Лет восемь назад старый сэр Уильям Тертон отошёл в лучший мир, и его сын Бэзил вместе с фамильным титулом унаследовал корпорацию «Тертон-Пресс». Я помню, как всё население Флит-стрит бросилось заключать пари, сколько он продержится на плаву, пока какая-нибудь молодая красотка не убедит его, что именно она должна непременно о нём заботиться — о нём и его деньгах.

Молодой сэр Бэзил Тертон едва разменял пятый десяток, был холост, характером обладал мягким и незлобивым и не проявлял глубокого интереса ни к чему, кроме своей коллекции современного искусства — живописи и скульптуры.

Стервятники начали кружить над ним сразу. Не только Флит-стрит — весь Лондон жадно следил, как они нацеливаются с лёта рвануть добычу. Они, разумеется, не спешили. Они сжимали круги неотвратимо и неторопливо, напоминая не столько даже стервятников, сколько коварных крабов, которые подползают, чтобы урвать из-под воды кусок падали.

Жертва, против всех ожиданий, выказала чудеса ловкости. Гон длился всю весну и продолжался летом. Я не был лично знаком с сэром Бэзилом и не питал к нему заочно дружеских чувств, но из простой мужской солидарности присоединялся к хору радостных голосов, когда он в очередной раз ухитрялся сорваться с крючка.

В начале августа, по-видимому по тайному женскому уговору, девицы заключили некое перемирие и отошли для переформирования и утверждения планов зимней кампании, что было ошибкой с их стороны, поскольку в этот самый момент ослепительная Наталия имярек, не ведомая дотоле никому, явилась с материка, связала ему руки, стреножила и в очевидном беспамятстве доставила в брачную контору на Кэкстон-стрит, где и заключила с ним брачный договор прежде, чем кто-либо, и в первую голову жених, опомнился.

Представьте себе негодование лондонских дам и груды сочных сплетен, распространявшихся ими про новоявленную леди Тертон — «подлую браконьерку», как они её называли. Но нам это неинтересно. Мы пропускаем в нашем рассказе шесть лет и переходим к событию всего лишь недельной давности, когда я впервые удостоился лицезреть её светлость. Как вы, наверное, догадались, она взяла в свои руки управление «Тертон-Пресс», в силу чего стала влиятельной фигурой в нашей политике. Она не была первой женщиной, проделавшей подобную эволюцию, но случай с ней отличался некоторой пикантностью, ибо она была иностранкой и никто точно не знал, откуда она взялась — из Югославии, Болгарии или из России.

В прошедший вторник меня позвали на обед к друзьям в Лондон. Мы стояли тесным кружком, смакуя дорогие коктейли и обсуждая атомную бомбу и мистера Бевина, когда служанка просунула голову и объявила о прибытии очередных гостей.

— Леди Тертон, — провозгласила она.

Никто не прервал беседу, мы были не так дурно воспитаны. Никто не повернул голову, и только наши глаза описали в орбитах полукруг по направлению к двери.

Она ворвалась, высокая и стройная, в красно-золотом платье с блёстками, с улыбкой на устах, с рукой, простёртой к хозяйке, и можете мне поверить, она была редкостно хороша.

— Милдред, дорогая!

— Ах, леди Тертон! Как я рада!

Тут мы прервали наш разговор и повернулись к ней, смиренно ожидая, когда нас представят, как если бы речь шла об английской королеве или кинозвезде. Правда, она смотрелась эффектнее. Чёрные волосы, бледное удлинённое лицо с налётом невинности, знакомым всем по фламандским портретам пятнадцатого века, — точь-в-точь мадонна Мемлинга или Ван-Эйка. На первый взгляд. Когда дошла моя очередь до рукопожатия, я посмотрел внимательнее и понял, что, кроме абриса и оттенка, мадонны там рядом не было — всё, что угодно, но не мадонна.

Ноздри были какой-то странной формы, шире, ярче и больше выгнуты, чем обычно. Они придавали всему носу чересчур откровенный, животный вид, нечто неукротимое, что-то от дикой кобылицы.

Глаза вблизи тоже не выглядели глазами мадонны в иконописном изображении. Не широко открытые и округлённые, а удлинённые и полуприкрытые, с мрачной усмешкой и налётом вульгарности, немедленно наводившие на мысль о тайном разврате. Причём они ни на кого не смотрели прямо. Они, скользя, накатывались на вас — пренеприятным, нервирующим движением. Я попытался определить их цвет, решил, что вроде бы светло-серые, а может, и нет.

Её повели знакомиться с остальными. Я не сводил глаз с неё. Она сознавала меру своего успеха и меру неприязни к ней со стороны лондонского высшего света. «Вот она я, — как будто говорила она, — несколько лет назад вы про меня слыхом не слыхивали, а вот теперь я сильнее и богаче вас всех». Она и на ходу чуть-чуть триумфально пританцовывала.

Через несколько минут начался обед, и я нежданно оказался соседом её светлости справа. Наверное, хозяйка решила мне таким способом удружить, полагая, что я смогу что-нибудь из неё выудить для моей вечерней хроники. Я изготовился, но её светлость не обращала на меня никакого внимания. Она всё время разговаривала с сидевшим от неё слева хозяином дома. Однако в конце, когда я уже доедал мороженое, она перегнулась, взяла карточку, обозначавшую моё место за столом, прочла имя и странным скользящим движением перевела на меня взгляд. Я улыбнулся и наклонил голову. Она, не снизойдя до ответной улыбки, учинила мне форменный допрос: профессия, возраст, семья — каким-то обволакивающим голосом. Я отвечал ей, как на допросе, со всей возможной точностью.

В процессе дознания обнаружилось, что я люблю изобразительное искусство — живопись и скульптуру.

— Тогда вы как-нибудь должны навестить нас в усадьбе и осмотреть коллекцию мужа.

Сказано это было просто так, для поддержания разговора, но вы понимаете, что, будучи репортёром, я не имею права упускать такие случаи.

— О, вы необычайно любезны, леди Тертон. Я и мечтать не смел… Когда мне можно приехать?

Её подбородок дёрнулся вверх, она поколебалась, нахмурилась, пожала плечами и проговорила:

— Когда угодно. Мне, в общем-то, всё равно.

— Так, может быть, в конце этой недели? Вам это не причинит неудобств?

Медлительный прищуренный взгляд остановился на секунду на мне и скользнул прочь.

— Пожалуй. Мне, право же, всё равно.

В субботу во второй половине дня я подъезжал к Вутону. Дорожный саквояж лежал на заднем сиденье. Отчасти я, конечно, вынудил её пригласить меня, но у меня не было выхода. Да и потом, независимо от профессионального интереса, я очень хотел попасть в их поместье. Вы знаете, что Вутон — это великолепный каменный дворец раннего английского ренессанса. Подобно своим собратьям, Лонглиту, Уоллату и Монтекьюту, он был построен во второй половине шестнадцатого века, когда дома знати впервые стали проектироваться с учётом требований комфорта, а не как оборонительный замок, когда молодые Джон Торп и Смитсоны возводили прекрасные постройки по всей стране. Он расположен к югу от Оксфорда возле городка Принсес-Ризборо, от Лондона не так уж и далеко. Я въехал в ворота, когда небо начинало темнеть и наступал ранний зимний вечер.

Я медленно катил по длинной аллее, стараясь охватить взглядом как можно больше вокруг, в особенности прославленный парк с искусно подстриженными растениями. Парк производил ошеломляющее впечатление. Повсюду стояли старые тисовые деревья, садовыми ножницами преображённые во множество комических форм: курица, голубь, бутылка, сапог, кресла, замки, рюмки, фонари, расхристанные старухи; высокие колонны, увенчанные то шаром, то круглым сводом, то шляпкой гриба, а в полутьме зелень казалась чёрной, переходя в иное — скульптурное, зализанное, тёмное качество. Одну лужайку занимали колоссальные шахматные фигуры, каждая безукоризненно выстрижена из живого тиса. Я вышел из машины и подошёл к ним. Они были в два моих роста и находились в полном комплекте, короли, ферзи, слоны, кони, ладьи и пешки, расставленные для начала игры.

За следующим поворотом открылся большой серый дом, и перед фасадом правильное пространство, закрытое стеной с идущей поверху балюстрадой и выносными павильонами по углам. В простенках балюстрады стояли каменные обелиски — признак итальянского проникновения в тюдоровскую империю, к подъезду вёл пролёт каменных ступеней не менее чем в сто футов шириной.

Подъехав, я вздрогнул от неожиданности. Фонтанная чаша посредине двора поддерживалась большой скульптурой Эпштейна. Прекрасная вещь, что и говорить, но полностью дисгармонировавшая с окружением. Поднявшись по лестнице, я оглянулся и увидал на всех прогалинах и лужайках скульптуры в современном стиле. Издалека я распознал Годье Бржезку, Бранкузи, Сен-Годана, Генри Мура и снова Эпштейна.

Молодой швейцар открыл дверь и проводил меня в мою спальню. Её светлость отдыхает, пояснил он, равно как и остальные гости. Все соберутся через час в вечерних туалетах в большой гостиной.

По долгу службы я постоянно оказываюсь в выходные в разъездах. По пятьдесят раз в году я провожу субботу и воскресенье в разных компаниях, и в результате у меня развилось безошибочное чутьё на обстановку. Едва входя в дом, я уже знаю, всё ли внутри в порядке или неладно что-то. И в этом доме мне не понравилось. В нём дурно пахло. Слабое, еле уловимое дыхание гнили в воздухе не проходило, пока я нежился в горячей мраморной ванне. Я только надеялся, что сумею избежать неприятных ситуаций до понедельника.

Первая из них поджидала меня через десять минут, хотя и вызвала скорее удивление, чем неловкость. Я натягивал, сидя на кровати, носки, когда отворилась дверь и в комнату проник старый косолапый гном в чёрном фраке. Он тут дворецкий, пояснил он, его зовут Джелкс, и он хотел бы лично удостовериться, что я не испытываю недостатка ни в чём и чувствую себя комфортно.

Я отвечал утвердительно.

Он сообщил, что приложит со своей стороны все усилия, чтобы визит прошёл для меня наилучшим образом. Я поблагодарил. Вместо того чтоб выйти, он потоптался и медоточивым голосом спросил разрешения коснуться несколько деликатной темы. Я разрешил.

В общем-то, это насчёт чаевых. Всё, что касается чаевых, приводит его в отчаяние.

Да? Почему же?

Ну, если я спрашиваю всерьёз, то ему не нравится, что, уезжая, гости полагают необходимым оставить ему на чай. Так происходит всегда, и это унизительно и для него, и для гостя. Более того, он понимает, как чувствует себя гость, вынужденный давать на чай больше, чем он может себе позволить.

Он сделал паузу, и два хитрых глаза впились в моё лицо в ожидании реакции. Я пробормотал, что со мной он может об этом не беспокоиться.

Напротив, ответил он, он попросил бы вообще не давать ему чаевых.

— Ладно, — сказал я. — Не будем сейчас это обсуждать. Когда дойдёт до дела, посмотрим.

— Нет-нет, пожалуйста, сэр, — вскричал он. — Я очень прошу!

Я согласился.

Он выразил благодарность и, шаркая подошвами по полу, подошёл ближе. Затем склонил голову набок, сцепил руки у груди на манер проповедника и виновато передёрнул плечами. Он не спускал с меня колючих маленьких глаз, а я сидел в одном носке и гадал, что будет дальше.

Единственное, о чём бы он попросил, сказал он тихо, так тихо, что его голос таял, как музыкальный аккорд, доносящийся из-за закрытых дверей концертного зала, единственное, о чём бы он попросил, — это уделить ему тридцать три и одну треть процента от карточного выигрыша за выходные. Если я проиграю, платить ничего не надо.

Его слова прозвучали так тихо, слитно и неожиданно, что я не успел удивиться.

— Скажите, Джелкс, здесь принято помногу играть в карты?

— Да, сэр, помногу.

— А тридцать три с третью процента не многовато?

— Не думаю, сэр.

— Я вам отдам десять процентов.

— Нет, сэр, на это я никак не могу согласиться.

С терпеливо сдвинутыми бровями он изучал у себя ногти на левой руке.

— Пятнадцать. Идёт?

— Тридцать три и одна треть, сэр. Это нормальная ставка. В конце концов, я даже не знаю, хороший ли вы игрок, сэр, и, не переходя на личности, я, стало быть, седлаю для себя лошадь, ни разу не видав, как она скачет.

Вы скажете, разумеется, что нечего мне было, прежде всего, вступать в пререкания с дворецким, и будете абсолютно правы. Но, числя себя либералом, я всегда стараюсь наладить контакт с прислугой. Кроме того, чем больше я думал, тем больше приходил к выводу, что отвергнуть его предложение было бы неспортивно.

— Договорились, Джелкс. Будь по-вашему.

— Благодарю вас, сэр.

Он двинулся, пятясь боком, по-крабьи, к выходу и снова остановился у двери, взявшись за ручку.

— Могу ли я дать вам один совет, сэр, — вы позволите?

— Да?

— Дело в том, что её светлости свойственно переоценивать свои шансы.

Вот это было уж слишком. Я уронил на пол второй носок. Одно дело заключить с дворецким азартное соглашение про чаевые, от которого никому ни жарко ни холодно, но, когда он втягивает вас в заговор против хозяйки дома, это уже не лезет ни в какие ворота.

— Хорошо, вы свободны, Джелкс.

— Не обижайтесь, сэр. Всё, что я имел в виду, — это что вы будете играть против её светлости. Она всегда берёт в партнёры майора Хэддока.

— Майора Хэддока? Вы говорите про майора Джека Хэддока?

— Да, сэр.

Когда он говорил про майора Хэддока, у его носа появлялись презрительные складки. С леди Тертон обстояло ещё хуже. Слова «её светлость» он произносил внешними краями губ, как будто сосал лимон, а в голосе слышались непочтительные модуляции.

— Я должен откланяться, сэр. Её светлость спустится ровно в семь, так же как майор Хэддок и остальные гости.

Он испарился, оставив после себя в воздухе липкий сырой туман.

В начале восьмого я вошёл в гостиную, и ослепительная леди Тертон встала, чтобы приветствовать меня.

— Я не была уверена, что вы приедете, — сказала она переливчатым, незабываемым голосом. — Простите, как вас зовут?

— Боюсь, что я поймал вас на слове, леди Тертон. Надеюсь, мой грех не слишком велик.

— Нет, в этом доме сорок семь спальных комнат. А это мой муж.

Невысокий человек вышел из-за её спины со словами:

— Поверьте, я искренне рад вас видеть.

Он тепло улыбнулся, и, пожимая руку, я ощутил дружелюбие в касании его пальцев.

— А это Кармен ля-Роза, — перебила леди Тертон.

Женщина была сложена мощно и имела такой вид, как будто привыкла управляться с лошадьми. Она кивнула мне и не протянула руки, хотя я уже подал свою. Мне пришлось перенаправить движение: я вытащил носовой платок и высморкался.

— Простужены? — поинтересовалась Кармен ля-Роза. — Берегите себя.

— А это Джек Хэддок.

Его я знал. Он «возглавлял», что бы под этим ни подразумевалось, различные фирмы и был принят в обществе. Я несколько раз писал о нём в хронике, но не любил его. Я не люблю людей, щеголяющих военными чинами в обычной жизни, особенно полковников и майоров. В обеденном жилете, с мясистым лицом, густыми бровями и белозубым ртом, он обладал до непристойности яркой мужской красотой. В улыбке он приподнимал верхнюю губу и обнажал зубы. Смуглую, поросшую шерстью руку он протянул мне с улыбкой:

— Надеюсь, вы о нас напишете что-нибудь хорошее в вашей хронике.

— Да уж, — сказала леди Тертон, — а не то я напишу о нём что-нибудь плохое прямо на первой странице у себя.

Я рассмеялся, но все трое уже отвернулись и отошли к дивану. Джелкс подал мне коктейль, и сэр Бэзил увёл меня в другой конец комнаты, чтобы спокойно поговорить. То и дело жена окликала его с распоряжениями — ещё бокал мартини, сигарету, пепельницу, платок. Он привставал, но бдительный Джелкс перехватывал его движение и подносил требуемое сам.

Джелкс откровенно любил хозяина и откровенно ненавидел его жену. Всякий раз, когда он оказывал ей услугу, он выпускал брезгливую морщину на нос и сжимал губы в подобие индюшачьей гузки.

За столом хозяйка поместилась между майором Хэддоком и ля-Розой, благодаря чему мы с сэром Бэзилом сели на противоположном конце стола и продолжали приятную беседу про живопись и скульптуру. Майор Хэддок не скрывал, что страстно влюблён в хозяйку, и хоть мне противно об этом говорить, но сомневаться не приходилось — мадам ля-Роза охотилась за той же дичью.

Хозяйка пребывала в упоении от сложности дурацкой интриги, но муж видел всё в ином свете. Он неотрывно следил за ними и часто терял нить нашего разговора, спотыкался на полуслове и с грустью останавливал взор на черноволосой красавице с раздутыми яркими ноздрями. От него не укрылось ни её возбуждение, ни то, как она накрывала ладонью руку майора, ни тон, которым женщина с повадками конюха выпевала:

— Ната-ли-я! Послушайте же меня, Ната-ли-я!

Я спросил:

— Завтра проведёте меня по парку, покажете мне скульптуры?

— О, — сказал он, — с удовольствием.

Он снова жалобно и умоляюще посмотрел на жену. Он был столь мягок и деликатен, что и сейчас в нём не чувствовалось ни гнева, ни малейшей опасности, что он взорвётся или устроит скандал.

После обеда мне приказали занять место за ломберным столиком в паре с Кармен ля-Розой против майора Хэддока и леди Тертон. Сэр Бэзил вернулся на диван с книжкой.

Игра была стандартной и скучной. Джелкс только постоянно мешал. Он беспрестанно сновал вокруг, приносил коктейли и выносил пепельницу и не спускал глаз с наших рук. Он был близорук и вряд ли многое различал, так как — не знаю, известно ли вам, — в Англии ни один дворецкий не носит ни очков, ни, между прочим, усов. Правило золотое, не подлежащее обсуждению и очень разумное. Бог знает, правда, откуда оно взялось. По-видимому, усы придали бы дворецкому внешность джентльмена, очки же — американца. Что стало б с нами тогда? Так или иначе, Джелкс всё время мешал играть, он и её светлость тоже. Её без конца звали к телефону по поводу газетных дел.

В одиннадцать она глянула поверх карт и сказала:

— Бэзил, тебе пора спать.

— Хорошо, дорогая.

Он закрыл книгу, встал и постоял рядом с нами.

— Хорошая игра? — спросил он.

Никто не обернулся, и я ответил:

— Да, очень хорошая.

— Ну и прекрасно. Джелкс остаётся, он будет приносить вам всё, что понадобится.

— Джелкс тоже пускай идёт, — сказала жена.

В тишине сопел майор Хэддок, мягко ложились карты и шаркал Джелкс.

— Может быть, мне лучше остаться, миледи?

— Нет. Отправляйтесь спать. Ты тоже, Бэзил.

— Хорошо, дорогая. Покойной ночи. Покойной ночи всем.

Джелкс открыл ему дверь и вышел за ним.

Кончив очередной роббер, я сказал, что хотел бы лечь.

— Отлично, — откликнулась леди Тертон. — Покойной ночи.

Назавтра, в воскресенье, я проснулся около десяти часов, оделся и спустился к завтраку. Сэр Бэзил уже сидел за столом, а Джелкс подавал ему почки, жаренные на рашпере, бекон и жареные томаты. Он мне обрадовался и предложил после еды обойти парк. Я отвечал, что мог лишь мечтать об этом.

Через полчаса мы вышли из дому, и я не могу передать вам, какое счастье было вырваться на волю из этих стен. Стоял ясный тёплый день, порою выпадающий в середине зимы после ночного ливня, с ярким солнцем и без единого дуновения. Под солнцем голые деревья были красивы, с их веток стекала вода и каждая капля сверкала алмазным блеском. На небе застыли лёгкие облака.

— Какой день чудесный!

— Да, день замечательный!

За время прогулки мы более не обменялись ни словом. Слова были нам не нужны. Он проводил меня по аллеям, показывая затейливо подстриженные деревья, изящные беседки, пруды, детский лабиринт со стенами из грабов и лип — как хорошо должно там быть летом, когда деревья покрыты листвой! Цветники, каменные сады, теплицы с виноградными лозами и нектариновыми деревцами. И конечно, скульптура. Здесь были работы большинства современных художников Европы, выполненные из бронзы, гранита, известняка, дерева. Они радовали глаз в солнечном свете и всё же нарушали цельность правильно разбитого огромного парка.

— Передохнём? — предложил через час сэр Бэзил.

Мы сели на белую скамейку около пруда с кувшинками, в котором плескались карпы и золотые рыбки, и закурили. Мы были далеко от дома, на вершине возвышенности, и перед нами лежала перспектива садов, похожая на рисунок в старом учебнике архитектуры, где зелёные изгороди, лужайки, террасы и фонтаны сплетаются в изысканный узор кругов и квадратов.

— Отец купил поместье до моего рождения. Я жил в нём всегда и знаю тут каждый дюйм. И с каждым днём люблю его всё больше и больше.

— Наверное, здесь летом прелестно.

— О да. Вам надо приехать сюда в мае-июне. Приедете?

— Безусловно, — сказал я. — С удовольствием, — и, ещё не договорив, увидел вдали женщину в красном платье, идущую меж цветочными клумбами. Раскачивающейся походкой она пересекла широкую поляну, свернула налево и вдоль стены подстриженных тисов вышла к другой, идеально круглой поляне, со скульптурой в центре. За ней следовала короткая тень.

— Дом старше парка, — сказал сэр Бэзил. — Парк разбил в начале восемнадцатого века француз Бомонт, тот же, что проектировал Левенс в Уэстморленде. В течение года здесь работали двести пятьдесят человек.

К женщине в красном платье присоединился мужчина. Они теперь стояли лицом к лицу на расстоянии одного ярда, посреди садовой панорамы, на круглой лужайке и разговаривали. Мужчина держал в руке какой-то чёрный предмет.

— Хотите, я покажу вам счета, предъявленные Бомонтом старому герцогу?

— Да, очень интересно взглянуть.

— Он платил рабочим по шиллингу в день, а длился рабочий день десять часов.

Яркое солнце мешало следить за движениями и жестами двоих на лужайке. Они обернулись к статуе и, видимо насмехаясь над её формой, указывали на неё пальцами. Я опознал работу Генри Мура, небольшую, деревянную, с гладкими контурами, редкостной красоты. Помимо торчащих во все стороны непонятных отростков, в ней были прорезаны два или три отверстия.

— Когда Бомонт сажал тисы для шахматной доски, он знал, что раньше чем через сто лет от них будет мало проку. Мы не обладаем таким запасом терпения, планируя что-либо, как по-вашему?

— Нет, — сказал я. — Не обладаем.

Чёрный предмет в руке мужчины оказался фотоаппаратом. Он отступил назад и фотографировал женщину рядом со статуей. Она принимала разные позы, все нарочито комичные. Раз она обхватила обеими руками торчащий отросток и прижалась к нему щекой, потом вскарабкалась и села верхом на статую, зажав в кулаке воображаемые поводья. Высокая стена деревьев заслоняла их от дома, да и от любой точки парка, кроме того холма, на котором мы находились. Они имели все основания полагать, что их никто не видит, и, если бы они и взглянули на нас, смотреть бы им пришлось против солнца. Они бы не различили две неподвижные фигурки на скамье у пруда.

— Люблю эти тисы, — сказал сэр Бэзил. — Они такого необычного цвета, глаз на них отдыхает. А летом, когда вокруг всё сверкает, они разделяют поле сплошного блеска, и тогда легче смотреть. Заметили, как переходят на листьях один в другой оттенки зелёного?

— Да, очень красиво.

Мужчина объяснял что-то женщине, показывая на статую. Оба смеялись, закидывая головы назад. Следуя указанию мужчины, женщина обошла вокруг деревянной скульптуры, пригнулась и просунула голову в одно из отверстий. Статуя была размером с небольшую лошадку, только поплоще. Я видел обе стороны, слева женское туловище, справа торчащую голову. На пляжах часто устанавливают такие аттракционы, просовываешь голову сквозь дырку в щите и фотографируешься в виде толстой старухи. Мужчина нацелил объектив.

— Ещё одно насчёт тисов, — продолжал сэр Бэзил. — В начале лета, когда идут молодые побеги…

Он оборвал себя, выпрямился и наклонился чуть-чуть вперёд. Всё его тело напряглось.

— Идут молодые побеги, что же тогда? — спросил я.

Мужчина сделал снимок, но женщина не вынимала голову из отверстия. Он заложил руки с фотоаппаратом за спину, и подошёл к ней. Он наклонился вплотную к её лицу и, похоже, несколько раз поцеловал её. В солнечном безмолвии сада как будто послышался отдалённый женский смех.

— Пойдём домой? — спросил я.

— Домой?

— Да, выпьем по коктейлю перед едой.

— Коктейль? Да, возьмём по коктейлю.

Но он не двигался. Он неподвижно сидел, унесясь за тысячу миль от меня, и вглядывался в далёкие фигуры. Я тоже глядел на них. Отвернуться было выше моих сил. Там словно разворачивалась опасная балетная миниатюра, в которой были известны музыка и танцоры, в то время как сюжет, хореография и развитие действия оставались неведомы, и, чтобы понять, требовалось смотреть не отрываясь.

— Годье Бржезка, — произнёс я. — Чем мог бы он стать, если бы не умер так рано?

— Кто?

— Годье Бржезка.

— Да, несомненно, — ответил он.

А между тем на лужайке происходило что-то непонятное. Голова женщины торчала из отверстия статуи, а тело начало медленно извиваться. Мужчина стоял неподвижно в полутора шагах от неё. Вдруг он напрягся, опустил голову. Смех, кажется, смолк. Через секунду он положил фотоаппарат на траву, шагнул вперёд и взял обеими руками голову женщины. Балет преобразился в кукольное представление с угловатыми жестами деревянных марионеток, жалкими и нелепыми на залитой солнцем далёкой сцене.

Мы наблюдали со скамьи, как кукла-мужчина проделывала руками манипуляции с головой куклы-женщины. Он действовал с осторожностью, медленно, периодически отпуская её и отступая на один шаг, чтобы оценить ситуацию в новом ракурсе. Когда он отпускал, женщина начинала извиваться, как собака, на которую впервые надели ошейник.

— Застряла, — сказал сэр Бэзил.

Мужчина зашёл за статую, со стороны женского туловища, и взялся за её шею. Потом, словно отчаявшись, дёрнул несколько раз, и в солнечной тишине прозвучал голос женщины, вскрикнувший от боли и страха.

Уголком глаза я видел, что сэр Бэзил понимающе кивнул:

— Однажды я сунул руку в горшок с вареньем и не мог вытащить.

Мужчина отошёл и молча, сердитый и угрюмый, стоял, уперев кулаки в бёдра. Женщина, продолжая стоять в неудобной позе, обращалась к нему, вернее, кричала на него, и, хотя туловище её было зажато крепко, ноги оставались свободны, и она топала и дрыгала ими вовсю.

— Я тогда разбил горшок молотком, а матери сказал, что он случайно упал у меня с полки.

Он успокоился и расслабил мышцы лица, но голос оставался странно безжизненным.

— Наверное, надо подойти посмотреть, нельзя ли там помочь чем-нибудь.

— Я тоже так думаю.

Прежде чем встать, он закурил сигарету и аккуратно положил горелую спичку в коробок.

— Прошу прощения, — сказал он. — Хотите?

— Да.

Он церемонно открыл передо мной портсигар, дал мне прикурить, спрятал горелую спичку в коробок. Потом мы встали и не спеша пошли по травянистому склону вниз.

Мы вышли через проход в зелёной тисовой изгороди, для них — совершенно неожиданно.

— Что происходит? — спросил сэр Бэзил. Он говорил чрезвычайно тихо, с такой тихой угрозой, какой, очевидно, леди Тертон никогда не слышала в его голосе.

— Засунула вот голову и не может обратно вытащить, — ответил майор Хэддок. — Для смеха.

— Для… чего? — переспросил сэр Бэзил.

— Бэзил! — закричала леди Тертон. — Что же ты стоишь, как болван! Сделай что-нибудь, если можешь!

— Придётся эту деревяшку сломать, — сказал майор.

На его седом усе осталось красное пятнышко, и, как лишний мазок убивает картину, предательское пятно разрушило его мужественный облик. Он был смешон.

— Сломать статую Генри Мура?

— Сэр, иначе нет никакого способа вытащить её светлость оттуда. Бог знает, как она умудрилась протиснуться, но выбраться она не в состоянии. Уши мешают.

— Ах, боже мой, — произнёс сэр Бэзил, — такая великолепная скульптура.

В это мгновение леди Тертон принялась оскорблять мужа, не выбирая выражений, и трудно сказать, до чего бы она дошла, если бы из тени внезапно не появился Джелкс. Бесшумно проковыляв по лужайке, он встал на почтительном расстоянии от сэра Бэзила и ждал приказаний. Его чёрный фрак выглядел неуместно на утреннем солнце, а розоватая белизна старческого лица и белые руки делали похожим на раздражённого обитателя подземного царства, всю жизнь живущего в норе под землёй.

— Могу ли я быть полезен, сэр Бэзил?

Голоса он не повышал, но выражение лица выдавало его. Когда он обращал взор на леди Тертон, у него в глазах плясал восторженный огонёк.

— Да, Джелкс. Пойдите и принесите ножовку или какой-нибудь другой инструмент, вырезать кусок дерева.

— Не привести ли кого-нибудь на помощь, сэр Бэзил? Уильям — хороший плотник.

— Не нужно, я сделаю сам. Несите инструменты, и побыстрее.

Джелкс исчез, а я пошёл прочь, не желая выслушивать, что её светлость кричала мужу. Я вернулся одновременно с Джелксом, вслед за которым примчалась Кармен ля-Роза и кинулась к хозяйке.

— Ната-ли-я! Что они с вами сделали, дорогая Ната-ли-я!

— Заткнитесь и отойдите прочь, — ответила леди Тертон. — И не мешайте им.

В ожидании Джелкса сэр Бэзил занял позицию возле застрявшей головы леди Тертон. Джелкс медленно подковылял, неся ножовку в одной руке, топор в другой, и остановился в ярде от статуи. Он протянул обе руки вперёд, предоставляя хозяину право выбора инструмента, и я в течение двух или трёх секунд, ушедших на размышление, смотрел на Джелкса в упор. Рука с топором вытянулась на крохотную долю дюйма дальше другой, движением незаметным, втайне, исподтишка соблазняя сэра Бэзила. Для пущей убедительности он капельку приподнял бровь.

Не знаю, видел ли это сэр Бэзил, но он почему-то заколебался, и вновь рука с топором незаметно приблизилась к нему, как вытянутая рука шулера с картами, когда нужно выбрать любую, а выберете вы ту, которую хочет он. Сэр Бэзил взял топор. Он принял его от Джелкса вялым заторможенным жестом, сжал топорище, понял, что от него требуется, и ожил.

Для меня это было минутой ужаса, как будто ребёнок перебегает улицу и подлетает автомобиль, а вы, зажмурившись, ждёте, чтобы по взрыву голосов понять, что страшное совершилось. Момент ожидания растягивается в огненную вечность с прыгающими чёрно-красными пятнами, и, если, открыв глаза, вы видите, что ничего не произошло, вам это не важно. Вы уже видели всё внутренним зрением и пережили.

Описываемую сцену я видел во всех деталях и не открыл глаз, покуда не раздался голос сэра Бэзила, ещё тише прежнего. Он мягко упрекал дворецкого.

— Джелкс, — молвил он, и я приоткрыл глаза. Сэр Бэзил стоял на том же месте, держа топор. И голова леди Тертон по-прежнему торчала из дырки в деревянной статуе, только её лицо сделалось абсолютно серым, страшным и пепельным, а рот то открывался, то закрывался, производя булькающий звук.

— Бог с вами, Джелкс, — говорил сэр Бэзил, — о чём вы думаете. Это слишком опасно. Дайте пилу.

Он взял ножовку, отдал топор, и я впервые увидал розовый цвет на его щеках, а в уголках глаз — сеть улыбающихся морщинок.