Рассвет уже окрасил угол неба над Донскою переволокой, когда пред усталым гонцом завиднелись, наконец, выложенные из жёлтого кирпича крепостные стены. Облегчённо вздохнув, всадник пришпорил взмыленного коня, но тот лишь захрапел от боли, нисколько не прибавив ходу.

Грубый конский храп не позволил услышать другой, более тонкий звук – звон спущенной тетивы. По этой причине вылетевшая из кустов и тренькнувшая о хорезмский доспех стрела явилась для всадника полной неожиданностью. Человек припал к гриве коня и успел выхватить из ножен длинный прямой меч, когда вторая стрела с такой силой вошла ему в незащищённую подмышку, что снаружи осталось торчать лишь нелепое оперение.

– Келги[1]! – жалобно вскрикнул гонец, протягивая руку к крепости, будто там его могли услышать.

Где уж! В этот ранний час дозорные на стенах так крепко спят, что даже песни жаворонка над головой – и той не услышат…

Убитый тихо сполз с седла и распластался на земле, чем доставил своему измученному коню несомненную радость. По крайней мере, когда чужая рука схватила скакуна под уздцы, тот нисколько не сопротивлялся, а наоборот, вполне приветливо тряс головой и скалил в улыбке зубы.

Из кустов на битую дорогу выходили вои. Все в тяжёлом вооружении русов – кольчуги и пластины доспехов обильно смазаны маслом, чтобы не звенели в засаде. Статный суровый богатырь, тот, что поймал коня, неодобрительно бросил через плечо:

– В следующий раз, Башило, за такой выстрел изведаешь у меня говяжьей жилы[2]. А ну, как ушёл бы хазарин?! Любо, Путша не оплошал, снял вражину!

Молодой лучник Башило от таких слов поник головой, но его тут же ободряюще хлопнул по плечу другой – бывалого вида бородатый дружинник.

– Будет тебе, Гостомысл, братца моего понукать, молодой он ещё, – обратился он к богатырю. – Дай время – глядишь, и выучится делу. Себя вспомни в его-то годы.

– А чего вспоминать, – буркнул Гостомысл-богатырь, носком сапога переворачивая убитого гонца. – Не случилось у меня в младые лета ближки[3] – заступничка вроде тебя, Путша, вот Свенельд за каждый огрех по гузну и охаживал!

– Так потому тебя воеводой и поставили, что Свенельдову науку крепче всех познал! – хохотнул Путша. – А что всадника лишь со второй стрелы свалить вышло, так, может, так оно заведено, дабы нам со счёта не сбиться: тот гонец, что первым ехал, грянулся с одного выстрела, этот вон – с двух, а уж на следующего – три калёных стрелы вострить придётся…

– И то верно, – улыбнулся в ответ Гостомысл, но тут же улыбка его превратилась в оскал, поскольку слух уловил худое – кто-то из воев сказал, не подумав:

– Что-то князь наш зело долго не возвращается, как бы не побил его каган. Может, сей гонец не с тревожной вестью, а с победой к своим спешил?

– В Святослава не веришь?! – зло сузив глаза, прошипел Гостомысл. – Зачем же пошёл с ним?! Отвечай?!

На этот раз охотников защищать товарища от гнева воеводы не нашлось – мнение дружины было на стороне Гостомысла. Вои расступились, оставив перед военачальником широкоплечего, коренастого, но коротконогого детину в не по росту большой кольчуге и шеломе с бармицей[4].

– А я чего?! Я ничего! – немедленно принялся оправдываться детина. – Я за Святослава – горой! Вот ромеям[5] не верю, а князь, сдаётся, отравлен ядом речей их хитростных. Боюсь за него, ведь летами он не старше нашего Башилы вышел – как бы не обвели вокруг пальца змеи царьградские, да не подвели под хазарские мечи…

Воевода хотел что-то сказать в ответ, но осёкся – поодаль неподвижно стоял ромей.

– Помяни лихо – явится тихо, – пробурчал рядом Путша.

Ромей сделал несколько шагов навстречу и с гортанным клекотом обронил:

– Катархонт Свендослабос[6] в двадцати стадиях[7].

– Откуда ведаешь? – сощурился Гостомысл. – Колдовство?

– С сигнального кургана увидел, – презрительно усмехнулся чужак.

Тут же его известие подтвердили: напролом, через заросли, прибежал запыхавшийся гридень[8].

– Князь наш грядет! – радостно закричал он. – Кони степь давят, пыль стоит!

Ни слова не говоря, воевода с Путшей бросились на вершину кургана. Раньше там заставой стояли хазары и следили за Дон-рекой. Но дружинники Гостомысла, придя незамеченными, вырезали хазар – только сложенный, но так и не зажжённый сигнальный костёр от заставы остался.

С вершины хорошо было видно густое облако пыли над прилегающей степью. Отведя от него напряжённый взгляд, Путша уверенно сказал:

– Се Святослав – его стяг вьётся! Бит, значит, каган! Хитрее хитрого оказался ромейский совет – в крепи хазарской не ждут нас с восхода.

– И не глаголь, – зачарованно добавил воевода. – Даже не чается, столько лет каганат пил всем кровь да спины калечил, и вот теперь ему конец.

– Рано радуешься, лохаг[9]! – строго сказал неслышно подошедший ромей. – Или про «когти» забыл? Бек[10], засевший за стенами, прознай он правду, всё ваше войско «когтями» в клочья порвёт. А затем в гневе обрушится на Русь, как уже случилось с незадачливым Хельгом.[11]

– Неужто эти «когти» лютее твоего «греческого огня», Врана? – мрачно спросил Гостомысл.

– Лютее! – твёрдо сказал ромей Врана. – Много лютее...

…Князь Святослав Игоревич действительно наголову разбил кагановы рати, но с собой привёл не всё русское войско, а лишь варяжскую дружину во главе с воеводой Свенельдом. Лепшие из лепших, непобедимые побратимы Роалд, Хроар, Инегельд, Асмольд и Альдан – вот кто шёл во главе варяжской дружины. Остальная часть войска замешкалась и отстала – немудрено при той обильной добыче, что взяли в Итиле,[12] и при том количестве пленных, что сдалось русам.

Несмотря на малочисленность подошедшей дружины, Врана потребовал штурмовать клисуру[13] немедленно.

– А почто? – пожал плечами князь Святослав – рослый молодой человек с длинными усами и обритой по русскому обычаю головой, откуда свешивалась лишь одна длинная прядь тёмных волос. – Своих лучших воев хочу поберечь. Пускай под стены лезут гузы с печенегами, дождусь их, а начну оутре.

Врана снова принялся убеждать князя в необходимости немедленного штурма, ссылаясь на важность такой вещи как внезапность, а равно на страшные «когти», якобы находящиеся в распоряжении хазарского бека. Но Святослав лишь раздражённо дёрнул плечом и, желая осмотреть окрестности, устремился на сигнальный курган. Ромей последовал за ним, не прекращая на ходу уговоров.

Гостомысл усмехнулся: подобные словесные перепалки между константинопольским сановником и киевским князем на протяжении похода случались не раз.

– Айда, послушаем, – шёпотом предложил воевода Путше. Тот согласно подмигнул, и оба приятеля, осторожно раздвинув ветви, нырнули в густой ракитник, обильно покрывающий склоны.

Когда дружинники добрались до вершины, ромей уже перешёл на крик:

– Скажи, Свендослабос, разве дал я тебе хоть раз повод усомниться в пользе моих слов?!

– Нет! – князь грыз веточку и деловито озирался вокруг. Крепость Саркел выглядела внушительно. Расположенная на мысе, отделенном от остальной суши рвом, она представляла собой четырехугольник из высоких стен. Четыре угловых башни, да на каждой стене по несколько промежуточных. Ещё две башни внутри: одна – повыше, другая – пониже; ворот тоже двое: в северо-западной стене – большие, а в северо-восточной – малые, выходящие к пристани.

– Не я ли изначально устроил так, чтобы хазары думали, будто ты идёшь не на них, а на Хорезм? – продолжал допытываться Врана.

– Ты!

– А разве жалеешь, что внял совету, и прежде чем воевать хазар, ударил на булгар и буртасов[14]?

– Нет!

– И, наконец, не я ли выходил тебя, когда ты чуть не помер, объевшись в Семендере[15] незрелых винных ягод?

– Ты.

– Но, если прежде от меня знал одну лишь правду, почему не веришь сейчас?

– У тебя своя правда, у меня – своя, – нарочито растягивая слова, пояснил князь. – Да и кому может прийти в голову верить ромею? Я и так слишком много тебя слушаю, Врана Каматир, уже дружинники косятся…

Подсматривающие из кустов Гостомысл с Путшей при этих словах обескуражено переглянулись.

– …Да ты ведь и не глаголешь всей правды, – князь резко повернулся к собеседнику. – Вспомни, когда дромоны[16] твои посуху волокли, я спросил – зачем мне помогаешь? Но ты счёл нужным не расслышать вопроса. Может, запамятовал, но я и после того дважды подступал к тебе за правдой. Но так её и не получил. Стою на том: у тебя своя правда, ромейская, у меня своя, русская!

– Дурак ты, вот и вся правда. И правда эта не ромейская, и не русская, а вселенская, – вздохнул Врана.

– Может, и так, – набычился рус, – наук твоих колдовских уж точно не ведаю. Зато воинскую науку…

Неуловимо быстрым движением он выдернул до половины меч из влагалища[17], а затем кинул его обратно.

– …Познал сызмальства, и, говорят, вельми сведущ в ней. И не только в своей, исконной, но в ромейской науке тоже. Думаешь, я забыл, сколько раз вы сталкивали нас и хазар лбами? Мы друг друга бьём, а в Царьграде – знай себе, потешаются. Почём знать, ану как затеял ты, Врана, обычную ромейскую блядь[18] – алчешь увлечь меня с малой дружиной на приступ и погубить здесь, под этой крепью. От того базилевсу[19] твоему великая выгода: я, почитай, весь каганат разорил, а напоследок бек меня и весь костяк русского войска положил. Радуйся, Царьград – Киев и Итиль друг друга извели!

– И снова скажу: дурак ты, катархонт! – взвился Врана. – Ингор дураком слыл, и ты от него недалеко ушёл.

Побелев весь, Святослав сжал рукоятку меча.

– Не забывайся, вражина, – процедил он. – Мне можешь досаждать, отца же касаться не смей.

– Хорошо, – спокойно отреагировал ромей. – Давай тогда коснёмся не твоего, а моего отца. Это он сжёг под Константинополем ладьи Ингора. И в том бою погиб…

– Так ты теперь решил отомстить мне, поэтому заманил в ловушку? – чеканя слова, спросил Святослав.

Невидимый для собеседников Путша осторожно потянул из-за плеча стрелу. Гостомысл предостерегающе поднял палец – мол, рано ещё.

Врана, скрестив руки на груди, беззлобно рассмеялся.

– Ромеев знаешь?! Ещё чего! Ладно, попробую рассказать правду, которой добиваешься. Иначе, чую, дела от тебя не добиться.

Святослав спрятал в усах лукавую улыбку.

– Для лучшего понимания сначала хочу обратить твоё внимание на минсуратора Полуэкта, – вкрадчиво начал Врана Каматир. – Он, как известно, мой самый доверенный человек, можно сказать – наперсник…

Князь русов согласно кивнул, давая понять, что знает, о каком человеке идёт речь.

-…Многие поколения его предков служили моему роду, а отец его даже сделался мистиком[20] моего деда. Но недоброжелатели подкупили мистика, и он отравил деда. Отравителя схватили, и мой отец лично сварил его в масле. На медленном огне.

– Понимаю, сам ты терпишь подле себя Полуэкта, пока есть надобность. Потом его убьёшь.

– А почто? – явно дразнясь, возразил ромей. – В Константинополе вряд ли найдётся два рода, между которыми не существовало бы в прошлом смертной вражды. Да что там говорить: перед самым моим отъездом в дом забрались ночные разбойники. К счастью, слуги их всех перебили, а одного пленили живьём. Тот под пытками сознался: мол, подослан он моим же сводным братом, дабы выкрасть дражайшую мою супругу Евдокию. Приглянулась она брату, вот и решил похитить, а затем надругаться и, удавив, закопать в тайном месте. Что мне оставалось делать? Убить брата? Я не братоубийца, и сделал вид, что ни о чём не ведаю.

– Злодеев и братоубийц на Руси тоже с лихвой, – Святослава не тронул рассказ. – А что твой город Царьградом лишь прозывается, а на деле давно превратился в отхожее место, то мне ведомо. Ты к чему ведёшь?

– Гниль и скверна пожирают нас изнутри, Свендослабос, Великая Римская Империя неуклонно движется к закату, – тихо сказал Врана. – Не суть важно, сколько она простоит – десять лет или сто, важно другое: пришла пора думать о наследнике. Я принадлежу к тем, кто видит в этом качестве Руссию. Придёт время, и она поднимется над своим нынешним варварством и сможет принять наследие. Многие в Константинополе не разделяют таких взглядов, но я верю, что случится именно так. Нам есть что передать…

– Секрет «греческого огня»?! – с алчно загоревшимся взором вскричал князь.

– Я о Христианской вере, – поджал губы Врана. – И о миссии, с ней связанной…

– А-а, опять за своё, – разочарованно протянул Святослав. – Говорил уже: не приму твоей веры, она в бою помеха, да и вои потешаться станут.

– Ты не примешь, может, сын твой умнее будет, – смиренно опустив глаза в землю, сказал ромей. – Но не о том сейчас речь: просил правды – я твою просьбу исполняю. Русии и Хазарии нет места на одной земле – и без посторонней помощи изведёте друг друга. Один должен уйти, а другой остаться на земле и создать государство. Но не такое слабое и ничтожное, как сейчас, а способное принять миссию и веру.

– Мне хазары – злейшие враги, но не тебе, – твёрдо объявил русский князь. – Царьград от русов всегда только терпел, а с каганом прежде водил большую дружбу. Думаешь, мне неведомо, что и крепь сию, Белую Вежу, вы, ромеи, для хазар возвели против нас. Почему же сейчас взял ты мою сторону, и мне миссию свою сулишь, а не кагану?

– Была у нас дружба с хазарами, верно, – хмуро начал пояснять ромейский сановник. – Но предали их правители дружбу. Вначале тайно перешли в иудейскую веру, и много лет скрывали сей переход не только от нас, римлян, но и от своих подданных. Вера – дело добровольное, её не навяжешь, хотя недовольство мы хазарам высказали. И тогда Итиль отрезал все пути к примирению – взялся плести козни против Римской Империи, с прежними общими врагами тайные заветы заключать. И стало нам ясно, что хазары отказались и от нашей дружбы, и от нашего наследия. Когда их вероломство окончательно вышло наружу, наш базилевс в гневе прогнал из Константинополя всех иудеев и двинул войско на каганат. Большое войско – римлян, печенегов, чёрных булгар. Но хазары разбили их всех и обратили в бегство.

– Что слышу я, Врана?! – картинно развёл руками Святослав. – Ты меня всё дураком кличешь, и отца моего не жалуешь, а я, между тем, только что под корень извёл всю хазарскую силу, одна последняя крепь от них осталась. Кто дурак после этого?

– Ой! – закатил глаза ромей. – Трудно с тобой, катархонт! «Когти» наше войско тогда повергли, «когти»! Разве ты про них от меня впервые слышишь?! Уж я про то чаще говорил, чем про невеликий твой ум, разве нет?! Не послушаешь меня, все твои победы обернутся горечью поражения. Видишь белую башню над жёлтыми стенами? Там она – сила, с которой тебе не совладать! Там они, «когти»!

Длинный тонкий палец указал на крепость.

– В тот раз наш стратиг и подумать не мог, что хазарам хватит наглости воспользоваться ими…

– Стратиг и подумать не мог, а дурак всё же я? – Святослав еле сдерживал смех. Что касается засевших в кустах дружинников, то они веселились от души.

Ромей гневливо плюнул в землю и отвернулся. Некоторое время молчал, затем, всё же, возобновил разговор:

– Знай же, ни кто иной, как мой предок Петрона Каматир построил Аспрон Оспитион[21]. Но не для защиты от русских набегов, как ты самонадеянно решил, а для другой нужды. Для защиты окрестных народов от древнего колдовства, что таится в этой земле!

– От колдовства-а?! – дурашливо выпучил глаза Святослав. – Тебе ли его страшиться?

– Позволь, о мудрейший, указать на скрытую от твоего просвещённого ума разницу между наукой, которую я праздную, а ты не разумеешь, и колдовством, которого страшимся мы оба, – язвительно парировал Врана. – Древнее искусство аль-кимиа, позволившее создать «греческий огонь», а равно другое искусство – аль-джебр, при помощи которого мы наводим на цель наши дальнобойные пирокболосы[22] – не колдовство, ибо есть лишь выгодное использование данных Господом законов. Настоящее колдовство – ни что иное, как прямое нарушение этих законов. «Греческий огонь» – наука, а «когти» – колдовство! Вижу, в твоих глазах начинает рождаться понимание, а потому – слушай дальше. Род Каматиров очень древний – такой же древний, как Римская империя. С незапамятных времён нашему роду заповедано хранить это злое место. Дружба с каганатом казалась нерушимой, поэтому хазар наняли для охраны проклятого места, и Петрона возвёл Аспрон Оспитион. Да-да, хазарам мы в те годы доверяли больше, чем собственным соплеменникам. К сожалению, дружба была предана ради колдовства…

– Кал! – презрительно сплюнул Святослав. – Глаза б мои колдовства не видывали, и руки не касались!

– Ещё бы! Ты слово давал, что не подойдёшь к «когтям». Или забыл уже, Свендослабос? – строго вопросил Врана.

– Я наш с тобой завет помню, и блюсти буду, покуда жив! – важно вздёрнул подбородок князь. – Но твои чаяния, Врана, мне стали понятны только сейчас. Почему раньше всего не сказывал?

– А ты бы поверил? Да затей я сказ о колдовстве до того, как по моему наущению было разбито каганово войско и взят Итиль, разве не стал бы ты искать подвох в словах?

Врана Каматир взял князя за локоть и искательно потряс его.

– Защитников в клисуре мало, они не ведают, что мы здесь. Я зажгу «греческим огнём» белую башню, где «когти» хранятся – пламя целый час, а то и побольше, не позволит беку подступиться туда. За это время твои люди смогут ворваться в клисуру. «Баран» и «черепаха» готовы, памфилос и усиако[23] ждут моего приказа на занятие позиций. Начинай штурм, Свендослабос, время дорого!

– Быть посему! – князь руссов, не долго думая, грянул оземь кольчужную рукавицу. – Излагай, Врана, как крепь сию имати. Твой предок её возвёл, чую, тебе точно ведомо, как лучше низвести.

В зарослях ракитника Гостомысл ткнул в бок приятеля.

– А что, может, ромеи не такие изверги, как нам думается? – спросил он шёпотом. – Сей, вроде, нарочит…

– Эк тебя разобрало, истынь[24]! – ухмыльнулся Путша. – Глядишь, так и веру ромейскую скоро примешь.

– Ну, всё, хватит зевать, – сердито буркнул в ответ Гостомысл. – Князюшка наш на дело зело скор: поспешим же, пора готовить воев к брани.

Как в воду глядел воевода – Святослав Игоревич недолго собирался, и вот уже из-за дальнего мыса показались чёрные корабли – боевые ромейские дромоны. Чудовищный памфилос первым бросил якорь у бревна, притопленного в заранее высчитанном месте. Два усиако подошли к предназначенным для них вешкам чуть позже, но всё равно с похвальной поспешностью – гарнизон Саркела заметил чужие суда только в тот момент, когда установленные на них катапульты с натужным скрипом метнули ввысь свои снаряды – бочки, наполненные «греческим огнём».

Недаром ромейские минсураторы весь прошедший день занимались расчётами – первый и второй снаряды угодили прямиком в белую башню, на которую Врана Каматир указывал как на хранилище таинственных «когтей». Ярче поднявшегося над краем земли солнца вспыхнула башня – пламя брызнуло во все стороны. Третья бочка, пролетев мимо цели, учинила пожар где-то в крепости – ничего не попишешь, аль-джебр допускает промахи – поелику искусство, а не колдовство. К тому же, руки наводчиков катапульты – не самый точный из инструментов. Зато эти руки обладают другим важным достоинством – сноровкой. И четверти часа не прошло, а катапульты уже делают второй выстрел.

Гостомысл сотоварищи творимых огнём разрушений не видят – вся киевская дружина набилась внутрь тяжёлой осадной «черепахи» и, обливаясь потом, катит её к воротам Саркела.

Крепостной ров – невелика помеха, всё учёл хитроумный ромей Врана: из «черепахи» высовывается гать – бревенчатый настил, который перекидывается на другую сторону рва. Трещит гать, прогибается, но «черепаху» выдерживает, и вот уж нет никакого удержу – впереди ворота хазарской крепи. Градом сыплются сверху стрелы, но не пробить им обильно смоченные водой слои бычьих шкур, из коих сложен панцирь «черепахи». Внутри неё, благодаря шкурам, одуряюще разит падалью, но русские вои – не красны девицы: дух смерти для них – дело привычное, от того духа только ноздри раздуваются в предвкушении боя. Когда с надвратной башни льют кипящую смолу, вонь внутри «черепахи» становится поистине адской, отчего младший Путшин брат Башило не выдерживает и заходится в приступе кашля. Дружинники надсмехаются, но вскоре ещё кто-то начинает кашлять, затем ещё один, и ещё. На счастье, ворота уже рядом, «черепаха» останавливается от них в паре-другой локтей и в дело вступает «баран» – огромное, тяжеленное бревно с бронзовой насадкой в виде бараньей головы. Бревно это подвешено к стропилам, на которых лежит крыша «черепахи». Десятки рук хватают «барана», раскачивают и пускают вперёд. С оглушительным грохотом бронзовая голова врезается в ворота. Отворяй, вражье племя, гости пожаловали! Удар настолько силён, что «черепаха» откатывается назад. Тут же её возвращают на место, и следует новый удар – сильнее первого. Крепки ворота, но и баран упрям – знай себе, бьёт без роздыху.

Между тем, обороняющиеся сообразили, наконец, чем можно пронять диковинного «зверя» – с крепостных стен вниз летят тяжёлые каменные глыбы. Одна пробивает крышу «черепахи» и калечит дружинников, вторая – разбивает в щепы правое переднее колесо. От этого осадная машина оседает набок, но «баран» всё продолжает начатое дело, и уж трещат врата Саркела. Ещё с десяток ударов, и им – конец.

От дурных предчувствий защитники теряют выдержку и, решившись на вылазку, густой толпой прут в ворота. Такой исход князь Святослав предвидел загодя, и воям своим наказал, что надо делать. Киевская дружина, покинув «черепаху», завязывает бой в воротах. Летят сверху тучи стрел, наседают со всех боков вражьи сонмища, но русы не дают захлопнуть врата, стоят насмерть.

А от ближнего леска им на подмогу вихрем несётся варяжская конная рать. И впереди, сверкая златокованой чешуёй – князь Святослав. В отчаянии кричат хазары – теперь они понимают, сколь неразумной оказалась вылазка, русы того только и дожидались: Гостомысла-то теперь не выгнать за ворота – застрял он в них как кость в горле. Мелькают мечи харалужные[25], трещат щиты червлёные, кипит брань жаркая – не жить на белом свете вместе русу с хазарином!

Налетевший Святослав берёт хазар в копья и на их плечах врывается в Саркел. Там всё пылает – видно, многих защитников поглотил огонь, ибо сопротивляться почти некому: так, не больше сотни мечников, да с башен по-прежнему летят стрелы. Одна поражает в зрак варяжского витязя Роалда. Подумать только, в таких лютых сечах витязю прежде побывать довелось, и не сгинул, а тут вдруг – стрела в зрак! Навь[26] – она всегда в заботе, дабы никто её предрешить не посмел. Пошатнулся в седле Роалд, уронил с руки тяжёлый щит, да и уложил буйну голову на шею коню, словно то – мягкая, набитая сеном подушка.

Варяжские побратимы молча спешились, перестав внимать происходящему окрест. Альдан с Инегельдом подхватили мёртвого Роалда, а Асмольд и Хроар замерли рядом, опустив оружие. Вдруг Хроар тронул за плечо убитого и заговорил с ним на своём северном наречии, будто с живым.

Молчит уснувший навсегда Роалд, а Хроар распаляется всё пуще и пуще, кричит, пеной исходит… Вдруг как заревёт медведюшкой! Да, пожалуй, что и полютее зверя… Настоящий косолапый, услышь он подобный рёв, ушёл бы подальше в чащу. Отбросив щит и копьё, Хроар тянет притороченный к седлу боевой топор на длинной, окованной железом рукояти. Оказавшись в руках, топор оживает: лезвие впитывает в себя свет пожарища и бросает на лицо хозяина багровый блик. Мотнув головой, Хроар сбрасывает с головы шелом, ветер немедленно подхватывает и начинает полоскать длинные светлые волосы варяга. Взревев громче прежнего, тот бросается в гущу сражения. Там варяжская и киевская дружины, бок о бок, бьются с ворогом, но тот покуда ещё стоит, не уступает. Случайно оглянувшись, Гостомысл замечает приближающегося гиганта с топором, и громовым голосом успевает предостеречь своих людей:

– Сторонись! Хроара ярь побрала!!!

Ну, кто же после таких слов на месте останется? Русы бросаются врассыпную, на пути у пылающего яростью Хроара, замешкавшись, торчит один лишь простодушный Башило. Воевода дёргает молодого воя, кидает в сторону, а сам открывается под хазарский удар и получает буздыганом[27] по голове.

Ух, хорош удар! Шелом трескается, из глаз летят искры, и Гостомысл летит на землю. Будто во сне, мимо медленно проплывает великан Хроар. Приблизившись к хазарам, он лениво срубает своим страшным топором наконечники выставленных навстречу копий, превращая последние в безобидные палки – в лапту играть можно, биться – никак. Хроар прыгает вперёд и вот уже не копья порублены, а тела: руки-ноги-головы летят, словно щепки. Вслед за Хроаром в ряды врагов врубается Асмольд, из спины его торчат две стрелы, но варяг того будто не замечает – знай себе, машет налево-направо гигантской палицей.

Веки Гостомысла тяжелеют, и он погружается в тошнотворную круговерть, в ушах стоит грохот – такое чувство, будто с сильного похмелья в кузницу забрёл. Когда же он открывает глаза, то нет уже ни хазар, ни варягов, ни киевлян. В окружении щитоносцев-телохранителей мимо шествует Врана Каматир. Лицо ромея бесстрашно и безмятежно, будто разверзнувшаяся вокруг огненная бездна – не его рук дело.

И вновь проваливается в забытье воевода, а когда приходит в себя, то видит рядом Святослава. Князь стоит, уперев руки в боки, и ухмыляется:

– Ты, буй-тур добрый молодец, чего разлёгся?!

– По голове крепко приложили, княже, в себя прийти не могу, – с трудом выдавил Гостомысл.

– А почто? – изумился князь. – Голова мягкая стала или ты перед боем перепутал добрый шелом с деревянной кадушкой, и её надел? Мы тут уже за стол сели, победу праздновать и по павшим товарищам тризну справлять, глядь, а Гостомысла-то и нету! Спрашиваю: где он – убит или язвен? А в ответ: спит с устатку, храпит на всю округу! Так чего, допытываюсь, не разбудили? Зело грозен, говорят, наш воевода спросонья. Хорошо, решил я, отправлюсь-ка сам разбужу. Пошёл на храп, и вот я, твой князь, перед тобой. Ужель не уважишь?

Кряхтя и постанывая, воевода поднялся. Каждое движение отозвалось в голове нестерпимой болью.

– Пойдём, а то в горле пересохло! – подначил Святослав.

И Гостомысл побрёл за князем, качаясь из стороны в сторону. Пожар стихал. Огонь уничтожил южную часть крепости, где находилась белая башня, в остальных же местах, большинство построек уцелело.

Стол был накрыт в богатом купеческом доме. Хозяин, видимо, большой любитель пиршеств, выстроил себе гигантский зал для застолий, все старшие русские дружинники в нём поместились, а это, как-никак, три сотни человек. Сам купец тоже присутствовал здесь – повезло человеку: и сам с семейством жив остался, и кров его уцелел.

Гости выпили и за победу, и за павших, и за погибель врагов. И яств отведали вволю.

От зелена вина в голове у Гостомысла немного прояснилось, и начал он выяснять, что же происходило, пока он отдыхал от ратных трудов. Оказывается, впавшие в ярь побратимы вломились в одну из угловых башен и перебили всех, кто там находился. Изрубленные и искалеченные тела сыпались вниз, словно перезревшие шишки с сосны, когда медведь чешет об ствол блохастый бок. Оставшиеся защитники крепости, увидав участь товарищей, пришли в такое уныние, что сразу же сдались, а кто не видел, тем повезло меньше – почти всех перебили русы с варягами. Десятку-другому удалось удрать.

– А что же бек? – спросил Гостомысл.

Тут уж сам князь ответил:

– Сгорел сей вражина. Врана его нашёл. По всему выходит, бек, как нас завидел, так за «когтями» в башню кинулся. Там его «греческим огнём» и накрыло.

– А «когти»? – поинтересовался Путша. – Вот бы взглянуть на диковину…

Глаза князя на миг вспыхнули и сразу же погасли.

– То не наше дело, а ромейское, – сказал он угрюмо и замолчал. Дальше сидел, нахохлившись словно сыч – думал о своём и пил вино. Через некоторое время пихнул Гостомысла локтем:

– Душно тут, айда, прогуляемся…

Вышли наружу. Оказалось, что не за свежим воздухом князь позвал воеводу – за другой надобностью. Немного пошатываясь спьяну, Святослав двинулся туда, где простиралось учинённое ромейскими снарядами пепелище. Обугленные остовы домов напоминали гнилые зубы во рту у юродивого; почерневшие туши скота лежали вперемешку с людскими трупами. Воняло так, что Гостомысла, в чьей голове по-прежнему неустанно стучали молотки похмельной кузницы, вырвало.

Среди чёрных руин, недавно ещё бывших белой башней, во множестве сновали ромеи. Подобно рабочим муравьям, они занимались неким важным общественным делом. Одни таскали глину с реки, другие – камни, третьи занимались гашением извести, четвёртые смешивали все эти части с водой. Большинство же трудилось где-то внутри башни.

Врана Каматир появился перед руссами, как всегда, внезапно.

– Приветствую тебя, Свендослабос! – сказал он с настороженностью в голосе.

– И тебе привет, здатель[28]! – поклонился князь. – Вот, иду с приглашением на победный пир и тризну. Уважь нас, живых и мёртвых, сядь со мной за стол.

– Не за тем ты пришёл, – сузил глаза ромей.

– Тебя не проведёшь, – развёл руками князь. – Покажи бековы «когти», Врана, зело на диковину взглянуть охота.

– А как же наш с тобой завет?! – приподнял бровь ромей. – А как же твоё слово и неприязнь к колдовству?!

– Хоть одним глазком дай взглянуть, – с хмельной настойчивостью в голосе потребовал Святослав и, явно напоказ, погладил рукоять меча.

– Слово, катархонт! – строго напомнил Врана. – Нарушишь единожды – пожалеешь стократ!

– И то правда! – вздохнул Святослав. – Проживу я без твоих проклятых «когтей», но без слова своего княжьего – никак! А ещё правда вот в чём: с тобой у нас завет и дружба, но с одноплеменниками твоими нет дружбы. Коль захочу, пойти на Царьград, пойду!

– Иди, если с умом, а не с умом – побьют тебя, – без улыбки сказал ромей.

– Я запомню твою науку, – так же серьёзно ответил князь. – Но хватит о том. Пойдём с нами за стол!

– Ты же знаешь, у нас другие обычаи, – мягко улыбнулся Каматир. – Я как раз собирался вознести благодарственную молитву Господу за дарованную победу. Может, вы с лохагом ко мне присоединитесь?

– Никак не можем, – поспешно вымолвил князь. – Нас ждут вои, пойдём мы…

Русы двинулись восвояси. Глядя им вслед, Врана Каматир произнёс по-гречески:

– Врёшь, что мою науку усвоил. До неё ещё дорасти нужно, а вы, русы, взрослеть отказываетесь. За то будут вас бить, ох, как будут… Ну, ничего – за одного битого двух небитых дают.

Когда Святослав с Гостомыслом вернулись к пирующим, те разом заорали:

– Князь, молви слово!!!

Святослав схватил кубок, и в зале сразу стало тихо.

– Слово моё таково: не быть на свете боле хазарскому Саркелу, и ромейскому Аспрон Аспитион тоже не быть! Отныне и довеку месту сему имя – Белая Вежа. Воеводой здесь сажу Гостомысла, доверенного моего дружинника.

Он грохнул о стол кулаком и до дна осушил кубок, наполненный вином победы.

Тут же вскочил Путша и весело заорал:

– А что, Гостомыслушка-посадник, не иначе, ты теперь каган стал… Сам над хазарами сидеть думаешь, или меня в беки возьмёшь?

Дружина встретила эти слова дружным хохотом, и громче всех смеялся князь Святослав Игоревич. Буйное гоститво[29] русов продолжалось и, казалось, несть ему конца.

Всё когда-нибудь кончается! Вот и у патефона, что наполнял этот сумрачный кабинет звуками французского сопрано, кончился завод. Сопрано перешло в баритон, а затем и вовсе превратилось в басовитую тягомотину. Подобная какофония совершенно невыносима для любого индивидуума, буде он не лишён музыкального слуха.

Хозяин кабинета, дремавший в кресле у закрытого чёрной светомаскировочной шторой окна, определённо кое-каким слухом обладал, ибо немедленно проснулся и вскочил на ноги. Тотчас он оправил на себе мешковатый, хорошего кроя пиджак, затем, отгоняя сон, сделал несколько гимнастических упражнений, после чего направился к патефону. На пурпурном ярлыке остановившейся пластинки значилось: «Жак Оффенбах. Оперетта «Рыцарь Синяя борода». Дуэт Флеретты и Бутона». Хозяин кабинета надел пенсне, аккуратно снял пластинку и придирчиво осмотрел её на предмет повреждений, которые могла оставить патефонная игла. Не найдя изъянов, любитель музыки удовлетворённо хрюкнул и, перевернув пластинку, установил назад.

– Les couplets de la Barbe Bleue[30]! – произнёс он, энергично покрутил рукоятку взвода пружины и, взявшись за хромированную головку звукоснимателя, начал аккуратно опускать её вниз. Стальной игле оставались считанные миллиметры до шеллачной[31] поверхности пластинки, когда раздался громкий стук в дверь. От неожиданности пальцы выпустили звукосниматель – послышался визг, и пластинку прочертила отвратительная царапина. Застонав, любитель оперетты обернулся к двери.

– Войдите! – крикнул он яростно.

На пороге возник нестарый ещё человек в форме. Вытянувшись по стойке «смирно», он гаркнул:

– Товарищ генеральный комиссар госбезопасности[32]!..

– Нечипуре-енко, кто же ещё?! – взвыл меломан. – Ну, почему ты всегда являешься в самый неподходящий момент?!

Вошедший стоял – ни жив, ни мёртв, и только в ужасе пучил глаза.

– Говорят, горбатого могила исправит, но против некоторых и могила бессильна! – тяжело вздохнув, генеральный комиссар снял пенсне и двумя пальцами потёр переносицу. – Ладно, докладывай, что там у тебя. Надеюсь, наш диверсант, наконец, заговорил.

– Никак нет, товарищ Берия, отказывается говорить наотрез! – выпалил Нечипуренко.

– Не понял?! – Берия близоруко сощурился, но, тут же спохватившись, надел пенсне, отчего взгляд его немедленно приобрёл обычную колючесть. – Какого же рожна ты притащился?

– Разрешите узнать, товарища Вольфа ещё не привезли? – с надеждой спросил Нечипуренко. – Фашист, если его дальше допрашивать с пристрастием, может подохнуть, так и не дав информации.

– Эх, поручили дело собаке, а она – своему хвосту! – с досадой сказал Берия. – Допрашиваемый хоть говорить ещё может?

– Так точно, товарищ Берия, не только говорить, но и петь. Уже и зубов нету, а он всё песни про фюрера орёт, сволочь…

– Самолёт товарища Вольфа.., – Берия деловито взглянул на часы, – …приземлится только через три часа. Но, как говорится, на товарища Вольфа надейся, а сам не плошай. Показания должны быть получены естественным путём, а потом останется либо подтвердить их достоверность, либо опровергнуть.

Следователь Нечипуренко переминался с ноги на ногу и преданно смотрел на генерального комиссара.

– Тебя что, учить надо, как делать, да?! – взорвался тот. – Берёшь телефонные провода и присоединяешь фашисту к… одному месту. Потом крутишь ручку аппарата, только хорошенько крутишь, и спрашиваешь: «Аллё, говорите – вас не слышно!» Пускай тогда попоёт куплеты…

– Товарищ Берия, – замялся следователь, – осмелюсь напомнить, тут такое дело… Из переводчиков у меня не осталось ни одного мужика, все на фронте или за линией фронта. А при девушке мы не хотели… ничего такого.

– Здесь тоже фронт – не до миндальничанья с барышнями! Пойми, от того, насколько быстро ты расколешь эту фашистскую свинью, зависят тысячи солдатских жизней на передовой.

– Так точно, товарищ генеральный комиссар госбезопасности! – вытянулся Нечипуренко.

– Тогда иди и работай, жду доклада… И, если уж так хочется перед дамой показать себя галантным кавалером, прикажи своим людям не материться во время допроса. А то у тебя что ни следователь – то сапожник. И сам тоже язык придержи…

Оставшись один, Берия запустил патефон и, прижав руку к груди, стал слушать, как хрипловатый тенорок выводит по-французски куплеты Синей Бороды. На последних тактах, когда стало ясно, что давешняя царапина не сказалась на качестве звучания, Лаврентий Павлович улыбнулся и восторженно провозгласил, ни к кому не обращаясь:

– Il chante! Contrairement à tout, chante! Magnifiquement[33]!

…Нечипуренко сумел расколоть «фашистскую свинью» примерно через два часа. С победным видом он вошёл в кабинет наркома и протянул папку со стенограммой допроса. Берия поспешно схватил её и бросился к письменному столу, где горела лампа под зелёным абажуром. По ходу чтения сразу же стали возникать вопросы. Однако большинство из них Нечипуренко разрешить не смог – он только, пуча по обыкновению глаза, орал: «Не могу знать!» и «Его разве разберёшь, этого фрица – наверное, ум за разум зашёл!»

В конце концов, наркому надоел бессмысленный диалог, и он отослал подчинённого. Напоследок лишь потребовал, чтобы тот позаботился об оказании допрашиваемому немцу медицинской помощи. Когда за следователем захлопнулась дверь, нарком презрительно бросил:

– Что бы глаз ни делал, а выше брови не прыгнет! Кадровый голод, чтоб его…

Он вернулся к стенограмме и углубился в чтение, время от времени делая какие-то записи на чистом листе бумаги.

Вскоре в дверь снова постучали. Сопровождаемый агентами в штатском, в кабинет вошёл интеллигентного вида человек возрастом чуть за сорок, с добротным фибровым чемоданом.

Подобные субъекты, оказавшись в этих стенах, обычно ведут себя затравлено – постоянно втягивают голову в плечи, будто ожидая удара, а стоит к ним обратиться – неважно, по какому поводу – в ответ обязательно последуют совершенно неуместные оправдания. Диалоги выходят вроде этакого: «Назовите вашу фамилию, имя, отчество». «Да-да, конечно… Исаков Александр Давидович… Но вы не подумайте, гражданин следователь, отчество у меня не в честь Троцкого». Всё верно: если уж попал на Лубянку, значит, невиновным быть не можешь!

Однако человек с чемоданом никоим образом не желал следовать общему правилу. За то время, пока хозяин кабинета вставал из-за стола, останавливал патефон и шёл к интеллигентному пришельцу, последний успел небрежно швырнуть чемодан в кресло, снять плащ и повесить его на вешалку. Агенты в штатском опешили: в кабинете товарища Берия подобное мог себе позволить только сам товарищ Берия, и больше никто из живущих. Гость, похоже, особой щепетильностью не отличался – крепко пожав руку приблизившемуся наркому, он взялся фамильярничать.

– А что, Лаврентий Павлович, в Москве без меня – никак?

– Увы, Вольф Гершевич, увы… Как долетели?

– Прекрасно – спал в небо как младенец. А то, что гастрол пришлось прервать, даже корошо…, – гость слегка пришёптывал и коверкал слова, как это свойственно выходцам из Польши.

– Извините, одну секунду, – перебил Берия и, обратившись к агентам, объявил:

– Свободны, адъютанту передайте – нам два чая и сушек…

– Мне кофе с молоком, если можно, – поспешно поправил Вольф Гершевич.

Нарком провёл посетителя к чайному столику и, когда тот уселся, напомнил:

– Вы говорили о гастролях…

– Да, корошо, что всё кончилось. В Куйбышев, Горкий и другой город, весь зрител постоянно задавал мне один и тот же тягостный вопрос…, – помрачнев, Вольф Гершевич опустил глаза.

– Понимаю, – мягко сказал Берия, – о судьбах близких, ушедших на фронт…

– Ничего вы не понимайт! – махнул рукой гость. – В зал сидит двести или триста зрител, но вопрос – жив ли их сын, отец, муж – пишут в записках человек двадцать-тридцать… Всегда только тот, у кого… Кому своих дождаться не суждено… А другой не пишет. Ни разу не написал…

– И вы можете безошибочно…

– Это самый простой вещь, Лаврентий Павлович, – грустно кивнул Вольф Гершевич. – Что – я? Родственники погибши и сам всё чувствуйт, оттого и записки пишут… Другие продолжают надеяться, а эти пишут. Уже пишут!

– И как вы отвечаете на такие записки? – мрачно поинтересовался Берия.

– Давайте оставим этот разговор, – Вольф Гершевич передёрнул плечами. – Вы ведь меня не за тем сюда вызвал?

Тут в кабинет пожаловала весьма пригожая официантка с тележкой.

– Прошу простить скудность ассортимента, – без улыбки сказал Берия, – война диктует свои условности.

– Условности! – поморщился посетитель. – Товарищ Вольф их не любить. Сушка он тоже не любить… Но, можете не беспокоиться: товарищ Вольф обойдётся кофе. А позавтракает позже, в ресторан… Не нужно на меня смотреть с укоризна – человек, отдавший всё сбережение на строительство истребитель для фронт, имейт моральный право позавтракать в ресторан… Без всякий условность!

– Крыть нечем! – засмеялся Берия и жестом выпроводил официантку.

Гость медленно и с явным удовольствием выпил свой кофе, и только после этого объявил:

– Если с условностями покончено, давайте приступать к делу, а то я, понимаете ли, мечтать о яичница.

– Обиделись, да? – прижав руку к сердцу, проникновенно спросил Берия.

– Нет, конечно! – снова дёрнул плечами Вольф Гершевич. – Думаете, не понимаю? Я всё понимаю – кавказский обычай не допускает… как бы это сказать… быстрый застолье. Делаю вывод: вы не стали сервировать обильный завтрак не ввиду экономичность продукт, а ввиду экономичность время. Ну, не тяните, как говорят там, где я родился: czas to pieniądz[34]! Что там в папка? Протокол допроса, не так ли?

Нарком вздрогнул.

– Не беспокойтесь, в мой слова нет ничего э-э экстраординарни – простой догадливость, не боле, – криво ухмыльнулся Вольф Гершевич. – Папка, в который ваше ведомство принято держать протокол допроса, мне приходилось видеть и раньше. Конкретно, этот папка лежит точно посредина стола, следовательно, этим папкой вы занимались непосредственно перед мой появление. Объединяем наблюдения с вашей, бросающейся в глаз нетерпеливость, а также с тем, как поспешно меня выдернули из гастрольни турне, и получаем догадка, котори я только что рискнул поделиться.

– Э-э, нет, товарищ артист, меня не околпачишь, ваши способности – они не просто догадки…

– В большинстве случаев обхожусь обычни догадливость. Прошу помнить, каждый серьёзни напряжение мозг стоить мне очень дорого… Догадливость и телепатия вместе создаёт впечатление чуда.

– Да-да, вы, помнится, уже объясняли, – многозначительно кивнул нарком. – Но всякий раз, когда воочию приходится сталкиваться с необычными вещами… Любой человек с атеистическим мировоззрением…

– Атеистический мировоззрений и нежелание следовать предсказа…э-э добри совет, дорогой Лаврентий Павлович, когда-нибудь сведёт вас в могила! – быстро проговорил посетитель.

– Вы серьёзно? – искренне удивился Берия.

– Куда уж серьёзнее, – раздражённо скривился собеседник. – Только не спрашивайт больше сам о себе…

– Почему это?

– Те записки… У меня принцип: не говорить с люди об их собственный смерть и смерть их близких. К тому же, вы, несомненно, потребуете дата… Дата – самый сложный вещь. Но, прошу – хватит, давайт перейдём к более насущный вещь – например, к ваш папка, а там, надеюсь, и к мой яичница.

Сухо взглянув на собеседника, нарком подошёл к столу и вынул из папки листок, на котором до этого делал пометки.

– Сейчас вас проводят к военнопленному. Вот список вопросов, на которые я хочу получить ответы...

– Кто он, этот человек? – сощурился Вольф Гершевич.

– Матёрый враг, эсесовец, весь в татуировках. Мне сказали, что эти татуировки – скандинавские руны. Ребята с ним немного поработали – зубы выбили. Не пугайтесь…

– Не пугайтесь?! – искренне рассмеялся Вольф Гершевич. – Знаете, я не испугался, когда в тридцать девятый год, в Варшаве, люди из СС выбили весь передни зуб мне самому, так чего же пугаться теперь, когда в определённый смысл мы поменялись роль?

– Вот как? – изумился Берия. – Занятное совпадение… Не будь я атеистом, назвал бы этот случай предначертанием.

– Давайте на этом остановимся. Всё равно вы не верит в предначертаний, а я не верю в совпадений! – поднявшись с кресла, отрезал Вольф Гершевич…

…Через два часа чёрный бронированный «Паккард» вынесся на пустынные городские улицы и помчался в Кремль. Берия ехал к Сталину. Мимолётная поездка по городу оставила у наркома лишь одно впечатление: «Пыль, кругом пыль!». Толстый слой пыли лежал и на легковых автомобилях, выстроившихся неподалёку от здания правительства в Кремле. А на крыле ближайшего авто, явно принадлежавшего кому-то из военных, имелось заметное пятно ржавчины. Нарком неодобрительно покосился на это пятно и прошествовал мимо.

Всю первую половину дня в кабинете «вождя народов» длилось одно из совещаний Ставки Верховного Главнокомандования. Берия в этот орган не входил и обычно старался избегать участия в его работе, ибо с высшими военными чинами имел самые, что ни на есть, неприязненные взаимоотношения. Даже свои приезды к Сталину подгадывал так, чтобы не встречаться в коридорах с маршалами и генералами. Сейчас же приходилось мириться с неизбежностью подобной встречи. Но особый случай – на то и особый, чтобы на время позабыть об условностях! Дело в том, что нарком обязательно стремился поговорить с Верховным Главнокомандующим в промежутке между совещанием Ставки и намеченным через полчаса после него заседанием Государственного Комитета Обороны. А иначе как? Ведь регламент товарища Сталина расписан поминутно, и не так-то просто вклиниться в этот регламент с каким-то непредвиденным делом.

В приёмной, блестя бритой наголо головой, торчал один лишь секретарь Поскрёбышев. Вежливо кивнув ему, Берия примостился в углу и принялся мысленно продумывать предстоящий разговор. Долго думать не дали – дверь сталинского кабинета распахнулась и из неё, оживлённо беседуя, вышли Шапошников и Василевский. Следом потянулись остальные представители Ставки. Возбуждены были все без исключения, из чего следовало, что задачи ими получены очень серьёзные. Последним, по своему обыкновению, кабинет покинул Молотов. Он, единственный из всех, заметил Берию и, доброжелательно с ним поздоровавшись, заметил:

– Ты же, вроде, был на Кавказе.

– Вчера вернулся, думал, высплюсь перед заседанием ГКО, а тут, оказывается, дел невпроворот.

– Да-да, всем нам сейчас не до сна, – философски заметил Молотов.

– Как он там? – Берия кивнул в сторону кабинета.

Молотов сжал пальцы в кулак, потряс им и благоговейно произнёс:

– Ого-го!

Лаврентий Павлович не стал интерпретировать этот жест, а предпочёл, воспользовавшись моментом, шмыгнуть в кабинет.

Верховный главнокомандующий курил трубку у распахнутого настежь окна. Завидев Берию, он негромко сказал:

– А-а, Лаврентий, только о тебе вспомнил, как ты тут же появился – прямо мистика какая-то.

– Так точно, товарищ Сталин, я как раз насчёт мистики…, – выпалив эту фразу, нарком поймал себя на мысли, что говорит с той же интонацией, с какой ночью к нему самому обращался олух Нечипуренко.

– Да погоди, успеется, я уже посмотрел сводку по Кавказу, – Сталин неторопливо двинулся в обход стола для совещаний. По дороге он начал говорить.

– Давай о другом. Очень важный день сегодня, может быть, поворотный во всей войне с Гитлером день. Тринадцатое число – своего рода мистическая цифра, раз разговор зашёл о мистике. И нужно принять очень важное, я бы сказал – неординарное решение. Мнение Шапошникова и Василевского на этот счёт я только что выслушал. Также мне известно мнение Жукова. Таким образом, вполне понятно, что думают наши лучшие стратеги. Ты, Лаврентий, в военной стратегии совсем не разбираешься, зато у тебя есть интуиция. Теперь тебя послушаю. Это касается Сталинграда…

Сталин сделал паузу, а нарком поник. Когда в июле немцы неожиданно изменили направление главного удара и, нацелившись на юг, прорвались к излучине Дона, для советского командования это стало полнейшей неожиданностью. Ни внешняя, ни военная разведки не сумели разгадать замысел противника: подобный вариант развития событий даже не прогнозировался. Вышло некрасиво, более того – постыдно: в июне, среди обломков сбитого вражеского самолёта, обнаружили тело штабного майора Рейхеля, а при нём секретные документы – план наступления на южном участке фронта. Удача, казалось бы, сама пришла в руки, но армейские умники посчитали произошедшее дезинформирующей акцией противника. Зато поверили настоящей дезинформации[35]: мол, наступление планируется снова на Москву. Что касается Берия, то он в тот раз просто промолчал, хотя и имел некоторые (не вполне, правда, надёжные) данные от зарубежной резидентуры. Промолчал потому, что интуитивно почувствовал: мнение Сталина совпало с мнением военных. Тут уж не до резидентуры! А вышло вон как… После такого просчёта Сталин перестал доверять любым заявлениям разведки, а сам Берия начал непрестанно терзать себя угрызениями и самокопанием

-…Но очень похоже на другую битву, состоявшуюся ровно семьсот лет назад, в тысяча двести сорок втором году, – продолжал тем временем Верховный. Я имею в виду Ледовое побоище. Кинофильм «Александр Невский» видел? Помнишь, там немецкие рыцари шли «свиньёй»…

Сталин остановился и сложил руки лодочкой, показывая, как выглядела пресловутая «свинья».

-…А князь Александр выстроил своих ратников «пятком». Знаешь, что такое «пяток», Лаврентий?

Берия бровями выразил недоумение и сказал:

– В кинофильме такого не было…

– Римская цифра пять…, – вождь народов попытался вывернуть руки так, чтобы вышла фигура обратная той, при помощи которой перед этим изображалась «свинья». Из-за повреждённой и оттого плохо гнущейся шуйцы показ вышел из рук вон плохим. Сталин выругался и раздражённо сказал: – Это по-русски – «пяток», а по-грузински будет ж..а. Надеюсь, показывать не надо?

Берия молча помотал головой. Сталин продолжил:

– Хорошо, не буду показывать. Силён был удар немецкой «свиньи», но новгородское ополчение выстояло… Подалось назад, но выстояло. Правда, перед боем Невский велел позади своих порядков поставить скованные цепями сани – чтобы у ратников не появилось соблазна бежать с поля брани. На всякий случай! А когда немецкая «свинья» глубоко засунула рыло в эту… в этот русский «пяток», Невский вскочил на коня, выхватил свой острый меч и – асса! Во главе закованной в сталь княжеской дружины врубился с фланга и отсек свиное «рыло». А это «рыло» состояло не из каких-то там чухонцев-замухрышек, а из самых что ни на есть отборных немецких рыцарей. Их окружили и быстро порубили. Потеря лучших воинов для ордена оказалась фатальной, и с этого-то момента битва носила уже характер побоища.

Главковерх[36] медленно подошёл к огромной стенной карте, испещрённой разноцветными фигурами, и дымящейся трубкой указал на участок фронта вблизи Сталинграда.

-…Не сегодня-завтра гитлеровцы начнут штурм города, и если они в него войдут, а мы пусть откатимся к Волге, но сумеем удержать фронт, то получится как раз «свинья», угодившая в «пяток». Останется только сконцентрировать несколько бронетанковых корпусов вот здесь, в районе Серафимовича, и здесь, в районе озера Цаца, – Сталин провёл трубкой две воображаемые линии. – А потом выбрать момент и – асса, отрубить свиное «рыло»!

Наркому приходилось видеть эту сталинскую карту столь часто, что он мог бы, случись такая необходимость, по памяти воссоздать её целиком, не упустив ни одной, даже самой незначительной, детали. Идея Главковерха выглядела весьма неоднозначной.

– Гениально, товарищ Сталин! – вскричал Берия с нотками лести в голосе. – Клянусь, на Ледовое побоище похоже до мелочей – ваш приказ номер двести двадцать семь[37] и мои заградотряды – чем не телеги с цепями?

– Про телеги и цепи ты, Лаврентий, конечно, загнул фигурально, но насчёт гениальности…, – Главковерх вздохнул, – ею здесь не пахнет! Одно дело, если бы всё было моим собственным замыслом или замыслом наших уважаемых военных стратегов… Нет, тут дело иного порядка – понимаешь, само так сложилось! Само! Но чей же это тогда замысел? Бога? Хорошо, если так, а если перед нами дьявольский план гитлеровцев? Инициатива на данном участке фронта всё время была на стороне германского генералитета, а мы лишь реагировали на их инициативу. Что, если противник изучил наши исторические источники, просчитал нашу типовую реакцию, и теперь буквально пытается подложить нам «свинью»? Товарищ Шапошников прямо указал на такую опасность. Резервов на то, чтобы обеспечить необходимую плотность обороняющихся войск и одновременно сосредоточить нужные силы для отсекающего удара, у нас нет. Немцам достаточно прорвать Сталинградский фронт и форсировать Волгу. Тогда считай, пропало…

Прекрасно зная своего патрона, Берия понимал, что эта длинная тирада неизбежно закончится неким вопросом. Очень непростым вопросом! Поэтому стоило Верховному сделать паузу, дабы покурить трубку, как нарком решил словчить.

– А что по этому поводу советуют товарищи Шапошников и Василевский? – вкрадчиво поинтересовался он.

– А-а, что они могут посоветовать! – капризно возопил Сталин. – Шапошников пока молчит и думает, а Василевский сразу порекомендовал забыть о древней семисотлетней стратегии и пользоваться достижениями современной военной науки… Это значит – укрепить Сталинградский фронт и, постепенно нарастив резервы, перейти в контрнаступление. Когда-нибудь перейти, в отдалённой перспективе. А что думаешь ты, Лаврентий? Интуиция что подсказывает?

Тут уж Берия не замедлил воспользоваться плодами собственной ловкости, позволившей заручиться не только мнением Сталина, но и мнением военных специалистов:

– Считаю, нужно готовить сразу два плана сражения. Один – Александра Невского, второй – Александра Василевского. А какой из них внедрять, время покажет…

– А я что приказал?! – картинно развёл руками Сталин. Маленькие глаза его при этом прямо засияли от радости. – Так и приказал товарищам Шапошникову и Василевскому: готовить два плана! А когда вернётся с передовой генерал Жуков, тоже подключится к этой задаче. Молодец, Лаврентий, хорошо мыслишь! Одна и та же мысль, пришедшая в две разные головы – это правильная мысль. А то меня брали сомнения насчёт материалистической точки зрения. Сам видишь, такое совпадение, что мистикой попахивает. Уже молиться хотел начинать, как Невский молился перед битвой с Орденом: «Суди меня, Боже, и рассуди распрю мою с народом велеречивым, и помоги мне, Боже…»

Берия опешил: товарищ Сталин, пользуясь знаниями, полученными в духовной семинарии, любил завести собеседника в болото схоластики, а потом наблюдать, как несчастного засасывает в трясину собственных неосторожных слов, но сейчас вождь говорил совершенно искренно.

Сталин поглядел на часы и нетерпеливо произнёс:

– Хорошо, Лаврентий, послушал мою мистику, теперь выкладывай свою – ту, с которой пришёл.

Берия весь подобрался, снял и нервно протёр платком пенсне, после чего начал:

– Это относится совсем не к Кавказу, а тоже к Сталинграду, товарищ Сталин…

Верховный ничего не ответил, только опустил веки и на время прекратил выпускать ноздрями табачный дым.

– …В последнее время меня постоянно мучает вопрос, – продолжил нарком. – Почему всё-таки немцы нацелились на юг? Ведь в стратегическом отношении это – не самое выгодное направление главного удара. Хорошо, допустим, они руководствовались аргументами: мол, советское командование их не ждёт ни на Кавказе, ни в Сталинграде, а там значительная часть нефтяных месторождений, и дальше можно двинуться в Иран, Индию – мало ли куда заведут безумные планы Гитлера!

– Не забывай моральную сторону! – неторопливо проговорил Сталин. – Москва и Ленинград – бесспорно, символы величия советского народа, но Кавказ и Сталинград – тоже… символы величия. Хотя, ты прав, Лаврентий, мало аргументов, мало!

– Мировоззрение бесноватого фюрера всегда находилось в плену оккультно-мистических заблуждений, – нарочито удручённо сказал Берия. – Мы давно следим за тем, как в Германии, наряду с национал-социалистическим учением, набирает силу новая религия – ирминизм, а сведения о деятельности тайной организации «Аненербе», регулярно поставляемые нашими агентами, вообще не укладываются в рамки разумности. Честное слово, оккультная чертовщина какая-то…

– Послушай, Лаврентий, хватит уже преамбулы, переходи к делу, – потребовал Сталин. – После той чертовщины, которую таил в себе троцкизм, я ничему не удивлюсь, тем более, если учесть, что троцкизм и гитлеризм – явления одного порядка. Побили чёрта Троцкого, побьём и чёрта Гитлера.

– Спасибо за понимание, товарищ Сталин, – с чувством объявил нарком. – Но то, что хочу сказать… клянусь, такие вещи выносить на высший уровень нелегко…

– Давай, не тяни, через семь минут надо начинать заседание ГКО!

– Слушаюсь! Три дня назад одна из наших разведгрупп, выполняя задание в глубоком тылу противника южнее Тормосина, имела случайное боестолкновение с учёной, так сказать, экспедицией «Аненербе», – затараторил нарком. – Вначале, конечно, никто не смог опознать в них учёных – честное слово, так яростно сопротивлялись, что разведчики еле-еле справились, понеся ощутимые потери. Среди убитых врагов четверо выглядели азиатами, остальные – эсесовцы. Одного такого удалось взять живьём и доставить через линию фронта в особый отдел. Когда там раздели немца, оказалось, он весь покрыт татуировками в виде скандинавских рун. Давать показания отказался категорически. Хорошо, особист толковый попался – не стал мордовать, а сообщил в Москву. Само собой, информация дошла до меня. Я немедленно приказал доставить пленного в комиссариат и, в конце концов, он дал показания. Вот, что удалось выяснить. Азиаты оказались выходцами из Тибета, членами тайной секты «Зелёное братство», а их экспедиция занималась археологическими раскопками на территории бывшего Хазарского каганата. Клянусь, товарищ Сталин, я бы не стал занимать ваше внимание подобными несерьёзными историями, если бы не одно обстоятельство: немецкий фюрер очень заинтересован в этих раскопках – указание об их проведении исходило лично от бесноватого, а также от его «серого кардинала» – доктора Гильшера. Я вам в своё время докладывал об этой фигуре.

– Помню, как же, – насупился Главковерх. – Гильшер! Это имя запомнилось мне в связи с делом группы «Мерлин». И что же они искали, эти эсесовско-тибетские учёные?

– Ещё до войны Гитлер весьма настойчиво осуществлял по всему миру поиски разных магических предметов древности. Ну, там, о которых в мифах написано, в легендах… На нашу территорию тоже раз сунулся, на Кольский полуостров, но получил по носу. А теперь бесноватого интересует Хазарский каганат – точнее, некий объект, именуемый «когти досточтимого Песаха».

– Что ещё за …? – изумился глава государства.

– Прежде, чем ехать к вам, товарищ Сталин, я коротко, по телефону, проконсультировался с учёными, – мрачно заявил Берия. – Песах досточтимый – это такой хазарский полководец, а «когти» – какое-то непонятное сверхоружие, при помощи которого каганат умудрялся держать в страхе соседние народы. Так написано в старых летописях, честное слово!

– Сверхоружие, говоришь?! – Сталин кольнул наркома взглядом. – Сколько раз от тебя слышу: то американцы им занимаются, то немцы… А не пора ли и нам начать собственные разработки, как думаешь, Лаврентий?

Зная Сталина, Берия понимал, что вопрос пока носит сугубо риторический характер, но пройдёт время и вождь обязательно к нему вернётся уже в другой, вполне конкретной, форме.

– И ещё. Тебе не кажется, что этот фашист в наколках мог соврать? – продолжил Сталин. – Очень уж полученные сведения похожи на дезинформацию, на агентурную легенду.

– Так точно, товарищ Сталин, кажется, – уверенно сказал нарком. – Вернее, я не исключал подобного варианта и поэтому заранее приказал вернуть в Москву нашего замечательного гипнотизёра – товарища Вольфа. После того как гитлеровец всё рассказал, товарищ Вольф тоже провёл с ним… независимую беседу. И всё подтвердилось полностью: «Аненербе» активно занимается на оккупированной территории археологическими раскопками, всерьёз надеясь отыскать там древнюю хазарскую чертовщину.

При упоминании имени ночного гостя Лубянки, Сталин ощутимо вздрогнул. Позволив Берии договорить, он поинтересовался:

– Где сейчас находится товарищ Вольф? У себя держишь?

– Клянусь честью! – вскричал нарком. – Поехал кушать в ресторан, а потом домой. Сейчас спит, наверное…

– Смотри, это мой личный друг! – Сталин медленно погрозил пальцем.

Указанная дружба, а равно её природа, для Берия не являлась тайной. В трудные жизненные минуты глава советского государства имел обыкновение вызывать к себе Вольфа Гершевича и подолгу с ним беседовать. В результате артист-гипнотизёр снискал себе славу придворного предсказателя.

– Пускай товарищ Вольф немного отдохнёт, а потом привезёшь его ко мне. Понял, да? – не поднимая глаз, потребовал Сталин. – Что касается «когтей досточтимого Песаха», то мы обязаны сорвать замыслы противника. Нет, я не склонен драматизировать ситуацию, так как не верю, что древнее хазарское оружие, даже если немцы его найдут, может представлять угрозу для современных танков и самолётов…

Верховный подошёл к карте и, широким жестом указав на неё, продолжил:

– …Но положение на фронте сейчас характеризуется как неустойчивое равновесие – германцы напирают, мы держимся. Любая мелочь способна качнуть чашу весов в ту или иную сторону. Ты говорил о личной заинтересованности Гитлера в этих «когтях»?

Берия подобострастно кивнул.

– Хитрый ты человек, Лаврентий! Всегда знаешь, что надо говорить, а что не надо. Когда надо и когда не надо! – продолжил Верховный. – Древнее оружие, конечно, миф, но личный интерес – никакой не миф. Нельзя сбрасывать со счетов личный интерес того, в чьих руках – полнота власти, в чьих руках – принятие судьбоносных решений. Нацелившись на Кавказ, откуда родом товарищ Сталин и нанеся удар по Сталинграду – городу имени товарища Сталина, Гитлер думал, что наносит удар по самолюбию товарища Сталина. В ответ он ожидал личной обиды и опрометчивых решений, но просчитался – товарищ Сталин никогда не руководствуется личными интересами. А Гитлер руководствуется. Поэтому не нужно, чтобы Гитлер получил желаемое. Нужно, чтобы Гитлер получил по носу!

– Понимаю, товарищ Сталин! – преданно ввернул нарком.

– Вот и займись. Задействуй лучших агентов… Помнится, у тебя есть кадры, уже знакомые как с «Аненербе», так и с тибетскими монахами.

– Один-единственный человек, агент Лыжник, но он сейчас в Гималаях.

– Ну, так за чем дело стало? Отправляй самолёт! Или думаешь, у товарища Сталина самолётов не хватает? Ошибаешься, самолёты у товарища Сталина пока есть, а вот надёжных кадров мало… Много меньше, чем самолётов! Всё у тебя, Лаврентий?

– Так точно…

– Ну и хорошо! Видишь, как ловко мы с тобой со всей мистикой и чертовщиной разобрались? Даже заседание ГКО задерживать не пришлось. Ну, давай, приглашай товарищей из приёмной…

Берия повернулся и протянул руку, намереваясь открыть дверь, но та внезапно сама распахнулась и явила взволнованного Поскрёбышева. Секретарь хотел что-то сказать, но не успел, ибо его своим литым плечом оттёр в сторону начальник Генерального штаба генерал-полковник Василевский.

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – отчеканил он с каменным лицом. – Только что получена информация: противник перешёл в наступление по всей линии обороны Сталинградского и Юго-Восточного фронтов. Отборные части вермахта начали штурм города Сталинграда.

Выслушав этот доклад, Сталин отвернулся и стал смотреть в окно. Внезапно губы его зашевелились. Берия, которому хорошо был виден профиль Верховного, сумел разобрать единственное слово: «велеречивым», из чего сразу стал понятен смысл остального.

Тут один за другим начали просыпаться телефонные аппараты, наполняя кабинет заполошными лающими трелями – будто деревенские собаки, почуявшие на околице чужака. Сталин не обращал на эти звуки ни малейшего внимания: перестав шептать, он, не моргая, смотрел в окно.

Если в горах невовремя моргнуть – можно прозевать сумерки.

Южные джунгли остались далеко позади, но здешние леса тоже не особо дружелюбны к чужакам. Высокие дубы и сосны, выстроившиеся по сторонам, гнетут людей. В покачивании ветвей видятся подкрадывающиеся дикие кошки, а листья, с шуршанием сыплющиеся на тропу, вызывают в воображении образы извивающихся змеиных тел.

С раннего утра небольшой отряд поднимается по реке Танг к этой долине, где мелкая речушка Наринг, странно петляя, образовывает озеро Мебартцо, что с местного диалекта переводится как «пылающая вода».

Эрик Паттерсон, лейтенант английского экспедиционного корпуса, от усталости с трудом передвигает ноги и ежится на стылом ветру, дующем с запада. Из-за Черных скал доносятся далёкие громовые раскаты. Нанятые в деревне носильщики все чаще поглядывают в ту сторону. Ливень, конечно, еще не слышен, но местные кожей ощущают его приближение – сезон дождей в этом году сильно затянулся.

Слышится отрывистая британская речь и заунывное пение бутанцев. Лейтенант чуть отстаёт, пропускает вперёд свой отряд и нечленораздельно ругается в усы, с презрением глядя на оборванцев-носильщиков.

«Грязные дикари, не хотели пускать нас! Кем они себя возомнили? Гималайской Швейцарией?! Право автономии от 1910 года им подавай! Да их смешную страну оставили в покое только потому, что здесь нет ничего ценного! До двадцатого века у них вообще не было государства – горстка князьков, вечно грызущаяся за лысую горку, да набитый лягушками пруд. Дикари!»

Действительно, цивилизация здешние края обошла стороной. Несмотря на то, что место, куда направлялся отряд, широко славилось среди буддистских паломников, дорога через лес хайвэем не выглядела – даже угадывалась с трудом! Пару дней назад этим путем прошли американцы, но недружелюбный край поглотил их следы с той же резвостью, с какой это сделали бы южные джунгли.

Когда лес остался позади, и показалось Мебартцо, стало очевидно, что озеро полностью оправдывает свое название. Чужаков будто невзначай допустили на божественную кухню, и они увидели, как приоткрылся гигантский кипящий чайник. Благодаря ли родникам или месторождению газа, поверхность озера бурлила как стекающая с прибрежного камня океанская волна.

Лагерь паломников, в котором, как надеялся Паттерсон, он найдёт нужного человека, располагался в двух милях впереди, но, чтобы подойти туда, необходимо обогнуть озеро.

Отряд растянулся, и лейтенант с неудовольствием отметил, что они сейчас – замечательнейшая мишень, можно бить как на показных стрельбах, и укрыться негде.

Вдруг внимание привлекло необычное зрелище: из-за поворота речки Наринг показалась вереница крохотных корабликов, выстроившихся, словно дредноуты, в боевой ордер и жутко чадящих. Мерещится, что неведомым образом люди попали в страну Лилипутию, и игрушечная эскадра вот-вот откроет пальбу орехами и прибрежной галькой. Но это всего лишь движутся по реке десятки дощечек с зажженными на них свечками размером с мизинец.

Накатывает тишина. И без того прозрачный воздух становится подобен только что вымытому стеклу. Лейтенант делает глубокие вдохи, которые едва не выворачивают его. За спиной замирает лесная чаща, и в следующую секунду с неба рушатся водные потоки. Одежда мгновенно промокает, но никто в отряде даже не чертыхается – впереди безумная художница-природа дорвалась до кистей и красок.

Белёсый дым погашенных ливнем свечей заполняет бирюзовое речное русло, сквозь завесу дождя некоторое время ещё виднеются последние столпы розового вечернего света, но они быстро заштриховываются свинцом. Людям на берегу чудится, что рядом пролегла граница с потусторонним миром. Суеверные крестьяне-носильщики делают охранительные знамения. Мир клокочет, уподобившись встревоженному барсу. Огромные капли воды больно стегают по обнаженным рукам.

На противоположном берегу наблюдается движение – обитатели лагеря спешат укрыться в палатках. Взгляд Паттерсона выхватывает фигуру в форме цвета хаки. Толстой? Похоже на то! Через четверть часа достигнув лагеря, англичанин получает возможность убедиться в том, что ошибки нет – навстречу ему удивлённо хмурится американский посланник в Тибете – подполковник Илья Толстой[38].

Издав вздох облегчения, лейтенант одарил горние выси благодарным взглядом и успел увидеть, как чернильные тучи скрадывают последние темно-синие прорехи. Вечер на глазах превратился в глубокую ночь.

Совсем иначе на происходящее реагировал человек, что притаился с биноклем на другой стороне озера. Застонав от разочарования, он выругался по-русски:

– Это не он! Не он, … его мать!

Вспышка молнии осветила лицо неизвестного: монголоидные скулы, скошенный вправо большой нос, низкий лоб, жесткие черные волосы, худые усики как у персонажей китайских гравюр, и узкие чёрные глаза, в которых притаилась злость.

Бинокль исчез в футляре, а сам футляр нырнул в рюкзак. Человек принял решение пробираться в лагерь.

«Если понадобится, загляну в лицо каждому», – решил он, вставая. Некоторое время переминался с ноги на ногу, жмурился, приучая глаза к темноте, затем двинулся вперёд.

Тьма послужила надёжным покровом, а шум дождя заглушил мягкие кошачьи шаги соглядатая. Пройдя метров с двести, он приник к мокрой траве – из наблюдений выяснилось: в лагере всё очень хорошо охраняется.

«Американцы с англичанами – ладно, они в темноте слепы настолько, что неспособны даже по малой нужде сходить мимо собственных ботинок, другое дело – здешние лучники, которые прекрасно распознают в ночи ирбиса[39] или медведя и стреляют на звук. «Потому, когда нужно красться – поступью уподобься змее, а когда прятаться – помыслами уподобься дереву!»

До сих пор немудреные правила помогали, и даже не раз спасали жизнь. Ровно до сих пор. В момент, когда он, стоя на четвереньках, старался проползти под колючим кустом, немыслимо изгибался и извивался, из ночного мрака донёсся тихий разговор. Велся он с теми интонациями, с какими обычно перемывают косточки коллегам по работе, сидя у себя на кухне там, далеко, на Родине. Но только говорили не на его родном языке, а на местном диалекте тибетского. И обсуждали явно его персону.

– Может, для него не все потеряно, брат? Смотри, как старается…

– Да ну, – второй голос полон иронии. – Погляди, как зад выставил. Словно самка хан-хо[40] по зиме. Призывно тявкает и ждет, когда придет большой хан-хо.

– Может прийти большой хан-хо, и тогда ей будет хорошо, но торчащий зад также может попасться на глаза охотнику…

– Верно, тогда будет нехорошо, – согласился второй. – Как думаешь, кто он такой?

За время странного диалога соглядатай в кустах не пошевелился, но стоило ему это нечеловеческих усилий. Сейчас же поняв, что стрелы в спину не последует, он просипел:

– Меня зовут Гьянцо Дордже, – поднимаясь, нарочито медленно начал отряхиваться, а сам между делом постреливал глазами – старался разглядеть говоривших. – Я из Самье-гьянпо, гощу у Сингье Пупа в Паро. Шёл в лагерь паломников, но напугался иноземных солдат…

– Гьянцо Дордже? – медленно произнесли в темноте.

– Самье-гьянпо? – так же неспешно повторил второй голос.

– Сингье Пупа? – снова вступил в диалог первый голос.

Два силуэта появились перед соглядатаем, назвавшимся Гьянцо Дордже. Это оказались индусы, оба, как бенгальцы, высокие, но с разницей в полголовы между собой. Сейчас их лица выражали что-то вроде «ну-ну, продолжай!». Никакого оружия у пришельцев не оказалось. Хотя, возможно, в складках одежды… Руки-то на виду они не держат… К тому же, неизвестно, сколько их приятелей скрывается неподалёку.

– Я слышал, человек, что гостит в Паро у Сингье Пупа и зовется Гьянцо Дордже – лжец, – сказал тот, что пониже, привычным движением отправляя в рот порцию бетеля[41].

– А я слышал, что у него такое ремесло – лгать, – без обиняков заявил второй.

При этих словах Дордже опешил. Рука его, уже давно нащупавшая рифлёную рукоятку «маузера», задрожала. Несмотря на изрядную выучку или же именно благодаря ей, лазутчик чувствовал, что ситуацией он сейчас не владеет. А индусы, между тем, как ни в чём не бывало, продолжали свой неспешный диалог:

– Всякая работа – благо, брат!

– Ты прав, брат, всякая работа нужна. Но мне наш фальшивый Гьянцо Дордже кажется сильно обеспокоенным…

– Скорее, разочарованным…

– Мы можем ему помочь...

– А он поможет нам!

– Какая от вас помощь? – решил побороться за инициативу Дордже. – Разве что бетеля дадите для утоления печали!

– Таким способом делу не поможешь, – сокрушённо констатировал меньший из индусов, любитель бетеля

– Ты не нашёл того, кого искал, и сейчас не знаешь, куда направиться дальше, – с не меньшей уверенностью в голосе предположил тот, что выше ростом. – Сдуру даже хотел проникнуть в лагерь, что в данном случае совершенно бесполезно и крайне опасно.

– Мы тоже искали одного человека, но он улизнул из-под самого носа, – пояснил меньший индус. – Однако, мы с братом, в отличие от тебя, не теряли его след и надеемся догнать.

– Ну, так и шли бы себе, –- настороженно сузил глаза Дордже. – Вряд ли мы ищем одного и того же человека.

– Люди, действительно, разные, но дело – одно! – повелительно объявил высокий индус.

– Но моё дело… Я всего лишь хочу вернуть друга, – внезапно для самого себя сознался Дордже.

– Мы хотим остановить врага! – не задумываясь, доложил высокий.

– По-вашему, это – одно дело?! – изумился мнимый паломник.

– Одно! – строго сказал высокий.

– Карма! – подтвердил его напарник.

– Это не объяснение, – возразил Дордже. – Что от меня-то нужно?

Индусы охотно принялись пояснять:

– Один сумасшедший старик, грязный и вонючий как собака, помыслил овладеть прекраснейшим цветком, которого он не смеет касаться даже в мыслях…

– Да-да, цветок лотоса… Лучший из когда-либо произраставших на земле!

– Мы догоним старика и постараемся убедить его оставить свою затею…

– Мы хорошо умеем убеждать!

– Но он может не послушать…

– Ведь он же безумец…

– В этом случае ты, о, фальшивый паломник, должен будешь его убить…

– Но это непросто…

– Тебе придётся превратиться в хан-хо…

– Стать малым как хан-хо, юрким как хан-хо, свирепым и диким как хан-хо!

– Иди же за нами, о, малый и свирепый товарищ, чьё имя отныне Хан-хо!

Впоследствии, анализируя события, Гьянцо Дордже объяснит себе тот факт, что он безропотно последовал за незнакомцами, воздействием с их стороны гипноза. На самом деле, всё объяснялось проще: любой человек, потерявший цель и оттого впавший в отчаяние, подспудно надеется на то, что явится некто мудрый, некто знающий, который возьмёт за руку и выведет из тьмы на свет божий. Гьянцо Дордже повезло – его взяли за руку! И повели!

С неба больше не капало – ливень уходил за хребет. Лесу надоело играть в молчанку – то тут, то там рождались звуки: это мелкие животные и букашки покидали норы, где они скрывались от дождевых потоков. Следуя такому примеру, три человека также оставили место беседы и направились в сторону, противоположную той, в которой находился лагерь паломников.

Они шли около двух часов. Дордже, которого спутники отныне называли не иначе как Хан-хо, молчал – давно пребывая на Востоке, он, тем не менее, так и не научился понимать законов этой стороны света, а равно и её логики.

Индусы же не переставали переговариваться.

– Сейчас Зеленый брат смеётся, он думает, что всех обманул...

– Пускай думает…

– Но если мы опоздаем, брат, и он заберёт это с собой…

– Тогда мы не станем разговаривать!..

– Нет, не станем…

– За нас всё скажет Хан-хо!

– У тебя есть, где остановиться в Джакаре, друг Хан-хо? – как-то очень буднично спросил высокий индус. – Мы можем предложить ночлег.

Так продолжалось еще с час-полтора, пока, наконец, идущий чуть впереди любитель бетеля не поднял руку, давая понять, что их цель близка. Остановились. Высокий внимательно оглядывался окрест, второй изучал следы.

– Нет, это не уловка, – сказал он. – Зелёный брат повернул на юг, к монастырю…

– Никого и ничего не страшится, безумец!

– Постойте! – вмешался Дордже. – Курджей-лакханг, большой монастырь, от которого рукой подать до городка Курджей, в другой стороне. На юге ничего нет.

– Там есть монастырь! – настаивал на своём высокий. – Тампшинг-лакханг, но он уже лет двести как не используется. Люди туда ходить боятся…

Дордже вздрогнул.

Индус-следопыт сказал ободряюще.

– Не трусь, Хан-хо, скоро рассвет. Перед рассветом даже дакини[42] слезают с праведников!

На юг вела малоприметная тропа. По ней-то и двинулся меньший из индусов. Остальные последовали за ним. Тропа привела к большой каменистой равнине, идти стало не в пример тяжелее.

– Ты заметил, Хан-хо? – спросил высокий индус. – Заметил, что мы достигли сердца каменной страны? Здесь же был город, присмотрись!

Потратив несколько лишних минут, Дордже разобрался, насколько его спутник оказался прав. Те камни, через которые он, мысленно чертыхаясь, перелезал или которые обходил, носили следы явной механической обработки. Но долгие годы плиты и блоки жрал мох и лизала мелкая трава. Поэтому все, что оставалось на виду, мало походило на дело рук человеческих. Не нужно слыть пророком, чтобы представить, как эти развалины через сотню-другую лет полностью поглотит лес. Они и сейчас уже с трудом угадываются.

– Ну, вот и монастырь, – жизнерадостно объявил любитель бетеля.

На своём веку Гьянцо Дордже повидал множество монастырей. Буддистские дацаны в Сибири – как беседки со стенами, всякий может зайти и выйти, главное – обязательно войти в левую дверь, а выйти в правую; монастыри в Тибете – это именно то, что и подразумевает слово «монастырь»: место, служащее добровольному остракизму, отречению от мира; но совсем не то – монастырь в королевстве Друк-юл[43]. Здесь их называют «дзонгами», это – монастыри-крепости… Та, перед которой они сейчас стояли, когда-то была взята штурмом.

– Триста лет назад в Бутан пришли монголы за ликом Будды, – тихо заговорил высокий индус. – Завоеватели привели с собой несколько тибетских племен в надежде, что местные жители не станут драться с единоверцами. Монголы победили, но не прошло и месяца, как все они ушли. Известно, что из долины их выпустили лишь после того, как… живые и мертвые оставили свое оружие под стенами дзонга. Оно и поныне там, их оружие…

– Ничего удивительного в твоей истории не вижу, – сказал Дордже. – Если верить легендам, монгольские завоеватели часто без видимых причин уходили от стен практически уже готовых сдаться крепостей. Говорят, так они поступали в случаях, когда имело место неблагоприятное предсказание.

– Кто знает, – ухмыльнулся высокий индус. – Легенды часто лгут, а земля предпочитает хранить свои тайны.

Постепенно небо окрашивалось в пурпурный цвет, солнце готовилось вынырнуть из моря Смерти.

Стены монастыря носили довольно свежие – лет двадцать, не более – следы ремонта. Северная часть крепостной стены завалилась напрочь, остались только торчащие углы сломов и арка над входом. Во дворе, под наполовину снесенным навесом, прел стог сена, распространяя вокруг специфический аромат.

Меньший индус предостерегающе поднял палец. Вовремя: старик, который находился во дворе монастыря, не успел заметить пришлых. Он сидел у большого валуна и жевал. Доставал кусок из сумки, кусал сам, и что-то клал на землю. Разобрать что-либо ещё в предрассветной мгле не представлялось возможным.

– Это и есть ваш Зеленый брат? – решился спросить Дордже, заметив на шее у сидящего длинный зеленый шарф.

Вместо ответа индус-следопыт улыбнулся. И усмешка эта вышла совсем не приятной.

– Мы вовремя, – прошептал высокий. – Приготовь оружие, Хан-хо, и жди. Если нам не удастся договориться с Зелёным, убей его.

– Ни о чём не задумывайся, не сомневайся, а просто убей, – добавил следопыт.

– Как я узнаю, что вы не договорились? – процедил Дордже.

– Ты узнаешь, – последовал тихий ответ.

Едва дождавшись, когда человек в зелёном шарфе пройдет в центр двора и начнет выкладывать из сумы всякие мелкие свертки и палочки, индусы бесшумно устремились вперёд. Словно два мангуста, что охотятся на кобру. Приблизившись к старику, один из них вежливо поздоровался:

– Таши делег, кушо!

Тут же второй добавил:

– Вот, проходили мимо, подумали, вдруг помощь нужна благочестивому ламе!

– Да, мы можем помочь!

Тем временем Дордже, спрятавшись за камнем, присоединил к «маузеру» деревянный приклад-кобуру. Как он начал догадываться, новые знакомцы постоянно болтали и лезли в разговоре вперед друг друга далеко не потому, что это являлось частью их натуры. И, тем не менее, истинную природу спектакля пока постичь не удавалось.

Старик же недобро оглядывал приближающуюся парочку и молчал.

– Стойте! – вдруг завизжал он истерично и махнул костлявой рукой.

Индусы замерли неподвижно.

Лама неспешно подошёл к ним и вытянул вперёд руку с растопыренными пальцами.

Вдруг высокий индус переменил позу. Легонько шлёпнув по протянутой к нему руке, он глумливо произнёс:

– Прекрати свои фокусы, старый уж, твой яд годится только для травли воробьёв. Мы пришли с миром!

Старик отпрыгнул в сторону и рассерженно зашипел.

Второй индус осторожно двинул рукой и затряс головой.

– Мы искренне предложили помощь, но ты не принял её, – проскрипел он зло.

– Ты нарушил правила…, – сказал высокий

– Ты знаешь, что виноват…, – продолжил его товарищ.

– Ты знаешь, что проиграл…

– Ты должен отступиться и следовать за нами...

Старый лама упал на колени, черты его лица исказились настолько, что Дордже вынужден был признать: этот человек – безумец, как это и утверждали его новые странные знакомцы.

– Пема Лингпа[44] принадлежал к вашей ветви, – прохрипел лама в исступлении.

– Конечно...

– Славный брат наш Пема Лингпа основал и этот монастырь…

– А возможно, ты не просто так завернул сюда?

– А возможно, потому ты и не мог идти с паломниками в Курджей-лакханг[45], что там до сих пор слишком сильно присутствие Драгоценного Мастера[46]?

– Но пришел сюда, где витает дух его ученика, соблазнившегося призрачной властью мертвых свитков…

– Мертвых свитков...

От диковинного речитатива индусов старого монаха просто корчило, но он продолжал сопротивляться:

– Вы считаете наследие Мастера «мертвыми свитками», глупцы! – ноздри у монаха расширились, он стал неприятно напоминать старую обезьяну. – Мир умирает! Глупцы! Как вы не видите то, что вижу я?! Грядут последние дни! Людей не спасет никто из слуг Благословенного! Ни черный бон, ни буддисты, колотящие друг друга по разноцветным шапкам! Тибет обречен! Монастыри-крепости охраняли проходы к покинутым городам под горами! Но нынче в том нет нужды, перевелись охотники за древними знаниями! Многие века, во славу бесстрастного Колеса Сансары, ламы крутили свои молитвенные колеса, читая мантры! Но теперь поступают иначе – колёса крутят привязанные к ним яки и мулы. А мантры?! Мантры пишут на флагах, чтоб ветер полоскал их и доносил до места молитвы! А священные чётки?! Священные чётки стали нужны лишь затем, чтобы подсчитывать, сколько корчаг вина выпито в праздник! Вы заглядывали в кладовые монастырей?! Нас осталась горстка, и вас не больше! Да, мир умирает, но рождается новый мир… Кто-то должен помочь ему родиться! С дороги, глупцы, я не отступлюсь, а вы не сможете меня убить, ибо чтите Правила!

– Родам положено наступать своевременно, – возразил любитель бетеля.

– Доношенный ребёнок совершеннее недоношенного, – добавил высокий.

– Лотос для доношенного ребёнка…

– Для совершенного ребёнка…

– Не приближайся к Лотосу…

– Забудь о Лотосе…

– Следуй за нами…

Старый монах катался в грязи – его зелёный шарф стал бурым. Из последних сил он заверещал:

– Позор и возмездие!!!

Тотчас на голову меньшего индуса откуда-то сверху свалилась мохнатое существо чуть крупнее собаки. Оно напало молча, сходу принявшись драть шею и плечи. Индус прыгнул в сторону и перекатился, постаравшись, чтоб при этом тварь пересчитала спиной булыжники разрушенной дорожки.

– Жернова судьбы вертит ослица! Глупцы охотились на ужа, а столкнулись с ирбисом! – закричал Зеленый и ринулся прочь.

– Хан-хо! – требовательно позвал высокий индус.

Гьянцо Дордже дождался, когда монах достигнет полуразвалившейся арки входа, и выстрелил дважды. Старик споткнулся, сделал по инерции два шага и ткнулся лицом в землю – теперь он больше не корчился и никуда не бежал. Третий выстрел сбил зверя, что оседлал индуса.

Откуда-то из руин донеслось хлопанье нескольких десятков крыльев и взволнованный щебет, после чего все стихло.

Любитель бетеля с тяжелым охом скинул с себя мертвую тушу дикой кошки и поднялся.

– Мы спасли цветок, брат? – спросил он высокого, с искренним удивлением рассматривая на пальцах оттёртую с лица кровь.

– Спасли!

– Так почему же я до сих пор жив, брат?

– Мне не дано знать твоей судьбы…

– Я думал, мне дано, а выходит – тоже нет…

– Может, ты жив из-за вмешательства Хан-хо?

– Да, так и есть! Хан-хо побил хитрого ужа…

– Но мы ничего не знали про ирбиса…

– Хан-хо побил и его…

– Хан-хо спас тебя…

– Хан-хо – наш друг…

– Мы умеем выбирать друзей, брат!

Высокий приблизился к мёртвому ламе. Обыск много времени не занял, и на землю упал стальной нож, при виде которого индус поцокал языком – испокон веков странствующим монахам разрешено пользоваться лишь посохами и дубинками. И никакого железа.

– Прав был Зелёный: конец старому миру, никто больше не желает следовать Правилам.

– Грустно смотришь, брат, – крикнул раненый индус. – Видишь, я грустил, думал умру, оказалось – зря грустил…

Его товарищ кивнул, повесил на плечо сумку мертвеца и обратился к подошедшему Дордже.

– Я перевяжу раны моего брата, а ты убери тело, друг. Негоже падали валяться во дворе монастыря.

Дордже ухмыльнулся, он затем и позволил старику добежать до выхода, чтобы не убивать здесь.

«Его новые знакомцы весьма непросты. Они знают способы заставить человека сделать то, что им нужно. Что это было? Восточные чудеса, о которых ходят слухи? Нечто в этом роде! А убитый тоже хорош. Чуть не заворожил самих гипнотизёров, а они с ним совладать не смогли. Ну да, он же был полоумный! Всякую блажь вопил про конец света. Они и говорили, что именно на этот случай нужен я. А со мной у них вышло? Как бы ни так! Я оказал услугу, и теперь имею право просить того же в ответ!».

Упрятав в камнях тело монаха, Дордже решил убрать и его ручное животное. Куда там! Дикой кошки на месте не оказалось, лишь цепочка кровавых следов вела прочь.

– Ирбисы живучие, – простонал раненый индус, которому его товарищ в это время промывал раны водой из фляжки. – Отлежится дня три, залижет рану и пойдёт по земле, как ни в чём не бывало. Я тоже живучий…

Дордже ждал, что сейчас, как обычно, последует фраза второго индуса, но так и не дождался. Только когда монастырь и безымянная могила остались далеко позади, высокий нарушил молчание.

– Ты выбрал хорошее имя.

Дордже удивленно воззрился на него, а индус продолжал:

– Так звали одного хорошего человека – Палгье Дордже. Когда в древние времена власть в Тибете захватил царь Ландарма и принялся изничтожать буддистов и их веру, то именно Палгье Дордже поднял руку на тирана. Убив его, мудрец наказал себе не общаться больше с людьми и ушел в добровольное заточение.

– Знаю, день Избавления до сих пор празднуют там, в Тибете, – буркнул Хан-хо. – Но убитый мной старый монах – не злой тиран. Я не чувствую ни вины, ни доблести. Просто вы не оставили возможности отказаться… Теперь ваше дело сделано, но не моё!

– Тот человек, которого ищешь – кто он?

– По правде сказать, я не знаю. Даже никогда его не видел, но обязательно должен найти.

– И это всё, что известно? – высокий покачал головой. – Ты никого не найдёшь.

– Тот, кого ищу – европеец. В последнее время он жил в Джакаре, но несколько дней назад отлучился по очень важному делу…

– И пропал? – понимающе кивнул индус.

– И, как назло, срочно понадобился, – вздохнул Дордже. – Настолько срочно, что я вынужден был отправиться на поиски. Мне сказали, что среди паломников есть европейцы. Дальнейшее известно. Помоги мне, я здесь чужак, а ты – человек знающий…

– Я многих знаю в Джакаре, но европейцев никогда там не встречал.

– Он может одеваться как местный житель, знает несколько языков…

– Ты описываешь себя самого, Хан-хо, – хохотнул индус. – Хорошо, давай отвезём моего раненого брата в Джакар, и я попробую помочь тебе найти ещё одного Хан-хо.

– Отвезём? – удивился Дордже.

– Конечно, – пожал плечами высокий, – здесь, неподалёку, деревня, там возьмём вьючных животных… Но, похоже я потерял направление…

Остановившись, индус оглянулся на ковыляющего позади раненого приятеля.

– Куда идти, брат?

– А куда мы идём?

– В деревню, что на севере…

– На севере нет никакой деревни, ближайшая – на востоке.

– Как это на востоке, если мы пришли с юга?

– Как это с юга, когда с запада?

– Ты хочешь сказать – с юго-запада!

– А где, по-твоему, юго-запад?

– Позади нас!

– Нет, справа!

– Давай спросим мудрого Хан-хо, пускай нас рассудит.

– Да, брат, Хан-хо точно помнит, откуда мы пришли, а значит, покажет, куда идти дальше…

Увы, Дордже оказался бессилен помочь. Крутя головой по сторонам, он силился определить, в какой именно стороне находится разрушенный монастырь, но ничего не выходило. Индусы же не прекращали спорить, что ещё сильней запутывало дело. В конце концов, Дордже просто развёл руками и признался, что он растерялся настолько, что теперь не может определить, ни где находится мёртвый монастырь, ни, даже, как он называется.

– Хорошо! – удовлетворённо объявил высокий индус.

– О, мы зря оторвали Хан-хо от медитации. Тропа, ведущая в деревню – вон она, – воскликнул раненый. Похоже, перепалка с товарищем отняла у него остаток сил – бедняга побледнел, что придало его тёмной коже синюшный оттенок, и чуть не упал – высокому пришлось поддержать его за локоть.

К счастью, деревня (если можно так назвать селение, состоящее из трёх убогих хижин) находилась неподалёку. Никакой медицинской помощи раненому там оказать не смогли, зато продали длинноухого мула желтоватого окраса. На эту тварь и взгромоздилась несчастная жертва дикой кошки.

К обеду достигли города. Дордже ужасно устал, но эта усталость не шла ни в какое сравнение с разрывающей сердце тоской. Надежда на помощь индусов растаяла, стоило лишь здраво взглянуть на ситуацию. Чего уж говорить – он не справился с заданием, более того, позволил каким-то двум дикарям вовлечь себя в некие странные события, о которых даже не сообщишь в Центр. Опытный советский разведчик, – и вдруг поддался чарам фокусников-гипнотизёров! Религиозных фанатиков, мать их! Что теперь остаётся? На одном из городских перекрёстков он поспешил распрощаться с индусами, оставив на их совести фальшивые обещания помощи. Честно говоря, хотелось поскорее убраться из города и из страны, ибо не отпускало ощущение, что фокусники так просто его из лап не выпустят.

Идя по улицам к дому, в котором остановился, Дордже начал сочинять текст радиограммы, рассчитывая словоблудием прикрыть постигший его позор. Увы, безуспешно – ничего путного в голову не приходило…

А вот и он – дом, где над дверьми намалёван похабный символ – мужской детородный орган. Дверь, к удивлению, была не заперта. Это насторожило разведчика. Быстро выхватив «маузер», он осторожно проскользнул внутрь. Первый этаж, отведённый, как и полагается в этом королевстве, под хлев, пустовал. Зато этаж второй, представлявший собой единое, без перегородок, помещение, сотрясался от мощного храпа. На какое-то мгновение у разведчика появилась упоительно радостная мысль, что это вернулся тот, кого он столь безуспешно разыскивал, а именно – хозяин дома. Но всё оказалось куда прозаичнее: на низком ложе, отбросив одеяло, лицом в подушку спала обнажённая женщина. Витающий в воздухе крепкий винный дух, а равно перевёрнутый пустой кувшин на полу, свидетельствовали о том, что женщина крепко пьяна. Этим же обстоятельством, по-видимому, объяснялась и незапертая дверь внизу.

Равнодушный взгляд Дордже скользнул по крупным, далёким от идеальной формы ягодицам, округлому плечу, и зацепился за крашеные басмой волосы.

– Галя, проснись! – сказал Дордже по-русски.

В ответ женщина перевернулась на спину, явив помятые, в рубцах от свалявшейся простыни груди, и захрапела ещё громче.

Дордже нагнулся и схватил её за плечо.

– Галя!

Тотчас, женские руки обвились вокруг его шеи, а в лицо повеяло перегаром.

– Товарищ Дорджиев! – у дамы оказался бархатный, приятный во всех отношениях голос. Увы, остальное голосу не соответствовало. – Наконец-то вы вернулись. Ну, поцелуйте же меня… О-о, вы пахнете как зверь… Ну же…

– Я и есть зверь, хан-хо! – сказал разведчик, отстраняясь. – Но ласки придётся отложить. Скажи, он не появлялся?

– Нет, никто не появлялся. Вы, смотрю, не справились…

– Готовь передатчик, -– процедил Дордже-Дорджиев.

– Зачем же, сеанс связи только в двадцать два ноль ноль?

– Без толку ждать – агент Лыжник сгинул и больше не вернётся. Кончено! А я хочу поскорее вернуться в Монголию. Вот где она у меня, эта Страна Дракона! – говоря, Дорджиев крепко схватил себя за горло обеими руками.

– Мне было так одиноко, так тоскливо, так страшно, – обиженно надула губки Галя. – Я так ждала, а он… Я ведь не только радистка, но ещё и женщина. А как женщина, не могу довольствоваться только тем членом, что нарисовал над входной дверью этот ваш Лыжник…

Дорджиев хотел выругаться, но тут позади него кто-то кашлянул.

Молниеносно оглянувшись, разведчик обнаружил, что в дверях стоит высокий индус-гипнотизёр, а за его плечом виднеется перевязанная голова второго индуса.

– Простите, что без приглашения, и что вмешиваюсь в интимную беседу, – сказал высокий на чистом русском языке. – Я бы никогда не позволил себе… Но, дело в том, что, во-первых, это – моя спальня, а во-вторых, над дверью я ничего не рисовал. Подобный символ в Стране Дракона часто можно встретить на фасадах домов, считается, что он приносит удачу. Именно удачей я объясняю нашу встречу в лесу, ведь мы так славно помогли друг другу. Разрешите представиться, я тот, кого вы искали – агент Лыжник, он же Герман Иванович Крыжановский. А этот раненый – товарищ Каранихи, мой друг и оруженосец.

– Этот Каранихи… Оруженосец, как вы его назвали… Мне, в общем, понравился, – манером, который он перенял у товарища Сталина, Лаврентий Берия заложил одну руку за спину и медленной сталинской походкой прошёлся по кабинету.

– Каранихи – стоящий кадр. За время, проведённое на Востоке, я успел здорово к нему привязаться, товарищ нарком, и посчитал возможным взять с собой в Москву, – скороговоркой пояснил Герман Крыжановский.

– Можете не продолжать, – махнул рукой Берия. – Я понимаю, всякий, кому довелось пожить в жарких экзотических странах, норовит привезти с собой… ну там, попугайчика, обезьянку… Жену, правда, вы оставили. Но этот шаг мне тоже понятен.

– Так точно, товарищ нарком, она находилась аж в Лхасе, а ваш приказ был – вылетать немедленно. Оно и к лучшему – обстановка в регионе по-прежнему сложная, гитлеровское руководство не оставляет попыток проникнуть в Тибет и близлежащие страны. Нужен кто-то на месте, а товарищ Ева имеет, так сказать определённый опыт, – снова затараторил Герман, демонстрируя некоторую степень бестолковости.

– Да-да, я в курсе, ей там без дела сидеть не придётся, – генеральный комиссар вперил в собеседника тяжёлый взгляд. – А ещё, как вы понимаете, я в курсе того, что ваша жена – немка, дочь гитлеровского генерала, а с самим Адольфом Гитлером она знакома лично, и является подругой его сожительницы Евы Браун. Подругой и тёзкой. Будь я на вашем месте, тоже счёл за лучшее не везти жену в Советский Союз. Такую жену!

Герман вскочил, губы его затряслись.

– Да вы сидите, Герман Иванович, – примирительно улыбнулся Берия. – Шуток не понимаете, да? Ваши действия, как уже сказано, вполне понятны. А я такой человек… Мне, если что-то понятно в других, значит, я не стану изводить себя подозрениями – что, да как...

Герман опустился назад в кресло, Берия подошёл и ободряюще похлопал его по плечу.

-…Более того, мне понятно и другое, а именно, почему вы скрыли своё родство с недавно умершим уважаемым академиком Щербатским Фёдором Ипполитовичем, основателем советской школы буддологии. Да-да, мы всё знаем! Это ведь он, покойный Щербатский, свёл вас с Востриковым, да дядю вашего, профессора Харченко, к изучению восточных тайн приохотил тоже он.

– Когда мы с вами виделись здесь последний раз, я полагал себя арестованным и не хотел бросать тень на академика, – прижав руку к груди, сказал Герман. – Да и какие мы с ним родственники – так, седьмая вода на киселе.

– Конечно, конечно, – развёл руками Берия. – От себя добавлю: никто ничего такого и не спрашивал, да и анкет вы никаких не заполняли. Спешка с отъездом та ещё была, если помните. Уже потом мы узнали о Щербатском, а ещё о другом вашем родственнике – Сергее Ефимовиче Крыжановском. Это тот, который из царского правительства, и чьими усилиями было подавлено революционное восстание тысяча девятьсот пятого года. Махровый монархист, заместитель самого изувера Столыпина!

– Но я совсем не помню этого человека, – застонал Герман. – Когда его видел в последний раз, то ещё на горшок ходил…

– Ка-ак, вы до четырнадцати лет ходили на горшок?! – изумился Берия.

– Почему до четырнадцати?

– Ну, прихлебатель самодержавия Сергей Крыжановский удрал заграницу в восемнадцатом году, вам тогда было четырнадцать.

– Нет-нет, мой дядя Александр Васильевич Харченко году этак в тринадцатом крепко повздорил с тем человеком, с Сергеем Ефимовичем, и наши семьи прекратили общение навсегда, – несколько нервозно рассмеялся Крыжановский. – Так что я говорю правду.

– А разве я сомневался в вашей правдивости?! – Лаврентий Павлович изобразил обиду. – Знаете, с каким словом рифмуется моя фамилия? Не знаете? Доверие, вот с каким! Кто стал бы поручать вам ответственные задания, не пользуйся вы доверием, а? Это вы нам не доверяете, раз жену не привезли! Я слышал, она у вас красавица…

– Товарищ нарком! – Герман в очередной раз прижал к груди руки.

– Ладно, шучу я, – Берия уселся за письменный стол и около минуты рассматривал Германа, поблёскивая стёклами очков. Затем продолжил разговор.

– С доверием у нас всё в порядке, но насчёт понимания, всё же, остаётся кое-что, нуждающееся в разъяснении. В донесении товарища Дорджиева значится, что вы гипнозом заставили его делать то, чего он не собирался делать. Поинтересуюсь, что это был за гипноз?

– Как вам сказать, – опустил глаза Крыжановский. – На самом деле, это не очень-то и гипноз… Так, фокусы из арсенала индийских факиров, на европейцев они практически не действуют. Выучился, знаете ли, у местного населения – подумал, не помешает в работе…

– А если – по сути?

– По сути, представляет собой такую…э-э…, речевую агрессию. Стараешься говорить настолько быстро, чтобы собеседник не успевал соображать – забиваешь ему баки, одним словом…

– А-а, понимаю, как цыгане, да?

– Д-да, примерно… Цыгане, они ведь родом из Индии, хотя мне лично никогда не приходилось иметь дела с цыганским племенем.

– Зато мне приходилось! Мой отец как-то раз коня купил у одного цыганского мошенника. Денег дал как за скакуна, а домой привёл клячу. Вот дело было…, – воспоминание развеселило генерального комиссара госбезопасности. – Пожалуй, вы правы, подобное умение в нашем деле не помешает… Говорите, на европейцев не действует? Дорджиев, действительно, бурят, но мой отец – чистый менгрел, как же так?

– Не знаю, товарищ нарком, – быстро проговорил Герман. – Впрочем, если вы согласитесь, я могу попробовать…

– Не надо! – нарком капризно закрылся руками. – В другой раз. Давайте вернёмся к вам, товарищ Крыжановский. Расскажите о своей встрече с Дорджиевым. Он доложил, что в лесу выругался вслух по-русски, и вы этого не могли не слышать. Зачем в таком случае понадобился дальнейший цирк, если у вас имелся пароль для идентификации наших агентов? Только не убеждайте меня, будто вы забыли пароль!

– Нет-нет, что вы…, – поспешил возразить Герман, а затем, набрав полную грудь воздуха, пустился в объяснения. – В течение несколько дней я преследовал опасного приспешника фашистов, фанатика, входящего в так называемое «Зелёное братство».

– В курсе я этой операции, ознакомился уже с данными. И про «Зелёное братство» наслышан.

– Понятно, товарищ нарком. Ну, так вот, после того, как довелось…э-э… повстречаться в лесу с товарищем Дорджиевым, я смекнул, что к чему, и пришёл к выводу: определённо, он за мной прислан, причём, дело весьма срочное, иначе специального человека не послали бы. Значит, стоит только пойти на контакт, как немедленно последует приказ, отменяющий текущее задание. По крайней мере, вероятность такого развития событий показалась очень высокой. Между тем, текущее задание близилось к завершению. Связника же наверняка не наделили полномочиями принимать на месте ответственные решения – он бы просто передал отменяющий приказ, и вся недолга. И мне пришлось бы оставить в живых «зелёного», который мог натворить множество гадостей. Вот я и подумал: а почему бы, до времени сохранив инкогнито, не прихватить с собой связника: пара лишних часов – невелика потеря, зато будет ликвидирован опасный гад. Вот, товарищ нарком, всё как на духу…

Берия подошёл к Герману и, глядя в глаза, произнёс:

– Молодец, ай, какой молодец! Хорошо, что как на духу, а то не люблю полуправды. Смотрел на тебя и удивлялся: вроде, домой человек вернулся, радоваться должен, а он – нет!.. Речь ускоренная, руки то и дело прижимаются к груди, плечи напряжены – всё это явные признаки волнения. Что такое, думаю, может, по жене человек скучает? Спрашиваю – оказывается, нисколечко. Еле-еле удалось растормошить, чуть ли не клещами пришлось вытягивать. Ну, да ладно, нам и не такое привычно – главное, всё выяснили, дошли до конца, так сказать. Я вот что скажу: схитрил, ну и хрен с ним, раз для дела понадобилось – в общем, правильно сделал…

– Правда?! – обрадовался Крыжановский.

– Конечно, правда, – с некоторой обидой подтвердил нарком. – Я же говорю, что не люблю полуправды с неправдой заодно. В этих стенах кто такими нехорошими вещами занимается, быстро жалеть начинает…

Снова похлопав собеседника по плечу, нарком воскликнул:

– О, видишь, как хорошо получилось – то сидел весь такой напряжённый, такой твёрдый, а как правду сказал, так сразу и размяк. Разве не лучше стало на душе, разве не веселее? Молодец, одним словом! Да, вот ещё одно… Последняя мелочь, так сказать, нюанс… Ты там, в Гималаях, часом, стрелять не разучился, гипнотизёр? Раньше, в Берлине, за милую душу палил направо и налево, а тут вдруг Дорджиева заставил. Зачем, спрашивается? Правила какие-то придумал! Что за правила?

– А-а, вон вы про что, – оскаблился Герман. – Это всё из-за буддизма, который исповедует местное население. По долгу службы часто возникала необходимость прибегнуть к помощи тибетцев, бутанцев и других… Того же Каранихи, к примеру… Вот и пришлось следовать некоторым обычаям и правилам, иначе никакого доверия не добиться. Буддистам запрещено убивать...

– Так-так, – подбодрил нарком.

– …Не только людей, но и животных. Вот они и нашли способ – есть мясо и не убивать!

– Неужели – гипноз?! – умилился Берия.

– Они всего лишь загоняют скот на скалы, а тот, оступаясь и падая, убивается сам! Получается, люди как бы ни при чём.

– Как бы ни при чём?! – повторил Берия. – Да-а, коварный, однако, народ, эти буддисты. И ты, стало быть, у них коварству выучился… Ну, да ладно, это действительно не помешает. Видишь, не мог разобраться, а теперь всё понятно, дело, как говорят французы: il n'y a pas de quoi fouetter le chat[47].

– Если позволите, я тоже приведу приличествующее случаю французское выражение, – отозвался Герман.

– Валяйте!

– Vouloir le beurre, l'argent du beurre et la cremière en prime[48]! Само собой, это относится к упомянутому мной способу умерщвления…

– Я догадался, – без злобы сказал нарком. – Кстати, чаю хотите с сушками?

– Очень! – искренне признался Крыжановский. – Там, на чужбине, мне так не хватало наших… Наших простых вещей. Верите, о чём я мечтал все эти годы? Почитать журнал «Техника молодёжи». Полжизни мог бы отдать!..

– Понимаю, – без тени улыбки сказал нарком. – Сегодня вам доставят подшивку названного журнала. Полжизни не надо, вам они самому пригодятся.

Последовавшее затем чаепитие, стол для которого сервировала вышколенная официантка, показалось Герману неким ритуалом. Но не таким, какой доводилось видеть у англичан или азиатов, а совершенно иного толка.

«А-а, понятно: этот чай знаменует собой переход от недоверия к доверию… ото льда к пламени, если угодно, – сообразил Герман. – Полуправду не любите, товарищ Берия? Как бы не так, полуправду все любят! Что же, права была старая Шурпанакха (как, впрочем, и всегда), когда утверждала сие в далеком-предалёком Тибете ...»

– Что, Герман Иванович, сидим, размышляем, зачем товарищу Берия понадобилось отзывать из Гималаев такого крупного специалиста по обезвреживанию гитлеровских прихвостней, тянущих свои хищные руки к тайнам древнего Востока? – поинтересовался нарком.

– Так точно, – хрустнув сушкой, признался Крыжановский. – И, как я понимаю, дело архиважное, поскольку им занимаетесь вы лично, а не мой непосредственный руководитель или же начальник первого управления[49].

– Дело, действительно, серьёзное, но наша встреча… Признаюсь, отчасти продиктована и ностальгией по старым добрым временам, когда не было войны, а мы с вами сидели у меня на даче, пили вино и любовались иллюминацией в саду… Помните тот костюм, что построил для вас гениальный портной Ефим Израилевич Линакер?

– Ещё бы, – тускло сказал Герман.

– То был его последний костюм. Узнав о гибели внука, старик больше не мог творить. Он умер на следующий год.

– А ваша трость спасла мне жизнь – ею я убил в поезде Пендлтона, – Герман решил увести разговор к менее тягостной для себя теме.

– Да-да, Мерлин доносила об этом вашем подвиге. Кстати, знаете, что немцы сделали с трупом Пендлтона? – хитро прищурился нарком.

– ???

– Они его поместили в формалин и хранят в каком-то из своих музеев. Вот победим Гитлера, войдём в Германию, непременно постараюсь взглянуть.

– А я его и без того до сих пор часто вижу во сне этого урода, – скривился Герман.

– Понимаю, – мягко улыбнулся Берия. – Что же, в таком случае предлагаю покончить с воспоминаниями[50] и перейти к делу.

Крыжановский не возражал. Нарком поднялся из-за стола и отправился обходить кабинет.

– Думаете, интересы вашего друга Гильшера ограничиваются только Гималаями? – начал он риторически. – Как бы не так! Его эмиссары теперь пожаловали и в СССР.

– Лапландия! – встрепенулся Герман.

– Вах! – всплеснул руками Берия. – Посмотрите-ка, прямо какой-то Рикки-Тикки-Тави, почуявший Нагайну. Нет, не Лапландия, а Сталинград. Точнее, Хазарский каганат, который некогда существовал в тех землях. В университете проходил про каганат?

Крыжановский нахмурился – к вящему стыду, его познания о хазарском царстве действительно ограничивались университетским курсом.

– Песаха досточтимого знаешь? А про «когти» этого Песаха слышать не доводилось? – продолжал допытываться Берия.

Герман нахмурился ещё больше – он совершенно не представлял, о ком или о чём идёт речь.

Нарком пронаблюдал за реакцией собеседника, а затем поведал примерно то же самое, что неделю назад рассказывал Сталину. С некоторыми, впрочем, дополнениями:

– Эх, к сожалению, наши растяпы не уследили за пленным фашистом – два дня назад он взял и покончил с собой: раздобыл где-то осколок стекла и вскрыл вены. А для верности ещё и горло перерезал. Таким образом, многое в этой истории пока остаётся невыясненным. Главное, неизвестно, что оно такое, эти «когти» и где именно копает «Аненербе». Пленный упоминал хазарскую крепость Саркел, но, оказывается, наша наука не имеет на сто процентов ясного представления, где этот Саркел находился. В общем, вас вызвали из Гималаев для того, чтобы поручить всё выяснить и добыть объект, называемый «когти досточтимого Песаха». В сложившихся условиях лучшей кандидатуры не сыскать – ведь вы профессиональный охотник на оккультистов-агентов «Аненербе» и их тибетских прихвостней. Переправитесь через линию фронта в тыл противника – не один, конечно, в составе разведгруппы, и поохотитесь всласть.

– А если окажется, что эту штуковину физически невозможно доставить? – спросил Крыжановский.

Нарком одарил его колючим взглядом и произнёс:

– В случае крайней необходимости уничтожите объект. Но только при крайней необходимости, если возникнет опасность его захвата противником.

В ответ Герман ошалело помотал головой.

– Что, страшно? Дух захватывает, да? – елейно заулыбался Берия. – Бросьте, вам ведь не привыкать к подобным задачам – вот где пригодится гипноз. К тому же, мы для такого важного дела хорошую команду подберём – лучших из лучших, так сказать. Эх, был бы помоложе, сам съездил на охоту – честное слово, завидую даже. Ну, да ладно, для начала познакомитесь со своим… э-э, оруженосец уже есть, тогда пусть будет гид. Да, гид! Экскурсия на передовую содержит массу препон... Нужен кто-то, способный их преодолеть, самому вам такое будет затруднительно – после всех этих лет за границей на нелегальном положении.

Берия нажал кнопку электрического звонка и приказал явившемуся адъютанту впустить некоего Никольского.

В кабинет строевым шагом вошёл некто в форме НКВД. Дойдя до середины помещения, этот некто щёлкнул каблуками и отчеканил:

– Товарищ генеральный комиссар государственной безопасности! Младший лейтенант Никольский по вашему приказанию прибыл!

Герман внимательно рассмотрел вошедшего. Молодой, лет двадцати трёх-двадцати четырёх отроду. Левый глаз дёргается – тик или контузия.

– Товарищ Никольский, представляю вам капитана госбезопасности[51] Крыжановского. – светски сказал Берия. – С этой минуты вы поступаете в полное распоряжение капитана.

Герман удивлённо моргнул. Поразило не то, что он ни сном, ни духом не ведал о повышении, до сей поры числя себя старшим лейтенантом, а совершенно другое: взгляд его нового подчинённого, Никольского, до одури напоминал тот, который был некогда у несчастного Марка Линакера – крайне въедливый и подозрительный. Казалось, будто в буддийском колесе Сансары душа погибшего мальчугана нашла себе новое тело.

Младший лейтенант звонко выкрикнул «есть», а нарком пояснил:

– Пленного из «Аненербе» в Москву доставил именно товарищ Никольский. Думаю, если бы ему поручили и дальше присматривать за фашистом, тот остался бы в живых. Соответственно, товарищ Никольский и вас доставит в лучшем виде к месту предстоящего задания. Офицер полностью проинструктирован и рвётся в бой – пока вас разыскивали в лесах Бутана, он зря времени не терял и кое-что успел предпринять. Так что смело доверьтесь… И, надеюсь, вы подружитесь. Ну, вот и всё, что я хотел сказать, товарищи. Какие есть вопросы?

– Только один, – подал голос Крыжановский. – Как быть с хазарами? Я мало знаю эту культуру, и никогда не бывал в районе излучины Дона. А мой новый подчинённый, пусть даже и побывал на месте, но, подозреваю, об археологии в целом, и о хазарских древностях в частности, имеет весьма смутное представление…

– Ваш новый подчинённый действительно не смыслит в археологии, – перебил Берия. – Зато кое-что понимает в сыске. И, как уже сказано, зря времени не теряет. В общем, он нашёл вам прекрасного специалиста. Фамилию Артюхов слышать доводилось?

– Миша Артюхов? – уточнил Герман.

– Именно! Михаил Капитонович Артюхов, доктор исторических наук, – с явной иронией подтвердил нарком.

Конечно, Герман знал, о ком шла речь. Они учились в одном университете, только на разных потоках. Артюхов был старше на несколько лет – прежде, чем сделаться студентом, он уже успел повоевать на империалистической и гражданской войнах, поработать учителем, и даже стать директором сельской школы. Но больше всего этот бывалый студент прославился тем, что в юности ему однажды довелось встречаться с самим вождём мирового пролетариата товарищем Лениным. Герман одно время был дружен с Артюховым. Позже судьба развела их – последний раз известия об однокашнике доходили в 1935 году, когда у того вышла статья на тему погребений со скорченными и окрашенными костяками. Поди ж ты – Миша теперь доктор наук…

– Да, мы были знакомы в студенческие годы, но с тех пор не виделись, – признался Герман. – Где он сейчас?

– Где-где, в НКВД! – пошутил Берия, но тут же серьёзно добавил. – Московское отделение Института истории материальной культуры[52]. Там он сидит, как квочка на яйцах…

…Внизу у Никольского оказался «газик» с откидным верхом. Пока ехали в институт к Артюхову, разговорились. Выяснилось, что имя и отчество младшего лейтенанта являют собой совершенно причудливое сочетание: Динэр[53] Кузьмич.

– Я родился в мае семнадцатого, сразу после свержения самодержавия и возвращения из эмиграции товарища Ленина, потому так и назвали, – самодовольно пояснил Никольский, накручивая баранку. – Родители у меня – пламенные революционеры.

– Хорошо, – кивнул Герман. – Своим происхождением похвастать не могу, а потому позвольте перейти к более существенному вопросу. У вас, как я понял, уже весь наш дальнейший маршрут расписан? Введите в курс дела.

– Так точно, расписан, докладываю… Сейчас нужно постараться таким образом составить разговор с профессором Артюховым, чтобы выудить у него точную информацию о местонахождении мифического Саркела, а также о пресловутых «когтях». Надежда на вас, товарищ капитан, вы ведь и сами профессор истории, а то я уже дважды разговаривал с товарищем Артюховым, но толком ничего не добился.

– А что так?

– Да понимаете, у профессора семь пятниц на неделе… Странный он какой-то. То русские, то хазары… Князь Олег – вроде Олег, а вроде и Игорь. А Саркел, как он утверждает, расположен то на левом берегу Дона, то на правом, что, впрочем, без разницы, ибо никаких «когтей», дескать, там всё одно нет. Хороши же мы будем, товарищ капитан, если, вооружившись такими сведениями, начнём метаться туда-сюда в глубоком тылу противника, и искать неизвестно что.

– Понятно насчёт профессора, давайте дальше.

– Завтра на рассвете нам надлежит вылететь на передовую, там соединяемся с разведгруппой, которая уже побывала в интересующем нас квадрате, и вместе с ней перейти линию фронта. Армейским товарищам приказано организовать по такому случаю операцию прикрытия. После прибытия на место начинаем поиски Саркела. Дальше, сами понимаете, планировать нет смысла…

– Понимаю, как Бог на душу положит…

– Причём тут Бог? Вы что, верующий?!

– Говорю же – происхождением не вышел. Отец – приходской священник, расстрелянный ВЧК.

Дальше разговор не пошёл – уж больно холоден стал у Динэра Кузьмича взгляд, да губы, поджавшись в пароксизме недоверия, так в нём и застыли.

Герман принялся вертеть головой по сторонам. Да, не такой видел он Москву в своих снах на чужбине. Город изменился до неузнаваемости. И дело не в зависших в вышине аэростатах противовоздушной обороны, и не в сваренных из рельсов противотанковых ежах, хотя и эти приметы тревожной военной поры вносят весомую лепту в окружающую действительность. Нет, главные изменения коснулись цветов и оттенков означенной действительности. К примеру, дома, прежде окрашенные в белый, жёлтый и розовый цвета, почему-то теперь стали, как на подбор, серыми или коричневыми. А листва на деревьях! В это время года ей положено зеленеть и лишь кое-где слегка удивлять золотом. Так откуда же этот бурый пожухлый цвет, свойственный поздней осени?

«Город сейчас выглядит, будто преждевременно состарившаяся женщина, – невесело подумал Герман. – Ну, да ничего, даст Бог, победим фашистов, тогда придёт и в Москву весна!»

Здание отделения Института истории материальной культуры выглядело покинутым. Внутри также стояла тишина.

– Вы уверены, что Артюхов на месте? – усомнился Крыжановский.

– Здесь он, уж будьте благонадёжны, товарищ капитан госбезопасности, – постным тоном уверил Никольский.

– Знаете что, Динэр Кузьмич, впредь прошу не афишировать моё специальное звание. Зовите меня по имени-отчеству или, на худой конец, профессором. Не удивляйтесь – как всякий разведчик-нелегал, я привык жить по легенде. Пусть для всех будет так: вы сопровождаете недотёпу-учёного к месту археологических раскопок. Иначе придётся то и дело объяснять: мол, старший по званию оттого ничего не смыслит в обычных делах, что долго находился за границей. Не стоит, право…

– Ясно, товарищ… профессор.

Вскоре оказалось, что Институт всё же обитаем – откуда-то сверху внезапно донеслось громкое фальшивое пение:

Странные ощущения постоянно преследуют европейца, оказавшегося на Востоке.

На глиняном берегу у самой воды, как прыщ на лбу, торчит серый камень высотой со взрослого мужчину; у его основания хлюпает покрасневшая от размытой глины река. Вокруг каменной громады скачет невысокий темнокожий человек в набедренной повязке, неистово размахивая кирпичом в одной руке и мокрой шваброй – в другой. Но стоит лишь приглядеться, и становится понятно, что кирпичом и шваброй человек не просто машет, а, уподобившись банщику, скребет этот неподъемный булыжник. При этом шершавый кирпич заменяет мочалку.

Американский подполковник Илья Андреевич Толстой с любопытством рассматривал сумасшедшего. В том, что перед ним именно безумец, он не усомнился ни на секунду. Ведь какие бы дикари не обитали в этих джунглях, но подобное мракобесие не придет на ум человеку здравомыслящему.

Пользуясь тем, что водитель грузовика вынужденно сбросил скорость, ибо дорога расплылась от недавнего дождя, Толстой высунулся в окно и продолжил разглядывать полуголого индуса, надраивающего камень. Мысленно американец уже продумывал, как этим эпизодом половчее блеснуть в беседе с друзьями по возвращении в Штаты. Ведь это самая настоящая «местная экзотика», ради которой белые люди и отправляются в дикие страны!

Черный человек громко гикнул и, перехватив швабру, со всей дури стукнул черенком о серый камень.

Не успел Толстой подивиться безрассудству дикаря, как булыжник вдруг заворчал и перевернулся на другой бок.

Американец моргнул. Но тщетно – наваждение не пропало. Даже наоборот: теперь серый камень вдобавок обзавелся длинным хоботом, который немедленно погрузил в реку, и окатил водицей мойщика с ног до головы.

Вильнула дорога, оставив глиняный берег реки позади. Едва слышно из-за шума мотора доносились гневные крики и звонкие шлепки швабры о покатые бока.

– Это махаут, погонщик слонов, – ответил водитель на безмолвный вопрос пассажира, а потом добавил весело. – Мой брат тоже махаут. Хорошая работа. На мою похожа. Слон – царь зверей, а мой «бэдфорд[55]» – царь машин.

До этого момента водитель молчал и, по всему выходило, ему это надоело. Впрочем, Толстому тоже давно опостылели однообразные пейзажи за окном.

– Саиб едет к нашему саибу, – глубокомысленно заметил водитель-индус. – Наш саиб делает чайную траву. Саиб тоже делает?

– Ты очень догадлив, – похвалил Толстой. – Для индуса. Саиб, наверное, гордится тобой?

Водитель не отреагировал на топорную лесть, видно, допытывался он не просто так, а по какой-то определенной причине.

– А саиб – англичанин? Наш саиб – англичанин.

– Я не англичанин, – сказал Толстой, поежившись, и закрывая дверное окошко. – Я гражданин США.

Водитель странно покосился на пассажира.

– Точно не англичанин?

Толстой удивился.

– Говорю же, я – американец. А почему ты спрашиваешь?

Тот неумело пожал широкими плечами, которые к подобным жестам были явно не приучены.

– Не любишь их? – Видя, что реакции не дождаться, Толстой попробовал зайти с другой стороны. – В Тибете терпеть не могут британцев. Хотя, если подумать – за что их любить? Пришли в чужую страну…

– Хозяин хороший, – сказал водитель. – Дает мне работу. И брату моему. Сейчас работа кончилась. Но не успеем проесть хозяйские рупии, опять позовёт. Всегда зовёт. Хозяин хороший.

Водитель облапил руль и заложит резкий поворот.

– А остальные англичане – эээ… купмазалеорапути[56], – произнеся последнее слово, он надулся, словно переспелый банан. – Да простит почтенный фаранги[57] мне дурное слово. Но вы ведь верно сказали, вы – не англичанин?

Толстой повторил заверения и спросил, за что не любят здесь подданных Британской Империи.

– А в стране, откуда вы, разве любят англичан? – проявил ответный интерес водитель.

Подполковник помедлил с ответом – чтобы сказать, за что одна нация любит или не любит другую, нужно разбираться в истории. Она же среди увлечений Ильи Андреевича не значилась.

– Не особенно, – вынужденно признал Толстой, но как объяснить – почему? Однако он попытался, но что такое «сноб» – водитель не знал, а из словосочетания «чванливая свинья» понял лишь второе слово.

Скоро индус печально вздохнул и сказал:

– Я думал узнать, почему англичане делают хорошие и плохие вещи, и не видят между ними разницы?

«Кто ж знает?» – мысленно удивился Толстой, но вслух ничего не сказал.

Через час после того, как пришлось зажечь фары, впереди показалась сетчатая изгородь – дорога упиралась в металлические ворота. Водитель начал неистово крутить ручку на двери, опуская стекло, и заорал во все горло:

– Ай, сын зловонного шакала! Открывай ворота, не то твоя жена, наконец, станет вдовой и таки переселится к горшечнику! Открывай, Чихан! Открывай!

Индус-привратник повис на створке, и физия его расплылась в дурацкой улыбке.

– Бабу-у-у Перша-а-ад, – сказал сторож протяжно и далее заговорил на той дикой смеси английского и хинди, на которой общаются между собой колонисты и местные жители. – Здравствуйте, бабу Першад! Как поживаете, бабу Першад? Говорят, хозяин отослал вас назад, в Ганток, а вы тут. Как так, бабу Першад? Забыли что?

– Открывай, Чихан, собака! – осерчал водитель. – Клянусь Сияньем Небес, да не осквернит божба слух почтенного фаранги, но этот человек выводит меня из себя!

Несколько мгновений он молча выпускал пар, а затем произнёс нараспев, подражая речи не желавшего впускать их привратника:

– О достойнейший из ночных сторожей, о властелин ворот и покровитель забора, не снизойдете ли вы до просьбы путников, и не откроете ли проезд?

Со скрежетом и металлическим стоном створка поддалась и отъехала в сторону. Сторож не переставал препираться.

– А откуда я знаю, может, бабу Першад привел разбойников? Может, хозяин ему мало заплатил и теперь бабу Першад решил силой забрать свои деньги?

Выворачивая передние колеса и виляя рылом, грузовик начал протискиваться в ворота, а из водительского окошка продолжали нестись крики:

– Кто бы говорил, лошадиная морда? Будто я не знаю, что ты воруешь хозяйские сетку и гвозди для своего брата махаджана из Сивоки!

– Отсохни твой нечестивый язык, бабу Пердаш! Всё – враньё! Так кого ты везешь, хитрый бабу? Знатного фаранги везешь?

– Этот фаранги – достойный пандит, добродетельный страж!

– Бандит?! – воскликнул сторож радостно.

– Пандит[58]! О тугоухий охранник, да Сияют Небеса до скончания времен, не видел я человека глупее!

Грузовик покатил по пустырю, оставив ворота и сторожа далеко позади. Сумерки размывали окружающие силуэты, как набегающая волна размывает рисунки на песке. Черный горизонт сливался с черным небом, и чудилось, будто автомобиль попал внутрь катящейся эбонитовой сферы.

– Прощайте, саиб! – сказал водитель, когда грузовик остановился перед выросшей как из-под земли усадьбой.

– Прощай, – ответил Толстой и решил проявить участие. – Тебя сторож-то назад выпустит?

– Чихан? Конечно, выпустит! А-а-а, саиб думает, что Чихан мне – враг. Саиб ошибается: Чихан – мой хороший друг, мой лучший друг. Он меня и впустит, и выпустит.

Кивнув, Толстой вытащил из-за сиденья чемодан и отворил дверь.

В темноте усадьба казалась частью джунглей, обступивших прогалину. Но американец догадывался, что при свете дня рядом обнаружится разве что крохотная рощица. Не любят европейцы оставлять подле своего жилища кусочки дикой природы.

На крыльце стоял невысокий человек с весьма заметным брюшком.

– Мистер Дауни? – с утвердительной интонацией спросил Толстой, оказавшись на твёрдой земле.

– Добро пожаловать, подполковник, в мою скромную обитель, – добродушно заговорил толстячок, спускаясь с крыльца. – На самый, так сказать, край цивилизованного мира… Но я наслышан, что вам удалось побывать за этим краем и вернуться! Потому с удовольствием послушаю рассказ об увиденных чудесах. Однако вы приехали позже, чем я ожидал: к счастью вода в котле остывает медленно, и если хотите, можете выкупаться с дороги. По опыту знаю, что на Востоке белые люди более всего страдают от отсутствия гигиены.

Пока шли к гостевой комнате, гостю удалось вставить буквально пару слов. Большего от него никто, к счастью, и не требовал – радушному хозяину, по-видимому, вполне хватало самого себя в качестве собеседника.

В комнате, швырнув чемодан на кровать, подполковник разоблачился и залез в теплую ванну, где долго скребся куском пемзы, обливался, фыркал и ворочался с бока на бок – точь-в-точь как тот слон, которого днем он принял за бездушный камень.

А уснул американец, едва коснувшись кровати. Даже не успела мелькнуть мысль о законном отдыхе и трудном дне. Сознание просто выключилось, как лампочка…

…Но вот пробуждение получилось неудачным. Мало того, что раскалывалась голова как после доброй попойки, так еще под окном криком избиваемого щенка кричала неизвестная пичуга.

От души ругаясь и проклиная Британию вместе с ее колониями, Толстой оделся, привел себя в относительный порядок и решил выйти на свежий воздух. Тем более что солнце приближалось к зениту. Возможно, голова болела еще и оттого, что подполковник переспал. Как говаривали русские предки: пересып хуже недосыпа.

Дом хранил совершенное молчание. Толстой вышел на крыльцо. В кресле-качалке спиной к дверям сидел встретивший его вчера англичанин. Американец поздоровался.

– Не хотите ли чаю, сэр? – спросил вместо приветствия мистер Дауни, поворачиваясь в кресле.

– Спасибо, – ответил Толстой. – Лучше кофе. Голова гудит зверски. Кофе должен помочь.

Мистер Дауни сказал смущенно:

– В моем доме эдакой гадости отродясь не водилось, – но тут же бодро добавил. – Настоятельно рекомендую чай! Чай – отличное средство от мигрени! А от кофе только сильнее клонит в сон и громче гудит голова!

– Ну, да, – отвечал Толстой, со вздохом опускаясь на ступеньки. – В детстве, помнится, я тоже лечил ангину холодным пломбиром.

– А вы зря смеетесь, подполковник, – скривился мистер Дауни, снимая со столика крошечный чайник. – Я не устаю повторять: чай – это эликсир жизни.

И добавил ворчливо.

– В отличие от кофе…

– Живая и мертвая вода, – сказал Толстой, растирая виски пальцами.

– Простите? – Чайник и ложечка зависли на полпути к точке рандеву.

Не открывая глаз, Толстой, старательно шевеля губами, ответил.

– В сказках моих предков если рыцарь гибнет, то нужно его полить мертвой водой, ну, как цветок в горшке… Полить мертвой водой, чтобы заросли раны, а затем влить в рот живую воду, чтобы вернуть к жизни… В том же безмятежном детстве мама рассказывала мне подобные волшебные истории. Называются они «ска-ззз-ка».

Вспоминать было больно. Как и вообще думать. Толстого мучило наваждение, что ночью к нему в ухо забралась большая сколопендра и теперь выедает изнутри мозг. Отложит там яйца и через неделю изо рта, носа и ушей наружу полезут многоногие коленчатые твари.

– Прошу, сэр, – торжественно заговорил мистер Дауни. – Ручаюсь, через четверть часа вы и думать забудете о головной боли.

Поблагодарив, Толстой без особенного энтузиазма принялся цедить «эликсир». А радушный хозяин, удовлетворенно хмыкнув, вернулся к созерцанию плантации.

– Ваши родители ведь из России? – спросил он минуту спустя.

– Теперь говорят «СССР», – равнодушно ответил подполковник.

Мистер Дауни снова повернулся к собеседнику.

– Обычно дети эмигрантов, говоря о бывшей родине, проявляют хоть какие-то эмоции, подполковник…

Толстой пожал плечами.

– А я её совсем не помню, – сказал он. – А географическое образование на севере Азии не имеет никакого отношения к моей родине – США, или к родине моих родителей – Российской Империи.

Дауни кивнул и вдруг улыбнулся.

– Ну, как ваша голова? Не болит?

Толстой с удивлением обнаружил, что или болтовня плантатора, или его чудесный чай и вправду помогли. Американец поспешил рассыпаться в благодарностях.

– Благодарите Гималаи и удачный сезон, сэр, – ответил мистер Дауни беззаботно. – Рад, что вам понравилось, но вообще стоит знать, что двух одинаковых урожаев чая не бывает, даже если собрали его на одной плантации. В Европу давно везут чайные смеси, потому что покупателю глубоко безразлично, какая стояла погода, шел ли дождь или палило солнце; покупатель хочет каждый раз получать один и тот же вкус. Эх… Простите, подполковник, наболело. В моем понимании вся прелесть этого продукта в изменчивости, но, похоже, мало кто со мной согласен. Поэтому не надейтесь, что в следующий раз, когда вы испробуете где-нибудь чай Дарджилинг, он будет подобен этому. И вообще, предлагаю подкрепиться – как-никак, время ланча. Как истинный англичанин, в какой бы точке земного шара я не находился, скорее пущу себе пулю в лоб, чем пропущу ланч.

Красивая молодая женщина в темно-красном сари заканчивала сервировать стол на веранде. При появлении мужчин она вежливо поклонилась и немедленно вышла.

– Поскольку завтрак вы проспали[59], позвольте предложить сладкое, подполковник, – говорил мистер Дауни уже за столом. – Бутерброды с мармеладом поднимают тонус, рекомендую. Шоколад вот – тогда точно мигрень в ближайшее время не побеспокоит. И вообще, знаете, от чего у вас болела голова? От неправильного питания. Вы же, наверняка, питались вместе с теми паломниками? А индусы, как я видел, предпочитают есть руками и некоторые из их блюд ещё… Ещё шевелятся!

Англичанина заметно передернуло. Толстой же поторопился вступиться за своих бывших попутчиков. К сожалению, набитый рот этому способствовал слабо, пришлось сначала прожевать, да еще и тянуться через весь стол за салфетками. Мистер Дауни эту сцену перенес с невозмутимостью истинного джентльмена из завистливых анекдотов, бытующих у французов.

Спустя какое-то время американец понял правоту мистера Дауни. Он и сам не предполагал, как скучал по нормальной пище и столовым приборам! Даже когда снаружи донесся шум мотора, Толстой не изъявил желания оторваться от стола. Хозяин, по-видимому, из вежливости по отношению к американцу, не пошёл встречать новоприбывшего.

– Уж сюда дорогу он найдет, – сказал англичанин насмешливо. – Это ваш соотечественник – Герберт Паулс.

Услышав фамилию? Толстой наскоро закидал в себя остатки пищи и встал из-за стола. Он ожидал встречи с кем-то из своих «операторов». А тут пожаловал сам заместитель «Дикого Билла[60]» полковник Паулс, слышать о котором приходилось немало, а вот повидать до сей поры не довелось.

Твердо, но и не излишне громко хлопнула входная дверь. По коридору проследовали уверенные быстрые шаги. На пороге в столовую появился высокий человек в сером костюме, в левой руке он держал шляпу с узкими полями.

– О! Элая Толстой! – вскричал вошедший и поспешил протянуть руку для приветствия. – Очень рад, что, наконец, свел с вами личное знакомство! Очень рад!

– Мистер Паулс…

– О, нет! Никаких мистеров Паулсов, зовите меня Герберт! Для простоты и для скорейшей приязни, так сказать.

– Питер, – поприветствовал он хозяина дома и снова повернулся к подполковнику.

– Наслышан-наслышан, – сказал он, оглядывая собеседника с ног до головы. – Элая Толстой – наш человек в Лхасе. Скажите, подполковник, Тибет может спать спокойно?

Толстой собрался ответить, но его остановили взмахом руки.

– Питер, предложи мне сесть. Не могу же я выслушивать доклад гордости нашей разведки стоя.

Гость удобно устроился в кресле у окна. Закинул ногу на ногу, сложил руки на колене и приготовился слушать.

– Теперь окей. А вы знаете, что японцы – в Бирме? – спросил сурово, но тут же лицо и голос его вновь обмякли, и он опять зачастил. – Наш дражайший хозяин и его соотечественники уверяют, что немцы не рискнут сунуться в их доминион, то бишь в Индию. Оставим это на совести союзников. А что скажете вы? Как обстановка? В Тибете все спокойно?

Толстой набрал полную грудь воздуха, помедлил мгновение и заговорил:

– Так точно, сэр... э-э… Герберт. Как вы выразились, все спокойно. Нынешнее правительство в Потале – не чета прежнему. Все европейские посольства в их глазах себя дискредитировали. Господин Ладлоу, глава Британской миссии, в своем доме фактически на осадном положении, сэр. Правительство же его существование игнорирует, и на диалог идет только с нами. Лейтенанта Долана[61] я как раз оставил с…

– Да-да-да, – в задумчивости перебил Герберт. – Скажите, пожалуйста, Элая, а почему радиограмме не удалось застать вас в Лхасе?

В елейном голоске появился металлический отзвук. И не стали, а скорее свинца, что, порой, без всяких алхимических операций превращается из просто свинца – в свинец, повязку на глазах и расстрельную команду из твоих бывших сослуживцев.

– Кой чёрт понёс вас, подполковник, в это, прошу прощения, королевство? Как его, Пуданг? Бумтан? Что вы забыли по другую сторону Гималаев? Питер сказал, что его лейтенант нашел вас в лагере паломников. Что вы делали среди этого сброда? И только посмейте заговорить о каких-нибудь буддизмах или нирванах! Уж лучше скажите, что вы решили устроить себе отпуск, это я пойму! Или, на худой конец, увлеклись дочерью местного вождя! Что угодно, только не эти тибетские бредни, окей? Терпеть не могу Азию! Каждый год срывается кто-нибудь из агентов! Уходят в эти их Поталы, Нирваны, и в прочие столь же идиотские места! Ну, подполковник?

Толстой начал ёрзать в кресле перед вольготно устроившимся начальством. Он ёрзал и молчал. Только желваки тяжело ходили на щеках. Вверх – вниз. Вверх – вниз.

– Отлично, подполковник, – неожиданно широко улыбнулся Паулс. – Значит, не все потерянно. Те из моих ребят, которые действительно прониклись этой гималайской дурью, перестали позволять себе такую простую вещь, как эмоции. Начинаешь ругать такого парня, а он только улыбается, а про себя бормочет всякий бред…э-э… мантры, кажется.

Лицо Толстого сейчас представляло собой мечту физиогномиста. Герберт Паулс некоторое время полюбовался картиной и махнул рукой:

– Рассказывайте, Элая. Как вы дошли до такой жизни. Только коротко, прошу вас. У нас ещё дел с маленький Эверест.

– Началось с того, что нам с Бруком Доланом предложили посетить астролога… – начал Толстой, но его снова перебили.

– Это которые пишут в журналах, что все быки сегодня получат повышение, а всех овец уволят с работы? Все собаки встретят вторую половину, а от всех петухов уйдут жены? Эти астрологи?

– Никак нет, – ответил Толстой возмущенно. – То – шарлатаны, а мне – Брук отказался – сделали планетарный гороскоп, как делали королям в средние века!

Паулс насмешливо кивнул.

– Астролог, прежде чем говорить об открывшемся будущем, должен рассказать о прошлом…

– А Брук Долан, говорите, отказался? – поинтересовался Паулс.

– Ну, да…

– И астролог рассказал всю вашу биографию в подробностях?

Толстой замялся.

– О-о, весьма приближенно. Но это не столь важно. Самое удивительное началось, когда выяснилось, что тибетцы считают, мол, человек живет не один раз, а несколько, некоторые почти бесконечное число раз… И мне сказали, кем я был в прошлых жизнях.

Герберт собирался что-то уточнить, но, услышав последнее заявление, аж подался вперед.

– Ну-ну…

– Нынешнюю жизнь я провожу впустую, а вот в прошлый раз жил на полную катушку, – сообщил американец гордо. – Я был викингом. Астролог что-то там объяснял про каких-то князей, э-э… правителей. Я вроде как не дома воевал, а уехал куда-то и дрался там. И погиб там. В чужой земле. Астролог всего сам не видит, а уж объяснить толком… Вот, как-то так.

Паулс сидел, нахмурившись.

– Элая, вы не сказали ничего! Я спрашивал, какого лешего вы поперлись с паломниками в Бутан?

– Бутан был уже после Канченджанги и Кайласа, а до них…

– Теперь понятно… – всплеснул руками полковник. – Что же, перспектива выяснить, что я в позапрошлой жизни был великим воином, конечно, прельщает. А с другой стороны – а ну, как в прошлой жизни я был в теле проститутки или содержанки? Вот тогда точно – впору уходить с паломниками в горы. Искать всякие там Просветления, Затемнения.

– Чтоб познать себя, нужно обладать определенными параметрами, – сказал Толстой многозначительно.

– Эээ… Параметрами? – переспросил Паулс, мгновенно сбившись с мысли.

Толстой насладился паузой и, значительно кивнув, постарался объяснить.

– Без них – никак нельзя, Герберт, – сказал он и стал загибать пальцы, перечисляя. – Щедрость – это раз, за ней идёт высокая нравственность, потом – терпеливость, далее – мужественность, медитация и, наконец, мудрость.

Видя панику в глазах собеседника, безжалостно добавил:

– Это и есть параметры[62]! Чтоб достичь просветления.

Герберт облегченно выдохнул.

– Все-таки Потала-Нирвана-Просветление. А я уже испугался, что какая-то новая зараза появилась. Хотя, в принципе, я вас понимаю, подполковник. Запри меня в этом Тибете на пару лет, я бы тоже пошел паломничать… Или паломничествовать, как правильно, Питер?

Мистер Дауни молчал, внимательно рассматривал Толстого, будто увидел нечто, чего не было прежде.

– Будем считать, с этим разобрались, – сказал Герберт, потирая ладони. – Верите ли, Питер, мне нравится понимать мотивы своих подчиненных. Так сказать, проникаться их «маленькими проблемами». Впрочем, мне известно – вы-то гонялись за смыслом жизни – не меньше. Это я могу понять. Я сам, бывает, спрашиваю себя: «Герберт, а какого рожна ты тут высиживаешь? Чего ждешь?»

Поглядев на Толстого, Паулс усмехнулся.

– Не делайте больших глаз, Элая! Я не набиваюсь к вам в попутчики. Зачем обременять заботой о старике человека ещё молодого, когда тому предстоит ответственное задание. И не просто задание, а спасение таких святых для каждого вещей как свобода, демократия и американский образ жизни – не меньше, дружище, никак не меньше!

Толстой выпятил губу и челюсть, демонстрируя, что ему понятна важность перечисленных понятий, зато собственная роль в их спасении пока непонятна.

– Ладно, покончим с лирикой, – сказал Герберт Паулс и оглянулся на хозяина дома. – Думаю, Питер ни словом не обмолвился о делах? Он наверняка старался загадить вам голову россказнями о своем треклятом чае, я прав? Он всегда так делает. А спрашивается – для чего? Чтобы вы не успели положить глаз на его красавицу-жену, вот для чего!

Паулс причмокнул мечтательно, и продолжил:

– Мда… Индусочка ходит в сари, хотя ты, Питер, не индийский раджа, и она то и дело снует туда-сюда с чашечками да чайничками.

Мистер Дауни кашлянул. Вернее, утробный звук, который издало горло англичанина, пожалуй, походил на кашель.

Герберт Паулс громко захохотал, а потом подмигнул Толстому.

– Так о чем мы говорили? О предстоящем деле… Да уж, о деле… О-о, да постучите же Питеру по спине, не то он задохнется от кашля.

Распоряжение начальства Толстой выполнил с превеликим воодушевлением – спина плантатора от удара загудела, как пустая бочка. При этом подполковник злорадно подумал, что прошлую жизнь Дауни наверняка провел в теле неопрятного тибетского крестьянина, что живет в доме брата, и на деньги, которые приносит стадо баранов, принадлежащее тоже брату, а за эти блага он делит с братом свою жену.

Почему-то такие мысли и красивая, подхваченная в Тибете присказка – «карма» – делали саму жизнь чуть понятнее и веселее.

– Ну, всё! Шутки в сторону, теперь к делу. Элая, вы как – по родине не скучаете?

– О, весьма! – с чувством ответил Илья Толстой. – Во сне я часто вижу тихие воды Потомака и наши замечательные сикаморы…

– Как вы говорите – воды Потомака и сикаморы?! – ухмыльнулся полковник. – Боюсь, что неправильно понят вами, дружище. Я говорил о реке Волга и берёзах, которые находятся на вашей исторической родине, в России. Вот куда вам в скором времени предстоит отправиться!

– В Россию?! – машинально переспросил Толстой.

– Да, в Сталинград!

– Сталинград? Это где?

– Там, где я сказал – на реке Волга, – ответил Герберт Паулс.

Закатив глаза, Толстой представил карту, а затем кивнул:

– В Россию – так в Россию. Насколько я помню, Волга далеко от Германии, с которой русские воюют.

Мистер Дауни икнул и поспешно заметил:

– От Германии, действительно, далековато, но линия фронта сейчас проходит как раз по Волге. В чем и заключается главная пикантность ситуации.

Толстой сник.

– Выше голову, Элая! – бодро вскричал Паулс. – Только подумайте, вы, русский по крови, но в России никогда не бывали. В Индии, в Тибете, да и в этом Бутанге тоже, а в России – никогда. Сейчас самое время восполнить пробел, а заодно и своей родине послужить. Я ведь не ошибся – Штаты действительно ваша родина?

– Не ошиблись, сэр! – снова выпятил подбородок подполковник.

– Окей! Итак, вся заварушка, о которой пойдёт речь, началась, когда «томми»[63], – Паулс кивнул в сторону Дауни, – из материалов радиоперехвата узнали об одной странной операции немцев в районе Сталинграда. Одно время они не придавали полученной информации никакого значения, пока русские по своим каналам не проведали о том же самом. О-о, наши «красные» друзья реагировали совсем иначе – эфир просто раскалился от их радиообмена. Дошло до того, что русские отозвали отсюда, из Азии, своего резидента, работающего под оперативным псевдонимом Лыжник. О, этот Лыжник – агент, законспирированный настолько, что о его существовании «томми» даже не подозревали. Открою секрет: наш радушный хозяин-любитель чая Питер Дауни схлопотал по шее от своего руководства за то, что под самым его носом работал русский шпион, а он об этом ничего не знал. Само собой, тогда стало понятно, что происходит нечто серьёзное… Нет, вы только поглядите на Питера! Что за снобизм, коллега? Когда ваш шеф связался со мной по этому делу, то вёл он себя заискивающе, несмотря на то обстоятельство, что я – сын фермера, а он – лорд. Может, вам не мешало бы перенять манеры у руководства, а, Питер?

Американский полковник наклонился, протянул руку и самым нахальным образом потрепал мистера Дауни по колену.

– Извините, Герберт, но какое отношение к этому имею я? – поинтересовался Толстой, своим вопросом разряжая обстановку.

– О-о, самое прямое, – ухмыльнулся Паулс. – Думаете, заискивающий тон «Интеллидженс сервис» вызван уважением к моей персоне? Ничего подобного, им понадобились вы, Элая – вы, и никто другой! Дело в том, что «томми» всерьёз вознамерились влезть в игру русской и немецкой разведок. Но, увы – остальные игроки против: про немцев не говорю, а русские… Х-ха, «Дядюшка Джо[64]» люто ненавидит англичан, а раз так, значит, и каждый житель СССР их тоже ненавидит – воля вождя, так сказать. Значит, ни один британец не будет допущен в зону боев на Волге.

– Но почему, ведь это союзники?

– На каждое «почему» есть своё «потому», – назидательно поднял вверх палец балагур-полковник. – Дело в том, что «Дядюшка Джо» полагает, будто Гитлер не по своему желанию напал на него, будто это британцы путём закулисных интриг натравили Германию на СССР… Собственно, в подобном предположении есть глубокий смысл…

– Герберт, прошу вас, – возмущённо вскричал Дауни. – Оставьте эти инсинуации.

Паулс расхохотался, и сквозь смех пояснил:

– Шучу я, шучу!

– Понимаю, нашим союзникам понадобился я из-за моих русских корней.

– О-о, вы не просто русский, вы – внук писателя, который у комми[65] популярен почти так же, как сам «Дядюшка Джо». По легенде, которую мы для вас составили, теперь вы – военный корреспондент, желающий написать о том, как русские парни бьют наци...

– Не только корреспондент, но и писатель, – поспешил вмешаться Дауни. – Внук писателя, написавшего о войне русских с Наполеоном, который теперь пишет книгу о войне с Гитлером и желает посмотреть всё своими глазами…

– Не успели мы заикнуться о вас, Элая, как русские вцепились в эту идею подобно бульдогам, – продолжил Паулс. – Они ждут вас, Элая, и обещают всяческую помощь и поддержку.

– Но как же, я ведь не писатель, – развёл руками Толстой.

– Ну, как это – «не писатель»?! – возмутился полковник Паулс. – Позволю себе процитировать… В этих диких, негостеприимных краях порой случаются незабываемые встречи. Сложно представить, но вчера посреди Гималайских снегов я встретил одного необычного лыжника, который оказался, как и я, русским. Назвался он Германом Ивановичем Крыжановским...

– Да-да, припоминаю, я писал об этом года три назад…, – сконфуженно проговорил Толстой.

– Не просто писали, это ведь фраза из вашего донесения, Элая, а не из путевых заметок или романа. Там ещё что-то было про жену этого лыжника, тоже лыжницу, но она нас в данном случае не интересует. Скажите, кто, кроме писателя, станет подобным образом составлять донесения в разведывательный центр?

– Талант и голос крови, – ввернул слово мистер Дауни.

– Вот именно, – подтвердил Паулс. – Сам старина Эрни[66] так не напишет. Но мы отвлеклись от главного. Дело вот в чём: тот ваш знакомый, Герман Иванович Крыжановский, с вероятностью в девяносто семь процентов есть ни кто иной, как интересующий нас агент Лыжник, о котором я уже упоминал. Вероятность эту высчитали яйцеголовые из Блетчли-парка[67], а они никогда не ошибаются. Поражаюсь, какой объём бумаг перебрали, прежде чем наткнулись на ваше старое донесение…

– В котором вы охарактеризовали свою встречу с Лыжником как незабываемую, – снова вступил в разговор Дауни. – Следовательно, вспомните его, если увидите…

– Питер, не болтайте глупостей, ваши, британские агенты сколько угодно могут врать в донесениях или страдать плохой памятью, но наши парни никогда себе не позволят ничего подобного, – высокомерно заявил Паулс. – Не так ли, Элая, ведь вы прекрасно запомнили этого Германа и сможете его узнать, если увидите?

– Да, сэр, запомнил и смогу узнать!

– Окей! – весело сказал Паулс.

– Замечательно, – облегчённо вздохнул Дауни.

– Та встреча, Элая, оказалась для вас не только незабываемой, но и судьбоносной, – с отеческой мягкостью в голосе проговорил полковник Паулс. – Представьте, нам совершенно неизвестен характер операции, из-за которой русские и немцы устроили возню, единственная зацепка – этот Лыжник. И надо же такому случиться, что в разведках двух великих держав есть только два человека, которые знают Лыжника в лицо. Это Брук Долан, и вы, Элая. Нужно ли мне ещё раз объяснять, почему ваша кандидатура выиграла соревнование с Доланом?

– Нет, сэр!

– Герберт, дружище Герберт, мы ведь договаривались, не так ли?

– Да, Герберт!

– Итак, ваша задача, Элая, состоит в том, чтобы под видом фронтового корреспондента и писателя проникнуть в русский город Сталинград, где попытаться найти Германа Ивановича Лыжника. Упомянутые мной умные головы из Блетчли-парк высчитали, что вы успеете прибыть на место или одновременно с Лыжником или позже него, но не настолько позже, чтобы след успел остыть. Найдя этого парня, вы прицепитесь к нему, как запах струи скунса цепляется к фермерским штанам, и выясните всю возможную информацию о его задании. Способ связи и прочие детали объяснит Питер, ведь это его руководство всё спланировало, в том числе и ваше участие…

– А если я не смогу найти Лыжника или не выясню у него нужную информацию? – спросил Толстой.

– В таком случае скажу, что работа разведчика не про вас, дружище, – холодно усмехнулся Паулс. – Впрочем, это пустяки, ведь у вас появится профессия писателя. А что, напишете книгу, назовёте её «Война и мир два». Хорошие деньги заработаете, Элая. Ещё вопросы?

Толстой молча покачал головой.

– Герберт, вы ведь с дороги хотите есть? – спохватился Питер Дауни. – О, с этими делами я совсем утратил приличные манеры! Волнение, знаете ли… Прошу простить, прошу простить… Вот, не желаете отведать пули[68]? Приличная вещь, доложу вам.

– Спасибо, Питер, с удовольствием!

Примерно через полтора часа Толстой шагал в миле от дома, заботливо опекаемый справа полковником Паулсом, а слева мистером Дауни, и удивлённо оглядывался окрест.

– Это что же – аэродром? А я думал – будущая плантация! И сторож на воротах уверен, что охраняет плантацию!

Мистер Дауни самодовольно улыбнулся.

– Не замечали, какая чудесная вещь – молва. Слово тут, слово там, и вот уже история мира идет иными путями. Что уж говорить о какой-то плантации, подполковник!

Потом хитро улыбнулся, и добавил:

– Впрочем, вон за той рощей, действительно, плантации. Поэтому когда стали расчищать место здесь, никто даже не интересовался, для чего оно. Лишь когда я приказал утрамбовывать землю, некоторые посчитали, что я тронулся умом. Но сделали все, как велено, а что до их мнения…

– Отлично, Питер, отлично, – вклинился Герберт. – Твое умение пудрить мозги, а время между тем не терпит. Что бы там ни говорили эти яйцеголовые, но, вполне возможно, Лыжник опережает вас, Элая, на несколько дней. Поэтому, перефразируя Питера, скажу: час тут, час там, и можно выиграть пару дней. А там и обойти на финише. Не любите скачки? Нет?

– Предпочитаю игру в поло.

– Поло? О, нет, азарт не тот! Скачки, и только скачки, но мне главное – не ставить денег, тогда я всегда правильно угадываю победителя.

Подходя к застывшему в поле самолету, Паулс торжественно провозгласил:

– Прошу любить и жаловать – «Дуглас Скайтрейн»[69] – гордость американского воздушного флота! Новейшая разработка, бьюсь об заклад, вы, Элая, такого ещё не видели. Признаться, в этот раз я сам впервые на таком летел.

Название Толстому не понравилось – «Небесный поезд»! Так и представился двадцатитонный локомотив, идущий на посадку и перечеркивающий небо черной дымной полосой.

– Ту-ту! – весело загудел в ухо оказавшийся тут как тут Паулс. – Не спите, дружище! Вы еще не на борту! Успеете выспаться, до Тегерана лететь долго!

– А те люди, что там подсядут, они зачем летят в СССР?

– Техники, специалисты по обслуживанию самолётов, поставляемых русским по ленд-лизу[70], – зевнул Паулс. – Ну, давайте прощаться…

Он сунул Толстому рюкзак с вещами, который до этого нёс сам, и сердечно обнял подчинённого. Дауни ограничился крепким рукопожатием.

– Соблюдайте мои инструкции, подполковник, и всё будет хорошо, – сказал напоследок англичанин.

Толстой молча козырнул и направился к «Дугласу». В окне пилотской кабины показалась улыбающаяся голова, и сказала:

– Добро пожаловать на борт «Моники Сайлз».

Питер Дауни жёлчно спросил коллегу:

– А не кажется ли тебе, Герберт, привычка ваших пилотов называть самолеты именами своих шлюх идиотской?

– А почему бы и нет, – ответил Герберт. – Быть может, если бы «Титаник» назвали Пенелопой, айсберг постеснялся бодаться с леди. Кстати, как ты груб, Питер – «имена шлюх», фи, как некрасиво! Мельчают джентльмены, мельчают!

– Не угодно ли моему давнему другу чаю, – жёлчно осведомился в ответ англичанин.

Заработали двигатели самолёта, и дальше Толстой уже не услышал, а жаль, ибо говорили о нём.

– Я не предполагал, что он настолько туп, этот ваш Элая! – громко заорал на ухо Паулсу Дауни.

– Неужели вам хотелось услышать от нашего протеже умные вопросы? – огрызнулся Паулс. – Например, что случится, если Лыжник распознает в нём агента иностранной разведки? Из умников плохие исполнители, дружище. Мне милее простые, бесхитростные парни, такие, каким я сам был в молодости. А свой чай засуньте себе подальше в карман, я не за тем прибыл на Восток. Загар-кальян-сари, вот моя программа для этих диких и опасных мест...

…«Любопытно, кем был в прошлой жизни Герберт? – думал Толстой, умащиваясь в жёстком кресле. – Почему-то мне кажется, каким-нибудь Марко Поло, Колумбом, Магелланом. Конченым авантюристом без страха и без совести. А, может, наоборот – каким-нибудь тихим мышонком… Сэкономил жизненные силы на целую лишнюю жизнь, поэтому теперь он такой живчик».

За рассуждениями подполковник практически прозевал взлет. Спохватился в тот момент, когда пол под ногами встал дыбом. Поднявшись на определенную высоту, самолет повернул на северо-запад. Толстой с тоской глядел в иллюминатор на горы, проплывающие внизу.

– Внизу кто-то есть, слышите? – прошептал Никольский. Вскочив из-за стола, он направился к незапертой двери, ведущей из Артюховского убежища в коридор. Спиритус крепко овладел молодым офицером, поэтому походка того, по замыслу – бесшумно-кошачья, на деле оказалась другой – вихляющей и нетвёрдой.

Герман прислушался. Действительно, кроме них троих, в институте находился кто-то ещё. И этот кто-то обозначал своё присутствие весьма отчётливыми звуками – бормотанием и постукиванием.

– Чего всполошились, товарищи? Это баба Тоша, наша техничка, – рассмеялся Артюхов. – Мы с ней вдвоём стережём институтские сокровища.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – оконфузившийся Никольский поспешил вернуться за стол.

– Баба Тоша – личность по-своему мифологическая, – продолжил улыбающийся Артюхов. – Князя Щербатова именно она выручила…

– Не может быть! – перебил Герман Крыжановский. – И она здесь, у тебя сейчас работает?! Что ни говори, а этой бабе Тоше каждый археолог в ноги обязан поклониться!

– О чём это вы, товарищи? – спросил Никольский.

– О-о, в прежние времена был такой знаменитый археолог – князь Николай Сергеевич Щербатов, – начал пояснять Крыжановский. – Умница и энтузиаст, много сделавший для отечественной науки. Именно он провёл наиболее полное обследование подземелий Московского Кремля, описал их и сделал там множество фотоснимков…

– Искал библиотеку Иоанна Грозного, – подмигнул Никольскому Артюхов.

– Да-да, а до революции он занимал пост директора Исторического музея, – пояснил Крыжановский.

– И после революции тоже…, – снова ввернул фразу Артюхов.

– Ну, так вот, в двадцатые годы, в период «перегибов на местах»[71], – на последнем слове Герман сделал ударение, – Щербатова, немолодого тогда уже человека, арестовали. А как же: бывший князь, бывший помещик и вдруг – на свободе. Так бы ему и сгинуть, если бы не одна простая женщина, что прежде прислуживала в его доме…

– Вот эта самая баба Тоша, – подтвердил Артюхов.

– Она – ни много, ни мало – явилась прямо в ЧК и потребовала возвратить ей хозяина, – продолжил Герман. – Человек, мол, он хороший, добрый и для советской власти никакой угрозы не представляет. Сама же она, как истинная представительница пролетариата, выразила готовность взять бывшего хозяина-князя на поруки. Удивительное дело, но товарищи из ЧК пошли навстречу женщине и выпустили Николая Сергеевича. Более того, он даже смог вернуться и работать в Историческом музее, правда, уже внештатно. Потом даже получил пенсию.

– Действительно, похоже на миф, – с уважением глядя в сторону двери, согласился Динэр Никольский, – красивый миф со счастливым концом…

– Красивый, – подтвердил Артюхов. – Но вы ведь, товарищи, как я понимаю, приехали сюда не за мифами о бабе Тоше и князе Щербатове?

– Точно! – воскликнул Герман. – Нас интересует совсем другой князь. А именно – киевский князь Олег по прозванию Вещий…

– И Песах тоже, – добавил Никольский. – В прошлую нашу встречу, вы, уважаемый Михаил Капитонович, загадками изъяснялись. Так будьте добры хоть сейчас, в присутствии товарища Крыжановского, разложить всё по полочкам и со всеми подробностями.

Герман выжидающе смотрел на Артюхова. Тот поправил очки и начал:

– Не знаю, возможно, вам, уважаемый Динэр Кузьмич, для того, чтобы понять мои объяснения, не хватало поддержки Германа Ивановича. Что до меня, то ради здравости изъяснения мне не доставало другого, а именно – спирту. Поскольку теперь и Герман, и спирт присутствуют, начну, пожалуй, сначала, и со всеми, как вам того угодно, подробностями. Итак, «Песнь о вещем Олеге», надеюсь, помните?

Никольский кивнул, а затем нараспев продекламировал:

– Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам, их сёла и нивы за буйный набег обрёк он мечам и пожарам…

– Всё правильно! – удовлетворённо воскликнул Артюхов. – Так, может, вам также известно, чем именно окончился упомянутый «буйный набег»?

– Змея выползла из черепа мёртвого коня и укусила князя насмерть! – выпалил особист.

– Вот как?! – деланно изумился Артюхов. – Не мудрено, в школьных учебниках истории о том – ни гу-гу…

– Да и в университетских, признаться, тоже сказано вскользь, – подтвердил мысль коллеги Крыжановский. – Как и обо всём Хазарском царстве.

– Всё правильно, в учебники вносятся только проверенные данные, – посерьёзнел Артюхов. – А здесь присутствуют множественные противоречия. К примеру, «Повесть временных лет» имеет ряд несогласованностей с Новгородскими летописями, а те, в свою очередь, разнятся с арабскими источниками, не говоря уж о хазарских. Вот почему мало кому известно имя Песаха досточтимого. А имечко это всплыло в так называемом Кембриджском документе – письме анонимного хазарского еврея, жившего в Х веке. Документ до 1896 года хранился в Каирской синагоге, пока его не привёз в Кембриджский университет некий Соломон Шехтер. Письмо подлинное, впервые его опубликовали в тысяча девятьсот двенадцатом году. В нём, в частности, говорится, что в один прекрасный день, году этак в девятьсот тридцать втором или девятьсот сороковом (более точной даты в документе нет), Олег, опираясь на помощь Византии, атаковал хазарский город Самкерц, что на Таманском полуострове – в месте, где теперь находится Керчь.

– Самкерц в отечественных источниках именуется Тмутараканью, – пояснил специально для Никольского Герман.

Артюхов согласно кивнул и продолжил:

– Легко захватив Тмутаракань, Олег взял там богатую добычу и пленных. Но дальше военная удача отвернулась от Вещего князя: хазарский военачальник – досточтимый Песах – догнал его войско и наголову разбил, а самого Олега вынудил принять мир на кабальных условиях. Представляете, Песах смог разбить объединённое войско русов и византийцев! И на том не остановился, а обрушился на византийские земли в Крыму. Взял три города и осадил Херсонес…

– Я знаю, Херсонес – это там, где сейчас Севастополь! – блеснул эрудицией Никольский.

– Я говорю об очень укреплённых городах! – в ответ блеснул стёклами очков Артюхов. – Спрашивается, каким способом означенный Песах мог снискать столь завидную победоносность?

– «Когти»?! – выпалил Никольский.

– Этого автор Кембриджского документа не утверждает, – вздохнул Артюхов. – Но, поскольку здравый смысл прямо-таки вопиет за то, что в распоряжении Песаха имелась какая-то неведомая сила, я провёл собственные исследования и кое-что выяснил... Задолго до Олега, в восьмом веке новой эры, история Хазарии знала момент, когда страна оказалась полностью разорена арабами и практически прекратила своё существование как целостное государство. Власть кагана бездействовала. И вдруг один военачальник по имени Булан, а по вероисповеданию – иудей сумел каким-то образом прямо-таки возродить каганат из пепла. Он собрал армию и напал на иранский город Ардебиль. Набег закончился победой, и Булан стал беком, то есть теневым правителем, чья власть превосходила власть самого кагана. Потомки Булана оставались беками до самого конца существования каганата, а их религия – иудаизм – прочно заняла место основной государственной религии. Интересно то обстоятельство, что только правящая верхушка исповедовала эту веру, причём, первое время втайне от основного населения, которое в своей массе было тюркскими язычниками.

– Как так? – поразился Никольский. – Я считал, что все хазары – поголовно евреи.

– Нет-нет, – покачал головой Артюхов. – Только избранные, аристократия, так сказать, плюс богатые представители торгового сословия...

Герман почувствовал, что Артюхов готов приступить к обстоятельной лекции пусть на весьма интересную, но совершенно не относящуюся к делу тему. Уж вечер наступает, а о главном, меж тем, пока не сказано ни слова.

– «Когти», Миша, «когти», – решил он вмешаться. И вовремя, поскольку Михаил Капитонович уже набрал полную грудь воздуха, глаза его зажглись нешуточным лекторским огнём. Реплика коллеги заставила этот огонь угаснуть, а воздух – с шумом покинуть лёгкие.

– Да-да, «когти», – сказал археолог и недовольно взглянул на Германа. – Предмет сей имеет сугубо мифическую природу. Честно говоря, начав им заниматься, я, как серьёзный учёный, рассчитывал прежде найти доказательства, а уж потом выдвигать гипотезу, но – увы, воз и ныне там. С тридцать шестого года раскопки на Дону остановлены: сколько не тщился, но продолжить их так и не удалось. Письменные же источники скудны, а те, что есть, имеют неоднозначное толкование. Эх, да я бы сидел себе тихо и до времени помалкивал о «когтях», кабы одним ранним утром не появился на пороге вот этот вот молодой человек…

Михаил Капитонович кивнул в сторону Никольского и продолжил:

– …А затем вдруг не раздался в телефонной трубке голос товарища Берия. Тут уж, хочешь – не хочешь, а выложишь всё, включая мифы и собственные измышления начистоту, без утайки.

– Да будет тебе, Миша, – подбодрил приятеля Герман. – Мифы – основной движитель археологии, разве нет? Сколько их на поверку оказалось не химерой, а былью и увенчалось открытиями века? Так, может, ты тоже стоишь на пороге великого открытия?

Глаза Артюхова снова зажглись. На этот раз внутреннее пламя имело иное свойство, нежели в прошлый раз. Это было пламя первооткрывательства – пламя, порождённое одной из самых сильных и яростных страстей, в череде тех, которые снедают людей и бросают на поступки столь необдуманные, что потом о поступках тех пишут в энциклопедиях, дескать, они изменили мир.

– Ещё раз предупреждаю, товарищи, речь о моей личной гипотезе, которая пока мало подкреплена историческими сведениями и археологическими находками, – объявил археолог, обводя пылающим взором собеседников.

Те кивками выразили своё полное понимание. Тогда Артюхов рассказал следующее:

– Термин «когти» часто упоминается в различных источниках по отношению к хазарам. Можно сказать, термин пристал к этому народу как репей к собачьему хвосту. Новгородские купцы, к примеру, сетовали, на то, что каганат крепко вцепился когтями в торговые пути и загребает непомерную дань с караванов. Византийцы указывали на то, что их причерноморским поселениям следует остерегаться когтей каганата, поскольку эти когти уже поработили многие земли и многие народы… Аллегория, скажете вы?! Всё правильно, именно так и принято считать, а я вот однажды взял и предположил иное…

Артюхов вздохнул, затем, подчинившись внезапному импульсу, схватил со стола банку с остатками тушёнки. Громко стуча ложкой, он выскреб содержимое, и намазал на хлеб.

– …Эта нездоровая мысль пришла ко мне там, на раскопках Саркела, – повествование учёный продолжил уже с набитым ртом. – Был ли я в своём уме, судите сами, но вот факты… С момента победы Песаха над Олегом прошло не больше тридцати лет, когда другой киевский князь, Святослав, открыто пришёл в каганат, буквально смёл всё хазарское войско во главе с самим каганом и захватил все их главные города, включая столицу Итиль и славящуюся своей неприступностью крепость Саркел. Поход Святослава фактически поставил крест на существовании Хазарского каганата. Спрашивается, что изменилось за тридцать лет? Куда подевалась непобедимая сила Песаха досточтимого?! Эти вопросы меня замучили настолько, что я решил выяснить природу пресловутой силы. От идеи, что означенная сила – ни что иное, как просто хазарская армия, пришлось отказаться. Дальше начал я перебирать разные варианты, зарылся в манускрипты и всякий раз упорно натыкался на термин «когти». Более того, выходило, что источник силы хазарского царства имеет нематериальную, противоестественную, если хотите, мистическую природу. Постепенно начала вырисовываться гипотеза…

Артюхов с сожалением покосился на пустую консервную банку, затем, делать нечего, поел просто хлеба с луком. О спиртном, благодаря интересному повествованию, все сидящие за столом, не сговариваясь, на время позабыли.

-…Ну, так вот, – продолжил Михаил Капитонович. – Я осмелился предположить следующее… Булан, о котором уже говорилось (если помните, это первый бек из династии Буланидов), откуда-то умудрился добыть некий неведомый артефакт, который он потом передал своим потомкам. Этот артефакт долгое время служил неизменной опорой власти и могущества правящей верхушки государства.

– Мистический артефакт, дающий защиту от врагов? Ну и история! Это уже не «Песнь о Вещем Олеге», а «Сказка о Золотом Петушке», – весело воскликнул Динэр Никольский. Однако, покосившись на Крыжановского, лицо которого выражало абсолютную серьёзность и глубокую заинтересованность, особист осёкся и замолчал.

– Напрасно иронизируете, дорогой товарищ, – обиделся Артюхов. – Напрасно! За моими умозаключениями стоит множество бессонных ночей… Если хотите знать, в Средние века военное могущество государств часто базировалось на разном сверхоружии. Например, у Византии имелся так называемый «греческий огонь» – тоже своего рода мистическая вещь, секрет которой хранился в строжайшей тайне. Кстати, до сих пор эта тайна остаётся нераскрытой. Говорят, якобы в восемнадцатом веке некий французский алхимик по фамилии Дюпре сумел воспроизвести древнюю формулу «греческого огня», которую он продал королю Людовику Пятнадцатому. А тот, ужаснувшись полученному могуществу, все бумаги Дюпре уничтожил…

– Миша, не обращай внимания на молодого коллегу, – взял слово Герман. – Да расскажи ты историю о мистическом артефакте перед учёной аудиторией, ещё бы не то услышал!

– То-то и оно, что не хотел я вообще говорить, не хотел…

– Дорогой Михаил Капитонович, товарищ Артюхов, – с виноватым лицом воскликнул Никольский, – Простите меня, это всё спиритус виноват… Вышло не специально… Но, я думал, «когти» Песаха – это действительно оружие, а тут вдруг мракобесием запахло…

– Послушайте, товарищ младший лейтенант, – отеческим тоном начал Крыжановский. – Представьте, что какой-нибудь изобретатель-самоучка – современник Булана, взял да и придумал э-э, ну, скажем динамит. Для нас он – штука обычная, но древние летописцы описали бы его именно как мистический артефакт. Само собой, товарищ Артюхов, поработав с такими летописями, опирается на мнение авторов…

– Вот теперь понятно! – жизнерадостнее прежнего вскричал Никольский. – А наша боевая задача состоит в том, чтобы найти «когти» и развенчать всю мистику путём выяснения иссснной природы предмета, которая, естесссно, не может противоречить материалистической теории, на которой зиждется учение Маркса-Энгельса-Сталина…

– Товарищ младший лейтенант! – воскликнул Крыжановский.

Никольский уже и сам понял, что спьяну выболтал перед гражданским лицом характер предстоящего секретного задания. Закрыв рукой рот, офицер уставился выпученными от ужаса глазами на Германа.

– Миша, где здесь умывальник? – спросил тот Артюхова.

– Направо, в конце коридора.

Никольский, продолжая демонстрировать запоздалую понятливость, без слов вскочил и бросился вон из помещения. Стоило особисту исчезнуть, как Артюхов подступил к Герману и горячо зашептал, дыша в лицо перегаром и луковой отрыжкой:

– Я ведь не дурак, Гера, и сразу смекнул, что вы собираетесь идти за «когтями». Не представляю, на кой это нужно сейчас, когда там хозяйничают немцы, но намерение вижу отчётливо… Гера, умоляю, ради нашей многолетней дружбы, возьми меня с собой! Я знаю, ты можешь решить этот вопрос положительно – вон как тебя этот молодой человек слушается! Небось ты в органах немалая шишка, а? Возьми меня, не пожалеешь, я ведь те места не просто хорошо знаю – я там каждый вершок на брюхе прополз! Ты просто не представляешь, что для меня значит Саркел! Я его, если хочешь знать, почти каждую ночь во сне вижу!

– Немцы тоже ищут «когти», Миша, – также шёпотом сказал Герман. – Мы идём их остановить. Это смертельно опасное дело…

– Плевать на опасность, я две войны прошёл, – ощерился Артюхов. – Кстати, и с оружием обращаться не разучился.

– Да, уж, – Герман покосился на обломок сабли, валяющийся на полу, и добавил. – Обещать не стану, но посодействовать постараюсь.

В ответ Артюхов умоляюще сложил руки. Одарив приятеля ободряющим взглядом, Герман вышел в коридор и направился в туалет, из приоткрытой двери которого доносилось громкое фырканье.

Никольский стоял, низко наклонившись над раковиной, хлеставшая из крана вода охлаждала его горячую голову. Крыжановский подошёл и остановился рядом, всей своей массивной фигурой нависнув над подчинённым. Тот убрал голову из-под струи и затравлено, снизу вверх, взглянул на капитана.

– Ну, как – отпустило? – участливо поинтересовался Герман.

– Вроде бы! Но товарищ капи…Э-э, профессор, как же так вышло? – особист выпрямился, но взгляд его по-прежнему оставался затравленным. – Сколько раз я другим талдычил: «Болтун – находка для шпиона», а вот теперь сам выболтал секретную информацию гражданскому лицу. Что же теперь делать?

– Сделанного не воротишь, – мягко сказал Герман. – Но зато всё можно обернуть на пользу боевой задаче.

Взгляд Никольского из затравленного моментально превратился в искательный.

– Если мы привлечём товарища Артюхова в состав нашей группы и возьмём с собой на задание, то ваши неосторожные слова можно трактовать не как оплошность, а как инструктаж, произвести который вы были просто обязаны, – пояснил свою мысль Крыжановский

– А профессор разве согласится пойти с нами?

– Профессор уже обратился ко мне с такой просьбой, – усмехнулся Герман. – И знаете, как руководитель операции, я не нахожу возражений. А потому сейчас же попрошу санкции лично у наркома. Там, внизу, в будке вахтёра вроде есть телефон…

– Да-да, есть, – обрадовано воскликнул Никольский. Устремившись вслед за широко шагающим Германом, он зачастил. – Вы знаете, что скажите… Там, на оккупированной территории, нам понадобится проводник… Обязательно понадобится! Фитисов и его разведчики – бестии, конечно, прожжённые, но местности они досконально не знают. А к местным жителям если обратимся, то неизвестно еще, на кого напоремся – вдруг окажется недобитым «красновцем»[72], из тех, что гитлеровцев хлебом-солью встречали? Он и приведёт нас не в Саркел, а прямиком в фельджандармерию.

– Фитисов – это кто? Командир разведгруппы? – спросил Герман.

– Так точно, товарищ профессор! Тот ещё типус, композитор хренов, – жёлчно процедил особист. Он хотел дать отсутствующему Фитисову более развёрнутую характеристику, но вынужденно умолк, потому что стоило им с Крыжановским начать спускаться по лестнице, как путь им преградили самым недвусмысленным образом.

На промежуточной лестничной площадке стояла баба Тоша. Легендарная уборщица оказалась обладательницей нешуточных форм, а швабра, которую она сжимала в своих пролетарских руках, отчего-то вызвала у Германа ассоциацию с палицей Ильи Муромца.

– Кто такие будем? Куды идём? – утробный бас бабы Тоши соответствовал всему остальному облику.

– Гражданка, вы что – не видите, какая на мне форма?! – сердито спросил Никольский. Но бабу Тошу его реплика с толку не сбила и с места не сдвинула.

– Мало ли – форма! – пророкотала она. – А если я на себя генеральскую форму напялю, так ты мне козырять, что ль, станешь? И нисколько вопросов не задашь? Вот и я задаюсь вопросом: а ну, как ты есть из себя фашистский шпик?! Покажь документ, и без разговоров! Бдительность – наше оружие! Слыхал такое?

Пришлось покрасневшему до ушей товарищу младшему лейтенанту расстегивать пуговку нагрудного кармана и доставать удостоверение.

Герман, внимательно наблюдавший за старухой, про себя усмехнулся – та и не подумала изучать предъявленный документ, взглянула лишь мельком. Понятное дело: её и не интересовали личности незнакомцев, вся сцена разыграна просто потому, что такова сущность Бабы Тоши, её, так сказать, жизненная позиция.

– По краюшку идите, по краюшку! Не видите разве – вымыто всё! – посторонившись, прорычала суровая уборщица.

Ни Герман, ни его молодой подчинённый, даром что сотрудники всесильного ведомства, и не подумали ослушаться. Вредная же старуха пошла следом и, продолжая мыть пол, бдительно не выпускала пришельцев из поля зрения.

Добравшись до телефона, Крыжановский соединился с Берия и кратко изложил ему суть ситуации с Артюховым. Несколько мгновений нарком молчал, а потом спросил с явным благодушием в голосе:

– Как это Михаил Капитонович решился бросить на произвол судьбы свои яйца?

Герман метнул взгляд на бабу Тошу, мысленно сравнил её тяжёлую, устрашающего вида швабру с ржавой саблей археолога, которая, к тому же сломалась от одного удара о древнюю хазарскую керамику, и доложил:

– Уверен, коллекциям института ничто не угрожает: здесь очень надёжная охрана.

Берия не стал уточнять характер означенной охраны (видимо, поверил уверенному тону собеседника), а просто бросил в трубку:

– Добро!

После этого раздались короткие гудки. Герман кивнул Никольскому, поясняя таким лаконичным способом исход разговора. И смышлёному особисту, чтобы просиять лицом, кивка оказалось вполне достаточно.

Артюхов также воспринял известие с воодушевлением. Он немедленно разлил по стаканам спирт и разделил на три части остатки закуски, состоящие из малого количества хлеба и большого количества лука.

Вскоре выяснилось, что, пока собеседники ходили звонить, Михаил Капитонович напряжённо думал над новой для себя информацией. Результаты размышлений учёный начал выкладывать сразу же после того, как выпили за успех предстоящего задания.

– Я, кажется, догадался, откуда немцы узнали про «когти»…

– Вот как? – обрадовался Никольский, уплетая хлеб с луком – от алкоголя офицер благоразумно отказался.

– Я ведь уже говорил, что, согласно Кембриджскому документу князь Олег покорился досточтимому Песаху, – уточнил Артюхов. – Ну, так вот, Песах заставил Олега воевать вначале с бывшими союзниками – византийцами, а затем отправил на персов, за море. Там Вещий и погиб, укушенный змеёй. Предполагаю, что из дружины князя в Киев вернулись не все. Это же были викинги! Скорее всего, некоторые отправились на родину – в Скандинавию. А там, из их рассказов родились саги. Очевидно, в какой-то из них оказался увековечен случай применения хазарами пресловутых «когтей»...

– И эта сага попала в лапы фашистов! – закончил за учёного Никольский.

– Всё правильно! – подтвердил Артюхов. – Есть же исландская сага о викинге Орваре Одде, где повествуется о великом воине, который воевал за морем и пал, укушенный змеёй. Почему тогда не представить, что, помешанные на наследии предков немцы где-то раскопали некий древнескандинавский документ о «когтях»? У них ведь целая организация есть, которая этим занимается…

– «Аненербе», – подсказал Крыжановский. – Вот они-то нам и противостоят. Если я правильно оцениваю ситуацию, то как раз сейчас эти молодчики активно раскапывают Саркел.

– О, нет! – Артюхов в отчаянии схватился за голову. – Нужно их немедленно остановить… Когда вылет?

– Завтра, рано утром, – сказал Герман.

– Это хорошо, что так скоро, и просто замечательно, что я тоже в деле… Зубами рвать буду гадов!

– Дело за малым, – охладил пыл коллеги Герман. – Осталось обозначить точное местоположение Саркела. Собственно, это и есть главный вопрос, за ответом на который мы к тебе приехали.

Никольский молча расстегнул полевую сумку и достал карту-трёхвёрстку, которую тут же развернул перед Артюховым. Сверху на карту лёг остро отточенный красный карандаш.

Археолог снял очки, протёр их подолом пиджака, а затем, водрузив на место, склонился низко над картой. Через несколько мгновений он схватил карандаш, начертил на карте крошечный аккуратный крестик и уверенно доложил:

– Вот здесь, у самой окраины хутора Попова, в семи километрах от станицы Цымлянской. Там было старое русло Дона, теперь оно проходит далеко в стороне…

– Миша, ошибка будет стоить всем нам жизни, – мягко сказал Герман, отнимая у коллеги карту.

– У меня нет никаких сомнений! – поджал губы археолог. – Но, чтобы у вас, товарищи, их тоже не водилось, позвольте доложить свои аргументы.

На беднягу Никольского жалко было смотреть – его порядком утомили непрекращающиеся исторические экскурсы Михаила Капитоновича – наверное, молодой офицер здорово сожалел о том, что вначале разговора подзадоривал профессора заинтересованными вопросами и репликами. Что касается Крыжановского, то он просто наслаждался беседой – погружение в любимую науку, некогда бывшую делом всей его жизни, возвращало позабытые и, казалось бы, навсегда утраченные чувства. Увы, обстоятельства требовали не уводить разговор в сторону от предстоящего задания.

– По берегам Дона много древних памятников культуры, – начал Михаил Капитонович. – Левобережное и правобережное городища у станицы Цымлянской; ниже по течению находится Кобяково городище; у хутора Средний, опять же…

Никольский страдальчески кашлянул. Взглянув на него, рассказчик поспешил закончить перечисление.

– В общем, городищ достаточно, чтобы запутать поиски. Но, как уже упоминалось, я все те места на брюхе излазил и могу сказать определённо – только левобережное Цымлянское городище подпадает под признаки Саркела. Что мы знаем об этой крепости? Во-первых, то, что построили её византийцы по просьбе хазар, а во-вторых, что её впоследствии захватили русы, которые потом долго жили там, пока их, в свою очередь, не вытеснили половцы. Раскопки Левобережного городища дали следующие находки: византийские постройки, хазарские предметы быта, характерные для Маяцко-Салтовской культуры, далее – слой угля как от большого пожара, и выше уже – слой с русскими монетами, иконками и крестиками…

– А поливные яйца? – с лукавинкой спросил Герман.

– Само собой, – усмехнулся Михаил Капитонович. – Поливные яйца тоже встречались в этом слое. Но важны не яйца: важно то, что нигде в тех местах больше нет тройного наслоения культур – византийской, хазарской и русской. Следовательно, только это городище можно идентифицировать с Саркелом... Эх, мне бы ещё один сезон раскопок, я бы всему миру доказал столь очевидную истину, а так – даже докторскую пришлось по сарматам защищать…

– Академическая чёрствая среда, которая ничему новому не желает верить? – сочувственно спросил Герман.

– Всё правильно, – подтвердил Артюхов. – Стена! Планировал: вот сделаюсь доктором, поднакоплю доказательств, да как ударю в эту стену всем научным весом, да со всей пролетарской ненавистью! Увы, сам понимаешь, планы разбила война… Но Саркел – точно там, это вне сомнений. Да что там говорить, я ж, идя с вами, собственной жизнью в том ручаюсь.

Крыжановский смотрел на красный крестик посреди карты и гнал от себя назойливую мысль, что на могилах нынче принято ставить не красные кресты, а красные звёзды…

Они ещё некоторое время обсуждали вопросы, касающиеся завтрашней поездки, а затем, условившись забрать Артюхова в полпятого утра, Крыжановский с Никольским отбыли из института.

Когда «газик» притормозил у дома на Таганке, в котором располагалась мансарда, покинутая им три года назад, Герман испытал некоторое волнение. Ведь с этим жилищем связан большой, тяжёлый пласт жизни.

«Чувство такое, будто, вопреки всем утверждениям, второй раз входишь в одну и ту же реку», – подумал разведчик.

Выйдя из машины, он попрощался с Никольским и заозирался по сторонам. Очень не хотелось встретить сейчас кого-либо из прежних соседей и услышать в спину что-нибудь этакое: «Смотри-ка, уже выпустили! Быстро что-то!»

К счастью, во дворе, обычно людном в вечернее время, никого из жильцов не оказалось. Лишь похожая на хорька небольшая собака лежала на спине, подставив заходящему солнцу поджарое белёсое брюхо. При приближении Германа собака вздрогнула и, взбрыкнув в воздухе лапами, перевернулась на бок. На человека уставились незлые пытливые глаза. Несмотря на то, что прежде этого пса он никогда не видел, Герман присел на корточки подле животного и почесал ему за ухом. Неизвестно по какой причине, но собаки, даже самые вредные, никогда не кусали Крыжановского. Облаять могли, но не укусить.

«Понятно, почему никого нет, – подумал он. – Это из-за войны. Кто на фронте, кто в эвакуации… Интересно получается, сам я начал сражаться с фашистами задолго до того, как Гитлер напал на СССР. Должен бы за эти годы привыкнуть, но – нет, каждая примета военного времени режет глаз. Видно оттого, что война теперь пожаловала сюда, на порог собственного дома».

Оставив пса, Крыжановский направился в подъезд. Он ожидал, что там, на стенах сохранились старые надписи, но их не было – всё давно побелили, а поверх побелки появились уже другие, новые слова.

«Да, всё же правильно сказано: дважды в одну реку не войдёшь!»

Дверь в мансарду оказалась не заперта, а у весело горящего камина мирно дремал в кресле товарищ Каранихи. С аэродрома Германа доставили в комиссариат, на Лубянку, а индуса отвезли сюда, в эту старую берлогу. Герман шумно втянул носом воздух. За время его трёхгодичного отсутствия жилище стояло пустым, и оно сохранило прежние запахи – табака, пыли и книг.

«Вот незадача, – спохватился Герман. – За разговорами с Артюховым я совсем забыл о Каранихи, а ведь он целый день ничего не ел. И в гастроном не сбегать, сейчас всё по карточкам!»

Спящий, видимо почуяв, что не один в помещении, проснулся. Вскочив, он поклонился и доложил:

– Брат мой, ужин готов, сейчас я разогрею чай.

Выяснилось, что провожатые из комиссариата обо всём позаботились, снабдив индуса хлебом, тушёнкой и луком.

– Нет-нет, – поспешно отказался Герман. – Я сыт.

– Тогда может, я приготовлю кальян? – предложил индус.

– О нет, нам обоим придётся отказаться от этой привычки, – усмехнулся Крыжановский, доставая папиросы. – В моей стране другие обычаи. Сейчас нужно кое-что обсудить, а потом – спать. Эта смена часовых поясов меня просто пригибает к земле, а завтра ещё вставать на заре.

Само собой, даже речи вестись не могло о том, чтобы оставить Каранихи в Москве, поэтому Герман рассказал приятелю все известные обстоятельства предстоящего дела. Увы, надежда на то, что индус обладает какой-либо информацией о «когтях», рухнула. Также ему ничего не сказало название «Саркел».

– Тебе предстоит ещё многое узнать о Носителях, и о нашей миссии, брат, но здесь я не в силах помочь, – удручённо прижав руки к щекам, сказал Каранихи. – «Белая ветвь», брат! Твоя страна – их вотчина! Госпожа Шурпанакха из «Белой ветви» – она могла бы ответить на все вопросы. А я ничего не знаю. …

Увы, приказ, привезённый Дорджиевым, застал их с Каранихи в Бутане совсем некстати: улетать пришлось в спешке – даже весточку не удалось послать в Тибет, где обретались мудрая старуха и любимая жена Ева.

– Что за «Белая ветвь»? – зевая, спросил Герман. – Местная разновидность Носителей?

– Мой брат мудр, – подтвердил догадку Каранихи. – Но их сейчас никого не осталось.

– А что так?

– Война, брат, – грустно сказал Каранихи. – Против войны Носители бессильны. Совсем бессильны, брат.

Объявившись в мансарде ни свет, ни заря, Никольский принёс в каждой руке по объёмистому вещевому мешку, которые выдал Крыжановскому и Каранихи.

– Вот, переодевайтесь поскорее, товарищи, здесь всё необходимое, – особист являл столь явную торопливость, что мало не гарцевал на месте. Для ускорения процесса сборов, он даже вытряхнул содержимое одного из мешков прямо на пол.

Среди добра действительно присутствовало всё необходимое, причём, каждая вещь оказалась отменного качества. Тёплое бельё; бритвенные принадлежности; мешковатый, защитного цвета, комбинезон и к нему из той же материи шлем; кожаные, очень крепкие и лёгкие ботинки; цейссовский бинокль, а также порядочное количество разного рода бытовых предметов. Имелось и оружие – пистолет «ТТ» в новой кобуре.

– Добавлю парочку милых сердцу безделушек, – усмехнулся Герман, и достал из-под подушки видавший виды «Парабеллум» и опасную бритву «Золинген» с жёлтой костяной рукояткой.

С тем отправились к Артюхову. Профессор ждал в полной готовности, нарядившись, как он обычно привык наряжаться в свои экспедиции: в старой косоворотке, брюках из чёртовой кожи[73] и высоких мягких сапогах. Пришлось переодевать, при немалом, впрочем, противодействии.

На аэродроме в полной мере проявилось свойство Генерального комиссара государственной безопасности СССР выполнять каждое своё, пусть даже вскользь брошенное, обещание: перед самой посадкой к группе убывающих подкатил мотоциклист и, справившись который здесь товарищ Крыжановский, вручил Герману большой, перетянутый шпагатом свёрток. Там оказались журналы – обещанная подшивка «Техники молодёжи» за текущий год и ещё несколько довоенных номеров.

– Вот чудно, – обрадовался Артюхов, лишь только увидел содержимое пакета. – Будет чем скоротать время в полёте.

Никольский поставил ногу на ступеньку трапа и, прежде чем подняться на борт самолёта, похлопал ладонью по дюралевой обшивке, а затем уважительно сказал:

– Пээс восемьдесят четыре, добрая старая лошадка!

Маячивший неподалёку пожилой авиатехник услышал эти слова и усмехнулся:

– Всё, дорогие товарищи, амба, нет больше пээс восемьдесят четвёртых. С этого месяца данная машина переименована в Ли два. Так что, прошу любить и жаловать, как в народе говорят: старому коню новое имечко жисть продлевает.

Никольский ничего не ответил. Быстро взбежав по трапу, он исчез в чреве самолёта. Герман пропустил вперёд Каранихи и Артюхова, а затем и сам взошёл на борт. Весь салон был забит ящиками – судя по маркировке, в них находились боеприпасы. В хвостовой части примостилась пара солдат в лётном обмундировании с парашютами. Парашюты нашлись и для пассажиров.

Ещё вчера, знакомясь с планом операции, Крыжановский обратил внимание на то обстоятельство, что куда проще доставить их группу по воздуху и выбросить десантом. Зачем же заставлять переходить линию фронта, и дальше – ни много, ни мало – двести вёрст топать по тылам противника пешедралом? Однако об этой странности он сразу не спросил. Глупость, конечно, но Никольский вначале вёл себя так заносчиво, что не хотелось давать повода для превосходства, задавая дилетантские вопросы. Теперь же, после того как пьяная болтовня младшего лейтенанта позволила одержать над ним моральную победу, внутренний барьер пал, и появилась возможность спрашивать заносчивого подчинённого о чём угодно и без ущерба для собственного авторитета. Воспользовавшись этой возможностью, лишь только самолёт набрал высоту и прекратилась болтанка, Герман, спросил про парашютирование.

Никольский ответил по-деловому:

– Переправка по воздуху действительно вначале шла основным вариантом. Но это – вначале! Понимаете, товарищ капитан, обстановка на передовой не способствует парашютированию. Наши лётчики, всем сердцем восприняв сталинский приказ «Ни шагу назад», мужественно сражаются в небе, но у противника трёхкратное преимущество в самолётах, что обеспечивает ему полное господство в воздухе. Плюс в наличии множество единиц зенитного вооружения.

Пытливо глянув на собеседника, особист счёл необходимым разъяснить свою мысль:

– То бишь, пролететь вглубь занятой немцами территории на двести километров у нас никаких шансов нету – собьют, гады! Другое дело – пешком. Гитлеровцы сейчас ведут наступательные бои, это значит, что их силы концентрируются только в местах нанесения ударов, а линия обороны прерывиста. Нас поведёт разведгруппа, имеющая большой опыт проникновения в тыл врага. Вот и выходит, что вероятность успешного преодоления линии фронта по земле намного выше, чем по воздуху. Оно, конечно, медленнее, зато – надёжнее.

– Хорошо, допустим, мы оказались на той стороне, а дальше что? – продолжил допытываться Крыжановский. – Кругом враг, как мы преодолеем эти двести километров?

– Враг врагу – рознь, – презрительно ухмыльнулся особист. – Одно дело, допустим, германские фрицы-арийцы, опытные и безжалостные убийцы, какими их сделало человеконенавистническое учение национал-социализма. Но этим гадам сейчас не до нас с вами – их толпами гонят на штурм Сталинграда, и там им даёт прикурить Красная Армия. Совсем другое дело – румыны, венгры или итальянцы. Эти не столь злобные черти, подавляющее большинство их оказалось на фронте против желания. Сидят, суки, в тылу, а задействуют их лишь для патрулирования оккупированной территории. Вот с кем придётся иметь дело! Так что, не беспокойтесь – даже нарвавшись на патруль, мы с ним разберёмся. Но надо постараться не нарываться.

Объяснения не успокаивали. С одной стороны, имел место невероятный, запредельный риск предстоящего задания, а с другой – присутствовало странное спокойствие Никольского. Подобное отношение могло бы объясняться молодостью и неопытностью офицера, но тот ведь уже успел понюхать пороху, а значит, не должен бы благодушествовать. Откуда же тогда столь вопиющая беспечность?

Не находя ответов, Герман отогнал от себя мысли о будущем и решил обратиться к подаренным наркомом журналам. С немалым волнением (будто встретил старого приятеля, с которым уж и не чаял свидеться) он раскрыл один из них – объединённый номер за май и июнь – и углубился в чтение. С первой же страницы пахнуло войной. Вместо фотографий стахановцев, статей о выдающихся рационализаторах и других материалов о мирных трудовых буднях великого народа, как это было принято в прошлые годы, теперь шли статьи об оружии и военном деле, а передовицу занимал приказ Народного комиссара обороны №130, всецело посвящённый опыту, данному войной. В частности там говорилось: «…исчезли благодушие и беспечность, которые имели место среди бойцов в первые месяцы Отечественной войны… Бойцы стали злее и беспощаднее».

«Пожалуй, так и есть. Люди научились не жалеть ни своей, ни чужой жизни, – подумал Герман, мельком взглянув на особиста. – Не беспечность, а равнодушие к смерти, вот чем объясняется столь завидное спокойствие. Я пока так не могу».

Он молча передал остальные журналы Артюхову и, повернув голову, взглянул на Каранихи, что сидел с закрытыми глазами и бубнил мантры. Таким способом индус пытался справиться с ознобом, не отпускавшим его с момента прибытия в холодную сентябрьскую Москву.

«Зачем я поддался импульсу и согласился взять с собой этого бедолагу? – кольнула запоздалая мысль. – Мог ведь там, в Бутане, отослать… К примеру, отправить с ним весточку в Тибет старой Шурпанакхе. Но дал слабину, смалодушничал. Ну и что с того, что он выразил желание следовать за мной? Наставником себя возомнил! Какой из него наставник здесь, в воюющей России? Теперь придётся следить в оба – на мне ответственность за эту жизнь!»

Сделав усилие, Герман вторично отогнал от себя тягостные размышления и продолжил читать. Одна за другой следовали статьи с весьма красноречивыми заголовками: «Этого мы никогда не простим! Смерть фашистским оккупантам!», «Комсомол в боях за Родину», «Герой туркменского народа», «Балтийский орлёнок», «Ледовое побоище». Последняя статья за подписью Н. Подорожного вызвала наибольший интерес. Взгляд автора показался своеобразным. Выходило, что Александр Невский заманил псов-рыцарей в искусно расставленную ловушку, именуемую «пятком». Это отличалось от общепризнанной трактовки событий восьмисотлетней давности на Чудском озере, но, тем не менее, не шло вразрез с фактами. Размышляя над текстом, Крыжановский незаметно для себя уснул – сказались ранняя побудка и смена часовых поясов.

Проснулся он оттого, что в салоне произошло некое движение. Это появился один из членов экипажа, стрелок-радист, в чьих петлицах алели красные сержантские треугольники. Кратко проинструктировав обоих солдат, после чего они немедленно заняли места у боковых пулемётных точек, сержант обратился к пассажирам:

– Товарищи! Мы входим в зону действия вражеской авиации. Есть вероятность, что нас атакуют. Прошу всех внимательно наблюдать в иллюминаторы за воздушным пространством. При обнаружении любого летательного аппарата немедленно сообщать мне или бойцам.

Сказав это, лётчик прошел в носовую часть и, подтянувшись на руках, влез на своё место за верхней турелью.

Герман объяснил возникшую ситуацию Каранихи, а потом приник к иллюминатору. За бортом царила мгла – в целях безопасности, пилот вёл машину внутри облачного слоя, по приборам. Снижаться начали лишь на подлёте к аэродрому. Вышло весьма резко – сердце ухнуло в груди, показалось, будто ящики с боеприпасами подскочили вверх и на короткий миг зависли над полом.

– Германцы! От суки, тут как тут, явилися – не запылилися! – рявкнул правый пулемётчик.

Бросившись на правую сторону, Герман упёр лоб в стекло и увидал два крошечных крестообразных силуэта, что приближались с запада.

Никольский молниеносно сорвался с места и побежал в носовую часть – предупреждать экипаж, а Артюхов очень некрасиво сполз с кресла и скорчился на полу.

– Обычно они со стороны солнца заходить любят и снизу – типа, подкрадываются, – без тени паники сказал Герману пулемётчик. – Тактика у них такая, блин, хищническая. А ща солнышка нету, вот и вся тактика коту под хвост! О-о, так это ж не «мессы»! Это ж итальянцы! Макки эс двухсотые! Ну, ща мы вас угостим русской перловочкой…

Он даёт длинную очередь. Расстояние слишком велико – светящиеся дорожки трассеров ложатся далеко от цели, однако один из вражеских самолётов всё равно отворачивает с курса.

– Сцышь, когда страшно?! – обрадованно кричит стрелок.

Пол снова уплывает из под ног – самолёт резко снижается.

«Наш пилот уходит из-под атаки – хочет отрезать противнику возможность зайти снизу», – догадывается Крыжановский.

Громко трещит крупнокалиберный пулемёт верхнего стрелка, сержанта. Снова мимо.

– Ну, где ж это прикрытие, мать его в дугу?! Они чего там, на аэродроме, совсем бабочек не ловят?! – возмущается рядом правый пулемётчик и остервенело давит на гашетку. – Макаронники ж нам не дадут сесть, это ж как дважды два.

Словно услыхав его горячий призыв, в небе появляется ещё пара крылатых силуэтов. Появляется и идёт на сближение с итальянцами.

– Другое дело, – болтливый пулемётчик звонко хлопает в ладоши. – Глянь-ка, наши «Яки» первые, ну, ща пойдёт потеха!

На какой-то миг Герману кажется, что славный боец сейчас пустится в пляс, но тот и не думает покидать боевой пост. Наоборот, не жалея патронов, строчит по врагу.

Итальянские пилоты, судя по всему, пока не замечают приближения советских истребителей – слишком увлеклись жирной целью, которую представляет собой большой и медлительный грузопассажирский самолёт. За что расплачиваться приходится сполна: пилот «Яка», зайдя в хвост одному из них, приближается почти вплотную и хладнокровно разносит из пушки фюзеляж. Пылающий фашист кувыркается в воздухе. Герман следит за ним до самой земли, ожидая, что пилот выпрыгнет с парашютом, но тщетно – раскрытия купола так и не дожидается. Самолёт-победитель приближается к их «Ли-2» и приветливо качает крыльями. На его зелёном боку отчётливо видна белая надпись: «Товарищ Вольф – фронту», и белый же рисунок – цветок розы.

Каранихи, которому мантры так и не помогли сохранить безмятежность духа, неистово машет в ответ, будто пилот истребителя может его увидеть на такой дистанции да ещё сквозь мутное стекло.

Второй «Яковлев» менее сноровист, нежели «Товарищ Вольф». Он не только промахивается по «Макки», но и проносится мимо.

– Во мазила, – расстраивается пулемётчик. – Макаронник ж ему ща насуёт полную ж..у огурцов.

Действительно, итальянец тут же виснет на хвосте у незадачливого русского. Отчаянно виражируя, тому чудом удаётся увернуться от пулемётной очереди, но итальянец не отстаёт, азартно продолжает погоню. Азарт – штука губительная, каковое утверждение убедительно доказывает «Товарищ Вольф», под чью атаку подставил преследователя удирающий «Яковлев». «Товарищ Вольф» бесстрашно идёт в лоб фашисту и бьёт без промаха – прямо снайпер, а не лётчик! Вражеский истребитель, таща за собой шлейф антрацитово-чёрного дыма, несётся к земле. На этот раз пилоту удаётся спастись, о чём свидетельствует распуствшаяся в небе большая грязно-белая «ромашка» парашюта. А пара «Яков», развернувшись, уносится прочь.

– Во, молодцы! Что называется, и в хвост, и в гриву! Видали, у второго аса тоже намалёвана розочка на фюзеляже. Что за знаки такие, надо бы поинтересоваться у ребят, – восхищённо воскликнул пулемётчик и запоздало решил представиться. – Кстати, меня Лёхой кличут.

Когда их «Ли-2» совершил посадку на полевом аэродроме, и его начали разгружать, любопытный Лёха отправился выяснять личности асов-истребителей. Герман же, оказавшись на твёрдой земле, достал бинокль и давай озираться по сторонам.

В воздухе ощущался мерзостный запах гари. Жирный какой-то запах, словно кому-то понадобилось жечь мусор, приправляя его изрядной порцией тмина. С запада доносились тихие пока ещё звуки канонады и туда, на запад, мимо лётного поля нескончаемым потоком шли военная техника и солдаты. Тотчас представилось, что впереди всех этих людей ждёт ненасытный Молох, разверзший свою огненную пасть.

– Чуете вонь? Это нефть горит, – подойдя, сказал Никольский. – Однако нас должны встречать, но я пока никого не вижу. Где же эти остолопы?… Пойду-ка, разберусь.

Когда младший лейтенант удалился, Крыжановский снова взялся за бинокль. Совсем скоро обнаружился знакомый истребитель с надписью «Товарищ Вольф – фронту». Самолёт стоял на другой стороне лётного поля, рядом со своим собратом – вторым «Яковлевым», возле него толпился народ. Заинтересовавшись, Герман решил отправиться туда – нужно же поблагодарить пилота, спасшего в воздухе их жизни. Каранихи увязался следом, а Артюхов уселся на рюкзак под сенью крыла «Ли-2» и заявил, что лучше пока почитает журналы, мол, когда ещё представится возможность.

– Не жалеешь, что со мной поехал? – спросил его Герман.

Михаил Капитонович отрицательно дёрнул подбородком и раскрыл журнал. Руки учёного вздрагивали в такт далёким разрывам.

Герман оставил коллегу в покое и пошёл к истребителю. Пилотом оказалась женщина! Именно она и владела внимания толпы. Вначале показалось, что это на фронт приехала известная артистка Валентина Серова, но вблизи стало ясно, что это другая, хотя и очень похожая на Серову, женщина. Моложе годами, но столь же прекрасная в своём лётном комбинезоне и шлеме, из-под которого выбивались золотистые кудри.

Лёха-пулемётчик удручённо топтался в самом последнем ряду. Немудрено, поблизости от красавицы кучковались исключительно офицеры. Все, как на подбор, соколы и красавцы, и все, как на подбор, крикуны-балагуры. Кто-то совал даме невзрачный букетик полевых цветов, неоднократно повторяя нараспев одну и ту же фразу:

– Цветок душистых прерий, твой смех нежней свирели, твои глаза как небо голубое родных степей отважного ковбоя[74]!

Другой требовал расступиться, и позволить ему одному встать рядом с прекрасной лётчицей, дескать, чтобы приятель мог их двоих сфотографировать.

– Только один поцелуй, и тогда мне не страшно идти в бой! – с надрывом орал третий.

Герман дёрнул Леху за локоть и спросил:

– Это кто?

– Командир эскадрильи Роза Литвякова, слыхать доводилось, а вижу впервой. Её здесь прозвали Белой Розой Сталинграда, – зачарованно сказал пулемётчик, а затем пояснил (будто без него невозможно догадаться), – это она тех обоих макаронников ухайдокала.

Удивительное дело, но странное слово «ухайдокала» принесло Лёхе мимолётное счастье, потому как Роза Литвякова сквозь трёп ухажёров то слово услыхала и вдруг посмотрела на Лёху. Увы и ах, звёздный час пулемётчика, когда тот мог упиваться нектаром устремлённых на него синих-пресиних глаз-озёр, длился всего одно мгновение. Красавица быстро перевела взор на стоявшего рядом Германа – длинные-предлинные ресницы затрепетали в радостном узнавании, и звонкий девичий голос произнёс:

– Здравствуйте, товарищ профессор!

Поскольку Крыжановский бровями выразил недоумение, девушка воскликнула:

– Вы меня не помните? Вы у нас на первом курсе лекции по истории читали!

Герман лишь пожал плечами – он действительно совсем не помнил этой красавицы. Последняя же подошла к нему и энергично, совсем по-мужски, пожала руку. Обернувшись к толпе, она объявила:

– Вот, товарищи, смотрите! Человек – известный профессор, но он не стал отсиживаться в тылу, а пошёл добровольцем на фронт!

Ухажёры немедленно, как по команде, принялись аплодировать.

«Известный профессор?! Хорошо, что эта глупышка, подобно большинству студентов, не помнит фамилии своих преподавателей, – подумал Крыжановский. – А то кто-то из присутствующих мог бы невзначай вспомнить фамилию профессора, совершившего «побег» в Германию в тридцать девятом. Об этом же писали в газетах. Да-а, был бы ещё тот номер, обладай она хорошей памятью! Но сам я, садовая голова, зачем сюда притащился?! Не ровён час, могли по законам военного времени, как немецкого шпиона…»

– А вы, наверное, из Узбекистана, товарищ? – обратилась Роза к Каранихи. Индус смотрел на неё и лишь лучезарно улыбался.

– Товарищ не из Узбекистана, а из Индии, – подсказал Крыжановский.

Дальнейшие объяснения не потребовались…

– Вот, смотрите, друзья, – восторженно закричала красотка-Роза. – Вчера мы с вами, на этом самом месте, встречали славного сына американского народа, прогрессивного писателя, пошедшего по стопам своего великого деда, а сегодня видим перед собой посланца далёкой солнечной Индии. Как это прекрасно, когда со всех краёв необъятной Земли к нам съезжаются люди доброй воли, в желании помочь советскому народу разгромить фашистских оккупантов! Виват нашему индийскому другу!

«Умница, похоже, тебе любые имена – ни к чему», – усмехнулся про себя Крыжановсий.

– Виват! – гаркнули ухажёры. Затем кто-то из них предложил:

– Качай Индию!

Герман лишь успел предупредить несчастного Каранихи, чтобы не паниковал – таков, мол, здешний обычай – как тот взлетел в воздух. Трижды взмывал он вверх и трижды возвращался в дружеские руки лётчиков, прежде чем появился Никольский.

– Нам повезло, я нашёл транспорт, – сказал он недовольно. Добавить, правда, больше ничего не посмел, хотя и косился.

Герман быстро вызволил Каранихи, и они бегом устремились за особистом. Вслед неслось:

– Да здравствует дружба народов! Да здравствуют идеи товарища Джавахарлала Неру[75]!

– Раньше я полагал, что самая красивая женщина на свете – это супруга моего брата мэм-саиб Ева, – задыхаясь от избытка чувств, заявил Каранихи. – Но теперь, да простит меня мой брат, я в этом не уверен. Здесь, в твоей холодной стране, я увидел чудо… Как её зовут, брат?

– Что, и ты тоже, брат?! – приостановившись от удивления, выдохнул Герман. – Роза её зовут… «Белая роза Сталинграда»!

Индус блаженно улыбнулся, пошевелил губами, словно целуя только что услышанное имя, а затем спешно продолжил путь.

Подхватив зачитавшегося сверх меры Артюхова, они устремились к добытому Никольским транспорту, которым оказалась бронемашина на полугусеничном ходу. Стоило приблизиться к ней, как с лязгом отворилась боковая дверь и сиплый, словно у старого курильщика, голос произнёс:

– Динэр, чё вы там как беременные, а ну, залазь – прокачу с ветерком!

Это кричал молодой суетливый политрук, как оказалось, хороший знакомый Никольского. Звали политрука Васей Капустиным, и он служил в политотделе у Хрущёва[76].

Бронемашина предназначалась для ведения спецпропаганды, то есть внутри у неё находился приёмо-передатчик, а сверху – большие рупоры, через которые велось вещание на солдат противника. Васю посылали на тыловые склады ТСП[77] и теперь он возвращался в политотдел фронта с грузом «агитболванок». Поскольку именно на этих болванках пришлось разместиться пассажирам, Вася охотно пояснил, что оно за диковина. Оказалось, так в обиходе прозвали агитационные снаряды, у которых в выполненной из дерева головной части вместо взрывчатого вещества находились листовки.

Следует обмолвиться, что Вася жутко опаздывал – до встречи с Никольским ему пришлось долго тащиться позади длинной танковой колонны. Танки шли в бой, на помощь осаждённому городу, поэтому всех остальных участников движения останавливали и заставляли пропускать колонну. Съезжать в степь и срезать таким способом путь воспрещалось, за этим следили бдительные девушки-регулировщицы. По дороге политрук развлекал себя тем, что, высунувшись из люка, отпускал шуточки в адрес строгих регулировщиц (которые, впрочем, встречали Васины словесные изыски с таким видом, будто перед ними не человек вовсе, а какая-нибудь шавка породы «двортерьер»). Ещё он занимал себя тем, что строил в уме оправдательные аргументы для начальства. Выходило ещё плоше, чем с регулировщицами.

Таким образом, Никольский с его подписанным лично Берия «вездеходом[78]», где предписывалось всему рядовому и начальствующему составу РККА и НКВД оказывать содействие их группе, появился весьма кстати.

– Ну, чё – рванули?! – жизнерадостно возвестил о своём намерении Вася и велел водителю съехать с дороги.

– Куда прёшь, придурок?! – немедленно отозвалась на этот манёвр стоявшая неподалёку пригожая регулировщица и тотчас принялась дуть с неистовостью в свисток.

Водитель остановил бронемашину, Никольский открыл дверь и предъявил девушке «вездеход» с грозной подписью. Пока та знакомилась с документом, политрук Капустин металлическим голосом объявил:

– Характер указанного в предписании содействия заключается в том, что вы, сударыня, обязаны поехать с нами.

– Ой, нет, – взвизгнула «сударыня», взглядом напуганной лани скользя по мундиру Никольского. – Не нужно меня увозить, пожалуйста, у нас ведь тоже задание… Очень важное…

Вася Капустин немного понаблюдал, как взволнованно поднимается и опускается под гимнастёркой девичья грудь, а затем «смилостивился»:

– Хорошо, но в таком случае прошу подробно указать, как нам лучше срезать путь к штабу фронта.

Разумеется, просьбу выполнили в наилучшем виде, и вскоре бронеавтомобиль, бодро рыхля гусеницами степь, устремился к Волге. В течение следующего часа машине дважды пришлось форсировать какие-то неглубокие, гнилые речушки, раз она чуть не застряла в болоте, но, с матами и прибаутками, шофёру всякий раз удавалось выруливать из дорожных передряг. Трясло ужасно – деревянные «агитболванки» обходились с пассажирскими филеями безо всякого почтения.

– Что там, в этих листовках? – кисло спросил Герман.

Капустин метнул на него подозрительный взгляд, но тут же сообразив, что текст листовок предназначен для врага и, следовательно, не составляет военной тайны (как, впрочем, и конструкция снарядов), протянул небольшой листок бумаги.

– Вот образец. Составлено так, чтобы каждому гитлеровцу до самого сердца доходило, до самой его поганой печёнки! Товарищ Хрущёв лично сочинил, а я перевёл.

На листке по-немецки значилось: «Солдаты и офицеры Вермахта! Многие тысячи ваших товарищей уже полегли на подступах к Сталинграду. Теперь оставшимся в живых пора узнать: Сталинград – ваша могила! Здесь вы все умрёте! Единственный способ остаться в живых – сложить оружие. Всем сдавшимся в плен Советское командование гарантирует жизнь. Сдавайтесь – или умрёте! Сталинград – ваша могила!»

Внизу под текстом был оттиснут чёрный могильный крест.

Герман поднял глаза от текста, следивший за ним политрук спросил:

– Что скажете, товарищ…э-э?...

– Профессор! – быстро подсказал Никольский.

– Товарищ профессор, – согласился Капустин.

«Неизвестно как для сердца и печёнки, но для задницы эти снаряды точно представляют немалую опасность, по крайней мере, моей заднице синяк обеспечен», – подумал Герман, вслух же сказал:

– Написано с душой, этого не отнимешь! Но, насколько я знаю немцев, они нипочём не станут прислушиваться к Советскому командованию, ведь это для них командование противника. По мне, так уместнее бы в листовке напомнить слова весьма почитаемого в Германии деятеля – канцлера Бисмарка. Те слова, какими он предостерегал против войны с Россией… Точно не помню, но в общих чертах могу подсказать…

– Я помню, – взяв у Германа листовку, глухо отозвался Артюхов. – «Превентивная война против России – самоубийство из-за страха смерти».

– Почти то же самое, что в листовке…, – почесал затылок политрук.

– Смысл один и тот же, но подпись другая, – сварливо напомнил Артюхов. Выглядел археолог ужасно. Похоже, давешний воздушный бой и нынешняя близость к линии фронта пагубно повлияли на него, лишив крепости духа и стократ усилив свойственный каждому страх смерти.

«Поди ж ты, в Москве петушился, сабелькой помахивал и залпы зениток его не пугали, а тут взял и раскис! – с горечью подумал Герман. – Эх, взять бы их на пару с Каранихи, да отправить назад. Стоп, почему на пару? А меня, что ли, не нужно отправить? Ведь сам тоже сейчас боюсь до колик. А Никольского с Капустиным не надо? А красавицу Розу? А всех тех, кто сейчас там, в Сталинграде, бьётся с врагом? Решено, хватит терзать себя жалостью! На войне как на войне, жизнь и смерть – понятия второстепенные. Думать же надо о вещах первостепенных».

Между тем, гром канонады с каждой минутой нарастал. Вдруг в её монотонность влился отдалённый прерывистый вой, будто черти в аду при помощи азбуки Морзе решили передать депешу людям.

– Что это? – встревожено, спросил Артюхов.

– А-а, так вы впервые на передовой! – определил Капустин. – То-то вид у вас, смотрю, бледный. Но не пугайтесь, дорогой товарищ, это наши «катюши» фрица долбят. Реактивные миномёты такие. Хар-рошая штука, вот только фрицу чевой-то не нравится!

Вася весело рассмеялся, а уличённый в малодушии Артюхов поспешил напустить на себя нарочито бравый вид, для чего расправил плечи и выпятил грудь. Бравости профессору хватило ненадолго, аккурат до следующего артиллерийского выстрела.

Перевалив через холм, бронемашина въехала в большой населённый пункт. Там, на тесных улочках, Герману стала понятна важность задания девушки-регулировщицы и её товарок. Воинские строи и техника двигались с нескольких направлений на запад, навстречу же им направлялось множество беженцев со скарбом, и гнали большие массы скота. Трудно представить, какое столпотворение могло случиться, если бы эти потоки никто не разделял и не регулировал. Да что там говорить, всё движение просто встало бы, и воюющий правый берег тщетно ждал подкреплений.

Машина остановилась, и Вася возвестил:

– Ну вот, приехали, станция вылезайка, здравствуй дорогая бабушка! А если серьёзно, то добро пожаловать в хутор Ямы. Здесь придётся расстаться, мне срочно в политотдел, так что дальше уж вы сами.

На это заявление последовала весьма бурная реакция со стороны Каранихи. Услыхав слово «Ямы», он поинтересовался, о чём идёт речь. Когда Герман пояснил, что это название населённого пункта, индус посерел лицом и выдал:

– Разве можно называть человеческие деревни именем бога смерти[79], брат?

Герман рассмеялся, и разъяснил другу суть его ошибки, однако тот всё равно остался в растерянности:

– Прошу тебя, брат, давай поскорее покинем это место!

Выйдя и потянув носом прогорклый воздух, Никольский удовлетворённо изрёк:

– Политрук штаны надел и с…л в политотдел. Нам же надлежит прибыть совершенно в другой отдел. В особый!

Особый отдел фронта располагался в большом полуразваленном деревянном сарае. Видимо, раньше этот сарай служил для хранения рыбацких сетей и прочей снасти. Теперь же вокруг строения всё обтянули колючей проволокой, а стены на полфасада завалили мешками с песком. На входе торчал часовой. Поведя в сторону прибывших пистолетом-пулемётом с дисковым магазином, он вежливо поздоровался:

– Стой, кто идёт!

– Ероха, собака бешеная, ты что, уже на своих тявкаешь? – справедливо возмутился холодному приёму Никольский. – Повылазило тебе, али как?

– Здравия желаю, товарищ младший лейтенант! Так точно, повылазило! – затряс головой Ероха. – Контузило меня малость, теперь в глазах двоится. Тут, понимаете, утром налёт был, Сергунова с Савичем убило, и ещё этого, который портянки всё не мог завязать толком, но этот ладно, он у нас недавно, а Сергунова с Савичем жалко… Меня и самого завалило землёй – хорошо, товарищ майор велел откопать, а то б задохся. Да, за вами ж машину на аэродром отправили, так в неё тоже бомба попала. Товарищ капитан Обуша с водителем Пепеляевым в машине были, так их сразу того… Мы их уже похоронили.

– Ты пепедешку[80] от меня-то убери, не размахивай почём зря, а то ещё пульнёшь с контузии, – холодно изрёк Никольский, и когда солдат выполнил его требование, поинтересовался: – где начальник отдела?

– Товарищ старший майор уехал на тот берег, сверху ему там лично приказали находиться. А здесь, на месте, заместитель начальника отдела, товарищ майор Градов…

– И-и, так ты что же, балбесина, вот так запросто выболтал секретные сведения? – прошипел Никольский

– Но вы ж свой, товарищ младший лейтенант! – опешил Ероха.

– Я-то свой, но лиц со мной прибывших ты в лицо разве знаешь? То-то же, что не знаешь, однако местонахождение руководства отдела раскрыл за милую душу!

– Ну, товарищ младший лейтенант! – взмолился часовой. – Я же не нарочно, я же контуженый…

– Да ладно тебе, шучу я, Ероха, – оскаблился Никольский. – Вот ещё, стану я разгуливать в компании врага! Единственный вариант, когда я могу идти рядом с врагом, это если враг мною арестован и, следовательно, имеет признаки арестованного состояния. А разве мои спутники имеют признаки арестованного состояния?

– Никак нет! – рявкнул часовой.

– То-то же, боец, значит со мной идут свои, а ты, соответственно, не усыпил бдительности.

– Так точно, – облегчённо согласился Ероха, а затем, уже со строгостью в голосе, добавил: – Товарищи свои, предъявите ваши документы!

Удостоверение всесильного ведомства легко открыло путь Герману, зато Артюхов и Каранихи, лишь вписанные в командировочное предписание Крыжановского в графу «с ним следуют», вынужденно остались за колючей проволокой. Причём, странный смуглокожий иностранец особенно заинтересовал бдительного Ероху. Он долго вертел в руках временное удостоверение личности Каранихи и даже попытался учинить ему некое подобие допроса, но попытка разбилась об абсолютное незнание индусом русского языка.

Внутри столь тщательно охраняемого объекта царило уныние. В обширном помещении сарая оно читалось на лицах всех присутствующих, будь то сотрудники особого отдела или арестованные. Последние легко угадывались по отсутствию поясных ремней и сложенным за спиной рукам. Этих несчастных, что испуганной стайкой толпились в дальнем углу под присмотром вооружённого конвоира, Герман насчитал всего двенадцать человек.

«Вот оно, то арестованное состояние, о котором говорил Динэр», – подумал он невесело.

– Где Градов? – спросил Никольский пробегавшего мимо солдатика, по виду писаря.

– В погребе, с прибывшим пополнением работает, – буркнул тот и поспешил по своим делам.

Крышка погреба оказалась поднятой, будто специально, чтобы арестованные отчётливо слышали доносящиеся снизу звуки и могли составить впечатление о происходящем там. А звуки доносились весьма красноречивые: хлёсткие шлепки ударов, стоны да крики, время от времени перемежающиеся вопросами да ответами.

– Кому ещё говорил эту херню, отвечай, сучье вымя?

– Серёге Максюте, и больше никому, гражданин майор! Честное комсомольское, никому! Просто в бой рвался, врага бить, вот и ляпнул по дурости. Не специально я… Нечаянно…

– Нечаянно?! Так за нечаянно – бьют отчаянно! Вот тебе, калабаха – дурость выбить…

Германа от услышанного чуть не дугой выгнуло, а Никольский, наоборот, порозовел щеками, улыбнулся до ямочек и полез в погреб. Через минуту оттуда донеслись радостные приветствия, а ещё через мгновение наверх вылез как сам младший лейтенант, так и майор госбезопасности Градов, оказавшийся рано полысевшим крепышом с покрасневшими от недосыпа глазами.

Прошли в «кабинет» – занавешенный одеялами противоположный угол сарая. Угол освещался висящей под потолком тусклой вонючей керосинкой. Герман уныло осмотрелся. Старая железная койка, заправленная источающим портяночный дух одеялом, стол с остатками незамысловатой фронтовой снеди (всё те же тушёнка и хлеб), в углу небрежно свалены обмундирование и амуниция. На стене – портреты Сталина и Берия. Сталинский – большой, в хорошей рамке, а наркомовский – поменьше и вообще без рамки.

– Молодец, Динэр, быстро добрался, – вещал меж тем Градов.

– Так точно, я уже знаю про Обушу, и про остальных. Как вы теперь управитесь с делами? Жаль, в связи с новым заданием не смогу помочь…

– Да, и не говори, – согласно закивал майор. – Раньше рук не хватало, а теперь и вовсе… Всё придётся самому делать. Спозаранку весь в мыле!

В доказательство сказанного он потряс в воздухе своими большими крепкими ладонями со сбитыми напрочь костяшками, после чего обратил внимание на Крыжановского. Тот не стал дожидаться вопросов и представился.

– А-а, так вот вы какой, Лыжник? – приязненно улыбнулся Градов, протягивая руку.

И Герман от души пожал её, нещадно давя израненные костяшки. Майор скривился от боли, но враждебного умысла в действиях прибывшего не распознал, даром, что контрразведчик.

– Поинтересуюсь, а что за враги – эти, арестованные? – спросил Крыжановский.

– А-а, это, в общем-то, не враги, а просто политически близорукие идиоты, – пренебрежительно скривился Градов. – Пригнали совсем ещё сопливых, со школы. Ни хера не умеют, сено-солома, оружие – и то в диковинку. Ну, их не сразу, чтоб в бой – решили подучить слегонца. Недельку всего. И что же? Пошёл средь этой зелени нездоровый разговор… Мол, в бой их нарочно не пускают, чтобы малыми силами на том берегу фашиста сдержать, а потом, когда тот выдохнется, пустить вперёд свежий резерв – чисто добить гада.

– Сволочи! – процедил Никольский. – Расстрелять за такое мало!

– Да, и не говори, – согласился Градов. – Хорошо, осведомители вовремя доложили, а то б эти говоруны понесли гнилой слушок на передовую. Вот уродство бы вышло, когда б там бойцы, что крови своей не жалеют и жизни, эту хрень услыхали… До массовой паники дело могло дойти! Ну, ничего, мы за утро всех, кто болтал, и кто той болтовне внимал, выявили и вот теперь я их вразумляю, не покладая рук. Ну, а как закончу, пускай уж политсостав прорабатывает, на пару с комсомольскими активистами.

Крыжановский сообразил, что Градов всё разжёвывает лично для него – Никольскому дополнительные разъяснения – без надобности. И стало Герману стыдно за то рукопожатие, ибо его снова посетила усвоенная в самолёте истина: на войне – как на войне. Логика здесь другая, чуждая человеку мирному, зато жизненно необходимая военному.

Градов так спешил вернуться к работе, что лишь коротко (пока курил папиросу) проинформировал визитёров об обстановке на фронте, после чего быстро их выпроводил. Собственно, большего от него ожидать и не следовало.

Со слов майора выходило, что по всему городу ведутся уличные бои. Танки и другая тяжёлая техника применяется мало, на узких улицах от неё нет проку – всё решает царица полей – пехота. Русские и германцы ежедневно сходятся друг с другом врукопашную; и те, и другие широко задействуют снайперов. Линии фронта как таковой не существует – во многих зданиях разные этажи зачастую занимают противоборствующие стороны. Характерно, что вся эта неразбериха весьма способствует действиям малых разведгрупп, подобных той, на соединение с которой направляется группа Крыжановского.

Из хутора выехали на телеге. Транспорт не ахти какой, зато возница попался знающий – глуховатый и угрюмый дедушка. Не вступая в разговоры, какими-то болотистыми балками и чахлыми лесополосами, старик весьма споро доставил их на волжский берег к Краснослободской переправе.

Там Никольский немедленно отправился договариваться о переброске их группы в Сталинград, а остальные пока сгрудились у пристани, где царила невообразимая суета. Герман ни на что внимания не обращал, курил папиросы одну за другой, в немом ужасе созерцая, как над противоположным берегом реки поднимаются чёрные дымы. В небе дымы соединялись, образуя гигантский чёрный крест. Казалось, крест этот – не результат причудливой игры ветров, а творение Высших сил. Грохот разрывов на время затих, породив воистину зловещую тишину. Крыжановский вздрогнул, когда рядом неожиданно шумно вздохнул Артюхов.

– Всё правильно, если этому кресту добавить ещё одну перекладину, стало бы точь-в-точь как в той политотдельской листовке у Капустина… «Сталинград – ваша могила», – невесело усмехнулся археолог. Искоса взглянув на Крыжановского, он добавил сварливо: – Что уставился? Думаешь, я трушу? Да, мне действительно страшно! Но это не из-за трусости, а оттого, что не понаслышке знаю, какая она стерва, война… Хорошо твоему индусу… Ничего не понимает, смотрит, как корова, а-а чего уж там…

Не договорив, Артюхов раздражённо махнул рукой. Герман же возразил.

– Зря ты, Миша – Каранихи всё понимает, и в переделках бывал не раз. Уверяю, по тем дорожкам, по каким смерть бродит, нам с ним не раз приходилось гулять, а что страху неймёт, так то благодаря религиозным убеждениям – он ведь верит в карму…

Услыхав знакомое слово, темноликий индус широко улыбнулся Артюхову и с поклоном подтвердил:

– Карма!

– К тому же, – продолжил Герман, – мой друг верит в предсказания. Там, в Индии, цыганка ему нагадала, что свою жизнь он отдаст за некий прекрасный цветок.

– Вон оно как?! – всплеснул руками Артюхов. – Подумать только, цветок! Значит, наш молчаливый спутник ничего не боится, кроме цветов?

– Цветов он тоже не боится, – возразил Герман. – Я же тебе говорю, Каранихи верит в карму.

– Карма! – сущей вороной каркнул индус. Прозвучало настолько ёмко, что Артюхов, несмотря на, казалось бы, обретённую браваду, передёрнул плечами.

Неизвестно как долго бы ещё продолжался этот резонансный для душевных струн обоих собеседников разговор, если бы не младший лейтенант Никольский, чья природная расторопность не подвела и на этот раз.

– Товарищи! – закричал он издали. – Нам повезло, судно отчаливает через пять минут. Я тут выбил места…

Плавсредства отходили от пристани тихо, без гудков. Отходили, битком набитые солдатскими душами. Места, о которых говорил Динэр Кузьмич, выдались на пожарном пароходе «Гаситель»[81]. Посудине этой больше бы подошло другое название – «Решето», ибо не осталось на ней ни одного живого места: вся в пробоинах и вмятинах, а в ходовой рубке задорно поблёскивает единственное уцелевшее стекло. Артюхов встал поближе к одному из спасательных кругов и, бросив косой взгляд на Никольского, съязвил:

– Вот уж повезло, так повезло. Как утопленникам!

– Ничего, дойдём! – процедил сквозь зубы младший лейтенант. – Лишь бы пикировщики не налетели.

«Гаситель» тяжело резал тупым форштевнем радужно-маслянистую от разлившейся нефти воду. Справа и слева, сколько хватало глаз, шли тяжелогруженые суда.

– Великая река, брат! – с благоговением в голосе обронил Каранихи. – Не думал, что это так, но она даже больше священного Ганга. И сама – тоже священная. Носители знают, раньше твой и мой народы были одним народом – ариями. Потом мои предки ушли, а твоим в наследство осталась Великая река. Нельзя позволить, чтобы враг, смрадом своих мыслей осквернивший божественную свастику, пил отсюда воду – всё величие наших общих предков будет выпито, вся их священная кровь!

Герман ничего не ответил, с трепетом в сердце он наблюдал, как у самого борта, плескаясь на мелкой волне, проплывает разбухшее человеческое тело. Кому оно принадлежало – русскому или немцу – разобрать не представлялось возможным. Солдаты на палубе сидели притихшие. Один из них тоже приметил мертвеца в воде и что-то сказал товарищу.

– Все там будем, – ответил тот, украдкой крестясь.

Сверху послышался гул авиамоторов, а затем высоко в небе пронеслась пара быстрых самолётов. Матрос в каске, что стоял на баке у зенитной установки, водруженной на турель четвёрки «Максимов», начал было разворачивать стволы, но через мгновение оставил это занятие и успокаивающе крикнул:

– Наши!

Трудно представить более отрадное слово – даже Артюхов расслабился. А заморскому гостю Каранихи, чтобы понять очевидное, знания языка и вовсе не потребовалось.

– Я знаю, брат, это она, та женщина, Роза! – объявил он уверенно.

– Почему так решил? – осведомился Герман.

– Её мотор! Слышишь, словно горный ручеёк журчит… Ошибки нет, я ведь тоже лётчик, или ты забыл, брат?

Всего два самолёта в вышине, но – удивительное дело! Их появление придало уверенности множеству сердец – позы солдат на палубе стали непринуждённее, более того – откуда-то даже послышался смех. Герман почувствовал, как его тоже покидает напряжение, и поймал себя на мимолётной мысли, что на берег сходить совсем не хочется – пусть бы плавание продолжалось как можно дольше.

А Сталинградский берег, между тем, неумолимо приближался. Уже стала видна набережная: вся разрушенная снарядами и бомбами, она казалась совершенно безлюдной. Но это только казалось – стоило судам замедлить ход, как по ним открыли ураганный пулемётный огонь. Впрочем, значительного урона это не нанесло – невидимые с кораблей советские стрелки на берегу быстро подавили вражеские огневые точки. И вот уже кто-то призывно машет с берега. Разглядев махавших, Никольский воскликнул:

– А, видно немцы малыми силами прорвались к берегу, а ребята из заградотряда ликвидировали прорыв.

Герман слова «заградотряд» не знал, однако переспрашивать не стал. Впрочем, Артюхов это сделал за него:

– Что за отряд?

– Заградительный, – важно пояснил Никольский. – Поставленный следить за выполнением сталинского приказа «Ни шага назад»! Ну, чтоб трусов и паникёров не пускать…

– А нас они пропустят? – спросил Артюхов простодушно.

– Само собой, – усмехнулся Никольский. – Задача стоит только на тот берег никого не пускать, а сюда – завсегда пожалуйста!

С приближением к берегу стало ясно, что бои в городе идут, не прекращаясь: слышалась винтовочная и автоматная пальба, изредка ухали разрывы гранат. Солдаты на палубах, следуя приказам своих командиров, начали прыгать за борт. Оказавшись в воде по пояс, а иные и по грудь, они брели к берегу, высоко подняв над головой оружие и вещмешки. Герман сотоварищи поступили так же и вскоре, вымокнув до нитки, уже поднимались по полуразрушенной лестнице, ведущей на городскую набережную. Там всё утопало в едком густом дыму, и из этого дыма навстречу вытекала непрерывная людская река, состоящая в основном из мирных граждан, которые спешили поскорее занять освободившиеся от солдат места на готовых вот-вот отойти от берега судах.

– Та-ак, теперь надобно разыскать хозяйство полковника Батракова, – озабоченно сдвинув на затылок фуражку, объявил Никольский. – Но, ты попробуй – в этой неразберихе! Придётся спрашивать…

Увы, расспросы решительно не давали результата. Ни бойцы НКВД, что остановили их группу для проверки документов, ни раненые, которых для эвакуации во множестве транспортировали на корабли, нужными сведениями не обладали – казалось, в обозримом пространстве вообще не сыскать человека, осведомлённого о дислокации войск. Наконец, всё же, такой человек нашёлся – раненый капитан, с ног до головы покрытый кирпичной пылью. Прыгая на одной ноге, поддерживаемый приобнявшей его санитаркой, он забористо выматерился, и поведал:

– С морячками Батракова[82] мы, значит, соседи. Они держат оборону понад нашим берегом реки Царицы – это на юг, с полкилометра отсюда будет. Ух, лютые звери, скажу я вам! Хлеще их никто врага не лупит. Раньше ихний девиз был такой: «Один краснофлотец – один танк». А когда людей осталось мало, другой девиз стал: «Одна граната – один танк»… Впрочем, харч флотские лопают ещё хлеще, чем воюют. Пару дней назад тыловики им не поспели доставить обед, ну, мало ли почему, фронт всё-таки! Другие быповорчали с досады, да подождали малость, но полосатые тельняшки – не таковские, не-ет! Эти не нашли ничего лучше, как заслать ко мне на позиции свою разведку, и эта долбаная разведка взяла и увела у наших простодыр полевую кухню. Поднялся, конечно, шум-гам, но, пока искали воров, те уже подчистую всё схарчили. Спрашиваю, зачем же вы, вражьи дети, полевую кухню украли? А у них там есть такой старший лейтенант Фитисов – та ещё шельма, к слову сказать, – так он мне вот что отвечает: «Это не мы украли, а они прое…ли!» Вот так вот здесь у нас бывает…

Собственный рассказ развеселил раненого, чьё веселье явно подогревалось принятым недавно спиртом – от офицера исходил вполне узнаваемый душок. Той же причиной, скорее всего, объяснялись и последующие действия бравого вояки, каковой изловчился свободной рукой ущипнуть опекающую его санитарку за ягодицу, после чего строгим командирским голосом приказал:

– Ну-у, трогай, милая!

Когда капитан с опекуншей удалились, профессор Артюхов ухмыльнулся:

– Похоже, первую помощь на передовой оказывают своевременно.

– И в полной мере, – зло добавил Никольский. – Спирт – лекарство от всего.

Оказалось, что злость младшего лейтенанта вызвана вовсе не опьянением раненого в бою человека, а тем обстоятельством, что тот упомянул фамилию Фитисова. Что ни говори, а этого безвестного Фитисова особист страх как недолюбливал! Почему именно, он откровенно объяснил по дороге:

– Меня их соединение курировать поставили. Ну, я, как водится, добросовестно взялся за дело – уж не и знаю, за что он меня невзлюбил, этот Фитисов. Долг каждого командира Красной Армии – оказывать содействие органам, а этот – наоборот… Правильно его капитан шельмой назвал… Шутки надо мной шутить взялся: то в вещмешок целый выводок лягушек засунет, мол, они завелись из-за того, что я портянки не стираю, то небылицы про меня сочиняет всякие, то прозвища гадостные придумывает. А раз ночью взял и покрасил мне каблуки сапог серебрянкой. Совсем распоясался!

– А это зачем ещё? – поправляя очки, удивился Артюхов.

– Присказка у меня такая есть… Только пятки засверкают… Вернее, была, – горько вздохнул Никольский.

Герман не выдержал и улыбнулся, а Никольский ещё больше насупился:

– Я на него пожаловался начальнику своего отдела, а тот мне: так, мол, и так, сами налаживайте отношения с курируемым контингентом. А ты попробуй, с Фитилём наладь! Фитиль – так его моряки промеж собой зовут…

Стрельба в городе постепенно нарастала. Никольский, прервал свой рассказ, прислушался, и сказал:

– Вроде в районе вокзала бой идёт. Как же они уже близко, суки… Дальше осторожно пойдём…

Сказал, но не сделал! А зря: стоило особисту завернуть за угол, как на него тут же налетела и чуть не сбила с ног громадная, покрасневшая и запыхавшаяся от бега тётка, влекущая за руки двоих детей – мальчика и девочку.

– Вы, мабуть, з пристанi? – тяжело дыша, воскликнула тётка. – Скажiть, будь ласка, а що, пароплави ще не втекли геть? [83]

– Втеклы, солнышко, втеклы! – удручённо сказал Артюхов. – Где ж вы ходите…

– От лишенько! – расстроилась женщина. – Що ж менi тепер з цiею малечею робити?! А все через тебе, харцизяка![84]

Она отвесила подзатыльник мальчишке. Тот в ответ вырвал руку и, отскочив в сторону, выдал на чистом русском:

– Не трогайте меня, тётя Малашка, я не харцызякал, я нашим помогал! И вообще: не хочу бежать как трус, другие пионеры сражаются с врагом, и я хочу! Мне уже целых двенадцать лет!

– Оце така менi вдяка[85], – захныкала женщина и, недолго думая, обширным задом села прямо на пыльную землю.

– О чём же вы раньше думали, гражданка? – строго спросил Никольский, подавая женщине руку и помогая встать. – У самой двое детей, а она по воюющему городу разгуливает, где ведутся уличные бои.

– Та хиба ж це моi дiти? – толстуха подняла на особиста заплаканное лицо. – Зиночку я в руiнах знайшла… Одна-однiсенька, вона так жалiбно нявчила, наче кошенятко. Як можна було кинути? А цей божевiльний хлопчисько Ивасик – синок господарки той хатини, де я мала жити. Його мати бомбою вбило[86]…

– А отец на фронте воюет, под Москвой! – сказал мальчик. – Только никакой я не Ивасик, а Иван Фёдорович. И за мать должен фашистам отомстить.

– Куда вы теперь? – тяжело спросил Герман.

– Вернёмся туда, откуда вылезли – в щель[87], – твёрдо заявил малолетний Иван Фёдорович.

– Повбивають нас! – обречённо сказала толстуха.

– Не повбивают, – возразил мальчик. – Моряки не допустят. Вот увидите, тётя Малашка, они ни на шаг не отступят с позиций, а значит, и нас защитят.

В изумлении Артюхов закачал головой как китайский болванчик, а Герман поинтересовался:

– Это которые же моряки – не из бригады ли полковника Батракова?

Мальчик немедленно напрягся и, прищурившись, спросил:

– А вам на что, дяденька? Вы, часом, не шпион?

– Дяденька – никакой не шпион, а самый взаправдашний профессор, – со смехом сказал Никольский. – Или ты мне тоже не веришь?

Мальчик окинул младшего лейтенанта взглядом, и выдавил:

– Вам – верю, а дяденька-профессор, честное слово, на шпиона похож…

У Крыжановского заныло сердце – ощущение появилось такое, будто всё это однажды уже было с ним – явственно представилось, как сейчас толстая украинка начнёт уговаривать взять на попечение мальчишку…

– Хватит! – вскричал он в сердцах. – Гражданка, немедленно ступайте с детьми на пристань и ждите парома. А ты, Иван, не вздумай артачиться, а то мигом под арест пойдёшь… Двенадцать лет уже, значит, взрослый, и должен понимать, что такое законы военного времени...

Мальчик подобрался весь, поджал губы – видно, хотел возразить, но так и не решился, позволил женщине увести себя. Крыжановский кивнул побуждающе спутникам, и группа, не оглядываясь, продолжила путь.

До позиций, занимаемых бригадой Батракова, добрались быстро. Там группу уже ждали – сердитый подполковник, оказавшийся начальником разведки соединения, встретил их и провёл прямо в штабной блиндаж. Внутри помещение разительно напоминало памятный сарай особого отдела, пусть не размерами, но видом – точно: такая же темень, озаряемая лишь ничтожным светом «летучей мыши», и такой же, занавешенный одеялами, угол. Кислый портяночный дух, само собой, здесь тоже наличествовал. Вот только деятельность присутствующих имела иной, отличный от «многотрудных» забот майора госбезопасности Градова, характер. За одеялами в углу кто-то спал, о чём свидетельствовал доносящийся оттуда мощный храп. Над самодельным дощатым столом сычами нависли трое офицеров. Молча и угрюмо они рассматривали большую потёртую карту, не обращая внимания на вошедших. Один из офицеров, усталый, с землистым лицом и провалившимися глазами, в сердцах швырнул на карту циркуль, и произнёс:

– Не зря немцы концентрируют такие силы в районе Дар-горы, ох, не зря! Нутром чую – на нас попрут. На узких улицах им танки быстро пожгут, а на нашем участке есть где развернуться – открытое пространство, долина реки Царицы… Вот что, брат, давай-ка, связывайся с дальнобойной артиллерией, пускай прямо сейчас готовят заградительный огонь…

Напротив стоял другой стол меньших размеров, и там, за пишущей машинкой, расположился неопределённого возраста красноармеец, чья внешность заставляла вспомнить бравого солдата Швейка каким тот виделся по прочтении знаменитого романа Гашека – туповатым, и одновременно до невозможности ушлым. «Швейк» весьма бодро стучал по клавишам, а подле него в позе ораторствующего Демосфена красовался офицер со знаками различия старшего батальонного комиссара.

– Пиши так, – ораторствовал комиссар. – Ещё и потому целью военной агрессии мирового капитала, приведшего к власти в Германии чудовище-Гитлера, стал СССР, что это – единственная страна в мире, которую не затронул общий кризис капиталистической системы. Кризис, лицемерно замаскированный под наименованием «Великая депрессия». Подлые и циничные капиталисты, видя, как накопленные ими в результате эксплуатации трудящихся ценности превращаются в дым, обезумели настолько, что ввергли народы в новую Мировую войну. Они наивно полагали, будто таким кровавым способом удастся избежать неотвратимого краха…

Остановившись на миг, оратор патетически взмахнул сжатой в кулак рукой, и воскликнул:

– Так нет же, господа капиталисты! Вам не добиться своего, ибо дела ваши нам видны, и война может лишь на короткое время отсрочить ту кару, которая несомненно настигнет вас от руки разгневанного пролетариата…

Тут комиссару пришлось потерять мысль, ибо начальник разведки отвлёк его самым бесцеремонным образом.

– Фитиля не видал? – спросил он озабоченно.

– Да где-то здесь ошивался, – недовольно бросил политработник, а затем добавил: – Ты б его делом занял, что ли, а то это – страшный человек, когда он от скуки мается...

– Так я как раз ему дело и привёл, – кивнул на новоприбывших разведчик.

Означенный Фитиль обнаружился неподалёку от штабной землянки – в окопе. Вокруг собрались хохочущие бойцы. Присев на корточки, Фитисов держал в правой руке самодельную кисть, а в левой – открытую банку сапожного крема и вдохновенно занимался творчеством. Мольбертом «художнику» служила живая тварь – большой белый козёл. Судя по всему, работа близилась к завершению – волей «мастера» животное уже лишилось бороды, которую обрили под корень, зато взамен обзавелось усиками из ваксы, этой же субстанцией была густо намазана некогда белёсая челка. На боку козла чернела надпись: «DER HITLE.». Дорисовав финальное «R», Фитисов скептически осмотрел своё произведение и заявил с тем сочным выговором, какой свойственен единственно уроженцам солнечного города Одессы:

– А шо, мне нравится! Щас запустим красавца до немцев, и посмотрим, поднимется ли у этой погани рука стрелять в своего родненького фюрера?

Зрители встретили заявление дружным хохотом.

– Отставить хи-хи, ха-ха! – подойдя, рявкнул начальник разведки. – Распоясались, архаровцы, мне уже по вашей вине стыдно людям в глаза смотреть! Но всё, хватит, пора браться за дело – вот, знакомьтесь, товарищи, командир разведгруппы Александр Александрович Фитисов. Он уже получил надлежащие инструкции.

Фитисов медленно поднялся на ноги, и обернулся. Это оказался невысокий, подвижный, белобрысый парень с весьма смышлёными глазами. Обведя взглядом пришедших, он сразу обратился к Герману:

– Вы, как я понимаю, товарищ Лыжник?

Получив утвердительный ответ, одессит крепко пожал Крыжановскому руку, после чего всем своим существом обратился к Никольскому.

– О-о, Динь-динь, рыбонька, где ж ты так пропадал, шо я тебя нигде не видел?! – заорал он, широко разводя в стороны руки, будто намереваясь заключить младшего лейтенанта в объятия.

– Я Динэр, а не Динь-динь! – белугой взвыл Никольский.

– Ну, прости, запамятовал, – вполне искренне сконфузился Фитисов. – Но меня тоже можно понять – ты стока времени ошивался в тылу, шо любой мог позабыть, кто ты такой.

Моряки встретили эти слова новым взрывом хохота, а Фитисов повернулся к начальнику разведки и, немедленно сменив глумливое выражение лица на вполне почтительное, доложил:

– Товарищ подполковник! Задача полностью ясна, разрешите выполнять?

– Давай, но чтобы никакой самодеятельности! – погрозил пальцем начальник разведки. – Всё только согласно полученного от меня инструктажа.

– Есть, – страшно округлив глаза, выкрикнул Фитиль. Ловко развернувшись через левое плечо, старший лейтенант строевым шагом отошёл от начальника, а затем, заложив в рот два пальца, свистнул совершенно по-разбойничьи. Тотчас к нему с разных сторон поспешили бойцы – всего пятеро.Обратившись к Герману, Фитиль предложил:

– Давайте скроемся в мою землянку как Ахиллес в шатёр…

Так и сделали, в результате чего в крошечной землянке разведчиков яблоку стало негде упасть.

Фитисов воззрился на вошедшего последним Никольского, и удивлённо воскликнул:

– Шо такое? И ты здесь?!

– Представь себе! – процедил Динэр Кузьмич. – Это и моё задание тоже, придётся тебе поучиться взаимодействию!

– Хорошо, – пожал плечами командир разведчиков. – Так даже смешнее. Но давайте же ж, наконец, познакомимся по-настоящему, по-людски. Вначале наука…

Крыжановский принял приглашение, и коротко представил разведчикам Артюхова с Каранихи. О себе сказал лишь одно, что обращаться к нему следует «товарищ профессор».

Совсем иначе действовал Фитисов – патетически заломив руки, словно конферансье на сцене перед концертом, он с величайшей проникновенностью в голосе объявил:

– Шо я могу сказать за этих выдающихся хлопцев? Вместе мы составляем замечательный сикстет, но каждый в отдельности – это же ж виртуоз своего дела! Взять, к примеру, первую скрипку – моего заместителя старшину 1 статьи Володю Суслина. Нет, ну, само собой, мы-таки зовём его Сусликом, но это тока из-за фамилии, на деле же он совсем не Суслик, а напротив – орёл-суслятник! Если короче, в бою умеет то же, что и я сам, то есть может командовать не только разведгруппой, но также отделением, взводом, а при необходимости – и ротой. Опытный, испытанный боец, мы вместе воюем уже четвёртый месяц. Это большой срок для фронта.

Вопреки рекомендации, выглядел Суслин сущим мальчишкой двадцати-двадцати двух лет от роду, а его хорошо заметные верхние зубы заставляли усомниться в заявлении командира, будто бойца прозвали Сусликом только за фамилию.

– Идём дальше, – продолжал Фитисов. – Вот, пожалуйста, наш контрабасист, а в миру – пулемётчик и, по совместительству, сапёр-подрывник старший краснофлотец Ваня Нестеров. Жаль, вы не слышали его соло на контрабасе, вам бы точно понравилось, а фашистские гадины от той музыки мрут как тараканы – но не от пуль, шо вы, как можно – они мрут от экстаза. Ваню мы меж собой зовём Махно – как вы понимаете, тоже из-за имени-фамилии.

У Нестерова, человека лет тридцати с небольшим, были большие руки и маленькая голова, никакого внешнего сходства с известным анархистом в нём не наблюдалось.

– А вот это эфирное создание – наш пианист Сирожа Семачка, – Фитисов и дальше оставался верным своей странноватой манере изъясняться. – Эфирное – потому шо он, с понтом, властелин эфира.

Габаритами «эфирное создание» занимало в землянке столько места, сколько могли бы занять два, а то и три обычных человека.

– Тащ старший лейтенант, я Семечка, а не Семачка, – обиженно прогудел гигант-радист.

– Я и говорю – Семачка! – твёрдо сказал Фитисов. – Как видите, никаких прозвищ у Сирожи нету, они ему и не нужны с такой громкой фамилией. Следующий по списку – наш тромбонист, он же снайпер, краснофлотец Чугунеков из Хакассии. Настоящее его имя – Тюлькю, но мне лично он разрешает называть себя Тюлька[88]. Попросите, може, и вам разрешит. Раньше Тюлька зарабатывал на жизнь тем, шо промышлял белок, которых, в целях сохранности меха, стрелял точно в глаз. Теперь то же самое проделывает с фашистами. Скажу так, кабы все убитые им фашисты превратились в белок, наш Тюлька ходил бы у себя в совхозе в передовиках производства.

Невысокий азиатский паренёк при этих словах скромно опустил глаза.

– Последним по счёту, но не последним по значению в нашем маленьком музыкальном коллективе идёт красноармеец Абрам Слюсар, – сотворив голосом крещендо[89], продолжил Фитиль. – Мы его зовём Иван-Абрам. Он не моряк, но у нас быстро прижился. О таких обычно говорят – человек-легенда, но я скажу больше: перед вами человек-анекдот. Кто не слышал за двух евреев, шо захотели стать русскими и им посоветовали переплыть ради этого Волгу? Так вот, наш Абраша сделал то же самое. О-о, история вышла драматическая, тока послушайте… Вы знаете, кем был до войны стоящий здесь перед вами Иван-Абрам? Не знаете? Так я вам скажу: до войны Иван-Абрам был солист в Сталинградском музыкальном театре. Как артист первой категории, он не подлежал мобилизации, и спокойно пел себе арии до августа этого года. Когда же полезли немцы, и стали бомбить город, наш певец сильно испугался и, подобно Василию Ивановичу Чапаеву, бросился спасаться вплавь. Шо вы думаете, он-таки переплыл Волгу, и живой-здоровый вышел на левый берег, а вот дальше у него в голове случился форменный катаклизм…

– Русским стал, – хохотнул Семечка.

– Не перебивай, когда я разговариваю на самом интересном месте, – прикрыв от сдерживаемого гнева глаза, одёрнул подчинённого Фитисов. Гигант сник и командир продолжил:

– Абрам вспомнил за такую вещь как Родина, где он имеет жить, вспомнил за такую вещь как комсомол, где он имеет членство и, наконец, вспомнил за великое имя Сталина. И Абраму стало немножко стыдно за свою мимолётную трусость. Тогда он поцеловал свою старенькую маму, потом поцеловал своего старенького папу, и пошёл, записался добровольцем, попросившись защищать родной город. Тока германская авиация потопила ту баржу, на которой он переправлялся в Сталинград. Потопила прямо посреди Волги. Почти все, кто был на барже, потонули, а Иван-Абрам – нет. Когда же он вынырнул на поверхность, у него появился выбор, куда плыть – на тот или на этот берег. И он сделал свой выбор – поплыл сюда. А за день до этого у меня в группе как раз двоих убило, и начальство сказало: коль нужно пополнение, сходи на Волгу, може, кого себе подберёшь из выплывших после бомбёжки. Ну, я прогуливаюсь себе по берегу, дышу воздухом – глядь, уцепившись за бочку, плывёт какой-то Гвидон. Вот так мы встретились с Иваном-Абрамом.

– Поразительно! – воскликнул внимательно слушавший Артюхов. – Какая невероятная судьба – дважды переплыть Волгу! Понятно, почему у человека такое необычное прозвище…

– Как же вам может быть понятно, уважаемый, если я о том ещё ни словом не обмолвился? – искренне удивился Фитисов.

– Да, но…? – Артюхов явно не желал отказываться от сделанного умозаключения.

– Абраша, сделай одолжение, объясни товарищу профессору, откудова взялось твоё прозвище, – попросил Фитисов.

Человек с драматичной судьбой ухмыльнулся, и сказал:

– В театре мне часто приходилось исполнять арию Ивана Сусанина из одноимённой оперы. Иваном-Абрамом ещё тогда прозвали.

Что касается оставшегося члена разведгруппы, а именно самого Фитисова, то следует особо отметить его способность невероятно быстро превращаться из заносчивого шутника во вполне серьёзного и грамотного офицера. В полной мере это качество проявилось в тот момент, когда они вдвоём с Крыжановским остались в землянке для уточнения деталей предстоящей операции. Говорили, казалось, совсем недолго, однако, когда вышли из землянки, уже начало смеркаться.

– Обождём, когда нам окончательно сделают ночь, а потом тихонечко двинемся за линию фронта, – обратив лицо к небу, объявил моряк. – Пока предлагаю отужинать. Меню у нас сегодня королевское: помимо положенных по рациону каши типа «шрапнель» и сухарей ржаных отечественного производства, имеется тушёнка американская «второй фронт», также немецкое песочное печенье и шнапс. Из трофейного ещё есть свиная колбаса, тока она не совсем свежая.

Герман сглотнул слюну – в последний раз он ел утром в самолёте. Хотел сказать, мол, плевать на свежесть – пускай колбасу тоже несут, но не успел – в окопах истерично закричали: «Полундра, воздух!» и тотчас невдалеке рвануло так, что заложило уши, и на голову посыпались комья земли. Фитисов молниеносно схватил его за руку и, больно дёрнув, заставил броситься ничком.

Дальше всё вокруг мгновенно теряет прежнюю суть: разрывы следуют один за другим, а в коротких промежутках между ними душу рвёт невыносимый вой и свист, превращающий реальность в сущий ад.

– Не пугайтесь, это на «Фоккерах» специальные сирены воют – давят на психику! – орёт прямо в ухо Фитисов. И Герман отвечает ему тем же манером:

– Прошу, найдите моих коллег – профессора и индуса… С ними ничего не должно случиться… А меня оставьте... О себе сам позабочусь…

Фитиль не спорит: понимающе кивнув, он ужом скользит в боковую траншею. Герман остаётся один. С трудом поднимается на четвереньки и, стряхнув с себя насыпавшуюся сверху землю, садится, привалившись спиной к стенке окопа. Трясущимися пальцами достаёт папиросу, закуривает. Происходящее проникает в сознание, будто сквозь вату. Бойцы бестелесными тенями проносятся мимо, и занимают предназначенные им боевые позиции в окопе, кто-то страшно кричит, истекая кровью, а другой неподвижно сидит неподалёку, почти в такой же позе, что и Герман и, не мигая, смотрит на него безразличными мёртвыми глазами. Герман и сам глядит вокруг отстранённо: кажется, будто время остановилось… Но нет, просто это контузия, причём, самая лёгкая из всех возможных. От неё лекарство известно – хорошенько потрясти головой, да, собрав волю в кулак, выматериться как следует. Это он и делает, после чего встаёт во весь рост и видит поблизости штабного «солдата Швейка», и «Демосфенакомиссара» тоже видит. Только эта парочка теперь уж прежним делом не занимается: старший батальонный комиссар осторожно выглядывает с биноклем из окопа, а «Швейк» присел рядышком и держит в каждой руке по автомату «ППШ», за поясом же у него заткнуто две гранаты – одним словом, верный оруженосец.

– Проклятье, ну, где же эта артиллерия?! – прямо рычит от негодования политработник. – Хвалёный бог войны, так его разэтак?! Почему молчит?! Нас же сейчас сомнут как пачку папирос!

Герман тоже решает выглянуть из окопа и видит немецкие танки – много танков, не менее двух десятков. Медлительные, приземистые машины, знакомые ещё с того памятного военного парада тридцать девятого года в Берлине, когда мирная Германия отмечала юбилей своего фюрера. Герман стоял тогда на пару с Шеффером у окна Рейхсканцелярии, смотрел на проходящие внизу колонны боевой техники и строил догадки: против кого создана вся эта чудовищная мощь?! Теперь какие сомнения – она движется прямо на него, на Германа! Краем глаза он замечает, как справа скатывается на дно окопа матросик. Убит? Ранен? Нет, в блещущих из-под каски глазах нет ни смерти, ни страдания, лишь один страх. Безмерный, неодолимый страх!

– Эт-то что ещё такое?! – увидав струсившего бойца, громогласно вопрошает комиссар. – Бациллу танкобоязни и паникёрства подхватил? А ну, вернись на позицию, краснофлотец, а не то я тебя живо вылечу! Погляди-ка на своих товарищей – никто не боится, все готовят гранаты…

Страх в глазах матроса сменяется стыдом, и он поспешно занимает своё место. Воодушевив подчинённого, удалой политработник вновь принимается за прежнее дело, а именно – посылать молитвы пополам с проклятьями богу войны. И, видно, не зря, ибо с неба на идущие немецкие танки начинают, наконец, сыпаться снаряды. Вначале возникает один огромный столб огня и дыма, который почему-то невероятно долго, не опадая, держится в воздухе, затем рядом встаёт второй чёрный взрыв, и вот они уже вырастают из-под земли, словно грибы после дождя. И горят, горят зловещие гитлеровские танки!..

Комиссар срывается с места и подбегает к проявившему недавно малодушие бойцу. Грубовато потрепав по плечу, он что-то начинает ему втолковывать – что именно – Герман не слышит из-за грохота взрывов. Звуки эти теперь не пугают, наоборот, они звучат бравурной музыкой, которая почему-то заставляет вспомнить о Бетховене. К сожалению, небесный Бетховен звучит недолго – когда канонада прекращается, становится ясно, что лишь около половины вражеских танков уничтожено, вторая же половина продолжает ползти вперёд. Кроме того, теперь видны немецкие пехотинцы, что, опасливо пригибаясь, цепочкой крадутся позади железных машин. У политработника появляется новая забота.

– Как там поживает Борисоглебский со своим отделением? – кричит офицер встревожено. – Что он себе думает, должен бы уже выдвинуться вперёд, но почему тогда не бьёт по танкам? А ну-ка, Кулебяко, метнись, разузнай, как дела у бронебойщиков[90].

– А чего суетиться, товарищ комиссар, и так всё ясно, – спокойно пожимает плечами «верный оруженосец». – Из пэтээра лобовую броню танка не возьмёшь, вот Борисоглебский и ждёт, когда ему бок на близкой дистанции подставят… Нам бы, это самое, подсобить ребятам – отсечь немецкую пехоту, пускай она заляжет, ато когда бронебойщики Борисоглебского себя обнаружат, их того-самого, моментально перестреляют автоматчики.

– Дело говоришь, братец, – воодушевившись, комиссар в очередной раз срывается с места. Впрочем, командиры подразделений и без его понуканий своё дело знают – подают нужные команды, и моряки в окопах открывают по пехоте противника беглый пулемётный и винтовочный огонь. Хороша русская винтовка на дальней дистанции – бьёт редко, но метко и, считай, безответно – для немецкого автомата пока что далековато, и немцы залегают. Их головной танк останавливается и начинает наводить пушку. Выстрел её точен – снаряд попадает в русский окоп метров на тридцать правее того места, где находится Герман. Страшно подумать, сколько моряцких жизней унёс этот выстрел! Вдруг, словно по волшебству, танк-убийца окутывается клубами чёрного дыма, а из башенного люка, один за другим, лезут члены экипажа.

– Молодец, Борисоглебский! – кричит комиссар, и Герман понимает, что бронированное чудовище сражено не волшебством, а точным выстрелом из противотанкового ружья.

Не сговариваясь, моряки в окопах переносят весь огонь на убегающих прочь немецких танкистов – те падают, изрешечённые градом пуль. Вдруг ещё один танк останавливается и дымит.

– Вот так вот, мать вашу! – орёт комиссар. – Вот так вот!

Когда загорается третья вражеская машина, мысль о том, что здесь не обошлось без волшебства, возвращается. Оставшиеся танки почти одновременно врубают заднюю передачу и пятятся назад. Время от времени они останавливаются и стреляют, но уже не столь успешно, как тот первый танк. Что касается немецких пехотинцев, то они просто бегут с поля боя и растворяются в опустившихся на землю сумерках. Моряки ликуют, боец, что в начале сражения по малодушию чуть не нарушил приказ Верховного главнокомандующего №227, радуется больше всех. Стянув с головы каску, он вынимает из-за пазухи мятую чёрную бескозырку и надевает её, лихо заломив на затылок. Никаких сомнений: прозвучи сейчас сигнал к контратаке, сей воин первым кинется на врага, ибо не существует лучшего средства для подъёма морального духа, нежели только что одержанная победа!

Столь немудрёную истину прекрасно понимает старший батальонный комиссар: схватив за рукав красноармейца Кулебяко, он требует:

– Идем-ка в штаб! Пока суд да дело, мы с тобой выпустим «листок-молнию», напишем о победе, отметим отличившихся в бою – пускай все видят, как надо бить врага!

– Так не успеем же, товарищ комиссар, фрицы сейчас перегруппируются и опять полезут[91] – это же как дважды два, – отзывается на редкость умный, но столь же ленивый оруженосец.

– Успеем-успеем, а полезут, так мы им ещё раз, как выражается наш Чевээс, устроим кузькину мать, а после вторую «молнию» выпустим, – стоит на своём политтруженник.

Делать нечего – Кулебяко неохотно покидает насиженное место и даже проходит несколько шагов вслед за комиссаром. Но вдруг останавливается, как вкопанный – со стороны штаба доносится беспорядочная стрельба. Тотчас оттуда появляется взмыленный младший политрук.

– Немцы! – кричит он. – С тыла обошли, гады!

– Врёшь! – комиссар хватает подчинённого за плечо. – Откуда им взяться?

Не пытаясь высвободиться, тот кричит:

– Меня специально послали передать… Враг прорвался к городской набережной, и оттуда по тихой устроил атаку на нас. Всё, амба, теперь центральная переправа накрылась дырявым тазом.

– Значит, мы отрезаны от соседей! – суровеет лицом старший политработник. Взяв из рук Кулебяко тяжёлый ППШ, он взмахивает им над головой, и кричит:

– Полундра! Краснофлотцы, на отражение врага, за мной!

Первым на этот призыв откликается малодушный воин – тот, что не так давно поменял каску на бескозырку. По цепочке моряков передаётся команда, и люди, примкнув штыки, устремляются за комиссаром. Германа с собой никто не зовёт, но он тоже подчиняется общему импульсу и бежит с остальными – кто знает, возможно, в столь импульсивном поступке оказалась повинна проклятая контузия, а может, профессора погнало вперёд чувство вины – просто захотелось сдохнуть от мысли, что это именно он послал несчастную толстую украинку с детьми к переправе, в самое пекло, на верную смерть.

Проверить и взвести «парабеллум» – дело пары секунд. Тридцать быстрых шагов – и вот он, окопный бой, – рукопашная схватка. В ход идёт всё, что может убивать: ножи, приклады, сапёрные лопатки. Изредка звучат автоматные очереди и одиночные выстрелы. Чёрные матросские бушлаты и полевая, цвета мучнистой плесени, форма вермахта слились в единую пляску смерти. Герман видит нескольких гитлеровцев, что, стоя на бруствере, поливают сверху моряков автоматным огнём. По ним он и начинает стрелять. Трое падают, остаётся ещё двое. Заметив Германа, они направляют на него стволы, но обоих сносит очередью из «ППШ» оказавшийся рядом оратор-комиссар. Короткий обмен взглядами, и они с Германом выбирают себе новые цели. Расстреляв все патроны в «парабеллуме», Крыжановский берётся за «ТТ». Это оружие ему незнакомо, но к счастью удаётся интуитивно разобраться в особенностях его немудрёной конструкции, и вот уже рука содрогается от весьма ощутимой отдачи «Токарева», а очередной гитлеровец валится на землю.

Глаз цепляется за цвета «хаки» гимнастёрку «Швейка»-Кулебяко. Среди моряков – он один в пехотной форме. Боец намертво схватился с дюжим немцем, причём, явно проигрывает схватку – держа обеими руками кинжал, фашист давит, что есть мочи, и клинок уже почти касается груди советского штабиста. Силы тому явно не достаёт: предвидя скорый конец, он тоненько подвывает…

Герман стреляет в гитлеровца, но пуля, пустив короткую искру, рикошетит от округлого бока вражеской каски. После выстрела «Токарев» встаёт на затворную задержку, показывая, что магазин пуст. Для Кулебяко это – приговор, отсроченный лишь на короткое мгновение, необходимое немцу, чтобы потрясти головой и разобраться, что случилось. А дальше… Дальше оказывается, что этого мгновения вполне хватило и Герману: в его руке тускло блестит старая добрая приятельница – опасная бритва. Профессор прыгает вперёд, быстрый взмах и лезвие аккуратно перерезает сонную артерию немецкого солдата. Фонтан радикально алой арийской крови заливает спасённому от верной смерти Кулебяко всё лицо и грудь. Чтобы самому не испачкаться, Герман отпихивает умирающего немца ногой и, хищно пригнувшись, озирается по сторонам. Сражение в окопе близится к концу, моряки добивают врага, пленных никто не берёт.

Крыжановский ловит на себе удивлённый взгляд старшего батальонного комиссара – тот стоит, прислонившись к стенке окопа, а неизвестно откуда взявшаяся санитарка деловито перебинтовывает ему голову.

– Вы корреспондент? – хрипло спрашивает комиссар. – Из какой газеты?

– Нет, я учёный! – слышит Герман собственный голос.

– Тогда какую же науку вы здесь представляете? – бровь комиссара удивлённо ползёт вверх, и от этого движения из-под марлевой повязки выползает и скатывается по щеке капля крови.

Ответить Герман не успел – его поспешно подхватил под руку выскочивший, откуда ни возьмись, начальник разведки.

– Товарищ профессор, зачем же вы ввязались в драку! Если бы с вами что случилось, с меня бы три шкуры спустили! Пойдёмте скорее, уже стемнело, немцы после бегства не сразу смогут сомкнуть линию фронта – значит, сейчас самый что ни на есть благоприятный момент для перехода на ту сторону.

Когда они удалились, раненый комиссар, видно получив исчерпывающий ответ на свой вопрос, подмигнул оруженосцу Кулебяко, и веско изрёк:

– Теперь понятно!

К радости Крыжановского, никто из его товарищей не погиб, и не был ранен в этом бою: Фитисов хорошо за ними присмотрел, но начальник разведки всё равно попытался отчитать славного моряка – дескать, тот оставил «товарища профессора» одного. Впрочем, Герман поспешил вмешаться и объяснил, что таково было его собственное приказание как руководителя группы. Начальнику разведки не оставалось ничего другого, как лишь махнуть с досады рукой, и снова повторить свой посыл относительно самого благоприятного момента.

Впрочем, уход группы задержал нагрянувший батальонный комиссар, который долго тряс Герману руку и рассыпался в благодарностях за «спасение простого русского солдата».

Когда комиссар отбыл восвояси, на профессора набросился Никольский.

– Как же вы могли, Герман Иванович?! – вскричал он нервно, а потом затараторил так, что не остановишь. – Степенный человек, руководитель, вся операция на вас… Да если бы вас убили, мне самому – хоть стреляйся… А всё ради кого?! Ради врага! Да будет известно, что этот Кулебяко – махровый троцкист и английский шпион, его в сороковом разоблачили. Везучий, сукин сын, оказался – если бы в тридцать седьмом, то к стенке поставили, а так – всего двадцать пят лет дали. Только этот везунчик и лагерей, как следует, не попробовал – в конце сорок первого среди зеков призыв был, так он добровольно в штрафбат пошёл. Там ему в очередной раз повезло – почти сразу ранило, искупил вину кровью, как говорится. Направили мерзавца сюда, в сорок вторую бригаду, и опять ему везение – комиссар к себе взял, мол, раз Кулебяко – политически неблагонадёжный, то нуждается в индивидуальном политвоспитании. А мерзавец нашёл к комиссарову сердцу подход – и художник он, и киномеханик, и на машинке печатной может. Вот комиссар и растаял… А теперь ему ещё и благодаря вам везение вышло…

…Примерно через четверть часа Крыжановский уже полз по-пластунски, таща на спине тяжёленный рюкзак, и борясь с позывами к чиху от моментально набившейся в нос дорожной пыли. Впереди мелькали стоптанные подошвы сапог бойца Чугунекова, а позади тихо чертыхался Артюхов. Фитиль урезонивал археолога со всей доступной его натуре ласковостью:

– Я вас умоляю, дорогой товарищ, зачем так высоко отклячен ваш зад, и зачем в звуках вашего голоса столько экспрессии? Ритенуто! Пианиссимо! Берите пример с нашего индийского следопыта… Я уже не говорю за такого героя, как Динэр Никольский… Но ша, тихо!

Они замерли, и некоторое время лежали, слушая темноту, потом продолжили земной путь – теперь, само собой, молча. К радости Артюхова, слишком долго пахать брюхом землю не пришлось – из ночи вынырнула разрушенная стена, и разведчики один за другим проникли в пролом, ведущий внутрь здания. Сразу же, без дополнительных команд Суслин, Нестеров и Семечка осмотрели руины: в них не оказалось ни души. Тотчас Чугунеков со Слюсаром бросились на второй этаж. Фитиль тихо сказал:

– Дальше самый цимес – у немцев должны быть выставлены наблюдатели, а може, и того лучше – снайперы, так это самое любимое блюдо нашего Ивана-Абрама, он их всей своей подвздошной интуицией чует, и как только обнаруживает, так сразу же даёт целеуказание Тюльке. А дальше уже – дело техники... Белочка, красавица, воротник мне нравится…

– Как же он в такой темноте видит, этот ваш Иван-Абрам? – недоверчиво пробурчал Артюхов. – Ясновидящий, что ли? Вольф этот самый…?

– А-а, так я ж недоговорил, какое именно место в моём маленьком оркестре занимает красноармеец Иван-Абрам, – воодушевился Фитиль. – А Иван-Абрам, между прочим, играет у нас весьма заметную роль. Скрипка-пикколо! Это же совсем другая высота обечаек, это же особенная амплитуда смычка, это же совершенно хрупкий колорит и, наконец, это же самые тонкие струны…

– Что ты несёшь, что несёшь, – закатив глаза, молвил Никольский. – Как всегда, в своём репертуаре…

– Эх, Динэр, в том и кроется причина наших с тобой разногласий, что ты совсем не понимаешь музыки, – сокрушённо хлопнул длинными ресницами Фитиль. – Придётся-таки дать менее утончённое, но зато более понятное для некоторых пояснение: дело в том, что Иван-Абрам – самый большой трус на всей этой маленькой войне. Но трус – особенный, страх постоянно при нём, и он постоянно ведёт со страхом жестокую внутреннюю борьбу. И шо характерно, побеждает свой страх. Понятно? Нет? Так я ещё лучше скажу – страх делает его слух острее, чем у любого другого бойца, и зрение тоже, но самое главное – он стал очень чувствителен, очень… И, благодаря этой замечательной чувствительности, я, стоящий поперед вами молодой и красивый сам собою Сан Саныч Фитисов, ещё покудова жив, здоров и весел. Шоб было совсем понятно, напомню известный присутствующим случай. Тот самый, шо свёл всех нас вместе. Я говорю за ту мою незабываемую встречу с эсесовцами из «Аненербе» и примкнувшими к ним тибетскими дьяволами. Значится, дело было так. Оккупированная противником территория, ночь намного темнее, чем щас – ни тебе луны, ни тебе хоть одной завалящей звезды. И шо вы думаете? Во тьме какое-то шевеление – идут какие-то личности, и шо характерно, идут прямо на нас. Думаю, хто такие: немцы, а може наши – такая же, как моя, разведгруппа на задании? Короче, пока я себе думал разные мысли, Иван-Абрам взял и опередил меня на какой-то миг и начал палить как заведённый. И как он их только почуял, этих поганцев? А иначе – хана, они бы нас всех как курчат положили, и так четверо моих хлопцев теперь не увидят нашей будущей победы. Всё проклятые монахи… Так шо, на войне вначале надо стрелять, а потом думать, тогда дольше проживёшь. Такое моё правило.

– А если бы это оказались не немцы, а свои, русские? – спросил Артюхов.

– Кто знает, може, под трибунал бы отдали, и я теперь воевал в штрафбате, а так – к медали представили, – пожал плечами Фитисов. – Но шо характерно, в обоих случаях меня б не убило, а значится, правило моё верное.

Посмотрев на Крыжановского, он спросил:

– А чи правда, шо вы с этой тибетской нечистью тоже встречались?

– Правда.

– И до сих пор живой? Видно, вы-таки очень большой учёный в своей науке, уважаемый товарищ профессор!

– Да-а, Фитисов, таких, как ты, болтунов – поискать! – процедил Никольский. – Кругом фрицы, а он байки травит.

– О, кстати! – Фитиль нетерпеливо повернул голову в сторону того лестничного марша, по которому недавно ушли наверх Слюсар с Чугунековым. Последний немедленно возник из темноты и, спустившись на пару ступеней, показал командиру два растопыренных пальца.

Фитиль жизнерадостно объявил особисту:

– Если не ошибаюсь, ты, кажется, упоминал за каких-то фрицев? Шоб ты знал, их теперь на две штуки меньше.

– Как же это, а выстрелы? – вмешался Артюхов. – Мы ничего не слышали…

– А за прибор бесшумной стрельбы «Брамит»[92] слышать доводилось? – насмешливо поинтересовался командир разведчиков. – Мы его меж собой зовём сурдинкой[93]. Так Тюлька без этой штуки даже по нужде не ходит – шоб враги невзначай не услышали, как он попой стреляет. Ну всё, ша, отставить болтовню, нам пора двигаться… Зовут моря далёкие, пути широкие…

Чуткий и сторожкий Иван-Абрам первым преодолел дистанцию до соседнего здания, за ним гуськом последовали остальные. Собственно, здания, как такового там не было – осталась лишь груда кирпичей. Груда источала сильный трупный запах, природа которого не вызывала сомнений. К счастью, задерживаться у дома-могилы не пришлось – Слюсар махнул рукой, и разведчики переместились к следующей развалине.

– Вон там, через дорогу, дом, где вывеска «Книги», видите? – прошептал на ухо Герману Фитиль. – Похоже, немецкая огневая точка. А дальше, через полсотни метров, улица перегорожена баррикадой. Здесь не пройти – остаётся либо искать обходной путь, и нет никакой гарантии, шо мы его-таки найдём, либо открыть ближайший люк, залезть в канализацию и идти под землёй. Но тут тоже нет уверенности… Можем вылезти прямо посерёдке змеиного гнезда. Как думаете, шо предпринять? Скажите на удачу.

Крыжановский извинился и пояснил, что привык полагаться не на удачу, а на собственный здравый смысл. А когда это не подходит к случаю, то он обычно обращается к известному фаталисту – индусу Каранихи.

Ответ известного фаталиста был таков: «Под землёй цветы не растут – значит, нам туда».

Люк нашёлся быстро, да и открыли его легко – Нестеров поддел край чугунной крышки сапёрной лопаткой, а дальше Семечка ухватился пальцами. Из колодца тошнотворно пахнуло нечистотами и гнилью, но делать нечего, назвался разведчиком – полезай, куда приказано. Первым, само собой, вниз нырнул Иван-Абрам. За ним, ругаясь на чём свет стоит, сунулся Никольский, но Фитисов придержал его за плечо и укоризненно продекламировал:

– Но ты не будь таким жестоким…

Окончание командирской фразы, подхваченное весёлым эхом, донеслось уже из-под земли:

– ... Мой нежный друг, если можешь, прости.

Ко всеобщей радости, в канализационном коллекторе было сухо, вот только глаза нещадно слезились от зловония. Один из разведчиков, Нестеров, включил фонарик, и на него тут же зашикал Артюхов:

– Потушите, а вдруг там немцы…

– А чего им там делать, немцам? – удивился Нестеров. – Ентого смрадного духа человек долго выдерживать не сможет – задохнётся. Потому, туточки всё заминировали, и ушли, куды подальше. Оно ничего, мы сейчас…

Сапёр протиснулся вперёд, передал товарищам свой тяжёлый «Дегтярь», и медленно пошёл вперёд, светя под ноги.

Первая мина обнаружилась метров через двадцать.

– Глянь-ка, лягушечка с натяжным взрывателем, – обрадовался сапёр. – На кой тебя тут оставили, красотка, любой же заметит? Видно, фриц неопытный был, или спешил поскорее убраться… А может, как раз наоборот, схитрить решил немчик?

Луч фонарика метнулся дальше и через пару шагов высветил стоячую воду, где плавал разный мусор.

– Понятно, – вздохнул сапёр. – Хитрый немчик! Решил, мол, русские мину увидят, обрадуются и дальше без страху полезут… Абраша, мил человек, посвети мне!

Он, не торопясь, снял «красотку-лягушку», также не торопясь засунул её себе в рюкзак, затем прошёл вперёд и, нагнувшись, погрузил руки в тёмную вонючую воду.

Оставаясь в неудобной согбенной позе, Нестеров шаг за шагом осторожно ощупывал пространство впереди себя, а Иван-Абрам светил фонарём из-за его плеча. Наконец, сапёр испустил облегчённый вздох и замер. Несколько минут он оставался неподвижным, затем с плеском выпрямился и предъявил свои находки: правая рука сжимала взрыватель, левая – саму мину. Буквально через пару-тройку шагов попалась ещё одна лягушка, но и она вскоре последовала за своей товаркой – как рыба в садок, угодила в объёмистый рюкзак Нестерова.

Герман обратил внимание, что в воде плавает множество одинаковых бумажек. Задержав на одной из них луч фонаря, он стал читать: «Бойцы! Железное кольцо немецких войск и их союзников сжимается всё крепче и крепче. У вас не хватает боеприпасов и продовольствия. Ваше бездарное командование завело вас в ловушку! Не идите на верную смерть, сохраните ваши жизни для ваших семей и для вашей Родины. У вас есть выход: перейти к немцам!

– А-а, гитлеровская листовка, – сказал с ненавистью Никольский. – Хитро составлена: там, в нижней части, целый пропуск есть, мол, бери, воин Красной Армии, в руку этот листок, поднимай высоко над головой и иди, сдавайся. И что обидно, подобная отрава действует на людей! С месяц назад, ещё на подступах к городу, целый взвод решил сдаться. Представляете? Помню, бегут, суки, навстречу вражеским танкам, над головой листовки держат, а ребята из заградотряда по ним из пулемётов… Всех бы положили, так фрицы своими танками начали эту мразь прикрывать – бортами загораживать… Вот где идеологическая диверсия!

Больше в затопленной части коллектора мин не оказалось. Зато попалась другая страшная находка – изнасилованная и убитая молодая женщина. Видно, тело совсем недавно сбросили сверху, через открытую ливнёвку, и теперь оно медленно колыхалось в стоячей воде. Зрелище так тягостно повлияло на всех, что многоопытные разведчики чуть не прозевали опасность. Благо, Иван-Абрам спохватился и подал сигнал тушить фонари, прежде чем противник увидал идущий из-под земли свет. Сверху доносилась лающая немецкая печь:

– Artillerie ist bereit! Panzer ist bereit! Infanterie ist bereit![94]

Фитиль едва слышно прошептал на ухо Крыжановскому:

– Эта человеческая погань готовится к наступлению, думаю, удар придётся по нашей сорок второй бригаде… Послушайте, предлагаю одно маленькое дело: много времени оно не займёт – с полчасика, не больше. Дождёмся, когда основная фашистская банда схлынет… То есть, двинется на наших, а потом вы тут посидите, а я со своими хлопцами выйду на поверхность, да наведаюсь в логово этих бандитов, то есть – в их командный пункт… Чую, он здесь, поблизости…

Темнота не позволяла видеть жестов командира разведчиков, но Герман и без того не сомневался, что, говоря о бандитах, Фитиль имел в виду тех, кто надругался и убил лежащую тут, рядом, женщину.

Сверху донёсся рёв танковых двигателей.

– Не, я, конечно, понимаю – у нас задание, и можно вообще ни в какой командный пункт не ходить, а просто по рации навести на него нашу артиллерию, но и вы поймите – душа вся прямо кипит и клокочет, как штормовое море! – Уже в полный голос сказал Фитисов.

– Хитрый ты парень, Фитиль! – весело и зло сказал Герман. – Значит, пока ты там будешь душу облегчать, я тут должен дерьмо нюхать?

– Об этом не подумал, – в темноте послышался звук, какой бывает, когда человек чешет затылок.

– Angreifen[95]! – прозвучала на поверхности команда, и рёв моторов начал удаляться.

– Пойдём все вместе! – твёрдо произнёс Герман.

В ответ Фитисов нащупал его руку и крепко пожал её.

К звуку танковых двигателей добавились гулкие нечастые выстрелы.

– Миномёт! – свирепо сказал Фитисов. – Абраша, будь ласков, выскочи и осмотрись там… Хотя – отставить, сам пойду. Семачка, сообрази-ка руки «лодочкой», шоб я мог выскакивать.

Ко всем своим прочим качествам, Фитисов оказался отменным гимнастом – не прошло и десяти секунд, как он, подтянувшись на руках, выбрался из ливнёвки, и исчез из виду. Оставшиеся, затаив дыхание, прислушивались к звукам войны. Впрочем, недолго – тёмный силуэт заслонил отверстие над головой, и голосом Фитиля распорядился:

– Вира помалу, хватит каки нюхать!

Подъём на поверхность сложностей не вызвал, если не считать небольшой заминки с Артюховым, который не смог подтянуться. Впрочем, археологу быстро помогли: снизу его подтолкнул могучий Семечка, а сверху подтянул Нестеров.

Наверху Герман начал озираться вокруг. Их группа оказалась на задворках небольшого сарайчика, который, как ни странно, уцелел, и теперь представлял вполне сносное укрытие. Луна вышла из-за туч и позволила хорошо разглядеть местность. Кроме того, неугомонный Фитиль всё очень подробно комментировал:

– Вон он, командный пункт, в той халабуде, шо стоит вся опутанная колючей проволокой. Можно прикинуть, с чем мы имеем дело. Согласно их «Боевому уставу», штаб полка должны охранять два пулемётных расчёта и отделение автоматчиков. Вон тот танк, шо стоит с подбитой гусеницей, – ехать совсем не может, тока стрелять – не в счёт. За разрушенным домом, который, похоже, был школой – миномётная позиция…

– Ты лучше про главную достопримечательность упомяни, – не без язвительности перебил Никольский. – Вон там, у стеночки, аккуратный такой штабелёк сложен…

– А шо тут упоминать, и так ясно… Расстрелянные красноармейцы, – нехотя пробурчал Фитисов. – Видно, фрицы зачистку местности провели, и всех, кого удалось взять живьём, к «стенке» поставили. Потом сложили со свойственной себе аккуратностью. Спросите, почему в канализацию не спустили, как ту женщину? Так я отвечу: это убийство совершено с санкции их бандитских командиров, как бы законно, потому трупы лежат открыто. А вот женщина – то уже инициатива солдатни, поэтому тело спрятано. Фашисты – они и есть фашисты…

– Не понимаю я такой логики! – трагически прошептал Артюхов. – Ведь немцы же не дикари, не варвары! Почему же тогда?… Хотя, впрочем, варвары, ведь в их жилах течёт кровь германского племени вандалов, чьё имя стало синонимом варварства.

Герман смотрел на вещи иначе, поелику хорошо знал немецкий народ, да и в самом нём текла изрядная часть германской крови. Что бы там не говорили Гитлер и прочие идеологи национал-социализма, но не в крови дело. Просто, если человека прочно убедить, что убивать представителей других народов – это не преступление, не злое деяние, а что-то вроде охоты на кроликов, то любой добропорядочный в прошлом человек станет таким вот кошмарным и циничным убийцей. Что-что, а убеждать национал-социалисты умеют великолепно, их пропагандистская машина – лучшая в мире.

– А скажи, друг ситный, зачем же ты нас завёл в это место? – ещё более гадким, чем прежде, голосом спросил Никольский. – Чтобы мы штабелёк собой пополнили?

– Я, между прочим, не имею привычки заводить людей в болото как Абрашин персонаж Сусанин, – отчеканил Фитиль. – А свои действия согласовал с руководителем операции. Так шо не надо обидных слов: мы щас с хлопцами наведаемся к немцам и пощиплем штаб, а вы тем временем отдохнёте с дорожки, скушаете сухарик, запьёте чайком из термоса. Ну, а если поднимется шухер, тогда – нырь назад в канализацию…

– Ты что же, вредить взялся? – жёстко возразил Никольский. – Думаешь, если хитростью подбил профессора на свою авантюру, то теперь можешь прикрываться его решением как щитом?! План наших действий утверждён высшим руководством в Москве! Под трибунал захотел за самоуправство?

– Опять ты на меня кричишь вопросом, – поморщился Фитиль. – Може, это незаметно, но мы щас в разведке, а не в Москве. А в разведке всегда так – планируешь одно, а на деле происходит совсем другое. Но я не расстраиваюсь, нет, на моём лице ты не увидишь слёз – кабы жизнь на войне была устроена иначе, на шо тогда, спрошу я прямо, вообще сдалась разведка? Сиди себе в штабе, грейся у печки, да планируй всё наперёд. А шо ещё делать, раз события идут точно по плану, без сюрпризов? Кстати, шоб ты знал, большинство известных мне сюрпризов – неприятные, но здесь – другой номер: мы имеем дело с весьма редкостным случаем, когда всё сложилось в нашу пользу. Так почему, спрошу я, не воспользоваться, если немец подставил нам уязвимое место – тыл, а проще говоря, задницу? И почему, обратно спрошу я вас, не ударить по этой заднице от всей души? А шоб никто не думал, будто я ставлю на грань срыва нашу операцию, к немцам пойду сам и возьму с собой только Суслика да Ивана-Абрама. Ну и, само собой, нас прикроет Тюлька. Если мы не вернёмся, Нестор Иваныч и Семачка поведут группу дальше.

– Убьют дурака! – плюнул с досады Никольский. – Ни за понюх!

– Жизнь – это зыбко! Мы на войне! – огрызнулся Фитисов, и стал жестами направлять своих людей. Радисту приказал через десять минут начать передавать в штаб координаты немецких объектов для нанесения удара.

Когда четверо разведчиков ушли, Герман поочерёдно оглядел оставшихся. Нужно отдать должное, он сильно жалел, что поддался эмоциям и пошёл на поводу у Фитисова. Невелико войско – случись драка с людьми из «Аненербе», оно вряд ли выстоит: Никольский, два моряка, да Артюхов, от которого в бою нет никакого проку… Взгляд остановился на Каранихи. Всю дорогу малый держится хорошо, с лишними вопросами не лезет, но по осунувшемуся лицу видно, что стоицизм и фатализм даются ему нелегко. Как он там говорит: на войне Носители бессильны?

– В страшные времена живём, товарищи, – с тихой горечью произнёс Артюхов. – Не понимаю, почему нашему народу в двадцатом веке выпали такие беды?! Вначале – Империалистическая, за ней – Гражданская, потом разруха, голод… Только-только отстроили всё, жизнь начала налаживаться, так на тебе – пришёл Гитлер!

– Вот и маманя моя часто этим вопросом задаётся, – вздохнул Нестеров. – Токмо она и ответ знает!

– Интересно – какой? – подбодрил бойца археолог.

Нестеров покосился на Никольского, что вместе с Семечкой занялся подготовкой к радиосеансу, и тихо произнёс:

– Все страдания нашего народа – это кара за богоотступничество, а пуще всего – за царёво убийство. Вот увидите, ещё многие мильёны за то злодеяние костьми лягут…

Махно перекрестился, что не укрылось от глаз Никольского.

– Вот ты как?! – зашипел особист. – Тоже, значит, болен этой религиозной заразой?! Разве не знаешь, что у фашистов на ременных бляхах выбито: «С нами Бог»?!

– А кто ещё болен?! – почти спокойно поинтересовался Герман. – На кого намекаете? Похоже, вы, Динэр Кузьмич, напрочь забыли сталинское решение номер шестнадцать девяносто семь дробь тринадцать от одиннадцатого ноября тридцать девятого года[96]?

– Да нет, указанный документ я помню хорошо, но забыл, что у нас с вами – разные взгляды, – вскинул подбородок Никольский.

– Чтобы иметь такую роскошь, как взгляды на какую-либо проблему, нужно хотя бы что-то знать по этой проблеме, – теперь уже всерьёз рассердился Герман. – Смею уверить: тот бог, который у фашистов, не имеет никакого отношения к христианству. Фашистская религия называется ирминизм, а боги в ней либо носят рога, либо видом своим напоминают жабу. Говорю уверенно, так как до войны мне приходилось знавать одного сумасшедшего старика по имени Вилигут, который выдумал этот ирминизм, базируясь на скандинавских легендах.

– Я, по долгу службы, немного знаком с фашистской ересью, – не унимался Никольский. – Но справедливо полагаю, что все религии одинаковы. Их суть – обман народа…

– Говорите потише! – нахохлился Артюхов и вздрогнул, когда рядом с ним весёлым ручейком потекла морзянка.

– Фрицы не услышат, – успокоил археолога Нестеров. – До них далеко…

Минуты ожидания текли тягучей патокой. С юга доносились звуки боя, время от времени неподалёку стреляли немецкие миномёты. В то же время Фитисов и его люди никак себя не проявляли: лишь раз до слуха Германа долетел звук, какой бывает, когда окупорят бутылку вина.

«Наверное, это и есть та штука, которую глумливый одессит прозвал сурдинкой», – подумал Крыжановский.

Наконец зыбкие ночные тени всколыхнулись, а затем соткались в четыре крадущиеся фигуры. Через мгновение стало ясно – возвращаются свои.

– Вот она, родная! – сильно запыхавшийся Фитисов потряс в воздухе аккуратно сложенной полевой картой. – Карта всех немецких позиций, всех минных полей. Да с нею отсюдова до самого Дона дойти не страшнее, чем прогуляться вечером по Дерибасовской!

– Так ты из-за карты туда полез? – в радостном удивлении воскликнул Никольский.

– А ты шо думал – я совсем дурной такой концерт задарма давать? Просто языком не хотел трепать раньше времени, шоб не сглазить. Ты ж, Динэр, глазливый… Кстати, не раздумал ещё меня под трибунал подводить? Имей в виду, этот трибунал – на твоей совести! Ну, всё, хватит оваций! Дёру, хлопцы, дёру! Если не ошибаюсь, щас из зала полетят букеты! Стопятидесятидвухмиллиметровые, лично от начальника артиллерии, восхищённого нашим исполнением!

Словно в воду глядел: стоило разведчикам немного отбежать в сторону, как немецкий штаб разнесло снарядом. А дальше снаряды посыпались туда, где находилась миномётная батарея. Фитисов на мгновение остановился и, плюнув себе на указательный палец, скрутил затем крепкий литой кукиш, который направил в сторону вражеских позиций. Очень может быть, что кто-то из гитлеровцев, при вспышке смертельного для себя разрыва, даже узрел невысокую человеческую фигуру, кажущую кукиш, однако, командир разведчиков на это не рассчитывал – он и не думал играть на публику, а полный экспрессии жест был вызван вполне понятным желанием отвести мятущуюся, как штормовое море, душу!

Среди снарядов, летящих на головы врага, несколько оказались начинены листовками. Сгорев на излёте, деревянные агитболванки породили удивительное явление – ночной бумажный дождь. Тысячи маленьких самолётиков с изображёнными на них могильными крестами, планируя и кувыркаясь, опускались туда, где уже не оставалось в живых тех, кто мог бы по достоинству оценить глубину мысли и щедрость обещаний товарища Хрущёва.

Что касается разведчиков, то, ведомые Фитилём и добытой им чудесной картой, они бежали между разрушенных домов, перебирались через завалы, сквозь путаницу сброшенных на землю телеграфных проводов, таились, прижимаясь к стенам. Однажды выскочили прямо на двоих опешивших немцев, что копались в моторном отсеке бронетранспортёра. На бегу пристрелили обоих, и продолжили путь. В другой раз стреляли уже не они, а в них, но мимо.

Герману казалось, будто Фитисов – и не Фитисов вовсе, а Вергилий XX века, что послан провести их группу через ад. И с каждым шагом как-то лучше понималось происходящее вокруг, и как-то отчетливее ощущался пульс войны. Представлялось даже, что им действительно удастся пройти через город, достичь реки Дон и спуститься вниз по её течению, до самой древней крепости Саркел…

«Поживём – увидим, – увещевал себя профессор. – Я иду дальше, и где-то, в конце пути, предстоит встреча с бывшими коллегами по «Анненербе». Может, даже удастся повидать кого-то из давних знакомых…».

– Кстати, в России у меня имеется один хороший знакомый. Может, слыхали – Герман Крыжановский? Высокий такой, сильный с серыми глазами. Хочется обнять его, поговорить по душам. Не слыхали? Нет? А жаль, Герман должен быть где-то здесь, в Сталинграде, он совсем недавно приехал... Может, провидение поможет нам повстречаться…, – выдав столь неосмысленную тираду, Илья Толстой закатил глаза, и невесело вздохнул. Выудить информацию из комиссаров объединённого политотдела Сталинградского и Юго-Восточного фронтов – та ещё задачка. Проще разговорить трактор. Тот трактор, что в десятке метров от их дома зарылся мордой в грязь и, судя по слою ржавчины на кузове, стоит там с прошлой весны.

Зато водку пить русские комиссары горазды – дальше некуда. Одну за одной, одну за одной… А все разговоры у них либо о литературе, либо о сходстве-отличии русской и американской души! Приходится и ему, Толстому, коль назвался журналистом, претендующим на писательские лавры, что называется, держать марку. Тем более, сам в одном лице объединяет как один, так и второй народы, и уж, тем более, что алкоголь практически выветрил из речи иностранный акцент.

– Вот вы и попались, мистер Толстой! – радостно вскричал представившийся при знакомстве Вадимом политрук. Стряхнув хлебную крошку, прилипшую к красной звезде на рукаве кителя, он ещё раз повторил. – Вот и попались!

Американец обмер: о приёмах советской контрразведки слышать доводилось не раз! Вначале с радушными улыбками затащат за стол, напоят под завязку, а потом ловят каждое неосторожное слово! Но в чём же он ошибся? Вроде, следил за собой…

Вадим рассмеялся и объявил:

– Американцы – народ сугубо прагматичный, это всем известно, а вы ищете человека лишь для того, чтобы обнять и поговорить по душам. И где? На передовой! Какой же вы после этого американец? Коренной русак – вот вы кто, и не стоит отрицать! Сидящие за столом дружно рассмеялись.

– Что касается вашего знакомого, то слышать о таком не доводилось. Он кто таков будет? – осведомился Вадим.

– Честно говоря, не знаю, – покривил душой американский «журналист». – Мы не виделись несколько лет, одно могу сказать: мой приятель Герман – не рядовой солдат.

– Не-е, могу сказать определённо: здесь, на хуторе, такого нет, уж я каждую собаку знаю. На том берегу Волги – может быть, а здесь нет, – твёрдо объявил Вадим. А его сосед по столу, Семён Борисович – человек годами немолодой, лысый, но с задорной ребячливостью во взоре, добавил:

– Вроде, до войны слышал такую фамилию… Был один учёный-перебежчик, удравший в Германию, но тот давно сгинул.

– Что за слово такое – «перебежчик»?! – Вадим возмущённо грохнул по столу кулаком. – Так и говори: предатель! Но разве среди знакомых нашего уважаемого гостя могут быть предатели, удравшие в Германию? Да ещё такие, что каким-то непостижимым образом оказались здесь, и разгуливают вокруг штаба фронта, под самым носом у компетентных органов?

– Прости, душа-человек, глупость сморозил! – с умильной слезливостью доложил Семён Борисович, и тут же уронил голову на грудь.

– Вы, русские, слишком эмоциональны! – Толстой перевёл дух, и решил увести разговор от опасной темы. – Вы – народ крайностей… И вы правы, во мне тоже есть подобное качество. Там, на Родине, мне на это не раз пеняли… друзья. Мол, вечно размышляю над вещами, о которых человеку обыкновенно задумываться никакого проку нету… Ведь всё, что нужно обыкновенно человеку – это «право на жизнь, свободу и стремление к счастью».

– Очень правильно, мистер Толстой, – кивнул Вадим, – Всё перечисленное в полной мере содержится в нашей Советской Конституции.

– Предлагаю выпить за Конституцию! – заявил третий собутыльник, Евгений, уже малость заплетающимся языком.

Предложение прошло, и над столом с глухим стуком столкнулись четыре алюминиевые кружки.

Над головами громыхнуло. Вдалеке, будто отзываясь на тост, заревела орудийная канонада. Когда стеклянные бутылки на столе прекратили звенеть, Толстой опять заговорил:

– Люди равны в силу рождения, но не равны по способностям! У вас очень правильная власть, но нужно…

– Ш-ш-ш! – шумно выдохнул Вадим и доверительно поведал. – Слово «но» в данном контексте неуместно.

Проморгавшись после водки, Толстой возмутился.

– Но почему? Сила людей – в единстве! Интересы общества должно защищать и представлять само общество! Демократия!

Из-за кружки показались весёлые глаза Семёна Борисовича.

– Демократия – лишь фарфоровая маска, за которой прячется звериная морда капитализма, – заявил он пафосно.

– Капитализм, – со сдержанной яростью процедил Евгений. – И прошлая война и нынешняя – всё ради интересов капитала!

Толстой замахал руками.

– Нет-нет-нет, я не о том! У вас власть народа? И у нас власть народа! Это самая правильная власть на свете! Никто никому не мешает, все друг друга уважают. Вот, например, евреи…

Семён Борисович рыгнул, и извинился.

– Не надо про евреев, – попросил он смиренно.

Но Толстой разошелся.

– В двадцать втором году Англия выделила евреям всего мира кусок земли в Палестине[97]. Мы первые их поддержали. Обеими руками. У каждого народа должна быть своя земля! Родина!

Лысая голова Семёна Борисовича гулко ударилась о столешницу.

– Э нет, Родина, не там, куда ты приехал и решил поселиться, а там где ты родился. Другой Родины не бывает, – жёстко сказал Вадим.

– Чудаки вы, люди, – ругнулся Толстой. – Какая разница – приехал, родился… Родина там, где тебе хорошо! Моя страна и ваша по своей задумке и сути неотличимы. Каждый человек имеет право на счастье!

Семён Борисович отлепил щеку от стола, а Евгений послушно поднял кружку. Последовал стук алюминия и бульканье жидкости. Озвучивать тост нужды не возникло – «За счастье!» Души людей, собравшихся за столом, постепенно достигали той степени сыгранности, когда самые сокровенные мысли можно объяснить и понять секунд за пятнадцать. Наутро, правда, о сих достижениях не вспомнят. Лишь гадать будут – отчего это на душе так полегчало?

– А вот, например, ваш лидер Джозеф Сталин… – заикнулся Толстой, но голос его повис в мгновенно накатившейся мертвой тишине.

Троица русских вперилась друг в друга мутными глазами – каждого мучило подозрение: «Кто из них завтра первым письменно изложит содержание ночной беседы с иностранцем?»

Почувствовав неладное, американец интуитивно нащупал единственный верный выход из дурацкого положения.

– Эээ… За товарища Сталина? – спросил он неуверенно, но радостно вскинутые кружки сгладили паузу. В общем, вечер продолжался.

О, вожделенная пьянка! Ещё когда «Моника Сайлз» только оторвала шасси от взлётного поля в Балдогре, Толстой уже осознавал, что в России его первым делом вынудят напиться. Так и вышло. Только тогда, в воздухе, он думал о предстоящем мероприятии без энтузиазма. Зато сейчас… О-го-го!

И он стал пить совершенно по-русски, в результате чего последующие события не удалось толком восстановить в памяти. Словно сидел в вагонетке на «русских горках»: вот вагонетка взмывает вверх, Толстой замирает на вершине, восторженно оглядываясь, все предметы различает отчетливо; а вот падает вниз, всё вокруг сливается в пёструю ленту. В какой-то момент приходит осознание, что рядом нет больше троицы комиссаров – вместо них какие-то новые лица. Чокаются с ним алюминиевыми кружками, и приветливо скалятся.

А дальше в величайшем изумлении, американец обнаружил у себя на коленях улыбающуюся дамочку в красноармейской форме с медицинской эмблемой в петлицах – змеёй и чашей. Она что-то весело щебетала, небрежно держа в руке почти до краев наполненную кружку. Не алюминиевую, а зелёную, эмалированную – видно, таков русский обычай: женщин угощать из более изящной посуды. Еще больше Илья Андреевич удивился, когда обнаружил, как сам что-то отвечает на, в высшей степени, волнующее воркование дамочки. А та откинула голову, звонко засмеявшись на неслышное самому Толстому его же собственное замечание.

«Должно быть, способность флиртовать с женщинами – условный рефлекс, который не отказывает при любом состоянии сознания», – отрешённо подумал американец.

В следующий миг дамочка вошла в клинч, и Толстой полетел вниз со своих горок, вновь теряя связь с реальностью – ту серебряную нить, что связывает астральное тело буддиста с прагматичным туловищем стопроцентного американца...

Позади остался сотрясаемый взрывами город. Адская ночь канула за горизонт, куда прежде исчез и наполненный смертью день. Молодое утро застало группу Крыжановского далеко в степи. Все еле влачили ноги, но, несмотря на это, Фитисов упорно шёл вперёд. Герману уже начало казаться, что неугомонный одессит до самого Дона не остановится, но тот вдруг встал на краю большого оврага, и объявил:

– Вот там, внизу, можно немножко перевести дух и немножко покушать.

На дне оврага протекал крошечный мутный ручеёк. Пока остальные занимались завтраком, Герман снял ботинки и опустил гудящие ноги в прохладную воду. Рядом присел верный Каранихи. Как в старые времена, они немного поговорили о вечном, затем перешли к более прозаическим вещам, а именно – к предстоящему делу.

– Я всё думаю о природе этих «когтей», – произнёс индус. – В моём мире нет места для вещей с таким именем, брат. В древние времена, когда закончилась война Рамы с ракшасами[102], на земле скопилось слишком много оружия. Его собрали, чтобы скрыть от людей. О-о, мне известно многое о древнем оружии, но «когти»… О них слышать не доводилось. Жаль, что рядом нет госпожи Шурпанакхи…

Подобные сожаления Герман уже неоднократно слышал от своего спутника, поэтому прервал его без зазрения совести:

– Это вполне может оказаться просто сказкой, брат. Вдруг никаких «когтей» нет и, никогда не было, а те люди, которые отправили нас в этот путь, руководствовались совсем не желанием добыть предмет, а некими неизвестными нам, зато важными для себя резонами...

Краем глаза Крыжановский заметил, что Динэр Никольский с подозрением посматривает в их сторону. Конечно, было бы полной нелепицей предположить, будто язык тибетцев знаком особисту – это ведь не товарищ Дорджиев, зато интонации улавливать этот парень мастак. Ещё начнёт приставать за разъяснениями.

– Впрочем, не бери в голову, брат, – Герман ободряюще улыбнулся индусу. – А лучше бери пример с нашего учёного друга.

Он кивнул на Артюхова, который свернулся калачиком прямо на земле, да так и уснул, подложив под голову стопку журналов «Техника молодёжи».

Сверху буквально скатился Фитисов.

– Не, ну я б не стал прерывать таких закадычных собеседников, – заявил он без тени почтительности в голосе, – но вы, Герман Иванович, должны кое-что увидеть. Скажу сразу – зрелище не для слабонервных, так что товарища Артюхова просьба не будить.

Через минуту спящий профессор остался на дне оврага в одиночестве – остальные, позабыв об усталости, полезли вверх по склону.

– Ша, тихо! – зашептал Фитиль. – Я вас умоляю, голову не поднимать, а если невтерпёж, то поднимайте на здоровье, но тока осторожненько.

Они залегли в зарослях полыни. Герман раздвинул стебли и обомлел: метрах в сорока от него по широкому пыльному тракту следовала весьма примечательная гужевая повозка – пара мохнатых двугорбых верблюдов, запряжённых в… даже слова правильного не подобрать куда, ибо в подобные экипажи скотину запрягать не принято. Экипажем являлся самолёт «Як-1» со знакомой надписью по фюзеляжу: «Товарищ Вольф – фронту».

– Это она! – восхищённо прошептал Каранихи. – Роза!

Роза Литвякова восседала между двух верблюжьих горбов. Вид при этом имела совершенно царственный, словно владычица Египта, решившая отправиться с визитом из Александрии в провинциальный Мемфис. Второй верблюд также нёс седока, коим являлся один из Розиных ухажёров – тот лётчик, что пел про цветок и прерии. Впереди важно вышагивал калмык, одетый в длинный халат и меховую шапку.

– Этой картине не достаёт музыкального сопровождения, – с обычной весёлостью произнёс Фитисов. – По моему глубокому убеждению, хорошо подойдёт Бетховен… Седьмая симфония… Алегретто! Или ещё лучше – «марш Черномора».

– Ты бы объяснил профессору Крыжановскому причину своей столь примечательной тяги к музыке, – язвительно вставил Никольский.

– А шо такое, я никогда и не скрывал ту причину, – возмутился Фитиль. – Да, когда я был маленький, мама отдала меня в музыкальную школу. И в какую школу?! В школу Столярского[103]!

Последнее слово одессит произнёс столь значительно, что любой, кому незнакома фамилия Столярский, попросту обязан был сгореть со стыда.

– Не, я действительно её не закончил, и впоследствии не пошёл в консерваторию, – продолжил он веско. – А шо, как каждый одесский хлопчик, я мечтал стать совсем не музыкантом, а очень даже моряком. И таки стал им – после восьмого класса поступил в мореходный техникум на Канатной[104].

Само собой, ударение Фитиль вновь сделал на последнем слове – снова, видимо, полагая, что упомянутое им учебное заведение не только должно быть всем известно, но и почитаемо. Затем одессит презрительно поглядел на Никольского, и закончил:

– Если музыканту можно мечтать о море, так почему, спрошу я вас, бедному моряку нельзя немножко помечтать о музыке?

Герман вполуха слушал ставший уже привычным трёп молодых офицеров – для своих перебранок эта парочка, как всегда, выбрала не самый подходящий момент.

Между тем, с приближением необыкновенной колесницы стало ясно, что Фитиль ошибся, утверждая, будто здесь недостаёт музыкального сопровождения, ибо оно присутствовало в полной мере – погонщик-калмык что-то заунывно напевал.

– Разрешите выяснить, что это за пьеса разворачивается пред нашим изумлённым взором, – сказал Фитисов и, не дожидаясь разрешения, рванулся вперёд.

Не долго думая, Крыжановский остановил сей порыв, ухватив ретивого одессита за штаны.

– Выскочив как чёрт из табакерки, вы напугаете даму, – пояснил он свои действия. – Вон как она настороженно оглядывается, ещё пальнёт ненароком, пистолетик-то при ней. Я сам пойду, мы с этой красавицей знакомы, да и со вторым пилотом тоже видеться доводилось.

Встав в полный рост, Герман тотчас был замечен лётчиками и погонщиком. Само собой, Роза немедленно осыпала Крыжановского вопросами, но тот, слегка поиграв интонациями, сумел показать, кто тут на самом деле профессор, а кто студентка. В результате отвечать на вопросы пришлось Литвяковой. Из объяснений отважной лётчицы выяснилось, что второй пилот – это её ведомый, лейтенант Гиви Газделиани, а свой комедийный вид боевой истребитель «Товарищ Вольф» приобрёл в результате весьма драматичных событий. С полчаса назад, в воздушном бою против трёх «Мессеров», Газделиани сбили, но он сумел приземлиться на пашню и выбраться из горящей машины. Роза, само собой, не пожелала бросать лейтенанта в беде и посадила свой истребитель неподалёку с целью подобрать беднягу-ведомого. При этом девушка явно пребывала в плену чувств, поскольку вовремя не сообразила, что одно дело – посадить самолёт на рыхлую почву, и совсем другое – взлететь с неё. А если учесть, что присутствие Гиви теперь обеспечивало самолёту немалый дополнительный вес, отчего шасси ушли в землю по самое «не хочу», то выходило совсем как в поговорке: «Коготок увяз – всей птичке пропасть». Со слезами на глазах Роза приняла решение сжечь боевую машину, и вместе с ведомым пробираться к своим, но тут, на счастье, появился товарищ Бадмаев с верблюдами.

– Вон там, впереди, в километре, хороший участок дороги, ровный и без поворотов. Думаю, я смогу взлететь, – со светлым оптимизмом в голосе поведала Герману девушка. – Счастье, что немцев поблизости не оказалось.

Увидав остальных разведчиков, появившихся из оврага, Роза так ослепительно улыбнулась, что даже Динэр Никольский растаял, и принялся предлагать свою помощь в транспортировке самолёта. За это он удостоился отдельной улыбки и соответствующего замечания, мол, верблюды с транспортировкой справятся лучше.

Фитисов восхищённо оглядел красавицу, недвусмысленно присвистнул и изрёк:

– Так вот какая вы, «Белая роза Сталинграда».

Роза улыбнулась и ему, хотела что-то сказать, но тут не выдержала горячая натура товарища Газделиани, который вначале сильно покраснел, затем зашипел как закипающий чайник и, наконец, недовольно зацокал языком.

Пожав плечами, Фитиль прокомментировал происходящее в стихах:

– Красотка Роза танцевать с ним не хотела, она вже с Ваською достаточно вспотела, но улыбнулася в ответ красотка Роза, и закраснелась морда Васьки Шмаровоза[105].

От этих слов воздух вокруг Гиви ещё сильнее накалился – неизвестно, чем могло обернуться дело, если бы чуткий Иван-Абрам не разрядил обстановку короткой, но веской репликой:

– Немцы!

В мгновение ока все залегли в траву и обратили взгляды к далёкой лесопосадке, откуда начали появляться человеческие фигурки. Много, слишком много, чтобы принимать бой. Герман мельком взглянул на Никольского – в том явно боролись героизм с истерикой. Показалось, младший лейтенант сейчас крикнет что-нибудь вроде того, мол, у нас задание, поэтому давайте предоставим лётчиков их судьбе, а сами попытаемся уйти оврагом. Но, к чести особиста, следует отметить: он с собой справился. Зато не стала молчать Роза Литвякова:

– Товарищ профессор, они не знают о вас, скорее уходите, и товарища Бадамаева уводите, а мы с Гиви постараемся взлететь, ещё пару сотен метров проедем, и можно попытаться…

Увы, идея умерла вместе с товарищем Бадмаевым и его верблюдами – несмотря на расстояние, враг сумел их застрелить.

– Винтовка «Маузер»! – зло процедил Фитисов. – Автоматы у немцев – полное дерьмо, чуть шо – сразу подбирают наши «ППШ» и с ними воюют, зато винтовки приличные.

– Это не немцы, товарищ старший лейтенант, это отщепенцы какие-то! – Оторвавшись от оптического прицела, сказал снайпер Чугунеков. Герман отметил, что впервые слышит голос этого парня.

Действительно, в бинокль было хорошо видно, что бегущие от деревьев солдаты одеты в красноармейскую форму, вот только знаки различия у них отнюдь не советские.

– Хиви, будь они неладны, – сказал Фитисов. – Деваться некуда, придётся пощупать этих выродков за вымя. Давай, Тюлька, солируй. Вначале играй командиров, потом – самых активных хиви…

– Э-э, кацо, зачем такое говоришь? – перебил Гиви Газделиани. – Почему Гиви? Причём тут Гиви?

– Ты шлемофон разуй, пернатый, – разозлился Фитисов, который, как известно, не выносил, когда его перебивают. – Я сказал не Гиви, а хиви[106]! Так фрицы называют своих прихвостней. А мы таких называем выродками, и в плен не берём.

Чугунеков стреляет – бегущий впереди «выродков» офицер высоко подпрыгивает вверх и подстреленным вальдшнепом падает в траву. В течение следующей минуты виртуозный снайпер уничтожает ещё пятерых. Враги залегают, но по шевелению стеблей видно, что движения они не прекратили – ползут вперёд. Чугунеков продолжает вести огонь, ориентируясь наугад. Хиви стреляют в ответ, но тщетно – снайпер каждый раз успевает сменить позицию. Фитиль тем временем «увещевает» Ивана Нестерова, приникшего к своему «дегтяреву»:

– Погоди, Нестор Иваныч, не кипятись как тот грузин, жди до последнего, пусть ближе подползут. Посмотри, они ж, гады, совсем стрелять не могут, и они ж, гады, обратно думают, шо против них воюет один-единственный боец – Тюлька Чугунеков. Так пусть они себе думают разные глупости. Пока!

Зря он сомневался в меткости противника, и зря удерживал пулемётчика – начни тот стрелять пораньше, возможно всё обернулось бы иначе. Но Чугунекову слишком долго пришлось «солировать», то бишь оставаться без огневой поддержки. В какой-то момент снайпер мешкает, и не поспевает вовремя убраться… Пуля ударяет ему в голову, и парень, обмякнув весь, медленно начинает сползать в овраг. Не понявший произошедшего Суслин подхватывает убитого за локоть, но тут же, глянув ему в лицо, вздрагивает и выпускает. Тело свободно скользит вниз.

Зато Фитиль всё понимает сразу, и в первую очередь – собственную ошибку. Ошибка командира в бою – всегда чья-то смерть. Каждая ошибка!

Хиви поднимаются в атаку, но тут же падают под пулемётным и автоматным огнём. Слышно как они ругаются. Язык кажется Герману знакомым, он хмурится, силясь уловить мелодику речи, но Гиви Газделиани делает это раньше, и разражается длинной тирадой на том же языке.

«Грузинский!» – приходит догадка.

Гиви орёт так, что с обеих сторон стихают выстрелы. Да что там орёт – в горячем порыве лётчик вскакивает на ноги и, сдёрнув с головы шлем, в сердцах бросает его оземь и начинает топтать.

Герман понимает, что этот танец – последний в жизни гордого горца, что сейчас его просто пристрелят. С той стороны действительно стреляют дважды, но Гиви и не думает падать, не думает умолкать. Наоборот, орёт ещё громче. Хиви вступают с ним в переговоры – голоса фашистских прихвостней звучат заискивающе.

Герман с Фитилём недоуменно переглянулись – похоже, оба они утратили нить понимания происходящего. Впрочем, Гиви вскоре разъяснил ситуацию, для чего перешёл на русский:

– Не стреляйте, товарищи, они сдаваться идут!

– Только без оружия! – настороженно крикнул Фитиль. – Иначе открываем огонь без предупреждения!

Для своих же он пояснил:

– При других обстоятельствах не стоило б брать в плен этих гадов, они ещё за за Тюльку не ответили… Но щас их слишком много, особо не повоюешь.

Грузинских хиви действительно оказалось много – под сотню. Побросав оружие, из которого образовалась внушительная куча, они столпились в стороне. Некоторые потерянно смотрели в землю, иные с остервенением сдирали с себя фашистские знаки различия, но большинство не отрывало глаз от Розы Литвяковой. Но смотрели почему-то не с восхищением (что можно понять), а со страхом.

Вперёд выступил младший лейтенант Никольский, и немедленно принялся за допрос. Глаза особиста так сильно блестели, что любой бы понял: человек соскучился по любимой работе. Настолько соскучился, что на время позабыл обо всём на свете, в том числе о задании, на неотложность которого так полюбил ссылаться. В считанные минуты был составлен список фамилий сдавшихся в плен, а дальше Никольский стал вызывать их по одному и задавать вопросы. Что характерно, грузины безропотно подчинялись процедуре.

Даже частичный допрос дал вполне определённые результаты. Группа советских военнопленных, грузин по национальности, находилась в одном из гитлеровских лагерей на территории бывшей Польши, где фашисты постоянно проводили вербовку в создаваемые ими национальные формирования. Грузины задумали использовать это обстоятельство для побега. Поддавшись на вербовку, они, якобы, поступили на службу к германскому фюреру, а сами только и ждали удобного момента, чтобы убить приставленных к ним немецких командиров и сдаться Красной Армии. До времени новое грузинское подразделение держали в тылу – не доверяли. Дважды внедряли провокаторов для выяснения настроений. Один из тех провокаторов «случайно» утонул в речке, а второго удалось перетянуть на свою сторону, и он стал давать немецким хозяевам ложную информацию. Неизвестно, сколько бы ещё грузин продолжали держать в тылу, если бы не случай. Дело в том, что фашисты испытывали давний суеверный ужас перед Розой Литвяковой, которую называли не иначе как «белая ведьма». Причиной суеверия служила не столько сама пилотесса, сколько её самолёт – немцы на полном серьёзе полагали, что сбить этот истребитель невозможно, ибо он заговорён лично товарищем Вольфом. А уж это имя в Германии знал каждый – товарища Вольфа сам бесстрашный фюрер боялся.

Само собой, когда пилот «мессершмитта», подбивший Гиви Газделиани доложил по радио, что неуязвимая «белая ведьма» совершила посадку на пашню и не может взлететь, немецкое командование впало в ажиотаж, и отрядило на поиски ближайшее подразделение, коим оказалась национальная грузинская рота. Перед выходом грузинам подробно объяснили ситуацию, и пообещали в случае успешного захвата «ведьмы» и её самолёта наградить каждого.

Попав под снайперский огонь Чугунекова, немецкие командиры опешили: они не ожидали ничего подобного, кто-то даже крикнул, что это стреляет сама «белая ведьма». Что касается собственно грузин, то все они клялись, что палили исключительно в воздух. В результате, большинство немцев погибло от снайперского огня, под конец их оставалось лишь двое – командир роты оберлейтенант Кофенрейтер и фельдфебель Фот. Этот Фот отличался особой меткостью – именно он застрелил верблюдов, а потом и снайпера, о чём возвестил с радостью.

Дальше понятно: услыхав голос Гиви – голос земляка, грузины уж больше не колебались, пристрелив Кофенрейтера и Фота, они сдались.

Закончив допрос, Никольский пожелал лично осмотреть трупы командира роты и его подручного Фота, для чего направился к указанному грузинами месту. Долго искать не пришлось – из травы навстречу особисту встал человек в форме оберлейтенанта, с залитым кровью лицом и с пистолетом в руке. Никольский от неожиданности отшатнулся, после чего получил от немца рукояткой промеж глаз, и рухнул в полынь.

А оберлейтенант, больше не обращая на него внимания, бежит вперёд. И прежде, чем автоматы и пулемёт разведчиков делают из него решето, успевает выстрелить. Один раз! В Розу Литвякову! Герман видит, как Каранихи делает короткий шаг вперёд, навстречу пуле – слева на его груди расцветает маленькая алая гвоздика. Индус тяжело падает лицом вперёд, Роза бросается к нему, переворачивает на спину и кладёт голову себе на колени.

Первой мыслью Германа было: «Друг ранен – просто ранен, не убит. Сейчас же усадить его в кабину самолёта и везти в лазарет!»

А потом он встретился взглядом с Каранихи и понял, что никакого лазарета не будет. Индус мягко улыбнулся, отвёл глаза и сказал два слова:

– Цветок! Карма!

Герман проследил, куда глядит умирающий – последний свой взгляд тот подарил намалёванному на фюзеляже истребителя цветку розы.

Что было дальше, воспринималось смутно, словно сквозь вату. Грузины копали сапёрными лопатками могилы, Роза Литвякова говорила пламенную речь о павших в бою товарищах, грузины гурьбой впряглись в лямки и завершили миссию убитых верблюдов – дотащили истребитель до ровного участка дороги. «Товарищ Вольф» взлетел без усилий, в небе его силуэт почему-то оказался похож на цветок… Чёрный цветок!

Неизвестно, сколько бы ещё Крыжановский пребывал в раскисшем состоянии, если бы не Фитисов. Подойдя, он встал рядом и спокойно сказал.

– Когда у меня в группе первого бойца убило, я целый день жрать не мог, всё думал об одном и том же – если бы, да кабы, и где дал маху… Изводил себя нещадно, наче загнавший конягу биндюжник. Проще говоря, думал не то, шо треба, отвлекался от дела. Результат не заставил себя ждать – ещё один прохлоп и потеря сразу троих.

Герман посмотрел на Фитиля.

«Сколько ему лет? Двадцать три? Двадцать четыре? В сущности, ведь совсем мальчик ещё, но мудрости – на двоих старцев с лихвой. Война, вот что его сделало таким. На войне другой счёт времени. На войне люди быстрее проживают жизнь».

– Свяжитесь со штабом и доложите нашу ситуацию, – сказал Герман ровно. – Спросите, что делать с пленными.

– Есть, товарищ профессор! – без особой радости ответил одессит.

Дальше оказалось, что Гиви Газделиани вместе с Розой не улетел. Это событие прошло мимо внимания Германа, занятого своими переживаниями. Почему Гиви остался, понять не составляло труда – после общения с товарищем Никольским, у лётчика наверняка возникли опасения, что его безоружных земляков просто расстреляют, вот он и поддался импульсу.

Пока ждали ответа от руководства, импульсивный грузин весь извёлся: ходил кругами вокруг радиста Семечки, что-то ободряюще кричал пленным, курил одну за другой папиросы, и даже снимал нервное напряжение пением.

Впрочем, это пение быстро пресёк Фитисов, поскольку оно мешало сосредоточиться на работе – старший лейтенант уточнял у грузин дислокацию вражеских частей и сверял полученную информацию с картой, добытой ночью в немецком штабе.

– Плохой ты человек! – сказал в ответ Гиви, но петь прекратил.

Наконец задремавший с надетыми наушниками Семечка подхватился и начал быстро писать в радиоблокноте.

Указание центра гласило: группе Крыжановского продолжить выполнение задания, а грузинскому подразделению надлежало с боем прорвать линию фронта и соединиться с частями 62 армии. Успешное выполнение этого приказа обещали засчитать как искупление вины перед Родиной.

– Ну что, пернатый, принимай командование пехотной ротой, – Фитисов покровительственно похлопал Газделиани по плечу. – А это тебе от меня лично подарок.

С явным сожалением он протянул новоиспечённому ротному свою волшебную карту.

– А ты как же? – недоверчиво спросил Гиви. Он явно не ожидал от колючего одессита столь широкого жеста.

– Я эти ноты наизусть помню, – зевнул Фитиль. – А для страховки ещё на свою командирскую карту всё перенёс. Так шо сыграю в лучшем виде. Ты вот шо, прикажи этой банде подобрать фрицевские значки. Нарвётесь на немцев, так, с понтом, вы – свои. Пока те прикинут хрен к носу, вы их уже почикаете без лишнего шухера. Прорываться настоятельно рекомендую вот в этом месте.

Разведчик сделал на карте отметину ногтем.

– Понял, дорогой, так и поступлю, как ты сказал, – ухмыльнулся Гиви. – Дай, я тебя обниму на прощание, Сашка, клянусь, ты – настоящий друг!

– А ты – настоящий грузин, – не остался в долгу Фитиль. – То смотрел так, наче зарезать готов, а теперь в дружбе клянёшься. Короче, у тебя семь пятниц на неделе…

– А как же иначе, – развёл руками Гиви. – Кто грузину плохо делает, того грузин всем сердцем ненавидит, а кто хорошо делает, тому грузин – брат и отец! Такой у нас характер!

Когда «братья и отцы» нестройной массой упылили по дороге, Никольский процедил сквозь зубы:

– Ни одному слову не верю! Врут всё, сволочи! Ну, ничего, парни из Особого их быстро к ногтю прижмут, если конечно эти отщепенцы доживут до допроса.

Артюхов перевёл разговор на другое:

– Ну что, товарищи, сядем, помянем наших павших?

Выпили только раз, да и поели неплотно – ни к чему это, весь день предстояло провести в пути. К ночи Фитисов рассчитывал достигнуть Дона южнее города Калач. Дальше его план предполагал сплав вниз по реке.

– В Калаче фрицев – как дерьма в канализации. Не, вы не подумайте, я ничего не имею против данного населённого пункта лично. Хороший советский город, но щас там у противника главная тыловая база, и главная переправа через Дон. Зато на юг до самой Цымлянской переправ нету. Те, шо были, разбомбила наша победоносная авиация. Короче, если верить немецкой карте, этот участок реки полностью свободен от гитлеровцев, шо можно понять – какой смысл держать людей там, где нечего охранять – пушечное мясо нужнее в Сталинграде. Значится, нам и карты в руки: по Дону поплывём как в круиз Одесса – Ялта, но до того надо поторопиться, чем быстрее дойдём, тем целее будем, – так пояснил Фитисов свою задумку.

Начался путь через междуречье. Группа шла степью, сторонясь дорог. Прохладный воздух был напоен ароматами разнотравья. То и дело из-под ног вспархивали птицы, изредка встречались полёвки и суслики. Живности хватало, зато удивляло отсутствие противника – лишь однажды пришлось залечь, когда вдалеке на дороге показалась колонна солдат в желтовато-песочном обмундировании.

– Румыны! – определил Никольский, а Фитисов просто разразился градом ругательств, поскольку его родная Одесса была оккупирована именно румынскими войсками. Облегчив душу и оттого явно повеселев, одессит объявил:

– Поздравляю, товарищи! Мимо нас только что промаршировали последние резервы фюрера. Помнится, в прошлый раз, ну, когда я столкнулся с теми эсесовцами напополам с тибетскими монахами, вся местность кругом просто кишела фашистской поганью. Как тараканы-прусаки на кухне тёти Песи, поверьте на слово! А щас – другое дело, просто душа радуется. Делаю предположение: всё, амба, немецкое наступление на Сталинград выдохлось. Эх, нашим бы продержаться ещё недельку, а там и все враги закончатся. Дальше можно переходить в контрнаступление.

Герман вспомнил массы красноармейцев и боевой техники, которые он видел на левом берегу Волги, у хутора Ямы. И, покрутив в уме все дальнейшие события, пришёл к заключению, что лишь малая толика той мощи направлялась в воюющий город, остальные сосредотачивались в резерве. Советское командование явно копило силы для решающего удара. Вслух он сказал Фитилю:

– Обязательно продержатся. Но вы наблюдайте, и если предположение об исчерпании противником резервов уверенно подтвердится, обязательно радируйте в центр. Думаю, там будут рады такой информации.

– Всенепременно, – обиженно (мол, оно и без подсказок понятно) буркнул Фитиль, и прекратил разговор.

Герман про себя усмехнулся: «Нет, не всегда ты мудрец, парень. Война многому учит, но юный возраст полностью понять науку не позволяет. Сейчас ты ведёшь себя как подросток – дали немного власти и самостоятельности, так уж мнишь себя генералом. В Москве – Никольский, здесь – ты. Что ж, придётся вашу парочку почаще за штаны придерживать, а то натворите дел».

За день сделали лишь один привал, и к вечеру все еле переставляли ноги. Особенно сдал Артюхов, чего и следовало ожидать. Герман тоже держался с трудом. По дороге пришлось форсировать вброд какую-то мелкую речушку. После этого мокрая обувь сильно натёрла ноги. Каждый шаг причинял боль – хотелось упасть в траву, и лежать там до скончания веку. А разведчики – ничего: вроде, тоже реку форсировали, да и веса на себе несут больше остальных, однако же – знай себе, вышагивают. За ними, чуть поотстав, следует Никольский, затем – Герман, а позади всех тащится Артюхов.

Ничего, дошли! Дон увидели около девяти вечера. Река встретила их тем мягким серебристым светом, которого так много на полотнах Куинжи.

– Если повезёт, добудем лодку! – сухо сказал Фитисов.

Не повезло: они обшарили берег на полверсты в каждую сторону, но никаких лодок или иных плавсредств не обнаружили. Зато плавняка кругом валялось в избытке.

Деваться некуда, решили строить плот. Времени эта затея отняла немало, но плот вышел на славу.

– Эх, шампанского, жалко, нету, – сокрушённо молвил Фитисов. – Мне, как и любому моряку, претит сама мысль пускаться в плавание на посудине, о чей борт при спуске на воду не разбили бутылку этого искристого напитка.

Погрузились. Орудуя палками, разведчики выгнали плот на середину реки, и дальше он заскользил по течению самостоятельно.

Герман лёг на спину, посмотрел в тёмное небо и немедленно уснул. Спалось хорошо, сладко. На рассвете его разбудили взволнованные выкрики Артюхова:

– Всё правильно!!! Никаких сомнений!!! Мы с вами, товарищи, сейчас повторяем тот самый путь, каким тысячу лет назад шла по землям Хазарского каганата дружина князя Святослава. Совершенно несомненно, весь свой хазарский поход Святослав завершил за один 965 год, а не так, как это принято считать…

Герман, вырванный из объятий Морфея самым неподобающим образом, приходил в себя весьма медленно. Остальные продолжали спать, исключая старшину Суслина, который сидел на корме с длинной палкой и следил, чтобы плот не прибило к берегу.

Артюхова, впрочем, малочисленность и явная неподготовленность аудитории к восприятию не останавливала – судя по пафосу слов, учёный стоял на пороге важного исторического открытия.

– Посмотрите, кругом простираются безлюдные солончаковые степи, сегодня эта территория занята немцами, но у них и мысли не возникло её контролировать, – разглагольствуя, археолог совершенно не стеснял себя ни в жестах, ни в тембре голоса. – Так с чего бы хазарам поступать иначе? И, если мы с вами перемещаемся здесь совершенно беспрепятственно, то резонно предположить, что князь Святослав мог позволить себе то же самое… Он спустился по Дону на ладьях, затем ссадил войско на берег и посуху двинулся к Волге. Никем не замеченный, подошёл к столичному Итилю, и у стен этой хазарской столицы наголову разбил собранное впопыхах войско кагана. Дальше он повернул на Саркел и сходу захватил его…

– Так-таки с ходу? – зевнув, спросил Герман.

– Ну да, ты прав, здесь слабое место моей гипотезы, – скуксился археолог. – Такую крепость походя не захватишь. И треклятые «когти» опять-таки… Этой напасти русы точно опасались, и вряд ли полезли бы на рожон. Разве что застигли защитников крепости врасплох… Тоже не вяжется: на Итиль врасплох, и на Саркел снова врасплох – слишком фантастично, хазары же – не безмозглые идиоты, глухие и слепые вдобавок…

Артюхов постучал себя кулаком по лбу и невнятно проговорил:

– Нет, не вяжется… Думать, думать и ещё раз думать… Нужны широкомасштабные раскопки…

– Я, конечно, извиняюсь, товарищи профессора, но я имею сказать одну вещь за ваши научные споры, – отозвался заспанным голосом Фитисов. – Слышал, шо вы не понимаете, как одна армия может быстро и внезапно ударить сразу на два укреплённых пункта?

– Всё правильно, не понимаем, – не без язвительности подтвердил Артюхов.

– Ну, так можно ж просто разделить свои силы на две части, – смиренно объяснил Фитисов. – Но это тока когда внезапность удара важнее его мощи. Иначе можно дать маху как Гитлер, который, ввиду врождённой малахольности отправил часть сил на Кавказ, а другую часть – штурмовать Сталинград.

Артюхов достал из кармана очки, протёр их, и посмотрел на Фитисова, будто впервые увидал.

– Очень может быть, – проговорил он медленно, в то время как за стёклами очков быстро разгоралось знакомое Герману пламя первооткрывательства. – Раскопки, только широкомасштабные раскопки…

– Придётся немножко потерпеть, – с сожалением сказал Фитиль. – Мы вынуждены пристать к берегу.

– Но зачем же, ведь так хорошо плывём, – расстроился Артюхов.

– Вон за тем поворотом – станица Верхнекумоярская. Ох, и нехорошее место, доложу я вам! Непосредственно там и состоялась то незабываемое и полное страсти свидание с вашими научными коллегами из «Аненербе», – начал пояснять Фитиль. – Помнишь, Семачка?

– А то как же, товарищ командир, – отозвался радист. – Такое разве забудешь? Четыре могилы для пацанов копать пришлось. И тот выживший фриц – тяжёлый, гад, попался. Я ж его, почитай, один потом всю дорогу тащил. Сам не знаю, как не прирезал!

– А ещё ниже по течению вражеский аэродром, – продолжил одессит. – Немцы его при любом раскладе без охраны не оставят. Так шо участок впереди опасный, ночью мы б его прошли спокойно, за милую душу, но днём, у всех на виду, рискованно.

– Что предлагаете? – спросил Крыжановский.

– Вон тот большой сарай на берегу видите? Предлагаю там переждать до темна, а потом дальше сплавляться.

Идея не нашла возражений. Плот спрятали в камышах, а сами осторожно пробрались в сарай. Он оказался доверху набит сеном.

– Ввиду крайне раннего времени суток, выражаю надежду, шо нас никто не заметил, – объявил Фитиль.

Он приказал Слюсару и Нестерову нести дозор снаружи, но бойцы не успели выйти – за дверью послышалось негромкое покашливание, а затем надтреснутый старческий голос произнёс:

– Категорисски приветствую орлов-красноармейцев.

Разведчики замерли. Не дождавшись ответа, незнакомец отворил дверь и вошёл в сарай. Это оказался щуплый старичок в казачьей фуражке, хромовых сапогах, и штанах с лампасами. Поверх косоворотки красовался накинутый на плечи потрёпанный пиджак.

– А ну, выходь на свет, служивые! Выходь-выходь, не боись! Аль не видите – свой я, советский! – в доказательство последнего утверждения, старик отвернул лацкан пиджачка и показал приколотый там красногвардейский значок.

Делать нечего, пришлось подчиниться. Герман первым подошёл к пожилому казаку, за ним потянулись остальные. Назвался дедок Кондратом Потапычем, местным жителем. Встрече он явно обрадовался – пересыпая речь шутками-прибаутками, принялся допытываться, когда, наконец, вернётся Красная Армия и прогонит немца.

– Скоро отец, скоро! – с достоинством ответил за всю Красную Армию Динэр Никольский.

– Так, может, мне ужо пора красный флаг над хутором подымать? – воспрянул старик. – А чаво – флаг у нас имеется, в надёжном месте схоронён…

– А если немцы увидят? – усмехнулся Крыжановский.

– Не увидют. Их, сынок, почитай уже две седмицы не видать. Ушли. Всех молодых забрали, и ушли, нас тут всего-то пятеро осталось: я, да однорукий Прохор, да три старухи-глухие тетери.

– А куда молодёжь увели, на отправку в Германию? – быстро спросил Никольский.

– Не-е, поближе будет, – возразил Потапыч. – Вниз по реке погнали, в Цымлянскую, где немец, значит, постоем стоить. Туды со всех окрестных станиц населенье согнали каку-то яму копать. А чаво за яма, кто яво ведает?

– Мы ведаем, яма та обыкновенная, оркестровая, – весело потирая руки, заявил Фитисов.

– Сам ты оркестровая, – пожурил балагура старый казак. – Обычайная яма, земляная. Так одна девка сказывала, какая с землеройных работ убёгла. Тама старая крепость стоит, так немец вроде как добывает оттудова кирпичи, стройку какую-то затеял что-ль… А чаво ж, казаки испокон веку с крепости кирпич берут, вот и немец приохотился.

Артюхов, услыхав такое, глухо застонал. Фитисов стиснул ему локоть и сказал:

– Вы хотели широкомасштабных раскопок? Так про то и речь. К следующему утру доберёмся, и я со своими виртуозами обещаю дать немцам хороший концерт… Не знаю, как им, но вам точно понравится!

Капли росы крохотными бриллиантами сияют на окружающих предметах. Даже толстый изолированный провод, протянутый от генератора к мощному прожектору на часовой вышке, в занимающейся заре блестит, словно новогодняя мишура. Кроме того, роса лежит на плохо обструганных перилах вышки и спинке самодельного стула, на котором, устроив автомат на колени, дремлет часовой. Сам солдат тоже с ног до головы покрыт росой. Укутался он так, что лица не видно, потому искорки бриллиантов вспыхивают на клеёнчатом эсесовском плаще и серой каске.

Вот часовой заворочался во сне, открыл глаза и огляделся беспокойно – увидел алеющее небо над рекой и, как ни в чем не бывало, упрятал лицо в поднятый воротник плаща. Но сон больше не шел к нему, к тому же изрядную тревогу вызывала возможность обхода, который мог устроить унтершарфюрер Кноппе, та ещё свинья! Хитрая и подлая!

Лениво приоткрыв один глаз, эсесовец увидел, как его дыхание сбивает с клеёнчатого ворота капли росы. Выражение блаженства родилось на сонном лице солдата – в не таком уж далеком детстве его на лето часто отправляли в Вайсентурм. Там, в пригороде у деда Курта, был старый двухэтажный дом с черепичной крышей. Однажды, как раз в тот год, когда его приняли в «Гитлерюгенд», на омины[107] именины, танчен[108] Берта приготовила огромный каравай с курагой. Обидно, но единственный, всеми любимый внук и племянник получил по рукам, когда собрался отломить кусочек. И тогда он придумал изощренный план: проделав в дне пирога дырку в течении дня изогнутой ложкой выскреб и съел весь мякиш и всю начинку, оставив нетронутой только корку. Само собой, вечером на празднике хитроумный замысел сорванца вскрылся и, несмотря на женское кудахтанье, суровый дед решил внука выпороть, что тут же взялся претворять в жизнь. Только не учел, что дети бегают шустрее старцев. Мальчишка сбежал, и вплоть до вечера следующего дня боялся воротиться домой. Ночевать он устроился в соседском хлеве на чердаке, где сушилось сено. А на рассвете точно так же, как сейчас, проснулся и зачаровано разглядывал капельки росы, трепещущие на тоненьких соломинках перед самым носом. И точно так же они соскальзывали от его дыхания.

До конца не выпав из объятий воспоминаний и дрёмы, эсесовец потянулся и глубоко вдохнул. Его безупречное, арийского типа лицо озарилось улыбкой, которая вышла настолько волевой, что сумела преодолеть лежащую между жизнью и смертью грань. Первый луч солнца, сверкнув на этой грани, высветил клеймо Златоустовского инструментального завода-комбината имени В. И. Ленина и маркировку НР-40[109]: клинок, что острее бритвы, вспорол горло часового от уха и до уха. А воздух в легкие все входил и входил, как в прохудившуюся бочку…

Сильные руки аккуратно опустили труп на дощатый пол, а нож, оттершись от крови о покрытый росой плащ убитого, вернулся в деревянные ножны на поясе старшего лейтенанта Фитисова.

Фитиль выпрямился и оглядел вытянутый прямоугольник вражеского лагеря. Пока все шло хорошо – ни один часовой не успел поднять тревогу: те, что «куковали» на оставшихся трех вышках, в момент нападения наверняка также по-идиотски лыбились во сне, а парочка у ворот резалась в карты, и тоже благополучно прозевала визит Костлявой.

«Интересно, кому из тех двоих больше везло в игре?», – ухмыльнулся про себя старлей. Оглядев напоследок дело рук своих, он перемахнул через перила, и скользнул вниз по лестнице с той акробатической ловкостью, которая при спуске по трапу присуща военным морякам. Оказавшись на земле, одессит, почти не таясь, направился к затянутым камуфляжной сеткой палаткам в северной части лагеря.

«Ну, точь-в-точь юрты монголов с картин Верещагина… Нет, скорее это шатры североамериканских переселенцев, движущихся на Дикий Запад. Как известно из романов Фенимора Купера, индейцы Сиу или Делавары всегда нападали на поселения бледнолицых в предрассветные часы. Ибо знали, что в это время человеку, стоящему на часах, труднее всего противиться сну».

Расслабленные часовые заставили и Фитисова немного расслабиться – увертюра, так сказать, сыграна, остался сущий пустяк – сам концерт. Начать и кончить! Скупыми дирижерскими взмахами он рассредоточил свою группу по лагерю. Сам встал у крайней справа палатки. Итак, пауза в один такт…

Откидывается палаточный полог и прежде, чем он опускается, нож Фитисова снова успевает отведать крови. От койки к койке, скорее-скорее, пока миазмы смерти и приглушенные стоны товарищей не подняли спящих. Скорее-скорее: одна рука зажимает рот человека, готового «сорваться с крючка» последнего неспокойного сна – зажимает, будто упругое тело скрипки, вторая – орудует ножом вдохновенно, как смычком. Мелодия выходит тихая – настолько тихая и тонкая, что только истинный «меломан» способен оценить мастерство исполнения. В палатке жило пятеро. Пятеро в ней и умерло.

Фитиль хмуро оглядывается. За себя он не переживал ни минуты, зато волновался за остальных – как они там?

Ответом командиру стала тявкающая автоматная очередь снаружи.

Из палатки Фитисова буквально вынесло, но беспокоился он зря – диверсантам везло. Что до выстрелов – шут с ними, никого те выстрелы всполошить уж не в силах – не осталось живых немцев. Правда, командир всё равно вставил «пистон» нерадивому Суслину за то, что тот дал очухаться одному из фрицев, но это так, для порядку. Другое дело – Иван-Абрам. Пытливый и вдумчивый боец между делом успел оббежать весь лагерь и выяснить, что занятыми оказались лишь пять палаток, остальные пустовали.

Мысленно подсчитав, Фитисов нахмурился – около двух десятков где-то гуляющих эсесовцев и их опасных дружков-азиатов – это вам не фунт изюму.

Плоды труда немецкой экспедиции не просто бросались в глаза – они поражали. Огромный пласт земли – метра четыре, не меньше – сняли, обнажив вход, ведущий в подземелье. Весьма древний, к слову сказать, вход.

Подойдя к нему, Фитиль присвистнул: «Ага, вот куда подевались недостающие фрицы! И, если отмести легкомысленное предположение, что им посреди ночи взбрело в голову лезть под землю, то получится, что «кукуют» они там со вчерашнего дня».

Затаив дыхание, он прислушался. Подземелье хранило молчание.

«Похоже, глубоко! Подорвать бы эту яму к едрене фене и не выяснять, насколько она глубока! Или же устроить засаду по всем правилам, дождаться, когда немцы вылезут на свет, и вежливо отнять у них все находки. Но засада возможна, когда есть время, но его-то, как всегда, в обрез: а ну, как из Цимлянской ещё фрицев набежит? Делать нечего, придётся лезть внутрь!»

Подозвав Слюсара, Фитиль распорядился:

– Убрать жмуров, и следы борьбы убрать. Шоб выглядело так, словно фрицы всей кодлой ломанулись под землю или куда подальше... Вперёд, в темпе престиссимо[110]! Исполнение проверю!

Сам же пошёл отворять ворота для археологов и примкнувшего к ним особиста. Дорогих гостей водить задворками не принято, тем более заставлять ползать под заграждением из колючей проволоки, как прошли сами разведчики.

Впереди, важничая, вышагивал Никольский и ораторствовал перед учеными о превосходстве бдительного советского воина, вооружённого идеями марксизма-ленинизма, над фашистским воякой, ослеплённым измышлениями Гитлера о собственном национальном и расовом превосходстве. Артюхов слушал плохо – вертя головой, он старался высмотреть что-нибудь более интересное, а Крыжановский неожиданно для себя мысленно согласился с занудой-младшим лейтенантом. По крайней мере, в той части, что современным немцам действительно недостаёт бдительности. Далековато им до приписываемых нацистской пропагандой предков – скандинавских викингов-варягов, о которых слава шла, будто они никогда не спят. Наблюдая коду[111] Фитисовского «концерта», а именно – вынос тел, Герман со всей определённостью представил, каким именно образом разведчики «очистили» палатки.

А устройство лагеря! Даже если бы немцы всполошились и начали выбегать из палаток, то тут же на входе стали бы сталкиваться и мешать друг другу, что так или иначе способствовало бы поражению. У викингов подобного случиться не могло: в их военных лагерях выходы из шатров вели в разные стороны – специально, чтобы воины, выбегая, не мешали друг другу.

Показался Фитисов, вид он имел сосредоточенный. Рассеянно кивнул, то ли приветствуя «туристов», то ли собственным мыслям.

– Товарищи археологи, вам, наверное, будет любопытно, – сказал он, не выходя из состояния задумчивости, и мотнул головой на палатку за спиной. – Здесь гитлеровцы складировали всё, что нашли, пока рыли землю…

Не дожидаясь дальнейших разъяснений, Артюхов шмыгнул мимо старлея вовнутрь – только полог колыхнулся. Герман хмыкнул, пошел следом и успел услышать как Никольский подступился к командиру с вопросом: не находили ли его бойцы чего-либо неположенного, способного поколебать основы марксизма-ленинизма и повредить бдительности – вроде развратных открыток или шнапса?

В палатке Артюхов пришёл в бешенство.

– Нечего сказать, хорошо потрудились эти гитлеровские учёные, – процедил он, осматривая наваленные кучей предметы. – Только какие же они после этого учёные!? Варвары! Готы, гунны и вандалы!!!

В подтверждение своих слов археолог выхватил из кучи осколок какого-то кувшина и потряс им в воздухе.

– Гляди, это разбито лопатой! А ещё говорят о немецкой аккуратности и методичности!

– Думаю, немцы использовали на раскопках труд местных жителей, так что скорее всего кувшин уничтожен отечественной лопатой, – не согласился Крыжановский, которому припомнилось, как сам Артюхов уничтожил кувшин при помощи сабли.

– Ну и что из того, что использовали? Я тоже привлекал к раскопкам станичников. Но за такое – руки бы поотрывал, – парировал Артюхов.

– Видимо, «Аненербе» не испытывало твоего благоговения перед Салтовской культурой, – сказал Герман. – Немудрено, ведь это иудейская культура! Удивляюсь, что вещи вообще снесены в палатку, а не выброшены.

Пройдя в противоположный угол, он указал на три аккуратных штабеля кирпичей:

– А вот это – совсем другое дело, тут сами немцы постарались. Видишь, как всё тщательно сложено? Темновато, однако… Будь добр, Миша, откинь полог, хочу посмотреть, почему какие-то кирпичи подвигли людей из «Аненербе» проявить педантизм.

Артюхов выполнил просьбу коллеги, затем подошёл и встал рядом.

– Не педантизм, а идиотизм, – объявил он пренебрежительно. – Это плинфы, из которых построен Саркел. Видишь, на каждой начертан некий символ. Подобных кирпичей полно как в музее Новочеркасска, так и в Ленинграде, куда я лично их и навёз. Идиотизм заключается в том, что фрицы рассортировали всё по принципу похожести на руническое письмо.

Герман уже и сам разгадал немудрёную загадку трёх штабелей: в первый немцы сложили кирпичи, символы на которых точно совпадали с древнегерманскими рунами – тут легко угадывались Наутхис, Урус, Гебо, излюбленная нацистами Соулу, и другие; во второй штабель попали те, чьи символы в какой-либо степени напоминали руны, а в третий – самый большой – кирпичи со знаками, не имеющими никакого отношения к рунам.

– Признаться, когда я впервые увидел эту символику, её сходство с руникой[112] поразило меня, – сказал Артюхов. – Однако, в отличие от немцев, я быстро пришёл к выводу, что если плинфы и несли изначально какое-то послание, то прочесть его теперь не представляется возможным – в семнадцатом и восемнадцатом столетиях значительную часть городища растащило местное население для строительства своих куреней. А в девятнадцатом веке здесь даже существовала артель по добыче кирпича и его последующей продаже – один купчишка по фамилии Сивяков расстарался. Так что фрицы только фигу могли увидеть в этой кирпичной книжице – уж больно мало в ней страничек осталось...

Михаил Капитонович хотел продолжить мысль, но тут в палатку вошёл Фитисов, и возбуждённо сказал:

– Товарищи, пойдёмте скорее, там особист ещё какую-то древнюю фиговину обнаружил… Думаю, она вам понравится. Шоб я так жил!

Артюхов пулей вылетел наружу, а Крыжановский, задержавшись, бросил последний взгляд в угол палатки. Кроме трёх штабелей, там находился и четвёртый, если, конечно, можно назвать штабелем всего два кирпича, уложенные друг на друга. Оба символа, начертанные на их гранях, куда как хорошо были знакомы Герману – впору подмигнуть как старым добрым приятелям – один изображал почитаемую нацистами свастику, а второй представлял собой символ лабиринта.

Выйдя из палатки, Крыжановский двинулся следом за остальными. Вход в подземелье он увидел ещё издали и, пока шёл к нему, не мог оторвать взгляда от зияющей чёрной пасти. Не вызывало сомнений: чтобы докопаться до этого провала, требовались поистине титанические усилия. Представилось, как немцы сгоняют людей на землеройные работы – много, очень много людей…

…Неподалёку от дыры, присев на корточки, разглядывал что-то на земле Никольский. Подойдя к нему первым, Артюхов озадаченно сдвинул на затылок шляпу. Здесь тоже лежали кирпичи, а, кроме того, камни и куски штукатурки. Штукатурку явно снимали аккуратно, стараясь не повредить начертанных на ней символов, а после сложили куски на землю. Кирпичи же разбивали не жалея, ломами. Расчистив вход, обломки просто убрали в сторону.

– Похоже, вход был замурован, а сверху оштукатурен, – поделился своим умозаключением Никольский.

Артюхов схватил из раскопа ком глины, помял его в руке и раздражённо пробурчал:

– Это совершенно очевидно, вот только кем замурован, ведь то, что мы видим на штукатурке, не что иное как византийские печати – сигиллосы, а интересующий и нас, и немцев объект имеет сугубо хазарское происхождение. Ладно, прошу дать мне немного времени, постараюсь разобраться…

– Нема у нас времени на разбирательства, товарищ профессор, нема, – нетерпеливо простонал Фитиль. – Каждая минута дорога, как скрипка Амати. По мне, так надо быстренько спуститься в яму, почикать всех гадов, отнять у них эту вашу штуковину и сразу назад, пока те фрицы, шо, возможно, засели в Цимлянской, не проведали о нашем концерте и не устроили нам оваций.

– Александр Александрович, – недовольно скривился Артюхов. – Оставьте ваши неуместные присказки, вы не в оркестре, а в разведке служите. Вам ли не знать о ценности такой вещи как информация. Жизни ради неё не жалеете, а тут вдруг насчёт времени жадничаете. В общем, я считаю, прежде чем лезть вниз, нужно попытаться добыть хоть какие-то сведения о том, что может ждать нас в этой дыре, а то мало ли... Про проклятье фараона Тутанхамона слыхать доводилось? А про ловушки древние, на грабителей могил поставленные?

– Как же не слыхать, – тоскливо вздохнул Фитиль. – Но, всё равно – попрошу вас поторопиться и долго не держать паузу.

Крыжановский решил не мешать Артюховским изысканиям и отправился в обход лагеря – вдруг там тоже удастся наткнуться на что-либо существенное в плане информации?

Палатки не содержали ничего интересного: лишь аккуратно застеленные кровати, книги да пара недописанных писем личного содержания, оставленных так, словно через минутку к ним вернутся и продолжат.

Дольше, чем в других, Герман задержался в палатке, ближайшей к раскопу и чуть отстоящей от остальных. Дело в том, что на всех четырех кроватях там не было матрасов, а личные вещи вообще отсутствовали. Ни папирос, ни авторучки, ни блокнота, ни даже какой-нибудь завалящей расчески…

«Ага! Это уже не военный аскетизм, – злорадно подумал Герман. – Я-то всё гадал, когда же Зеленые братья себя проявят?»

Вернувшись к остальным, он застал следующую картину: солдаты, разобравшись с трупами, курили в сторонке, а их командир сцепился с особистом в жаркой полемике.

– Я считаю, мы должны оставить здесь несколько человек для прикрытия, – говорил Никольский Фитисову, а тот раздраженно хмурился, отчего создавалось впечатление, что досужий подчиненный донимает начальника глупыми предложениями, в то время как все распоряжения давно подписаны и отправлены, куда следует. Собственно, дело почти так и обстояло.

– Динэр, опять ты забыл, шо командир подразделения тут я, а руководитель операции – Крыжановский? И свой номер в очереди, похоже, ты тоже забыл? – отчеканил Фитиль.

– Да будет тебе, довёл нас до места, и ладно. А дальше изволь молчать, не твоего ума дело. М не кажется…

– Тебе кажется? – искренне удивился Фитисов. – Креститься не предлагаю, ты в Бога всё равно не веришь, но тогда хоть сплюнь через левое плечо не менее трёх разов. Ты видел, как мы убирали тела немцев? Ты думаешь, мы таким способом развлекались?

– Пропавший в полном составе военный лагерь должен насторожить противника и привести его в недоумение…

– Ага, – опять перебил Фитисов. – Точное попадание – должен, к гадалке не ходи, так сильно должен. Но нам разве ж не важно, шоб фрицы пришли в недоумение? Так пусть они себе думают, дескать, весь лагерь полез в яму и там сгинул! Или, что ещё интересней, шо из той ямы вылезла какая-то сатана и всех схарчила!

– Снова издеваетесь, товарищ старший лейтенант? – зло спросил Никольский.

– Это ты надо мной издеваешься, а я над тобой шучу, – устало махнул рукой командир. – Не бери в голову, каждый воюет, как может. Ты, например, без издевательств не можешь, а я, например, без шуток.

– Заметно, – продолжал злиться Никольский.

– А если серьёзно, то у нас просто нет других вариантов, кроме как дождаться, когда археология закончит своё разбирательство, а потом сразу чижиками-пыжиками в яму прыг-скок, – примирительно сказал Фитиль.

Никольский размышлял, командир же поспешил закрепить успех.

– Сколько предлагаешь оставить тут человек? Троих? Четверых?

Особист кивнул неопределённо.

– И какой в этом толк, я спрашиваю? Если нагрянут немцы, то четыре человека их не удержат. Геройскую смерть принять – это да, но удержать – таки нет. Зато наше присутствие они выдадут с потрохами – у противника никаких сомнений не останется, что тут случилось. Другое дело – там, внизу, где эти четыре скрипки могут составить очень недурную партию при исполнении для фрицев похоронного марша. В склеп спустилось семнадцать гадов, это – судя по спальным местам в палатках. Нас же, вместе с тобой и товарищами учеными – девятеро. Так зачем же мы станем распылять и без того малые силы?

– А если, всё же, найдут трупы с ножевыми ранениями? – продолжал спорить особист.

– Хто – немцы? Не найдут – мои оркестранты умеют прятать концы в воду!

Вне всякого сомнения, в отряде царила нервозность. Крыжановский прекрасно понимал её причину: люди испытывают страх перед неизбежной и скорой необходимостью спуска под землю. Понимал потому, что, разве можно забыть собственные чувства, испытанные в Лапландии перед спуском группы Харченко, и позже, в Тибете, когда перед ним самим открылся пугающий зев древней пирамиды? Пусть все они здесь – не робкого десятка, но перед предстоящим делом оторопь возьмёт любого, ведь так устроен человек, что любое подземелье он обязательно отождествляет с могилой. Недаром Фитисов, оговорившись, назвал подземелье склепом...

Фитиль новость Германа о том, что с немцами спустились также четверо тибетских лам, воспринял равнодушно. Только посетовал – мол, жаль, тибетцы не остались на поверхности – одной проблемой уже стало бы меньше. Гораздо больше командира разведчиков воодушевила возможная встреча с немецкой фрау – оказалось, Фитиль ещё до Германа побывал в той палатке, о чём до сей поры помалкивал. Но тут уж не сдержался и дал волю шуткам – одна скабрезнее другой. Само собой, в наибольшей степени на эти шутки реагировал Динэр Никольский, а Фитиль, впрочем, никогда особо не скрывал того обстоятельства, что именно особист служит ему главным объектом для упражнений в остроумии.

Подошёл Артюхов. Губы его тряслись, а слова выходили из глотки с присвистом, как у астматика:

– Немыслимо, византийцы не только построили крепость, но они побывали здесь уже после её взятия Святославом. Замуровали этот вход и наложили печати. Ошибки нет: стратиграфия[113] вполне отчётливая, обмуровка произведена после того, как тут всё было сожжено… Теперь я понимаю, да-а, теперь ясность полная – вот откуда у Святослава та хитрость, что позволила захватить хазар врасплох! Он просто сговорился с Константинополем, и они пришли вместе, при этом каждый преследовал собственную цель. Всё правильно, не зря меня так тянуло сюда все эти годы, нюхом чуял: Саркел – нечто большее, чем просто крепость, и чем считает академическая наука. Теперь я в этом убедился окончательно. Петрона Каматир строил укрепления не для защиты Хазарского царства, а для защиты чего-то, хранящегося здесь, в этом месте. Да-да, мы имеем дело с хранилищем чего-то очень важного, и очень опасного. Там, дальше, у хутора Потайновского был найден очень занятный обелиск. Камень с вырезанным на нём крестом. Византийский камень! Мы считали, что нашли навигационный знак, ведь здесь же проходил Великий Шёлковый путь. Но теперь я знаю, тот камень – к Саркелу. Он указывал на нечто, спрятанное в земле, нечто потаённое. Недаром же у хутора такое название – Потайновский. Похоже, немцы знали, за чем шли, и знали, где копать...

Археолог замолчал ,и паузой моментально воспользовался Фитиль.

– Это шо – всё, что удалось выяснить? – спросил он, насмешливо прищурившись. – Тогда, с вашего позволения, мы-таки начнём спуск в яму.

– Погодите ещё минуту, – вскричал Артюхов. – Там, внизу, на каждом шагу надо проявлять осторожность. Как выражается товарищ Никольский, лучше перебдеть, чем недобдеть. Мы имеем дело с византийцами, чьё коварство стало притчей во языцех, а хитрость – просто непостижима…

– После войны напишете об этом книгу, а я её обязательно прочитаю, – перебил Фитисов. – Дело за малым: до того светлого момента нам обоим надо дожить.

С этими словами он скользнул в тёмный провал. За ним последовали остальные разведчики, а через минуту – Никольский и Артюхов. Крыжановский шёл последним.

Внутри, один за другим, люди начали зажигать фонари. К собственному удивлению, Герман обнаружил, что несказанно рад их количеству. Теперь хоть и мечутся по стенам десятки горбатых теней, зато не нужно опасаться, как в тибетском лабиринте, что разобьешь единственный фонарь и медленно рехнешься в темноте.

– Серой воняет, – тихо сказал Иван-Абрам.

Артюхов, идущий перед Крыжановским, провел рукой по поверхности стены и прошептал:

– Это эмплектон, византийский бетон. Видите, литая кладка с каменным заполнением…

Фитисов остановился. Остальные принялись заглядывать ему через плечо, как за соседкую за изгородь.

– То-то серой воняло … – проговорил Иван-Абрам

Серый камень узкого прохода пересекла черная закопченная линия шириной в пару метров. Источник пламени должен был находиться у самого пола. Там, выпростав вперёд руку, замер обугленный человеческий труп. Сморщенные останки источали омерзительный аромат – истинный запах смерти. Одежды на этой ужасной головешке почти никакой не осталось, а металлические предметы буквально вросли в сгоревшую кожу. Железо-то и рассказало, что погибший – человек современной эпохи, ибо во времена хазар просто не существовало автоматов системы Шмайсера.

– Интересно, чем его так приложило? – спросил Фитисов озабочено. – Режьте меня, но это похоже на термитную мину.

Командир опустился на корточки у трупа. Артюхов протиснулся вперёд и сходу заявил:

– Готов прозакладывать что угодно – это легендарный «греческий огонь»! В Восточной Римской империи его использовали при защите крепостей и на море – против вражеских кораблей!

– Враки, – сказал Никольский. – Тысяча лет прошла, никакой горючий состав не смог бы сохранять свои боевые свойства столь долго...

– Не спешите отвергать красивую версию, – вступился за коллегу Герман. – Широко известны факты, когда на Ближнем Востоке при вскрытии гробниц археологи натыкались на горящие светильники. И тем светильникам зачастую было поболе чем тысяча лет.

– Как бы там ни было, видите, когда я напоминал о бдительности, то словно в воду глядел, – горячо зашептал Артюхов. – Прошу всех, и в первую очередь вас, товарищ Фитисов, соблюдать максимум осторожности!

Обгоревший труп миновали чуть ли не на цыпочках. Что и говорить – профессору Артюхову удалось поднять градус напряжения: казалось, в любой момент из незаметной ниши у пола может полыхнуть столб всепожирающего пламени.

Заметно расширился коридор: теперь по нему вполне можно было идти по двое, а то и по трое в ряд. Фитиль придержал готового вырваться вперёд Никольского, и едва слышно прошептал:

– Не надо какофонии, вы можете травмировать слух немцам – чую, они где-то рядом.

Вскоре подземная дорога заканчивается обширным каменным залом. Высота его достигает метров семи; в длину зал имеет примерно столько же, а в ширину – около четырех метров. Свет фонарей отражается от ослепительно белых стен, а с потолка свисают сталактиты.

Герман непроизвольно ловит себя на желании полистать энциклопедию, чтобы высчитать, на сколько сантиметров в год вырастает сталактит. На первый взгляд – обыкновенная пещера, но… что это!? В гладкие, будто только что из-под резца каменотёса, стены утоплены алебастровые фигуры высоких людей в глухих доспехах – у ног каждой фигуры – небольшая урна.

– Вот тебе и раз! – воскликнул Фитисов, от удивления забыв о собственном предостережении относительно близости немцев. – Это же какой-то древний Египет!

– Да уж – не Византия, точно! – мрачно обронил Артюхов.

Один Герман интуитивно понимает, кто поставил здесь этих колоссов. А ещё он понимает, что тут потрудились представители иного – допотопного – народа, нежели тот, что создал Правильный лабиринт в Тибете.

«Как там выражается Миша? Амфоры не того типа? Здесь тоже налицо различие культур».

В дальнем конце виднеется темный провал, природа его не ясна. Плоскость под ногами состоит из продолговатых каменных плит размером два на полтора метра каждая. Срединная – самая крупная – плита разбита, а обломки её в беспорядке валяются вокруг. Приблизившись к провалу, Артюхов посветил туда фонариком и буквально подпрыгнул на месте, чуть не уронив очки. Остальные обступили провал и застыли в молчании.

Это была могила, но принадлежала она отнюдь не человеку – существо, чей скелет лежал внутри, имело рост не менее трёх метров при сохранении пропорций, свойственных обычному человеку.

– Что это? Кто это? – зачарованно прошептал Артюхов.

– Очевидно, ты видишь перед собой труп академической науки, именующей себя Историей, – не без иронии ответил Герман Крыжановский.

Артюхов медленно обошел провал в полу. Повел лучом фонарика к ногам костяка и назад, к черепу. После чего без выдумки, но с душой, выматерился.

Герман бесстрастно взирал на то, как учёный коллега теряет связь с реальностью – его собственная первая встреча с тем, что не укладывается в привычные представления о прошлом человечества, происходила примерно так же.

«Миша рассчитывал найти здесь подтверждение своим экстравагантным гипотезам о «когтях», и о единственном походе на хазар Святослава Игоревича. И Миша заранее страшился драки с ученой братией. Еще бы! У тех защищены докторские и кандидатские, как минимум, по двум княжьим походам. И, согласившись с его теорией, они как бы распишутся в том, что им дали научные степени за красивые глаза и бутылку армянского. Да, но предъявить миру костяк гиганта – это тебе не походы Святослава, это – переворот во всей научной картине мира. Фантазии Конан-Дойла побивают научный взгляд!».

Все члены группы стояли молча и слушали горестные чертыханья археолога, опустившегося на колени у края могилы. Герман улыбнулся.

«Верно, Миша, твой мозг сейчас пытается привязать находку к чему-то понятному, известному науке. Увы, это не хазары, и не русичи, и даже не ромеи. Это – одна из тех находок, что обычно складываются в музейных запасниках до лучших времен, пока не придумают им объяснение. Чаще не придумывают. Так они там и лежат. А допуск к запасникам получают только люди проверенные, как говорит Никольский – свои. Которые поймут эти находки именно так, как следует».

Фитисов первым стряхнул оцепенение, и тут же напустился на своих людей:

– Не туда повылуплялись, родненькие! Вы разведка или малохольные? Пока наука работает, всё внимание на входы-выходы!

Разведчики поспешно бросились выполнять распоряжения. Суслин с Семечкой исчезли в том коридоре, из которого они только что пришли, а Иван-Абрам и Нестеров заняли позицию у пролома в стене, ведущего вглубь подземелья.

Герман тоже отвлёкся от могилы. Вспомнив, что костяки и захоронения – специализация не его, а Артюхова, он оставил Михаила Капитоновича наедине с находкой. Сам же пошёл осматривать стены. Начал со входного проёма.

Он провел рукой по идеально ровной кромке камня, затем, вынув свою бритву, попробовал просунуть лезвие в стык между плитами. Ничего не вышло – плиты прилегали плотно, словно их, прежде чем уложить друг на друга, подвергали шлифовке.

«Можно назвать это дверной коробкой, если бы речь шла не о граните, а о дереве. Хотя, судя по гладкой, словно лист бумаги поверхности – для тех, кто выдолбил эту погребальную камеру, гранит был не твёрже дерева.

Луч фонарика скользнул дальше.

«Ага, вот и орнамент!», – Герман, прикрыв глаза, попытался сопоставить рисунки на стене с теми, что он видел некогда внутри чёрной тибетской пирамиды.

«Те совсем не похожи, что немудрено, ведь пирамида находится на другом конце света, следовательно, и культура другая, – продолжал размышлять Герман, ведя рукой по холодному камню. – Да, тот орнамент имел смысловую нагрузку, а здесь её нет... А так ли? Изящные рисунки на стенах египетских храмов долгое время считали просто красивым орнаментом и, если бы не умница Шампольон[114], так было бы и по сей день. Может, это тоже не просто орнамент? Вот тут что-то знакомое… Нет, не то! Где же, скажите на милость, единый протоязык? Ну, что за кошмарное чувство своего-чужого дома? Будто вернулся домой, а вещи лежат не так, как я их оставлял, определенно не так…».

– Товарищ профессор! – негромко позвал подошедший Никольский. – Там, похоже, это… гхм…

Кивнув, Герман оторвался от стены и направился вслед за младшим лейтенантом.

«Мне бы какую-никакую малость! – почти молился Герман. – Какую-то крохотулечку! Зацепку! Какое-то, хоть самое слабое, соответствие. На еще один Розетский камень[115] не надеюсь, но хоть что-нибудь…»

Отчего-то сильно зачесались ладони. «Неужели к деньгам?» – усмехнулся Крыжановский. А может, к более ценной находке?..

…Никольский остановился рядом с Фитисовым, который светил перед собой на стену и, тыкая в неё пальцем, старательно шевелил губами. Словно недоросль, водя пальцем по строчкам, ночью с фонариком читает утащенный у матери взрослый любовный роман.

– Вы можете прочесть эти ноты? – спросил хмуро Фитиль.

Герман схватил командирскую руку, сжимавшую фонарик, и стал водить его лучом по стене.

– Ну, каково ваше впечатление, товарищ профессор? Древние люди знали ноты, или мне только так кажется?

Герман не ответил, увлёкшись письменами: он забыл обо всём на свете.

– Понятно, – покорно вздохнул Фитиль, не делая попыток высвободить руку и фонарик.

– Что вам понятно? – ни мыслью, ни взглядом не отвлекаясь от своего занятия, спросил Герман.

– Что мне таки кажется. А ещё, что надо проявить щепетильность, и не отвлекать вас, когда вы заняты, – Фитиль осторожно отнял руку.

Из могилы вылез Артюхов. Учёный находился в столь возбуждённом состоянии, что соображения щепетильности просто не могли прийти ему в голову. Мельком глянув на рельефный рисунок, занимавший всё внимание Крыжановского, он возвестил:

– Кости выглядят так, словно их нашли в другом месте, а потом по одной перенесли в захоронение и собрали, будто детский конструктор. Да-а, с датировкой придётся повозиться, это уж будьте спокойны! Самые трудные для датировки – курганные захоронения! – рука Михаила Капитоновича обвела в воздухе овал. – Ну, это место тоже подходит под условия задачи. Считай, тот же курган. А курган тем и плох, что стратиграфия[116] не работает, да и сохранность костей оставляет желать лучшего. Того и гляди, превратятся в труху. Правда, металлические предметы сохраняются в земле хуже, но тут их все равно нет, хотя что-то определённо лежало возле правой руки погребённого – выемка осталась совершенно отчётливая. Весьма старая выемка…

– Так, может, это и были пресловутые «когти»? – предположил Никольский. – То, что там лежало? Хазары нашли могилу этого… и забрали «когти».

– Очень может быть, – насупился Артюхов. – Но я бы не спешил с предположениями – как уже сказано, всё упирается в датировку. А чтобы определить возраст кургана, надо знать, какая культура и в какое время была распространена в этом месте. И методом соответствия выделить нужную…

– Не томите, профессор, мы не в Москве, чтобы лекции слушать, – напомнил Никольский.

Артюхов покорно выдал вывод без тезисов.

– В том-то и дело, что ни одна известная культура не могла создать подобного! По крайней мере, в этой части света. Будь мы на севере Африки, я бы попытался выстроить теорию. Но тут… Мда…

Герман оторвался от изучения рисунков, и твёрдо сказал:

– Зато мне знакома эта культура. Собственно, по этой причине я сейчас здесь. От этой культуры ничего практически не осталось, а возраст её составляет около четырнадцати тысяч лет.

Артюхов набрал в грудь воздуха, чтобы возразить, но его опередил Никольский.

– Я удивляюсь вам, товарищи ученые! Впрочем, сам я тоже расфантазировался… «Когти», блин! Удивляюсь, как все мы, люди современные и неглупые, не заметили того, что должны были заметить с самого начала! Заметить и понять!

Товарищи ученые обернулись к младшему лейтенанту.

– Чего не заметили? – удивлённо воскликнул Артюхов.

Ухмыляясь несколько надменно, Никольский пояснил:

– А того, что всё это может оказаться происками врагов. Вы огульно принимаете увиденное, совершенно позабыв о ленинском принципе партийности науки! Но, если взглянуть на этот, с позволения сказать, скелет с точки зрения партийности…

У Артюхова плохо получалось вернуться из мира теорий на землю, и он наивно попробовал упорствовать.

– Но, позвольте, молодой человек, если факты противоречат теории, то менять надо не факты, а теорию!

Глаза Никольского преобразились в щелки – точь-в-точь как те щелки меж каменными блоками, куда и лезвие битвы не втиснуть.

– Вы уверены?

Все еще не понимая, Артюхов возмущенно воскликнул.

– Ну, конечно, уверен! Это суть научного познания! И, кроме того, что за крамолу вы усмотрели в древних костях, которые вот-вот готовы рассыпаться?

– И вы еще спрашиваете!? Эти, как вы выразились, кости, есть ни что иное, как искусная подделка фашистов. Или вы не слушали профессора Крыжановского, когда он рассказывал про проклятую религию гитлеровцев – ирминизм? Они ведь считают себя потомками допотопных гигантов… Ну, так вот, предъявив миру этот фальшивый скелет, сработанный, скорее всего, из слоновьих костей, «Аненербе» объявит ирминизм истинной, научно подтверждённой религией! Более того, всю эту землю фашисты объявят своей собственностью на том основании, что здесь, якобы, обитали их арийские предки. И тогда Геббельс начнёт орать на всех углах, что война, которую германский фашизм ведёт против СССР, носит не хищнический и захватнический характер, как оно есть на самом деле, а характер справедливый. Что эта война имеет целью вернуть Германии исконные земли. Вот для чего здесь копаются спецы из гитлеровского «Наследия предков»! И вот почему найденные кости похожи на детский конструктор!

Артюхов в ответ молча хватал ртом воздух. Победоносно взглянув на него, Никольский продолжил:

– Я уже не говорю о том, что подобные псевдонаучные находки посягают на теорию самого Дарвина! На священный постулат классовой борьбы! Ибо дарвинизм – это тот же марксизм, только применительно к биологической науке!

– Во-первых, наоборот, – вмешался Крыжановский. – Марксизм называли дарвинизмом применительно к социальной науке. А во-вторых, дарвинизм не теория, а всего лишь гипотеза. Потому как мало подтверждена научными данными.

– Ну, как это – мало подтверждена!? – возмущённо вскричал Никольский.

– Очень просто, Динэр Кузьмич, – твёрдо сказал Герман. – Чарльз Дарвин всю жизнь сомневался в истинности высказанных им идей. Он никогда не отрекался от Бога и, даже находясь на смертном одре, недоумевал относительно отсутствия ископаемых подтверждений собственной гипотезы о происхождении видов, полагая, правда, что таковые найдутся в ближайшем будущем…

– Ну, вот видите…

– Не вижу, – перебил Герман. – Доказательств нет – как нет, хотя уж полвека прошло. Кстати, из-за отсутствия доказательств именно дарвинисты нередко прибегали к фальсификации оных. Достаточно вспомнить питекантропа[117], а также…

– Труд сделал из обезьяны человека! – взвизгнул Никольский. – Или вы и товарища Энгельса станете оспаривать? А эоантроп[118]? Никогда не слышали об этом величайшем открытии? Кроме того, если не эволюционная теория, что тогда? Замшелая патриархальная сказка про заботливого Боженьку на небесах?

– О-о, эту сказку куда сложнее опровергнуть, нежели любую из существующих научных теорий, – ухмыльнулся Крыжановский. – Опровергателей за века находилось предостаточно, а толку – чуть, лишь себя выставили идиотами.

– Ну, ваши взгляды мне известны. Мы, последователи Дарвина, придерживаемся иной точки зрения. Пусть для её подтверждения материальных доказательств пока не много, но они есть! – продолжал горячиться Никольский. – У попов и того нету – одна слепая вера.

– А про птичку дятла слыхать доводилось? – язвительно спросил Герман. – Эта замечательная птичка – тоже вполне материальное доказательство.

– Какой ещё, блин, дятел?...

– Тот самый, что в поисках жуков долбит клювом деревья! При таком способе добычи пищи любая другая птица погибла бы от мозговых травм, а дятел – ничего, живёт и здравствует. Знаете, почему?

Крыжановский обвёл взглядом присутствующих, и продолжил:

– Потому, что у него в черепе присутствует достаточно сложная система амортизации, защищающая мозг. И эта система никоим образом не могла сформироваться эволюционным путём – на каком-то этапе эволюции дятлы просто вымерли бы либо от голода, либо от сотрясения мозга. Единственное объяснение существования в природе такого необыкновенного организма состоит в том, что он изначально был создан со стойким желанием обрести профессию долбильщика-санитара леса, и снабжён необходимой для указанной профессии защитой. Впрочем, ещё одно доказательство библейских истин – той, где сказано о существовании в допотопные времена племени гигантов, лежит вон в там, в могиле. Впрочем, мы отвлеклись от дела…

– Поражаюсь, как быстро человек, оказавшийся вдали от Родины, забывает о советском воспитании и образовании, – буркнул в ответ Никольский. – Так недолго и до защиты идеологии фашизма дойти…

Герман на эту реплику внимания не обратил. Обернувшись к Фетисову, он указал на стену и попросил:

– Посветите мне немного, у вас фонарь мощнее моего, да и обе руки мне нужны свободными, в блокнот кое-что записать. И тогда я, возможно, смогу прочитать эти ноты… Не только прочитать, но и напеть мотивчик… «Жил отважный великан, он объездил много стран…».

– Давеча я всё порывался выяснить, какой науки вы профессор, – сказал командир разведчиков, выполняя просьбу. – Теперь понимаю…

Фитисов посмотрел вначале на часы, затем на стенку. Нетерпеливо посмотрел, как на перетащенного через линию фронта «языка», который вдруг отказывается говорить. Отказывается, несмотря на невероятную деликатность и чуткость дознавателя.

– Товарищ профессор, – проговорил он, откашлявшись. – Важность ваших трудов мне ясна, но не хотелось бы задерживаться здесь надолго. Чую, фрицы рядом!

Герман кивнул. Его внимательный взгляд следовал за лучом света, преображая и декодируя сложные рисунки в понятные символы. Сложные для непосвященного. «Знания прошлых цивилизаций никто специально не скрывает, нет никакого сейфа, где лежали бы тайны Мира – это первое, что учится понимать Носитель. Древнее запретное знание растеклось вокруг нас как оливковое масло по сковороде».

Никольский подошёл и встал рядом, уставившись в стену.

– Неужели вы действительно можете это прочитать? – спросил он недоверчиво.

– А иначе на кой мы сюда тащились, – огрызнулся Герман. – В древнейшие времена люди говорили на одном и том же языке, вот на этом самом…

– Снова Библию проповедуете? – съехидничал младший лейтенант, но его тут же осёк Фитисов.

– Не мешай профессору, Никольский!

– Да пускай себе мешает, – разрешил Герман, красноречиво потрясая блокнотом. – Я уже закончил!

– Что там?!! – благоговейно воскликнул Артюхов.

– Воля ваша, но мой добрый друг старина Вилигут подложил под религиозную идеологию нацистов гигантскую свинью, – серьёзно сказал Крыжановский. – Да уж, промашечка у него с гигантами вышла. Ибо наш здоровенный приятель из могилы – никакой не божественный воин, а всего лишь раб. Так написано здесь, на стене, и надпись эту оставил ни кто иной, как древние арии. Уже после Потопа они нашли данное место, и нашли скелет, который решили похоронить… Вот, видите, здесь сказано, что «Даже раб наших ушедших божественных предков достоин божественных почестей»…

– Ничего не понимаю, – возмутился Никольский.

– Герман, признаться, я тоже, – подтвердил Артюхов. – Кто этот великан? Когда он жил? Место, где мы находимся… Зачем великан его строил? Не для собственного же захоронения…

Крыжановский вопросительно поглядел на Фитисова, но тот, похоже не собирался возмущаться задержке, ибо сам испытывал интерес.

– Примерно пятнадцать тысяч лет назад на Земле существовала развитая человеческая цивилизация, которая полностью погибла в водах Всемирного Потопа, и по этой причине наша наука практически ничего о ней не знает. Эта цивилизация использовала расу великанов в качестве рабочей силы. Сразу оговорюсь, откуда именно взялись великаны – я не знаю. Зато знаю, что много веков спустя выжившие потомки допотопных людей – арии – пришли сюда и похоронили найденный ими скелет. Само же подземное сооружение создавалось отнюдь не для погребальных нужд – для каких именно, это мы постараемся выяснить…

– Арии – это которые арийцы? – уточнил Фитисов.

– Да, предки всех людей европеоидной расы.

– Выходит, всех, кроме немцев?! – вкрадчиво спросил Никольский. – Немецкие-то предки были рабами-гигантами.

Герман молча развёл руками.

– Очень может быть, – взялся рассуждать вслух Артюхов. – Арийцы жили севернее этих мест, от пяти до трёх тысяч лет назад, но на своём пути в Индию они должны были идти мимо…

– А зачем они шли в Индию? – спросил Фитиль.

– Точно не установлено, но предположительно – спасаясь от наступающих с севера ледников, – пояснил Артюхов. – Обычная причина миграции древних людей.

– Какая-то каша выходит, – посетовал Никольский. – Насколько я понимаю, тот сумасшедший старик, Вилигут, а вслед за ним – лично Гитлер, и вся Германия от мала до велика считают, что в древности нашу планету населяли две расы: гиганты, от которых произошли более низкорослые – Арийцы, и полулюди-полуживотные – Обезьяны. Арийцы для них олицетворяют Божественный свет и Высший разум, а Обезьяны – Адскую тьму и Неземную глупость. Но, несмотря на глупость, Обезьянам вполне хватило сообразительности для составления коварного плана: используя патологическую тягу арийских женщин к полуживотным, Обезьяны решили извести Ариев посредством смешения двух рас. И теперь Геббельс вещает на весь мир, что только нордические народы – светловолосые германцы и скандинавы – являются наследниками древних Арийцев, ибо в меньшей степени скрещивались с обезьяньим племенем. Вот бы Геббельса носом ткнуть в эту надпись! Вот смеху-то было бы! Получается, по дурости, он провозгласил всех немцев не потомками высших существ, а потомками их рабов! Нет, ну в рабстве, само собой, нет ничего постыдного, но это мы, марксисты, так считаем, а Геббельс-то – вот умора! Товарищ профессор, прошу вас, срисуйте эту замечательную надпись как можно тщательнее… Это величайшее научное открытие! И скелетище мы сохраним, ведь теперь ясно, что это – не подделка…

Наверное, Никольский, вмиг поменявший мнение относительно необычной находки, и дальше разорялся бы в том же духе, но его внезапно неподобающим образом прервало заявление красноармейца Абрама Слюсара:

– Там, внизу, свет… Кто-то идёт!

– К бою! Туши фонари, и все – на землю, – немедленно отреагировал Фитисов.

Через мгновение воцаряется тьма, в которой не расслышать даже дыхания. Так продолжается несколько напряжённых минут, затем от дальней стенки доносится звериное ворчание и звук катящихся камней. Кто бы ни приближался, осторожность ему чужда. В провал кулём вываливается серый от пыли и грязи человек. В руках его – мощный электрический фонарь. Следом, по-кошачьи прижимаясь к земле, в дыру проскальзывает еще один человек. Проскользнув, он тотчас накидывается на первого, и принимается его избивать. Более того, он силится вцепиться противнику в глотку зубами. Древний склеп наполняется дикими воплями и немецкими ругательствами. Освободившись с невероятным трудом, человек с фонарём кричит:

– Hilfe! Rettet Mich! Die sind alleWahnsinnig! Alle! Hilfe[119]!

Рухнув от неожиданной подсечки, он немедленно оказывается осёдланным кусачим преследователем. Фонарь падает на пол и откатывается в сторону, озаряя помещение холодным призрачным светом.

«Олаф! Олаф!», – единственное, что способна членораздельно выкрикнуть жертва, дальше погребальная камера снова погружается в ад нечеловеческих воплей и завываний.

Герман не может оторвать взгляда от безумной сцены. Он просто не знает, что делать. Зато Фитисов знает – короткая автоматная очередь сбивает кусачего Олафа на землю.

Оставшийся в живых что-то невразумительно пролепетал, пятясь к стене. Он дотронулся до разорванного лица, с испугом одернул руку и воззрился на запачканные кровью пальцы.

– Affen! Affen! Alte stinkige Affen[120]! – отчетливо сказал он.

– Не стрелять! – крикнул Фитисов, и велел схватить немца, что разведчики и двинулись исполнять.

Потом произошло неожиданное. Немец, испугавшись двух дюжих красноармейцев, бросился наутёк. Одним прыжком он преодолел расстояние до разверстой могилы и, свалившись вниз, забарахтался, перемалывая кости в труху.

– Сука! – жалобно закричал Никольский, бросаясь вперёд.

Поздно! Немец успел безвозвратно уничтожить скелет гиганта… Держась за край могилы, он неуклюже пытался встать, напоминая младенца в манеже. Когда же подняться удалось, он заговорил:

– Sie klettern! Sie klettern! Sie klettern nach dem riesigen goldenen Thron, der im Schmutz steht! Sie stoßen einander herunter! Die wütenden Affen![121]!

Крыжановский и Артюхов в немом изумлении взирали на нелепое уничтожение уникальной находки. Какие-то мгновения казалось, что костяк не погиб, что его удастся восстановить… Но потом пришло осознание потери.

– Сука! – громче прежнего взвыл Никольский, и несколько раз выстрелил в немца. – Сука! Сука! Сука!

Пули разнесли голову безумца, сотворив то же самое, что сам он перед тем содеял с черепом исполина. В следующий момент убитый разоритель свалился на дно могилы. Подойдя, Герман Крыжановский посветил туда фонариком и невесело констатировал:

– Что называется, воссоединение с предками…

За спиной профессора яростно заспорили Никольский с Фитисовым. Один ругал другого за бездействие, а тот в ответ сыпал упрёками за бессмысленную стрельбу – немец мог пригодиться, вдруг его удалось бы разговорить.

– Я знаю, от кого фрицы драпали…

Прозвучало сие довольно зловеще, хотя в мрачном подземелье с тремя трупами – одним доисторическим и двумя свежими – даже самые простые слова способны породить тревожные предчувствия в самой, что ни на есть, смелейшей душе. Автор реплики Иван-Абрам смелостью, как известно, не отличался: всё его мужество проистекало не из духовных сфер, а из разума – логика подсказывала время и место для храбрости.

– Да-да, я понял, кого фрицы испугались так, что в штаны надристали! – настойчиво повторил красноармеец. – Разрешите доложить соображения?

– Ну, так поделись, дружочек, – попросил Крыжановский. – Что там такое? Крысы?

Слюсар опасливо глянул на разверстый зев пролома, оскаливший зубья-обломки:

– Фрицы, я считаю, от крыс бегать не станут! Разве они дураки – от крыс бегать?! Драпали они от кого-то посущественнее. А там, внизу, никого не видать, я глянул!

– У тебя, Абраша, у самого от страха зубы перкуссию выбивают! – заметил Фитиль.

– Но умом-то я не тронулся, товарищ командир, – возразил Иван-Абрам

Фитисов осклабился.

– Ну, кто тебя знает? Глаза выпучены, губы трясутся, слюни текут! Чисто психический!

Разведчики рассмеялись, но даже смех не развеял беспокойства. Сам же Иван-Абрам и не думал обижаться.

– Там, внизу, этих великанов цельная шайка, я говорю, – продолжал он. – Засели и выжидают, когда мы, дурики, к ним в лапы полезем. Коли есть мёртвый великан, надо думать, и живые найдутся, а кто сказал, что они все дохлые? Вон, сколько сказок и легенд ходит про подземных жителей. Приспособились, живут себе там веками…

Германа словно обухом по голове ударили – отчётливо вспомнилось, как много лет назад в Лапландии Александр Васильевич Харченко перед спуском в яму развивал подобную мысль. Только у Харченко были не великаны, а карлики. Гномы…

«Дежа вю, право слово, – усмехнулся он про себя. – Нет никаких подземных жителей, сказки это. Уж Носители бы точно о таком знали… Стоп, а может, и знают, только не говорят – из них же слова лишнего не вытянешь. К тому же, спорно само утверждение, будто Носители знают всё. Покойный Каранихи точно ничего не слышал об этом месте, а о знании старой Шурпанакхи лишь предполагал…»

По спине прошёл холодок.

– И не стыдно тебе, Абраша? – спросил Фитиль. – Вроде, образованный человек. Интеллигент! Артист с автоматом! И шо я слышу? А я скажу, шо я слышу: ахинею! Ты б ещё нам спел за то, шо это – не просто великаны, а людоеды.

Вот теперь Иван-Абрам действительно выпучил глаза и, несмотря на всю свою образованность, выпалил:

– Не бывает, чтобы великан да не был людоедом.

Тут уж не выдержал Никольский

– Ты чего плетешь, зараза?! – прошипел он яростно. – Панику разводишь? Людоеды твои – бабьи суеверья! Фрицы рехнулись от естественных причин. А то, может среди них такой паникёр, как ты, завёлся? Один порассказал сказок, вот эсесовцы и взбеленились. А ещё есть такая вещь как клаустрофобия, когда люди боятся темных тесных помещений… Вот о чём надо думать, и о чём говорить!

– Товарищ младший лейтенант, – подал голос старшина Суслин. – Вы зря про нашего Абрашу плохо думаете. Он перед делом всегда страху любит нагнать. Но вниз по-любому первым полезет.

– Послушайте, наконец, – взмолился Артюхов, – давайте думать не о страхах, а о тех великих открытиях, что ждут нас впереди!

– Точно! – согласился Фитисов. – Вы не поверите, но даже такой человек, как я, сейчас думает не о музыке, а об археологических открытиях…

– Не может быть, – скривился Никольский, будто нарочно подстёгивая своей репликой одессита. Тот немедленно развёл болтовню:

– Шоб вы знали, в младые годы я часто прогуливал уроки в музыкальной школе. Особенно не любил сольфеджио. И где, вы думаете, я прятался во время уроков? Не знаете? Так я вам скажу: в археологическом музее! Вы знаете за наш одесский археологический музей?

– Ещё бы! – синхронно воскликнули Крыжановский с Артюховым.

– Работая над диссертацией, я немало времени провёл в вашем музее за изучением скифских и сарматских древностей, – пояснил Артюхов.

– Там очень занятная тибетская коллекция, – добавил Крыжановский.

– Археологический музей города Одессы – самый лучший в стране, шоб я так жил, – Фитисова явно обрадовало понимание со стороны учёных. – Тибет, скифы и сарматы – это, конечно, брависсимо, но я всё время торчал в другом месте – точнее, в Египетском зале, среди саркофагов и мумий. Не замечая, как бежит время, маленький мальчик по имени я мечтал, как он вырастет, как станет заправским мореходом, и однажды-таки посетит знойный Египет, где увидит пирамиды. Шо вы себе думаете, в один прекрасный день тот мальчик, за которого я веду речь, так замечтался, так воспарил, шо лбом буцнулся о стеклянный стеллаж. Оно бы ничего, но одна маленькая глиняная птичка, которая стояла на полке, ибис чи шо, возьми, да и свались, и разбейся на части. Шо тут началось! Ой, мама! Набежали старухи, и давай меня гнобить – птичке от роду исполнилось две тысячи лет. Выгнали с позором и велели не возвращаться. И я-таки больше не появился, но не со страха, што вы, а со стыда. О, сколько раз с тех пор я мечтал снова войти в Египетский зал! Но так и не вошёл. И теперь для осуществления детской мечты нужна сущая безделица, вернее две безделицы: прогнать врага из родного города и принести в музей какой-нибудь экспонат взамен разбитого. С врагом всё более-менее понятно, а шо до экспоната – его я рассчитываю добыть там, внизу.

С этими словами Фитиль решительно шагнул к пролому, намереваясь спуститься. Но его остановил Крыжановский.

– Не так быстро, товарищ старший лейтенант, – сказал он твёрдо. – Я нисколько не вмешивался в ваши действия по пути сюда, потому как видел: вы прекрасно ориентируетесь в обстановке, и решения принимаете верные. Но теперь – другое дело: ваш опыт внизу бесполезен, а мне, как-никак, раньше случалось бывать в подобных местах – потому пойду впереди. За вами же остаётся огневая поддержка.

Фитисов молча взвёл затвор автомата и посторонился. Герман подумал: «Вот оно, возвращение в исходную точку. Всё, как в тех позабытых снах о Лапландии: я был последним и не спустился тогда с остальными, после чего много лет по наивности считал, что жив только благодаря этому обстоятельству. Сейчас всё с точностью до наоборот: не карлики, а великаны, и первым спускаюсь я. Круг замкнулся».

Крыжановский заглянул в пролом и посветил фонарём. Луч света упёрся в противоположную стену, сложенную из гладких, хорошо пригнанных друг к другу плит. Обломки камня устилали путь к недалёкому полу.

«Хазары и знать не знали про это нижнее подземелье, – подумал он. – По всему выходит, военачальник Булан всего лишь вскрыл захоронение гиганта и забрал оттуда оружие – те самые «когти». Мои приятели из «Аненербе» пошли дальше: Зелёные братья, которые разных тайн знают не меньше, чем Носители, подсказали, где нужно продолбить стену. Но что может находиться там, внизу? Что?!»

Больше он не стал мешкать и нырнул в пролом. Спуск не занял много времени и привёл в небольшой квадратный зал, откуда вёл один единственный коридор. Герман кликнул остальных и, наклонившись, стал разглядывать следы в пыли. Натоптали основательно. Отчётливо вспомнилась последняя погоня за Зелёным братом. Каранихи читал след на горной тропе. Такие же, как здесь, безликие мертвые камни для верного индуса были словно раскрытая книга. Веками лежит камешек к камешку, дожди обмывают их, ветер точит, а тут прошел человек и сдвинул самую малость – но достаточно, чтобы другой человек узнал, куда и когда пошел первый. Вот бы и здесь так же! Может, Каранихи и смог бы что-нибудь разобрать. Но Герман не умел…

Стараясь не шуметь, Крыжановский двинулся по коридору. Свет фонарей метался по полу и стенам, показывая кругом всё те же ровные плиты и идеально подогнанные стыки. Какой-то размеренный и еле различимый звук насторожил и заставил остановиться. Однако через несколько мгновений стало понятно: то звук падающих капель. На одинокого путника этот звон в совершенном покое и тишине подземелья мог подействовать гипнотически.

Вскоре подземная капель позволила не только слышать себя, но и ощутить в полной мере – забарабанила по голове и шее. Герман вынес испытание стоически, но остальные не смогли сдержать ругательств.

«Откуда, интересно, сочится вода? Грунтовые воды?»

Коридор привёл в следующий зал. Этот оказался куда больше предыдущего – да что там больше, он был просто огромен!

Пол покрывает слой мутной водицы в два-три сантиметра, отражающий свет фонарей. Эта зеркальная поверхность ещё больше усиливает впечатление громадности. Вдоль противоположной стены выстроились, почти впритык друг к другу, небольшие домики. Всё, как положено: окна, двери, крыши. Впечатление такое, будто домики растут прямо из поверхности пруда.

– Шо это за улица, шо это за дом? – удивлённо прошептал Фитиль.

– Точно не Дерибасовская, – отрезал Герман. – Внимание, всем выключить фонари: послушаем, нет ли поблизости немцев.

«Враг, конечно, не ожидает повстречать здесь советскую разведгруппу, потому на свет наших фонарей стрелять не станет, вначале окликнет. Это если следовать логике. Но вдруг все эсэсовцы свихнулись, подобно тем двоим? Логичность собственных действий их беспокоила мало, это уж точно. Кроме того, неизвестно, кого ещё тут можно встретить кроме немцев. Потому стоять и слушать темноту!»

Но нет – звуков, порождённых живыми существами, слух не фиксирует. Тишина такая, что, кажется, будто эхо собственных мыслей, отразившись от стен, вдруг запрыгало по водной поверхности.

В следующий миг вспыхнул свет – то Артюхов не выдержал и включил фонарь.

– Давайте осмотрим домики, – сказал он просительно.

Само собой, Герман утвердительно кивнул. Вопреки ожиданиям, раньше всех вперёд кинулся не Артюхов, а Фитисов. Кинулся, и исчез в дверном проёме. Положительно, энергичный одессит рассчитывал на какую-нибудь интересную находку, способную впоследствии обеспечить ему моральное право вернуться в археологический музей.

Герман задержался и провёл рукой по стене ближайшего домика.

«Кругом гранит, но это, определённо, песчаник. Интересно, по какой причине древние строители при возведении жилищ (а это, несомненно, жилища) отказались от более красивого гранита? И вообще: стены неровные, углы косые, плиты разъезжаются. Того и гляди распадутся. Хотя, если простояли десяток тысяч лет, значит, и теперь не рухнут». Успокоенный такими размышлениями, Герман вошел, наконец, в «дом».

И с трудом подавил желание выругаться в голос. Внутренняя отделка разительно отличалась от «халтуры» снаружи. Ровные стыки, параллельные линии кладки, стены, стоит отметить, все же чуть повело, но далеко не так сильно, как это кажется «с улицы».

«Фасад будто били ветер и дождь. Но жилой комплекс с момента постройки находится под землей. Разве что вне домов бушевала какая-то агрессивная сила? Вроде напалма? Хотя, следов огня не заметно, они бы сохранились, несмотря на время. Или строителям для чего-то требовались именно такая конструкция – убогие снаружи, а изнутри – ровные и прочные как сейф строения?»

Герман поспешил войти в следующий дом. Там он увидал Никольского и Артюхова. Последний сидел на корточках у груды каких-то черепков.

– Диски… – с удивлением и восторгом сказал Михаил Капитонович. – Есть даже целые. Сделано из кварца, но какая тонкая работа. Чем, интересно, их обрабатывали?

– «Когтями»! – ухмыльнулся Никольский. – Как дважды два. Непонятно другое: зачем понадобились эти ваши диски?

– Выглядят так, словно они стояли на каком-то стеллаже, но он со временем сгнил, а диски остались. Потому что каменные. Быть может, это какой-то носитель информации? Как наши грампластинки, – пустился в рассуждения Артюхов.

– Чушь! – сказал Никольский. – А где бороздки? На пластинке должны быть бороздки! А тут где?

– Необязательно, – вмешался Герман. – В патефоне используется стальная игла, для которой и нужны бороздки, но разве не может быть другого считывающего устройства?

– Например?

– Да я-то откуда знаю?! К примеру, вашей бабушке и патефон стал бы в диковину, и радио. Попытайся кто-либо объяснить старушке принцип действия и того, и другого, она бы ровно ничегошеньки не поняла. Вот и мы не понимаем.

– Это очень похоже на домашнюю библиотеку, – сказал Артюхов. – Вот у вас есть домашняя библиотека, Динэр Кузьмич?

Никольский ответил с недовольной гримасой:

– Я живу в офицерском общежитии.

– А у меня есть, – продолжил археолог. – И, поверьте, если вдруг допустить, что мою дачу под Ленинградом не разорили немцы, и что она простоит ещё тысячи лет, а книги там окажутся, ну, например, каменными, хотя полки останутся деревянными – то мы будем иметь примерно такую же картину как здесь.

Никольский раздражённо махнул рукой и вышел за дверь.

– Нет уж, следующее здание я желаю осматривать без этого милейшего человека, – объявил Артюхов.

Следующее здание имело более высокий, по сравнению с предыдущими, потолок. Кроме того, здесь находилось и какое-то подобие мебели. Каменной, конечно же.

На пьедестале, который мог оказаться и низким столиком, в специальных ёмкостях находились безумно красивые кристаллы. Композиции напоминали искусно выращенный каменный сад. Стоило лучам фонарей осветить его, как всё помещение буквально наполнилось радужными переливами, вспыхивающими там и сям сияющими бриллиантовыми искрами. Увидав такое, Артюхов воскликнул:

– Чудо! Настоящее чудо, кристаллы так не растут!

– Товарищ профессор, – позвал Германа материализовавшийся в дверном проеме Фитисов. – Мы без связи остались. Семечка пробовал вызвать центр, но рация не фурычит.

– Молодой человек, – недовольно процедил Артюхов. – Это и ежу понятно, что под землёй радиоволны не распространяются. Вы своим незнанием элементарных вещей перебили нашу высокоучёную беседу. Как так можно, теперь я забыл, о чём говорил!

– Вы говорили за то, как растут кристаллы, – без доли смущения напомнил Фитиль.

– Всё правильно, – смилостивился археолог. – Вы помните, как выглядит изморозь, о, сын южных морей? Или иней? Вот очень похоже растут и эти чудесные каменные цветы. Кристалл растет, так говорят, но на самом деле он не растет, а нарастает. Считается, что не существует кристаллов совершенно без дефектов, правда, некоторые настолько малы, что их можно обнаружить только в лупу. Ну что ж, предположим, тут именно такие дефекты, невидимые глазу, но еще остается форма кристаллов. И остаются эти емкости…

– С ними-то что не так? – прищурился Фитисов.

– Образование кристалла – это всего-навсего химическая реакция. При ней желательно избегать попадания воздуха или, тем более – воды…

– Шоб мне повылазило, они ж в ванночках с водой лежат!

– Это-то и удивительно…

– А шо оно за минерал?

– Ни малейшего представления… Какое-то химическое соединение, в котором много цифр и латинских букв. Лучше сюда посмотрите. Мне сначала показалось, это шлифованная поверхность. Но это оно так выросло…

С криком: «Так это ж совсем другой разговор!», Фитиль бросился вперёд, немедленно выломал самый большой из кристаллов и победоносно засунул его в рюкзак. Понаблюдав за действиями одессита, Герман иронично заметил:

– Ну, всё, теперь вандалу, некогда с позором изгнанному из храма археологии, обеспечено победное возвращение!

– Так не для себя ж, для науки, – конфузливо покраснел Фитиль. – Я ещё рамку для фотографии прихватил

– Какую рамку?! – в один голос воскликнули учёные.

В ладони Герману легла самая обыкновенная рамка для фотографий, ну, или крохотная оконная рама, годная разве что на форточку кукольного домика. Единственное обстоятельство, смутившее утилитарную мысль, заключалось в том что «рамка» сделана не из дерева, а из камня, чей рыжеватый, почти древесный цвет отдавал ржавчиной, а иногда под каким-то определенным углом вспыхивал золотом.

Камень, снова камень! Знакомство с артефактами допотопной цивилизации подвигло Артюхова высказать на сей счёт забавную гипотезу. Мол, на заре истории люди предпочитали камень всем другим материалам – изготавливали из него примитивные орудия труда и охоты. Затем в ход пошли бронза, железо, сталь, а камень отошёл в тень. Но лишь для того, чтобы вернуться на закате времён в виде изделий высшего порядка, способных пережить вечность. Потом случился Потоп, катаклизм, и снова «мочало – начинай сначала»: бронза, железо, сталь…

– Хотелось бы посмотреть, какими инструментами всё это сделано, но вряд ли такое возможно: сталь давно превратилась в труху, а затем развеялась пылью веков, – окончив мысль, археолог качнул фонарём, отчего световое пятно метнулось по стене и высветило торчащую в «оконном проёме» древнего жилища физиономию Никольского.

Похоже, особист молча стоял и слушал излияния учёного. Теперь, будучи обнаруженным, он спросил:

– Вы и правда так считаете? Тогда пойдёмте, я кое-что нашёл!

Заинтригованные, Крыжановский, Артюхов и Фитисов, не заставили себя долго ждать и выбежали наружу. Никольский привёл их в самый последний из домов, там уже находилась вся четвёрка бойцов Фитисова. Они стояли рядком с автоматами наперевес.

– Шо за какофония? – удивился одессит. – Я кому приказал нести вахту снаружи?

– Не кипятись, блаженный, – усмехнулся Никольский. – Это я их позвал для охраны...

– От кого и шо тут охранять, от нас самих? – взъярился Фитиль.

Солдаты виновато расступились и явили взорам то, что скрывалось у них за спиной. Направив туда свет фонарей, троица замерла в изумлении: на некоем подобии каменного верстака в беспорядке лежали древние механизмы. Все из блестящего металла – ни следа ржавчины на них, и это невзирая на влажность, происходящую от воды кругом.

Никольский некоторое время наслаждался произведённым эффектом, а затем, тоном музейного экскурсовода, начал излагать.

– Здесь мы имеем дело с несколькими объектами неизвестного происхождения и свойств. Все они представляют собой нечто среднее между ручными инструментами и оружием. На мой взгляд, вот это просто груда деталей, а рядом лежат готовые изделия, из чего можно сделать вывод, что мы с вами находимся в мастерской по изготовлению, либо ремонту…

Исторгнув утробное урчание, похожее на то, которое издаёт голодный кот при виде наполненной свежей рыбой авоськи, Михаил Артюхов двинулся к верстаку. Его полусогнутые в коленях ноги и вытянутые вперёд дрожащие руки свидетельствовали о крайнем волнении. Подойдя, археолог вцепился в ближайший механизм, похожий на пневматический отбойный молоток, и принялся тискать его с той страстью, которая обычно присуща горячему любовнику, когда он впервые в жизни прикоснулся к обожаемой женщине.

– Это не работает, – сказал Никольский, – зато вот это… – Он сунул руку внутрь другого приспособления, благодаря широкому раструбу на конце, отдалённо напоминающему старинное ружьё, и с усилием поднял его. – …Ещё как работает!

Раздалось ровное гудение – воздух на расстоянии полуметра перед раструбом завибрировал. Особист повёл рукой с надетым на неё приспособлением, и угол каменного верстака гулко ударился о пол.

В Германии Крыжановскому приходилось видеть, как сыроделы режут выдержанный и оттого крошащийся сыр натянутой струной. Никольский разрезал камень точно с такой же лёгкостью.

– «Когти»! – благоговейно выдохнул Артюхов. – Товарищи, это же те самые «когти». Что за чудесный принцип работы? Откуда эта фантастическая вещь черпает энергию?

Особист покрутил что-то в аппарате, отчего гудение усилилось, а струя дрожащего воздуха из раструба взметнулась под потолок, потом отложил его и, с видом триумфатора, сказал:

– Товарищи! Разрешите обратить внимание на следующее: первая часть нашего задания только что выполнена. В результате ротозейства гитлеровцев, которые не сумели найти главного, мною успешно обнаружен и изъят объект «когти досточтимого Песаха». В своё время советские учёные разберутся в этой технике и ответят на все вопросы. Нам же надлежит прекратить тратить время на разные каменные диски и прочие поделки народных промыслов, а приступить ко второй части задания, а именно уничтожению вражеской группы охотников за богатствами недр Советского Союза.

Крыжановский с Фитисовым подошли к «верстаку» и тоже стали рассматривать находки. Одессит не без душевного трепета опробовал «когти», потом с явным уважением положил их на место и резюмировал:

– Не, на великана я не потяну. Эта штука не для меня.

Между тем Динэр Кузьмич не спешил сбрасывать с себя мантию триумфатора. Почти со сталинской медлительностью и достоинством он опустился на стоящую у стены каменную скамью. Вдоволь посидеть в картинной позе, однако, не довелось – рядом послышался взволнованный шёпот старшины 2 статьи Суслина:

– Тащ младший лейтенант…

– Чего тебе? – милостиво осведомился триумфатор.

– Вы поосторожнее, а то стульчик-то, того… Ещё навернётесь ненароком.

Немедленно вскочив, Никольский согнулся пополам и, светя фонариком, взялся что-то рассматривать под скамьёй. Свои наблюдения офицер сопровождал странными пассами и нецензурными идиомами. Эти действия, естественно, привлёкли к себе всеобщее внимание, однако объясняться Никольский не спешил. Наконец, Герману надоело созерцать тощий, обтянутый бриджами зад младшего лейтенанта, и он спросил:

– Ну, что там такое?

Особист выпрямился, на его лице читалось сильное смятение.

– Ножек нет, скамейка висит в воздухе, – объявил он дурным голосом.

Все фонари немедленно обрушили на странную скамью потоки электрического света.

Никольский не соврал: всё обстояло именно так – ножки отсутствовали.

– Ничего страшного, в этом феномене советские учёные тоже разберутся, – справившись с чувствами, сказал особист. Подойдя к «верстаку», он вывалил на него содержимое своего рюкзака, а взамен начал деловито засовывать внутрь «когти». Покончив с этим делом, обернулся и отдал распоряжение фитисовским подчинённым:

– Э, доблестные воины! А ну, мигом рассовали по сидорам моё барахлишко!

Конечно, подобное самоуправство не могло не задеть Фитисова. Старший лейтенант даже сделал шаг по направлению к Никольскому – вот-вот схватит за грудки, но его остановил совершенно неуместный в данной ситуации возглас Артюхова:

– Товарищи, подскажите который час, у меня почему-то часы остановились!

Фитисов посветил фонарём себе на руку и заорал:

– Шо за дела?! Бока[122] не идут!

Часы стояли у всех. Герман порылся в рюкзаке и достал компас. Его фосфоресцирующая стрелка совершенно утратила направление на магнитный полюс и металась, подобно собаке, потерявшей хозяина.

«Ни часы, ни компас… Нет ни времени, ни законов природы… Здесь другой мир. Чужой, нечеловеческий!»

– Товарищи! – взмолился Никольский. – Не усыпляйте бдительности, поблизости нас подстерегают эсесовцы. Давайте покончим с ними, а потом займёмся изучением странных явлений.

– Пойдёмте, – поспешно сказал Крыжановский.

Куда именно направиться из зала с домиками, сомнений не возникало – в толщу скалы уходил один-единственный проход. Посветив туда фонарём, Герман обнаружил, что стены постепенно изгибаются дугой.

«Счастье, что здесь не лабиринт», – подумал он и зашагал вперёд. Они шли молча, казалось, чуткость, которой раньше так выделялся красноармеец Слюсар, теперь обуяла всех.

Световые лучи осторожно ощупывают пространство, тихо и вкрадчиво звучат шаги. Внезапно кажется, что впереди, на самом краю видимости, дрожит некое неясное свечение. Отблеск, не более.

– Потушите фонари! Быстрее, тушите! – выдохнул Крыжановский.

Электрический свет торопливо погас, но темнота не наступила – из дальнего конца коридора действительно шло легкое ровное сияние. Совершенно призрачный огонь – казалось, он вот-вот пропадет… Но не пропадал.

– Дорожка в ад, – буркнул за спиной Никольский.

– Куда-куда? – надменно переспросил Герман.

– Это я фигурально, – поправился особист. – Ада не существует.

Дальше основной коридор давал ответвление – именно оттуда исходил призрачный свет. Место, куда привело ответвление, действительно, ничем не напоминало геенну огненную – за рассыпавшейся в труху железной дверью, некогда, очевидно очень мощной, находилось обычное помещение, посреди которого стояла массивная, в три человеческих роста, цилиндрическая машина из тусклого серого металла. Необычным показалось то, что металл нисколько не пострадал от коррозии, а сама машина, несмотря на тысячелетний возраст, исправно работала! Причём, совершенно беззвучно. Из небольших окошек, забранных невероятно толстым стеклом, лилось замеченное ранее сияние.

Удостоверившись, что в помещении нет ни души, Фитисов бросился к механизму и упёрся лбом в одно из окошек.

– Не видать, шо там светится…Оно где-то глубоко-глубоко внизу…

– Осторожно, а то опять лбом какую-нибудь птичку разобьёшь, – съязвил Никольский. – А ещё эта штуковина может источать радиацию.

Одессит отскочил от доисторической машины как ошпаренный, и прохрипел:

– Откудова взял про радиацию?

– Физика – мой конёк, – ухмыльнулся Никольский. Скинув с плеч тяжёлый рюкзак, из которого весьма зловеще выглядывал раструб «когтей», он огляделся по сторонам и сказал: – Но кое-чего я не понимаю, а именно: как этот механизм сумел проработать с доисторических времён и не заглохнуть.

– Думаю, машина черпает энергию из земной мантии, – предположил Герман. – Вечный, так сказать, двигатель. Вот здесь, на камне, надпись, которую можно перевести примерно так: «Осторожно, подземное солнце!».

Никольский хмыкнул.

– Как на трансформаторной будке… «Не влезай! Убьет!»

– Всё порываюсь спросить, – перебил его Артюхов. – Где ты, Гера, усвоил этот язык?

– Моя специализация – старые тибетские тексты, – напомнил Крыжановский. – Допотопный язык, само собой, существенно отличается от тибетского, как древнеславянский от современного русского, но понять можно.

– Ага, – прикусил губу Артюхов, потом вдруг сдёрнул очки и воскликнул: – У меня тоже есть одна догадка, только прошу не насмехаться… Это место, я имею ввиду весь подземный комплекс, не думали, для чего он? Ведь это же циклотрон! Ускоритель элементарных частиц! Я про него в «Технике молодежи» вычитал! Новейшие разработки по разгону элементарных частиц! Все эти коридоры, ведь они имеют искривлённую кольцеобразную форму, что идеально для циклотрона. Подумайте только, гигантское подземное кольцо!..

Михаил Капитонович развязал свой рюкзак – оказалось, он всё время таскал с собой подшивку «Техники молодёжи».

– Вот смотрите, – плюнув на пальцы, археолог взялся лихорадочно листать один из журналов. – Всё правильно, вот она, статья…

Недосказанная мысль учёного повисла в пустоте, поскольку издалека донёсся негромкий хлопок взрыва.

– Ой, что это? – ойкнул Артюхов, роняя журнал.

– По ходу, растяжка моя рванула, – пояснил Нестеров. – Лимонка-фенечка. Мы с Семечкой её установили в том проломе, что немцы продолбили из великанской могилы. Поставили на всякий случай, вдруг кто следом за нами сунется... По ходу сунулся!

– Дождались, товарищи! Это за нами, – жёлчно заметил Никольский. – Немцы обнаружили покинутый лагерь – теперь и впереди, и сзади враг.

Его никто не слушал.

– Надо вернуться в домики, где мы нашли «когти», – предложил Фитисов. – Там позиция лучше, шоб принимать бой. А здесь нас легко гранатами закидают. Да ещё это «подземное солнце»…

Сказано – сделано! Через пять минут бега они уже сидели под защитой толстых каменных стен, вглядывались в темноту за оконными проёмами и настороженно прислушивались.

«Нужно отдать должное Фитисову, – думал Крыжановский. – Мы здесь, как в крепости, а перед нами – открытое пространство, для его преодоления врагам придётся шлёпать по воде».

Стоило лишь подумать, как слух, действительно, ловит характерные шлепки: через зал кто-то идёт. Однако, вопреки ожиданиям, не отряд, не группа, а всего-навсего один человек. Идёт, не зажигая света, медленно и неуверенно. В какой-то момент этот «кто-то» оступается и с громким плеском падает. Отчётливо доносятся слова, но не ругательства на немецком языке, как следовало предположить, а наоборот – молитва на русском.

– Вот сволочи, – едва слышно шепчет сидящий слева от Германа Никольский. – Похоже, фрицы кого-то из местных жителей послали вперёд себя, а сами сидят, выжидают. Ловля на живца, вот как это называется.

Человек в темноте шумно поднимается на ноги и, исторгнув тягостный стон, продолжает путь:

– Хлюп, хлюп, хлюп!

– Музыка шагов, – справа от Германа произносит Фитисов. – Её ритм прямо пронзает мне душу… Товарищ профессор, а шо, если я смотаюсь и захвачу этого языка? Хоть будем знать, шо творится вокруг. Та вы не беспокойтесь, я тихонечко, точно попадая в такт – гады услышат шаги токо одного…

Герман хватает пальцами плечо одессита:

– Давай!

Фитиль буквально растворяется в темноте. Более того, он растворился в окружающих звуках.

– Хлюп, хлюп, хлюп, – слух действительно различает шаги только одного.

Вдруг человек резко останавливается, сдавленно вскрикивает… и снова идёт. Ближе! Ближе! Вот он уже внутри домика, да притом не один!

– Уф! – сказал Фитиль, сбрасывая с плеч тяжёлую ношу. – Боялся, шо мои хлопцы в соседнем домике сдуру начнут стрелять…

Ноша издала слабый стон. Никольский нащупал в темноте добытого Фитисовым языка, и грубо его затормошил.

– Мы подразделение Красной Армии, – сказал особист недобро. – Отвечай, где немцы, сколько их и какое имеют вооружение.

– Люди! – всхлипнул невидимый незнакомец. – Боже! Какое счастье, живые люди! Русские!

– Тише ты, – прошипел Никольский. – Быстро отвечай на вопросы, я не люблю повторять.

– Я никого и ничего не видел, – послушно перешёл на шёпот допрашиваемый. – Мой проводник погиб, взорвался, и я думал, это конец… Блуждал в темноте, не зная, где нахожусь… И сейчас не знаю… Боже!

– А ты кто такой будешь, парень? Немножко нерусский, судя по говору? – вмешался Фитисов.

– Я американец, но прихожусь внуком великому русскому писателю Льву Толстому… Сам я – тоже Толстой…

– И тоже писатель? – ядовито поинтересовался Никольский.

– Да, писатель! Мне товарищ Хрущев разрешил сюда приехать…

– Тьфу, ты! – плюнул в сердцах Динэр Кузьмич. – Очередной псих. Тут, похоже, одни психи в темноте гуляют. Никакой это не циклотрон, это доисторический сумасшедший дом!

– Я и сам – малахольный, – сокрушённо молвил Фитисов. – Зря сходил за языком. Только страху натерпелся – свои чуть не подстрелили.

– Погодите-ка, кажется, он не сумасшедший, – возразил Крыжановский. Подняв «писателя» с пола, он почувствовал, что тот сильно дрожит – будто в припадке.

– Вы точно не видели немцев? – спросил Герман мягко.

– Я никого не видел с тех самых пор, как там всё взорвалось… Не видел, и не слышал… Только проклятые капли…

– Сейчас я зажгу фонарь, но если окажется, что вы врёте и привели за собой врагов, вы умрёте! – не меняя тона, продолжил Крыжановский.

Луч света подтвердил мелькнувшую догадку – добычей Фитиля стал никто иной, как старый знакомый по Тибету – подполковник армии США Илья Андреевич Толстой. Об этом Герман известил своих товарищей.

– Лыжник! – вскричал американец, заливаясь слезами.

Долго плакать, однако, ему не позволили – уж очень много вопросов породила столь невероятная встреча. Вначале Толстой начал рассказывать про журналистику и писательство, неоднократно при этом апеллируя к имени товарища Хрущёва. Его слушали, не перебивая, до тех пор, пока не прозвучала фамилия Кулебяко, коего рассказчик представил своим помощником и проводником. Первым не выдержал Никольский. Будучи, как известно, человеком бесцеремонным, Динэр Кузьмич особо не раздумывал, а встряхнул именитого гостя и прорычал:

– Что ты несёшь! Думаешь, у нас есть время выслушивать твою агентурную легенду? Колись, падла, у меня на допросах не такие кололись! Матёрые агенты Абвера биографиями делились. И не только своими, но и всех предков до седьмого колена!

– Плохой из вас писатель, Илья Андреевич, – подтвердил мнение особиста Герман. – Вашим сочинениям никто не верит. Но это не главное. Хуже всего то, что у нас действительно нет времени. Поэтому мы не станем с вами возиться, а накрепко свяжем и оставим здесь. Сами же пойдём дальше.

– Пожалуйста, – взмолился Толстой. – Не нужно!

– Говорите правду, – посоветовал Герман. – Это не даст гарантий, что вы останетесь в живых, но шанс даст.

– Кажись, насчёт немцев этот гастролёр не соврал, их тут нету, – доложил Фитисов, который во время разговора весьма напряжённо глядел в окно.

– Я всё расскажу, – обмяк Толстой. – Будь оно проклято!

И он начал говорить. На этот раз правду. Когда из потока повествования всплыла фигура мистера Дауни, Герман удивлённо переспросил, не о Питере ли Дауни, чайном плантаторе, идёт речь. Рассказчик подтвердил догадку, и в свою очередь поинтересовался: откуда Лыжнику известно имя достойного джентльмена?

– Ну, как же, – пожал плечами Крыжановский – Я до сих пор помню вкус того чая, которым меня однажды угостил Питер.

– Сволочь! Какая же сволочь этот Питер, – застонал Толстой. – Он знал вас в лицо, но скрыл это, чтобы сюда оправили меня, а не его. Все мои беды из-за Дауни!

– Хватит! – перебил Никольский. – Говорите по существу.

Из дальнейшего рассказа несостоявшегося писателя следовало, что в пути ему и Кулебяко всё время сопутствовала удача. Вдвоём они без особых сложностей пересекли линию фронта, поскольку немцы либо все лежали перебитые, среди груды листовок, либо были заняты боем с каким-то напавшим на них с тыла врагом.

– Наши грузины? – предположил Фитисов.

Никольский высказался о другом:

– Я же говорил, что Кулебяко – враг, а вы, товарищ профессор, ему жизнь спасли… Везучий, однако, гад!

Везение не оставило Кулебяко с примкнувшим к нему Толстым на всём пути следования до эсесовского лагеря, а равно и в нём самом (по известным причинам, там не оказалось ни одной живой души). Лишь лимонка старшего краснофлотца Вани Нестерова поставила крест на преисполненной благоприятными совпадениями и счастливыми случайностями жизни матёрого троцкиста и английского шпиона Кулебяко. Взрывом его разорвало на куски, а Толстого лишь оглушило и оцарапало руку. Очнулся американец в полной темноте: фонари погибли, но, кроме того, упомянутый взрыв вызвал обвал, который наглухо запечатал пробитый немцами проход.

Судьба Ильи Толстого определилась быстро. Крыжановский просто объявил: «Американец пойдёт с нами! Пусть Слюсар за ним присмотрит…». Никто не возразил, даже особист.

Битый час группа сидела в темноте, ожидая возможного появления немцев, но те, скорее всего, ушли так глубоко, что не слышали взрыва и, следовательно, не всполошились. Пришлось оставить удобную позицию за стенами домиков и лезть дальше в подземелье. В следующем коридоре воды не было – вначале он шёл на подъём, а потом, наоборот, резко стал углубляться. Спускались очень осторожно, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

Американский агент выглядел понуро – бедняга сильно переживал по поводу того, что все они теперь замурованы в каменном «мешке». Понятное дело, ему никто не сказал про «когти», способные пробить любую преграду. Во время следующей остановки, когда группа оказалась в очередном обширном помещении, Герман наклонился к уху американца и зашептал:

– Смотрю, в игре разведок вы – человек неискушённый, потому и оказались втянуты в историю. А это, между прочим, распространённый приём – бросить слабо подготовленного человека против профессионалов и посмотреть, что выйдет. Когда-то и меня самого так использовали – в качестве разменной пешки или, если хотите – дурака. Ничего, выпутался, благодаря милости Господа и заботе добрых людей. В результате приобрёл кое-какой полезный опыт и даже женился, чего и вам желаю.

Поскольку вздох, которым Толстой ответил на эту тираду, свидетельствовал о весьма малой вере в благополучный исход игры, в которую его втянули Паулс с Дауни, Крыжановский пообещал:

– Мы и сейчас выпутаемся!

Он хотел добавить ещё что-нибудь ободряющее, да не тут-то было.

– Ой, мамочки!!! – как-то по-бабьи взвизгнул Иван-Абрам.

Находка красноармейца ужасает: в свете фонаря прямо в воздухе висит пара глазных яблок. Мёртвых, конечно, но испуг порождает в душе Германа странное ощущение, будто два куска плоти живут некой призрачной жизнью, подобно глазам знаменитой Джоконды с картины Леонардо.

– Вот что свело с ума тех двоих фашистов, а вовсе не великаны-людоеды, –прокомментировал увиденное Артюхов. – Это и ежу понятно.

Лучи фонарей разведчиков зашарили по полу и быстро нащупали хозяина глаз – эсесовца, чьё лишённое головы туловище напоминало тряпичную куклу, побывавшую в руках ребёнка-изверга.

Смолчать не сумел никто – ругательства и прочие выкрики слились в один малопонятный ор.

Герман нервно сглотнул и выудил из кармана пачку папирос. Хотел закурить, но вместо этого, поддавшись импульсу, прицелился по мёртвым глазным яблокам и швырнул в них папиросу. Ту постигла незавидная участь: бумажные ошмётки разлетелись, словно попали под вертящийся пропеллер комнатного вентилятора, зато крупинки табака повисли в воздухе, напоминая золотистые снежинки.

Интуиция среагировала быстрее разума.

– Никому не двигаться! – вскричал Крыжановский поспешно.

– Что это такое, никак поле какое-то? – раздался возглас Никольского.

– Всё правильно, – поддержал его Артюхов. – А зал – ни что иное, как лаборатория, от которой, правда, ничего не сохранилось. Только остаточные явления древних экспериментов…

– Оставим загадки учёным-специалистам, – пресёк разглагольствования Крыжановский. – Нам нужно выбираться. Вон выход…

Метнув ещё одну папиросу и удостоверившись, что она послушно пролетела положенное расстояние, а затем покатилась по полу, Герман сделал несколько шагов вперёд.

– За мной, след в след! – крикнул он, не оборачиваясь.

Сзади передали автомат «ППШ», и дальше Герман продвигался, используя его на манер того, как слепой использует свою трость.

Цепочка людей тянулась через зал, при этом каждый являл собой образец послушания и дисциплины. Такими их сделало простое соображение: ведь это здорово, когда есть кто-то, вызвавшийся проложить путь через смертное поле.

Герман думал иначе: хорошо, что до них здесь прошли немцы, их мёртвые кости – лучшее предупреждение об опасности. Радовал также тот факт, что среди эсесовцев не нашлось взрывника-затейника вроде Вани Нестерова.

Они благополучно достигли выхода – опасность если и была, то таилась по углам помещения, центральная же часть не одарила ни малейшим сюрпризом – и углубились в следующий коридор. Он оказался коротким и плавно перетёк в анфиладу из трёх небольших помещений. В последнем на полу виднелись следы крови – багровая полоса тянулась куда-то вбок и терялась в узком низком проёме.

Боец Семечка посветил туда и, не скрывая радости, прошептал:

– Кажись, дохлый монах…

Скинув с плеч тяжёлую рацию, Семечка опустился на корточки и выволок из проёма маленькое мёртвое тело. Это действительно был Зелёный брат, из поясницы у него торчал эсесовский кинжал.

– Коварный удар, – определил Фитисов, почесав затылок. – Эта гадина долго потом извивалась. Но гадина – она и есть гадина: залезла под камень, свернулась клубком и околела. Так поступают все змеи, когда приходит их последний час!

Герман не мог не подивиться точности определения, однако задерживаться возле трупа не следовало: обострившиеся за последнее время чувства просто вопили – враг рядом! Мельком взглянув на маститого сторожа Ивана-Абрама, он понял, что красноармеец тоже испытывает подобные ощущения: мёртвого монаха разглядывать и не думает, а стоит, направив автомат в противоположном направлении.

– Товарищи, там свет, – тявкнул он, словно спаниель, почуявший дичь.

Через мгновение выяснилось, что из следующего коридора исходит не только свет, но и звуки: голоса, перемежающиеся стуком камней. Говорили на немецком.

– Шо за гармидер[123]? – наморщил лоб Фитиль. – Надо смотаться, позыбать…

Он вопросительно глянул на Крыжановского, и тот едва заметно кивнул.

Вернулся Фитиль быстро, вид имел озадаченный и мрачный. Из рассказа разведчика следовало, что в двадцати метрах впереди находится последний зал в порядком поднадоевшей череде помещений. Последний потому, что выход, ведущий вглубь подземного комплекса, завален камнями, и немцы с тибетцами пытаются расчистить завал. Для этого используют ни что иное, как «когти». Источником света, который заметил Иван-Абрам, служит гирлянда электрических лампочек, подсоединённая к аккумуляторной батарее.

– Они там все, в этом тупике! – растопырив пальцы на обеих руках, возопил Фитисов. – Эсесовцы и монахи! И я не вижу другой тактики, кроме как неожиданно выскочить сзади и открыть шквальный огонь на поражение. Одним махом семерых побивахом…

– Не слишком ли это рискованно? – усомнился Крыжановский.

– Рискованно, – согласился Фитиль. – Но шо делать? Были бы тут не прямые коридоры, как кишка у курицы, а, к примеру, запутанные, на манер наших одесских катакомб – тогда другой разговор, мы б могли устроить гадам хорошие «жмурки». Есть, правда, ещё вариант с засадой в домиках, но у гадов – «когти», а эта штука, предполагаю, способна расковырять любую стену и порушить любой дом. Так шо лучший способ решить проблему немцев – внезапная атака.

С логикой разведчика, попробуй, не согласись, потому ничего иного не оставалось, кроме как приступить к обсуждению деталей плана. Собственно, длительных дебатов тема не предполагала. Всего-то дел – определить порядок действий так, чтобы не мешать друг другу вести огонь. Одна лишь «изюминка»: Никольский оговорил себе право опробовать «когти» в бою. Подготовка тоже много времени не заняла, ибо заключалась в простой проверке оружия. Вскоре они были готовы, однако Крыжановский не спешил отдавать последний приказ. Трудное это дело – бросать людей в бой, из которого вернуться суждено не всем. Минуты убегали, а Герман медлил. Наконец, решился. На пол полетели окурки, и группа двинулась вперёд.

Несколько коротких вдохов-выдохов, и они, стремительно вылетев из темноты, рассредоточиваются по залу. Там всё обстоит именно так, как и рассказывал Фитиль: на стенах – электрические лампочки, люди сгрудились в дальнем углу.

Взгляд выхватывает из толпы здоровенного эсесовца в перепачканном мундире. У него «когти», которыми он методично крошит породу. По всему видно, работа начата недавно – слишком мал пробитый шурф при таком-то инструменте. У стены, отдельно от остальных – троица монахов. Они успевают заметить незваных гостей ещё до того, как звучит первый выстрел. Кто-то из монахов предостерегающе кричит, но поздно – разведчики открывают огонь. Эсесовцы один за другим валятся на землю. Само собой, основные цели – тибетцы и человек с «когтями». С немцем никаких хлопот – пули рвут его так, что ошмётки во все стороны. С монахами хуже – достать удаётся лишь одного: переломившись пополам, он оседает аккуратной кучкой тряпья. Двое успевают ускользнуть. Герман, не жалея пуль, палит из автомата Никольского, а сам Динэр Кузьмич неистово машет своим экземпляром «когтей», пытаясь уязвить тибетцев. Увы, отсутствие опыта обращения с механизмом самым неприятным образом сказывается на боевой ситуации – поднявшееся облако каменной пыли резко ухудшает видимость, что, в свою очередь, снижает точность стрельбы. В результате несколько гитлеровцев уцелело.

Враг без промедления открывает ответный огонь и, хоть первые автоматные очереди не приносят разведчикам вреда, Герману ясно: их внезапная атака иссякла. Он машет рукой, командуя отход, а сам на пару с Нестеровым остаётся прикрыть товарищей. Группа отступает в коридор.

– Вы тоже, товарищ профессор! – кричит Герману пулемётчик.

Подчинившись, Крыжановский бросается вслед за остальными. Движение спасает ему жизнь – кто-то из гитлеровцев подобрал «когти» и сумел ими воспользоваться – та сила, что таилась в зловещем приспособлении, перерезает замешкавшегося на мгновение Махно напополам. Участь хозяина разделяет и верный «дегтярёв» – попав под удар, он распадается на две половинки.

Герман, очертя голову, несётся по коридору, а сзади его почти настигают «когти». Раз за разом они «скребут» по стенам, кроша породу. Благо, коридор дугообразный, иначе – не уйти, а так только спину крепко сечёт камешками. Наконец, он врывается в комнату с мёртвым монахом – там Фитисов и остальные. Присев на одно колено, старший лейтенант начинает бить из автомата навстречу приближающимся «когтям». Бесполезно. Памятуя судьбу Нестерова, Герман буквально выдёргивает Фитиля из-под удара. Летящий щебень кровавит одесситу лицо – считай, легко отделался.

– Поберегись! – страшно ревёт Никольский, прыгая вперёд.

Задумка его понятна: если что и может противостоять «когтям», то только другие «когти». Обхватив приспособление обеими руками, особист бесстрашно скрещивает силовой поток с противостоящим ему.

Тотчас появляется ясность в вопросе, почему люди из «Аненербе», побывав в домике-мастерской, забрали только один из аппаратов, а второй оставили на месте. И совсем не из-за ротозейства, а ради элементарной безопасности – чтобы парочка «когтей» невзначай не встретилась друг с другом. Разумеется, предположи гитлеровцы, что у них в тылу окажется советская разведгруппа, меры безопасности были бы другие, а так…

В общем, вышло, что вышло – Динэр Никольский скрестил «когти» с противником. Эффект от этого «встречи» получился немалый: раздался громкий хлопок, от которого у всех заложило уши; усиленный вдвое силовой поток, пройдясь по потолку, проложил там глубокую борозду; особиста же с неистовой силой грохнуло о стену. Что касается «когтей», то от них отвалился какой-то кусок.. Древний механизм погиб безвозвратно, но напоследок, во-первых, породил одну новую поговорку: «Что пережило тысячелетия, то русскому человеку – на пару чихов», а во-вторых, опроверг одну старую: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». В данном случае и русскому, и немцу на той стороне досталось порядком. Особист, весь изломанный, застыл на полу; что до его противника, то, судя по воплям гитлеровцев, с ним тоже всё обстояло далеко не благополучно.

«А вдруг там «когти» уцелели!», – мысль обожгла Германа и бросила его вперёд, навстречу врагу. Но, как ни молниеносен был сей порыв, Фитисов опередил профессора. С криком: «Абраша, посторожи шпиона!», он исчез в коридоре. Герман понёсся следом, отстав не более чем на четыре шага. Позади топали Куклин с Семечкой. Ни на миг не останавливаясь, Фитиль бил длинными очередями.

Гитлеровцы оказались не готовы к столь стремительной контратаке – отвлеклись на своего товарища с «когтями» и оттого оплошали – Фитисов с Крыжановским застрелили двоих, остальные удрали, бросив «когти», а равно и того, кто ими орудовал. Впрочем, невелика потеря: немец оказался мёртв, а аппарат сломан. Схватив его, разведчики поспешили убраться с добычей.

Иван-Абрам встретил их обрадованным возгласом:

– Тащ младший лейтенант, оказывается, живо-ой!

Никольский лежал на полу, профессор Артюхов бережно поддерживал голову раненого на весу, а Илья Толстой поил его водой. Оторвавшись от фляги, особист устремил страдальческий взор на Крыжановского:

– Как там? – прохрипел он истошно.

– «Когти» уничтожены, мы погребены здесь заживо, а враг готовится к новому удару, – пожал плечами Герман.

Никольский посмотрел на отбитый у немцев механизм и неуверенно предположил:

– Может, удастся починить? Собрать из двух одно? К тому же, в домике остались запчасти…

– Попробуем, – вздохнул Герман. – Всё равно туда возвращаться… Теперь, когда «когтей» нет, «домики» – лучшее место для боя.

– Да-да, – оживился особист. – Я сам попытаюсь починить, вы только меня отнесите…

– Взять бы тебя, да ещё раз хорошенько об стенку! – мечтательно проворковал Фитисов. – Так нет же, закон и устав запрещают самосуд, да и внутренний голос противится. Придётся-таки тащить на себе. Эй, господин американец, не поленитесь взвалить на плечи эти бренные мощи.

Толстой повиновался. Герман поспешил ему помочь, и в тот момент, когда они вдвоём осторожно приподняли Никольского, сверху пошёл «дождь». Означенное погодное явление стало возможно исключительно благодаря стараниям всё того же Динэра Кузьмича – вода сочилась из глубокой «раны», нанесенной подземному своду взорвавшимися «когтями».

– Полундра, у нас пробоина, а я не захватил с собой зонтик! – возмущённо прокомментировал событие Фитисов, после чего группа спешно покинула помещение.

Зал с глазами минули без потерь, а возвращение в «домики» все восприняли с облегчением. Внутри Фитиль первым делом развернул командирскую карту и принялся светить на неё фонарём.

– Вот тут, на поверхности, безымянное озерко, – сказал он Герману. – Думаю, мы как раз под ним, и вся эта вода – оттуда, из озера.

– Полагаете, к погребению заживо может добавиться ещё и затопление? – с ужасом спросил слышавший разговор Толстой.

– Может быть, – задумчиво сказал Герман. – А может случиться и так, что, пробивая себе путь вниз, вода тем самым откроет нам путь наверх.

– По крайней мере, немцев она раньше затопит, у них там метра на три глубже, – уверил Фитиль. – А раз затопит, то и погонит сюда.

– Поживём – увидим, – философски заключил Герман.

Некоторое время они молча прислушивались к порождённым темнотой звукам, но ни шума прибывающей воды, ни чужих шлёпающих шагов услыхать не довелось.

– Нет больше сил ждать, – взмолился вдруг Никольский. – Посветите кто-нибудь, что там снаружи?

Тяжелораненому человеку разве откажешь? Гигант Семечка поднялся и, встав у порога, включил фонарь. Это стоило парню жизни.

Фонарь летит в сторону, но, прежде чем упасть в воду и погаснуть, он высвечивает ужасную картину. Словно в замедленной киносъёмке Герман видит, как от чудовищного удара раскалывается череп радиста, на краткий миг мелькает низкорослая фигурка в чёрном балахоне, затем всё погружается во тьму, а в лицо брызжет тёплое содержимое черепной коробки убитого.

Не сговариваясь, все в домике начинают палить по окнам и дверям. Но тщетно – монаха и след простыл. Стрельба прекращается.

– Что это?! Как это?! – слышатся во тьме, не разберёшь чьи, испуганные голоса.

Герману же чудится нездешний, но вполне узнаваемый голос:

– Ну, чего встал? Иди, это не их, а твой бой!

Слова никому больше не слышны – владелица голоса старая колдунья Елена-Шурпанакха – за тысячи вёрст, в Тибете, но у Германа нет никаких сомнений: с головой у него всё в порядке, и теперь нужно делать, что велят.

«Ну, наконец-то! Где же вы всё это время были, бабушка!» – восклицает он мысленно, а сам деревянными ногами перешагивает тело Семечки и выходит наружу, в темноту. Там делает то, чему его обучили Носители – произносит короткую фразу на древнем языке, и тьма немедленно разлетается тысячей осколков, уступая место неземному серебристо-мягкому свету.

Герман стоит на берегу озера, у самой воды. Это не нижнее озеро, из которого растут «домики», но также и не верхнее, что усилиями Никольского грозится затопить подземелье. Этого водоёма вообще нет в бодрствующем мире, существует он лишь в стране снов. Ми лам бардо – так зовут это место тибетцы. Любому покажется, что он бывал здесь не раз и не два и, пускай этого конкретного озера не видел, зато вон за теми деревьями уж точно простирается знакомая долина, и в ней есть городок, по узким улочкам которого бродил вот только накануне ночью…

Большинство людей приходит сюда неосознанно, спонтанно, и лишь немногие умеют делать это усилием воли. Герман – один из этих немногих, правда, таким способом он посещал ми лам бардо лишь второй раз в жизни, и впервые – без мудрого проводника Каранихи. Но это – полбеды, беда же заключалась в том, что предстояло не просто бродить, как в прошлый раз, по безумно красивым местам и философствовать, а сражаться с крайне опасным и коварным противником. В одиночку против двоих!

Он замирает и останавливает вдох. Старается вдохнуть медленно. Еще медленнее. Теперь выдох. Осторожно. Не спешить. В нескольких шагах впереди стоит маленькая фигурка в потрепанных одеждах. Глава Зеленых братьев, тибетский союзник Адольфа Гитлера колдун-агпа раздувается и шипит, тоже вырабатывая боевое дыхание. За три года старый знакомец ни капли не изменился. За плечом у него маячит еще один монах.

Собственное дыхание становится все тише, Герман теперь его и сам не слышит. В голове отдаётся гул пульсирующей крови и чувствуется, как растет жар в теле.

Агпа, церемонно поклонившись, шипит:

– Крысёныш…

Герман вместо кивка или поклона медленно прикрывает глаза, постаравшись вызвать на лице самую гадкую ухмылку. Температура тела поднимается слишком медленно. Требуется еще время.

– Зачем ты гонишься за мной, ведь стоит мне пустить ветры – тебя не станет, – продолжает шипеть агпа, ступая по кругу.

Приходится отвечать:

– Ты нарушил правила, ты знаешь, что тебя ждёт.

Старый монах кивает.

– Я недоволен собой. Я слишком долго придерживался правил – мир давно начал меняться, а я всё цеплялся за старые предрассудки. Из-за ваших бессмысленных правил я не тронул тебя в тот раз, когда ещё не выросли эти зубы и шерсть.

Чуть помолчав, он продолжает:

– И вот к чему это привело – ты подрос и начал охотиться на Зелёных братьев в горах. А недавно до меня дошла скорбная весть: вы выследили и убили моего старого учителя. Как жаль, что в этой жизни у меня для него не хватило времени. Из тысячи его песен я помню всё меньше. И ноги мои становятся всё слабее…

– Носители не убивают Зелёных братьев без причины, – возражает Герман. – Только за известные тебе преступления. Ты считаешь нас врагами. Но в нескольких шагах отсюда я видел труп с кинжалом в спине. Приметный кинжал, такие носят те, кого ты называешь друзьями.

– Они сошли с ума, эти двое, но я настигну их и оскоплю.

– Твой учитель тоже сошёл с ума. Послушал бы ты его!..

– Скажи, что сказал мой учитель перед смертью? – жадно спросил монах.

Температура достигала пика: еще секунда, и Герман перейдет на следующий этап.

– Он говорил об изменчивости мира, – Крыжановский не может удержаться от пожатия плечами. – У вас одна и та же болезнь.

Агпа ничего не говорит – видит, что противник ускользает от него, но не мешает этому. Туммо – первый этап – завершился. Окружающие предметы обрели неожиданную четкость и начинают стремительно терять цвет. «Всё иллюзия, всё обман; и мы – иллюзия». Внезапно Герман чувствует вибрацию позади себя, и мягким стелющимся шагом уходит в сторону – атака второго монаха, который во время разговора незаметно зашёл за спину Носителю, не достигла цели. Зато Крыжановский не плошает – взмах бритвой перерезает «серебряную нить», соединяющую неосторожного монаха с миром бодрствующих.

Теперь Глава Зелёных братьев уже не может сдержать гнев, но сколь ни молниеносно его нападение, Герман всё же ускользает. Шуньяте – пустота – впустила его в себя нехотя, как жена после ночи с жарким любовником впускает нелюбимого мужа. В пустоте космоса звезды действуют друг на друга, планеты притягивают друг друга. Ввалившиеся в шуньяте враги встают лицом к лицу.

– В моём сне ты не быстрее меня! – говорит Носитель.

Сознание находит в пустоте подходящее воплощение. Борясь с нервным смехом, Герман наблюдает, как агпа превращается… о, нет, не в королевскую кобру, отнюдь, а в тощую облезшую обезьяну, правда, со змеиным хвостом. Сам Герман видится мангустом с лапами собаки.

Противники двигаются по кругу, не замечая, что пустота вокруг преображается в горную долину. Сверкающие снежные пики возвысились над зелёной травой. Под ногами у мангусто-собаки и обезьяно-змеи поднялись валуны, достаточно ровные, чтобы устоять на них. Шуньяте продолжает меняться. Как изменилась Вселенная, когда в ней родилась искра разума! Два невиданных зверя кидаются друг на друга, вертятся в воздухе и разлетаются в стороны. Но вот круговерть прекращается – звери исчезли, а Герман и агпа лежат вповалку, стискивая друг друга в объятиях. Хватка монаха быстро слабеет – его хребет перекушен в районе третьего позвонка.

– Ты нарушил правила, – с сожалением сказал Носитель. – За что и поплатился!

– Я слишком поздно их нарушил, у тебя выросли очень острые зубы, – сказал Зелёный брат и затих.

Шатаясь, Герман поднялся на ноги. Кровь сочилась из множества мелких ссадин, все тело ныло от жестоких ударов; «серебряная нить» истончилась – вот-вот оборвётся; перед глазами мелькали радужные круги. Неимоверным усилием он вытолкнул себя из бардо и, оказавшись в темноте, чуть не захлебнулся потоком мутной воды. Подземелье! Когда он его покидал, вода в нижнем озере стояла по щиколотку, теперь она поднялась под грудь.

Лучи фонарей шарят вокруг. Слышны крики.

– Здесь мёртвый монах! – это голос Фитисова.

– Будьте осторожны, тащ, второй тибетец ещё жив, я слышал плеск, – ответил ему Иван-Абрам.

– Оба уснули навек, это я плескался, – крикнул Герман, но из горла вырвалось лишь хриплое бормотание.

Фитиль всё же услышал и подбежал, а, посветив в лицо Крыжановскому, радостно воскликнул:

– Где вы были, когда вас не было?!

– У меня нет сил сказать, но когда-нибудь...

– Здесь второй тибетец плавает, тоже готовый! – возбуждённо заорал Слюсар.

– Снимаю шляпу, профессор, – голос Фитисова полон искреннего уважения. – Ещё когда я вас в первый раз увидел, уже знал, шо передо мной – человек непростой. Далеко непростой.

– Где немцы? – спросил Крыжановский.

– Где и положено – в аду! – стиснул зубы одессит. – Как я и предсказывал, вода пошла, и они все – тут как тут, прямо под прицел повыскакивали. Суслика, сволочи, угробили, поперед тем как самим сдохнуть.

Пока они говорили, воды стало больше – теперь ноги не доставали до дна.

– Помогите добраться куда-нибудь, – попросил Крыжановский. – Сам не смогу.

Когда подплыли к «домикам», вода поднялась почти под крышу, так что забраться туда труда не составило. Толстой, Никольский и Артюхов сидели на соседней крыше и на появление остальных никак не реагировали.

– Шо за дела? – искренне удивился Фитиль. – Идите к нам, вместе веселее.

– Умирать веселее, да? – проворчал Артюхов.

– А я вам под страхом смерти приказываю взять вещмешок и надеть его на плечи, – визгливо потребовал у кого-то Никольский.

Да шо ж там такое? – возмутился Фитиль и отправился разбираться.

Ситуация прояснилась быстро. Оказывается, особист набил вещмешок обломками «когтей», а также запчастями к ним, и подбил Толстого с Артюховым, чтобы они транспортировали эту ношу. На крышу вещмешок с грехом пополам взгромоздили, но дальше Артюхов отказался иметь с ним дело по причине того, что плохо умеет плавать, и теперь Никольский пытался заставить американца.

– Не, ты точно малахольный, Динэр! – вынес свой диагноз Фитиль. – В нём же пуда два, не меньше, в этом мешке. Положь и запомни место. Если выберемся, то потом обязательно вернёмся.

Особист, скрепя сердце, согласился расстаться с сокровищем, и с чужой помощью перебрался на общую крышу. Там Фитиль изложил план спасения. Во-первых, следовало дождаться, когда прекратится ток воды, затем разведать – достаточно ли размыло сотворённую особистом дырку в потолке, чтобы через неё человек мог подняться на поверхность.

Они стали ждать, а вода всё прибывала и прибывала. Часа через полтора она почти достигла верхнего свода, оставив воздушный «пузырь» сантиметров в сорок, не больше. В этом «пузыре» выжившие плавали вперемешку с мертвецами. Агпа в смерти ещё больше, чем при жизни, походил на обезьяну. Герман вначале отталкивал от себя его тело, а потом смирился с таким соседством. Периодически постанывал Никольский. У него, судя по всему, были сломаны рука, нога и несколько рёбер. Другие держались неплохо. Герман беспокоился за Артюхова, но тот, прямо говоря, удивил – дрожа всем телом и хлюпая носом, взялся излагать свои гипотезы. Будто находился не в затопленном подземелье, а в Москве, в археологическом филиале.

– Я прямо вижу эту картину, – вещал он с жаром. – Самый сильный хазарский воин в прочных доспехах, на руке его – «когти». А вокруг – другие, с большими щитами: они прикрывают силача от врагов. А тот, знай себе, машет из стороны в сторону. А если его сразит стрела, то появится другой и подберёт «когти».

– Та пара аппаратов, которая была здесь, в подземелье – ведь это не хазарские «когти»? – выбивая дробь зубами, вымолвил Никольский. – Хазары дальше могилы великана не спускались, ведь так? Там, в могиле, они и добыли свои «когти». Спрашивается, где это оружие сейчас?

– Скорее всего, унесли те, кто запечатал могилу – византийцы! – пояснил Артюхов.

– Кажись, пора отправляться на разведку, – жизнерадостно провозгласил Фитиль.

Отправили Слюсара. Кому же ещё по плечу подобная задача, как не человеку, дважды переплывшему Волгу? Потекли минуты ожидания.

– Послушайте, но если он выплывет на поверхность, станет ли возвращаться за нами? – высказался Никольский.

– Станет! – отрезал Фитиль.

Иван-Абрам вернулся через полчаса. Он не поднимался на поверхность, зато видел большое светлое пятно в том месте, где Никольский скрестил «когти» с немцем. Самое опасное место – зал с «остаточными явлениями» – пловец преодолел легко: по его словам, в воде завихрения полей были хорошо видны.

Двигаться решили в следующем порядке: Фитиль и Слюсар заботятся о Никольском, остальные помогают друг другу. Погрузившись во тьму и удушье, Герман вначале потерял ориентацию и почти запаниковал, хотел вернуться в спасительный воздушный «пузырь», но вдруг заметил путеводный свет водонепроницаемого фонаря Фитисова. Испугавшись, что этот свет навсегда исчезнет, он устремился за ним, энергично работая ногами и руками, и через двадцать секунд всплыл под потолком в зале с мёртвыми глазами. Остальные были уже здесь.

– Самый длинный коридор пройден, товарищи, вернее проплыт, – оптимистично объявил Иван-Абрам. – Теперь этот зал. Вон, под нами, видите, водовороты? Осторожно, могут затянуть! Лучше держитесь за потолок…

Так они и сделали. Следующий подводный коридор показался сущей безделицей, ведь он был, по меньшей мере, в три раза короче первого и привёл в одно из трёх смежных помещений, имевшее воздушный «пузырь». Слюсар предупредил, что воздух в лёгкие нужно набирать здесь – дальше никаких «пузырей» не встретится.

«Последний рывок! Что он несёт? Вот бы знать! – думал Герман. – Ау, бабушка Елена, великая прорицательница, вы же были рядом, когда потребовалось драться с Зелёными. Почему сейчас пропали? Впрочем, понятно – надейся, мол, только на себя. Так или нет?»

Герман усмехнулся и начал делать глубокие вдохи, готовясь к погружению.

– Вот сейчас выплывем, а там – рота эсесовцев, – уныло промямлил Никольский.

Его слова никого не испугали – Фитисов и Слюсар рассмеялись, а Артюхов посулил младшему лейтенанту типун на причинное место.

Герман нырнул и, сквозь толщу воды, увидел впереди рассеянный свет. Он проплыл немного и поднял глаза. Иван-Абрам не ошибся – вон оно, «большое светлое пятно»! На его фоне скользят тёмные силуэты разведчиков, что есть сил рвущихся к жизни и свету. Герман пересчитал их и, удостоверившись, что все налицо, устремился следом.

На поверхности не оказалось никаких эсесовцев, зато там было солнце. Такое яркое, что жгло глаза даже сквозь опущенные веки. Озеро, уйдя по большей части под землю, превратилось в лужу. Преодолев её в несколько взмахов, Герман забарахтался в вязком пахучем иле, который совсем недавно служил дном исчезнувшего водоёма. Сил на борьбу со столь незначительным препятствием уже не осталось, поэтому он бросил свои усилия и решил просто немного полежать с закрытыми глазами.

– Неужели всё закончилось? – послышался неподалёку взволнованный голос Ильи Толстого. – Не могу поверить…

– Кстати, какой у вас предусматривался способ возвращения к своим? – и не думая открывать глаз, спросил его Герман.

– Мы с проводником должны были сдаться немцам – англичане подготовили двух офицеров люфтваффе специально для обмена их на нас через шведский «Красный Крест», – нехотя, ответил американский агент.

– Диву даюся, за сегодняшний день человек имел столько возможностей перейти на немецкую сторону, но он даже не попытался, – озадаченно почесал затылок Фитиль.

– В этой войне нелегко разобраться, кто – друг, а кто – враг, – вздохнул Толстой. – Но я разобрался… Думаю, что разобрался.

– Ещё бы, кто же откажется присоединиться к победителям? Только номер не пройдет, господин хороший, вы арестованы советской контрразведкой, – слабым голосом объявил Никольский. Затем сделал несколько сиплых вздохов, и уже твёрже закончил. – Мы доставим вас, куда следует.

– Шо я слышу, битый небитого нести собирается, – усмехнулся Фитисов. – Хто тебя самого домой доставит, когтеборец?! Пока не найдём из чего сделать носилки, на коркосках тащить придётся. Но, чур, очередь американца – первая, а то все устали, а тут в гору подыматься…

Новенькая, цвета кофе с молоком, автомашина «Победа» стремительно взбиралась по пыльному ухабистому «серпантину». Женщина за рулём была прекрасна. Настолько, что на всём белом свете второй подобной красавицы просто не отыскать. По крайней мере, именно так полагали мужчина и маленькая девочка, что расположились на заднем сидении. Эта парочка вовсю вертела головами, осматривая окрестности.

– Ой, папа, что там внизу за механическое чудовище? – с неподдельным ужасом воскликнула девчушка.

– А-а, это шагающий экскаватор, – усмехнулся мужчина. – Одна из самых больших и мощных машин на земле. Но не бойся, он добрый, потому что создан помогать людям. Видишь, какой огромный котлован выкопал, а представь, если бы этакую яму копали лопатами?

– А злой – это кто, танк?

– Да, пожалуй, танк очень злой…

– А ты на войне танк видел?

– Да, – уже без улыбки ответил мужчина.

– А какой он?

– Дай Бог, чтобы ты этого никогда не узнала, Елена, – включилась в разговор женщина за рулём. Говорила она по-русски с грубоватым акцентом, но правильно.

«Победа» выскочила на косогор, откуда открывался вид на строительство гигантской плотины, перегородившей Дон.

– Прямо дух захватывает! – воскликнула женщина, несколько сбросив скорость.

– Ой, мама, папа, давайте остановимся и посмотрим, – попросила девочка.

Никто из родителей не посмел отказать ребёнку – единственная дочка, всё-таки. Они вышли из машины. Мужчина оправил слегка примявшийся сзади пиджак, достал из кармана изящную, вишнёвого дерева трубку и принялся прикуривать. Женщина, крепко взяв за руку маленькую Елену, осторожно подвела её к краю невысокого обрыва, образовавшегося от изъятия грунта для насыпных работ.

Строящаяся плотина представляла собой величественное зрелище. Нижняя её часть уже оделась в бетон, а верхняя пока ещё зияла железной арматурой. В разных местах вспыхивали яркие дуги электросварки. А над всем сооружением возвышались шесть гигантских башенных кранов.

– Боюсь, боюсь, – пискнула Елена. – Вдруг один из кранов не удержится на ногах и упадёт прямо на нас.

Мимо, обдав их пылью, пророкотал чем-то напоминающий огромного жука-скарабея трудяга-самосвал. Женщина недовольно наморщила носик, дунула на выбившийся из-под косынки белокурый локон и сказала:

– Ну, всё, если насмотрелись, давайте уже поедем.

Муж с дочерью безропотно согласились – похоже, оспаривать желания друг друга в этой семье было не принято. Через несколько мгновений хлопнули дверцы и «Победа», взвизгнув покрышками, помчалась прочь.

С четверть часа они ехали, весело болтая, но постепенно мужчина начал терять интерес к беседе – приникнув к стеклу, он буквально пожирал глазами раскинувшуюся вокруг степь.

– Ева, там, впереди, развилка, свернёшь направо, – сказал он хрипло.

Повернув в указанном месте, машина запрыгала на ямах, но автомобилистка и не подумала ехать медленнее. Даже не поведя бровью, она без опаски, сходу форсировала ядовито-зелёную вековую лужу, затем перевалила через рыхлый песчаный бугор и, наконец, покатила по лишь слегка обезображенной колеёй дороге. Скоро эта дорога уткнулась в самодельный шлагбаум с жестяной табличкой: «Цимлянская археологическая экспедиция. Посторонним въезд и вход воспрещён!».

Ничтоже сумняшеся, мужчина вышел и поднял шлагбаум, после чего «Победа» продолжила путь. Впереди показалась обширная площадка, где расположилось с десяток вагончиков-теплушек. Людей в этом жилом городке оказалось не густо – лишь один бородатый молодец в поварском колпаке и белом фартуке возился под брезентовым навесом у большого дымящегося котла, да дебелая рыжая девка колола дрова неподалёку. «Победу» бородач увидал издали. Оставив своё занятие, он настороженно наблюдал за приближением незнакомой автомашины. Когда же та остановилась, и из салона показался мужчина с трубкой в зубах, повар сорвался с места и, радостно улыбаясь, поспешил навстречу.

– Здравия желаю, товарищ Крыжановский, – заорал он восторженно. – Поверить не могу, за годы вы совсем не изменились, вот только трубка и этот заграничный костюм. Всё вокруг столь стремительно меняется, представляете, даже название теперь другое: была Цымлянская, а теперь стала Цимлянская. Но вы всё тот же, как в сорок втором…

– Зато тебя не узнать, Иван-Абрам, – обрадовано воскликнул прибывший. – Бородища, что лопата!

– А-а, не обращайте внимания, – махнул рукой Иван-Абрам. – Во времена артистической молодости мне часто приходилось щеголять с наклеенной бородой. Достигнув зрелости, я решил обзавестись настоящей.

– Ностальгия по прошлому? – понимающе подмигнул Крыжановский.

– Вроде того… Нет, я всё ещё не могу поверить, что вы здесь!

Тут бородач увидел спутницу Крыжановского с дочерью и умолк, вытаращив глаза.

Герман привык к тому, как мужчины реагируют, когда впервые видят его супругу, поэтому спокойно сказал:

– Моя жена, Ева Конрадовна и дочь Елена.

– Ева Конрадовна, – заворожено прошептал Иван-Абрам, затем спохватился и, тщательно отерев руку о фартук, протянул её женщине.

– Слюсар Абрам Ионович, археолог, ассистент профессора Артюхова, – представился он скороговоркой.

Ева обворожительно улыбнулась при рукопожатии, а Герман спросил:

– А что Михаил Капитонович? Небось, с раскопок его магнитом не вытянуть?

– Так и есть, – энергично кивнул ассистент Слюсар. – Очень много работы, хоть зашейся. Сами понимаете, нужно до холодов успеть вывезти все находки, а их вагон и маленькая тележка. Кстати, сами-то вы по делу приехали, или как?

– В отпуск, – улыбнулся Герман, покосившись на подошедшую к ним рыжую девку, что прежде колола дрова. – Решил прокатить семью по нашим старым местам, другой возможности побывать здесь уже не представится…

– Ну да, конечно, – улыбнулся в ответ ассистент. – А затем строгим голосом добавил: – Галка, а ну, живо лети за Михал Капитонычем, скажи, к нему старый университетский приятель приехал, Герман Иванович.

Ни слова не говоря, Галка бросилась бежать, смешно раскидывая в стороны полные ноги

– Вон как она у тебя вышколена, – захохотал Герман.

– Уважает, – с пафосом ответил Слюсар. – Но что это я… Растерялся совсем… Вы это, пожалуйте за стол. Кулеш пока не готов, так мы чайку сообразим.

Он нырнул под навес, а семейство Крыжановских расположилось за длинным самодельным столом на лавках. С краю стола лежала свёрнутая газета «Правда». Лёгкий ветерок методично пытался сбросить её на землю. Увы, силёнок весёлому ветру явно не доставало, и толстая газета продолжала вальяжно загорать на солнышке, шелестя верхней страницей.

Пока ждали чай, Ева увела юную Елену за вагончики – ребёнок попросился «пи-пи», а Крыжановский развернул «Правду». Номер оказался достаточно свежим – вчерашним. Сразу же в глаза бросилось весьма актуальная заметка:

«На дне будущего моря». Сталинград (ТАСС). Площадь будущего Цимлянского моря составит около 6,5 тысячи квадратных километров. Сейчас в долине, которая весной заполнится донской водой, производится очистка. На работах широко используются автомашины, тракторы, экскаваторы.

Предстоит эвакуировать около 400 сельских дворов, вырубить более 10 тысяч гектаров леса, выкорчевать пни, чтобы обеспечить безопасный путь судам. Помощь строителям Волго-Дона оказывают трудящиеся Сталинграда и области».

Вернулся Слюсар с парящим чайником и кружками.

– Я уже вторую неделю кашеварю, – пояснил он. – Раньше старик Потапыч готовил еду для экспедиции, да вот взял и преставился, прямо на рабочем месте. Сердце… Хоронили при большом стечении народа. Вы помните старого красногвардейца?

– Помню, – сказал Герман и отхлебнул чая.

– Время неумолимо, – вздохнул Иван-Абрам. – Никого и ничего уже не вернёшь, только память остаётся. Вы такой молодец, взяли и приехали. Жаль только, что без Фитисова и Никольского. Представьте, как было бы здорово собраться нам, живым, в этом месте, и помянуть тех, кого больше нет. Тюльку, Махно, Суслика, Семечку, а ещё индуса вашего.

– Да уж, Каранихи…

– Благодаря этому парню, Роза Литвякова ещё год сражалась с фашистами. Жаль, погибла…

– Пропала без вести! – уточнил Герман.

– Так сколько лет прошло, какие могут быть сомнения!

– Тут предпочтительнее другое слово – не «сомнения», а «надежда», – твёрдо возразил Крыжановский. – А собраться вместе на развалинах Саркела у нас не получилось вот почему. Помнишь, Абраша, на войне все мечтали: вот победим фашизм, и наступит новое время – без войн, без зла. Но мечты остались мечтами, на смену Отечественной войне пришла война Холодная. Поэтому, капитан 1 ранга Фитисов сейчас в Корейском проливе[124], а подполковник Никольский участвует в испытаниях нового оружия.

– Атомная бомба? – заговорщицки прошептал Слюсар.

Герман кивнул.

– Мы здесь, в экспедиции, совершенно отстали от жизни, газеты только и спасают, – Иван-Абрам щёлкнул ногтем по отложенной собеседником «Правде».

Вернулись Ева с Еленой. При виде семьи складка, что собралась у Германа между бровями, разгладилась.

– Папа, тут столько бабочек! – восторженно закричала Елена. – И все такие яркие, красивые.

– Ну да, вон ещё одна летит! – рассмеялся Крыжановский, указывая на бегущего к ним человека.

В своём развевающемся по ветру широком пиджаке, профессор Михаил Капитонович Артюхов действительно напоминал большую бабочку. Сходство это усиливала лёгкая порхающая походка профессора. Ещё издали он, превозмогая одышку, закричал:

– А я, было, не поверил! Думал, Галина что-то перепутала!

Через мгновение приятели уже тискали друг друга в объятиях.

– Медведь, – не выдержав хватки Крыжановского, закричал Артюхов. – Истинный медведище! Гризли! Барибал! Всю грудь мне исколол. Что там у тебя такое? В былые годы бритву всё в кармане таскал, а теперь на шило, что ли, перешёл?

– Это заколка для галстука, – смутился Герман. – Просто заколка.

– Просто заколка? – рассмеялся Артюхов, бесцеремонно подцепляя пальцем названную вещицу – золотую веточку, покрытую белой эмалью. – Да она же стоит целое состояние. Восемнадцатый век, если не ошибаюсь.

– Смотря какой эры, – без улыбки сказал Герман.

– Шутишь? Ну и шут с ней, с твоей белой ветвью. Не о том мы говорим, не о том. Я просто сильно растерялся… Не могу в себя прийти от изумления. Где же ты пропадал столько лет? Ни письмеца, ни телеграммки.

– Нельзя было, – развёл руками Герман.

– Вот же! – топнул ногой Артюхов. – Опять её величество секретность, будь она неладна! Подозреваю, сейчас выяснится, что нам ни о чём и поболтать нельзя, кроме твоей злосчастной заколки.

Герман загадочно улыбнулся и предложил:

– Давай я тебя с семьёй познакомлю…

В течение следующего часа археологи потчевали гостей обедом, главным блюдом которого выступал «байбачий[125]» кулеш по рецепту покойного Потапыча. Блюдо это Слюсар приготовил из самолично добытого им в степи сурка.

– Вам разве не хватает выданных продуктов, что приходится охотиться? – поинтересовалась Ева.

– Хватать-то хватает, но это же дичь, свеженина! – красноречиво жестикулируя, пояснил ассистент.

– Абраша, я вас попрошу, займите моих дам культурной беседой, – копируя незабвенный одесский говорок отсутствующего Фитиля, попросил Герман. – А то, сам понимаешь, нам с профессором надо немножко прогуляться и немножко поговорить за жизнь.

– С превеликим удовольствием, – вскричал Слюсар, прижав руку к груди. Герману показалось, что от умиления ассистента вот-вот прошибёт слеза. Обернувшись к Еве, Слюсар повторил с ещё большим возбуждением: – С превеликим удовольствием!

– Меня очень заинтересовала охота на сурков, – обворожительно улыбнулась Ева. – Может, расскажете поподробнее, Абрам Ионович…

– О чём речь, сударыня! Не только расскажу, но и покажу!

Герман озадаченно воззрился на жену – раньше она терпеть не могла охоты. Хотел выяснить причину подобной изменчивости, но ему помешал Артюхов: подхватил под руку и увёл с собой. Они ушли в степь метров на пятьдесят, там Михаил Капитонович остановился и горячо зашептал:

– Гера, ты же врёшь, что в отпуск приехал, это и ежу понятно!

Крыжановский спокойно раскурил трубку и пожал плечами.

– А я и не собирался ничего от тебя скрывать, – сказал он спокойно. – Для других я – твой приехавший в отпуск приятель, а на самом деле – налицо обычная инспекция. Нужно же знать, как ты тут справляешься с …э-э поручением.

– Инкогнито из Петербурга, значит? – процедил Артюхов. – Поди, у тебя и жена с дочкой фальшивые?

– Нет, Миша, семья самая что ни на есть настоящая, равно как и наша с тобой дружба. Ладно, учитывая твоё настроение, подготовку объекта к затоплению поедем смотреть завтра, а сегодня просто будем говорить. Честно говорить, без фальши. Спрашивай, что сочтёшь нужным… Заколку, само собой, не трогай, а так – пожалуйста. Лады?

– Лады! – Артюхов хлопнул друга по плечу и, подмигнув, добавил: – Про заколку уж точно не спрошу, зато насчёт остального – не обессудь.

Герман ответил утвердительным кивком.

– Хорошо, тогда о главном, что не даёт покоя. Это грандиозное строительство – шлюзы, плотины, углубление рек… ради чего оно? Зачем? Весь цемент, имеющейся в стране, не на строительство жилья везут, а сюда. «Зека» из лагерей толпами сгоняют, целые станицы с места на место перетаскивают. А всё вокруг, – археолог сделал широкий жест рукой, – ведь это же плодороднейшие земли, а их безжалостно хотят затопить! Только не говори, что всё ради электричества и судоходства. Я не специалист, но и ежу понятно: если нужны ГЭС, то можно перегородить сибирские реки, там места безлюдные. Для перевозки же грузов лучше построить железные дороги, чем углублять реки, сносить населённые пункты и уничтожать лучшие в стране виноградники.

Артюхов искоса глянул на Германа и продолжил:

– Нет, умом я понимаю: такие ресурсы тратить ради затопления нашего с тобой открытия никто не стал бы – овчинка выделки не стоит. Но сердце, Гера, вещует иное: великая стройка – лишь прикрытие, а основная цель – сокрытие тайны Саркела.

– Сердце тебя не обманывает, – негромко сказал Крыжановский. – Конечно, те, другие причины, что ты назвал, тоже важны: возрождающаяся после войны страна действительно нуждается в новых гидроэлектростанциях и водных артериях. Только представь, благодаря им Москва станет портом пяти морей. Но желание сделать так, чтобы над Саркелом и его тайной плескались воды рукотворного моря – самый главный мотив. Наиглавнейший! Сам знаешь, наверху любят такие решения: десять проблем – одним махом…

– Но почему?! Почему нельзя поступить иначе: окружить всё секретностью и спокойно изучать те доисторические чудеса? Ведь они же бесценны для науки, я уже не говорю про оборонную отрасль!

– Ну, у оборонной науки сейчас есть другая игрушка – атом. Этой игрушкой все увлечены настолько, что ни до чего другого и дела нет. Что касается секретности, то она – не панацея. Тайна такого масштаба – что шило в мешке. Через пять-десять лет мир всё равно узнает правду, и тогда начнётся такое, что и вообразить сложно!

– Так уж и сложно? – скептически ухмыльнулся Артюхов.

– Зря иронизируешь. На Западе сейчас самая модная болезнь – боязнь бомбы. Не знал? В США в массовом порядке роют противоатомные убежища и масштабы работ сравнимы со здешними. Но «бомба» Саркела будет пострашнее атомной, ибо заложена она под саму основу социалистического строя. Ты не думал, что существование подземного комплекса опровергает марксистско-ленинское учение с его «краеугольными камнями» в виде материализма и дарвинизма, зато подтверждает Библейские истины с Потопом и жившими до него гигантами? Помнишь, там, в подземелье, об этом говорил Никольский? И он оказался не один в своём мнении – в высших инстанциях думают так же. Думают и боятся. Ведь раскрытие тайны может повлечь – ни много, ни мало, поражение в Холодной войне, суть которой – борьба двух идеологий. И я тоже боюсь, Миша.

Герман сделал паузу, чтобы раскурить потухшую трубку, затем продолжил:

– Но боюсь не идеологической бомбы, а технологической. Ядерная энергия, возникающая в результате разрушения атомов вещества – лишь первый шаг человека на пути к изменению базовых начал. Те, древние, пошли дальше. Я говорю о феномене, который ты назвал остаточными явлениями экспериментов. А помнишь висящую в воздухе скамейку? Это антигравитация. А фитисовскую рамку помнишь? В ней, вопреки заверениям нашего дорогого Динэра Кузьмича, учёные так и не разобрались. Удалось выяснить лишь то, что твёрдый камень каким-то непостижимым образом сделали пластичным, а затем просто вылепили рамку. Налицо уже глубокое изменение законов природы. Причём, бездумное изменение, просто так, ради забавы. Я бы даже сказал иначе: не изменение базовых законов, а преступление против этих законов. И боюсь думать о том, какие вещи остались сокрытыми за тем завалом, который мы помешали пробить людям из «Аненербе».

– А вот я часто думал, – почесал затылок Артюхов. – Но всё правильно, если учесть то, чем кончила та цивилизация, можно сделать вывод, что нарушение законов природы повлекло суровое наказание. А позже все следы древнего преступления были кем-то тщательно спрятаны. И «прятальщики» потрудились на славу. Жаль только, не удалось до конца разобраться, кто это были такие – византийцы или кто-то ещё.

– Не о чем жалеть, Миша. Наука, побеждающая законы природы! Эйфория! Когда-нибудь она пройдёт, и все эти учёные-атомщики поймут, какого они джинна выпустили, начнут каяться, да будет поздно – джина назад не засунуть в бутылку. Так и помрут, оставив возню с атомной проблемой будущим поколениям.

– Вижу, к чему ты клонишь. Отрицание научного поиска и прогресса, конечно позиция, но позиция спорная.

– К пониманию ответственности я клоню, только и всего, – возразил Герман. – Всяческого порицания достоин тот учёный, чьё открытие было использовано во вред и принесло беду. А оправдания, мол, я тут ни при чём, так как занимался чистой наукой, а вредили другие – детский лепет. К счастью, большинство учёных это всегда понимали. Думаю, мы бы с тобой удивились, узнав, сколько открытий и изобретений не увидели свет по той причине, что их авторы нашли в себе мужество отказаться от обнародования своих идей. Никола Тесла! Константин Циолковский! Многие другие…

– Это тяжело, Гера, – почти простонал Артюхов. Крыжановскому показалось, что за стёклами очков приятеля сейчас разгорится прежний знакомый огонёк первооткрывательства, но то был лишь жалкий сполох, уголёк, что чудом не выгорел весь без остатка. – Как же тяжело мне, археологу, закапывать то, что я прежде раскопал. Труд всей жизни…

– Не прибедняйся, Миша. Судьба большинства учёных – всю жизнь копаться в какой-то одной проблеме и умереть, так и не докопавшись до истины. Дарвин из их числа. У тебя же иная – счастливая – судьба: ты сделал опережающее время открытие. Но, как следует из того, что я говорил раньше, любое преждевременное открытие опасно для человечества. Помнишь, как поступил король Франции со смертельно опасным секретом «греческого огня»? Думаю, ему нелегко далась победа над искушением, ведь обладание «греческим огнём» в те годы сулило невиданное могущество. Неужели ты не способен на королевский поступок?

– Получается, я сейчас тем и занимаюсь, – медленно сказал Артюхов. – Заталкиваю назад, в бутылку, джинна, которого немцы и мы наполовину выпустили в сорок втором году.

– А я приехал посмотреть, как ты с этим справляешься. Посмотреть и помочь.

– Эк, завернул! Хитро! Но, надо отдать должное, ты помог. Действительно, помог! На душе теперь почти полная ясность – прошлое должно оставаться в прошлом, как говорится, концы в воду. Тайна, навсегда похороненная под толщей вод.

– Навсегда не спрячешь, – возразил Герман. – Пройдут годы, века, может быть, тысячелетия, и люди начнут задумываться, зачем их предки построили здесь столь грандиозные сооружения: все эти шлюзы и плотины. Точно так же, как сейчас мы гадаем – на кой древним египтянам понадобилось возводить их пирамиды. Учёных уже сегодня не удовлетворяет старое объяснение, мол, это просто гробницы. Сотни умов бьются над загадкой пирамид и, рано или поздно, кто-то её разгадает.

– Сложно спорить, – ввернул Артюхов. – Помню, даже такой далёкий от научного познания человек, как наш славный Фитисов, изводил себя мыслями о пирамидах. Признаться, подобные мысли мне и самому иногда приходят в голову…

– Вот и наши гипотетические жители грядущего непременно станут гадать, что да как. Возьмут в руки логарифмические линейки, арифмометры, всё подсчитают, а на выходе получат тот вопрос, который ты задал мне в начале нашей беседы: ради чего? И тогда они начнут копать. Смею надеяться, люди будущего окажутся мудрее нас, и древние знания послужат не во зло. В общем, ты не хоронишь тайну, Миша, ты её консервируешь.

Михаил Александрович немного постоял, покачиваясь с носков на пятки, как бы переваривая услышанное, затем встрепенулся:

– Слушай, совсем забыл! Тот американский шпион, Толстой, куда вы его потом дели? Неужели – того?!...

– Ну что ты, – засмеялся Герман. – Толстого через полгода передали американцам.

– Но он же всё видел, всё знает!

– После того, как с ним поработал товарищ Вольф, наш американский друг совершенно позабыл свои подземные приключения. Хозяевам он смог рассказать лишь то, что в России пил водку. Много водки!

Далеко в степи родился звук – ружейный выстрел.

– Похоже, твоя дражайшая половина увлеклась охотой, – ухмыльнулся Артюхов.

– Не может быть! – Герман выколотил трубку об ладонь и поспешил в городок археологов так быстро, что Артюхов еле поспевал следом.

Их ожидали весьма расстроенная Ева и не менее расстроенный, с уныло повисшим носом, Иван-Абрам.

– Представляете, на секунду отошёл – нарвать букетик цветов, и вдруг «ба-бах!», – Слюсар показал ружьё. Оно было совершенно испорчено: приклад расколот, а стволы выглядели так, словно по ним кто-то долбил тяжёлым камнем. – Счастье ещё, Ева Конрадовна не пострадала!

– Оно само выстрелило! – Ева подняла на мужа совершенно невинные глаза. – Из-за этого я испугалась и выронила ружьё. А оно упало вниз, как это по-русски, в ов-раг. И сломалось…

Позже, оставшись наедине с семьёй, Герман спросил:

– Что это на тебя нашло, Ева? Ведь ты всегда ненавидела охоту.

– Охоту и охотников! – подтвердила красавица. – А этот бородатый убийца несчастных бай-ба-ков оказался настолько глуп, что вначале показал, где он расставил ловушки – шты-ри, так он их назвал, а потом отдал мне ружьё и ушёл за цветами.

– В душистую прерию?! – подмигнул Герман.

– Да! – подтвердила Ева. – Ночью я тоже пойду в прерию. Хочу разобраться с ловушками.

– Я с тобой, мама! – твёрдо заявила Елена и вопросительно посмотрела на отца. – А ты пойдёшь?

– Куда деваться, – развёл руками Герман. – Ведь мы же – семья!