью должна была выйти статья под названием «Вольф Мессинг: кто он?», но так и не вышла. Ее автор, выведенный в фонограмме, как «Корреспондент», использовал набранный материал для написания нескольких заметок под рубрикой «Удивительное рядом»
Константин Федотович Ковалев (1913–1995) — капитан, заместитель командира эскадрильи в ВВС Балтфлота. Совершил 487 успешных боевых вылетов, сбил лично 31 самолет противника. В 1944 году воевал на самолете, построенном на сбережения В. Мессинга. Вольф Григорьевич и Константин Федотович подружились и после войны бывали в гостях друг у друга. Заметка датирована 1944 годом
ГКО — Государственный комитет обороны. Создан в 1941 году. Возглавлялся И. В. Сталиным
Бернард Бернардович Кажинский (1890–1962) — советский ученый, инженер-электрик, пионер исследований в СССР в области телепатии и биологической радиосвязи, кандидат физико-математических наук. Неоднократно дискутировал с В. Мессингом по вопросу природы телепатии
Аида Михайловна Мессинг-Рапопорт — жена В. Мессинга. Они познакомились в Новосибирске во время войны. Аида стала не только супругой Мессинга, но и его ассистенткой, продюсером и чуть ли не нянькой, вплоть до своей смерти в 1960 году
Особой важности — гриф секретности на уровне министров, командующих и пр.
Посвянский Павел Борисович (1903–1976) — известный советский психиатр, профессор, доктор медицинских наук. Один из немногих ученых СССР, кто выступил с инициативой исследования способностей В. Мессинга
Васильев Леонид Леонидович (1891–1966) — видный советский психофизиолог, психолог и психиатр, член-корреспондент АМН СССР, доктор биологических наук, профессор. Основоположник научной парапсихологии в СССР. В 1932 году начал экспериментальные исследования для выяснения возможности телепатии и ее психофизиологических механизмов. В 60-е годы опубликовал ряд книг на эту тему, в частности «Экспериментальные исследования мысленного внушения». Открыл первую в СССР лабораторию парапсихологии в Ленинградском университете
Письмо адресовано П. В. Посвянскому
Проскопия — восприятие информации о событиях будущего
Круглов Сергей Никифорович (1907–1977) — нарком (министр) внутренних дел СССР с 1945 по 1956 год, один из руководителей органов государственной безопасности СССР
К сожалению, документы о встречах В. Мессинга с И. Сталиным в период 1946–1949 годов в нашей подборке отсутствуют
Интимное прозвище, которое В. Мессинг дал своей супруге. Аида называла его «папочкой»
В московской квартире Мессинга на Новопесчаной проживали сам Вольф Григорьевич с женой и старшая сестра Аиды Михайловны — Ираида
Валентина Иосифовна Ивановская — ассистент В. Мессинга, выступавшая с ним с 1961 года и до самой смерти маэстро
В СССР в рамках борьбы с «мистикой» и «идеализмом» выступления гипнотизеров, иллюзионистов и телепатов обычно сопровождались объяснением, что на самом деле все демонстрируемые «чудеса» имеют сугубо материальную природу. В 1950 году, с учетом огромной популярности Вольфа Мессинга, текст, предваряющий его выступления, был подготовлен Институтом философии Академии наук СССР. В частности в этом объяснении говорилось: «На первый взгляд, умение Мессинга улавливать мысленные приказания других людей может показаться какой-то таинственной, сверхъестественной способностью. Однако в действительности ничего сверхъестественного Мессинг не делает. Его опыты полностью объясняются материалистической наукой. Для того чтобы у присутствующих была полная ясность в отношении опытов Мессинга, кратко расскажем, почему ему удается выполнять сложнейшие задания зрителей. Органом мысли является мозг. Когда человек о чем-либо думает, его мозговые клеточки мгновенно передают импульс по всему организму. Например, если человек думает о том, что он берет в руку какой-либо предмет, представление об этом действии сразу же изменяет напряжение мышц руки. Таким образом, совершенно неправильно было бы думать, что опыты Мессинга доказывают возможность передачи мысли из одного мозга в другой. Мысль неотделима от мозга. Если Мессинг отгадывает ее, то только потому, что мысль влияет на состояние органов движений и всего тела, и потому, что сам Мессинг обладает способностью непосредственно ощущать это состояние… Наблюдая опыты Мессинга, мы еще раз убеждаемся в том, что нет такого явления, которое не находило бы исчерпывающего научного объяснения с позиции диалектико-материалистической теории»
Галина Пащенко — познакомилась с В. Мессингом в 1964 году, подружилась, несмотря на разницу в возрасте, неоднократно бывала в гостях у Вольфа Григорьевича и Валентины Иосифовны. Сейчас проживает в Филадельфии, США
«Хрущевка» — панельный дом. Такие дома (двух-пятиэтажные) массово строились в СССР во время правления Н. С. Хрущева. Отличались малогабаритными квартирами. В частности, однокомнатная квартира могла быть (в зависимости от типа дома) площадью от 20 до 30 кв.м.
В 1965 г. мемуары Вольфа Мессинга «О самом себе» были опубликованы в журнале «Наука и религия» (с 7 по 11-й номер). В тот же период фрагменты мемуаров печатались в журнале «Смена», газете «Советская Россия» и ряде других изданий. В те времена мемуары были весьма популярны. Однако более поздние исследователи биографии В. Мессинга считают, что идея публикации и литературный текст принадлежат московскому журналисту Михаилу Хвастунову (издавался под псевдонимом М. Васильев). Известно, что сам В. Мессинг в кругу друзей резко высказывался об «этой фальшивке» (его собственные слова). Вероятно, проживая в Советском Союзе, В. Мессинг не мог открыто выступить против данного издания
Фрол Романович Козлов (1908–1965) — советский партийный и государственный деятель. После избрания секретарем ЦК КПСС в мае 1960 года фактически являлся вторым после Хрущева человеком в Президиуме ЦК КПСС
Имеется в виду т. н. «Карибский кризис» — крайне напряженное политическое, дипломатическое и военное противостояние между СССР и США в октябре 1962 года. Это противостояние было вызвано тайной переброской и размещением на Кубе советских военных частей, техники и вооружения, в том числе и ракет с ядерными боеголовками. Американцы в ответ объявили блокаду Кубы. Кризис мог привести к глобальной ядерной войне
Владимир Ефимович Семичастный (1924–2001) — советский партийный и государственный деятель. Председатель Комитета государственной безопасности СССР (1961–1967), генерал-полковник
Лев Фаустович Невлер родился в 1925 году. После войны работал детским врачом в Орше. По совету В. Мессинга закончил Московский институт психиатрии, устроился заведующим детским отделением Гомельской психиатрической больницы
Татьяна Лунгина — работала журналистом в Москве, сейчас проживает в Лос-Анджелесе, США. Более тридцати лет поддерживала дружеские связи с В. Мессингом
Марк Давидович Вайсман, д-р психол. наук, эмигрировал в Израиль в 1975 году. Исследования, о которых упоминает М. Д. Вайсман, проводились в начале 60-х годов в Москве и Ленинграде
Ридер (от англ. Read — читать) — человек, способный воспринимать и расшифровывать чужие мысли
14-е управление в структуре КГБ занималось медициной и здравоохранением. Управление «Т» (подразделение Первого главного управления) — научно-технической разведкой
Хосе Мануэль Родригес Дельгадо, проф. Йельского университета. Род. в 1915 году. Заложил основы новой технологии — вживления электродов в мозг
«Шапка» и подпись на этом «документе» отсутствуют. Наш переводчик указал, что текст изобилует грамматическими ошибками. Естественно, что повторить ошибки оригинала на иврите мы не смогли
Адресат не установлен. Мы предполагаем, что письмо предназначалось Валентине Ивановской