В 1886-м году из своей обители в отеле “Святилище” в Новом Орлеане авантюрист и охотник за головами по имени Тревор Лоусон отправил одному своему клиенту визитную карточку, гласящую, что все вопросы урегулированы, а ниже сделал приписку: “Я путешествую по ночам”.

Вскоре после этого июльской ночью в отель “Святилище” прибыл посетитель из Шривпорта. Богатый влиятельный человек, владеющий лесозаготовительным предприятием, по имени Дэвид Кингсли привез Лоусону письмо от человека, которого никогда не встречал, знал лишь его имя, указанное в письме — Кристиан Мельхиор. В письме значилось следующее: Ваша дочь очень красива, мистер Кингсли…. если хотите вернуть ее, я требую, чтобы вы заплатили выкуп золотыми монетами в количестве шестисот шестидесяти шести долларов… ее держат в городке Ноктюрн, до которого удобно добраться от деревни Сан-Бенедикта… расскажите об этом только одному субъекту и пошлите его с золотом ко мне… его зовут Тревор Лоусон.

Кингсли искренне хотел выяснить, какая связь имеется у упомянутого Лоусона с похитителем его младшей дочери Евы, однако осевший в отеле “Святилище” ночной путешественник не знал никого, кто носил бы имя Кристиан Мельхиор… однако сомнений в том, что этот субъект желает видеть Лоусона в своем городе, не оставалось ни у кого. Разумеется, похищенная девушка не была настоящей ценностью для тех существ, что обитали в Ноктюрне — она была лишь средством для привлечения внимания Тревора. И средством действенным, потому что Лоусон не мог не отправиться на это задание. Кингсли он сообщил, что постарается сделать все возможное, чтобы вернуть его дочь домой “целой и невредимой”, хотя в глубине души прекрасно знал, что выполнить это условие не сможет…

Выйдя из отеля в ту ночь, Лоусон заметил, что его клиента преследует некий неизвестный субъект. Не имея ни малейшего понятия о том, какие у этого преследователя могут быть намерения, Тревор — так или иначе, не предвидя ничего хорошего — решил пойти следом… и вскоре бросился в погоню.

Погоня была опасной, а схватка жуткой: любой человек в ней потерял бы рассудок от страха, но Тревор Лоусон не был простым человеком. По правде говоря, его и вовсе нельзя было назвать человеком, хотя он так упорно пытался отрицать этот факт. Так или иначе, в жилах Лоусона текла не кровь, а темный ихор, который превратил его много лет назад в вампира. Вот уже почти четверть века Тревор сопротивлялся той силе, что внушала ему пить человеческую кровь, он старался поддерживать свое существование кровью животных… с чем никак не могло смириться Темное Общество вампиров. Для них Лоусон представлял определенную опасность из-за своих намерений, поэтому многие из них желали попросту избавиться от него. Именно для этого они использовали невинную девушку Еву Кингсли и пытались столь незамысловатым способом заманить его в ловушку.

После бешеной погони Лоусону пришлось столкнуться со своим противником на одной из крыш Старой Площади, и в этой схватке таинственный вампир сумел его поразить: он продемонстрировал способности к изменению собственного тела и превратился в настоящее чудовище, больше походящее на паука, чем на человека. С помощью серебряной пули в голову Лоусону удалось уничтожить это существо, хотя и сам он вышел из этого столкновения не без травм. К счастью, излечиться — за счет своих способностей, приходящих вместе с ночной жизнью — ему удалось в кратчайшие сроки. Тревор не понаслышке знал, что уничтожить вампира навсегда можно только одним способом: выстрелить ему в голову освященной серебряной пулей. Такое оружие смертельно для темных тварей, питающихся человеческой кровью, восстановиться после такой раны они не могут, их тело начинает распадаться на куски, заживо сгорает и превращается в пепел.

В предрассветный час той ночи Лоусон навестил своего друга и покровителя отца Джона Дейла, который помогал ему добывать запас животной крови, обеспечивал серебряными пулями и всячески содействовал его борьбе с Темным Обществом. Тревор рассказал священнику о столкновении с паукообразной тварью и сообщил, что, похоже, его противники становятся все сильнее в искусстве трансформации тела. Также он рассказал отцу Дейлу о своей предстоящей поездке — бесспорно, в ловушку — предположив, что Ева Кингсли, должно быть, уже обращена. Священник попытался отговорить своего друга от рискованной операции, но оба они в душе понимали, что Тревор должен отправиться в Ноктюрн.

… города под названием Ноктюрн не было на карте, но Сан-Бенедикта — поселение, живущее за счет лесозаготовочного бизнеса, расположенное на краю болота — на карте присутствовало, и именно оттуда Лоусон, согласно инструкции Кристиана Мельхиора, должен был отправиться в ловушку. Он добрался туда верхом и по пути вспомнил весь ужас того, как вампиры убивали раненых, брошенных на поле боя под Шайло, в числе которых был и сам Тревор. Он пал в битве с северянами во время Гражданской Войны и много раз после той битвы думал, что смерть была бы более милосердным исходом, чем то, что ему на самом деле пришлось пережить. Израненный, с множественными укусами — всюду, куда могли дотянуться клыки оборванных алчущих до крови хищников — Тревор привлек внимание прекрасной темноволосой женщины в красном, назвавшей себя Ла-Руж. Она сделала Тревора своей игрушкой, и в течение периода, показавшегося бесконечным, выпивала его кровь почти до капли и медленно обращала его в свое подобие.

Там, в своей сырой темнице — в подвале фермерского заброшенного дома — Лоусон выведал у безногого обращенного капрала конфедератов, что единственный способ превратиться снова в человека — это выпить до капли ихор того вампира, что тебя обратил. Было ли это правдой? Никто не знал. Но, вдохновленный этой призрачной надеждой, Лоусон нашел в себе силы сопротивляться, выбрался из темницы… и теперь вынужден был искать Ла-Руж из года в год, надеясь проверить этот способ на подлинность… правда это или миф?

А его состояние тем временем ухудшалось, все дальше уводя его от природы человека и увлекая в мир ночи, пусть он упорно продолжал сопротивляться. Его работа, в частности, являлась для него одним из способов поддерживать связь с миром людей. Не было и дня, когда он не продолжал утешать себя мыслью о том, что рано или поздно доберется до глотки Ла-Руж.

В салуне в Сан-Бенедикта Лоусон разоблачил карточного шулера, используя свой Взор вампира, способный оказывать психическое воздействие на людей и исследовать закоулки их разума и памяти, извлекая оттуда все самые сокровенные тайны. Это было одной из его способностей — возможность манипулировать людьми, пусть и непродолжительное время. Разозленный шулер постарался подкараулить Лоусона недалеко от салуна, но от намерения убить его отказался, потому что стрелок, пожелавший остаться неизвестным, едва не застрелил его самого.

Начальник доков в Сан-Бенедикта рассказал Лоусону все, что знал о Ноктюрне: то был город особняков, построенных прямо на болоте — эдакий аналог Нового Орлеана по замыслу градостроителя — однако городок был уничтожен ураганом в 1870-м и с тех пор считался заброшенным. В том же разговоре выяснилось, что построил Ноктюрн молодой человек по имени Кристиан Мельхиор…

Лоусон отправился на лодке в эту западню, однако по пути его настиг неожиданный преследователь. Настиг днем и застал его завернутым в черное непроницаемое покрывало, с помощью которого он защищался от солнца. Преследователем оказалась молодая женщина, представившаяся Энни Ремингтон, но Лоусону быстро удалось выяснить, что настоящее ее имя — Энн Кингсли и что похищенной Еве она приходилась старшей сестрой. Под именем Энни Ремингтон она путешествовала в качестве демонстрационного стрелка для оружейной компании Ремингтон и показывала стрелковые трюки зрителям. Именно ее пуля едва не ранила Лоусона вчерашней ночью, потому что девушка была уверена: этот странный субъект имел непосредственное отношение к похищению ее сестры.

Лоусон, разумеется, не хотел, чтобы Энн вмешивалась в это дело и следовала за ним в Ноктюрн, однако она была непреклонна и заявила, что в любом случае поплывет с ним.

— Ну, хорошо, — ответил он тогда. — Следуйте за мной.

Тревор не решился держать от нее в секрете то, насколько опасна эта миссия, поэтому как на духу рассказал своей спутнице, с чем ей предстоит столкнуться в Ноктюрне. Он поведал ей всю свою историю, но реакцию Энн Кингсли можно было описать двумя словами:

— Ты безумец.

Так или иначе, вместе они добрались до Ноктюрна и услышали веселую мелодию, проистекающую из окна одного из полуразрушенных зданий. Рядом было привязано множество лодок. Похоже, вечеринка была в самом разгаре.

Лоусон и Энн были приглашены на торжество вампиршей, что встретила их на полусгнившей лестнице, после чего они вошли в зал, где играли музыканты, а существа из Темного Общества кружили в танце так быстро, что их тела превращались в размытые контуры. В центре этого фестиваля находился стул, к которому было привязано тело в грязных одеждах, лицо было скрыто черным капюшоном.

Кристиан Мельхиор предстал перед гостями и назвал себя, и к этому времени Энн Кингсли поняла, что угодила в настоящий переплет. Когда она попыталась освободить свою сестру, Лоусон опередил ее…. слабые веревки рухнули на пол, и из-под капюшона показалось лицо Ла-Руж, которая надеялась перетянуть Лоусона на свою сторону.

Окруженный вражескими вампирами, Тревор решил достать и свой козырь из рукава… на это торжество он принес с собой динамит, добытый отцом Джоном Дейлом, и с помощью взрывчатки он намеревался расщепить всех местных тварей на куски… и себя в том числе.

Улучив момент, Тревору удалось впиться своей “создательнице” в горло и начать пить ее ихор. Создатель Ноктюрна тут же напал на него, трансформировав свое тело в страшное подобие огромной летучей мыши. Монстр оторвал Лоусона от горла Ла-Руж и выбросил их обоих в окно. Уже на улице, недалеко от полуразрушенной старой церкви между двумя вампирами началась ожесточенная борьба, в которой Тревор был тяжело ранен. Кристиану Мельхиору удалось затушить фитиль и не дать динамиту взорваться, однако эта попытка стоила ему жизни, потому что Лоусон выпустил серебряную пулю ему в голову.

Приближался рассвет, и вампиры Темного Общества вынуждены были сбежать в поисках укрытия, где тут же отошли ко сну — так велела их природа. Тревор знал: многие вампиры будут пережидать день в Ноктюрне, не найдя лучшего убежища, но Ла-Руж… она снова исчезнет.

Он думал, что не переживет этот рассвет и сам, ведь с его тяжелыми ранениями он не мог нигде спрятаться от солнца.

Положение спасла Энн Кингсли, сумевшая сбежать и укрыться от вампиров. Именно с ее помощью Лоусону удалось избежать смерти от солнечного света и переждать день в одном из полуразрушенных особняков, где в темных углах покоились лодки со спящими тварями.

Там, в особняке, раненый, ослабленный и страдающий от солнечного света, который ощущался даже на расстоянии, Лоусон почувствовал, как важна оказалась для него помощь Энн в этой истории. Она сумела спасти ему жизнь этим утром, потому что могла путешествовать днем.

— Я умею стрелять. Я могу сражаться. И хочу отомстить за сестру. Прошу… — сказала тогда решительная девушка, жизнь которой кардинально поменялась за эту ночь. — Ты позволишь мне помочь тебе?

Он путешествовал по ночам, и помощь была ему необходима. Время его утекало сквозь пальцы, и нужно было найти Ла-Руж как можно быстрее…

— Тревор, — Энн словно почувствовала его сомнения. — Ты ведь знаешь, что я нужна тебе.

Лоусон понимал, что не сдастся и в одиночку. Он все равно собирался взорвать Ноктюрн и отправить его в болото вместе со всеми его обитателями, но травмы, полученные в борьбе с Мельхиором, сильно замедляли Тревора и делали почти беспомощным.

Это было тяжелым решением — позволить человеку участвовать в этой борьбе. Тревор знал, чем рискует сам, и знал, какому риску подвергнется Энн Кингсли… но без нее он действительно боялся никогда не найти Ла-Руж, а это значило, что его пытка продлится вечно, и в какой-то момент он станет монстром, которого ненавидел внутри себя. Нет, он не мог продолжать делать все в одиночку, это он тогда отчетливо понял, и ответом его было…

— Да, — сказал он около шести месяцев назад в городе-призраке на болоте в Луизиане после ночи неописуемого ужаса.

Это было ответом на подталкивающую фразу: Тревор, ты же знаешь, что я нужна тебе. И это же было ответом на высказанный ранее вопрос: Ты позволишь мне помочь тебе?

Тревор Лоусон спрашивал себя, не задумывалась ли Энн с тех пор о том, что его положительный ответ был для нее проклятьем… приговором, который увлекал ее за собой в мир Темного Общества? Из этого мира могло не быть возврата без победы, и победа могла быть просто невозможной, потому что на пути к ней вставали голодные твари, алчущие до человеческой крови и готовые разорвать плоть на куски.

Он лишь надеялся, слушая пронзительный голос ветра, от которого в ту ночь буквально содрогалось их с Энн ветхое укрытик, что это будут не его собственные клыки, которые в минуты помутнения сознания могли попросту сомкнуться на ее горле.

Нет! — останавливал он себя, заверяя, что не позволит себе сотворить с нею ничего подобного. И никому другому — не позволит, если сумеет противостоять.

Если.

Опасное слово.

… Они вошли в здание через заднюю дверь. Держась близко друг к другу, они поднялись по лестнице, что вела к двери с матовым стеклом, рядом с которой шипели на стене газовые фонари. Алмазная крошка льда блестела на их шляпах и пальто. Ледяной дождь обрушился сразу с наступлением темноты. Предсказатель погоды в газете “Пчела Омахи” по куриным костям, индейским курительным смесям или телеграфным сообщениям предсказал движение огромного шторма из Канады на восток. Репортер даже усугубил прогноз: “Собирается настоящий монстр среди буранов”, тем самым он обозначил, что ему платят за определенное количество слов в статье.

Это был ранний декабрь 1886-го. И любой простак мог увидеть, что вздутые животы темных облаков, плывущих по небу и весь день скрывающих солнце, вот-вот разродятся снегопадом, который сделает передний край подступающей зимы по-настоящему резким.

Для Тревора Лоусона и Энн Кингсли уже множество подобных дверей было открыто с той жуткой июльской ночи в Луизиане. Любая дверь могла привести в утробу Темного Общества, и Лоусон знал, что они ждут его. Они все еще следили за ним — пусть и тайно, из своих нор, ям, подвалов или руин. Они чувствовали его в потоках ночи, как и он — чувствовал их, когда подбирался достаточно близко. Лоусон знал, что Темное Общество гораздо сильнее развивало свои сверхъестественные вампирские силы, чем он, однако и Тревор с каждой ночью ощущал, как это умение крепнет внутри него. Это была часть “дара”, что был ему дан в новой жизни… одна из множества частей целого, платой за которое являлась его человечность…

Иногда от осознания собственной силы ему хотелось победно смеяться до слез, кроме тех моментов, когда колкая и жестокая боль, пронзающая его в самое сердце, становилась невыносимой. Тогда черные слезы — единственное, на что был способен его чудовищный организм — не имеющие ничего общего с победной радостью, текли по его бледным щекам, превращаясь в прекрасные чернила, коими любой писец Нового Орлеана — города, который Тревор полагал своим домом, — мог бы написать занимательную историю. Это был единственный цвет, кроме света Луны, который навсегда останется с созданием ночи.

Тревор Лоусон писал свою историю. Неделю за неделей, день за днем, час за часом, и это была история великой потери, тяжести, времени, проведенного с любимой семьей и безвозвратно утраченного… это была история молодого юриста, выучившегося в Алабаме, который позже добровольцем отправился на поле боя во время Гражданской Войны. Он чувствовал в то время, что у него есть долг, и хотел с честью послужить своей родине… а вместо этого попал в рабство.

В рабство к ней.

К женщине в красном. К существу, что отняло у него человеческую суть и превратило его в чудовище, которым он никогда не желал быть.

Она наблюдала за ним и сейчас — посредством множества глаз своих приспешников — в этом не приходилось сомневаться. Разумеется, находились и безумцы среди людей, которые жаждали служить Темному Обществу. Они были той самой опорой, которая помогала ночным жителям в дневное время, и за помощь им обещали обращение, сулили торжество и превосходство в новом амплуа… людей ведь так просто одурачить сказками! Возможно, сейчас Ла-Руж следила за Тревором — своим непокорным мальчиком — через людские глаза, и именно поэтому он не ощущал сейчас ее аромат, ее концентрированное зло, и не знал, как близко Ла-Руж находилась. Если б только он мог разглядеть ее, найти ее… если б только…

Если.

Опасное слово.

На замороженном стекле двери жирным шрифтом было написано: Р. Робертсон Кавано, Горная Промышленность и Инвестиции. За стеклом мерцал свет — похоже, то был двойной канделябр со свечами, чье скудное желтое пламя качалось из стороны в сторону, как любопытные кошачьи глаза.

— Нужное место и нужное время, — обратился Лоусон к Энн, увидев на своих карманных часах, как стрелка приблизилась к восьми. Он вернул часы в карман своего черного жилета из итальянского шелка. Под его длинным кожаным черным пальто с теплой подкладкой он носил дорогой черный костюм. На голове неизменно сидел фетровый стетсон с характерной складкой, украшенный ремнем из змеиной кожи. Отчего-то ему казалось, что если он неумолимо превращается в еще более страшное создание, чем то, которым он уже является, не стоит забывать о манере джентльмена красиво одеваться. Как авантюрист и охотник за головами, которому щедро платили за работу, он мог позволить себе подобную прихоть.

Вокруг его талии, по его raison d’etre[1], был закреплен ремень с двумя кобурами для кольтов 44-го калибра. На правом боку рукоять пистолета была выполнена из палисандра, а на левом — из пожелтевшей слоновой кости. В каждом кольте наличествовало по шесть пуль, при том лишь в оружии с палисандровой рукоятью эти пули были обыкновенными, свинцовыми. Левый же… предназначался для иного.

Лоусон намеревался войти в офис точно в восемь. Он потянулся к медной дверной ручке, отполированной прикосновением множества богатых рук. В это самое мгновение он заметил, как Энн едва заметно вздрогнула, и ему даже не требовалось использовать Взор, чтобы понять, какое демоническое зрелище сейчас всплыло в ее памяти.

Итак, нужно открыть еще одну дверь. Пересечь еще один порог, и… что ждет за ним?

Она страшилась дверей и порогов с тех пор, как Лоусон вернулся вместе с ней в особняк ее отца в пригороде Шривпорта после событий в июле. Под серпом луны они нашли двери конюшни открытыми и обнаружили, что призовые лошади Дэвида Кингсли были похищены. Совершенно темный дом был пуст, хотя входная дверь оказалась открыта настежь. Слуги тоже пропали. Кингсли не отозвался на голос своей старшей дочери.

В свете масляной лампы, которую Лоусон купил еще в болотистом городке Сан-Бенедикта на обратной дороге, в особняке обнаружились следы насилия. Первым, что заметила Энн, был портрет ее дражайшей матушки, которая покинула эту землю десять лет назад, умерев от чахотки. Картина была зверски изорвана. Измельчена, если быть точнее.

А в библиотеке, где в свои лучшие дни Дэвид Кингсли любил сидеть, покуривая свои сигары и почитывая классику (если, конечно, новости о скачках можно так назвать), развернулись последствия страшной бойни…

Острый слух вампира уловил отвратительное жужжание пирующих мух за закрытой дверью, но Энн не была способна его услышать, посему она даже не подозревала, что за зрелище ей откроется, а Тревор… Тревор знал.

Похоже, насекомые попали сюда через разбитое окно и заполнили комнату, как туман. Они работали и ночью, и днем, с вампирами их объединяли голод и жадность.

Тогда Лоусон успел закрыть дверь перед Энн и не позволил ей войти в библиотеку неподготовленной…

Хотел бы он иметь возможность оградить ее от страха и в этот холодный вечер, но…

— Войдите, — прозвучал грубый голос за замерзшим стеклом этой новой двери до того, как Лоусон успел повернуть ручку. Разумеется, человек в кабинете видел размытые контуры своих посетителей, которые отчетливо проглядывались в свете газовых фонарей.

Персона, вызвавшая Тревора Лоусона из Нового Орлеана, сидела в полной темноте, в углу, куда не доставал свет свечей.

Лоусон хорошо знал эту манеру держаться.

В письме, которое он получил, говорилось, что дело очень личное. А иногда таким делам лучше оставаться в темноте.

Он открыл дверь и вошел первым. Энн держалась позади него. У Тревора возникло чувство, что она едва сдерживается, чтобы не выудить свой армейский ремингтон из-под фиолетового пальто — с ним она чувствовала бы себя увереннее — но она этого не сделала, и стоило ценить это: по ее реакции можно было сделать вывод, что пока что их миры не настолько отдалились друг от друга, и девушка все еще доверяла своему спутнику. Стало быть, монстр еще не взял верх над человеком.

— Вас двое, — сказал мужчина, сидевший за столом, широким, как кукурузное поле в Небраске. — Я ожидал только вас, мистер Лоусон.

— Моя коллега путешествует со мной, — был ответ. — Прошу простить, что не известил вас об этом в своем ответном письме.

— Она хороша в стрельбе?

— Хороша, — отозвалась Энн, и тон, которым она это произнесла, не позволял усомниться в этом.

Лоусон кивнул, сказав:

— Я надеюсь, что перестрелка не станет первым же условием нашего сотрудничества. Если хотите мое мнение, я предпочел бы, чтобы она была последним.

— Как и я, — ответил Р. Робертсон Кавано. — Но мне придется просить вас отправиться туда, где пули вам понадобятся. А еще понадобится меткость и холодный ум.

— О, — на лице Лоусона появилась тонкая улыбка. — В таких местах я уже бывал.

Повисло молчание. Лоусон мог бы отправить Взор исследовать закоулки сознания Р. Робертсона Кавано, чтобы всего за пару секунд выяснить все интересующие его обстоятельства, однако молчание говорило само за себя. Его тяжесть сообщила, что перед двумя охотниками был человек, весьма осторожный в ведении дел с людьми, потому что люди ему по большей части не нравились, к тому же у него были секреты, которые он предпочитал держать поближе к сердцу. Разумеется, он был игроком и имел дело с большими деньгами. Большие деньги он готов был поставить на то, что Тревор Лоусон обязательно проделает весь этот путь из Нового Орлеана, едва получив его письмо, в котором уже содержалась визитная карточка молодого на вид авантюриста с соответствующими приписками:

Все вопросы урегулированы.

Я путешествую по ночам.

Простая белая карта, на которой помимо имени Лоусона был написан адрес отеля “Святилище” в Новом Орлеане, но перепутать эту карту с какой-то другой было попросту нельзя.

Само письмо клиента, что прилагалось в довесок, было весьма кратким, написанным синими чернилами сильной рукой. Оно гласило:

“Очень личное дело. Встретьтесь со мной в Омахе, в 8 часов вечера 10-го декабря.

Жду вас в офисе Р. Робертсона Кавано. Горная Промышленность и Инвестиции., Третья улица, 1220.

Будьте осторожны!”

Дальше лишь подпись: Кавано.

Рука игрока была готова оплатить все расходы на поездку, а также уделить достаточное внимание графику сна вызываемого специалиста, чтобы он мог путешествовать с комфортом. Кавано не преминул купить специальные билеты на ночные поезда.

Дело оставалось за малым: заплатить за билеты для Энн. По крайней мере, ей не приходилось каждый раз скрываться от самого яростного врага, который преследовал ее спутника — от солнца.

— В замке ключ, — сказал Кавано. — Поверните его.

Энн послушалась.

— Сядьте, — это было сказано спокойно, но прозвучало настоящей командой. Перед столом стоял всего один стул, и хозяин кабинета об этом помнил. — Второй стул в углу. Принесите его. Я не ожидал увидеть женщину.

— Вы увидели леди, — язвительно бросила Энн. Она подняла подбородок так, словно готова была этим движением сжечь наглеца заживо, и Лоусон счел, что у нее вполне есть на это право, потому что она видела такие ужасы, которые могли бы совершенно точно свести Р. Робертсона Кавано с ума и заставить его всем своим мощным телом съежиться в самом темном углу этого кабинета.

Лоусон кивнул и направился за дополнительным стулом, но Энн с вызовом остановила его.

— Благодарю, я сама, — проговаривая это, она уже почти справилась с этой задачей.

Тревор ничего не мог с собой поделать — он восхищался ею. Она последовала за ним, вернувшись из болотистого городка, и уже участвовала в нескольких делах для его частных клиентов. Ее глаза могли выносить жгучий солнечный свет, но сами при этом были черны, как два кусочка угля — сосредоточенные и жесткие. Это были глаза человека, которому приходилось убивать вампиров.

В октябре она снова вернулась к своему поддельному имени — Энни Ремингтон — и предприняла несколько поездок, в течение которых работала на компанию Ремингтон и демонстрировала свои стрелковые навыки. Но, увы, цели в ее сердце стали расплывчатыми после того, что ей довелось пережить, и Энн, стреляя более метко, чем любой, даже самый искусный стрелок, всегда ставила для себя задачи выше, потому что в душе испытывала себя в стрельбе совсем другого уровня.

Лоусон не мог не бояться, что они снова захотят напасть на Энн. Если они это сделают, то разорвут ее на куски или обратят ее… или найдут какой-то другой извращенный способ использовать ее против Тревора так, что он будет жалеть о намерении приобщить ее к своей борьбе. Наверное, именно из-за этого страха он уговорил ее переехать в отель “Святилище” в комнату, расположенную прямо над его обителью, этажом выше. В конце концов, у нее теперь не было дома, в который она могла бы вернуться. Девушка никогда бы не захотела снова войти в тот дом, где мухи устроили настоящее пиршество.

Энн было двадцать четыре года, она была высокой и стройной девушкой с темно-каштановыми волосами, которые аккуратно ниспадали ей на плечи. Она любила жокейские шапочки — сегодня предпочла надеть темно-фиолетовую. Ее подбородок имел квадратную форму и казался твердым, под стать характеру. Нос заострялся к кончику, что наводило на мысль о хищности или агрессивности ее натуры. При всем этом Энн была довольно привлекательной молодой женщиной, если, конечно, найдется смельчак, которого привлечет особа, способная легко пустить пулю в лоб. Стрелком она была отменным и знала об этом, и это ее качество было самым ценным в работе с Тревором Лоусоном.

Когда два визитера из Нового Орлеана сняли свои пальто и повесили их на спинки стульев, Р. Робертсон Кавано положил руки на стол, укрытый зеленой салфеткой, напоминающей небольшой остров в безбрежном океане черного дерева, и переплел пальцы. На нем был черный костюм в тонкую белую полоску и простая белая рубашка. Большая голова Кавано уже давно полностью облысела, что лишь подчеркивало то, насколько он был лопоух: казалось, его уши развернуты так специально, чтобы улавливать даже самый тихий и аккуратный шепот в Омахе. Черную бороду чуть тронула серая седина, а брови поседели уже полностью, из-за чего казались увядшими зарослями над темно-карими глубоко посаженными глазами, в которых не было ни тепла, ни милосердия — только холод и осторожность. Его нос и рот казались непомерно маленькими для такого большого лица и неумолимо придавали внешности Кавано черты, напоминающие не человека, а таракана.

Тратить время на пустые разговоры этот человек явно не привык, говорил он отрывисто, по делу и очень холодным тоном.

— У вас есть хоть малейшее представление о том, кто я? — вопрос был адресован Лоусону.

— Я мог бы навести о вас справки, но в своем письме пометкой про осторожность вы намекнули, что этого делать не стоит. Я и не стал.

— Это хорошо. Два года назад вы помогли брату моего друга. Священник в Оклахоме похитил четырнадцатилетнюю девочку из своего прихода. Прямо с проповеди. Он, похоже, умом тронулся, потому что решил, что эта девчонка — новое воплощение Девы Марии. Тот проповедник хотел увести девочку в Мексику, чтобы создать новую религию и представить свою заложницу как свою невесту. Брат моего друга заплатил вам, он был — и все еще является — хозяином банка того городка. Он расщедрился, скорее, ради саморекламы, чем из чувства высокой морали и гражданского долга. Хотел укрепить свои позиции. Вы помните?

— Помню, — кивнул Лоусон.

Упомянутая задача усложнялась тем, что проповедник Шайн в прошлой жизни был известен под именем Красавчика Гарри Рейвенинга, убийцы, который с помощью обреза отправил восьмерых мужчин, двух женщин, одного маленького мальчика и лошадь федерального маршала из Аризоны на тот свет. Его преступления протягивались нитью грабежей и убийств от Аризоны до Техаса. Фальшивый проповедник еще держал обрез в руках, когда Лоусон догнал его с его одурманенной опиатами заложницей на техасской границе.

Девочка была возвращена отцу целой и невредимой, в то время как проповедник Шайн — он же Гарри Рейвенинг — отправился в Ад, получив между глаз пулю 44-го калибра. Сумасшедший пес святой миссии не мог быть приведен на ручном поводке. Лоусон сильно рисковал, берясь за эту работу, потому что на своем верном коне по кличке Феникс ему предстояло перемещаться на большие дистанции под угрозой солнечного света, но два года назад в сумерках и в предрассветный час он еще мог пытаться выносить солнце. Он не без тоски понимал, что тогда ему это давалось гораздо легче, чем сейчас…

— Я получил вашу карточку обходными путями, — продолжил Кавано. — Само собой разумеется, я не проронил ни горошины информации своему другу, просто сообщил ему, что мне нужен профессионал.

Лоусон уже собирался кивнуть, сказав: и вот, я здесь, однако заранее исправился:

— Итак, мы здесь. В чем суть вашей проблемы?

— Я богатый человек, — сказал Кавано. — Человек с хорошими связями.

— Несомненно.

— У меня есть стремления и есть прочный фундамент из постоянных клиентов и сторонников. На самом деле я даже нахожусь в процессе переговоров, которые могли бы проторить мне дорогу в Сенат Соединенных Штатов в ближайшем будущем.

— Поздравляю, — сказала Энн немного резче, чем требовалось. Кавано не обратил на нее никакого внимания. Его темные глаза продолжали фокусироваться на мужчине, сидящем от него через стол.

— Вы очень бледны, сэр, — выдал он замечание, которое Лоусон слышал уже не в первый и явно не в последний раз за свою жизнь. — Даже в этом теплом свете. Могу я спросить… вы больны? Поэтому вы путешествуете только по…

— У меня особое состояние кожи, на которое крайне болезненно влияет солнечный свет. Глаза этому также подвержены. Но можете быть уверены, что я — что мы — справимся с работой, несмотря на мой небольшой… гм… недуг.

— Что ж, если вы говорите правду, возражений у меня на этот счет нет.

Я говорю правду, тоскливо подумал Лоусон. Без всяких “если”.

Он знал, как выглядит: худой и жилистый, бледный, как бухгалтерский отчет нью-йоркского клерка с узором голубых вен на висках, и по этим венам тек ихор вампирского племени. Тревор был гладко выбрит всегда, потому что с момента обращения ему бриться больше не требовалось. Светлые волосы уже много лет он зачесывал назад и оставлял немного растрепанными на уровне шеи. В услугах парикмахера он более тоже не нуждался — один из результатов его обращения. Его голубые глаза были ясными и глядели сосредоточенно, правда, иногда, смотрясь в зеркало, Лоусон ловил отблески красных искорок, выдававших его природу, даже когда он не пытался охотиться. Тревор не знал, были ли эти огоньки настоящим сигналом к необратимости его превращения в монстра, или навязчивой игрой его воображения, но, в любом случае, ему это не нравилось.

Когда-то давно… в прошлой жизни женщина, приходившаяся ему женой, называла его красивым. Множество дней с момента обращения Тревор с тоской вспоминал о ней и о том, что ему пришлось оставить свою семью навсегда из-за существа, превратившего его в монстра. Он помнил, как Ла-Руж, отрывая клыки от ран на его измученном горле, шептала ему прямо на ухо: я сделаю тебя своим лучшим творением.

Тревор Лоусон на вид выглядел молодым человеком, которому не было и тридцати. На деле возраст давно не имел для него значения, потому что после битвы при Шайло 6-го апреля 1862-го года ему всегда будет двадцать семь. Но он упрямо продолжал следить за возрастом и точно знал, что по человеческим меркам ему почти пятьдесят два. Можно сказать, для вампира он был еще ребенком, но ребенком сердитым, который мечтал об отмщении и свободной жизни. Вот уже двадцать четыре года Тревор лелеял мечту снова жить как человек… и умереть человеком.

— Я бы не хотел, чтобы нас сегодня побеспокоили, — сказал Кавано. — Я сомневаюсь, что найдется много желающих из-за погоды, но я не доверяю домыслам. Уверен, что кое-кто не преминул бы зайти, если бы увидел здесь свет. Говорю же, я человек богатый и, можно сказать известный.

— И скрытный, — качнул головой Лоусон. — На то должны быть веские причины.

Кавано кивнул.

— Моя жена и трое сыновей. Один работает юристом здесь, другой занят в торговле землей в Сан-Франциско. В ваших услугах нуждается мой третий сын… так же сильно, как я сам.

Ни Лоусон, ни Энн не проронили ни слова. Они ждали новых деталей истории.

— Эрик был бунтарем, — продолжил богатый человек из Оклахомы. — Он ненавидел жизнь в достатке, ненавидел привилегированное положение. Почему так? Ведь оба его брата прекрасно это приняли! — широкие плечи чуть приподнялись и тут же устало опустились. — Кто может сказать? Но он отвергал все шансы, которые я ему предоставлял. Он решил построить собственную жизнь на собственных условиях. Не забывайте, что мы говорим о двадцатилетнем юнце, который ничего не понимает в мироустройстве… хотя сейчас ему уже двадцать три. Он побывал в тяжелых обстоятельствах, был научен грубыми руками и теперь хочет вернуться домой.

— Что ж, хорошо, — прищурился Лоусон. — И… в чем проблема?..

Он внимательно посмотрел на Кавано, чувствуя, что некоторые подробности этой истории могут сильно ему не понравиться.

— Восемь месяцев назад он связался с тремя… скажем так… субъектами. Он понимал, что они собирались идти на север на золотые прииски, в Монтану. Но по пути туда он понял, что эти трое — головорезы и воры, которые решили, что обнаружили дикого волка — такого же, как они сами. Они вербовали новую кровь для своей банды.

— Новую кровь… — задумчиво повторил Лоусон, и брови его чуть приподнялись. — Хм…

— Он не смог от них сбежать, потому что стал свидетелем первого убийства. Жертвой оказался возница дилижанса. Эрику было сложно даже сообщить об этом, однако, рискуя жизнью, он сумел написать мне письмо.

— Сильно рискуя, — кивнул Лоусон. — Он путешествует под своим настоящим именем?

— Нет, он был достаточно умен, чтобы не упоминать нашей фамилии. Он называл себя Эриком Джеймсом. От него пока не требовали убить кого-то, но ему пришлось принять участие в ограблениях на территории Вайоминга, чтобы доказать собственную верность. Слава Богу, что в тех случаях никто не пострадал… и что сам Эрик не погиб… и не попался законникам. Вы понимаете, куда попал мой сын?

— В скверное место, — хмыкнула Энн.

— Чертовски верно, — ответил Кавано и впервые посмотрел на девушку так, словно она не была пустым местом, а тоже играла определенную роль в этом деле. Затем его взгляд вновь обратился к Лоусону. — Они забрали моего сына в свое зимнее… если говорить вежливо… убежище. Есть городок под живописным названием Погибель, в тридцати милях от Хелены по железной дороге. Если эти люди выяснят, кем является мой сын на самом деле, они могут взять его в заложники и потребовать выкуп. К тому же… — он замялся, уставившись на свои сцепленные ладони. — К тому же, — продолжил он. — Мое собственное будущее и будущее моей семьи будет разрушено.

Лоусон вообразил себе целостную картину, и привлекательной ее назвать было нельзя.

— Вы хотите, чтобы мы вернули вашего сына из этого змеиного логова?

— Эрик написал, что они хорошо поживились в предыдущих преступлениях. Их разыскивают живыми или мертвыми в штатах Вайоминг и Дакота.

— Имена известны? — Лоусон чуть приподнял голову, ожидая ответа.

— Лидер называет себя Дьюс Матиас. Остальных зовут Кенни Преско и Джонни Ребинокс. Похоже, что они мастерски обращаются с оружием.

— Какое совпадение, — хмыкнула Энн.

Лоусон сохранил молчание. Он прислушался к ветру, что скрипел и завывал за стенами, и ощутил неразличимую для человеческих чувств дрожь стекол в оконных рамах.

Его горло мучила жажда.

Его тело мучила боль. Как и душу.

Из своего внутреннего кармана он извлек небольшую красную бутылочку из японской антикварной лавки, которую он приобрел в Новом Орлеане. Лоусон откупорил ее и поводил ею из стороны в сторону у себя перед носом. Аромат был настолько пьянящим, что перед глазами от него заплясали радужные пятна. Обыкновенно он вливал порцию малиновой густой жидкости в свой любимый напиток из ржаной браги, простого сиропа и апельсиновых косточек, но сегодня…

Он сделал лишь глоток, достаточный для того, чтобы почувствовать вкус… просто… достаточный.

Остановись!

Лоусон закупорил бутылку и убрал ее.

— Это необходимо. Из-за моего состояния, — объяснил он, заметив непонимающий взгляд Кавано. — Таков уж мой маленький грех.

— Таковые есть у всех нас, — ответил богатый человек. Он наклонился вперед, упершись локтями в зеленую салфетку, словно она защищала его гордость и амбиции от отчаяния. Глаза его переменились, и в них словно показалась мольба. Похоже, впервые в жизни он позволил себе на кого-то так посмотреть.

— Вы сможете вытащить моего сына оттуда и вернуть его домой? — с надеждой спросил Кавано.

Советоваться с Энн не было необходимости: она доверяла Тревору и его решениям, и доверие это было взаимным. Поэтому Лоусон знал, что она сказала бы на его месте. Это была работа, за которую стоило взяться, особенно за две тысячи долларов, которые они собирались за нее потребовать.

Ответ Тревора был озвучен одновременно и для клиента и для спутницы. Он содержал лишь одно слово:

— Да.

— Готова? — спросил Лоусон?

— Готова, — отозвалась Энн, и ее рука, изящно обтянутая пурпурной перчаткой прикоснулась к кобуре пистолета под пальто.

Они отправились.

Примерно в пятидесяти ярдах от переднего крыльца колоритно названного “Гибельного Отеля” красовалась совершенно стертая — и написанная с ошибками — вывеска “Хрустельный Дворец”. Впрочем, может, таков и был замысел, потому что ветхая постройка, ранее совмещавшая в себе игорный дом и салун, ныне была со всех сторон прикрыта выкрашенными в зеленый цвет листами гофрированной жести, и ее выбитые окна очень звучно хрустели под ногами. Место казалось заброшенным — причем, уже давно, задолго до нынешней зимы. Сейчас это ветхое строение стояло, склонив свой покосившийся фасад, словно в знак принятия своей судьбы, сулившей неминуемое разрушение и все большее уродство. Выбитые стекла были заменены клеенчатой бумагой, передняя дверь дополнительно защищалась натянутой по проему парусиной, которая, видимо, не должна была позволить сильным порывам ветра проникать в хлипкое сооружение. Несмотря на все это, из дымохода — который, судя по всему, злой шуткой архитектора мог быть сложен из составленных вместе железных банок — поднимался дымок, и ветер безжалостно трепал его, разрывая на части с редкими всполохами разлетающихся искр.

Пока они с Энн переходили то, что здесь, по-видимому, называлось улицей, Лоусон заметил, что тяжелый снегопад каким-то образом сглаживает неприятные впечатления даже от такого убогого городка, как Погибель. Весь вчерашний день и всю ночь белый снег без устали сыпал с неба. Дюйм за дюймом он засыпал и замораживал черную грязь, покрывающую землю этого городка, ложился на крыши главного магазина, банка и депо железнодорожной станции, заставляя дома скрипеть, плакать и стонать, подобно старикам с больными суставами. И все же белое снежное одеяло смягчало вид примитивного и убогого места, расположенного в долине между древними горами, которые когда-то обещали озолотить одних искателей и проклясть золотой лихорадкой других смельчаков, решивших испытать судьбу и удачу.

Таким перед Тревором и Энн предстал городок Погибель в серых сумерках на шестой вечер после того, как Р. Робертсон Кавано принял их в своем кабинете. В отель путники прибыли прошлой ночью, и никто не обратил на них особого внимания, ведь их одежда не выдавала в них золотоискателей. К тому же жители Погибели были не из тех, кто задает очень много вопросов или сует свой нос в чужие дела, пока не выдвинуто конкретных претензий или пока убийства не совершаются прямо на улицах.

Сейчас, когда температура опустилась ниже нуля, в городе оставались шахтеры, все еще наведывающиеся в полуразрушенный “Хрустельный дворец”, и рано или поздно — как Лоусон подозревал — здесь должна была объявиться и банда Дьюса Матиаса. Тревор подумал, что дикие волки, вроде них, предпочтут переждать грозящее простудой и лихорадкой время в тепле маленького городка, где найдут свой приют — к примеру, в том же “Дворце” в компании шахтеров — насладятся игрой или попытаются заглянуть в бар и бордель.

Лоусон и Энн подождали, пока вагон, загруженный бочками, уедет, оставив черные следы на снегу, а затем продолжили свой путь.

Хотя в сумерках солнечный свет уже почти угас, на Лоусоне все еще были его темные очки, и он кутался в одежду плотнее не от холода, а от колючих игл боли, которые покалывали его даже при столь слабом освещении. Солнце быстро садилось за западные горы, однако Тревору казалось, что оно закатывается чертовски медленно.

Судя по количеству людей, которые подтягивались к обветшалому заведению, “Хрустельный Дворец” довольно неплохо вел дела в этом забытом Богом месте. Пока Лоусон и Энн хрустели по снегу, они слышали, как разносятся по округе фальшивые ноты расстроенного пианино под аккомпанемент грубых мужских выкриков, которые явно были сдобрены щедрой порцией спиртного.

Прошлой ночью Тревор и Энн пробыли во “Дворце” несколько часов, и девушка удостоилась множества любопытных взглядов уставших и захмелевших шахтеров. Некоторые из них изъявляли особенно настойчивое желание потанцевать с привлекательной авантюристкой, но суровый вид Лоусона не позволял им проявить достаточно смелости.

Осторожные расспросы о молодом человеке, соответствующем описанию Эрика Кавано, ничего путного не дали, что было весьма ожидаемо. Возможно, в угоду своей бунтарской натуре Эрик и свой внешний вид изменил до неузнаваемости, чтобы не быть похожим на человека, которым растил его отец. Так или иначе, Лоусон пытался упомянуть возможные модификации его внешности — к примеру, бороду — а также пытался узнать, не появлялось ли здесь недавно компании из четырех джентльменов, один из которых подходил бы под описание. Вопросы приходилось задавать максимально деликатно, чтобы не привлечь слишком большого внимания, и Лоусон взял эту обязанность на себя.

— Мы должны быть осторожны, — сказал он Энн, пока они ехали на поезде от Хелены. Снег кружил за окнами под темно-серыми облаками, пока паровой локомотив 4-4-0[2] тянул состав с четырьмя грузовыми и одним пассажирским вагонами по опасной горной дороге. Кроме Тревора и Энн здесь было еще шестеро пассажиров: женщина с двумя маленькими детьми, высокий человек строгого вида, явно пытавшийся сойти за проповедника, и еще одна пара (возможно, супруги), путешествующая вместе и проводящая большую часть пути в компании виски. Последние тихо и невнятно переговаривались, и изо ртов то и дело вырывался грубый смех, хотя поводов для него, похоже, не было.

— Осторожны, — повторил Лоусон заметно ослабшим голосом. Он сидел в самом темном углу вагона, защищая глаза темными очками и скрываясь за оконной шторой. Солнечный свет почти скрылся, но пока хоть лучик солнца блестел из-за горизонта, тело вампира, призванное бодрствовать лишь в отсутствие дневного света, испытывало мучительную боль.

Тревор мечтал полностью завернуться в покрывало, которое вез в своей сумке, но это привлекло бы лишнее внимание, а этого стоило избегать.

— Если мы найдем Эрика здесь… черт, опасное это слово — “если” — мы должны будем найти какой-то способ приблизиться к нему так, чтобы этого не заметила остальная банда. Единственная проблема в том, что в этой ситуации Эрик может получить ранение… не от нас, а от них.

Лоусон отметил, что мужчина, похожий на священника то и дело поглядывает на него со своего места. Вот и сейчас — он смотрел. Взгляд длился всего несколько секунд, а затем мужчина отвел глаза.

Если б он только знал, тоскливо подумал Лоусон…

Или, быть может, он знает?

— Мы не можем так просто начать расспрашивать всех об Эрике, — продолжил Лоусон, устало вздохнув. — Так мы рискуем, что лишние слова долетят до Матиаса и его банды, а спугнуть их нам нельзя. Поэтому, полагаю, наш единственный шанс найти Эрика — это осторожно, выжидая время, посещать местные салуны, куда Матиас мог бы заглянуть, и смотреть внимательно. Если и задавать вопросы, то очень осторожно, — он замолчал, заметив, что спутница его сидит с несколько отсутствующим видом.

Несколько секунд он изучал ее лицо, а затем, вопросительно кивнув, спросил:

— Ты в порядке?

— Да, — тут же отозвалась она.

Но он знал, что девушка солгала. Да и как она могла быть в порядке? Как хоть кто-то, кто видел то, что выпало увидеть ей, мог быть в порядке?

В особняке Кингсли, в Луизиане… той ночью Лоусон не только слышал жужжание мух, но и чувствовал запах крови — еще на входе, когда они с Энн проникли в дом через широко распахнутую дверь. Это была человеческая кровь, которую пролили уже… около шести дней назад. Лоусон понял, что это случилось примерно через две или три ночи после эпизода с Кристианом Мельхиором и Ла-Руж в городе-призраке Ноктюрне. Он понимал, что Королева отправила своих приспешников на рейд сюда, и к ним вполне могла присоединиться и Ева — сестра Энн, которую обратили.

— Подожди здесь, — сказал тогда Лоусон, глядя в глаза своей спутницы, блестящие в свете масляной лампы, которую он держал. Взять ее с собой в ту комнату он просто не мог.

Господи, помоги мне, прошептал он про себя, понимая, что запах разлитой — даже загустевшей — человеческой крови пробуждает в нем животный голод. Про себя Лоусон молился. Это все, что он мог сделать, чтобы не обратиться в монстра и не…

… не что? Не впиться Энн Кингсли прямо в горло?

— Подожди, — повторил Тревор, а затем кивнул на ее пистолет. — Приготовь оружие, — голос его опустился до резкого отрывистого шепота. — Патроны серебряные?

— Да, — отозвалась она. Энн носила с собой серебряные пули с тех пор, как покинула Ноктюрн, и держала пистолет заряженным ими в течение всей дороги до Сан-Бенедикта. Находясь там, они потратили два дня на попытки найти другой городок, куда могли бы податься вампиры Ла-Руж и Мельхиора в своих лодках. Ближайшим поселением на болотах был городок под названием Соублейд[3], в котором тоже жили в основном лесорубы. Вот только он пустовал — даже собак не осталось на его скользких улицах. Полдюжины лодок было вытянуто на берег и изрублено топорами, что ясно давало понять: многие сбежали в ночь, когда Лоусон и Энн заложили динамит в Ноктюрне и утопили создание Кристиана Мельхиора в болоте.

Она была здесь. Лоусон был в этом уверен. Когда они с Энн стояли в темноте при свете единственной лампы, освещающей путь, и пустые дома Соублейда окутывали их своим пугающим молчанием, в котором не слышалось даже кваканья лягушек, Тревор чувствовал дух Ла-Руж, оставивший здесь свой след. Словно кто-то проводил когтистой лапой по его щеке, чуть царапая ее острыми, как бритва, ногтями. Ему перехватило дыхание, он почти наяву ощутил, как хватка Ла-Руж обвивает его шею, а в голове зазвучали слова: в следующий раз… в следующий раз…

Они все еще желали его — она все еще желала его — потому что Лоусон бросил Темному Обществу вызов, который никто никогда не бросал. Никто раньше, обретя вампирскую суть, не пытался так отчаянно хвататься за остатки человеческого внутри себя, никто не использовал вновь приобретенную силу против своих же. Лоусон был для них угрозой, представлял опасность их будущему на этой земле.

Он был тем самым ”если”.

Если он будет бороться… если победит, найдутся ли другие, которые примкнут к нему? Могли ли такие найтись?

В следующий раз… в следующий раз…

— Приготовь оружие, — повторил Лоусон, приходя в себя.

— Ты думаешь… один из них еще там?

— Я думаю, что один из них прямо здесь. Приготовь оружие, и если я потеряю контроль… — он отвел взгляд. — Просто будь готова.

Ему срочно требовалось сделать глоток животной крови из своей бутылки, потому что все его тело от сдерживаемого голода походило сейчас на оголенный нерв, но времени не было. Лучшее, что он мог сделать, это убраться из этого дома так быстро, как только возможно, пока эта закрытая дверь не превратилась в открытую…

— Не двигайся, — скомандовал он Энн. Когда он открыл дверь, порыв кровавого аромата ударил ему в лицо, и заставил каждую клетку его тела пылать, как факел, и каждое прикосновение одежды к коже стало походить на пытку каленым железом. Слишком долго Тревор сдерживал этот голод, и теперь он ожег его в одно нескончаемо долгое мгновение, едва не бросив его на колени… Тревор боялся, что вот-вот кинется на Энн Кингсли, как разъяренный зверь, и разорвет ей горло.

Нет!

Он не стал колебаться. Он вошел в комнату и посветил свои фонарем на эту страшную сцену бойни.

Девушка не подчинилась ему, хотя это и было ожидаемо. Она остановилась в пяти футах позади него так, чтобы в любой момент суметь выпустить пулю.

Лоусон сдерживал дрожащее дыхание, стараясь не поворачиваться к Энн. Он делал все, чтобы отвлечься от ее пульса, который стучал у него в висках…

— Тревор? — осторожно позвала она.

Было ясно, что девушка напугана и уже понимает, какую бойню вот-вот увидит, выйдя из тени, но пока она не знала точно, есть ли ее отец среди погибших, поэтому куда больше ее волновало то, не придется ли пустить смертельную пулю в голову своего спутника.

Он не отвечал.

— Тревор, ты в порядке?

— Нет, — выдохнул он.

Энн напряглась, однако ни шагу назад не сделала.

— Если я зайду, ты не…

— Нет.

Голова у Лоусона кружилась. Он знал, что Энн должна сама осмотреть и опознать тела. Сейчас не стоило приближаться к источнику запаха — слишком рискованно.

Девушка, похоже, и сама поняла, что от нее требовалось. В комнате было трое убитых мужчин и две женщины. То, что от них осталось, мало походило на то, кем они были при жизни.

Энн не вскрикнула и не ахнула при виде этой картины, но ее собственное лицо будто превратилось в мертвую маску. Пустыми глазами она осматривала трупы, изучая их, а когда, наконец, сумела заговорить, то произнесла:

— Здесь только… слуги. Моего отца среди них нет.

Взгляд Лоусона привлекло что-то на стене с белыми панелями. Он поднял фонарь и направил его свет в нужную сторону, и там…

… это было нацарапано в акте животной жестокости — кровью, которая успела за это время превратиться в грязно-бурую корку, вокруг которой кружили возмущенные облака мух.

Энн проследила за светом и прочла надпись:

Месть — это блюдо, которое нужно подавать кровавым.

— Моего отца… — надтреснутым голосом, который на этот раз прозвучал испуганно и ошеломленно, заговорила девушка. — Здесь нет…

Они не могли уйти, не обыскав весь дом, поэтому им пришлось продолжить осматриваться, держа пистолеты наготове. В своем напряжении они могли отправить серебряного ангела в любой объект, который только посмеет шевельнуться. Но Энн была права в своем изначальном наблюдении: ее отца здесь не было…

Оказавшись на улице, Лоусон откупорил японскую бутылочку и сделал несколько глотков коровьей крови, которую для него доставал отец Джон Дейл, договариваясь с начальником скотобойни в Новом Орлеане. В это время Энн отошла подальше, скрывшись в темноте, и Лоусон не знал, что сказать ей и как утешить. Он подумал, что такому, как он сейчас лучше будет дать ей побыть одной.

У Энн Кингсли с Темным Обществом назрело уже множество неразрешенных вопросов. Лоусон вполне представлял себе вампиров, смертоносным вихрем проносящихся через особняк ее отца, влетающих в дом и, как лезвия, рубящих всех на своем пути. Он знал, как сильно их клыки и когти жаждут свежей крови. И он знал, что Энн понимает: если ее отец и сестра все еще живы, они оба обращены, и зов крови будет велеть им обратить свою родственницу, предварительно вкусив ее крови.

Что ж… этого уже нельзя было изменить. Такой Тревор и Энн выбрали путь, и теперь не могли остановиться, пока все в их мире путешествовало по ночам.

Музыка пианино и резкие голоса выливались из обложенного жестяными листами и обтянутого клеенкой дышащего на ладан “Хрустельного Дворца”. Хлопья снега закручивались маленькими вихрями в дымном воздухе. Лоусон и Энн ступили на зеленые доски тротуара, сойдя с замороженной грязи, что лежала на дороге, и направились в сторону этой убогой обители развлечений.

Но остановились.

Тревор посмотрел в сторону “Гибельного Отеля”, из которого они только что вышли. На первый взгляд ничего примечательного там не появилось.

— В чем дело? — спросила Энн, понимая, что Лоусон может чувствовать вещи, недоступные ей.

— За нами следят из отеля… второй этаж, третье окно справа. Мужчина только стоял там, но отошел, как только я замер.

— Один из них?

— Человек, — покачал головой Лоусон. Он поднял подбородок и принюхался к воздуху, как ищейка, что учуяла след, пытаясь уловить определенный аромат — то, что можно было назвать “нечестивым духом”. Возможно, дело было в мучившейся от боли плоти, в ихоре, что тек по его жилам, или в чем другом, но что-то заставляло видавшего виды убийцу вампиров насторожиться при виде этого человека. Что-то… одержимое чудилось ему в воздухе.

— Только человек? — уточнила Энн, чувствуя, как ее спутник напрягся.

— Я не чувствую, чтобы кто-то из них был поблизости.

— Стало быть, кому-то просто любопытно.

— Мужчине в поезде — было любопытно, — хмыкнул Лоусон, вспоминая, что видел пассажира из их вагона в отеле, когда они с Энн получали ключи от своих комнат. Во время поездки, когда этот человек снова посмотрел на Лоусона, тот направил на него свой Взор и проник в разум Илая Эстерли — именно это имя было написано в его памяти на форзаце зачитанной до дыр Библии. В течение нескольких секунд Лоусон бродил по особняку разума Эстерли и наблюдал сцены полной мучений жизни этого человека… все еще полной мучений — и не только его собственных.

— Мужчине в поезде? — переспросила Энн. — Кому-то из пассажиров?

— Неважно, — бросил Тревор и беглым взглядом изучил потемневшее небо. — Что ж, у нас есть работа.

Он открыл хлипкую дверь салуна, пропуская свою спутницу внутрь. Здесь было людно, шумно и душно, как в печке. Дым от сигар, трубок и сигарет кружил по залу, и фигуры блуждали в этой голубоватой дымке среди масляных ламп, висящих на крюках. С правой стороны от входа в заведение находилось зеркало в удивительно богатой серебряной раме. Несколько столов было установлено в зале хаотично, а в углу на пианино играл музыкант — лысый чернокожий мужчина с длинной серой бородой. С левой стороны “Дворца” стояли карточные столы, колесо рулетки, большой черный волчок для игры “Положи и Возьми[4]”, а также множество других приспособлений, предназначенных для того, чтобы люди расставались со своими деньгами. Беглым взглядом окинув пространство, Лоусон заметил различные атрибуты для игр в Фараона[5], Кено[6], Мексиканский монте[7], Чак-а-Лак[8], обыкновенные кости, Наполеона[9] и еще множества карточных игр. Победные кличи раздавались примерно каждые пять секунд, и тут же за ним звучали стоны или ругательства проигравших.

Энн и Тревор привлекли к себе внимание завсегдатаев лишь на мгновение, потому что колесо, карты и волчок интересовали их куда больше, чем два случайных незнакомца.

Лоусон направился к барной стойке, и Энн держалась позади него, не отставая. Он заказал виски у морщинистого бармена, который, вероятнее всего, хранил под стойкой обрез, судя по его суровому виду.

— Может, хочешь выпить? — спросил Лоусон свою спутницу, но она покачала головой.

Как и всегда, подумал Тревор, вздыхая. Впрочем, возможно, хорошо, что Энн старалась не увлекаться спиртным. Здесь это был лишь способ соблазниться возможностью сорвать большой куш.

Он потянулся и снял закрепленные на голове с помощью ремня темные очки. Они отправились в карман его пальто, снимать которое ему не требовалось — его тело в нынешнем своем состоянии давно потеряло способность потеть от жары, однако сейчас он все же решил снять верхнюю одежду, чтобы не привлекать лишнего внимания посетителей… и карманников, которые уже воззрились в его сторону, приготовившись спотыкаться и изображать пьяное дружелюбие в актах своего воровского мастерства.

В следующую секунду в поле зрения Лоусона попали две девушки, явно являющиеся специальным атрибутом заведения. Одеты они были несуразно и странно, словно только учились примерять платья. Они чем-то напоминали детей, которые только учатся рисовать, обмакивая пальцы в краску. Их вычурные наряды явно были новыми — вероятно, предоставленными руководством бара — один синий, как Средиземное море, а другой рыжий, как апельсиновая корка или даже переспелая тыква, которую напоминала и фигура этой девушки. На пути вперед Лоусон воспользовался возможностью изучить игроков за столами. Он видел, как другие работницы заведения движутся сквозь толпу, одетые в яркие откровенные платья, которые, должно быть, проделали сюда долгий путь из Сан-Франциско: розовое, как летний лимонад, зеленый, как луговая трава, фиолетовый, как страстный сон, красный, как вновь пролитая кровь…

Прежде чем Лоусон успел проанализировать толпу и поискать в ней Эрика Кавано, девушка в синем двинулась к нему. На лице ее застыла улыбка, от которой ей должно было болезненно сводить мышцы лица. Тягостная, тоскливая боль и впрямь мелькнула в ее глазах, а еще в них мелькнул хмельной блеск — похоже, сама юная особа была не менее “синей”, чем ее платье. Впрочем, изображать опьянение она, должно быть, тоже умела весьма неплохо. У нее были светлые волосы, вероятно, раньше уложенные в хорошую прическу, но сейчас — от влажности, холода и дыма — они заметно поникли. Макияж делал эту девушку почти такой же бледной, как Лоусон, на губах сверкал ярко-малиновый росчерк, а маленькие пятна румян чуть размазались по щекам. Под белилами на лице ниже левого глаза угадывались черты недавних побоев.

— Ку… ку… купишь мне выпить? — спросила она, схватившись за предплечье Лоусона, как будто оно было последним спасательным кругом. От звука собственного голоса она вздрогнула, словно слышать себя в последний раз ей приходилось уже довольно давно. То, как сильно она пыталась удержаться на ногах, цепляясь за Лоусона, заставило его подумать, что эта девушка, как никто другой, может помочь в их с Энн исканиях. Или она просто очень хорошая актриса…

Тревор бегло переглянулся с Энн и поспешил ответить:

— Конечно, — произнес он самым чарующим из своих тонов. Девушка потащила его к барной стойке и заказала — кто бы сомневался — шампанское. Ее выбор заставил Лоусона неконтролируемо хищно улыбнулся, и он на миг подумал, что его улыбка, похожая на оскал, отпугнет девушку, но она не отпугнула. Он отметил, что прошлой ночью эта девица к нему не подходила. Была другая — китаянка, которая, похоже, знала по-английски только одну фразу: “Купишь выпить? Купишь выпить?”, поэтому для поисков Эрика Кавано она была бесполезна.

Ходячая тыква обнажила в улыбке, обращенной к Энн, свои серебряные зубы, и тоже попросила выпивку. Энн покачала головой, и женщина-тыква тут же ожгла ее взглядом, полным пламени Ада.

— Ты тут была прошлой ночью, — прищурилась отвергнутая. — Чего ты тут ищешь?

— Мира, — буркнула Энн, вызвав невольный изучающий взгляд Лоусона.

— Ты сильно опоздала, — ответила женщина-тыква. — Церковь у нас сгорела в прошлом месяце.

А затем она зашагала прочь, как оранжевый язык пламени, гордой походкой, достойной королевской особы, прорываясь сквозь выкрики, ругань и завесу дыма.

— Как тебя зовут? — Лоусон обратился к девушке, что все еще висела на его руке. На вид — под всем этим гримом — ей было, похоже, не больше семнадцати.

— А как бы ты хотел на… на… называть меня, красавчик? — игриво спросила она, поводив пальцем по его рукаву.

— Синица, — хмыкнул Лоусон, вновь окидывая синеву ее платья.

— Денди, — расплылась в улыбке она. — Ну… а как мне н…нна… называть тебя? Снежинкой?

— Зови, как хочешь, — он небрежно пожал плечами. — Хотя, на самом деле, меня зовут Тревор.

— У тебя забавный акцент, — ее глаза прищурились. — Ты не отсюда, в…в. верно?

— Да, я с юга. Я живу в Новом Орлеане.

Бармен подал напиток. Интересно, это и впрямь шампанское, подумал Лоусон, или лишь подкрашенная вода? Разве здесь не знают, что шампанское должно быть шипучим? Впрочем, это было неважно. Тревор заплатил бармену и передал Синице ее напиток.

— Твое здоровье, — сказал он.

Девушка издала тихий легкий смешок, успев икнуть и сделать глоток, а после — внимательно посмотрела на Лоусона через край бокала.

Тревор тем временем осматривал толпу собравшихся здесь мужчин, однако все, что он мог увидеть, это шляпы, пальто и бородатые лица — как и прошлой ночью. Описания Эрика Кавано у него было, и он твердо держал его в голове, но распознать этого молодого человека здесь было затруднительно даже для взгляда вампира.

Синица стояла слишком близко. Ее кровь казалась пряной и острой, отдавая ароматом перца и корицы. Тревор с силой втянул запах виски в своем стакане, стараясь не потерять контроль. Это помогло, но явно ненадолго.

— Хочешь заработать немного денег? — спросил он девицу, как только стихла очередная волна победных криков у рулетки.

Глупо радоваться, подумал он, все равно уже через пару кругов этот выигрыш снова окажется в кармане игорного дома.

— За этим я и здесь, — отозвалась она, чуть приподняв свой полупустой бокал.

— Хорошо, — он опустил руку в карман своего жилета и выудил оттуда пару серебряных долларов, которые тут же положил на стойку для Синицы. Она будто бы случайно посмотрела на монеты, но Лоусон уже знал, что она у него на крючке. Отсюда, решил он, может начаться опасная гонка. — Мы ищем кое-кого.

— Ра… ра… — ей пришлось сделать паузу, чтобы заставить свой язык снова работать, как нужно. — Рассказывай.

— Молодого человека по имени Эрик Джеймс. Здесь слишком много бородачей, среди которых он мог затесаться. Я подумал, может, ты его знаешь?

В ответ Синица лишь нахмурилась.

— Я так и подумала. Вы двое — законники. Место шерифа свободно, если что. Прошлого изваляли в смо…смоле и выкатили из города в бо. бо. бочке.

— Мы не законники, — мягко качнул головой Лоусон. — У нас дело личного характера.

— Оки-доки, как с. ск…скажешь. А что этот парень сделал?

— Ничего, я просто хочу поговорить с ним.

— Ха! — Синица улыбнулась, хотя в улыбке этой было слишком много желчи. — Ты приехал сюда из Нового Орлеана, чтобы про… просто поговорить? Из тебя не очень хороший лжец.

— Возможно, но лгать я и не намеревался. Мы хотим поговорить с ним. Могу заверить, что опасность с нашей стороны ему не угрожает, на самом деле, мы хотим помочь ему. Если ты его знаешь, может, ты знаешь и его друзей?

Синица некоторое время не отвечала. Она уставилась куда-то поверх плеча Лоусона, и он понимал, что она старается в кратчайшие сроки решить слишком много важных вещей: доверять ли незнакомцу, предать ли того, с кем она состоит в каких-то отношениях, или послать все это к черту.

Наконец, она решилась.

— Его друзья — шайка де. де…дебоширов. Он спокойнее, чем они. Он более… интеллигентный.

Глаза Лоусона прищурились. Он запросто мог использовать Взор и выяснить каждый секрет собеседницы, но сейчас это казалось ему проявлением ужасного насилия. Она ведь почувствует это воздействие, и оно — он знал — будет для нее мучительным. Лоусон решил дать девушке шанс рассказать все самостоятельно.

— Кто-то из них в городе?

— Они все в городе, — последовал незамедлительный ответ. Она потянулась рукой к серебряным монетам, но рука Тревора была намного быстрее. Он накрыл монеты задолго до того, как Синица успела забрать их.

— Ты еще не отработала эту плату, — он покачал головой, после чего вынул из кармана третий серебряный доллар и положил его на стойку к остальным. — Я хочу, чтобы ты сделала кое-что. Эти парни… они ведь не просто в городе? Они здесь?

Девушка осторожно кивнула. Лоусон этого ожидал.

— Подойди к ним и прикоснись к их спинам. По очереди. Сделай это невзначай, как делаешь всегда. Я хочу, чтобы Эрика ты коснулась последним. Скажи ему — так тихо, как только сможешь — чтобы он подошел к бару. Произнеси слово “Омаха”. Поняла? После этого возвращайся сюда. Ты получишь свои деньги, и я куплю тебе еще один бокал шампанского.

Девушка фыркнула.

— Это не настоящее шам…шам… шампанское.

— Тогда я куплю тебе любой напиток, который ты закажешь.

Синица перевела взгляд с Лоусона на держащуюся рядом Энн, и обратно. Особого внимания заслужило оружие странных незнакомцев.

— Вы во…воо…вооружены, — выдавила она, с усилием преодолевая заикание. — Будут проблемы?

— Я не знаю, но повторюсь: Эрику — мы вреда не причиним. Перестрелка — не самое любимое наше занятие, однако, если придется…

Он предпочел не договаривать. Девушка прерывисто вздохнула.

— Здесь м…м…много оружия, — полушепотом сказала она. — Люди стреляются д…д… до смерти, если вы…вы…вытащить хотя бы один пистолет.

— Я знаю, — спокойно кивнул Лоусон. — Мы намереваемся избежать кровопролития, — на последнем слове он и сам заметно дернулся, по его алчущему до человеческой крови телу пробежала возбужденная дрожь хищника. — Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал.

Синица все медлила и заметно нервничала.

— Эрик…. хороший, — сказала она. — Он просто… подошел к плохой до…до…дороге. Не хочется, чтобы он ее перешел.

— Мы позаботимся об этом, — мягко заверил Тревор, кивком головы указав на монеты, которые, как он понял, девушка могла не заработать и за весь день работы в этом заведении. — Итак, деньги твои, если поможешь нам. И Эрику тоже.

— А чем я помогу ему?

— Освободишь, — мрачно отозвалась Энн.

То, как она это произнесла, похоже, подобрало верный ключик к Синице. Девушка изучила Энн долгим взглядом, словно только что разглядела ее. А затем она резко передернула своими худыми плечами.

— Не хочу ри…ри…рисковать своей задницей за гроши, — с вызовом бросила она. — Я с…с…сделаю это за пять. Пять долларов.

Словно бы для пущей убедительности, она стукнула своим хрупким кулачком по барной стойке, и Лоусон заметил татуировку в виде ромба на костяшках ее пальцев.

— С удовольствием, — спокойно отозвался он, добавив еще две серебряных монеты. — Они будут ждать тебя.

Синица начала поворачиваться, но вдруг остановилась и обернулась.

— Вы же не доставите мне не…не…неприяностей? Я н. не сую свой н…н…нос в чужие дела.

— Никаких неприятностей, — спокойно заверил Лоусон. — Простая просьба, без дальнейших обязательств.

Она кивнула. Еще секунду девушка смотрела на пять серебряных долларов, ждущих ее на стойке, словно они были ее единственными друзьями в целом мире. Затем она издала какой-то тихий звук, похожий на всхлип, утерла нос и отправилась выполнять задание.

— Ей можно доверять? — спросила Энн, наблюдая, как Синица пробирается сквозь толпу к одному из столов для фаро.

— Скоро выясним, — Лоусон улучил момент и воспользовался возможностью сделать глоток из бутылки с коровьей кровью, чтобы заглушить вкус плохого местного виски и неумолимую жажду. Он заметил, что бармен посмотрел на него опасливо, как на непредсказуемое бешеное животное.

Синица проскользнула сквозь толпу мужчин, пока пианист мучил расстроенные струны инструмента, а игроки триумфально кричали или стенали в знак проигрыша. Девушка остановилась позади одного игрока в фаро и положила руку на его правое плечо, но тот не обратил на нее никакого внимания.

Лоусон и Энн рассмотрели этого человека: худой и тонкокостный парень с копной светло-каштановых волос и бородой, чуть более темного оттенка. Густые брови срастались на переносице и тяжело нависали над мрачными глазами. У него было вытянутое лицо, тонкая челюсть и крючковатый нос. Шляпу он не носил. На нем сидела красная клетчатая рубашка и серая куртка.

Синица тем временем продолжила выполнять свое задание, едва заметно обернувшись. К ней в изрядном подпитии подошел пожилой мужчина и обхватил ее за талию, но она привычным игриво-грациозным движением вывернулась из его хватки, одарив пьяницу улыбкой. Тот наткнулся на покерный стол, умудрился испортить игру и вызвал в свой адрес целый поток брани. Синица же снова была на пути к цели.

Лоусон достал из внутреннего кармана своего снятого пальто сигару и поджег ее от фонаря на барной стойке. Он выдул облако дыма и насладился этим, понимая, что сейчас искренне мечтает о солнечном свете, но не может себе позволить такой роскоши. Каждую ночь он все дальше уходил от своей человеческой сути, он чувствовал это. Даже в этом протопленном, полном людей доме ему было холодно. Всегда холодно. Тревор чувствовал себя смертельно уставшим. Сколько лет ему не удавалось отдохнуть по-настоящему? Погружаясь в дневной сон, он словно бы разделялся на две части: одна его часть пребывала в некоем трансе, она чувствовала движение солнца и ждала часа нового пробуждения. Вторая же часть пребывала на грани сна и смерти. Все чувства при этом были обострены, кругом блуждал холодный, могильный страх перед солнцем, которое могло опалить плоть и выжечь глаза. Пусть Тревор был силен — даже по меркам вампира, несмотря на свое пресное питание — его тело и его душа с каждой ночью чувствовали себя все слабее. Есть человеческую еду он уже не мог, мог только немного выпивать, хотя от чистой воды ему сводило рвотными позывами желудок. Жажда крови все сильнее давила не него. Да, кровь животных помогала, но на деле она была лишь слабым заменителем, способным поддерживать существование, не более. Монстр внутри него желал иного, и пусть Тревор отчаянно боролся с этим всеми силами своей измученной души, он знал, что настанет ночь в Новом Орлеане или где-то еще, когда он снова сорвется и заберет то, что ему нужно, чтобы выжить.

Нет, чтобы жить, а не выживать, ему нужно нечто иное.

Ему нужна Ла-Руж. Та, что обратила его. Если найти ее и выпить ее досуха…

Лоусон вспомнил, что говорил ему другой вампир, безногий конфедерат по имени Ниббет, который приходил в гнилой подвал, в котором его держали после битвы при Шайло.

Я слышал, что способ есть… но тебе не захочется. После того, как почувствуешь свою истинную природу, ты уже не захочешь возвращаться к прошлому.

— Н-нет, — выдохнул Лоусон тогда. То же самое он произнес внутри себя и сейчас.

— Это ты сейчас так говоришь. Потом будешь смеяться над тем, что даже помышлял об этом, — заверяла безногая тварь.

— Так расскажи. Вместе… посмеемся.

Как мог, Тревор маскировал свою надежду на спасение, и тогда ему удалось обмануть глупого монстра.

Говорят, единственный способ — это выпить ихор того, кто обратил тебя. Выпить полностью. Тогда ты, вроде как, вернешься в то состояние, из которого тебя обратили, и ты состаришься. Черт, некоторые из них превратились бы в пыль, если б такое случилось. Так что лучше не забивай себе этим голову. Все проходит, тоска тоже. Вот увидишь. Доверься нам и восстань, кэп. Как только обратишься… уже не захочешь становиться прежним.

Из этого дома Лоусон сбежал, предварительно отрубив Ниббету голову ножом мясника. Его преследовали приспешники Ла-Руж, но он спрыгнул в реку с моста и сумел уйти от них. С этого началась его история. Как эта самая история закончится, он боялся даже подумать. Если Ла-Руж и ее Темное Общество не сумеют обратить его в свою веру, заставить превратиться в настоящего монстра, пьющего кровь мужчин, женщин и детей, им придется уничтожить его. Разорвать его на куски, а то, что останется от бунтаря и повстанца Тревора Лоусона, сжечь на утреннем солнце. Он был тем самым “если”, которое вампиры Темного Общества не могли себе позволить — слишком опасен он был для их судьбы.

Они были где-то рядом, наблюдали за ним. Оценивали его силы и обостренность чувств. Возможно, выжидали момент, когда он перестанет быть таким осторожным.

Как же добраться до Ла-Руж и избежать цепких лап ее цепных псов?

Тревор выдул облако дыма вверх, лицо его было мрачным, глаза холодными.

— Ты в порядке? — спросила Энн, вырывая его из раздумий.

Нет.

— Да.

Он вновь вернулся в реальность и принялся наблюдать за тем, как Синица выполняет задание, чтобы заработать свои серебряные монеты. Она подошла к группе людей, стоящих около волчка для “Положи и Возьми” и опустила руку на правое плечо высокого тощего черноволосого мужчины с проседью на висках. Он носил черный костюм и держал лицо гладко выбритым, демонстрируя точеный профиль, который имел бы большой успех у дам Нового Орлеана. Он отвлекся от игры, одарил Синицу тонкой улыбкой… а затем его правая рука ухватила девушку за подбородок с явным насильственным намерением, после чего игрок подался вперед и поцеловал девушку в губы — яростно и жестко. И, когда отстранился, Лоусон понял, что Синица совершила ошибку. Ее взгляд устремился к бару, где ее ждали Тревор и Энн. В глазах мелькнул страх, и Лоусон прекрасно знал, что этот страх был заметен не ему одному.

Однако реакции не последовало. Мужчина просто освободил Синицу, предварительно сказав ей что-то, она кивнула и ушла, как раз навстречу другой девушке в розовом платье. Миновало несколько ударов сердца, а затем взгляд этого мужчины метнулся к бару, глаза сузились и остановились на незнакомцах, которых он никогда прежде не видел здесь.

Лоусон к этому времени уже не смотрел на второго указанного Синицей члена банды, однако он почувствовал, как тот смотрит на него. В зале нарастало ощущение опасности. Да, этот человек не был вампиром, но он был рожден, чтобы уметь выживать. Когда Лоусон перевел на него взгляд, человек у стола с волчком, посмотрел на Синицу, пока та пробиралась к столу для рулетки.

Сделав еще один глоток виски и запив его глотком крови из бутылки, Тревор обратился к Энн:

— Нас раскрыли.

К ее чести, Синица все еще старалась отработать свои деньги. Подойдя к рулетке, она коснулась плеча грузного парня с темно-коричневой бородой, на котором была черная шапка и коричневая кожаная куртка с флисовым воротником. Этот человек, как и первый, был увлечен игрой и не обратил на девушку внимания. Лоусон быстро окинул взглядом игроков в рулетку, и пока крутилось колесо, превратившись в смесь красных, черных и белых всполохов, мужчина, что схватил Синицу за подбородок, закурил сигару и стал наблюдать за девушкой, словно кот, желающий поймать свою мышь.

Синица подошла к другому мужчине за рулеткой. Он стоял спиной к Лоусону и Энн, поэтому было видно лишь то, что у него темные кудрявые волосы, а одет он в полночно-синее пальто. Девушка коснулась его плеча, он посмотрел на нее, демонстрируя заросшее бородой лицо, Синица наклонилась к нему и заговорила.

Лоусон разглядел, как губы девушки произносят последнее слово.

Омаха.

— Приготовься, — тихо сказал Тревор.

— К чему? — спросила Энн, хотя уже чувствовала, что стрела натянута и готова сорваться с лука. В зале звенело напряжение.

— Ко всему. Может произойти что угодно, — ответил он.

Эрик Кавано уставился на Синицу и, похоже, несколько секунд не мог понять, что происходит. Колесо завертелось, и он не успел сделать ставку. Небольшой деревянный шарик скакал, скакал и скакал…

Молодой человек — он выглядел старше, чем описывал его отец, и еще более неузнаваемым его делала борода — повернулся, чтобы сквозь дымку посмотреть на барную стойку. Синица уже направлялась обратно с намерением забрать свои монеты. Указательный палец правой руки Лоусона поднялся к шляпе опознавательным жестом, который не остался незамеченным для агрессивного игрока в “Положи и Возьми”.

В следующую секунду молодой Кавано повернулся к рулеточному колесу, и Лоусон подумал, что сын богача понятия не имеет, что происходит и что может случиться.

Тревор курил свою сигару и ждал, терпение было одной из его сильных сторон… и вдруг Эрик вышел из-за стола и стремительно направился к бару.

В ту же секунду гладко выбритый игрок оторвался от волчка — это был Дьюс Матиас собственной персоной, догадался Лоусон — затушил свою сигару и тоже начал движение. Не в сторону Эрика, но в сторону грузного мужчины в черной шапке. Что бы ни происходило, Матиасу это не нравилось, и он решил созвать Преско и Ребинокса.

Синица подошла к барной стойке первой. Она забрала монеты со скоростью, которая была оценена по достоинству даже вампиром.

— Ты хорошо справилась, — кивнул Лоусон. — Спасибо тебе.

— Я толком не поняла, что я с. с…сделала.

Энн привлекла внимание Лоусона.

— А вот и наша компания.

Она имела в виду не только Эрика Кавано. Она говорила и о человеке, которого Лоусон принял за Дьюса Матиаса, и о его банде. Они приближались. Матиас был вооружен: под его костюмом виднелась кожаная кобура. Двое других, умело пробивающих себе путь через толпу, также были при оружии. Никто не из них не был рад тому факту, что за ними наблюдают незнакомцы.

— Кто вы? — спросил Эрик, подойдя достаточно близко. У него были острые черты лица, а в серых глазах блестела дикость. В том, как он держался, чувствовалось, что ему пришлось выживать и проходить через многое и, возможно, ему довелось пройти через множество дорог, о которых он теперь жалеет.

— Эмиссары от твоего отца, если можно так выразиться, — ответил Лоусон. — Мы вытащим тебя отсюда.

Глаза Тревора обратились к кобуре молодого человека.

— Ты ведь хочешь вернуться домой целым, верно?

— Домой? Мой отец? — голос Эрика звучал по-настоящему ошеломленно. — Он… послал вас?

— Поезд отходит из Хелены через сорок минут. Мы намереваемся на него успеть. Ты с нами?

— Я… я… не могу… они не…

— Эрик? — прозвучал шелковый оклик. — Кто твои друзья?

— Меня зовут Тревор Лоусон, а это Энн Кингсли.

Голос охотника за головами звучал спокойно и непринужденно. Энн незаметно стала с ним на одной линии и приготовилась стрелять, если это будет необходимо.

— А ваше имя, сэр? — продолжал Лоусон, едва заметно улыбнувшись своей хищной улыбкой.

— Можете называть меня человеком, который хочет, чтобы вы покинули это заведение, — мягко проговорил главарь банды в ответ. Его глаза были глубоко посажены, имели чернильно-синий оттенок, заставивший Лоусона увериться, что этим глазам довелось видеть множество жертв. — Вам здесь нечего делать.

— Что ж, тогда наши мнения на этот счет различаются.

— Ваше мнение может немного пострадать в таком случае. Спокойно, Джонни, — последнее он адресовал молодому человеку, медленно потянувшемуся к револьверу под своей серой курткой. — Давайте дадим этим двоим шанс увидеть следующий рассвет.

— Хм, — только и выдал Лоусон с самой дружелюбной улыбкой, на которую был способен. Он хорошо знал, что его дружелюбная улыбка могла напугать маленьких детей до слез. — Меня не очень интересуют рассветы.

— Т…т…так, я ухожу, — подала голос Синица, зажимая в кулаке монеты и уже попыталась пройти мимо Матиаса, но он резко, как атакующая змея, дернул девушку на себя, схватил ее за руку и разжал ее кулак, забрав монеты.

— Я уверен, — сказал Матиас. — Что за моей спиной происходит какое-то дерьмо. За нашими спинами.

Он вывернул запястье Синицы так, что она вскрикнула от боли.

— Нельсен, занимайся своими делами, будь так добр, — эти слова были обращены к бармену, который отвлекся от разливания напитков и обратил внимание на разворачивающуюся сцену. Несколько других посетителей тоже смотрели на происходящее, но не решались принимать участие в разборке. Чернокожий пианист продолжал мучить инструмент, и, похоже, ему до конфронтации никакого дела не было: он полностью погрузился в музыку и закрыл глаза.

Матиас посмотрел на монеты, что отобрал у Синицы, и показал их Лоусону с Энн. Лицо девушки покраснело, и это было заметно даже под макияжем. Она вскрикнула отчаянным и грубым тоном:

— Это м…м…мои деньги! Отдай, черт тебя побери!

Этот внезапный выкрик заставил звуки пианино оборваться. Крики и проклятья игроков, терпящих неудачи или срывающих свой выигрыш, также притихли: люди все больше обращали внимание на ту драму, что разыгрывалась в их заведении. Уже в следующий момент в зале воцарилась совершенная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и шипением ламп и настенных светильников.

— Мистер Кантрелл не хочет неприятностей. Ему это не понравится… — заговорил пианист, проявляя себя человеком, не имеющим ни достаточной смелости, ни фактического желания оказаться втянутым в перестрелку.

— Мистера Кантрелла здесь нет, — отозвался Матиас. Его взгляд вновь столкнулся со взглядом Лоусона. — И пока неприятностей не произошло. Эти чужаки уже уходят.

Джонни Ребинокс потянул за рукоять свой револьвер, висевший в свободной кобуре на его правом боку. Примерно в десяти футах от Ребинокса Кенни Преско прикоснулся к своему пистолету, который еще не успел выскользнуть из кобуры. Для усиления угрозы Дьюс Матиас откинул полы своего пальто назад и продемонстрировал два кольта с черными рукоятями, закрепленных на ремне. Он протолкнул пять серебряных долларов в свой карман и расположил руки на бедрах.

— Теперь, — сказал он. — Перед тем, как кто-либо из вас сможет уйти или будет вынесен отсюда… ответьте-ка мне на пару вопросов. Эрик, ты их знаешь?

— Нет, — тут же отозвался Кавано, опустив голову.

— Но они — знают тебя?

— Я не…

— Его отец послал нас, чтобы мы привезли мальчика домой, — не стал скрывать Лоусон. — Эрик, он рассказал нам о письмах.

— Письмах? — Матиас нахмурился, и теперь он уже не казался таким красивым. Он выглядел, как хищник, готовый атаковать и алчущий до свежего мяса. — Мне не терпится их увидеть. О каких письмах идет речь?

— Он отправил своему…

— Я могу говорить за себя сам, мистер Лоусон, — Эрик, наконец, собрал свое мужество в кулак и явно принял решение. Он прекрасно знал, что стрелки стоят позади него и, несмотря на то, что одним из них была девушка, второй казался весьма уверенным, а характер у него явно был тверд, как камень, что отражалось на этом бледном лице. — Я устал от такой жизни, Дьюс. Я хочу с нею покончить. Да, я написал пару писем моему отцу и попросил его о помощи. Они были переданы через клерка на почте. Я хочу домой, неужели ты не можешь этого понять?

— Эрик хочет домой, — возвестил Матиас своим компаньонам, и в голосе его зазвучала неприкрытая насмешка. — Говорит, что устал от такой жизни. От того, чтобы прятаться за нашими спинами, хотя мы принимали его, как члена семьи. А теперь ему все это кажется блюдом с плохой приправой, не так ли? — он вновь посмотрел на Лоусона. — Мы отправим мальчика домой, если он этого хочет. Похоже, его отец очень любит своего сыночка, раз послал за ним пару стрелков.

Матиас положил руку на рукоять одного из своих кольтов.

— И еще мне почему-то кажется… — протянул он. — Что дражайший папаша — не из самых бедных, и в его карманах водятся немалые деньжата. Вы двое передадите ему мое слово: мы пошлем мальчика домой… в свое время.

— Дьюс, я ухожу, — покачал головой Эрик, но голос его, несмотря на напускную суровость, предательски дрожал. — С меня хватит.

— Он говорит, что уходит, — фыркнул Матиас, обращаясь к остальным. — После всего, через что мы прошли вместе. Нет, дружище, я так не думаю.

— Эрик, уходи отсюда, — тихо сказал Лоусон, но это была команда, требующая немедленного выполнения. — А ты, — эти слова он обратил к девушке, которую назвал Синицей. — Лучше отойди подальше.

— Я хочу с…с…свои д…деньги! — и с этими словами она бросилась на Дьюса Матиаса, намереваясь вытащить монеты из его кармана.

То, что случилось в следующее мгновение, было расплывчатым для всех, кроме Лоусона, и, несмотря на то, что Энн была быстра, она никак не ожидала от Джонни Ребинокса такой скорости, жестокости и безрассудства. Его револьвер резко взметнулся вверх и вспыхнул в желтоватом свете настенных светильников. Пистолет Преско тоже явил себя всем собравшимся — за мгновение до того, как Матиас оттолкнул от себя девушку мощным ударом локтя. Она завалилась назад, а вокруг нее поднялось облако синеватого порохового дыма. Пистолет Энн выстрелил, и оружие в руке Ребинокса разлетелось на куски, потому что пуля угодила в цилиндр. Тот издал полный боли вой: его рука оказалась буквально разорвана в клочья острыми зубами металла.

А затем Преско и Матиас увидели, как Тревор Лоусон отклоняется к барной стойке, его кольт с палисандровой рукоятью, заряженный смертельным свинцом, устремился между двумя головорезами. Он никак не мог оказаться в такой позиции настолько быстро и взять на мушку обоих стрелков, однако он это сделал меньше, чем за половину удара сердца. Не один человек не успел бы это сделать, но он — успел.

Пистолеты все еще целились в половицы, словно готовы были превратить их в пыль.

Лоусон выдохнул кольцо дыма в потолок.

— Бросьте оружие, — скомандовал он.

Пистолет Преско ударился о пол. Матиас, похоже, не намеревался выходить из игры так просто.

Послышался возглас Энн:

— Черт! Я собиралась пробить третью дырку для пуговицы в рубашке этого ублюдка!

Но Лоусон знал, что она не собиралась никого убивать, потому что слишком много смертей — нелепых и ненужных — предстало перед ее глазами за последнее время. Однако угроза подействовала, и оружие упало.

Запах свежей крови обострил все чувства Лоусона. Желанный аромат ударил его, словно молотом. Он почувствовал себя пьяницей, готовым продать родную мать за глоток виски. С руки Ребинокса лилась кровь, он сидел на полу, покачивая ее, как обиженного котенка, лицо его кривилось от боли, а из горла рвались отчаянные стоны, но Лоусон не слышал ничего, кроме запаха крови…

И знал, что в этот вечер пролилась не только кровь Джонни Ребинокса.

— О… о, Боже! — воскликнула Энн. Она уже наклонилась туда, куда упала Синица. Вокруг девушки в синем платье растекалась темно-красная лужа из смертельно опасной кровавой точки на ее правом боку.

— Она еще дышит! — Энн начала поворачивать ее, чтобы оценить, насколько опасно ранение. — Так… дело плохо, пуля прошла слишком близко к сердцу.

— Очистить помещение, — скомандовал Лоусон, надеясь, что голос ему подчинится. — Все на выход! Живо!

Ему не пришлось повторять приказ дважды. Деньги были оставлены, бутылки брошены, а карты разбросаны по игровым столам. Пианист поспешил отойти от инструмента. Нельсен сделал мощный глоток из бутылки, что попалась ему под руку, а затем тоже поспешил на выход.

Лоусон перевел свой устрашающий взгляд на Матиаса и Преско.

— Станьте спиной к барной стоке, руки за голову! Пальцы сцепить! Эрик, здесь есть доктор?

— Да, он…

— Иди, приведи его. Быстро.

Эрик ушел, а Тревор и Энн остались наедине с тремя подонками и раненой девушкой, чья кровь заставляла ихор в венах вампира сгорать от жажды.

Матиас злобно оскалился.

— Стоит ли мне отдать ей ее деньги сейчас?

Лоусон был близок… слишком близок к тому, чтобы приставить ствол пистолета к горлу этого негодяя и заставить его подавиться последней сигарой, но такое поведение он считал привычками, недостойными джентльмена, коим себя мнил.

— Вы ранили моего друга, — продолжил Матиас. — Возможно, навсегда лишили его руки и возможности стрелять. Что ж… девчонка просто попалась под руку. Я думаю, это достойная плата за то, как вы обошлись с Джонни.

Джонни издал странный звук, словно бы означающий, что с последним утверждением он не согласен.

— Забирайте Эрика и проваливайте, — сказал Матиас. — Девчонка умирает. Так что идите, заберите его и отведите на поезд. Если уж он так сильно хочет уйти. Но я должен сказать вам кое-что, господа… — на этом голос Матиаса стал резким и неприятным. — Я не знаю, что говорилось в тех письмах, но Эрик Джеймс делал разные вещи, и в некоторых их них очень охотно разобрались бы представители власти. Теперь я собираюсь выяснить, кому были отправлены те письма. Это займет, быть может, минут пять: разговорить почтовых клерков нетрудно. Так что везите его домой, господа, и я буду рад приехать к нему в гости.

— Смельчак, да? — хмыкнул Лоусон, качнув головой. Все его существо в эту самую минуту боролось с желанием броситься к одному из раненых и напиться крови досыта. Энн опасливо косилась на него, понимая, что он едва может держаться. Ее глаза задавали один немой вопрос: ты справишься? И никто из них не знал ответа. — Я могу просто убить тебя, и дело с концом.

— О… вы двое, возможно, и были наняты в качестве стрелков, но вы далеко не прирожденные убийцы. Иначе мы бы уже были мертвы.

— Боже, Дьюс! — воскликнул Преско, и голос его прозвучал резко, как скрежет металла по стеклу. — Может, не будешь подавать им таких идей?!

— Просто даю им пищу для размышлений, — мягко отозвался Матиас с отвратительной ухмылкой. — Не более того.

О пище Лоусон думал, не переставая. Жажда мучила его, испепеляя каждую клетку тела. Кровь, вытекающая из раны девушки, была так близко… всего в нескольких футах от того места, где он стоял. Ручейки крови уже протянулись к подошвам его ботинок…

Мысль о том, чтобы припасть к ране девушки и выпить ее досуха, стучала в мозгу, как молот по наковальне. Невыносимо!

Лоусон чувствовал, что дрожит от нестерпимого могильного холода.

Где-то на расстоянии раздался свисток на железнодорожной станции, обозначающий скорое отправление. В день отходило два состава: один — из Хелены после полудня, а один — отсюда, в ранних сумерках. Последний поезд с платформы “Погибель”…

Но Лоусон не мог сейчас думать о пути до Хелены — он буквально слышал, как кровь толчками вытекает из раны девушки.

Матиас рассмеялся над какой-то ему одному понятной шуткой, которую соткал в своей голове. Фитили масляных ламп шипели и шипели над головой, как пробужденные гадюки в своем логове, и под желтым светом стоял охотник за головами, который цеплялся за человеческую часть своей души, как только мог.

Через прикрывающую здание от ветра парусину в “Хрустельный Дворец” вошел не Эрик с доктором, а Нельсен вместе с широкоплечим мужчиной с заметным пивным брюшком и в черной шляпе-котелке. У него было бледнокожее, покрытое веснушками лицо с коричневой бородой, достигающей его ремня с серебряной пряжкой и выгравированным на ней орлом.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — закричал человек голосом, от силы которого едва не задрожали стены. Он уставился на пол, где лежала без сознания раненая девушка, и от вида вытекшей крови лицо его скривилось, будто ему попался горький кусок в сладком пироге. — Христос всемогущий, что за беспорядок! Кто-то обязан заплатить, чтобы отмыть этот чертов пол!

— Вы мистер Кантрелл, я полагаю, — хмыкнул Лоусон, пистолет которого все еще был направлен в точку между Матиасом и Преско, пока Ребинокс беспомощно сидел на полу, покачивая раненую руку.

— А вы, черт вас подери, кто такие? — лицо Кантрелла замерло в опасной близости от Лоусона, но, похоже, он решил, что подобные угрозы — не самое лучшее решение, поэтому поспешил отстраниться, хотя его налившиеся кровью от ярости глаза продолжали буравить стрелка, державшего на прицеле двух человек. Затем столь же пристальный взгляд обратился к Энн.

— Мы охотники за головами из Нового Орлеана, — ответил Лоусон, сумев сосредоточиться и подобрать подходящие слова. — Эти трое разыскиваются живыми или мертвыми на территориях штатов Дакота и Вайоминг. Мы собираемся сдать их федеральным маршалам в Шайенне.

— Ха! — резко хохотнул Матиас, хотя в этом возгласе не было ни намека на юмор.

— У вас есть документы? — требовательно спросил Кантрелл.

Лоусон извлек из кармана свой бумажник из коровьей кожи и протянул Кантреллу свою визитную карточку. Кантрелл несколько секунд изучал строчку, гласящую: я путешествую по ночам, затем убрал визитку в свой карман и нахмурился.

— Я не думаю, что вы двое — действительно охотники за головами. Вся эта история как-то дурно пахнет.

— Давайте не будем о запахах, — поморщился Лоусон. — Все решено: мы забираем этих троих к маршалам. Ваш бармен наверняка рассказал вам, что вот этот, — он кивком указал на Джонни Ребинокса. — Стрелял в девушку. Он подчинялся командам мистера Матиаса. Их оружие на полу вы тоже видите. Так что… мы сожалеем, что доставили вам неудобство и помешали нажиться на завсегдатаях в этот вечер, но извиняться за наши намерения мы не станем.

— Черт, тебе палец в рот не клади, да? — хохотнул Кантрелл, и часть злости испарилась с его лица.

— Не представляете, как вы правы…

Хозяин заведения наклонился, чтобы изучить умирающую девушку, а после перевел взгляд на преступников.

— А она ведь была хорошенькой! Зарабатывала мне много денег. А вы, ребята… мне следовало бы самому вас застрелить прямо здесь и сейчас, чтобы законники с вами не маялись и не тратили время и веревки на ваши бесполезные шеи!

— Мистер Лоусон не может взять в толк один факт, — спокойным голосом сообщил Матиас. — Федеральным маршалам стоит доставить не три, а четыре шкуры. Эрик Джеймс путешествовал с нами много месяцев по своей свободной воле. Он не настолько невинен. Я полагаю, он сам это понимает… и знает, что никогда не сможет снова попасть домой, так что, скорее всего, он помчался прямиком в нашу хижину, чтобы взломать мой тайник, стащить себе достаточно денег и сесть на поезд, который заберет его в новую жизнь… скажем, куда-нибудь в Сан-Франциско, а доктора и эту девку он давно послал ко всем чертям.

— О чем это он? — прищурился Кантрелл.

— Эрик мог уехать отсюда в любое время, — продолжил Матиас, глядя в глаза Лоусону. — Я ведь не держал его под замком.

— Может, не его самого, но, полагаю, у него не было возможности достать денег, чтобы уехать домой. Ты бы попросту не позволил ему это сделать, разве не так? Так что взлом твоего тайника был единственным выходом, потому что у таких, как ты, доверие и мораль не в чести, я прав?

Раненая девушка застонала. Энн опустилась на колени рядом с ней.

— Ей хуже, — напряженно произнесла она. — Где же этот чертов доктор?

— Он не придет, — хмыкнул Матиас. — Эрик умчался за деньгами, ему плевать на девку.

— Она мне весь пол кровью зальет, — проворчал Кантрелл. — А это же новые половицы!

Свисток снова прорезал тишину, объявив о скором отправлении. Лоусон прерывисто вздохнул.

— Нельсен, я заплачу вам десять долларов, если вы сходите на станцию. Задержите этот поезд на двадцать минут. Энн, ты сможешь доставить наши вещи туда?

— Конечно, — отозвалась Энн и спешно выбежала из “Дворца”. На ее лице застыло выражение тревоги: не только за девушку, но и за Лоусона, которого она боялась оставлять одного рядом со свежей кровью.

Нельсен посмотрел на Кантрелла, бессловно запрашивая разрешения. Кантрелл кивнул.

— Я не против заработать десять долларов и самостоятельно, но лучше иди ты. Скажи Тэбберсу, чтобы сделал все так, как ты говоришь, потому что я так велел.

Нельсен торопливо выбежал на улицу.

— Не возражаешь, если я выпью, пока мы ждем Эрика Джеймса, который не собирается возвращаться и приводить сюда доктора? — спросил Матиас, обратившись к Лоусону.

— Возражаю. Оставайся на месте.

— Кровь на моих ботинках! — воскликнул Кантрелл. — Чщщщщеееерт!

Не прошло и пятнадцати секунд, как парусина, завешивающая дверь, снова отодвинулась, и внутрь зашел худощавый мужчина лет пятидесяти с печальными уставшими глазами и болезненно-желтоватым лицом. Он носил очки и видавшее виды коричневое пальто. В руках незнакомец держал сумку для оказания первой помощи. Позади него показался Эрик Кавано, и его появление было сопровождено сухим смешком от Дьюса Матиаса.

— А я был уверен, что ты не вернешься, Эрик, — передернул плечами он. — Я не вел бы себя так глупо.

Врач сразу же опустился на колени рядом с раненой, и его коленные суставы жалобно щелкнули. Ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию и с заметным скандинавским акцентом произнести:

— Это плохо. Поднимите ее на бар, йа?

— И испачкать кровью еще и всю стойку? — злость вновь вспыхнула в голосе Кантрелла. — Черта с два, Фоззи, пусть остается на полу.

— Надо на бар, — повторил доктор, поправив очки с завидным изяществом, и настоял на своем решении. — Сейчас же.

— Вы двое, — Лоусон кивнул на Матиаса и Преско, угрожающе качнув кольтом. — Выполняйте. Быстро.

— Не думаю, что мы послушаемся, — прозвучал ответ с заметной издевкой. — Ты не сможешь…

Тревор вдруг отвесил Матиасу звонкую оплеуху свободной рукой, и удар вышел таким сильным, что глаза негодяя едва не вылетели из глазниц. А ведь это была даже не десятая доля силы вампира! Сейчас не позволить натуре монстра вырваться на свободу и впиться в глотку этому отбросу человечества было не так-то просто. А нанести ему столь слабый удар по щеке и вовсе было настоящим испытанием для Лоусона.

Струйка кровавой слюны заструилась по нижней губе Матиаса. На его правой щеке тут же раскраснелся след от удара, который вскоре превратится в уродливый синяк, а в глазу лопнули сосуды. Запах новой крови, к удивлению Лоусона, никак не ухудшил его состояние. Он ухватил Матиаса за волосы, оттянул голову негодяя назад и приставил ствол своего кольта прямо к его носу. В глазах преступника мелькнул чистый, незамутненный ужас.

— Да, сэр, мы все сделаем, не горячитесь, — залепетал Кенни Преско. Его голос подрагивал и перекатывался, как горстка камней. — Все сделаем, — повторил он, с ужасом глядя на Матиаса и опускаясь на колени рядом с раненой девушкой. — Не горячитесь.

Лоусон посмотрел на Матиаса и позволил тому во всей красе узреть сдерживаемую ярость монстра, словно чуть отодвигая на мгновение завесу с самой жестокой части своей личности. Он знал, что красный огонек в его глазах произведет нужное впечатление — даже показывать клыки было не обязательно.

Приблизившись к Матиасу так, чтобы их лица разделяло мизерное расстояние, Лоусон угрожающе прошипел:

— Есть вещи пострашнее смерти.

Следующим звуком был звук жидкости, льющейся на ботинки Матиаса. Лоусон уловил запах пива.

Человек задрожал, слезы наполнили его глаза. По какой-то причине Лоусон считал, что этот человек не плакал лет с шести. Он освободил его, и Матиас издал жалобный звук, тут же кинувшись помогать Преско.

Когда девушка оказалась на барной стойке, доктор приступил к работе: открыл свою сумку и извлек оттуда хлопковые тампоны и пару тонких щипцов. Ужасное отверстие от раны было видно на пропитанном кровью и жестокостью синем платье. Доктор проверил пульс с помощью стетоскопа. Девушка вновь застонала, ее дело дернулось и задрожало. Руки поднялись, чтобы накрыть пулевое отверстие.

— Держите руки внизу, пожалуйста, — сказал Фоззи, чье настоящее имя — как счел Лоусон — было труднопроизносимым, поэтому здесь он предпочел зваться иначе. Не вынуждая просить себя дважды, Матиас и Преско выполнили просьбу.

— А что насчет меня? — дрожащим голосом произнес Джонни Ребинокс из своего угла на залитом кровью полу. Его акцент выдавал в нем жителя юга, видевшего множество крупы и кукурузного хлеба. Южная Джорджия, подумал Лоусон.

— Я истеку кровью до смерти, и мне никто не поможет?

— Кто-нибудь, налейте мне большой стакан виски. Самого крепкого, который у вас есть, йа? — сказал доктор, Кантрелл отправился за барную стойку и налил в стакан щедрую порцию жидкости из бутылки с названием “Черная Молния”. Фоззи смочил тампон в карамельно-темном напитке и постарался, как мог, очистить рану. Девушка, слава Богу, потеряла сознание и не издала ни звука. Затем Фоззи обмакнул в виски свои щипцы.

— Эта боль может заставить ее прийти в себя. Мне нужно найти пулю. Она близко к сердцу… но сердцебиение еще сильное. Держите ее, пожалуйста.

Эрик подошел, чтобы помочь, и это было верным решением, потому что девушка, как только щипцы оказались в ране, принялась дергаться и биться с удивительной силой. Потребовалась вся сила Матиаса, Преско и Эрика, чтобы удержать ее. Глаза раненой оставались закрытыми, но гримаса боли искажала ее лицо, заставляя желваки надуваться на висках, а мышцы челюстей и щек напрягаться. Фоззи работал с осторожностью и терпением, молчаливый в своей сосредоточенности.

— Вы можете ее найти? — спросил Эрик, но Фоззи не ответил.

Наконец, окровавленные щипцы были извлечены из раны. Они были пусты.

Девушка перестала биться, она лежала неподвижно, а резкое и прерывистое дыхание срывалось с ее губ, как отчаянный шепот.

— Пуля, — покачал головой Фоззи. — Она застряла рядом с правым предсердием. Я не могу вытащить ее без дальнейшего вреда.

— Но вы ведь можете извлечь ее в своей операционной? — предположил Лоусон.

— В моей операционной, — Фоззи одарил его кривой и печальной улыбкой. — В моем сарае, если уж на то пошло. Это лучшее описание. Мои усилия… ограничены обстоятельствами и… окружением, сэр. И дело не только в том, что ей нужна сложная операция, ей нужно еще и переливание крови. У меня нет инструментов, чтобы проводить такие процедуры здесь.

— Что вы хотите сказать? Вы просто оставите ее так?

Фоззи поправил свои очки на переносице, и на носу остался кровавый отпечаток пальца.

— Сэр, это чудо, что она еще жива. Впрочем… я бы дал ей несколько часов, а потом ее сердце… как это говорится… не будет биться.

— Так сделайте что-нибудь! Все, что сможете!

— Все, что я могу, — печально ответил доктор. — Это запечатать рану, сходить на телеграф и проинформировать больницу в Хелене, что к ним едет девушка с пулевым ранением. У них должен быть медицинский вагон на станции.

— На станции? — Лоусон чувствовал, что от пьянящего запаха крови, которую он не может раздобыть, становится все слабее, концентрация его терялась.

— Конечно. Дорога отсюда до больницы Хелены без поезда будет для нее нефосмошной, — на последнем слове акцент его вдруг стал резче.

— Ясно. Хорошо. Вы сможете отвезти ее туда?

— Я не могу. Я ничего уже не могу для нее сделать, только помочь ей спать. И чтобы увезти отсюда… я тоже должен буду уехать, и если я буду кому-то нужен тут, кому смогу реально помочь… простите, но нет. Я не смогу отвезти ее.

— Но мы можем, мистер Лоусон, — вмешался Эрик. — Поезд отправляется в Хелену. А там нас смогут встретить с вагоном, как только мы туда доберемся.

Лоусон уже думал об этом. Это было правильным поступком, так и следовало сделать, но этот запах крови… он пытал его, пробуждал в его сознание ужасающие, насильственные образы, заставлял каждую клетку тела ныть от жажды, заставлял его хотеть — как говорила ему когда-то Ла-Руж там, в наполовину затонувшем особняке в Ноктюрне — научиться быть богом.

Лоусон опустил голову. Он боялся, что вот-вот покажет свою истинную суть, и продолжал отчаянно бороться с собой.

— Если она доживет до утра, — сказал Фоззи. — Ее необходимо будет перевезти в ту больницу.

— А что насчет меня? — всхлипнул Ребинокс. — Моя рука разве не так важна?

— Хватит ныть, — строго отозвался доктор. — С твоей рукой ничего не происходит такого, чего не сможет вылечить пила.

— Мы должны доставить ее в больницу, — настаивал Эрик, обратившись к своему спасителю. — Забудьте об этих троих. Мы не можем позволить этой девушке умереть!

Лоусон посмотрел на окровавленные половицы и понял, что настало время принимать решение.

— Ты прав, — надтреснутым голосом произнес он. — Но забыть об этих троих? Нет. Доктор, вы сможете отправить сообщение, когда доберетесь до телеграфа?

— Да. Но сначала, — он повернулся к Эрику. — иди и приведи Джейкоба, он сейчас закрывает свой магазин. Скажи ему, нам нужно два одеяла и что-то, чтобы перенести ее. Что-то вроде носилок, не знаю. Скажи ему записать это на мой счет.

— Да, сэр, — мгновенно отозвался Эрик и поспешил скрыться.

— Я постараюсь остановить кровотечение, а потом посмотрю, что делать с тобой, — сказал Фоззи Ребиноксу. — Но если будешь шуметь, я позабочусь о том, чтобы отрезать тебе пару пальцев.

— Снимайте ружейные ремни, — скомандовал Лоусон Матиасу и Преско. — И бросайте их. Медленно. Затем садитесь вот за этот стол и ведите себя тихо, — он указал своим кольтом на то место, куда хотел усадить преступников, и они подчинились ему, словно он действительно достиг в их глазах некоего божественного величия. Дьюс Матиас продолжал смотреть в пол, иногда нервно проводя руками по лицу, словно в попытке очнуться от кошмара.

Когда Фоззи закончил обрабатывать рану и перевязывать искалеченную руку Ребинокса, Эрик вернулся с одеялами и небольшой лестницей. Доктор сложил одно одеяло и положил под голову раненой, а другое обернул вокруг лестницы, соорудив подобие носилок.

Ребинокс к тому времени встал с пола и, пошатываясь и проклиная все вокруг, готов был двигаться в путь.

— Вот, — кивнул Фоззи, прежде чем вся процессия отправилась к станции. Он вытащил из сумки небольшую коричневую бутылку и протянул ее Тревору. — Она не должна очнуться до Хелены, но если это произойдет, она может себе навредить, поэтому влейте это ей в горло. Это морфин, разведенный в виски. Одного глотка будет достаточно, чтобы свалить лошадь, — затем глаза доктора прищурились за линзами очков. — Вы хорошо себя чувствуете, мистер Лоусон? Вы очень бледны.

— Бывало и лучше, — отозвался Тревор слабым голосом, но затем натянул улыбку. — Но и хуже бывало. Я буду в порядке.

Доктор кивнул — пусть и с заметным сомнением — и Лоусон с печальной усмешкой подумал, что Фоззи ведь понятия не имеет о том, какова природа его недуга. Тревор приказал Матиасу и Преско нести девушку. Джонни Ребинокс держался рядом. Эрик и доктор последовали за ними, помогая протиснуться через толпу, собравшуюся снаружи “Дворца”. Как только процессия покинула заведение, Кантрелл вышел вперед и вошел через парусину в дверь, чтобы оценить масштаб бедствия.

На единственном пути небольшого депо локомотив 4-4-0 зашипел и загудел, словно бы возмущенный такой задержкой. Мощный двигатель уже готов был тянуть свой груз из Погибели в Хелену, вагоны уже присоединились: угольный тендер, один пассажирский и четыре грузовых вагона. Экипаж поезда, состоящий из машиниста, угольщика и проводника, ждал здесь с начала сумерек. Похоже, они давно поужинали в одном из двух кафе в Погибели, а после отправились к железной дороге, огибающей город.

Нельсен и Энн ожидали на платформе, разговаривая с машинистом, которого, как понял Лоусон, Кантрелл во “Дворце” назвал Тэбберсом. Этот мужчина был похож на настоящего викинга, возвышающегося над землей на шесть футов и три дюйма, а на голове его красовалась копна пламенно-рыжих волос. Борода того же оттенка свисала на грудь, и грозный вид этого мужчины мог отпугнуть даже горгулью. Угольщик был молодым чернокожим парнем, ожидающим в кабине на станции. Поодаль от Тэбберса находился проводник, которого Энн и Лоусон уже видели по пути сюда. Он был похож на помесь человека и бульдога: невысокого роста, около шестидесяти лет от роду, в темно-синей форме. Он чем-то напоминал боксера в отставке, с длинными седыми волосами, ниспадающими на плечи.

Фоззи направился непосредственно к телеграфу, чтобы отправить сообщение.

— Заносите ее! — скомандовал проводник… точнее, почти прорычал, оскалившись на двух преступников, несущих раненую девушку, и указал в сторону пассажирского вагона. — Все остальные, кто не покупал билеты до Хелены, сойдите с поезда! Состав должен немедленно отправляться!

Энн уже позаботилась о билетах и занесла вещи в вагон. Лоусон заплатил бармену десять обещанных долларов. Тэбберс отправился на свой пост, проводник поднялся по металлическим ступеням пассажирского вагона, освещенного масляными лампами. Пришло время уезжать.

Но Лоусон медлил.

Тело его предательски качнулось в сторону, точно он собирался вот-вот потерять сознание. На мгновение, казалось, Лоусон утратил себя. Ему слишком долго пришлось пересиливать поднимающееся в его темной сути вампирское желание и подавлять его. И дело было не только в том, чтобы усилием воли не дать выскользнуть клыкам, но и в том, чтобы унять порыв глаз окраситься красным свечением, которое, как маяк, освещало путь к убийству всего живого в доступном радиусе. Даже сейчас монстр внутри него желал вцепиться в глотку каждого на этой платформе — включая Энн — и восполнить свои силы так, как это привыкли делать порождения ночи. Члены Темного Общества полагали людей жалким скотом, пищей и деликатесом. Они считали, что столь слабые твари не достойны жить в мире, который должен был прийти из Ночи. И приспешники Ла-Руж верили, что Тревор рано или поздно поддастся этому убеждению.

Так почему бы не сделать это прямо сейчас? — спрашивал зловещий голос чудовища внутри него — Почему бы не разорвать их всех на части сию минуту? Для них это будет благословением, вытащит этих жалких моллюсков из их ничтожных раковин, в самом деле! А некоторые из них — достойные, как Энн — могут быть обращены. Так она воссоединится со своим отцом и сестрой и не будет знать горя. Разве она не понимала этого, когда соглашалась путешествовать с тобой? И разве не понимает она сейчас, что это будет лучшая жизнь? Бесстрашие… сила… откровение, перед которым ни один человек не может устоять…

— Тревор, — голос Энн вырвал его из полуобморочного состояния. — Ты в порядке?

Девушка была обеспокоена. Лоусон понял, что находится в центре всеобщего внимания, прислонившись к дощатой стене телеграфа и едва держась на ногах. Слишком много любопытных глаз наблюдало за ним в эту минуту.

— Я…

Он приложил руку ко лбу и понял, что рука заметно дрожит. Ему всегда было холодно, но сегодня… он чувствовал себя так, словно бился в лихорадке.

— Сажай всех на поезд, — едва слышно выдохнул он. — Я буду через минуту.

— Тревор, ты….

— Просто сделай это. Пожалуйста.

Она кивнула. Лицо ее было мрачным, губы сжались в тонкую линию. Разумеется, она с самого начала понимала, что с ним происходит, хотя и желала бы этого не знать. Девушка быстро отвернулась и с пистолетом наготове принялась загонять остальных пассажиров в вагон. Ребинокс зашел, позади него держался Эрик.

Энн хотела вернуться к своему спутнику и снова заговорить с ним, но увидела, как он шаткой походкой поворачивает за угол здания телеграфа и прячется в самом темном углу, рядом с окном, в котором продавали билеты. Девушка сочувственно поморщилась, но поняла, что ничего не может сделать для Тревора. Он придет, когда будет готов.

Энн поднялась в пассажирский вагон, и дверь за нею закрылась.

В переулке, пока снежные хлопья закручивались вихрем вокруг него, а горький ветер пел свою печальную песнь, Тревор дрожащей рукой извлек из пальто небольшую бутылочку, наполненную коровьей кровью. Он стыдился и боялся тех образов, что рисовало ему сознание. Образов насилия, жестокости, расправы и бойни. Но, несмотря на этот страх, где-то глубоко внутри его души уже укоренилась часть личности, которая принимала это и продолжала нашептывать один и тот же вопрос: почему бы и нет?

На то, чтобы просто откупорить бутылку, у него ушло несколько непозволительно долгих секунд. Его руки — обыкновенно такие сильные — сейчас превратились в безвольное бледное желе. Тревор понимал, что теряет контроль над собой во всех смыслах… физически, ментально и духовно. Дорога без возврата манила его… ужасная дорога, но и прекрасная одновременно…

Нет… нет, никакой красоты в этом нет, это пытка… сплошная пытка, смерть при жизни…

Но разве то, как я живу сейчас — это жизнь?

Он справился с пробкой и сделал глоток из японской бутылочки. Выпил ее досуха. Жажда не утихла, и болезненный холод не прекратил течь по его венам.

Что-то захрустело на снегу в переулке.

На то, чтобы сфокусироваться, у него ушло две секунды: это оказалась серая крыса, копошащаяся в мусоре, припорошенном снегом. Что такого было в этой куче, трудно было сказать, но для натуры вампира оно было отталкивающим. Однако внутри этого грызуна текла кровь, и это — единственное, что Лоусон сейчас знал.

Он схватил крысу в одно мгновение. Грызун оказался в смертоносных руках, не успев даже понять, что он в опасности. Монструозное создание, которое поймало крысу, раскрыло рот в отчаянном желании, чтобы оторвать голову зверька и выпить его жизненные соки, клыками разрывая шею…

— Мистер Лоусон?

Кто-то стоял в переулке позади него.

Тревор, сжимая крысу прямо возле своего рта, застыл, чувствуя, как снежинки приземляются на его лицо и как маленькие лапки грызуна отчаянно борются за жизнь безо всякого шанса на спасение…

— Мистер Лоусон? Сэр?

Это был доктор. Тревор мог почувствовать его издали, но все его силы сейчас были направлены на то, чтобы утолить нечеловеческий голод.

Он опустил руку. Крыса чуть прикусила его за указательный палец, перед тем, как освободиться. Ихор не потек из крохотной ранки — эта царапинка исчезнет уже через пару минут.

Крыса бросилась к куче мусора и пропала из поля зрения.

Тревор повернулся к Фоззи, который стоял в нескольких шагах от поворота в переулок. А если доктор видел, что он собирался сделать? Что тогда?

Хватай его, подумал монстр, подавляя ослабленную человеческую сущность. Хватай его, быстро…

Фоззи прочистил горло. Снежные хлопья приземлялись на линзы его очков и таяли.

— Я… я передал сообщение. Поезд должен отправляться. Вы должны быть на нем, йа?

Они несколько минут молча смотрели друг на друга.

Затем Лоусон кивнул.

— Да. Должен, — ответил он и, когда он приблизился к Фоззи, доктор отшатнулся. Возможно, он ничего не видел. А возможно, он видел все. В тот момент ответ на этот вопрос Лоусона не заботил.

Свисток поезда взвизгнул, и колокол прозвонил. Колеса пришли в движение… сначала медленно, словно заново привыкая к рельсам. Белый пар принялся подниматься в небо, когда все больше угля начало попадать в топку. Большой светильник с китовым маслом горел в металлической коробке под стеклом рядом с дымовой трубой, а в передней части локомотива был установлен изрядно изношенный скотосбрасыватель[10], выглядевший так, словно уже отправил нескольких буйволов на счастливые райские пастбища. В кабине машинист стоял на своем посту, а чернокожий молодой человек усиленно работал лопатой, закидывая уголь в пасть двигателя, словно и сам был частью его отлаженного механизма.

Как только Лоусон ухватился за поручень, чтобы подтянуться и оказаться на ступенях пассажирского вагона, Фоззи закричал, стараясь пересилить нарастающий шум движущегося состава и паровой песни. Он крикнул:

— Мистер Лоусон! Пусть ваша болезнь вас не сломит! Держитесь!.. И удачи вам!

Тревор не ответил и не оглянулся на доктора. Он прошел вглубь пассажирского вагона, и его глаза наткнулись на худую и тонкокостную фигуру Илая Эстерли, место которого располагалось по левую руку от Лоусона. Мужчина был одет в черный костюм в тон своей Библии, и в белую рубашку с черным галстуком. Его лицо и волосы были примерно одного серого оттенка. Рядом с ним на деревянном сидении стояла коричневая кожаная сумка, которая явно путешествовала с ним не один год.

Их с Лоусоном взгляды встретились, но Эстерли очень быстро отвел глаза и сделал вид, что смотрит, как городок Погибель ускользает за окном.

Лоусон задумался, уж не знает ли Эстерли о том, что в его сознании побывал Взор вампира — пламенное око, которое проникает в человеческую память и исследует все ее закоулки. Взор сказал Тревору по пути в Погибель из Хелены, что Илай Эстерли убил, как минимум, десяток человек, ища спасения то в виски, то в Господе — в равных дозах. Этот человек путешествовал в качестве проповедника уже несколько лет и пытался замолить грехи: избиение жены, прелюбодеяние, убийства в качестве охотника за головами… В Погибель Эстерли прибыл, чтобы посетить могилу своего единственного сына, которого застрелили два месяца назад, и теперь он лежит посреди грязного поля с другими сыновьями и дочерьми.

Это было ужасное темное правосудие, павшее на сына за грехи отца, подумал Лоусон, потому что Взор показал ему каждую жертву Эстерли.

Свисток снова заголосил, и это был скорбный звук.

Снег вихрями закручивался за окном. Лоусон, содрогнувшись всем телом, вновь ощутил аромат крови раненой девушки, ударивший ему в нос, словно удивительно богатый парфюм, и он подумал: как, во имя Христа, я собираюсь пережить эти тридцать миль?

Лоусон прошел мимо Илая Эстерли и подыскал свободное место, где он мог бы закрыть глаза и постараться мысленно сбежать из этого злоключения. Обернутую одеялом лестницу с раненой девушкой разместили между двумя сидениями изголовьем к задней части вагона. Она все еще была без сознания, одеяло поддерживало ее голову, а края второго, оборачивающегося вокруг лестницы, прикрывали ее и сковывали движения. Бульдог-проводник стоял над девушкой, положив одну руку на сиденье. Во второй руке он держал карманные часы и сверялся со временем, чтобы понять, насколько состав отстал от графика.

Энн сидела в передней части вагона, ее пистолет не был взведен, но находился в пределах одного движения и одного удара сердца. Матиас, Преско и Ребинокс расположились на другой стороне прохода, и на лицах каждого отображалась определенная степень мрачности и отстраненности. Матиас, которому довелось увидеть красный блеск в глазах вампира, до сих пор не понимал, что именно он видел, но однозначно не хотел увидеть это снова, потому что даже одного взгляда в эти глаза хватило, чтобы сломить норов преступника и сбить с него спесь. Воспоминание о пугающем огоньке заставило Матиаса невольно взглянуть на Лоусона, но тот перехватил его взгляд, и Матиас тут же уставился в пол, заметно вздрогнув.

Тревор опустился на сидение, расположившись лицом к Эрику, который постарался сесть как можно дальше от остальных членов банды.

— Спасибо, — сказал молодой человек без лишних предисловий. — Я бы никогда сам не…

— Говори тише, — посоветовал Лоусон, опустив голос до едва слышного шепота, чтобы стук колес заглушал его. — Я не хочу, чтобы наш разговор хоть кто-то услышал.

— Хорошо, — растерянно произнес Эрик, оглянувшись по сторонам. — О чем вы хотите поговорить?

— Я хочу знать… ты хотя бы пытался попасть домой?

— Я не мог. У меня не было собственных денег, поэтому я бы далеко не ушел, а если бы попытался, исход был бы ясен. Матиас следил за нами, как коршун, и все деньги держал в ящике в своем тайнике. Должен сказать, что мы оставили почти восемь тысяч долларов в хижине в Погибели…

— Фоззи знает, где эта хижина?

— Может быть. Ему не составит труда выяснить. А что?

— Твоя банда только что купила доктору удобный офис и оборудовала операционную, в которую сможет попасть следующий пациент, нуждающийся в помощи. Я отправлю ему сообщение из Хелены и расскажу обо всем. И ты, разумеется, сообщишь мне все подробности об этой хижине и о том, где этот ящик и как его открыть. Согласен?

— Конечно! Но… я сомневаюсь, что Кантрелл не попытается присвоить хижину первым, если будет знать, что там можно найти.

— А он будет знать?

— Нет, пока не отогнет половицу под кроватью Матиаса. Но, чтобы попасть в хижину, нужно будет разбить окно, потому что ключ находится в кармане Матиаса прямо сейчас.

— Ничего, до Хелены осталось недолго, — проговорил Лоусон, на самом деле, успокаивая этим самого себя. — Телеграф находится прямо на станции.

Он наклонился чуть ближе к молодому человеку. Все его чувства были обострены, он ощущал, как по венам Эрика бежит горячая кровь.

Господи, помоги мне!

— Еще кое-что, — чуть севшим от жажды голосом произнес Лоусон, отгоняя мысли о крови. — Послушай меня очень внимательно, — он сделал паузу, чтобы понять, что полностью завладел вниманием Эрика. — В Хелене ты должен будешь поехать с девушкой в больничном вагоне. Ты не поедешь с остальными в Шайенн, а сядешь на поезд из Хелены в Омаху, как только сможешь, и отправишься домой. Ты меня слушаешь?

Эрик не отвечал довольно долго. Лоусон повторил, вложив немного больше силы в свой голос.

— Ты меня слушаешь?

— Да, — пробормотал Эрик. Он уставился в окно на темный пейзаж, полный снежных хлопьев, приземляющихся на грязное стекло. Поезд изогнулся — возможно, огибал горный перевал. — Я благодарен вам за то, что вытащили меня оттуда, — продолжил молодой человек. — Я вернусь домой… но вы просто не знаете, каково это… жить с моим отцом. И с двумя моими братьями — отец считает, что они оба хватают звезды с неба, а я… я не похож на них. Полагаю, он рассказывал вам это обо мне.

— Он рассказал достаточно, чтобы я смог понять, что ты сделал чертовски плохой выбор.

— Я не выбирал родиться в этой семье. Я не выбирал так отличаться от своих братьев. Не выбирал хотеть жить не только работой и не ходить по людским головам во имя коммерции и политики, — последнее слово он проговорил так, будто оно было ужасной болезнью. — Я не выбирал желать приключений… свободы от той жизни, которая сковывает цепями моих братьев так, что они даже справить нужду не могут, не спросив разрешения! Ох, и они обязаны жениться на девушках из правильных семей! Что ж, я из другого теста, мистер Лоусон. Я повернулся спиной ко всему, что мой отец считает священным, потому что… мне не место в его храме.

Лоусон кивнул. Он понимал точку зрения этого молодого человека, но не поэтому он находился сейчас здесь, выполняя эту работу.

— Мне заплатили, чтобы я вытащил тебя из Погибели и направил домой. Я также спасаю тебя от ареста… от тюрьмы, возможно. Или хуже, если Матиас имеет возможность убедить судью, что ты действительно кого-то убил. Да я и не уверен, что ты этого не сделал. Но посмотри на меня и послушай очень внимательно, Эрик… я не обязан следить за тем, чтобы ты остался в Омахе, в доме твоего отца. Ты можешь идти, куда тебе вздумается. Но… в Омахе ты появиться обязан и обязан встретиться с отцом. Если ты этого не сделаешь, я узнаю об этом, — Лоусон отклонился на спинку сидения. — И мне не понравится, если я услышу, что ты меня ослушался после всего, что мы с Энн сделали для тебя. Я прослежу твой путь из Хелены и, если что-то пойдет не так, я тебя найду. Так что окажи себе услугу, сэкономь мне время и, по крайней мере, встреться со своим отцом.

Эрик продолжал смотреть в окно. Он протяжно вздохнул, и по этому вздоху Лоусон понял, что Эрик думал о том, как ему хочется сесть из Хелены на любой поезд, кроме того, что идет в Омаху.

— Я увижусь с ним, — наконец, сказал Эрик. — Я не обещаю, что проведу с ним целый день, но…

— Это уж как тебе будет угодно. Мое дело с тобой и твоим отцом заключается в том, чтобы вы просто встретились. Я не заключал контракта на то, чтобы быть твоим ангелом-хранителем.

— Справедливо, — хмыкнул молодой человек.

Беседу прервал голос Энн.

— Тревор! Она приходит в себя!

Лоусон тут же поднялся на ноги и направился в заднюю часть вагона, где лежала Синица. Энн уже стояла на коленях рядом с ней, а проводник возвышался над девушками с обеспокоенным выражением лица. Он отошел, чтобы позволить Лоусону присесть рядом с Энн. Запах запекшейся крови на забинтованной ране ударил Тревора с силой, которую вряд ли кто-то из присутствующих мог вообразить. Его лицо напряглось, нижняя челюсть уже собиралась чуть втянуться, чтобы позволить клыкам выскользнуть сверху. Образы насилия и кровавой расправы над всеми в этом вагоне принялись атаковать его с жадной яростью, которую он хранил за железной дверью своего сознания. Эту дверь охраняло желание защитить людей от Темного Общества и… от самого Лоусона.

Глаза раненой дрогнули. Она была бледной, как смерть, и на миг ему пришла мысль о том, что обращение спасло бы ее… ей никогда больше не пришлось бы беспокоиться о свинцовых пулях, но все же…

— Воды… — прошептала девушка.

Рука пожилого человека с пигментными старческими пятнами протянула кожаный бурдюк. Лоусон принял его, снял крышку и — так осторожно, как только мог — поднес бурдюк к губам раненой. Ей удалось выпить совсем немного, большая часть жидкости сбежала по ее подбородку. Лоусон протянул бурдюк обратно.

— Спасибо, — кивнул он, борясь с собой.

— Сожалею, что она в таком состоянии, — сочувственно проговорил проводник. Он вернул бурдюк на полку, с которой достал его. — Кто из этих парней ее ранил?

— Тот, кому пришлось расплатиться за это собственной рукой, — хмуро отозвалась Энн.

— Вы обо мне? — заговорил Ребинокс. — Черт, я не виноват, что Дьюс ее толкнул! Я не собирался стрелять в девчонку!

— Но ты выстрелил, — парировал проводник. — И я бы с радостью выбил тебе пару зубов вдобавок к этому!

— Ну, так давай, папаша! — Ребинокс начал подниматься со своего места, на лице его отразилась подлая и глупая гримаса. — Я тебе задницу надеру и с одной клятой рукой!

— Сядь, — Матиас потянулся наверх и дернул Ребинокса за ворот куртки. Голос его при этом звучал призрачно, почти слабо. — В этом нет смысла, Джонни.

Ребинокс вырвался. Его щеки раскраснелись, и сросшаяся бровь опустилась угрожающе низко.

— Нет смысла? Нет смысла? Черт, да нам всем скоро на шею мексиканский галстук накинут, а мы просто сидим здесь и ничего не делаем! Дьявол тебя задери, Дьюс, ты должен был присматривать за нами! В прежние времена мы на таких молодцов сами петлю набрасывали и внутренности им наизнанку выворачивали! Мы бы захватили этот клятый поезд! А теперь — посмотри на нас, Кенни! — он обратился к своему второму партнеру, стараясь подключить его к своему восстанию. — Нас сгрузили сюда, как послушные мешки с углем, и мы сидим, размазываем дерьмо по штанам! Где это видано?!

Преско не ответил, продолжая глядеть в пол.

— Ну, — продолжил Ребинокс. — Вы оба можете отправиться собакам на корм, но я, по крайней мере, выбью дурь из этого старикашки!

— Давай, попробуй, малыш, — ухмыльнулся проводник, и лицо его раскраснелось от злости, на висках надулись желваки, брови дернулись. Он полностью повернул свой широкий торс к противнику, руки сжались в кулаки. Ноги его приняли широкую стойку, словно для рукопашного боя. — Один удар Славного Джорджа Гантта, и твоя голова улетит на луну!

— Сядь, — повторил Матиас.

— Похоже, пора прибраться тут и начать с этого мусора! — Ребинокс оскалился, показав свои плохие, позеленевшие зубы и ожег взглядом Эрика Кавано. — Я говорил, нам не следует брать его с собой! Посмотри, куда он нас привел!

— Сядь, дикси[11], — строго произнес Лоусон. Он поднялся, отбросил полы пальто и показал два своих пистолета. Разумеется, никто, кроме Энн, не знал, что кольт с рукоятью из пожелтевшей слоновой кости, висящий с левой стороны, был заряжен шестью серебряными пулями, смоченными святой водой и освященными его знакомым священником, отцом Джоном Дейлом. Серебряные ангелы — как он их называл — могли убить человека, да, но они были припасены специально, чтобы проникнуть в череп члена Темного Общества и сжечь тварь изнутри, превратив его в пепел. Также во внутреннем кармане пальто Лоусона покоился дерринджер с двумя освященными патронами. — Сядь, я сказал.

Повторив свой приказ, Тревор положил руку на рукоять кольта с палисандровой рукоятью.

— Ты же не станешь стрелять в безоружного человека! — Ребинокс отшатнулся назад. — Ты не из того теста! У тебя кишка тонка!

— Мы с тобой несколько по-разному смотрим на мужество. Энн, какое ухо мне ему отстрелить?

— Джентльмены, — послышался тихий голос. — Прошу вас.

Илай Эстерли поднялся на ноги. Он медленно прошел по проходу. И хотя поезд на плохой дороге сильно шатало из стороны в сторону, мужчина сохранил равновесие играючи, не прикасаясь к спинкам сидений, мимо которых шагал. Эстерли замер между Ребиноксом и Лоусоном и посмотрел на последнего.

— Я понятия не имею, что между вами произошло, — сказал он. — Но насилие — никогда не выход.

Его серые глаза на сером лице под серыми, аккуратно расчесанными волосами, буквально прожигали дыру в теле Лоусона.

— Вы интеллигентный человек. Вы ведь понимаете, насколько бессмысленно насилие.

— Я также понимаю, что иногда оно необходимо.

— Возможно. Но я сомневаюсь, что необходимо отстреливать человеку ухо, чтобы убедить его выполнить ваш приказ, — он повернул голову к Ребиноксу. — Вам лучше сесть, сэр. Господь наблюдает за вами. Он защитит вас, если вы ему позволите.

— Мне не нужна защита! Мне нужна чертова лошадь и два часа форы для начала!

Эстерли кивнул.

— Даже так… — тихо пробормотал он.

Момент словно застыл. А затем Ребинокс изобразил звук, будто пускает ветры, обратив свою гримасу к Славному Джорджу Гантту. Он сказал:

— Можешь отправляться прямо в Ад, жарить там свои орешки! Вы тоже, леди! Но прежде всего в ад отправишься ты, трус! — после этого заявления, адресованного Дьюсу Матиасу, он шаткой походкой пересек проход и сел на сидение, расположенное впереди.

Эстерли подошел к раненой девушке, которая издавала едва слышные стоны, но, похоже, снова была без сознания.

— Хм… в опасной близости от сердца, — констатировал Эстерли. — Она потеряла много крови.

— Да, — бесцветно отозвался Лоусон.

— Доктор Фоссенхёрст не смог извлечь пулю?

— Нет. Мы везем ее в госпиталь в Хелене.

— А эти люди?

— Преступники. Схвачены и направляются в Шайенн, в контору федерального маршала. Их разыскивают на территории штата Вайоминг.

— Ах… так вы и юная леди — представители закона?

— В некотором смысле.

Слабая улыбка заставила уголки рта Эстерли чуть подернуться вверх, но глаза его остались холодными.

— А я думал, что узнаю таких, как вы, с первого взгляда. Я видел многих из вашего племени, но впервые вижу женщину в качестве охотника за головами, — он учтиво кивнул Энн. Девушка осталась невозмутима.

— У нас есть работа, — Лоусон решил не исправлять впечатление, которое сложилось у этого человека. — И мы намерены ее выполнить без применения насилия. Насчет доктора Фоссенхёрста… вы его друг?

— Не совсем. Он написал письмо, в котором проинформировал меня о… — его серые глаза мигнули, и тень легкой улыбки испарилась. — О трагедии, постигшей мою семью.

— Я очень сожалею, мистер Эстерли, — кивнул Лоусон, тут же сообразив, какую совершил ошибку. Воистину, пьянящий аромат крови сделал его невнимательным и притупил его бдительность.

Лицо Илая Эстерли осталось непроницаемым. Голова немного наклонилась в сторону, словно он пытался сложить воедино куски мозаики, на которую смотрел.

— Не припоминаю, чтобы называл вам свое имя, — сказал он.

— Разве нет? — спросил Лоусон, чувствуя, как мир начинает вращаться перед его глазами от напряжения, а разум выходит из-под контроля.

— Точно. Не называл.

— Уверен, вы…

— Нет, — правая рука Эстерли скользнула под ворот пальто и тут же снова появилась, держа небольшое серебряное простое распятие, которое он носил на груди. — Преподобный Эстерли! — выкрикнул он, и Лоусон ощутил резкий укол в глазах, глядя на крест. В глазницах начинали разгораться болезненные угольки. Лоусон подумал: он не знает, но чувствует…

Мысль ускользнула с резким толчком поезда, заставившим Эстерли завалиться назад и ухватиться за сидение, чтобы не упасть. Джонни Ребинокс издал испуганный визг. Энн резко выдохнула и упала, и Лоусон подхватил ее, успешно сохранив равновесие.

Колеса поезда отчаянно заскрипели, издав звук, похожий на крик сильнейшей боли.

— Христос всемогущий! — воскликнул Гантт, пересиливая шум. Его едва не опрокинуло на колени.

В попытке сохранить равновесие, Эстерли потерял свое распятие. Оно упало на пол с металлическим звоном в нескольких дюймах от правого ботинка Лоусона.

Поезд замедлялся. Пар, вырывающийся из-под двигателя, немедленно заволок окна, которые тут же начали очищаться падающим с неба снегом. Состав продолжал терять скорость, колеса все еще стонали, а затем…

— Почему мы останавливаемся? — обратился Лоусон к Гантту.

— Черта с два я знаю! — отозвался проводник раздраженно. — Либо Тэбберс, либо Рустер должны быть на посту! Кто-то обязан ответить за это торможение!

Еще несколько секунд поезд замедлялся, а затем окончательно замер, качнулся немного назад и зашипел паром.

— В чем дело? — Дьюс Матиас поднялся на ноги. Он, похоже, вернул себе часть мужества и присутствия духа, хотя старался все еще не смотреть на бледного и устрашающего человека с двумя кольтами.

— Эх! — воскликнул Ребинокс. — Готов поспорить, нас пришли грабить! В округе водится множество опасных преступников! — он махнул своим приятелям здоровой рукой. — Дьюс, мы все еще можем выбраться из этой передряги.

— Заткнись, Джонни! — заорал Преско своим резким голосом. — Заткни свою чертову пасть!

— Всем тихо! — скомандовал Тревор.

Он заметил распятие Эстерли на полу. Один вид священного символа заставлял его глаза увлажняться и гореть. Пусть он знал, что зашел не так далеко, как другие, чтобы не смочь и вовсе смотреть на крест, но… как же давно он в последний раз брал распятие в руки!

Тревор начал наклоняться, но помедлил.

Обожжет ли оно его пальцы? Сумеет ли он дотронуться до креста, даже сейчас, на ранней стадии своей трансформации? Тревор боялся этого, потому что понимал, что если не сумеет коснуться распятия, то еще на несколько существенных ступеней отдалится от человеческой сути… Быть может, он уже отдалился, но осознать это было бы слишком мучительно.

— Вы не могли бы поднять мой крестик, пожалуйста? — спросил Эстерли, стоящий чуть поодаль.

Рука Тревора все еще тянулась, но, по правде говоря, он боялся… и теперь он понимал, как старшие вампиры пытались защитить глаза от одного вида этого символа, а плоть их начинала гореть от прикосновения к нему. Лоусон не знал, почему это так работает, почему вампирам хочется отшатнуться от знака Спасителя, но факт оставался фактом. Это, похоже, было настоящим проявлением борьбы между Светом и Тьмой, которая оставалась за гранью понимания Тревора.

Паническая мысль: “я не могу!” застучала в голове, едва не заставив потерять контроль, когда…

— Вот, — произнесла Энн, наклонившись, подняв распятие и протянув его Эстерли. Глаза ее остались холодными. — Возьмите.

— Премного благодарен, — отозвался преподобный, сжав распятие в руках и снова надев его на шею. Его леденящий взгляд обратился к Лоусону.

— Остановились посреди ничего! — воскликнул Гантт. Он потратил несколько секунд на то, чтобы зажечь фонарь. — Пойду, проверю, чем там занят Тэбберс!

Проводник прошел мимо Энн и Лоусона, бросив презрительный взгляд на Ребинокса перед тем, как покинуть вагон. Открыв дверь, он впустил внутрь вихрь снега, заставивший Энн содрогнуться и плотнее укутаться в пальто.

Лоусон вдруг почувствовал что-то.

Не могильный холод и не укол ледяного ветра. Это его не беспокоило, нет. То, что он почувствовал, было фактом чьего-то ядовитого присутствия, ощущение мощной силы, которая готовилась к удару. Она словно сворачивалась вокруг его горла, клала тяжелые лапы на его плечи и шептала вкрадчивым голосом ему на ухо то, что Лоусон не мог разобрать. Он снова понял, что не может унять дрожь, потому что рядом — совсем близко — находился кто-то из Темного Общества.

— Тревор… — шепнула Энн, заметив его состояние.

— Присмотри за ними, — сказал он. — Я пойду вперед.

— Что там? — опасливо спросила она.

— Возможно, ничего, — ответил он в попытке подбодрить ее, но они оба знали, что это ложь.

Лоусон покинул пассажирский вагон и оказался на припорошенной снегом земле. Его ботинки при каждом шаге вызывали хруст ледяной корки, покрывающей почву. Ветер набирал силу и дул все сильнее, и Лоусон решил привязать шляпу кожаным ремешком, чтобы не потерять ее. Острые кристаллики снега врезались ему в щеки. Этой ночью хорошо не могло быть никому: ни человеку, ни зверю, но Лоусон подумал, что их она вполне устраивала.

Фигура Гантта мелькнула впереди, фонарь в его руке причудливо блеснул в темноте, пока проводник шел в вагон-локомотив. Из двигательного отсека все еще поднимался пар. По обеим сторонам путей возвышались горы: огромные заснеженные скалы, и впереди, на рельсах своим острым зрением Лоусон разглядел огромные валуны, завалившие дорогу. Похоже, они оказались там неслучайно…

Лоусон подумал, что от платформы “Погибель” они проехали на юг, быть может, на семь или восемь миль, и оказались на настоящей пустоши, где поблизости не было ни одного признака чьего-либо обитания.

Когда Лоусон подошел, Гантт успел поднять фонарь и теперь изучал то, что показывали ему Тэбберс и чернокожий молодой человек, которого звали Рустер.

— Давай! — воскликнул Тэбберс. — Сам посмотри!

— Черт побери! — Гантт чуть не выскользнул из своих ботинок, когда обнаружил Лоусона рядом с собой. Его белые волосы дико разметались по плечам от ветра, и он придержал свою темно-синюю фуражку свободной от фонаря рукой. — Дружище, мне не нравится, когда ко мне подкрадываются!

— Мои извинения. Что произошло?

— Пути заблокированы, — сказал рыжебородый викинг, набросивший на себя темно-коричневое кожаное пальто и надевший грубые черные перчатки. — Примерно сорок ярдов впереди. Мы едва задницы свои не раскрошили по пути, почти въехали в камни. Благо, Рустер заметил… его глаза не подводят.

— Милостивый Иисус! — лицо Гантта искривилось так, будто он собирался сплюнуть кислотой. — Нужно же что-то делать!

Он прошелся вперед, стал перед дымящимся локомотивом, и Лоусон решил подстраховать его, держась позади. Они подошли вплотную к завалу и сквозь снежную пелену заметили, что огромные валуны блокируют путь, причем самые маленькие из них были ростом со среднего человека.

— Господи, господи, боже! — залепетал проводник, как заведенный. — Только посмотрите на это! Должно быть, обвал произошел совсем недавно… снег еще не припорошил камни, — он клацнул зубами от напряжения. — Ну… у нас есть кирки и лопаты. Нужно, чтобы к работе подключились все, кто сможет. Правда, труд будет адский. Сможете позвать остальных, пока я присмотрюсь получше, мистер Лоусон?

— Не надо этого делать, — тихо сказал Тревор.

— Простите?

Они были здесь. Они наблюдали. Лоусон чувствовал их — прячущихся в щелях и за камнями, припавших к земле на фоне скрюченных голых деревьев. Они ждали, и Тревор не представлял, как долго они пробыли здесь. Он не до конца понимал, как они обмениваются информацией, но прекрасно знал, что именно на его след они вышли. И сейчас… они ждали какой-нибудь глупости, вроде той, которую предлагал проводник.

— Этот двигатель обладает реверсивной функцией? — спросил Тревор?

— Обладает. То есть… обладает, если вас не заботит, что вагоны могут разорваться на куски. Вагоны нужно отцеплять, и сегодня мы этого сделать не сможем… — Гантт поднял фонарь, чтобы внимательнее рассмотреть напряженное лицо Лоусона. Тревор поспешил отвести глаза, чтобы свет ненароком не выхватил из темноты красный блеск чудовищной натуры в его взгляде. — Что вы имели в виду под “не надо этого делать”? Нам необходимо расчистить пути!

— Я имел в виду… не ходите туда.

— И почему, черт побери, мне не следует этого делать?

Лоусон посмотрел на упрямого человека, и на этот раз то, увидит он красный огонек в его глазах, или нет, не сильно его заботило. Пожалуй, на этот раз Тревор этого даже хотел.

— Потому что вы не вернетесь обратно.

— А? Вы, что… — и тогда что-то в лице Лоусона, похоже, выдало его истинную суть, потому что Гантт опустил фонарь и попятился в сторону груды валунов. Жестокий ветер насмешливо швырнул пригоршню снега ему в лицо.

— Та девушка… — выдохнул проводник. — Она умрет, если не доставить ее в Хелену.

Это утверждение вопросов не вызывало.

— Да, — отозвался Тревор, тут же подумав, что это ужасное слово.

— Тогда почему…

— Мы должны вернуться в вагон. Держитесь ближе ко мне. Нужно торопиться.

Лоусон подождал, пока Гантт двинется.

Пока они миновали локомотив, несколько маленьких объектов вылетело из темноты с удивительной скоростью и разбило стекло верхнего фонаря. Сила броска была достаточной, чтобы фонарь вспыхнул и выпустил на скотосбрасыватель поток синего пламени.

Фонарь замерцал… замерцал… и погас.

— Моя фара! — воскликнул Тэбберс, оглянувшись на вагон-локомотив. — Иисус-Спаситель! Что случилось со светом?

Лоусон проигнорировал этот вопрос. Были вещи похуже ночной темноты, которые только и ожидали впереди.

— У вас есть оружие?

— Что? — изумленно воскликнул Гантт.

— Оружие. Пистолеты, ружья, что угодно. У вас есть?

— Ну… у нас… две винтовки. А что?

— Заряженные?

— Нет, но…

— Зарядите их, — скомандовал Лоусон. — Немедленно.

— Ты не можешь мне приказывать, приятель! — парировал Тэбберс, нахмурившись. — Кем ты себя возомнил?

— Человеком, который этой ночью постарается сохранить жизнь вам и всем остальным. Когда зарядите свои винтовки, возвращайтесь в пассажирский вагон. Смотрите в оба и реагируйте быстро, — сочтя этот ответ достаточным, Лоусон повернулся к Гантту. — Идемте со мной, — скомандовал он, и проводник не стал противиться.

В пассажирском вагоне в приветственном свете масляных ламп первым голосом, нарушившим тишину, был голос Джонни Ребинокса.

— Так чего остановились, босс? Что там, бандиты или индейцы? — издевательски хмыкнул он.

— Лоусон, что происходит? — осмелился спросить Матиас. В голосе его звучала нешуточная тревога.

Преподобный Эстерли вернулся на свое место и молча наблюдал, как Лоусон перемещается по проходу, чтобы проверить, в каком состоянии находится раненая.

— Несколько минут назад она ненадолго приходила в себя и стонала от боли, — сообщила Энн. — Старалась дотянуться руками до раны, но я ее удержала. После этого она снова потеряла сознание.

Несколько секунд Энн проникновенно смотрела на Лоусона, и ее глаза задали вопрос раньше, чем голос:

— Они здесь?

— Да.

Снова это короткое слово, значащее так много…

Девушка постаралась не подать виду, однако ее волнение не укрылось от зоркого взгляда Лоусона.

— Тревор… как они нас нашли?

— У них свои способы слежки. Возможно, у них есть шпион среди людей, который сообщил им о нас. Возможно, у них есть своя система отправки сообщений с этим шпионом, которая мне недоступна… по крайней мере, пока недоступна.

— Что-то случилось с двигателем, мистер Лоусон? — спросил Эрик.

— Нет, с двигателем — ничего, — ответил Гантт, повесив свой фонарь на гвоздь. На лице его явно читался испуг, который дал Лоусону понять, что бравый проводник все еще не знал, что делать с испорченной фарой поезда. — Путь заблокирован. Случился обвал.

— Ха! — уродливая гримаса Ребинокса стала шире. — Дьюс, слушай сюда! Мы же можем выбраться отсюда хоть прямо сейчас! Кенни, ты в деле?

— В каком деле? — резко рявкнул Преско, прислонив лицо к оконному стеклу и постаравшись разглядеть что-либо через темноту, но в таком снегопаде это было просто невозможно. — Получить пулю или замерзнуть насмерть в такую погоду? У нас шансы, как у младенца в Аду!

— Младенцы не попадают в Ад, тупица! — прорычал Ребинокс. — С чего бы безгрешным деткам оказываться в Аду, а? М-да, я всегда подозревал, что у нас в команде трусы…

Похоже, этого было достаточно, чтобы заставить Преско распалиться. Он встал и грузно, как медведь, навис над проходом.

— А ты горазд болтать, да, Джонни? — заорал он голосом, звучащим резко, как скрежет сотен пил по стеклу. — Но на деле у тебя только одна рука! И ты ничего не сможешь!

— Я могу надрать тебе то место, где у тебя должны быть яйца! — огрызнулся Ребинокс, однако вперед не подался.

— Успокойтесь! — Лоусон сделал несколько шагов, чтобы стать между ними и, если понадобится, обезвредить агрессоров, однако он тут же заметил, что мужество Ребинокса пошло на убыль, потому что он понял: никто из его подельников не собирается рисковать своей шкурой ради него.

Тем временем Тревор внушительно посмотрел на второго взбушевавшегося разбойника.

— Не горячись, Преско. Сейчас никто никуда не пойдет.

— Младенец в Аду, — прищурился Ребинокс, явно не собираясь оставлять эту перебранку. — Вот, кто ты, кретин!

Он фыркнул, словно до его носа только что долетела какая-то отвратительная вонь.

— Лоусон, о чем вы говорили там, снаружи? — Гантт двинулся вперед по проходу. — По поводу того, что мы не вернемся обратно. Вы знаете что-то, чего не знаем мы?

Что им сказать? — спросил себя Тревор. Его мучила страшная жажда, нервы были на пределе, а ихор вяло тек по венам от голода. В его сумке было еще две бутылки с коровьей кровью, но разве можно было сравнить этот пресный заменитель с живительным эликсиром, что бежал по человеческим телам? В последний раз Тревор ощущал этот божественный вкус около двух месяцев назад, впившись в горло владельца отшельничьей лачуги на берегу Миссисипи. Тогда он оставил человека в живых, но это милосердие далось ему не без труда. Теперь же, так долго не вкушая человеческую кровь, он чувствовал, что превратился в бледную тень, застывшую между миром людей и вампиров. И монстр внутри него отчаянно пытался процарапать себе путь на свободу. Удерживало только одно: осознание, что с каждым глотком человеческой крови Тревор все ближе подходил к краю пропасти.

Люди ждали ответа.

Что им сказать?

Послышался звук шагов в передней части вагона. Дверь открылась, и, запустив внутрь вихри снега и холодный ветер, на пороге появился Рустер в сером шерстяном пальто, черной шапке и черных перчатках. Ему было около двадцати четырех лет. Рост — ближе к среднему, телосложение — худое, хотя спина и плечи от постоянной работы раздались вширь. Этот юноша обладал широким лицом с коротко стриженной бородой и глубоко посаженными настороженными глазами. В руках Рустер держал винтовку “Винчестер”.

— Мистер Тэбберсон не вернулся… — сказал он, пока вихри снега окутывали его, проникая с улицы. Он осознал, что слишком долго позволяет зимнему ветру уносить тепло из вагона, и поспешил закрыть дверь. Несколько секунд юноша растерянно оглядывал пассажиров. — Мистер Тэбберсон… — повторил он, пока снег таял на его одежде. — Он пошел посмотреть, что можно сделать с теми камнями. Я звал его, но он не ответил…

— Почему ты не пошел и не помог ему? — требовательно воскликнул Гантт. — Тэбберс мог упасть и пораниться!

— Я собирался, но… этот человек ведь сказал явиться сюда, как только заряжу винтовки. Я решил так и сделать. Сказал: “Давайте, мистер Тэбберсон”, но он сказал: “Никто не смеет мне указывать на моем поезде”! Поэтому он приказал мне оставаться в вагоне, а сам взял лампу и ушел. Я предупреждал его, что не стоит этого делать, потому что никто не понял, что случилось с фарой… но он сказал, что дело, должно быть, в разнице температур на улице и в фаре… Через некоторое время я его позвал — так громко, чтобы он точно услышал — но он не вернулся. Я надеялся… что кто-нибудь из вас пойдет со мной, и мы вместе… узнаем, в порядке ли он.

— Он не в порядке, — качнул головой Лоусон.

— Сэр?

— Он взял винтовку?

— Взял…

— Ты слышал выстрелы?

— Нет, сэр… я слышал только ветер, но… — Рустер нахмурился. — А в кого, по-вашему, он должен был там стрелять?

— Так, мне плевать, что вы скажете, Лоусон, — Гантт снова снял свой фонарь с гвоздя. — Я собираюсь выйти туда и помочь Тэбберсу, если это необходимо. А это, скорее всего, так, потому что такой тертый калач, как он, обязан был отозваться. Если не отозвался, стало быть, что-то случилось.

— А что с фарой? — встрепенулся Эрик. — Она сломалась?

— Такое иногда бывает. Не о чем беспокоиться.

— Вы знаете, что она не разбилась сама по себе, — предупреждающим тоном произнес Лоусон. — И это было сделано не просто для того, чтобы лишить нас света. Это было посланием.

— Не говорите ерунды!

— Они так сообщают нам, что взяли ситуацию под свой контроль.

— Они? Кто? Индейцы? Сиу[12] выгнали отсюда уже давно!

— Поверьте, уж лучше бы это были индейцы, вышедшие на тропу войны.

— Если не индейцы, то кто же тогда?

И снова… что им сказать? Как заставить их понять? Лоусон осознавал, что, что бы он им ни сказал, они попросту сочтут его сумасшедшим. Он посмотрел на Энн в поисках помощи, но она смогла лишь покачать головой, потому что прекрасно помнила, как реагировала на месте этих людей, там, на болоте между Ноктюрном и Сан-Бенедикта. Она знала, что никто не поверит.

— Я думаю, — внезапно заговорил Илай Эстерли. — Что мистер Лоусон со знанием дела говорит кое о чем… нечестивом. И это нечто вернулось сюда, чтобы укусить его.

— Что ты там бормочешь? — в голосе Ребинокса прозвучало заметное опасение, не очень успешно маскируемое небрежностью.

— Взгляните на него! Внимательно посмотрите! Разве не отличается он своей внешностью от обычных людей? Я заметил, что он не осмелился коснуться Распятия, — Эстерли поднялся и вышел в проход. — Я видел многое в этой жизни. Я познал много Тьмы на своем опыте. Именно поэтому научился распознавать ее, — его палец указал на Тревора. — Этот так называемый человек, скрывающийся среди нас, друзья, может называться только одним словом: чернокнижник.

— Чернокто? — переспросил Преско.

— Мужской аналог ведьмы или колдуньи, — пояснил Эстерли. — Путешествует со своей ведьмой-спутницей, но она еще не полностью продала свою душу Дьяволу, поэтому смогла коснуться Распятия. У меня было странное чувство относительно этого человека с того самого момента, как я увидел его в первый раз и посмотрел на него. Он прочитал мои мысли. Он источает зло. Неужели вы не чувствуете, как оно разливается по этому вагону?

— Да! — воскликнул Матиас, голос его сорвался на предательский писк. — Черт, да! Я чувствовал это!

— Ох, да ради Бога! — закатил глаза Гантт. — Никаких ведьм не существует!

— Говорю вам, это существо перед нами! Просто посмотрите на него! И раз он боится чего-то, что блокировало пути, тогда есть всего два варианта, что это может быть: либо его колдун-соперник, такой же темный, как он сам, либо… отмщение и нечто светлое и праведное, посланное с Небес!

Лоусон нервно хохотнул, и это лишь распалило проповедника.

— Мы заставляем его нервничать, видите? — громогласно возвестил Эстерли, его палец все еще указывал на Лоусона. — Он не может выносить свет. Я заметил это, когда жил с ним и этой женщиной в одном отеле! Он никогда не выходил на улицу днем, только ночью. Она — могла, но он — никогда. О, нет… это существо не может вынести света истины! — рука проповедника медленно опустилась. — Господа, пред нашим Небесным Отцом нам выпало испытание оказаться лицом к лицу с чудовищем!

— А я считаю, что он обыкновенный мудак, — фыркнул Ребинокс.

— Преподобный Эстерли, — спокойно обратился к проповеднику Тревор. — Вы… скажем так… немного запутались после всего того, что вам пришлось испытать в жизни. Могу я называть вас Илаем? — он сделал паузу, позволив вопросу несколько секунд повисеть в воздухе. — Я соболезную вашей утрате, Илай, вы потеряли единственного сына. Пуля в спину и неизвестная могила в поле. Это было сложно для вас, я знаю. Особенно после того, как вы сами стольких людей отправили в такие же безвестные могилы, выстрелив им в спины…

Лоусон смотрел, как кровь — то ничтожное количество, что бежало по венам этого человека — отлила от лица Эстерли, и его бледность теперь делала его похожим на вампира.

— Я уверен, — продолжил Лоусон все тем же тихим тоном. — Что доброта все еще живет в вас, но она слишком долго пряталась на дне бутылки и прижималась Библией. Иногда вы блокировали ее обоими способами сразу. Я не чернокнижник, сэр, равно как и Энн — не ведьма. Хотя в ваших словах есть доля истины: я прочел ваши мысли, потому что у меня есть способность проникать в разум людей, я могу сделать это с каждым на этом поезде. И в том положении, в котором мы оказались, вам лучше считать меня… — он сделал паузу, представляя, какое слово следует сказать следующим. А затем он вспомнил недавний разговор с Эриком. Нечто, от чего он отрекся тогда, но должен был вновь принять на себя эту роль сейчас.

— Считать меня своим ангелом-хранителем, — вздохнул он, обращаясь теперь ко всем присутствующим. — Я — ваш единственный шанс на то, чтобы — как сказал мне мистер Матиас несколько часов назад — увидеть следующий рассвет, — он посмотрел туда, где лежала раненая девушка, имени которой он до сих пор не знал, и внутренности его скрутило тугим узлом от жажды. Ее кровь манила постоянно, но сейчас с каждой секундой все яснее становилась мысль, что, если в ближайшее время ничего не предпринять, девушка скорее всего умрет…

Так, может…

В конце концов, кем она была для Тревора? Кем был для него хоть кто-то из этого вагона? Кроме, разве что, мешков с кровью. Они были едой, которая может сделать сильнее, деликатесом. Так, может, пора принять это в себе и перестать идти путем Господа, который не желает принимать его в свои объятья?

— Мое имя Тревор Лоусон, — чуть подрагивающим от жажды голосом, заговорил он, уставившись в пол. Мгновенно повисло молчание, нарушаемое лишь завываниями ветра снаружи. — Я родился в Алабаме. У меня есть… у меня были жена и дочь. Я сражался на войне… под Шайло. Я человек. Я человек. Я человек… — он зажмурился так сильно, как только мог, и на несколько секунд застыл, руки его сжались в кулаки. — Я клянусь… что им и останусь.

Когда он, наконец, поднял голову, взгляд его устремился прямо к проводнику.

— Я пойду с вами, помогу отыскать Тэбберса, но ради собственной безопасности… держитесь ближе ко мне.

— Я тоже пойду, — заявил Рустер. — Мистер Тэбберсон — очень хороший человек, и я многим ему обязан.

— И я пойду, — сказал Эрик, но Лоусон махнул ему рукой. Не для того они с Энн проделали такой путь, чтобы позволить этому юнцу сгинуть в пастях тварей, что притаились в темноте.

— Готовь серебро, — Лоусон повернулся к Энн. — Расходуй патроны с умом и следи за задней дверью.

— Поняла, — с готовностью кивнула девушка.

— Справишься?

Она очень слабо улыбнулась.

— Сделаю все, что смогу.

Тревор посмотрел на остальных.

— Я надеюсь, что никто из присутствующих не будет достаточно глуп и не попытается покинуть вагон в мое отсутствие, — он сверкнул глазами на преподобного. — К слову сказать, сейчас самый подходящий момент для молитвы за вашу собственную душу.

Эстерли в немом ошеломлении уставился на него.

— Ладно, пора идти, — заключил Лоусон и направился вперед вместе с Ганттом, держащим фонарь, и Рустером, сжимающим винтовку. Тревору невольно казалось, что винтовка большую часть пути смотрит ему в спину.

Как только они добрались до локомотива, Лоусон обернулся и обратился к Рустеру.

— Я собираюсь вытащить пистолет, — он внушительно посмотрел на юношу, надеясь, что он не спустит из нервозности или неловкости курок винчестера. Тревор осторожно извлек из кобуры кольт с рукоятью из слоновой кости. Шесть серебряных патронов могли положить конец шести вампирам Темного Общества, если повезет.

Если.

Итак, они направились дальше по рельсам, навстречу снегу и ледяному ветру. Впереди показалось несколько валунов, которых уже хорошенько припорошило снегом. Свет фонаря Гантта выхватил из темноты отпечатки ботинок Тэбберса двенадцатого размера с правой стороны от завала. Поведя фонарем вправо, он заметил участок, заросший корявыми соснами, можжевельником, осинами, полынью и кустарниками. Лоусон полагал, что это было идеальным местом для засады — как для бандитов, так и для индейцев… или для кое-кого похуже…

— Тэбберс! — позвал Гантт. — Тэбберс, отзовись!

— Мистер Тэбберсон! — вторил ему Рустер. — Где вы?

— Не ходите дальше, — посоветовал Лоусон, когда Гантт начал приближаться к завалу. Как ни странно, проводник повиновался.

— Тэбберс! — Гантт поднял фонарь и поводил им из стороны в сторону. — Мы здесь, Джек! Ответь нам!

Лоусон заметил движение с левой стороны, там, где скалистые утесы тянулись ввысь. Затем что-то шевельнулось справа, внизу, в зарослях. Больше никто не мог уловить эти вспышки активности, но он — прекрасно представляя, с какой скоростью могли двигаться твари из Темного Общества и перемещаться с одного места на другое — заметил. Сколько их собралось здесь? Инстинкты хищника подсказывали Тревору, что рядом находилось сорок… или пятьдесят… или даже больше, и далеко не каждый из них походил на человека.

Он услышал звук, перемежающийся с ветром.

— Помогите… помогите мне… помогите…

Звук шел снизу, из подлеска.

— Помогите… на помощь…

Жалобный крик, практически рыдание, пронизанное ужасом и агонией.

— Слышали? — похоже, Рустер обладал хорошим слухом и зорким глазом. — Это доносится оттуда! — он набрал в грудь морозного воздуха и закричал. — Мистер Тэбберсон! Где вы?

— Помогите… пожалуйста… помогите…

— Я его слышу! — воскликнул Гантт. Он тоже прокричал в темноту. — Джек, ты ранен?

Крик о помощи угас. Ветер унес его и растворил в себе.

— Может, он ногу сломал! Неудачно упал и сломал! — Рустер принялся спускаться вниз по каменистой насыпи, рискуя переломать и собственные кости. — Я до него доберусь!

— Послушай меня, — Лоусон положил руку на плечо юноши, пока тот не ушел достаточно далеко, и хватка его была железной. — Ты не знаешь, что там внизу. Я не хочу говорить этого, но… Тэбберсу конец. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Даже если ты подберешься к нему достаточно близко, ты его не найдешь, зато… они найдут тебя!

— Пустите меня! Слышите? Я сказал, я должен…

Рустер дернулся, чтобы освободиться. Он был силен, но тягаться по силе с вампиром не мог — это было все равно что младенцу тягаться с силачом.

— Ты не пойдешь. Никто не пойдет. Говорю вам… с ним покончено. Сожалею.

Крик раздался снова, но сейчас он звучал дольше и казался… ближе.

— Помогите мне… пожалуйста… на помощь…

— Они его перемещают. Вам нужно возвращаться.

— Ни за что! Ни… За… Что! — Рустер постарался сбросить с себя хватку Лоусона, но это было равносильно тому, чтобы сдвинуть с путей один из валунов. — Сэр, пустите! Мистер Тэбберсон ранен, ему нужна помощь!

— Ты не можешь ему помочь. И я не могу. Гантт, возвращайтесь. Вы, юноша, пойдете следом за Ганттом! — не страшась винтовки в руках Рустера, Тревор встряхнул юношу за плечи, словно это могло заставить его повиноваться. — Я тебя потащу, если не послушаешься! Или отправлю в нокаут и понесу. Но мне лучше остаться здесь и обеспечить вашу безопасность, так что шевелись!

— Помогите… Бога ради, помогите….

И снова — крик смолк.

Ствол винчестера направился Лоусону в горло.

Лицо Рустера горело гневом, глаза смотрели прямо в глаза вампира, и, если юноша и заметил в его взгляде нечто устрашающее, то предпочел списать это на игру света и тени.

— Я пошевелюсь, мистер Алабама, — заявил он, хищно оскалившись. Припорошенная снегом шапка чуть сползла на лоб. — Пока что я не стану жать на курок. Но как только мы туда доберемся… мне наплевать, откуда вы, с кем боретесь и что вы, черт вас побери, такое… вы все расскажете! Все, что вы знаете об этом дерьме. Вам понятно?

— Понятно. А сейчас — делай то, что я тебе говорю.

Рустер вновь посмотрел в заросли. Лоусон опасался, что молодой человек все же ринется на помощь Тэбберсу, но в следующее мгновение ствол винтовки опустился, и Рустер вслед за Ганттом, держащим фонарь, направился обратно к пассажирскому вагону, минуя локомотив.

Убийца вампиров остался один.

Но он не пробыл в одиночестве достаточно долго.

Тревор почувствовал движение за своей спиной, в мгновение ока развернулся, и кольт, заряженный серебряными пулями, был готов выстрелить.

— Ты не хочешь этого делать, — произнес маленький мальчик, сидящий на вершине самого большого валуна.

Мальчику на вид можно было дать лет двенадцать, не больше, но Лоусон знал, что у этих существ внешность обманчива. Его забрали и обратили совсем юным — только это можно было сказать наверняка. На мальчике болталась белая рубашка с растрепанным воротником и оборками спереди… точнее сказать, эта рубашка когда-то была белой, прежде чем на ней появились пятна запекшейся крови. На серых коротких брюках и кремовых рейтузах также виднелись кровавые отпечатки. На ногах сидели старомодные ботинки с пряжками. Над бледным ухмыляющимся лицом ветер трепал копну вьющихся спутанных волос соломенного оттенка, глаза мальчика смотрели легко, но в центре их горел хищный красный огонек, нацеленный на Тревора Лоусона. При том, во взгляде мальчика читалось не столько злое намерение, сколько забава и веселье. Этот ребенок казался худым и неуклюжим — ему не дали времени набрать вес и укрепить свои кости, его забрали слишком рано, и в своем нынешнем состоянии он застыл навечно…

— Привет, — обратился вампир пронзительным детским голосом, болтая ногами, сидя на валуне. — Я Генри.

Лоусон кивнул. Его пистолет все еще был наготове.

— Мое имя, я подозреваю, ты знаешь.

— Знаю. Мы все знаем. Позволь мне представиться тебе чуть более официально. Я когда-то звался Генри Стайлсом Младшим. Можешь называть меня Младшим, если хочешь.

— Мне никак не хочется тебя называть.

Мальчишка прыснул со смеху и хлопнул в ладоши. Ногти у него были длинными и грязными, и они запросто — Лоусон знал это не понаслышке — могли пропороть одежду вместе с кожей.

Отсмеявшись, Генри Стайлс Младший склонил голову набок и сказал:

— Ты знаешь, сколько нас здесь сегодня?

— Много, — качнул головой Лоусон.

— Мы… я, — тут же поправился мальчишка. — Привел сюда армию. После того, что ты сделал с Ла-Руж и остальными в Ноктюрне… я, скажем так, понял, что нам надо быть осторожнее, — ухмылка его расширилась, и клыки почти выскользнули из верхней челюсти. — Я всегда любил снег, — хмыкнул он. — Это наводит на мысли о Рождестве в Филадельфии.

— Вот как. Так ты оттуда?

— Родился в Филадельфии в… — Младший сделал паузу. — А какой сейчас год?

— 1886-й.

— Хм… родился в Филадельфии в 1781-м. Это делает меня…

— Старше, чем ты выглядишь.

— И умнее, чем я выгляжу, не согласен? — осклабился Младший. — В наших рядах говорят, что ты тоже умный, мистер Лоусон.

— Мило с вашей стороны.

— Они правы?

— Хотелось бы верить, — произнося это, Тревор изучал пространство вокруг себя. Он ожидал, что в любую секунду нечто чудовищное — учитывая то, как вампиры Темного Общества могут менять форму — выскочит из снежной пелены. Воспоминания возвращали его в Новый Орлеан, на крышу здания над Дюмейн-Стрит, где он повстречал ужасающего перевертыша.

— Успокойся, — небрежно бросил Младший. — Мы собираемся быть милостивыми.

— Милость? От вас? — усмехнулся Лоусон. — Я сомневаюсь, что хоть кому-то из вас знакомо это понятие.

Существо по-прежнему выглядело как смеющийся мальчик. Черный язык, который был раздвоен, как у змеи, иногда выскальзывал изо рта и ловил падающие снежинки.

— Твоя ситуация, — нежным детским голоском проворковало это создание. — Безнадежна. Ты ведь знаешь это?

Лоусон уже хотел отрицать услышанное, однако осознал, что не может… по крайней мере, пока не может.

— Посмотри на себя. Взгляни правде в глаза. Позволь мне рассказать тебе, чего мы хотим: мы хотим заполучить тебя и Энн Кингсли. Как только вы сдадитесь, мы расчистим пути. Остальные смогут двигаться своей дорогой, мы даже готовы оставить их в живых.

— Включая того мужчину, что лежит там, в зарослях? Или вы уже выпили его досуха и разорвали на части?

— Ох, ох! — театрально воскликнул Младший, и лицо его исказила застывшая ухмылка. — Без жертв не обходится. Необходимо пожертвовать меньшим, чтобы достичь большего. Кажется, еще президент Вашингтон говорил нечто подобное.

— Президент Вашингтон умер.

— К сожалению, — согласилось существо. — Жаль, что мы не добрались до него раньше. Каким замечательным лидером он мог стать для нас!

— Сомневаюсь, что Ла-Руж с кем-нибудь захотела бы разделить свой трон. Она здесь?

— Представляю, как бы тебе хотелось этого, но… нет. Она далеко, но… в каком-то смысле… можешь быть уверен, что она с нами.

Лоусон с трудом мог трезво оценивать эту ситуацию: его вводило в замешательство то, что это существо выглядело, как маленький мальчик, говорило, как старик, и думало, как монстр. Тревор, истощенный собственной жаждой, страстно хотел уйти, успокоиться… мечтал, чтобы у него было время все обдумать, но время предательски утекало сквозь пальцы.

— Наши условия, — сказал Младший. — Не изменятся. Ты и твоя подруга должны сдаться, иначе мы убьем всех. Тебя и мисс Энн мы заберем в любом случае, но я знаю, что ты можешь начать сопротивляться и даже в навредить моему племени, заставить нас понести некоторые потери. По правде говоря, меня удручает эта возможность, но если уж ты заупрямишься, что ж… — он махнул ногами вперед и назад, словно раздражительная дворняжка. — Так или иначе, мы не станем ждать слишком долго, Тревор. Так что ради своей новообретенной….

— Вам не придется ждать вовсе, — ответил Лоусон. Но даже при всей своей скорости, несмотря на то, что он уже держал палец на спусковом курке своего кольта, готовый отправить серебряную пулю в череп Младшего, это существо было неуловимым. Оно вихрем взмыло со своего места, и пуля угодила бы лишь в росчерк ветра в той самой точке, где секунду назад было тело. Лоусон никогда прежде не видел, чтобы кто-то из них двигался так быстро, и он был одновременно шокирован и восхищен скоростью Младшего — настолько, что не успел спустить курок…

Как не успел заметить и другое существо, специально притаившееся для атаки. Когда Лоусон повернулся, устрашающее создание спрыгнуло, будто подхваченное ветром, с вершины вагона-локомотива, лохмотья его рубашки взметнулись вверх, и из-под одежды прорезалось два эбеновых крыла, которые словно ждали своего часа до этой самой секунды. Они раскинулись вширь футов на десять.

Существо все еще отдаленно напоминало человека — у него было две руки и две ноги, а голова и торс сохранили черты обыкновенного мужчины средних лет — но в остальном… как бы сказал преподобный Эстерли, это было чудовище. В некоторых местах плоть потемнела и нарастила мускулы — корявые и отвратительные. Тварь метнулась, готовясь разорвать Тревора на куски, рот раскрылся, обнажая огромные клыки. Глаза, горящие адским красным пламенем, казались гипнотически жуткими. Тем временем пальцы рук удлинялись и начинали меняться, превращаясь в монструозные когтистые отростки. Мышцы ладоней дернулись, словно в ожидании окончательной трансформации.

Все это произошло за долю мгновения. Кольт Тревора выстрелил, однако пуля не нашла цели. Серебряный ангел просвистел мимо переродившегося чудовища, подобно подсвеченному синем пламенем метеору. Инстинкты подсказали Лоусону выпустить клыки, и на этот раз он не стал этому противиться. Он вскинул свою свободную руку, чтобы защитить горло и лицо от броска монстра. Когтистые лапы тянулись к нему и были уже в нескольких дюймах от цели, однако желание выжить ускорило реакцию Лоусона.

Мишень для него стала двигаться в несколько раз медленнее, хотя на деле обратившийся в мерзостную тварь мужчина был нечеловечески быстр.

Выстрел настиг голову вампира — прямо над левым глазом.

Монстр успел приземлиться на Лоусона за несколько мгновений до того, как начала действовать освященная пуля. Он опрокинул врага на землю, Тревор уперся ему в подбородок, стараясь держать клыки подальше от своей шеи. Лапы впились ему в плечи, когти проткнули плоть прямо через одежду, а черные крылья неистово замолотили по воздуху.

То, что казалось мучительной вечностью, на деле было лишь долями мгновения. Над правым глазом вампира от пулевого отверстия начали расходиться трещины, а из них, пульсируя красным жаром, потек ихор, пораженный освященным серебром. Изувеченное лицо растрескалось, как битое стекло или как кожа иссушенной мумии. Тварь попыталась отстраниться от Лоусона, словно это могло помочь ей сбежать от смерти, взмыв в воздух. Тревор сделал все возможное, чтобы удержать своего врага, однако тот рвался прочь со звериным криком. Глаза слились в один и оплыли, а крылья все продолжали тянуть деформировавшееся тело вверх с чудовищной силой. Лицо начало сжиматься, рот прогнулся, как страшный черный провал, руки и ноги стали походить на непослушные конечности марионетки, болтающиеся из стороны в сторону, словно их дергал за нити неумелый ребенок. На теле открывалось все больше трещин, пылающих огненным жаром плавящегося ихора.

Выстрелил еще один пистолет. Большая часть головы вампира с черными волосами вдруг вспыхнула, как факел, тут же взметнувшись в воздух пепельным дождем. Эта серебряная пуля ускорила процесс разложения тела и, когда Энн наклонилась к Лоусону, чтобы помочь ему подняться, почти все тело монстра уже осыпалось пеплом. Единственное, что осталось от этого вампира в следующий миг — это лохмотья рубашки, пара серых брюк и простые, присыпанные пеплом ботинки.

— Ты цел?! — на удивление звонким голосом воскликнула Энн.

— Кажется…

Лоусон с трудом поднялся. Шляпа все еще на месте? Похоже на то. Да, кожаный шнур хорошо ее удержал даже в этом адском холоде. Не хотелось бы лишиться еще одного стетсона. А кольт? Кольт на месте? Да, вот он, в руке. Итак, два патрона потрачено. Три, если считать тот, что секунду назад выпустила Энн. Проклятье, две ценных пули ушли впустую!

Поднявшись, Лоусон обессиленно пошатнулся. Голод истощил его. На миг потерявшись в пространстве, Тревор едва не упал в обморок, а воспоминания норовили утянуть его обратно, на поле боя при Шайло, где он кричал от отчаянного ужаса, просыпаясь от одного кошмара, чтобы угодить в новый… где армия этих тварей с ликованием гнала свою жертву по лесам. Вот, чего ему стоило это “вперед, Девятнадцатый Полк Алабамы”…

— Тревор! — Энн попыталась встряхнуть его и привести в чувства.

Он покачал головой, постаравшись сбросить с себя воспоминания, и положил руку на плечо девушке.

— Возвращайся внутрь, — строго проговорил он. — Скорее! Нельзя было выходить!

— Я слышала выстрелы. Я знала…

— Черт, идем! — выкрикнул он, потянув ее за собой. Времени не было. Они были повсюду. Темные очертания вампиров Темного Общества мелькали в сгустившейся ночной тьме. Тревор чувствовал их присутствие со всех сторон, даже где-то в двенадцати футах над своей головой. Монстры. Переродившиеся монстры…

Заросли справа оживали от движения, фигуры показывались оттуда, вылезая из своих укрытий за деревьями, кустами и камнями. Слева, где скалы уходили ввысь, пряталось больше вампиров, которые до этого словно сливались с валунами и успешно скрывали свое присутствие. Пока Лоусон тянул Энн за собой, его взгляд наткнулся на один из ботинок мертвого перевертыша, припорошенный снегом и пеплом.

На нем была шпора.

— Скорее! — вновь воскликнут Тревор, понимая, что с обеих сторон земля изрыгала из себя отвратительную орду тварей, алчущих до крови и ихора своих врагов. Они с Энн достигли двигателя, когда один голос прорвался через ветер.

— Энн! Энни! Подожди меня, Энни!

Девушке перехватило дыхание. Она ахнула и, наверняка, упала бы, если бы Лоусон ее не поймал.

— Тревор, стой! — отчаянно закричала она, и горячие слезы скатились по ее щекам. — Это мой отец!

— Нет, это не он.

— Они держат его в плену! Послушай же! Он еще жив!

— Энни! Прошу… не бросай меня!..

— Нужно уходить! — он был готов схватить ее на руки и потащить, невзирая на сопротивление, однако сопротивляться она не стала… потому что колени ее вдруг ослабли и подогнулись. Тревор успел помочь ей сохранить равновесие.

— Энн, — обратился он к девушке, и в его собственных глазах зажегся красный блеск. Он знал, что сейчас напоминание о том, какие монстры рыщут здесь повсюду, будет тем самым, что сможет привести ее в чувства. — Это не он. Ты знаешь это.

Только слабый кивок в ответ. Дальнейший путь до пассажирского выгона она проделала самостоятельно. Остановиться ее заставили лишь Рустер и Эрик с оружием наперевес, которые вызвались охранять вход, пока “мисс Кингсли и мистер Лоусон” не вернутся.

Очутившись внутри, Тревор первым делом уловил пьянящий аромат крови раненой девушки. Преподобный Эстерли сидел рядом с ней на коленях и держал ее за руку, потому что она пришла в сознание. Эрик стал рядом с ним, убрав пистолет в кобуру на боку. Гантт обосновался в передней части вагона, и над его головой горел фонарь, лицо его искажало плохо скрываемое волнение. Остальные держались неподвижно: похоже, они не покидали своих мест с момента ухода Лоусона.

Рустер качнул винтовкой в сторону двери.

— Отложите-ка ваш пистолет, мистер Алабама. Надо поговорить, — сказал он.

Лоусон проигнорировал его. Он убрал кольт в кобуру, закрыл дверь, затем помог Энн присесть и направился к раненой, чтобы справиться о ее состоянии.

— Эй, Алабама! Я с кем говорю? — прокричал Рустер. Его терпение разорвалось на куски после звуков выстрелов. — С кем была перестрелка?!

— Не с кем, — сумела вымолвить Энн, голос ее звучал приглушенно и вяло, когда она убирала в кобуру свой собственный револьвер. — А с чем.

Пока Лоусон шел по проходу, Эстерли начал подниматься и уже собирался отступить, но отказался от своего намерения. Он остался на своем месте, все еще сжимая руку раненой девушки. Глаза ее были открыты, и в них стоял целый океан боли.

— Где я? — прошептала она. — Где я?

— Я уже говорил вам, — мягко проговорил Эстерли. — Вы на поезде. Вас везут в больницу в Хелене.

— Н… на… п…поезде?

— Да.

Повисла пауза. Девушка попыталась поднять голову, но для нее это усилие было слишком большим.

— Где… я? — снова прошептала она, а затем застонала. — М…мне больно…

Эстерли сочувственно поморщился. Лицо Тревора осталось непроницаемым из-за сдерживаемого голода. Глаза раненой осмотрели вагон в поисках чего-то, чего она, похоже, не увидела.

— Я ум….умм…уми…

Она не смогла договорить — слишком много сил требовали слова.

— Верьте Господу, — проговорил Эстерли самым мягким голосом из всех, что Тревор когда-либо слышал. — И он не оставит вас. Мы доставим вас в больницу, вам помогут. Ведь так, мистер Лоусон? — его глаза сверкнули злым взглядом на вампира.

— Таков план.

Девушка задрожала.

— Х… х… холодно, — прошептала она, хотя одеяло все еще укрывало ее, а в пассажирском вагоне все еще было достаточно тепло, и ветер сюда не проникал.

Раненая вдруг начала кашлять. Один раз… два… в третий раз сильнее, хотя Эстерли, как мог, старался ей помочь. Маленькая струйка крови показалась в уголке ее рта, и Лоусон едва не пошатнулся от пьянящего запаха. Он понял, что уже несколько секунд смотрит на пульсирующую венку на ее горле…

Тревор порадовался лишь, что за свистящим дыханием раненой никто не услышал его собственно прерывистого вздоха.

Кашель девушки прекратился, но в груди слышались резкие хрипы. Лоусон нашел в кармане пальто небольшую бутылочку, что дал ему Фоззи, и порадовался, что она не разбилась во время схватки с монстром.

— Доктор дал мне это для нее, — бесцветно произнес Тревор, протягивая бутылку преподобному. — Это морфин, смешанный с виски. Чтобы помочь ей уснуть.

— Думаю, — отозвался Эстерли. — Она уже скоро уснет совсем крепко. Вам так не кажется?

— Дайте ей это средство, если понадобится, — отчеканил Тревор. Больше он ничего не мог сделать, чтобы помочь девочке. Но, похоже, необходимость в лошадиной дозе обезболивающего отпала: глаза раненой закрылись, и она — слава Богу — снова провалилась в забытье.

— Присматривайте за ней внимательно, — попросил Лоусон, чувствуя, как слабость наливает его ноги тяжелым свинцом. — Сделаете это?

Эстерли кивнул, и Тревор мог сказать, что сострадание преподобного к раненой девушке идет от чистого сердца. Было ли это связано с тем, скольких человек он сам украл у жен и дочерей в прошлом, когда был охотником за головами? Возможно.

Лоусон отвернулся и обратил внимание на Рустера, который прошел вперед по проходу с винтовкой наготове. Лицо его горело гневом и страхом.

— В кого вы стреляли? — требовательно спросил юноша. — Как вы могли оставить мистера Тэбберсона лежать там и умирать?! Ну-ка, расскажите-ка нам!

— Следи за винтовкой, Рустер, — предупреждающе окликнул Гантт, хотя голос его был слаб.

— Простите, мистер Гантт, сэр, но заткнитесь! Я хочу, чтобы мистер Алабама ввел нас в курс дела! Этот парень говорит, что он какой-то чернорожник или как его… и я почти верю в это дерьмо!

— Я тоже верю! — Матиас вдруг поднялся со своего места. — Вы бы все видели его во “Дворце”! Да даже сейчас — только посмотрите на него! С ним что-то чертовски не так!

— Я не чернокнижник, — довольно спокойно произнес Тревор, однако в его голосе оказалось столько внутренней силы, что остальных она тут же заставила притихнуть.

Пришло время сказать правду….

— То, что я такое.., — продолжил он, — называется “вампир”.

Повисла тишина. Тревор окинул взглядом всех присутствующих и заметил, что на лицах каждого застыло выражение шока.

— Что ж, нужна поправка. Я не совсем… перевоплотился. Не насколько, насколько те, что бродят снаружи. Я не стал одним из тех, кто заблокировал пути и забрал мистера Тэбберсона. Сожалею, но ваш друг, мистер Рустер, уже мертв. Если не хуже. Снаружи бродит масса этих тварей. Если они проберутся сюда или вы выйдете наружу, они выпьют вас досуха, разорвут на части или обратят. Я тоже мог бы сделать это с каждым из вас, если бы потерял контроль.

— Минуточку… погоди-ка одну, черт побери, минуту! — голос Ребинокса набирал силу. Сам бандит постепенно поднимался на ноги. — Что, мать твою, значит вампир? Я думал, ты сказал, что родом из Алабамы!

Лоусон хмыкнул. Похоже, придется кое-что продемонстрировать.

— Матиас! — небрежно окликнул он. — У тебя есть монета?

— Эмм… что?

— Монета.

— Ну… да. А зачем?

— Возьми ее и брось так сильно, как только сможешь, в стену перед собой.

— А? — недоуменно округлил глаза бандит.

— Просто сделай это. Так сильно, как только сможешь.

Матиас извлек из кармана брюк небольшую монетку. Он покачал головой, словно думал, будто Лоусон окончательно и бесповоротно сошел с ума, но затем отвел руку назад и зашвырнул десять центов в стену со всей силы, на которую только был способен.

— Подающий из тебя никакой, — сказал Тревор, уже находясь у дальней стены. Он разжал кулак, в котором покоилась десятицентовая монета.

Никто не успел заметить, как он сорвался с места. Он стоял в нескольких футах от стены, причем, находился позади Матиаса, и вдруг — в одно мгновение — преодолел расстояние до дальней стены и поймал монету! Как он миновал Рустера в проходе, ведь на него была нацелена винтовка? А ведь юноша даже не почувствовал дуновения воздуха рядом с собой!

Рустер резко развернулся и направил ствол винчестера прямо в грудь того, кого он теперь полагал монстром.

— Не надо, Энн, — предупреждающе произнес Тревор, чуть улыбнувшись, потому что краем глаза он заметил, что пистолет его спутницы направлен прямо в голову Рустера. Далее он обратился к остальным. — Вам не меня нужно бояться, а тех тварей, что бродят снаружи. Обычные пули могут ранить меня, но убить вампира они не смогут. Никого из нас. Есть лишь два способа это сделать: специальные серебряные патроны, освященные и окропленные святой водой, пущенные прямо в череп монстрам, либо… им можно отрезать голову. Уверен, что у вас есть вопросы, но будьте кратки. У нас нет времени на детальные…

— Вампир! — воскликнул преподобный Эстерли. Он поднялся на ноги, отпустив руку раненой девушки. — Я не какая-то там деревенщина необразованная! Я читал книгу Полидори[13]! Я бы сказал, что вы спятили, сэр, но боюсь, что вы меня… убедили.

— Хорошо. Хоть в чем-то мы продвинулись.

— Из всех сатанинских отродий, что появлялись на этот свет, я никогда не ожидал встретить такого, как вы. Я слышал много о вашем племени, но чтобы увидеть… — Эстерли вновь взял в руки распятие и сжал его так, будто от силы сжатия зависела его жизнь. — О вампирах ходили легенды в Европе сотнями лет! — обратился он к остальным, хотя глаза продолжали буравить Лоусона. — Порождения Сатаны, самые худшие из созданий зла под солнцем!

— Под луной, если уж быть точнее, — хмыкнул Тревор.

— Я думал, это только выдумки, — преподобный не обратил на его замечание никакого внимания. — Плод больного воображения. Но теперь… я вижу тебя… знаю тебя, Зло! Почему ты не рассказываешь, что ты должен пить, чтобы поддерживать свою так называемую вечную жизнь?

Голос Эстерли звучал обличительно. Тревор вздохнул.

— Я сделаю лучше. Я покажу.

Он решил вновь продемонстрировать свою скорость и в мгновение ока пролетел мимо Рустера, оказавшись рядом со своей сумкой с вещами, которую сюда принесла Энн. Внутри содержалось его черное покрывало, шторы для номеров в отелях и остальные необходимые вещи. В том числе и японские бутылочки, в которых хранился запас коровьей крови.

Тревор нашел одну из них, откупорил, занес над своим ртом и специально продемонстрировал цвет жидкости, которая полилась на его язык — который, к счастью, еще не почернел и не раздвоился, однако уже имел оттенок серого пепла. Решив, что демонстрации достаточно, Лоусон позволил себе сделать глоток и почувствовал, как кровь проникает в его горло, ощутил зуд в верхней челюсти, откуда должны были выскользнуть клыки.

Вкус был потрясающим, хотя некий животный привкус, от которого хотелось избавиться, все же присутствовал. Ничто… никакая замена не могла сравниться с удовольствием и благодатью, которыми наполняла его сила реального живительного эликсира, текущего по человеческим венам…

Лоусон закрыл бутылочку и оглядел всех присутствующих, даже не стараясь стереть кровавые следы с губ.

— Не пугайтесь так, джентльмены. Это кровь домашнего скота. Один священник, мой друг из Нового Орлена, специально достает ее для меня. А преподобный Эстерли пытается донести до вас тот факт, что обычно вампиры пьют человеческую кровь. И да, это правда.

Он убрал бутылку обратно в сумку. Снисходительно-насмешливая улыбка не исчезла с лица.

А затем в один удар сердца Тревор оказался рядом с Илаем Эстерли.

Он больше не улыбался.

Человеческий глаз был неспособен проследовать за его скоростью, человеческий разум не мог познать ее пределов. Только что Лоусон был здесь, и вот, его уже нет. Он словно испарился и в следующее мгновение оказался лицом к лицу с перепуганным Эстерли, и ужас проповедника усилился тем, что рот вампира был широко открыт, нижняя челюсть чуть отодвинулась назад, а с верхней выскользнули длинные острые клыки.

Эстерли поднял распятие, закричав от страха.

Без усилия Лоусон оттолкнул руку проповедника, и крестик улетел в сторону. Следующий крик оборвался: Тревор ухватил Эстерли за воротник, развернул его так, чтобы заставить его стать лицом к вооруженному винтовкой Рустеру и — да — к Эрику, который также целился в него из пистолета с полными ужаса глазами.

— Слушайте меня все! — опасно вибрирующим голосом прошипел он, тут же втянув клыки, чтобы суметь вновь говорить по-человечески. — Вы можете считать меня монстром, дело ваше. Но основная проблема в том, что сейчас идет война, и мы с Энн в ней активно участвуем. Вы теперь тоже. Мне жаль, что так произошло, но с этим я ничего сделать не могу. И теперь… нам придется разбираться с этим совместными усилиями. Мы можем попытаться забаррикадироваться здесь и дождаться рассвета, но… вряд ли они это позволят. Если хотите выжить, вам придется слушаться моих указаний, иначе вы не доживете даже до конца этой ночи, и многие из вас будут обращены. В этом случае вы станете такими, как они. Как я. И, джентльмены, посмотрите внимательно на то, что я есть. Вы не имеете ни малейшего, черт побери, понятия, каково это! По своей сути… я ходячий мертвец! Но будь я тысячу раз проклят, если буду уничтожен ими. Или схвачен ими. Этого я допустить не могу. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить Энн… чтобы защитить всех вас, — он оглядел присутствующих. Переводил взгляд с одного лица на другое. Казалось, каждый человек в этом вагоне стал бледнее на несколько тонов. Даже Рустер.

— Вопросы? — хмыкнул Лоусон.

Снаружи завывал ветер, бросая в оконное стекло горсти снега. В пассажирском вагоне последнего поезда с платформы “Погибель” стояла тишина.

Затем:

— Должно же быть что-то…. Чего они хотят?

— Они хотят меня, — спокойно ответил Лоусон на вопрос Матиаса. Он отпустил Эстерли, который, как ни удивительно, не упал на подломившиеся колени, а попросту наклонился, чтобы поднять распятие. — И Энн. Я говорил с одним из них, который считает себя их лидером. Он выглядит, как двенадцатилетний мальчик, но на деле весьма далек от того, чтобы быть им. Так вот, он сказал, что если мы с Энн сдадимся, остальных пассажиров отпустят.

— Ну… черт… — пробормотал Ребинокс, нарушая тяжелое молчание. Голос его звучал так, словно рот был набит ватными шариками.

— Если ты хочешь спасти нас… — неуверенно заговорил Преско. — То это, похоже, единственный способ? Господи Иисусе и Святой Иосиф! Я не хочу, чтобы меня сожрали заживо или превратили в сраного кровососа!

Лоусон опустил голову и усмехнулся.

— Понимаю. Я тоже не хотел. Но к несчастью, — он сверкнул глазами, сияющими красным огнем на Преско. — Они лгут. Как только они получат нас с Энн, ничто уже не остановит их от того, чтобы добраться до вас. Они пролетят по этому вагону, как орда смертоносных лезвий. И если вы думаете, что сумеете выбраться наружу и сбежать от них… — Тревор вздохнул. — Я был обращен почти четверть века назад. А некоторые из них находятся в своем состоянии восемьдесят или даже сто лет. С годами они становятся только быстрее. А мою скорость вы видели.

— Вот дерьмо… — пробормотал Гантт. Глаза его округлились. — Мы по уши в дерьме, верно? Я хочу сказать… черт, я даже поверить не могу, что все это происходит на самом….

Проводник не сумел завершить свою мысль: его перебило нечто, что появилось из леса с правой стороны вагона.

Оно ударилось в окно между Матиасом и Эриком с силой, которая практически заставила стекло треснуть. А в следующий миг трещина все же пошла по стеклу, сопровожденная звуком выстрела. Застыв на пару секунд, кровавая масса с безглазым лицом и пламенно-рыжей бородой открыла рот, однако внутри него была лишь пустота и темнота ночи.

Голая кожа Джека Тэбберсона соскользнула по стеклу, оставив толстые следы крови, отмечая свое медленное нисхождение на землю. А в какой-то момент он просто рухнул в снег.

Кенни Преско засмеялся.

Звук быстро перерос из тихого заикания в высокий и дикий хохот, и бородатый, похожий на медведя разбойник почти завалился на спину, как вдруг смех оборвался удушливым звуком, из которого вот-вот должен был родиться крик ужаса.

— Держите себя в руках! — к удивлению Лоусона эта команда была произнесена гордым голосом проповедника. Что-то в тоне Эстерли заставило эту истерику мгновенно прекратиться. — Впадать в панику бесполезно!

Оглядев присутствующих, проповедник продолжил.

— Кем бы ни был этот… человек, — последнее слово, повернувшись к Лоусону, он проговорил с запинкой. — Мы должны довериться ему, — отвращение скрыть не удалось, лицо полностью выдало эмоции Эстерли, однако сути это не меняло. — Вверяя себя Господу, я никогда не представлял, что окажусь на краю смерти в подобной компании… но, похоже, Его замысел таков.

— У меня есть винтовка, — встрепенулся Рустер. Он повернулся спиной к окровавленному стеклу. — Я могу пустить пулю в каждого из них!

— Как я уже говорил, обычные пули могут ранить вампира, но не могут убить, — терпеливо повторил Лоусон. — Энн, сколько серебряных патронов осталось?

Она проверила свою кобуру, одновременно перебирая пальцами, пока считала.

— Пять в барабане, восемь в кобуре. И еще двадцать в сумке, — она использовала возможность и предпочла добавить в свой ремингтон недостающий шестой патрон.

— Хорошо. У меня тридцать, плюс те четыре, что остались в кольте, и еще два в дерринджере.

— А сколько тварей может быть снаружи?

— Не имею понятия, — Лоусон предпочел не уточнять, что, так или иначе, их очень много, чтобы не трепать попусту и без того расшатанные нервы своих попутчиков. Он не хотел, чтобы кто-то запаниковал и опрометью бросился на улицу в тщетной попытке спасти свою жизнь, ведь если кто-то это сделает, он закончит, как бедняга Тэбберсон… если, конечно, вампиры будут в достаточно благодушном настроении и предпочтут не растягивать муки жертвы.

Тревор заглянул в глаза Энн. В ее пылающем взоре читался немой вопрос, который так и норовил сорваться с губ: Мой отец среди них? Оба они знали ответ, и все же произнести это вслух было бы мучительно. Тревор отвел глаза, и Энн не попыталась снова поймать его взгляд.

— Это все нереально! — голос Ребинокса звучал так же истерично, как и голос Преско чуть ранее. — На самом деле, этот рыжий мужик жив… а я… я сижу во “Дворце” и напиваюсь в дрова! Наверное, уже напился. Иначе… этого же просто не может…

Послышался звук чьих-то шагов на передней платформе.

Дверное стекло, загрязненное сажей, не давало достаточно обзора, но можно было заметить, что снаружи мелькнула голова маленького мальчика, волосы которого спутал ветер. Верхняя часть его бледного лица отсюда казалась смазанной. Маленький кулак вдруг поднялся и постучал в дверь.

— Это, что, ребенок? — спросил Матиас. Он сумел удержать себя в руках и был пугающе спокоен, как будто его мужество вдруг всколыхнулось на самом дне испорченной души.

— Он называет себя Младший, — ответил Лоусон. — И помните, что он не ребенок.

— Мальчишка, чернорожник или кровосос, — фыркнул Рустер. — Мне все равно, я ему пулю пущу между глаз!

— Спокойно, — Лоусон сделал пару шагов к нему и взялся за ствол винтовки, отводя ее к потолку. — Ты добьешься только того, что разозлишь его.

Кулак снова постучал — на этот раз по стеклу — с большей настойчивостью. А ведь Младшший без труда мог разнести это стекло и саму дверь в щепки, тут же прорубив себе путь к вкуснейшим деликатесам. Похоже, он попросту решил поиграть с добычей, заставить всех людей в вагоне сполна ощутить свое безвыходное положение и отчаяться…

Тревор заставил себя перестать думать об этом.

— Давайте лучше выясним у него побольше о нашем положении.

— Нашем положении? Да мы у чертовых ворот Ада, вот и все положение! — воскликнул Гантт.

— Всем успокоиться, — предупреждающим тоном проговорил Лоусон. Он подошел к двери. — Рустер, сними палец с курка. Эрик, опусти пистолет.

Юный Кавано не среагировал.

— Эрик! — чуть громче обратился Лоусон, и на этот раз юноша подчинился.

Тревор открыл дверь. Ветер и снег кружили вокруг Генри Стайлса Младшего, который стоял и улыбался, оголяя свои детские — со щербинкой между передними двумя — зубы.

— Есть время поболтать? — спросил Младший.

— Как видишь.

— Прекрасный ассортимент у вас здесь, — существо быстро окинуло взглядом пассажиров так, словно они были конфетами, уложенными в подарочную коробку. Глаза его замерли на раненой девушке, запах крови явно ударил ему в ноздри, и он с наслаждением втянул его. — О! Она чудесно пахнет, не находишь? Каково тебе тут, рядом с ней? Даже жалко, что она скоро умрет…

— Я уже слышал твои условия. Тебе есть, что добавить?

— Конечно же, — он вошел и запер за собой дверь, однако дальше в вагон проходить не стал. Вместо этого он несколько секунд смотрел на Илая Эстерли, после чего полностью сосредоточился на Лоусоне. — Мы не претендуем на эти мешки с кровью. Мы хотим вас с мисс Энн. Остальные могут идти куда угодно, как только вы сдадите оружие. Знаешь, ее отец хочет встретиться с дочуркой. Что скажешь, дорогуша? Ты не хочешь встретиться с папочкой? — он улыбнулся девушке, но ее лицо осталось непроницаемым.

— Твоя сестра тоже скучает, — продолжил Младший. — Да, все верно, Ева здесь. Это будет настоящее семейное воссоединение.

Энн продолжала хранить молчание, и взгляд Младшего снова обратился к Лоусону.

— Какой смысл сопротивляться, Тревор? Ты ищешь Ла-Руж, а она хочет встретиться с тобой. И мы позаботимся об этом. Все будет так, как должно. Просто позволь этим людям идти своей дорогой, Тревор, разве это так трудно? Подумай хотя бы об этой девушке. Разве ей не нужно к врачу? Ты тянешь время…

— Мы оба знаем, что вы не позволите поезду проехать, — качнул головой Лоусон. — Миловать жертв — это не ваш метод. Я знаю это, Генри, потому что часть меня — такая же, как вы. Неужели ты никогда не хотел бороться с этим? Неужели ты…

— Это сражение обречено на провал, — был ответ, и голос маленького мальчика казался холодным, как могила. — Глупое усилие, ведущее к самоуничтожению. Мисс Кингсли? — он вновь позвал девушку. — Не хотите ли быть посговорчивее и увидеться с отцом и сестрой?

— Мои отец и сестра, — выдавила Энн. — Мертвы.

— Ты ошибаешься, Энн… можно ведь тебя так называть? То, что они нашли в нашей общине — и есть настоящая жизнь! Жизнь, полная власти, отличная от той, что ведут жалкие мешки с кровью, уповающие на свою пустопорожнюю веру, — он быстрым и презрительным взглядом ожег Эстерли. — То, что ты полагаешь жизнью, есть настоящая смерть, Энн. Посмотри на своего друга Тревора. Он знает, что это правда, и часть его хочет принять эту жизнь, упиться ею, испытать всю полноту нашего восторга и бессмертия. Не позволяй ему лгать тебе и не говори, что он этого не делает. Его теперешняя позиция — простое упрямство, — Младший уродливо осклабился. Глаза его блеснули красным огоньком, нижняя челюсть деформировалась так, словно собиралась выпрыгнуть из сустава. Лоусон представил себе, как аромат крови Тэбберсона опьянил этих тварей, и сейчас запах крови раненой девушки, замкнутый в тесных границах вагона, делал то же самое с монстром в детском обличье.

— Бессмысленное упрямство, — продолжил Младший. — Этим он обрекает каждого из вас на мучительную участь.

Ребенок-вампир взмахнул рукой так, будто призывал собравшихся людей припасть к его ногам.

— Это эгоистично! Вашему машинисту досталось быстрое избавление. Вы же из-за Тревора будете мучиться долго, — его улыбка — острая, как росчерк бритвы — обратилась к Лоусону. — Итак, десять минут, господа. Это все, что у вас есть. Это ваша… точка невозврата.

— А вот твоя чертова точка невозврата! — воскликнул Рустер, выстреливая из винтовки от бедра.

Звук выстрела внутри вагона больше напомнил взрыв. В стене позади Младшего появилось отверстие, окруженное брызгами черного ихора. Пуля винчестера прошила насквозь его левый бок.

Младший пошатнулся и тут же выпрямился снова. Его улыбка испарилась лишь частично. Существо коснулось своей рубашки на том месте, где разливалось черное пятно ихора. Лоусон знал, что уже через несколько секунд организм вампира начнет исцеляться, затягивая входное и выходное отверстие раны, такова была специфика жизни после смерти. Лоусон знал это и сейчас чувствовал себя так, будто его самого выворачивает наизнанку.

— Похоже, сломал пару ребер, — буднично заметил Младший, после чего лицо его исполнилось холодной ярости. — Оххххххххх…. вы очччень пожалеете об этом…

Пистолет Энн поднялся. Она спустила курок.

Генри Стайлс Младший, вечный и бессмертный ребенок, был самым быстром вампиром из всех, что видел Лоусон. Уже когда Энн нажимала на курок, выпуская серебряного ангела навстречу монстру, тот взвился и выбросился из окна с правой стороны. Он врезался в стекло мощным снарядом, в то время как освященная пуля лишь поцеловала стену. Младший исчез из вагона еще до того, как осколки разбитого стекла со звоном рухнули на пол.

Лоусон в мгновение ока переместился к окну с кольтом наизготовку. Он вгляделся в ночь, но увидел лишь скалы с заснеженными вершинами, без какого-либо признака монстров Темного Общества.

— Это было не очень умно, — сказал он Рустеру, заметив, что теперь ствол винтовки смотрит уже ему в корпус. — Только, пожалуйста, не веди себя еще глупее.

— Черт, а чего ты ожидал? — голос Ребинокса поднялся на уровень писка испорченной флейты. — Что мы просто будем сидеть и ждать, пока нас убьют? Я за то, чтобы попытаться сбежать. Я хочу вытащить свою задницу из этого дерьма, пока еще могу! Дьюс… Кенни… вы со мной?

— Да, — ответил Преско. — Я с тобой. Я не собираюсь оставаться здесь и ждать, пока меня сожрут!

Он бросил быстрый взгляд на пистолет Энн.

— Можешь застрелить меня, если хочешь, но я выбираюсь отсюда. Дьюс, что решаешь?

Матиасу потребовалось несколько секунд, чтобы ответить.

— Вы и на пятьдесят футов не отойдете от этого поезда. Посмотрите, что они сделали с Тэбберсом, — он задрожал. — Кто-нибудь может хотя бы шторой закрыть это окно? Еще немного, и здесь станет совсем…

Холодно, собирался сказать он, но слова его прервались.

Раздался резкий звук выстрела. Пуля прорвалась в следующее стекло и выбила кусок из спинки сидения перед Эриком. С другой стороны поезда тоже вспыхнули выстрелы.

— На пол! — воскликнул Лоусон, когда стекла начали трескаться в каждом окне вагона. Пуля просвистела над его головой и врезалась в масляный фонарь, из которого на половицы потекло горящее масло.

Энн бросилась на пол и прикрыла собой раненую девушку, а пуля, срикошетившая от оконной рамы, смертоносным шершнем сбила шляпку с ее головы. Гантт вскрикнул от боли, когда древесные щепки оцарапали ему лицо. Матиас ощутил, как пуля пролетает в опасной близости от его головы и даже срезает прядь волос. Рустер предпочел отстреливаться, стоя в проходе и не обращая внимания на свистящие со всех сторон выстрелы.

— Пригнись! — закричал ему Лоусон, но у молодого человека ушло еще несколько секунд, чтобы ощутить настоящий запах опасности, в которой он находился. Он в последний раз выстрелил в ночь и бросился на пол между двумя сидениями, когда два смертельных жужжащих куска свинца угодили как раз в то место, где он только что стоял.

Обстрел продолжался еще, может, секунд пятьдесят. Как только он закончился, все окна были разбиты, и с улицы в вагон проникал колючий холод. Стены пассажирского вагона были испещрены, как минимум, двадцатью отверстиями от пуль.

За выстрелами послышалось завывание ветра, швыряющего белые горсти снега в разбитые окна, а на полу потрескивало пламя. Лоусон подполз к огню, снял пальто и не дал пожару разгореться. Он подумал, что вскоре, замерзая, люди многое готовы будут отдать за тепло огня, но пока что он причинял больше неудобств, выкуривая их на улицу.

— Господи! Господи! — лепетал Ребинокс из своего спасительного угла на полу.

Лоусон содрогнулся от пьянящего аромата свежей крови. Кто-то получил пулю.

— Кто ранен? — строго спросил он.

— Мне лицо щепками порезало, — проскрипел Гантт. — Было чертовски близко…

— Я в порядке, — откликнулась Энн. — Только шляпу сбило.

— А девушка?

— В нее не попали.

— Кто-нибудь еще? Эрик?

— Я в порядке.

— Эстерли?

— Не задет, — ответил проповедник.

— Матиас? — продолжил искать Лоусон.

— Порядок… пока что.

— Господи… Боже… я ранен… — скрипучим голосом простонал Кенни Преско. — Левая ключица… похоже, сломана… черт!

— Насколько все плохо?

— Проклятье, больно!.. Кровь идет… но… — он чуть успокоился. — Но не похоже, что я умираю…

Внезапно в пассажирский вагон снова выстрелили. Затем снова и снова, но криков боли или паники не последовало. Лоусон присмотрелся к окну, из которого прилетали пули. Хотят, чтобы мы оставались на полу, подумал он. Особенно я и Энн. Он улучил момент, чтобы поменять патроны во втором кольте на серебряные.

— Алабама? — обратился Рустер из дальнего конца вагона. — Есть идеи?

— Пока что просто будем пытаться не дать себя застрелить.

— Ну, если ты такой же, как эти твари, — хмыкнул Матиас. — Тебе-то волноваться не о чем.

— Тем не менее, мне бы не хотелось сталкиваться с подобными неудобствами.

— Ты должен вытащить нас отсюда! — воскликнул Ребинокс. — Ты и я, мы же с тобой оба Дикси! Ты же не оставишь меня умирать?

Лоусон даже не знал, что на это отвечать, поэтому предпочел сохранить молчание.

— Здесь становится чертовски холодно, — заметил Гантт.

А затем… снаружи донесся голос, который поначалу показался лишь игрой шума ветра.

— Энни? — позвал кто-то. — Энни, подойди к окну!

Тревор услышал, как его спутница едва не задохнулась, он почувствовал, как часто забилось ее сердце.

— Энни, Ева здесь, со мной! Ева здесь!

— Вы знаете кого-то из этих монстров? — изумленно воскликнул Эстерли. Девушка промолчала.

— Ее отец и сестра, — пояснил Лоусон, потому что знал, что для Энн произносить это слишком тяжело. — Обоих похитили и обратили.

— Энни? Детка? Ну же, посмотри на нас!

— Ты знаешь, что они собираются сделать, — предупредил Тревор, опасаясь, что Энн может наделать глупостей.

— Пустят мне пулю в голову, как только я поднимусь. Скорее всего, они уже даже прицелились.

— Энн? Поговори ссссо мной, сссесссстра!

Этот голос был худшей из пыток. Он был одновременно жестким, требовательным, но жалостливым и беззащитным, и Лоусон понимал, что это может выбить Энн из колеи. Она уже несколько месяцев не видела отца и сестру, и теперь… такая малость отделяет ее от того, чтобы посмотреть, чем стала ее семья.

— Я люблю тебя, Энн! Я вссссе еще люблю тебя!

— Я засекла направление, — прошептала Энн так, чтобы ее услышал только Лоусон. — Их разделяет около восьми футов… а от окна примерно футов двадцать, может двадцать пять. Ближе к тому окну, что рядом со мной.

— Выходи к нам, Энни! Мы можем снова быть вместе!

— Тревор? — позвала Энн.

— Да?

— Я могу это сделать.

— Я знаю, — кивнул он. — Хочешь, чтобы я…

— Нет.

Он слышал, как она положила палец на курок, слышал тихий шорох ее пальто. Со своего места Тревор не мог разглядеть ее достаточно хорошо, но по ее голосу он понимал: девушка знает, что нужно делать. Он уже хотел предупредить ее, чтобы она была осторожна, но не стал, потому что знал — Энн Кингсли и так будет осторожна… и сейчас он не должен был мешать ей. С этим она должна была справиться сама.

— Мы ждем тебя, Энн, — позвала Ева. — Выходи, присссоединяйсссся к нам!

Жуткий голос разносился вместе с ветром. Энн прислушалась к нему внимательно, стараясь заглушить чувства, чтобы точно определить, где они находятся, по звуку.

Она подняла голову.

Сквозь падающий снег она увидела их фигуры, стоящие примерно в восьми футах друг от друга, но примерно в тридцати, а не в двадцати от вагона. В кружащем водовороте снега они казались призраками. Энн заметила, что ее бывшие отец и сестра одеты в лохмотья, словно пара несчастных попрошаек. Черты лиц разглядеть не удалось, но этого девушка и не хотела. Все, что она могла сказать на первый взгляд, что одна фигура была значительно выше другой, но оба вампира были отвратительно исхудавшими.

Энн приготовилась стрелять, за секунду решив, куда она собирается отправить серебряную пулю.

Ее палец был на спусковом курке. Существо, которое когда-то было Евой Кингсли, взвилось и начало ускользать, длинные темные волосы черным вихрем закрутились на ветру, но фигура Дэвида Кингсли шагнула вперед, обе руки потянулись к дочери.

— Моя Энни, — произнес он, и в голосе его звучала нескончаемая боль.

Она увидела красный блеск его глаз и даже разглядела печать насилия в виде пятен запекшейся крови на его светлой рубашке. Энн не могла больше смотреть в это лицо. Она слышала, как взвизгнул выстрел винтовки слева от нее. В ту же секунду она без промедления выстрелила из своего револьвера и пригнулась, а оконная рама рядом с ней встретила пулю.

Энн не нужно было убеждаться, что ее выстрел угодил точно в центр лба Дэвида Кингсли. Когда пуля второй винтовки угодила в то место, где секунду назад находилась голова Энн, девушка пригнулась сильнее, плотно зажмурившись.

Тревор поднял голову и увидел, как мужская фигура горит, обращается в пепел и распадается на части. Вскоре ее развеет прахом по лесу и скалам этого дикого края, от которого было так далеко до прежнего дома семьи Кингсли в Луизиане.

Существо, бывшее когда-то отцом Энн, погибало в молчании, но перед тем, как голова его превратилась в пыль, он словно бы уставился на вагон сквозь снегопад, хотя глаз у него уже не было.

Как только его одежда опала на землю вместе с горсткой пепла, раздался женский крик, который из визга отчаяния быстро перерос в вопль гнева. В этот момент Лоусон даже обрадовался, что преграда в виде сидений лишила его возможности увидеть пытку на лице Энн…

Что-то вдруг ударило по крыше вагона. Затем послышался похожий звук, но вес того, кто его издавал, явно отличался от первого.

— Что это? — Гантт адресовал свой вопрос Лоусону, хотя на деле он прекрасно понимал, что это может быть. — Один из них наверху!

— Двое, — возразил Лоусон. Он уже догадывался, что будет дальше.

Удар огромной силы обрушился на крышу. Они пытались прорваться внутрь. Весь вагон задрожал и застонал, словно в знак протеста. Следующий удар был нанесен… затем третий и четвертый — сюда явно прорывались два перевертыша, работающих лапами, когтями и трансформированными кулаками. Твари почти проложили себе путь к пиршеству. Крыша трескалась так, словно два ненасытных ребенка дрались за коробку с конфетами. Кулаки опускались, как молоты на наковальню, но Лоусон понимал, что никаких молотов им не требовалось.

Рустер порылся в карманах пальто, чтобы отыскать больше патронов для своей винтовки. Он приготовился выстрелить, устроившись на полу.

— Не надо, они этого и ждут, — предупредил его Лоусон, и на этот раз бойкий юноша предпочел не спорить.

Вдруг на крышу приземлилась третья тварь. Еще немного, и они прорвутся. Крепления крыши начали выгибаться. Рустер все же выстрелил… дважды, однако вампиры даже не подумали поумерить пыл.

— Ну, ладно… — произнес Тревор, обращаясь, по большей части, к самому себе, потому что понимал, что крыша не выдержит и двадцати секунд дальнейшего сопротивления. Он поднялся и оказался за дверью до того, как Энн или кто-либо другой успел даже заметить его движение. Он двигался так быстро, как только мог, и даже вампиры, поглощенные своей работой не заметили его.

Оказавшись снаружи, он мигом взлетел по металлической лестнице, открывшей доступ на крышу.

Три крылатых ужаса, громивших крышу на куски, повернулись к Лоусону, как только его ботинки застучали по поверхности. Среди перевертышей было двое мужчин и одна женщина — все с серой плотью, жилистые, одетые в остатки лохмотьев старой одежды. У женщины были длинные серебряные волосы, а у одного из мужчин отсутствовала левая рука, начиная от локтя.

Тревор успел подумать, что, возможно, этого человека обратили тогда же, когда и его самого — после сражения в Гражданской Войне. Эта мысль успела едва мелькнуть и угасла, потому что все внимание Тревора было сконцентрировано на том, чтобы выстрелить. Одно из существ протяжно завизжало и начало выгорать изнутри. Оно свалилось с крыши, череп его во время падения деформировался и вдавливался, идя красными трещинами, внутри которых разгорался праведный огонь. Его крылья несколько раз взмахнули, закручивая новые вихри снега.

Остальные двое бросились на своего врага.

Женщина оказалась быстрее. Она запрыгнула на Тревора, как хищная пума, прежде чем он успел прицелиться в нее. В то же время зазвучали выстрелы со стороны скал справа и слева. Пули пролетали мимо, пока Лоусон и его жуткая противница с огромной скоростью перемещались из стороны в сторону по крыше. Когтистые лапы твари пытались выцарапать Тревору глаза. В следующее мгновение подоспел и второй перевертыш.

Отчаянным усилием Лоусону удалось столкнуть женщину с крыши. Ее когти утащили с собой большую часть его жилета… как и дерринджер, что лежал во внутреннем кармане.

Раздался новый выстрел.

Правая рука чуть выше локтя вспыхнула резкой болью, выбив из Тревора сдавленный стон, но он не позволил себе сконцентрироваться на боли, потому что необходимо было уйти от атаки когтистых лап второго перевертыша. Правая рука повисла плетью.

Тревор выхватил второй кольт левой рукой, вновь уклонился от когтей, метивших в его лицо, почувствовал, как новая боль обожгла ему шею в районе затылка, но то была лишь царапина.

Резко вдохнув, Лоусон прицелися и левой рукой выстрелил прямо в череп твари.

Искаженное лицо вампира начало гореть в опасной близости от глаз Тревора. Он попытался сделать шаг назад, и в этот момент ему в правый бок угодила еще одна пуля, заставившая его издать отрывистый, полный боли вздох.

Вместе с болью в глубине души Тревора взметнулся страх. В висках застучала отчетливая мысль, что, возможно, здесь и оборвутся их с Энн жизни…

Даже при том, что он — пусть и истощенный длительной жаждой — был достаточно силен по меркам вампиров, их все равно было слишком много. Он замечал, что все больше крылатых перевертышей срывается со скал и выскакивает из леса. Он до сих пор не понимал, как они могли научиться изменяться и превращаться в эту мерзость, но это не меняло факта, что они это могли, а он — нет.

Снова началась пальба. Энн, Рустер и Эрик пытались отстреливаться из вагона.

Сбитая с крыши вампирша вернулась к своему врагу с новой решимостью. Ее когти схватили его за плечи, заставив раны вновь взорваться болью, и сейчас эта агония — вечная спутница человеческой природы — была совершенно некстати… Клыки твари тянулись к шее Тревора. Они почти сомкнулись на его горле, когда он сумел уткнуть ствол кольта левой рукой прямо в подбородок вампирши и выстрелить, прошив ей голову насквозь.

Даже умирая, она держалась за него, как за последний оплот безопасности, однако освещенная пуля начала действовать, и тело женщины принялось выгорать. Глазные яблоки провалились, рот остался зияющей дырой, полной красного жара. Крылья все еще рассекали воздух в стремлении поднять своего противника над крышей вагона.

Тревор пытался сопротивляться, но твари все же удалось поднять его на шесть футов, прежде чем святое серебро обратило в прах ее черные крылья.

Упав на крышу, Тревор едва не задохнулся от боли, но все же сумел прицелиться и выстрелить в существо, несущееся к нему справа, однако пуля лишь оцарапала деревья.

Часть выгорающей вампирши все еще продолжала цепляться за его плечи. Тревор постарался стряхнуть с себя тварь, и, наконец, ему это удалось.

Слишком много пуль свистело поблизости, и непозволительно много уже настигли Тревора… нужно было уходить.

Еще один выстрел оцарапал металл, когда Лоусон с мучительным стоном заставил себя перекатиться по крыше и свалиться в снег, чудом не переломав ребра от падения с большой высоты, а лишь заработав пару сильных ушибов.

Вставай! Вставай немедленно!

Он вложил всю силу в то, чтобы вновь развить огромную скорость, бросился в вагон, запер за собой дверь и, как раненый зверь, упал в укрытие между сидениями, где из его груди вновь вырвался сдавленный болезненный стон, а тем временем чернильно-черный ихор вытекал наружу, источая запах адской серы…

— Боже, что с ним?

— Он ранен?

— Он же не умрет?.. Он ведь… один из них…

— Отойдите! — голос Энн прорвался сквозь отрывистые возгласы перепуганных пассажиров. Лоусон почуял ее приближение сквозь плотно закрытые в борьбе с болью глаза. Девушка опустилась на колени рядом с ним, в ее дыхании слышалось волнение. — Тревор? Тревор, ты меня слышишь? Можешь определить, насколько все плохо? Я могу тебе помочь?

О, она могла помочь. Пульсация крови по ее венам пробуждала непреодолимую жажду, Лоусон даже не сразу понял, что глаза его открылись, и уже несколько мгновений он вглядывается в вену на шее Энн. Осознав это, он вновь резко выдохнул и отвернулся в попытке совладать с собой. Девушка вздрогнула, пытаясь понять, что предпринять.

— В порядке… — прошептал он, переведя дух. — Все в порядке. Не так серьезно, как… может показаться.

Лоусон натянуто улыбнулся, однако лицо Энн осталось серьезным. Она вновь сосредоточилась на противниках. Обстрел временно прекратился, и пока что за окнами слышалось только завывание ветра.

— Скольких тебе удалось убить?

— Парочку, — усмехнулся Лоусон, вновь сморщившись от боли и приложив левую руку к особенно болезненной ране на боку. От застывшего ихора рубашка на месте ран покрылась черной твердой коркой. — Проклятье…

— Я могу что-нибудь сделать? — поморщилась Энн.

— Нет, — боль была мучительной, но, к счастью, уже отступала. Лоусон знал, что раны от выстрелов на нем — даже с учетом того, что он давно не пил человеческую кровь, ускоряющую исцеление — затянутся за несколько часов. Однако движения будут замедлены, пока все ткани не зарастут. Похоже, именно за этим в него и стреляли. Они не хотели убивать Лоусона — попросту не могли сделать этого обычными свинцовыми пулями, но могли лишить его быстроты и ловкости, выведя из боеспособного состояния.

Тревор прислушался к себе: рана на боку медленно начинала исцеляться. А вот с правой рукой дела обстояли хуже — при любом движении она отзывалась резкой болью, природу которой он прекрасно знал.

— Я не смогу какое-то время работать правой рукой, пуля сломала плечевую кость…

— Черт, — Энн поджала губы. — Ты сильно рисковал…

— Такая работа.

Девушка нахмурилась, хотя на миг легкая улыбка показалась в уголках ее губ.

— Больше тебя не ранили, надеюсь?

Лоусон осторожно коснулся саднящего росчерка на затылке и улыбнулся.

— Повезло. Честно говоря, не хотел бы узнавать, каково сломать шею.

На несколько долгих секунд Энн напряженно замолчала.

— Тревор, — вдруг почти шепотом произнесла она, и хоть лицо ее походило на непроницаемую маску, в глазах стоял испуг перед грядущим. Лоусон знал: она испытала тот же самый страх, что настиг его самого на крыше вагона. — Что нам делать?

— Мы не сдадимся, — тут же ответил он, понимая суть ее вопроса.

— Эти твари заманили нас в ловушку! — резко выкрикнул Гантт, выйдя вперед на несколько шагов. Голос его звучал так, что паника, наконец, взяла над ним верх. — Лоусон! Будь ты проклят, это твое сражение, не наше! Слушайте… слушайте все… мы разве заслужили быть убитыми вот так? Что мы такого сделали, чтобы попасть в этот Ад?

— Успокойтесь, мистер Гантт, — настоятельно произнес Рустер.

— Успокоиться? Ты, что, хочешь умереть?

— Нет… и никто из нас не хочет.

— Это его война, Рустер! Мы не должны принимать никакого проклятого участия в ней!

— А вот в этом… вы ошибаетесь, сэр.

Голос, произнесший эти семь слов, удивил Лоусона, потому что принадлежал Илаю Эстерли. Проповедник все еще оставался рядом с раненой девушкой, находящейся в полубессознательном состоянии. Эстерли старался быть рядом и успокаивать ее, ожидая, что она вот-вот может окончательно очнуться. Снег, летящий из разбитых окон, припорошил голову и брови мужчины, и его сероватая кожа вкупе с тонкими чертами лица сейчас делала его более похожим на вампира, чем на человека.

— Повтори-ка! — закричал Гантт.

— Вы ошибаетесь, — спокойно повторил Эстерли. — Это и наша война тоже.

— Черта с два! — пронзительно взвизгнул Ребинокс. — Я ничего этим тварям не сделал!

— Тебе и не надо было, — отозвался проповедник, положив руку на лоб раненой девушки. Глаза ее открылись, и она прошептала, что замерзла. Он постарался сильнее подоткнуть одеяло, но это все, чем можно было ей помочь. — Похоже, что, кем бы мистер Лоусон ни был, он далеко не самый худший из них. Садясь на этот поезд, я даже не предполагал, что эти существа… настоящие… и что я буду чувствовать, глядя на одно из них, что должен помочь ему выжить всеми возможными способами. Должен сделать все, что в моих силах, а не просто взывать к Господу Богу и молить его уничтожить мистера Лоусона и все его племя.

— Подумай еще раз, проповедник! — фыркнул Преско. — Твой Бог тебя не слышит!

— Господь всегда слышит, но Он не помогает тем, кто ничего не делает. Ему нужно, чтобы человеческая рука сама поднялась во имя правого дела. Чтобы эта рука взяла в руки оружие или все, что только может, и боролась. В нашем случае оружие — это мистер Лоусон, и мы должны помочь ему действовать.

Раненая застонала, и Эстерли улыбнулся ей самой мягкой из возможных улыбок.

— Тшшшш, — тихо прошептал он. — Просто отдыхайте… закрывайте глаза… отдыхайте…

— Ты спятил, святоша! Мы не можем с ними сражаться! Нам их не победить! К черту, я не собираюсь оставаться и ждать смерти! Я ухожу! — Преско встал, его окровавленная правая рука зажимала рану на ключице. Лицо было бледным, но полным решимости. — Кто-нибудь пойдет со мной? Джонни, давай мы с тобой…

Пуля, прилетевшая с правой стороны поезда, из леса, оторвала кусок челюсти Преско. Не успел он повернуться в сторону стрелявшего с выражением удивления и непонимания, пока боль не настигла его, как еще одна пуля — на этот раз слева — врезалась ему в грудь, а затем третья прошила ему мозг насквозь.

Не произнеся ни слова, Кенни Преско рухнул на пол, успев издать лишь резкий выдох… возможно, это был самый мягкий и тихий звук, который этот человек производил за всю свою жизнь.

Преско завалился на сидения перед собой, дернулся несколько раз и замер.

Повисло долгое молчание.

— Кровососы с пушками… — нервно хохотнул Матиас. — Поцелуйте меня в задницу и зовите меня Фэнни!

— У них не только пушки, — Эрик осмелился поднять голову, чтобы исследовать пространство с левой стороны поезда, и то, что он там увидел, заставило его побледнеть и пригнуться снова. — Сюда едут всадники!

Тревор и Энн взволнованно переглянулись и не упустили шанса посмотреть. Двое всадников действительно приближались к поезду на лошадях. Лоусон вспомнил, что на сапоге убитого вампира он заметил шпору. Ему это не нравилось… не нравилось собственное предчувствие. Неизвестность пугала его — такое же чувство он испытал на крыше над Дюмейн-Стрит в Новом Орлеане, впервые встретив перевертыша…

Те вампиры, что сейчас приближались на лошадях, уже успели трансформироваться, но их черные крылья ныне были сложены, как накидки на плечах. На одном, похоже, была фуражка кавалерийского офицера. Лошади не выказывали никакого страха по поводу того, что везут на своих спинах монстров, и это заставило Лоусона невольно задаться вопросом: А можно ли обратить животное?

Вопрос повис в воздухе, потому что всадники вдруг расправили крылья и взмыли вверх со своих сёдел. Лошади продолжали протаптывать по снегу дорогу, приближаясь к пассажирскому вагону…

… и вдруг начали превращаться в настоящих чудищ из жутчайшего кошмара.

Их плоть постепенно покрывалась чешуей, головы удлинялись и деформировались, заставляя лошадей походить на существ, которых, по мнению Лоусона, древние сказочники Европы могли бы назвать драконами. Одно из созданий вдруг принялось отращивать две дополнительные ноги — отвратительные отростки начали вылезать из боков, делая это животное похожим скорее на паука, чем на лошадь.

Эти твари не замедлялись, а продолжали двигаться полным галопом, скользя по снегу.

— Берегитесь! — воскликнул Лоусон.

Первый перевертыш врезался в пассажирский вагон с левой стороны. Второй со следующим ударом сердца атаковал стену рядом. Весь вагон задрожал и чуть не сорвался с путей, утягивая за собой весь остальной состав, от оконных рам и стен полетели выбитые щепки и остатки стекла. В этом хаосе разрушения Эстерли накрыл собой раненую девушку, стараясь защитить ее от осколков, а Энн заслонилась рукой. Перевертыши продолжали ломиться внутрь, и их плоть уже куда больше ассоциировалась с плотью рептилии, нежели лошади. Под горящими красным огнем глазами разверзлись огромные челюсти, из которых выскользнули клыки длиной с нож мясника.

Рустера отбросило к противоположной стене вагона, винтовка вылетела у него из рук. Лоусон услышал, как Гантт невнятно выкрикнул что-то от испуга. Ребинокс рыдал, как ребенок, отчаянно пытаясь отползти от монстра, чья голова раскачивалась прямо над ним в окне, а раскрытый рот с острыми клыками, в которых отражался жалкий остаток света от уцелевших масляных ламп, норовил достать его.

Лоусон поднял свой кольт, собираясь выстрелить, по привычке схватившись за оружие правой рукой. Плечевая кость вспыхнула болью, Тревор сморщился, мгновенно перехватывая оружие в левую руку, однако промедление стоило ему дорого: монстр успел добраться до головы Ребинокса и буквально откусил ее…

В момент укуса нарастающий крик был словно придавлен, а затем взорвался, обезглавленное тело Джонни Ребинокса развернулось, а монстр ухватил дергающийся труп за остатки кровоточащей шеи и перевернул так, как пьяница может перевернуть бутылку, чтобы допить остатки виски.

Ошеломленный Лоусон лишь тогда сумел выстрелить прямо в голову монстра, и — ко всеобщему ужасу — адская тварь, даже выгорая изнутри, не отпускала тело и продолжала пить, решив не лишать себя последней трапезы. Вторая тварь, которая обратилась в кошмарную смесь лошади, паука и дракона, не прекращала попыток прорваться в вагон. Клыки угрожающе близко щелкали у ног Рустера. Энн выстрелила и попала чудовищу в основание шеи. Оно протяжно взвыло от боли, тут же забыв о своей обидчице, потому что в его тело последовательно влетели еще три пули. Голова монстра повернулась к Дьюсу Матиасу, стоящему посреди разбитых стекол с винтовкой Рустера, и сизый пороховой дымок клубился вокруг него.

Пистолеты Лоусона и Энн выстрелили почти одновременно. Две серебряных пули пронзили череп твари с разницей примерно в три дюйма, что лишь ускорило его разложение. Пока тело монстра шло трещинами, куски плоти сползали с его скелета, как куски прожаренного бекона, а сам монстр по-прежнему злобно смотрел на Матиаса единственным оставшимся глазом. Он попытался броситься на разбойника, и Матиасу пришлось использовать винтовку в качестве дубинки, потому что магазин был уже пуст. Глаз начал ссыхаться и западать, а голова осыпалась кусками плоти, развеваясь прахом по ветру.

Часть крыши вагона прогнулась. Два крылатых вампира — те, что играли роль всадников — упорно пробивались внутрь. Энн выстрелила в первого, угодив ему прямо под кавалерийскую фуражку, когда тот ворвался в вагон. Его предсмертные муки и завывания были подхвачены ветром, клыки неистово щелкали по воздуху, когтистые лапы сжимались в кулаки и беспорядочно размахивали из стороны в сторону. Прежде чем умереть и осыпаться горсткой пепла в оборванной солдатской форме, тварь успела оставить несколько рваных ран на груди Гантта и потянуться к Эрику.

Второй вампир не решился прорываться в вагон, увидев смерть своего соплеменника, и взмыл в воздух. На несколько секунд повисла тишина, которую нарушало завывание ветра и тихая ругань Гантта, лежавшего на спине и зажимавшего раны на груди.

Лоусон заметил, что они приближаются, чуть раньше, чем Энн.

— Заряжай! — воскликнул он, обращаясь ко всем, у кого было оружие. — Они идут! Перезаряжайтесь, быстро!

Вампирская армия Генри Стайлса Младшего перешла в наступление. Они еще не набрали полную скорость, но до этого оставались считанные секунды. Слева от вагона их было около тридцати: мужчины, женщины и — хотя трудно было сказать наверняка — даже дети. Некоторые носили старые лохмотья, другие были хорошо одеты, словно пришли из того же мира, который так не хотел покидать Лоусон. Какие-то солдаты Темного Общества больше напоминали голодных диких зверей, и они рвались вперед наиболее жадно и наиболее активно, пока другие оставались в арьергарде и находились здесь, скорее, для пущей острастки. Или, подумал Тревор, то были вампиры, которым обеспечивалось постоянное пропитание, и они свободно разгуливали среди людей. Именно эти вампиры держали в руках огнестрельное оружие. Несколько крылатых перевертышей сидело на скалах в качестве дозорных или зрителей, которые собрались на фееричный спектакль.

Справа приближалось еще около пятнадцати солдат армии Младшего — они выбирались из зарослей заснеженного леса. Разнообразие одежд — от лохмотьев до богатых нарядов — было и среди этого сборища, на многих проглядывались кровавые пятна. Кто-то из тварей даже носил вместо оборванного тряпья звериную кожу… но были здесь и аккуратно одетые банкиры, и фермеры, и деревенские дети…

Мысли врезались в сознание Тревора и не пожелали отпускать его, сжимаясь крепко, как вампирские когти.

Здесь собрались вампиры со всех концов Темного Общества. Ла-Руж направила их сюда специально, потому что хочет получить меня.

Меня.

Я мог бы научиться быть богом, подумал он, вспомнив слова Ла-Руж там, в Ноктюрне…

Для чего мне человеческий мир? Сколько еще я смогу за него держаться? Он отторгает меня, я уже не его часть. Я… силен и быстр, и какая-то часть меня рада, что может жить вечно. Моих жены и дочери… уже нет, они остались лишь болезненным воспоминанием. Человечество предало меня, когда бросило на то сражение под Шайло в качестве пушечного мяса. Что я им задолжал? Почему я так держусь за эту жизнь… и… в самом деле… я так устал… столько лет… я не могу…

Если я сдамся, возможно, они позволят Энн и остальным уйти. Если я перестану сопротивляться, остальные могут выжить.

Если… если…

Опасное слово.

— Мне занять эту сторону вагона или другую?

Голос Энн вырвал его из раздумий. Он посмотрел ей в глаза, и ему показалось, что она едва заметно вздрогнула. Скорее всего, она понимала, о чем он думает, и эти мысли пугали ее.

— Эту сторону вагона или другую? — требовательно повторила она, и волнение заставило ее голос дрогнуть. Девушка вскинула пистолет.

У них осталось не так много времени. Сердечные прощания, ненависть, сожаления, горечь, самобичевание… ни на что из этого не осталось и минуты. Сейчас можно было или сражаться, или погибать.

С усилием, которое, он надеялся, не было для Энн столь очевидным, Лоусон чуть улыбнулся и многозначительно кивнул.

— Давай останемся на одной стороне.

Девушка согласилась.

— Годится.

В молчании армия Младшего приближалась к разрушенному пассажирскому вагону.

Они приближались быстро. Некоторые — быстрее, чем другие. Наиболее проворные неслись к разбитым оконным рамам, развороченным монструозными лошадьми. У Лоусона и Энн было всего несколько мгновений, чтобы прицелиться. Некоторые чудовища попросту сливались с ветром, двигаясь так быстро, что их невозможно было увидеть, пока они не оказывались совсем рядом, опуская свою нижнюю челюсть и являя на свет страшные, длинные, острые клыки, готовые впиться в горло наглым выскочкам, вздумавшим бунтовать. В глазах монстров пылало алое пламя, способное прожечь дыру в своих жертвах.

Первой, кого Энн убила выстрелом в голову, была маленькая светловолосая девочка, которой на вид можно было дать не больше десяти лет. На ее лавандовом платье ужасающе темнели пятна засохшей крови, а глаза были двумя горящими адскими безднами. Получив пулю, девчонка заверещала, как стая диких ворон, и начала сгорать на месте. Лоусон убил мужчину-вампира с глубоким неровным шрамом на лбу, оставшимся для него негласным напоминанием о навсегда ушедшей человеческой жизни.

Клыки еще одной рыжеволосой вампирши в платье жены фермера настигли Тревора чуть раньше, чем он успел застрелить ее. Острые зубы яростно впились в держащую кольт руку, заставив Лоусона плотно сжать челюсти от боли, однако сил нажать на курок ему хватило, и женщина, шипя, упала на землю, начала извиваться, словно змея, пока тело ее деформировалось и по частям обращалось в прах, а кожа оползала, как старая штукатурка.

Энн промахнулась, целясь в следующего проворного вампира — мужчину в костюме цвета грязи. Лоусон попал ему в левый висок, когда тот уже помчался к Илаю Эстерли.

Женщина с длинными темными волосами и иссушенным почти до состояния ходячего скелета телом прорвалась в окно и приземлилась на Гантта. Тот принялся бороться, попытался скинуть ее, но тягаться с ее силой был не в состоянии. Лоусон заметил еще двоих — мужчину и женщину — вскочивших на Рустера и прижавших его к половицам.

Эрик стрелял из своего пистолета, попадать ему удавалось с весьма скудными успехами, однако он мог хотя бы удерживать часть этой адской армии на некотором расстоянии.

Матиас взял на себя двоих, отмахиваясь от них винтовкой, как дубинкой.

Лоусон вдруг заметил ухмыляющийся рот старого седовласого человека прямо перед своим лицом. Он застрелил чудище, попав ему чуть ниже левого глаза за миг до того, как тот вонзил бы свои клыки ему в горло. Энн застрелила еще одну вампиршу — златокудрую молодую женщину в желтом платье, которая на вид могла даже показаться красивой… возможно, в прошлой жизни она была актрисой или какой-то другой знаменитостью, но сейчас стала лишь очередной проклятой душой.

Патроны у Тревора и Энн закончились, а времени перезаряжать оружие не было. В минуту осознания собственной обреченности перед Лоусоном мелькнуло какое-то мутное пятно, и вот он уже смотрел в скалящееся своей щербатой улыбкой лицо Генри Стайлса Младшего… древнего мальчика-вампира. Беспощадный ребенок резко толкнул Энн, и она, не успев среагировать, сильно ударилась о половицы. Ее схватил и прижал к полу жилистый вампир, выглядевший, как молодой человек с копной черных волос, хотя на деле он мог быть даже старше Генри. Правая рука девушки была заведена за спину, но толку от нее сейчас было немного, ведь последняя серебряная пуля была уже выпущена.

Младший же с неимоверной силой прижал к полу Тревора, не преминув дернуть его за сломанную правую руку и выбив из него болезненный вздох.

— Что ззззза упрямый дурак? — прошипел Младший. В голосе его звучало предвкушение и наслаждение, словно он уже попробовал ихор Лоусона на вкус. Рот мальчика широко раскрылся, клыки показались наружу, рука сомкнулась на горле Лоусона, колено уперлось на прижатую к полу руку с кольтом. — Мы побеждаем, Тревор, — произнес он победным шепотом. — Ты же видишшшшшшь? Сссссначала мы победим в этой битве, а потом выиграем…

Он моргнул.

Что-то отвлекло его, что-то невидимое. Некое движение объекта, которого никак не должно было здесь быть. Лоусон почувствовал это, как и Младший.

Голова чудовищного мальчишки повернулась.

Сквозь развороченные стены вагона показалась чья-то фигура, возвысившаяся над Младшим и над прижатым к полу Лоусоном.

Это был индеец с одним орлиным пером, вплетенным в волосы. На широкой груди красовался один лишь жилет из коровьей кожи, украшенный узорами из красного, зеленого и синего бисера. В руках незнакомец держал обрез, двойной ствол которого прижимался прямо к голове Младшего.

Отчего-то Лоусон вдруг сказал своему врагу то, чего совершенно не ожидал произнести и позже, задаваясь вопросом, почему он это сказал, не находил ответа.

— С Рождеством.

Индеец выстрелил.

Оружие было заряжено не серебряными пулями, и у незнакомца не было ножа, чтобы отсечь голову вампира от тела, но была вторая порция дроби, и после второго выстрела в свежую рану Генри Стайлс Младший лишился головы — она брызгами черного, отвратительно пахнущего ихора разлетелась по полу вагона. Тело, содрогаясь в последних судорогах, рухнуло, как подкошенное.

Лоусон, все еще не отойдя от шока, начал осознавать, что он только что увидел: вампира-индейца — вероятнее всего, сиу — который, в свою очередь, смотрел на него.

Разбираться с тем, кто это, не было времени. Лоусон использовал свою последнюю серебряную пулю, чтобы уничтожить того вампира — застывшего в недоумении — что удерживал Энн. Издав страшный вопль, монстр задергался, сгорая заживо. Тем временем индеец уже перезарядил обрез и выстрелил в голову вампиру, напавшему на Рустера. Следующим движением незнакомец переключился на женщину, разинувшую пасть у самого горла Дьюса Матиаса — ее он перебросил через разверстую оконную раму, как если бы она была мешком с соломой. Пока индеец перезаряжал оружие для следующего выстрела, еще одна едва заметная фигура, двигающаяся со скоростью вампиров Темного Общества, показалась в поле зрения Лоусона: широкоплечий, седобородый человек-гора в одежде из оленьей кожи и шапке из енота. Он яростно работал топором, отсекая голову одному монстру за другим, и те, фонтанируя черным ихором, падали на землю, не успев сомкнуть челюстей.

Появление третьего незнакомца заставило остатки армии Младшего броситься прочь из развороченного вагона. Третьим спасителем оказался мужчина худощавого телосложения в поношенной, но относительно чистой одежде и темно-синей куртке. В руках он тоже держал топор и орудовал им не менее яростно, чем его соратники. Тела обезглавленных вампиров продолжали безвольно валиться в снег, молотя руками в предсмертных конвульсиях или в последней попытке найти утерянные головы, но такая рана была слишком тяжелой, чтобы ихор мог залечить ее.

Наступление заметно потеряло в напоре. Женщина-вампир с кровавой коркой на обносках одежды прыгнула на спину грузного охотника с топором, демонстрируя то ли сильный голод, то ли излишнюю смелость, то ли глупость. Ее клыки погрузились в его плечо, но голова тут же разлетелась на черные ошметки после выстрела из обреза первого индейца, и все, что осталось от ее головы — это изогнутые зубы, которые человек-гора небрежно вырвал из своей плоти и с презрением отбросил их прочь, после чего впился в дергающееся тело монстра, решив ухватить свою порцию.

Однако полностью наступление не прекратилось: еще пара осмелилась напасть на прибывшее трио незнакомцев, но тут же встретила свою смерть. После того, как вагон был освобожден от последнего налетчика, Лоусон заметил, что остатки армии Младшего, утратив своего командира и заметно потеряв в количестве, помчались прочь, уносясь в заснеженный подлесок. Крылатые перевертыши, взвыв, поднялись в воздух. Со скал было произведено еще несколько отрывистых выстрелов, но уже в следующую минуту обстрел прекратился. Руки обезглавленного тела Младшего все еще дергались, словно в попытке подняться, грязные ногти хватали воздух, а затем отсеченные кисти упали на пол и вылили из себя целую лужу черного ихора, источающего адское серное зловоние.

Лоусон встал.

Настороженно оглядев вновь прибывших, он зарядил кольт новыми серебряными патронами и все же сумел взять пистолет в правую руку. Сломанные кости отзывались жуткой болью, однако немного силы в пальцах уже появилось, а с правой руки целиться выходило много лучше. Энн с трудом встала, ее лицо и волосы были забрызганы вампирской кровью. Она была устрашающе спокойна с виду, но от взгляда Тревора не ускользнула дрожь, пробегающая по ее рукам, пока девушка заряжала пистолет.

Индеец протолкнул еще два патрона в обрез. Человек-гора взмахнул топором, водрузив его на плечо. Вампир в синей куртке оперся на свой топор и оглянулся на поле бойни, что развернулась в этом пустынном месте.

— И часто вы так путешествуете? — хмыкнул он. В голосе звучали утонченные интонации образованного, интеллигентного человека.

— И одного такого путешествия вполне достаточно, — ответил Тревор.

Глаза у незнакомца имели светло-карий оттенок, и в них сочеталась страшная, глубокая печаль и звериная свирепость. Страшная улыбка, окрашенная черным ихором поверженных врагов, показалась на губах в слабом свете немногочисленных уцелевших фонарей.

— Вы один из нас, — заявил он.

— Я один, тут вы правы, — качнул головой Тревор. — О каких “нас” идет речь?

Человек тихо хохотнул. Он был почти одного роста с Лоусоном, его густые черные волосы чуть тронула проседь на висках, еще одна седая прядь ниспадала на правый глаз. На левой стороне лица виднелся небольшой шрам от пули, проникшей в щеку и вылетевшей из другой щеки — на правой виднелась отметина выходного отверстия. Еще один старый порез возвестил о себе рубцом у уголка левого глаза и протянулся до левого угла рта, что сильно искажало верхнюю губу и создавало впечатление, что насмешливая ухмылка никогда не покидает лица этого мужчины.

Такие отметины… подумал Лоусон.

— Вы воевали за независимость Юга? — бесстрастно спросил он.

— То была повстанческая война, — был ответ.

— Меня забрали под Шайло.

— Имеете в виду Питсбургскую кампанию? Меня забрали под Энтитемом [14].

— Вы, разумеется, имеете в виду Шарпсберг, — скорее, утвердил, чем спросил Лоусон. — Я был капитаном.

— Я был майором… капитан.

— О… — только и сказал Лоусон, вернув своему новому знакомцу столь же насмешливую улыбку. — Что ж… мы премного благодарны за вашу помощь, майор. Все мы.

— Вы бы лучше сначала поинтересовались положением дел у своих людей, — прорычал человек-гора. — Чую их кровь.

Все, кроме Энн, замерли соляными столбами… а некоторые — в буквальном смысле, потому что снегопад усилился, температура упала, а сам вагон шел трещинами, словно на нем потоптались огромные ботинки гиганта, ненавидевшего поезда, и охотно впускал внутрь холод Пришло время подсчитать потери…

Раненая девушка сильнее не пострадала — похоже, она даже не пришла в себя и не познала того ужаса, что пришлось испытать остальным. У Эстерли было несколько порезов от осколков битого стекла, но он сохранял присутствие духа в бою, защищая себя и раненую с помощью нательного креста, который буквально выжигал тварей, что бросались на них. Эрик мучительно кривился от болезненного грубого следа вампирской жажды на левом плече ниже локтя и от нескольких укусов в горло, однако атака монстров была вовремя прекращена выстрелами дробовика. Матиас боролся ожесточенно и достойно и, несмотря на несколько несерьезных укусов и царапин, умудрился остаться в живых.

Остатки армии Младшего, похоже, решили, что сегодня достаточно подкрепились, поэтому покинули поле боя и оставили вагон в покое.

— Я в порядке, — пробормотал Рустер, сумев подняться на ноги. Его спас тот факт, что два вампира, которые на него бросились, принялись бороться друг с другом за право выпить его кровь. После небольшой перебранки женщина-вампир добралась до его шеи, а клыки мужчины впились в правую руку, но сразу после этого выстрел дробовика уничтожил голову женщины, а удар топора пришелся по шее ее товарища. — Я в порядке, — повторил Рустер, несмотря на то, что потерял много крови и с трудом держался на ногах. — Меня можно смело помещать в психушку, но я в порядке.

— Гантт? — позвал Лоусон. Ответа не последовало.

Человек-гора уже прошелся по вагону, ведомый сильнейшим ароматом человеческой крови.

— Этот мертв, — возвестил он. — Глотка разорвана… грудь тоже. Сердце вырвано, — он обратил к Лоусону свое грубое морщинистое лицо и посмотрел на одинокого убийцу вампиров своими прищуренными голубыми глазами. — Похоже, сердце забрали и скрылись. Кровавый след идет через окно…

Тревор и сам это видел. С почти ощутимой физической болью, не имеющей отношения к начавшей заживать ране на боку, он посмотрел в широко раскрытые, застывшие, мертвые глаза Гантта. Ненавистный, но столь желанный вид запекшейся крови в уголке рта проводника привлек его взгляд, и он с трудом заставил себя отвернуться. А ведь это могла сделать Ева, подумал Тревор. Если так… что ж, Ла-Руж хорошо ее обучила.

У него не было сомнений, что Ла-Руж находилась где-то неподалеку. Может, не в Монтане, но достаточно близко, чтобы принять непосредственное участие во всем этом, поэтому ей, должно быть, быстро донесут, что Лоусон и на этот раз сумел сбежать.

Впрочем, радоваться было рано: ни ему самому, ни другим выжившим еще не удалось выбраться из этой истории до конца. Хелена пока что казалась невообразимо далекой… а еще нужно было что-то решать с этой троицей.

— Йозефус Уайлдер, — представился человек-гора. — Тебя как звать?

— Тревор Лоусон. А ваше имя? — он обратил пронзительный взгляд к майору.

Субъект, стоявший рядом с преподобным Эстерли и раненой девушкой, следил взглядом за индейцем, расхаживающим из стороны в сторону и осматривающим тела убитых вампиров.

— Ахиллес Годфри, — ответил, наконец, мужчина.

Это имя. Это имя, подумал Лоусон. Где же я мог его…

Ах, да.

— Майор Годфри, — прищурился Тревор. — Также известный, как “Безбожник”.

— В некоторых кругах, — согласился майор. — В кругах тех, кто отказывался принять реальность.

— Я читал в газете… когда-то давно… о том, как вы и ваши люди проявили себя в битве при Бунсборо.

Годфри усмехнулся.

Усмешка вышла недоброй.

— Сражение у южной горы[15].

— Это название янки. Так они называют то, что произошло в Ущелье Фокса…. за три дня до Шарпсберга. Вы хорошо помните, что произошло?

— Смутно, — был ответ. — Я помню все, кроме той ночи во время битвы под Энтитемом… помню, как кричали раненые, когда они нашли меня едва живым, придавленным моей же павшей лошадью. Остальное… очень смутно.

— Я освежу вам память. Шестьдесят тел воинов Конфедерации было сброшено в Ущелье Фокса, как мусор! Выброшено и забыто! Интересно, вы мочились сверху на их трупы, когда…

— Тревор, — Энн оказалась рядом и взяла его за плечо. — Не надо.

Лоусон осознал, что вампир-индеец незаметно приблизился к нему с уже перезаряженным обрезом.

— Я зову его Дым, потому что он двигается тихо и быстро, — сказал Ахиллес Годфри нарочито мягким голосом. — Он не может говорить, я спас ему жизнь много лет назад, не дал ему стать частью их сборища. Он изменил своей природе, а также отплатил мне за услугу уже много раз. Мы здесь все братья, снаружи еще несколько наших соратников. Когда мы узнали, что сюда стягивается целая армия, то попытались стянуть ответные силы — столько, сколько могли. Здесь неподалеку, в горах, есть небольшое сообщество наших. Мы почувствовали, как они направляются сюда, и отправили разведчиков. Дым — не единственный сиу, кого нам посчастливилось перетянуть на свою сторону. И каково же было наше удивление… когда вместо того, чтобы увидеть полный поезд перепуганных людей, мы увидели здесь одного из нас. Мы слышали, как вы разговаривали с этим… мальчиком, и видели, что случилось потом. Для меня это был настоящий шок, но опять же… я думал, что такие же, как мы, могут быть еще где-то. Должны были находиться. Но вы были одиноким бойцом нашего фронта.

— Нашего фронта? Мы не можем быть на одной стороне!

Годфри помедлил с ответом. Он подошел к луже горящего топлива и уставился в него, и в свете пламени Лоусон поймал красные блики в глазах на изуродованном шрамами лице.

— Послушайте меня, экс-капитан Лоусон, — произнес он внушительным тоном. — Та война, о которой вы говорите с такой горечью, закончилась. Но другая война идет уже столетия… в этой войне мы оба участвуем и принимаем либо одну сторону, либо другую. Тьма или свет. Давайте отложим официоз, капитан. Могу я называть вас Тревор?

Лоусон кивнул. Он понимал — тем, что до сих пор стоит на ногах, а также жизнью остальных пассажиров он обязан Уайлдеру и Дыму, но… Ахиллесу Годфри? Одному из самых безжалостных и ненавистных офицеров, которым когда-либо доводилось надевать синюю униформу? История о шестидесяти телах — впрочем, точное число неизвестно до сих пор — была подтверждена, а ведь есть и другие “подвиги” Безбожника и его людей! Истории о том, как они казнили пленных — сначала расстреливали, а позже вешали бьющееся в агонии тело. Истории о том, как они сравнивали с землей и дотла сжигали южные деревни без какой-либо стратегической цели! О том, как они насаживали головы убитых южан на заборы, устраивая своеобразную аллею славы, через которую шествовал майор Безбожник собственной персоной. Небезызвестным фактом было и то, что тех, кого лишь начинали подозревать в шпионаже, этот человек мог освежевать заживо… мог и делал это…

Обо всем этом Лоусон читал в газетах. Разумеется, он верил не всему, что читал, но позже находились свидетели, которые лишь подтверждали эти факты. Однако никто не знал, куда именно майор Безбожник пропал. Оказывается, он был одним из множества сотен пропавших без вести солдат, похищенных с поля боя. Без вести пропавшим — быть может, но наследие он оставить успел. Его деяния по сей день упоминаются в заголовках газет, всплывают все новые и новые жуткие подробности.

Лоусон вспомнил, как около года назад, сидя в вестибюле отеля “Святилище”, читал о том, что была найдена новая братская могила солдат Конфедерации — на фермерской земле к западу от Ущелья Фокса. Там лежало более тридцати обезглавленных тел, причем некоторым милосердно оставили головы… чтобы похоронить заживо вместе со своими братьями по оружию. Это также приписывалось Ахиллесу Годфри и его последователям, историю рассказал мальчишка-барабанщик, который чудом избежал этой резни…

— Тревор, — вновь обратился майор. — Сейчас идет война, в которой мы не можем проиграть. Мы решили бороться с бесчеловечностью, которая намеревается поглотить нас. Мы пьем кровь животных, не человеческую… если только случайно не наткнемся на свежее мертвое тело, которое мы можем учуять на кладбище. И мы всегда выпиваем из этого тела порционно, делимся. Затем возвращаем тело обратно в гроб и придаем земле без свидетелей. Между такими кормлениями проходят месяцы. Как и я говорил, по большей части мы пьем кровь животных, — его взгляд стал резче, когда он столкнулся глазами с Лоусоном. — Я полагаю, что твоя так называемая жизнь протекает по той же схеме.

— Не по той же, — холодно ответствовал тот. — Я не оскверняю могилы.

— Ты имеешь в виду, что пока не оскверняешь могилы.

— Вы начали пить ихор? Это поддерживает вас? — Лоусон вспомнил свои собственные ощущения от горького вкуса ихора Ла-Руж там, в особняке, в Ноктюрне.

— Мы побеждали в некоторых незначительных стычках и научились пить из наших врагов, когда это возможно, — кивнул Годфри. — На вкус это мерзкая жидкость, но мы обнаружили, что она действительно дает силы. Хотя, разумеется, с человеческой кровью это не сравнится. Ты никогда не пробовал ихор на вкус?

— Лишь однажды…

— Послушайте… пожалуйста… может, мне не стоит слушать все это? — страдальчески спросил Рустер.

— Я бы тоже не хотел быть свидетелем этой беседы, — поддержал его Матиас. — Мне кажется, обычному человеку знать такие вещи вредно для здоровья…

— Мы должны доставить эту девушку в госпиталь в Хелене, — сообщил Лоусон майору. — Рустер, ты можешь управлять поездом?

— В принципе могу, но нужен кто-то, кто займется топливом.

— Я могу попробовать, — вызвался Эрик. Он оторвал кусок от своего пальто, чтобы перехватить рану на плече. Заметив сомнение в глазах товарищей, молодой человек решительно сказал. — Я ранен не настолько сильно, чтобы сказываться больным, садиться и ждать.

— Пути все еще заблокированы, — заметил Матиас. — С этим что делать будем?

— Среди этих валунов нет ничего, что мы не могли бы сдвинуть. Как я и сказал, мы привели остальных. Они уже стоят снаружи, охраняя поезд… ну… то, что от него осталось, — он огляделся по сторонам, исследуя развороченный вагон. — Я думаю, что следует убрать отсюда эти тела до того, как вы прибудете в Хелену. Вам и так придется объяснять шерифу и работникам железной дороги, что случилось с поездом.

— Святой Боже! — воскликнул Рустер, в голосе его вновь взметнулась тревога. — А я ведь единственный, кто остался из экипажа! Они меня на куски разорвут, а потом каждый из этих кусков повесят!

— Мы что-нибудь придумаем, — заверил Лоусон. — Энн и я останемся в Хелене и будем свидетельствовать о бандитском налете.

— Что же это за кусающиеся бандиты? Нет, меня прямо с платформы бросят в камеру и больше оттуда не выпустят!

— Я лично поговорю с шерифом. Я могу быть очень убедительным, когда это необходимо, — заверил Тревор. Сейчас он лишний раз порадовался, что его нынешнее состояние наградило его Взором, который может сломить волю жертвы и превратить ее разум в податливую глину, коей можно придать любую угодную форму. Так или иначе, он понимал, что им с Энн придется довольно активно поработать с глиной там, в Хелене.

— Я подтвержу все, что скажет Лоусон, — с уверенностью произнес Эстерли. — Мы не можем позволить кому-то еще пострадать в этой истории.

— Мы? — Лоусон недоуменно приподнял брови.

Эстерли подошел к нему и остановился в паре шагов. Его пронизывающий взгляд упал поочередно на Уайлдера, Дыма и Годфри перед тем, как обратился к Лоусону.

— Обо мне вы уже все знаете, — кивнул он. — Я жил в чернейшей из теней. Я делал ужасные вещи собственными руками во имя Бога. Я потерял… самый драгоценный дар, который был дан мне: мою семью, — он опустил голову, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с силами и заговорить снова. — Теперь у меня ничего нет, — продолжил Эстерли, и голос его зазвенел от плохо скрываемых эмоций. — Я был вором и шарлатаном, избивал жену, пил, насмехался над отцом, изображал фальшивого пророка… а позже подался в охотники за головами.

Тревор терпеливо вздохнул, выдерживая взгляд проповедника.

— Но, мистер Лоусон, — продолжил тот, находя взгляд Тревора. — Я никогда не был солдатом. Вы окажете мне такую честь?

— Сомнительная честь, — отозвался Лоусон. — Честь, ради которой вы можете умереть… или получить нечто похуже, чем смерть.

— Я уже перешел эту черту, — покачал головой преподобный. — Я уже мертв сейчас… и вряд ли моя душа когда-нибудь сумеет вернуться к тому, что называется жизнью.

Эстерли знал, что говорит. Лоусону даже не потребовалось использовать Взор, чтобы убедиться в этом.

— Поговорим, когда доберемся до Хелены, — неопределенно покачал головой он.

— Ну, что, стоит начать убирать этот мусор? — спросил Годфри. — А потом приступим к работе с завалом.

Лоусон все еще был не в том состоянии, чтобы передвигать тела. Рана на боку, пусть она и заживала, все еще была тяжелой и болезненной, а кости правой руки не успели срастись в достаточной мере. Он неуверенно окинул взглядом вагон, однако преподобный будто уловил его мысль и пресек ее на корню.

— Вам лучше отдохнуть, мистер Лоусон. Присядьте.

— Он прав, Тревор, — сумрачным голосом поддержала его Энн.

Спорить не было ни сил, ни желания, поэтому Лоусон сел, пока Годфри, Дым, Уайлдер и Эстерли начали перетаскивать тела убитых вампиров на улицу и сталкивать их в подлесок, что стелился ниже.

Энн присела напротив, по щекам ее струились слезы, но выражение ее лица было пугающе спокойным. Однако чувства прорвутся в какой-то момент, в этом Лоусон не сомневался. Сегодня или завтра — обязательно прорвутся…

С этой мыслью он, казалось, начал проваливаться в забытье…

— Тревор? — окликнула девушка. Ее голос казался таким далеким. Однако поняв, что он может ее не слышать, она повторила с чуть большим нажимом. — Тревор?

— Да? Прости я…

— Я действительно убила своего отца?

Он посмотрел ей прямо в глаза, стараясь дать ей столько поддержки и силы, сколько только мог.

— Мне очень жаль, — искренне произнес он. — Но ты знаешь ответ.

Энн кивнула, и две свежих слезинки сбежали по ее щекам.

— Мне жаль… — повторил Тревор.

— Я знаю, — отозвалась она.

Он потянулся своей здоровой рукой и накрыл ее ладонь своей. Он больше ничего не мог сказать и ни о чем не мог спросить. Энн вздрогнула от холода, в тот же момент снег агрессивно бросился ей в лицо из разбитого окна, и пламя уцелевшего фонаря дрогнуло. Девушка заметила через окно, как их спасители выбрасывают тела убитых вампиров в подлесок. Что-то заставило ее извлечь свой пистолет из кобуры и положить на сидение рядом с собой. Она уставилась на оружие так, словно это был ее самый ненавистный враг из всех, с кем она когда-либо сталкивалась. Затем, выждав несколько мгновений, Энн убрала пистолет обратно в кобуру, где ему и было самое место.

Когда вагон был очищен от тел, пришедшие вампиры сопротивления вместе с Илаем Эстерли приступили к расчистке путей. Эрик и Рустер отправились понаблюдать за прогрессом, а заодно проверить состояние локомотива и двигателя.

— Тревор, — обратилась Энн, кивнув в сторону раненой девушки. — Она снова приходит в себя.

Лоусон молча поднялся и, подойдя к ней, опустился на колени.

Она все еще была очень бледна и явно нуждалась в срочной операции, но голос ее показался удивительно сильным, когда она заговорила. Ее взгляд, казавшийся поначалу рассеянным, нашел Лоусона.

— Я з…з. здесь умру?

— Нет. Мы отвезем тебя в больницу в Хелене. Очень скоро. Ты только держись, хорошо? Осталось немного.

Она издала слабый смешок, который, очевидно, причинил боль, потому что лицо ее тут же исказилось страдальческой гримасой. Затем девушка набралась сил и сказала:

— Если ч…ч…что… Ке… Ке… Кейси Фредрикс…. И я с. сделаю все, чтобы… де…держаться…

— Кейси, — тихо произнес Лоусон, приложив руку ко лбу раненой девушки. — Так звали мою дочь.

С усилием она постаралась уйти от этого прикосновения.

— Ох…. — прошептала она. — Твоя рука такая х…холодная.

— Прости, — печально улыбнулся он. На какой-то миг Тревор, казалось, забыл, кто он. Он дождался, пока Кейси Фредрикс снова уснет, затем поднялся на ноги. В поле зрения попал Дьюс Матиас, сидящий на остатке сидения, склонив лицо к сложенным на коленях рукам. Он не сразу понял, кто к нему движется. Лишь когда хруст половиц и разбитых стекол стал слишком громким, бандит поднял взгляд и тут же оторопел. Лоусон чуть склонился, и страх в глазах Матиаса заблестел еще ярче.

— Когда доберемся до Хелены, — строго сказал он. — Ты уйдешь. Пойдешь в любом направлении, которое выберешь, но оглядываться не смей.

— Что?.. Но…

Тревор поднял указательный палец здоровой руки и настоятельно заговорил, перебив опешившего бандита.

— Не задавай лишних вопросов. Считай, что с этого самого момента жизнь дает тебе второй шанс. Я полагаю, ты его заслужил. Молчи, — последнее слово он добавил с нажимом, поняв, что Матиас вновь собирается заговорить. А затем отвернулся, прежде чем здравый смысл и сумма, которую обещали за голову этого убийцы, заставили его изменить свое мнение.

Еще через некоторое время Ахиллес Годфри и преподобный Эстерли вернулись в вагон. Пар из трубы локомотива уже расстилался в воздухе. Часть его будет со снегом и ветром проникать в вагон, но Лоусон сомневался, что кто-либо из его спутников сегодня будет жаловаться на дискомфорт. Главное, чтобы поезд дотянул до пункта назначения.

Эстерли снова вернулся к Кейси Фредрикс. Энн сидела молча, углубившись в свои мысли. Дьюс Матиас также пребывал в раздумьях о прошлом, будущем и о том, что произошло так недавно… во что он никогда бы в жизни не поверил еще сегодня утром. Тела Кенни Преско, Джонни Ребинокса, Славного Джорджа Гантта и Джека Тэбберсона сбросили в подлесок вместе с телами убитых вампиров… в той зоне всегда хватало голодных хищников…

— У меня есть вопросы, — обратился Годфри к Лоусону. — У тебя есть хоть малейшее представление, где все эти твари могли укрыться в таком количестве? И почему они бросили столько сил на этот вагон? Сомневаюсь, что их интересовали только люди…

— Они преследуют меня и мою подругу Энн.

— Это очевидно. Но с чего бы им это делать? Вы двое представляете для них какую-то особенную угрозу?

— Угрозу сопротивления, — отозвался Лоусон.

— Это понятно, но… есть что-то еще, о чем мне следовало бы знать? Они явно опасаются вас. И те пули, что вы использовали… из чего они?

— Это серебряные пули, политые святой водой и освященные священником.

— Ах! То есть, ты нашел более действенный способ убивать их, чем дробовик и топор?

Лоусон чуть помедлил с ответом, и Годфри продолжил:

— Без сомнения, нам стоит снова встретиться. На самом деле, я настаиваю на этом. Я хочу услышать твою историю. Где мне тебя найти?

Лоусон извлек бумажник и протянул майору одну из своих визитных карточек. На ней под именем и адресом отеля “Святилище” значилась строка: Все вопросы урегулированы, а чуть ниже…

— Я путешествую по ночам, — прочитал Годфри вслух, тут же усмехнувшись. — Ты пытался так пошутить?

— Нет. Пытался быть реалистом.

— Что ж… Новый Орлеан отсюда далеко, и мне тоже придется путешествовать по ночам. Но я думаю, это путешествие будет не напрасным. Нас мало, Тревор. Тех, кто предпочел бороться против этого. Нам нужно формировать нашу армию и планировать битву.

— Согласен.

— Я приеду к тебе туда. Когда — не могу сказать точно. Но скоро, — Годфри убрал визитку в карман своей куртки. Он и в самом деле насмешливо улыбался, или это раненое лицо искажалось в свете уцелевших фонарей? — Я помню Энтитем, — сказал он. — Ту ночь, когда меня забрали. И помню ту, что обратила меня. О, да, я хорошо ее помню.

— Ее?

— Женщину, называющую себя Ла-Руж. Это очень красивый монстр, Тревор. Именно ее я ищу и, поверь, я никогда не сдамся. Ты знаешь один миф?

Лоусон был не в состоянии говорить.

— Миф состоит в том, что… если поглотить ихор того, кто обратил тебя, это сделает тебя снова человеком! Миф это, или правда? Понятия не имею, но я знаю, что умереть я хочу человеком, и ничто под Божьими Небесами или над Адом Сатаны не остановит меня. Я найду это чудовище и выпью весь ихор из ее тела. Именно я должен убить ее, — Годфри положил руку на плечо Лоусона. — Это то, что дает мне силы жить дальше, Тревор. Только из-за этого я еще хочу жить. Но ты должен знать, что еще меня питает идея мести.

— Да, — только и отозвался Лоусон, и это было единственное слово, которое он мог сейчас произнести.

— Я навещу тебя в Новом Орлеане. Можешь на это рассчитывать. И когда я буду готов повести нашу армию в бой, мы должны будем победить!

Его глаза действительно вспыхнули безумием, или это вновь была лишь игра света?

— А пока что прощай, капитан, — сказал Майор Безбожник, быстро отсалютовав старому солдату из Алабамы, после чего он, Дым и Уайлдер скрылись из виду, слившись с вихрями снега.

Поезд качнулся. Железные колеса закрутились. Поврежденный, но выдержавший осаду вагон с тихим стоном двинулся вперед, с удивительным упорством сохраняя целостность, пока локомотив тянул его по путям мимо двух сваленных по бокам частей завала, на самом большом валуне которого несколько часов назад сидел маленький мальчик…

Лоусон почувствовал, что ноги его подкашиваются. Он был слишком слаб, истощен и ошеломлен. Пришлось сесть, чтобы окончательно не потерять равновесие.

Итак… битва не проиграна, но война была еще впереди.

А пока… последний поезд с платформы “Погибель” направлялся домой.

Как уже было замечено читателями, в книгах МакКаммона, которые я перевожу, послесловие переводчика уже стало некоторой традицией, и, как оказалось, многим читателям действительно интересны эти заметки, поэтому я решила оставить послесловие и здесь, дабы поделиться очередной порцией откровений, касающихся работы над серией “Тревор Лоусон”.

Перво-наперво хочу сказать огромное спасибо Кайрату Садыкову за бета-вычитку этой книги и за помощь в корректировке! От замыленного глаза переводчика он эту книгу, считайте, спас.

А теперь…