Сильно натянув поводья, всадник остановил коня почти возле самого обрыва.

С высокой кромки берега перед ним открывался узкий, точно палец, небольшой залив и в конце его пристань, возле которой стояло несколько кораблей. Два из них выделялись более высокими бортами, нарядной белизной новеньких весел, не снятых на время стоянки, а поднятых стоймя, да еще тем, что паруса с их мачт тоже не убрали, а лишь свернули и подвязали к реям. Корабли были готовы вновь выйти в море.

Всадник смотрел на них, хмурясь и нервно перебирая свободной рукой темную гриву коня. Его лицо, безбородое, еще не знавшее бритвы, выражало одновременно злость и сомнение.

Царю Эпира Неоптолему этой весной исполнилось семнадцать лет. Он давно уже вырос и был сложен, как взрослый мужчина, а громадный рост (все, кто помнил Ахилла, считали, что сын вот-вот его догонит), ширина плеч и груди, мощь литых мускулов, — все это делало его внешне еще взрослее, и он, ставший царем без малого в тринадцать лет, давно уже не казался мальчиком. Но лицо его выдавало — тонкое, беспокойное, почти нежное, оно было еще совсем юным. Покрывавший его золотистый загар лишь еще больше подчеркивал свежесть и упругость кожи, мягкие линии щек, полудетскую пухлость губ. Только глаза были уже совсем взрослыми: карие, глубокие, укрытые тенью густых, как у Ахилла, ресниц, они прятали какую-то боль, постоянную и сильную.

Еще некоторое время Неоптолем смотрел на три чужих корабля в своей гавани. Он знал, кто приплыл на них, только что он виделся с этими гостями и ждал их к вечеру в своем дворце.

Юноша развернул коня. Он поскакал сперва вдоль берега, затем свернул и выехал на дорогу, проложенную между пологим скатом холма, засаженного виноградом, и долиной, с растущей на ней масличной рощей. За рощей начинались сады и светлели хижины селян. Затем дорога пошла вверх, взбираясь на склон другого холма. Там, карабкаясь по уступам, лепились домишки рыбаков и торговцев, жителей нижнего города, а на вершине темнела невысокая городская стена, которую сейчас по приказу царя надстраивали и укрепляли.

Проехав ворота и ответив взмахом руки на приветственные крики стражи, базилевс миновал неширокую улицу, вытянувшуюся меж одноэтажных домиков, и оказался перед своим дворцом. Построенный более двухсот лет назад, он сильно отличался от дворцов микенских, спартанских и афинских царей, не походил он и на скромный дом Пелея, фтийского царя, в котором Неоптолем жил до тринадцати лет, до того, как его увезли к берегам Трои. Дворец царя Эпира был двухэтажный, достаточно простой по расположению коридоров и комнат, у него не было крыльев и пристроек — он был просто прямоугольным. Зато в центре высилась квадратная башня, поднимавшаяся над землею на восемьдесят локтей, построенная, как говорили, еще до самого дворца и служившая для обзора окрестностей. В ней можно было, в случае надобности, и выдержать долгую осаду, она была прочна и неприступна снаружи, а проложенные в стенах лестницы вели в глубокие подвалы, где в прежние времена хранились запасы воды и пищи, там, как говорили Неоптолему здешние старики, имелись и тайные подземные ходы, но теперь они, верно, уже обвалились и никуда не вели…

Юноша бросил поводья подскочившему рабу и взбежал по широкой лестнице на большую террасу. Там, среди проросших между плитами известняка кустов жасмина, другой раб, плотный мужчина лет сорока, играл в догонялки с мальчиком. Мальчик, красивый семилетний крепыш, рослый и крупный для своих лет, был абрикосово-смуглым, черноволосым и кудрявым. Он был одет в короткую белую тунику с золотистым орнаментом по подолу и в простые кожаные сандалии, густую массу волос подхватывал ремешок. Мальчик, весело визжа, носился по террасе, ловко увертываясь от догонявшего его слуги, вдруг останавливался; подпуская того почти вплотную, и вновь срывался с места, забавляясь досадой своего преследователя и его громким пыхтением.

Увидав поднявшегося на террасу царя, оба остановились. Раб согнулся в низком поклоне, а что до мальчика, то он просто замер на том месте, где встал, напряженно и настороженно глядя на Неоптолема.

— Здравствуй, Астианакс, — сказал юный базилевс, подходя к ребенку.

— Здравствуй, царь, — ответил мальчик.

— Мама во дворце? — спросил Неоптолем.

Губы ребенка чуть дрогнули, в темных глазах вспыхнул и погас огонь.

— Ее нет. Они с Эфрой пошли на озеро — купаться.

— Одни пошли? — Неоптолем нахмурился. — Я же запретил. Это небезопасно.

— Они пошли не одни, — голос Астианакса звучал спокойно, почти лениво. — С ними Тарк.

— Это уже лучше. А Феникса ты не видел?

— Нет.

— Он во дворце, мой господин, — проговорил раб, подходя ближе и снова кланяясь. — И он искал тебя.

— Ступай, Гилл, и скажи ему, что я скоро буду.

— Ты пойдешь туда, где мама купается? — проговорил, чуть возвысив голос, Астианакс. — Она не любит этого.

Последние слова прозвучали почти надменно, и Неоптолем вспыхнул. Краска выступила на его лице, глаза яростно блеснули. Но он сделал над собою усилие и сдержался.

— Что поделаешь… Я тоже не люблю, когда она уходит, не спросив у меня разрешения!

И, сбежав с террасы, юноша вновь вскочил в седло.

Но едва он доехал до угла дворцовой стены, как дорогу ему заступила высокая фигура, и жилистая рука бесстрашно перехватила повод коня, уже перешедшего на резвый галоп.

— Постой, Неоптолем!

Юноша резко натянул поводья.

— Ты с ума сошел, Феникс! Я мог тебя затоптать!

— И быть может, хорошо бы сделал, царь! Это лучше, чем мне увидеть на старости лет, как ты себя погубишь… Это не я, это ты сходишь с ума!

Старому другу царя Пелея и былому воспитателю Ахилла Фениксу было уже под восемьдесят. Но для своих лет он был удивительно крепок и еще тверд в ногах, настолько тверд, что брал свой посох только для дальних прогулок, а по дворцу ходил без него, все так же прямо держась и так же высоко поднимая голову. Он воспитывал и учил Неоптолема при жизни Пелея и после его смерти, и ему юный царь был обязан тем, что рано научился читать и писать, узнал кое-что из истории, легко и красиво говорил, отлично знал счет и разбирался в законах. Правда, Феникс был уже слишком стар, чтобы обучать его воинскому искусству. С семи лет военным наставником Неоптолема был могучий Пандион, воин, лишь чудом избежавший участия в первом Троянском походе: когда отплывали корабли Ахилла, он лежал со сломанной ногой, а после Пелей уже не отпустил его, желая оставить при себе и при внуке. Лишь спустя двенадцать лет Пандион отправился к троянским берегам с Неоптолемом и, вместе с ним, вскоре вернулся.

— Мне нужно, чтобы ты сошел с седла и поговорил со мной — совсем немного, царь! — сказал Феникс. — Я не ездил с тобой в гавань встречать Менелая, но я отлично знаю, для чего он приехал. Некоторые из его воинов уже прибыли во дворец.

— Без моего ведома?! — лицо Неоптолема залилось краской, он соскочил с седла и в ярости сжал кулаки. — Как он посмел…

Старик поднял руку.

— Успокойся. Они только привезли некоторые вещи, которые могут понадобиться твоим гостям, и уехали обратно. Их здесь нет. Все прибудут завтра, как и было условлено, а переночуют на кораблях, поджидая два других корабля, с которыми должна прибыть царевна.

— Чтоб ее вороны заклевали! — в гневе Неоптолем уже не желал сдерживаться. — Чего они хотят от меня, а?! Я год назад все сказал им: и ей, и царю Менелаю! И чего от меня хочешь ты, Феникс? Неужели ты тоже будешь убеждать меня жениться на этой… этой…

В ярости Неоптолем, как никогда, походил на Ахилла, и тогда его все боялись. Он вырос в отца, исполином и богатырем, хотя (и это все видели) так и не достиг той чудовищной силы, которая столь резко отличала Ахилла от всех остальных людей. Неоптолем был в несколько раз сильнее самого могучего из своих воинов, но эта сила все же поддавалась измерению и не вызывала того потрясения и ужаса, как непомерная, не соизмеримая ни с чем мощь его отца. У юноши бывали те же приступы дикого гнева, и так же, как у Ахилла, они обычно быстро гасли, однако он не так их пугался и редко мог до конца разобраться в их причинах. При этом (что замечали лишь самые близкие к нему люди) он был мягче и застенчивее отца и старался скрыть эту природную застенчивость нарочитой грубостью и резкостью, каких в Ахилле никогда не было.

Феникс хорошо знал юношу и понимал, что если не унять сразу вспышку его гнева, он уже ничего слушать не станет. Поэтому он ласково, но твердо взял базилевса за локоть и настойчиво заглянул ему в лицо.

— Что с тобой? — воскликнул он с упреком. — На кого ты сердишься? На Гермиону? И за что? Ты говоришь о ней с таким презрением, будто она совершила что-то дурное! Она всего-то посмела тебя полюбить… И она не виновата в том, что твой разум помрачен дикой, ничем не оправданной страстью к полупомешанной рабыне!

Старик тут же понял, что в волнении заговорил слишком резко, что последних слов не следовало произносить. Но было поздно. Юноша вновь залился краской, и на этот раз в его глазах появилось уже настоящее бешенство.

— Не смей ее так называть! — не сказал, а выдохнул он, вырывая свою руку из руки учителя и делая движение, чтобы вновь вскочить на коня.

— Но разве я сказал о ней что-то обидное? — взмахнул руками Феникс. — Разве она не рабыня в твоем доме? Разве она не твоя боевая добыча? Разве ее разум не померк от перенесенных бед и несчастий, коль скоро она, видя свое положение и положение своего сына, не желает быть для тебя тем, чем любая из рабынь почтет за великую честь стать для самого царя?! И разве не помрачение владеет тобою, если ты готов затеять раздор и войну с другими базилевсами из-за этой безумной троянки?

Пунцовый румянец внезапно сошел со щек Неоптолема. Он сверху вниз пристально посмотрел в глаза старику и негромко раздельно проговорил:

— Мною владеет не помрачение и не страсть. Страсть слепа и безрассудна, и я уже давно получил бы то, чего хочу, если бы находился в ее власти. Войну я затевать не собираюсь, я надеюсь решить это по-другому. Для того, чтобы принять решение, я должен поговорить с Андромахой. Поэтому не мешай мне и уйди с дороги!

Вскочив в седло, юноша с места пустил коня вскачь и вскоре был уже далеко от дворца. Он миновал южные ворота городской стены, на этот раз не ответив на приветствие стражи и даже не заметив его. Его путь лежал по каменистой тропе, вверх по склону, через виноградник и рощу, к небольшому озеру, на котором он мальчишкой любил стрелять диких гусей.

Покуда он ехал, его лицо несколько раз менялось — то вновь заливаясь краской гнева и ожесточения, то бледнея от мрачных мыслей, которые, как острые жала, проникали в его сознание. Но все затмевая отгоняя все прочие чувства, его душу поглощал волшебный внутренний трепет, пронзительный огонь, который вот уже несколько лет причинял ему невыносимую боль и великое наслаждение, смертельно унижал и возвышал его до высот Олимпа, отравлял и исцелял одновременно.

У этого волшебного огня, который Неоптолем иногда безумно желал погасить в себе и не мог, которым он так дорожил и которого так боялся, было имя.

Это имя было: Андромаха.

Возможно, Феникс был груб, но, по сути, сказал правду. Она была и вправду боевой добычей.

Они оба одинаково боялись воспоминания об этом дне — вернее, ночи, когда пала Троя.

Для Неоптолема то была первая в его жизни большая битва. И последняя: схватки с бандами разбойников, несколько раз нападавших на его владения, были для него не труднее и не опаснее ежедневных боевых тренировок. Он легко дрался и легко побеждал. И схватки эти были действительно схватками, боями — они не были и отдаленно похожи на то чудовищное действо, которое произошло четыре года назад и называлось почему-то «великой Троянской битвой», хотя, по-настоящему, это было просто истребление нескольких тысяч людей, разбуженных внезапным нападением, не сумевших оказать сильного сопротивления, погибавших в неведении и недоумении…

Все это юный базилевс начал осознавать потом — тогда же он был воодушевлен общим яростным напором, полон дикого кровавого упоения. Мысль о смерти отца, причинившая страшную боль (он безумно любил Ахилла, которого никогда не видел, о встрече с которым мечтал, как о самом прекрасном чуде), мысль о том, что отца убили троянцы (ему так сказали, а все подробности он узнал уже много позже), гнев и ненависть, жажда драки, веселое наслаждение смятением и ужасом, переполнившим огромный город, — все это вместе совершенно затмило сознание мальчика. Он убивал полуосознанно, почти не замечая, как редко его напор встречает настоящее сопротивление. Правда, что-то, впитанное с воспитанием Феникса и с доходившими до родного дома легендами об отце, удержало его от убийства женщин или подростков, хотя он видел, что многие ахейцы их убивают… Возникший и с невероятной скоростью охвативший город пожар, буйное безумие разрушения, крики отчаяния, мольбы, проклятия, — все вместе составляло ни с чем не сравнимое исступление, которое обрушилось на его душу, как лавина камней на тонкий неокрепший ствол молодого дерева.

Многие сцены той ночи смешались, спутались и стерлись в его сознании. Память стирала их, оберегая рассудок. Но один миг этого боя-убийства стоял перед ним постоянно… Зал во дворце, полуосвещенный заревом пожара, группа людей, сбившихся в кучку — женщины, полуголые рабы, и еще двое, молодой человек с мечом и второй, в богатых доспехах. В руке у второго было копье. Молодой был ранен, но бросился навстречу базилевсу и занес меч. Неоптолем легко отбил удар и ударил сам. Меч вошел в тело, будто в песок. И тотчас копье чиркнуло по его щиту и отлетело, не сумев пробить кованого железа. И снова, уже будто сам собою вскинулся меч Неоптолема… В последнее мгновение он все же увидел, разглядел лицо под выступом шлема, заметил пряди седых волос — но не успел понять. И только когда залитое кровью тело, содрогаясь, рухнуло ему под ноги, вспыхнула мысль: «Старик! Я убил старика!»

Но самое страшное произошло в следующее мгновение — когда умирающий уже мутными глазами посмотрел в лицо убийце, вгляделся и вдруг проговорил едва слышно, но ясно, с каким-то особым выражением, точно ему открылось что-то сокровенное, неведомое живым:

— Бедный мальчик! Ты не доживешь до старости!..

Неоптолем не мог забыть ни этих слов, ни отчаянного холода, который он почувствовал, услыхав их.

И потом какое-то время все было как во мгле — зал, уже полный дыма, тело старика, женщина, которая с потрясающим спокойствием опустилась возле него на колени и, распустив по плечам густые, отливающие золотом волосы, начала его оплакивать.

Уже потом, на другой день, Неоптолем узнал, что это были царь и царица Трои…

Для Андромахи воспоминания о той ночи были еще кошмарнее.

С того момента, как она увидела Гектора, пропавшего под обвалом каменных глыб, которые он сам на себя обрушил, ее разум словно заволокло пеленой. Она потеряла сознание и не почувствовала, как Троил, помешавший ей кинуться из прохода назад, в зал титанов, чтобы умереть рядом с мужем, подхватил ее на руки и понес вместе с плачущим Астианаксом прочь из дворца. Она ничего не чувствовала и тогда, когда юноша упал под чьим-то ударом, и ее схватили другие руки. Но когда стали вырывать ребенка, она очнулась. Закричала, с силой ударила стоявшего над нею воина-ахейца и, вскочив на ноги, побежала. Куда и зачем? Она сама не могла понять… Опомнилась на самом верху Троянской стены, куда взбежала, спасаясь от двоих гнавшихся за нею воинов. Но на стене тоже были ахейцы. Ей преградили дорогу, кто-то рванул из рук кричащего мальчика. В лицо хлестнуло бранью и запахом вина. И ахейский воин, ударив ее ногой в грудь, выхватил Астианакса и поднял над краем стены… Она успела схватить обеими руками волосатую, обвитую ремешками боевой сандалии ногу, выкрикнуть какие-то слова, мольбы… Бесполезно — он не слышал и не понимал, вдребезги пьяный и очумевший от крови. Он разжал руки. Своего крика она уже не слышала — с невероятной силой отчаяния вырвалась из жадных рук двоих воинов, грубо рвавших на ней платье, ударила по лицу третьего и тоже кинулась вниз. Она не думала, что поможет Астианаксу — он должен был разбиться насмерть. Просто в это мгновение, когда она потеряла последнее, чем оставалось жить, этот прыжок был единственным выходом. Падая, она успела позвать, крикнуть: «Гектор! Гектор!»

Ее подхватили необычайно сильные руки — подхватили и опустили на землю. И, глядя вверх, она увидала полумальчишеское лицо над могучими плечами и торсом почти взрослого мужчины и на согнутой левой руке — живого и невредимого Астианакса, которого юный воин подхватил несколькими мгновениями раньше, не дав ему удариться о землю, как не дал и ей.

— Вы что там, рехнулись?! — закричал он, задрав голову кверху. — Вино вам в башку ударило, или что? Женщин и детей швыряете со стены! Мерзавцы!

— Женщина бросилась сама, Неоптолем! — отозвался сверху пьяный голос воина. — Дура, видно… Если можно, кинь нам ее обратно — мы только было хотели с ней повеселиться… Это наша добыча!

Юный воин глянул на лежащую у его ног женщину, растерзанную, в изодранном в клочья платье, с растрепанными волосами и грязным лицом.

— Нет! — ответил он загоготавшим наверху ахейцам. — Это не ваша добыча. Она моя.

И сказал подошедшему к нему огромному воину:

— Пандион, возьми эту женщину и ребенка и доставь на корабль. Я хочу, чтобы они были целы и невредимы.

Корабль Неоптолема, охраняемый лишь несколькими воинами, стоял на берегу возле самой воды — прибой омывал его киль. Этот корабль, восемь других, приплывших к берегам Троады с мирмидонскими воинами и четыре корабля, принадлежавших Ахиллу, а теперь оставшихся Неоптолему, уже нагружали тюками боевой добычи, которую сваливали в беспорядке среди аккуратно составленных и прикрытых парусиной бочек троянской дани, незадолго о того полученной от Приама. Ахилл не успел выговорить себе определенной доли, но часть привезенных богатств ему выделили по приказу Агамемнона, даже не обсуждая этого с ним самим, и с приездом его сына, разумеется, никто не заикнулся о переразделе.

Андромаха ничего этого не знала, и когда Пандион, вскинув ее на плечо, поднялся с нею и с Астианаксом по шатким, вибрирующим доскам и посадил ее среди этих тюков и бочек на какой-то мешок, она только заметила, что мешок этот в одном углу порван, и из него торчит лоскуток дорогой блестящей ткани.

— Ого, Пандион, ты и разжился! — закричал, заглядывая через борт, с другой приставной лестницы, один из воинов охраны. — Вот так птичка! Поделишься? Хотя бы на время плавания?

— Забудь и думать об этом, Лукиан! — резко и строго ответил богатырь. — Эту женщину взял себе Неоптолем и приказал, чтобы никто и пальцем к ней не прикасался. Запомни это и сейчас же скажи остальным. Или мне сказать самому?

Охранник пожал плечами.

— На что ему это? Правда, она с ребенком — будет и забава, и хороший раб…

«Раб? Мой сын?! Сын моего Гектора?!»

Эта мысль будто ожог, резкой болью пронзила сознание и вывела Андромаху из оцепенения. Она прижала к себе дрожащего Астианакса и дико, недоуменно огляделась. Нет, это был не бредовый сон — она с сыном на ахейском корабле, и этот корабль должен увезти их в рабство!

Тут вдруг у нее шевельнулась другая мысль. Она вспомнила, каким именем называли воины ее спасителя — Неоптолем. Так же назвал его сейчас и Пандион. Но ведь это имя сына Ахилла! И юный могучий базилевс был, действительно, похож на него… Неужели он сделает рабом Астианакса, сына ближайшего друга его покойного отца?!

Но память вернула горящую Трою, трупы, трупы, трупы… Доспехи Неоптолема тоже были в крови. Он тоже убивал троянцев. И ведь Ахилл говорил, что вдали от него сын может вырасти ему чужим… Значит, так и случилось! Или нет… Нет! Он же подхватил падающего со стены мальчика и ее, он спас их, даже не зная, что они близки Гектору. Значит, в нем, во всяком случае, есть то, что было в Ахилле: способность к милосердию. Говорить ему или не говорить, кто они такие? Он — это он, но если другие ахейцы узнают, что у них в руках сын Гектора, то…

Она вся задрожала, будто ей передалась дрожь мальчика, и еще теснее прижала его к груди. Пандион, все еще стоявший возле них и пристально их разглядывавший, счел, что она дрожит от студеного морского ветра, и, скинув с плеча плащ, набросил на женщину и мальчика.

— Послушай… — в его голосе прозвучало сомнение. — Падая со стены, ты дважды прокричала имя мужчины. Помнишь?

— Нет!

Она похолодела от ужаса. Да, да, она позвала Гектора, позвала дважды, думая, что сейчас погибнет, и взывая к нему — то ли прощаясь, то ли возвещая, что сейчас они будут вместе… Теперь ахейцы поймут! И могут убить Астианакса прежде, чем к кораблям вернется Неоптолем!

— Ты крикнула: «Гектор», — проговорил воин. — Я слышал это. В Трое, быть может, были и другие Гекторы, но я слыхал об одном. Ты не его ли звала? Не того ли Гектора, который двенадцать лет был во главе ваших войск?

Андромаха покачала головой.

— Я не помню, кого я звала…

— Но кто такой Гектор? — упрямо допытывался Пандион.

— Гектор — мой папа! — вдруг сказал Астианакс, поворачиваясь к ахейцу и глядя ему прямо в глаза. — Он — самый большой воин! Если обидишь маму, он тебя убьет!

Теперь ничего уже нельзя было исправить. Ребенок не мог солгать, и его слова не было нужды проверять… Пандион присвистнул.

— Да-а-а… Вот так добыча! Ну, ладно…

Он повернулся и стал спускаться с корабля. Андромаха слышала, как он сказал стражникам:

— Не спускать глаз с женщины и с мальчишки. Это не простые пленники. Надо сказать Неоптолему.

Андромаха едва вновь не лишилась сознания. Ее всю трясло, голова кружилась.

— Мама! — услышала она голос сына. — Мама… Что будет? Мама!

Она поцеловала прижавшуюся к ней головку, влажную, то ли от брызг, приносимых порывами ветра, то ли от ее слез.

— Астианакс… Потерпи… Все будет… хорошо…

— Где папа?

Он теребил ее руку, и она поняла, что вновь уходит в какую-то нереальность, перестает понимать, что происходит. Где Гектор? Где? Она видела, как он погиб. Но разве она сможет поверить в его смерть? Разве сможет сказать о ней сыну?

— Я не знаю, где папа, маленький!

— Но он придет? Он к нам придет, да?

— Да… — хрипло прошептала Андромаха. — Или он к нам, или мы к нему…

Темная тень перемахнула через борт под недоуменные возгласы, донесшиеся снизу — стража не могла понять, что происходит. Пленница Неоптолема не заметила этого шума и возни, но тут что-то влажное и теплое ткнулось в ее плечо, и лежавшую поверх плаща руку лизнул горячий, широкий язык. Андромаха вздрогнула, подняла голову. И тотчас вскрикнула:

— Тарк! Тарк, милый!

Огромный пес тихо взвизгнул и облизал ей лицо.

— Тарк пришел! — крикнул в восторге Астианакс и протянул руки к собаке.

— Что это за псина? — заорал один из караульных, перевешиваясь через борт и свободной рукой стягивая с плеча лук. — Откуда она, и зачем она нам на корабле? Эй, воины! Это собака троянки… Пристрелить?

— Не смей! — крикнула Андромаха, вдруг обретая твердость голоса и вытягивая вперед руку. — Это — собака Ахилла. Если Неоптолем узнает, что вы хотели убить ее, он не простит вам…

— Да? — воин растерялся. — Собака Ахилла? Откуда ты знаешь, женщина?

— Я видела его с нею, — голос пленницы зазвенел. — Он говорил мне об этой собаке. Не трогайте ее, и она никого не тронет.

— А, пускай Неоптолем решает! — донесся снизу голос другого караульного. — Нам-то что? Пес ничего плохого не делает.

Голова воина еще поторчала над бортом корабля и исчезла. Тарк понюхал воздух, недовольно зарычал и лег у ног Андромахи. Астианакс вырвался из рук матери и, скатившись с ее колен, обнял пса и зарылся личиком в густой золотистый мех. Всего несколько дней прожил Тарк во дворце Приама, но за это время сын Гектора успел полюбить его.

И тут Андромаха поняла, что, наконец, может заплакать. Не навзрыд, как обычно плачут женщины в великом горе. Ее плач был похож на все усиливавшуюся внутреннюю дрожь, разрывающую душу, извергающую из глаз слезы, жгучие, как сама ее боль, ничего не облегчающие, лишь дающие выход отчаянию.

Она плакала, вся содрогаясь, почти беззвучно, не закрывая лица, не опуская головы. А у ее ног трехлетний малыш, смеясь, возился с гигантским псом и теребил его густой мех. И это было все, что осталось от мира, в котором она жила, от всего, что она любила…

Наступил март, как-то очень быстро в этом году начались оттепели, а ночами вновь приударял морозец, и улочка, что вела от укатанной шоссейки к дому профессора Каверина, из твердо утрамбованной сахарно-белой дорожки превратилась в шероховатый каток, местами грозивший проломиться. Аннушка неосторожно поставила ногу на вроде бы надежный лед и ойкнула, по щиколотку уйдя в студеную ледовую крошку.

— Вот разиня! — шедший впереди Миша обернулся к жене и подхватил ее под локоть. — Ну что? И в сапог попало?

— Попало, а ты как думал! — отозвалась расстроенная Анюта. — И ведь новые сапожки…

— Вот-вот! Зачем же за город на каблуках? Ладно, положим у камина — быстро высохнут.

Они торопились к профессору, потому что в прошлый раз ему пришлось прервать чтение пока что наполовину переведенной второй книги романа на самом интересном месте. Но вовсе не потому, что Каверин устал. Просто Вера, с которой они в очередной раз оставили малышей, позвонила уже в двенадцатом часу вечера и сообщила, что у маленькой Нинки поднялась температура, она капризничает, а по сей причине готовы поднять рев и Сашка и Алешкой. Лишнее говорить, что Миша с Аней бегом кинулись на последнюю электричку. Правда, в итоге все обошлось: температура была небольшая и к утру прошла, а «мужской состав» близнецов к приезду папы и мамы уже мирно сопел носами.

— Слушай, а у кого-то из античных авторов есть ведь такой вариант развития событий, — сказала Аня, когда неделю спустя они водрузились в полупустую электричку, и та, загудев, «отчалила» от мокрого весеннего перрона. — У кого-то из них Астианакс тоже не погибает при осаде Трои, как в большинстве мифологических вариантов, а попадает вместе с Андромахой в рабство к Неоптолему.

— Путаешь! — возразил Миша. — Тебе вспомнились не античные пьесы, а драма Расина «Андромаха». Вот там, действительно, Астианакс остается жив во время штурма Трои и оказывается вместе с матерью у Неоптолема. Опять загадка: почему никто из авторов древности не знал, а драматург XVII века знал? Может, Александр Георгиевич выскажет какие-нибудь предположения?

Однако скользкая дорожка и вымокший в ледяной каше сапожок заставили молодых людей на время позабыть приготовленный заранее вопрос. И когда Каверин, кинув Аннушке на колени плотный плед и заварив своего знаменитого чаю, уселся в кресло и взялся за кипу новой распечатки, Михаил спросил совсем другое:

— Александр Георгиевич, а что, все эти Агамемноны и Менелаи не узнали, кого именно взял в качестве боевой добычи Неоптолем? Помните, в конце первой книги Гектор высказал опасение, что его сына ахейцы могут убить?

Профессор улыбнулся:

— Зришь в корень, Мишенька, зришь в корень! Сейчас об этом и пойдет речь. Мы с вами покинули Андромаху в тот страшный, вероятно, самый страшный в ее жизни вечер, когда корабли ахейцев еще стояли у троянских берегов. А на рассвете…

На рассвете корабли вышли в море. Шторма не было, но ветер не утихал, и тяжело груженые суда, низко осевшие в воду, сильно шатало, опасно креня их борта почти к самой волне.

Перед отплытием на берегу царили шум, крики, брань и пьяные песни, а потому Андромаха не услышала того, что произошло почти у самых сходен корабля, на котором она находилась.

Когда Неоптолем, проверив, все ли корабли готовы к плаванию, и все ли его люди погрузились на них, уже собирался взойти на свое судно, к нему подошли трое базилевсов — Менелай, Аякс Локрийский и Иодамант. От всех троих отчаянно разило вином, а Менелай, к тому же, шел нетвердо, ступая по земле так, будто она качалась, как палуба корабля. Десятка два воинов, сопровождавших царей, тоже были сильно пьяны.

«Как они поплывут-то? — подумал Неоптолем, не понимая, для чего они пришли, и глядя на них в недоумении. — Их же от качки рвать начнет!»

— Отважный Неоптолем, ответь нам на один вопрос! — проговорил Менелай, ответив приветствием на приветствие юного базилевса. — Н… нам сказали, что среди твоей боевой добычи — вдова Гектора и его сын?

— Я сам только недавно узнал это, — ответил Неоптолем. — Да, они у меня на корабле. А что?

— Никто не оспаривает твоего права на пленницу, — сказал маленький Аякс, хмуро глядя себе под ноги и поправляя сдвинувшийся на голове шлем. — Раз ты ее захватил, она твоя и есть! Но мальчишка — другое дело.

— Он тоже мой, — сказал Неоптолем спокойно.

— Само собою, — вновь заговорил Менелай. — Твой. Но это не просто ребенок. Это — сын нашего злейшего врага, того, кто за двенадцать лет убил сотни и сотни наших воинов и героев! Ты это п… понимаешь?

Четко очерченные брови Неоптолема стремительно сдвинулись. У Ахилла, когда он хмурился, брови никогда не сходились вплотную, у его сына в мгновения гнева они становились почти одной линией.

— Воины-мирмидонцы рассказали мне, что мой отец примирился с Гектором, и они очень близко сдружились — проговорил мальчик глухим, напряженным голосом. — Я думаю, они не врут, а раз так, то и я не хочу ненавидеть Гектора, тем более, когда он уже умер. Ведь он убит, так?

— Гектор убит, — резко сказал вождь абантов Иодамант, самый трезвый из всех троих базилевсов. — Он сам похоронил себя под сводами одного из залов дворца и вместе с собою, по крайней мере, пару сотен наших… Но сын его, когда вырастет, станет за него мстить, ему будет наплевать на дружбу Гектора и Ахилла.

— Тем более, что мы все считаем эту дружбу со стороны твоего великого отца, Неоптолем, по крайней мере, странной! — икнув, вытолкнул Менелай.

— Вы считаете, что отец сошел с ума? — с яростью спросил юноша. — Я уже слыхал такие слова, да не расслышал, кто их произнес! Ну, повтори их, Менелай!

— Я такого не говорю и не думаю… — спартанский царь был не настолько пьян, чтобы не заметить угрожающего взгляда Неоптолема. — Я не знаю, отчего он так странно повел себя с Гектором. Его усилия заключить мир были достойны уважения, но напрасны! И троянцы остались нам врагами, и мы уничтожили наших врагов. Да! А сын Гектора никогда не забудет, что ты участвовал в штурме Трои и что ты убил его деда, царя Приама!

Лицо Неоптолема потемнело.

— Чего вы хотите от меня? — проговорил он, опуская голову.

— Мы хотим, чтобы ты вместе с нами принес в жертву этого щенка. Перед плаванием это будет как раз то, что нужно… Боги пошлют нам попутный ветер, и мы благополучно вернемся домой!

Неоптолем резко выпрямился. Его лицо, только что побледневшее при упоминании о гибели Приама, вспыхнуло яркой краской, а глаза загорелись бешенством.

— Вот оно что! — крикнул он, сжимая кулаки. — Вам мало того, что на мне кровь семидесятилетнего старика, и вы хотите, чтобы я еще и трехлетнего младенца зарезал! Напугали, как же — не забудет он, мстить станет! Что там и когда там будет, я не знаю и знать не хочу, вам понятно? Андромаха — моя, и ее сын тоже мой, и я вам ничего не дам с ним сделать!

— Мы могли бы потребовать!.. — скрипнув зубами, выдохнул Менелай. — Все цари поддержат нас!

— Не верю! — голос Неоптолема зазвенел. — Не верю, что поддержит Одиссей, не верю, что поддержит Нестор… Остальных я просто не знаю. Да и не хочу никого спрашивать! — его глаза сверкнули. — Ты сказал «потребовать», так, Менелай? Ну, что же, требуй!

Менелай выругался, длинно и гнусно, примешав к непристойным словам имена двух-трех богов, и дрожащей от винного угара рукой сжал рукоять меча. В ответ Неоптолем тоже взялся за меч и даже наполовину вытащил его из ножен.

— Ну?! — вновь грозно крикнул он.

— Что случилось, мой господин? — прозвучал рядом низкий голос, и могучий Пандион подбежал к своему базилевсу с копьем наперевес. — Что здесь происходит? Звать воинов?

— Стой, Менелай! — воскликнул, опомнившись, Аякс Локрийский. — Рядом мирмидонские корабли, а за сына Ахилла мирмидонцы пойдут в бой, не раздумывая… Да и твой великий брат Агамемнон вряд ли обрадуется схватке между ахейцами в канун отплытия от этих проклятых берегов…

— Менелай, брось! — произнес вслед за локрийцем Иодамант, которого возможность драки с неукротимым и сильным, как бык, Неоптолемом, а также, вероятно, с несколькими десятками его воинов, совершенно отрезвила. — Брось, не затевай драку… Гекторов щенок вырастет еще не завтра, сейчас он безвреден. Идем отсюда!

Они ушли. Неоптолем какое-то время смотрел им вслед, продолжая стискивать потными пальцами рукоять меча. Гнев в его душе перемешивался с досадой: стоило ли так явно выходить из себя? Но можно ли было ответить по-иному на такое требование?

Уже в открытом море, убедившись, что его корабли идут в отдалении от прочих ахейских судов, юный базилевс отдал несколько распоряжений кормчему и гребцам и подошел к мачте, где в тени паруса, среди тюков и бочек, сидела Андромаха с малышом и собакой. Прочие троянские пленники, ставшие добычей Неоптолема, плыли на других мирмидонских кораблях.

— Я уже знаю, кто ты такая, — сказал базилевс, когда женщина подняла к нему обведенные темными кругами, сильно запавшие глаза. — А этот пес действительно принадлежал моему отцу?

— Да, — ответила Андромаха, и мальчика поразила мелодичность и одновременно тусклая однозвучность ее голоса — он словно погас от тоски. — Этого пса зовут Тарк. Ахилл и Патрокл нашли его слепым щенком и сами выкормили. Если не веришь, взгляни, как он на тебя смотрит… Он рычит на всех остальных и никого к нам не подпускает, а тебе верит.

Громадный пес и в самом деле не встретил мальчика рыком. Правда, он и не проявил никаких других чувств — просто чутко втягивал воздух, пытаясь понять, отчего в общем незнакомый запах Неоптолема вызывает в нем ощущение, что это свой.

Однако, когда Неоптолем протянул руку, желая коснуться загривка собаки, Тарк отодвинулся и, не издавая не звука, по-волчьи приподнял верхнюю губу, показывая свои страшные клыки.

Неоптолем усмехнулся.

— Кусачий! А ты, женщина? Ты будешь кусаться и царапаться? Наши воины говорили, что некоторые пленницы так и делали…

Андромаха молчала, продолжая снизу вверх смотреть на него своими огромными глазами, утонувшими в синих впадинах. Ребенок спал на ее коленях.

— Это правда, что мой отец был другом твоего мужа? — спросил юный базилевс, невольно отводя глаза.

— Правда, — в погасшем голосе женщины будто что-то ожило и потеплело. — Они были врагами, но потом все изменилось.

— Я этого не понимаю. Не могу понять… — мальчик пожал плечами и впервые почувствовал, как ему мешают доспехи, здесь, в море, совершенно бесполезные.

«Надо снять их!» — подумал он.

— Что ты с нами сделаешь? — тихо спросила Андромаха.

— Ты будешь моей наложницей, — не раздумывая, отвечал он. — А мальчик… Пока он маленький, он останется при тебе, а там посмотрим.

Она вновь опустила голову. Ветер раскидывал во все стороны, словно пену на волнах, ее сверкающие бронзовые кудри. Тарк, ясно ощутив ее напряжение, тихо зарычал.

Неоптолем огляделся, отыскал среди бочек и ящиков длинный прочный ремень, взял его и протянул Андромахе:

— Привяжи пса. К мачте. Если он кого-нибудь искусает, воины станут требовать, чтобы я его убил, а мне бы этого не хотелось. Ты поняла?

— Он никого не тронет, — тихо проговорила женщина.

— Привяжи, я сказал! — уже с угрозой в голосе потребовал базилевс. — Не смей мне перечить!

— Хорошо.

Она встала, осторожно опустив спящего ребенка на лежавший рядом мешок, и поманила пса.

— Иди сюда, Тарк. Иди, так нужно…

Ночью заштормило. Это была еще не буря, но волны поднимались высоко, корабль мотало и кренило из стороны в сторону, а вода с взрыхленных пеной макушек волн то и дело пролетала брызгами над бортом и окатывала гребцов. Судно, однако, не перестало слушаться руля и весел и шло, не меняя направления.

Неоптолем на некоторое время сменил у рулевого весла кормчего, когда же тот, передохнув, вернулся на свое место, юный базилевс вновь прошел туда, где, укрывшись куском парусины, крепко прижимая к себе сына, сидела Андромаха.

— Боишься шторма? — спросил он, откидывая парусину.

Лицо Андромахи было бледно, но казалось почти спокойным.

— Я боюсь только за Астианакса. Видишь, ему совсем худо от этой качки.

— Придется привыкнуть. Нам еще долго плыть.

Он наклонился, подхватил малыша подмышки и, почти силой отняв у матери, посадил на какой-то сундук. Астианакс взглянул на него расширенными глазами и вскрикнул от испуга.

— Чего ты хочешь? — Андромаха вскочила и потянулась к сыну.

Но Неоптолем властным движением взял ее за обе руки и резко рванул к себе.

— Я хочу, чтобы ты была моей! Сейчас!

Она вскрикнула и отшатнулась, но, когда Неоптолем сжал ее в грубых объятиях, притискивая к тюкам и бочкам, то вдруг почувствовал, что ее тело словно обмякло, она не пыталась даже вырваться.

— Ну?! Почему ты не сопротивляешься? Не дерешься!? Ну!

— Ты сильнее меня в сотни раз! — прохрипела она, глядя ему в лицо расширенными глазами, в которых были не страх и не ненависть, а что-то, больше похожее на омерзение. — Что толку мне драться с тобой? Ты можешь сделать все, что захочешь, но я все равно никогда не буду твоей! Я принадлежала и буду принадлежать только моему Гектору!

— Он умер, и ты ему уже не нужна! — Неоптолем задыхался от охватившего его вдруг неудержимого возбуждения, похожего на безумие. — И будет так, как я сказал!

Он рывком сорвал прикрывавший ее плечи плащ, рванул лохмотья платья. Она снова закричала, отчаянно и мучительно, как кричат под жертвенным ножом. И тотчас дико завизжал Астианакс. Вскочив на ноги, он перепрыгнул с сундука на ближайшую бочку и оттуда достал Неоптолема, бешено заколотив кулачками по его плечу. Юный базилевс даже не заметил этого. Тогда малыш, с тем же диким визгом, что есть силы вцепился зубами в это мокрое от пота плечо. Неоптолем не почувствовал укуса. Он уже опрокидывал свою жертву на шершавые доски днища, уже нависал над нею, захлебываясь и безумно хохоча.

И тут над самым его ухом раздался оглушительный рык и громадное тело ударило его сверху. Быстрота реакции, почти такая же, как у отца, спасла Неоптолему жизнь — почти бессознательно он успел повернуться, прикрываясь полусогнутой рукой, и страшные челюсти Тарка, уже готовые сомкнуться сзади на его шее, сжали руку выше локтя.

Могучий пес одним рывком оборвал ремень и бросился на базилевса

Чтобы заглушить боль, он выпил полфляги крепкого вина и почти сразу заснул, с головой укрывшись плащом, уже не ощущая ни качки, ни порывистого ветра, ни влаги, пропитавшей одежду — Неоптолем даже не снял мокрого хитона.

Проснулся он уже после полудня, и взгляд сразу окунулся в белизну новенького паруса, поднятого на мачте взамен прежнего, потрепанного бурями еще в первое плавание. Полный воздуха и солнца, парус сиял, споря чистотой с редкими облаками, скользящими в небе.

Дул ровный попутный ветер. Весла гребцов были подняты и наполовину втянуты внутрь корабля. Воины-гребцы отдыхали, расстелив на досках плащи и блаженно растянувшись на них. Только кормчий был на своем месте, да на мачте, удобно пристроив ноги в веревочных петлях, сидел дозорный.

— Где Пандион? — спросил Неоптолем ближайшего к нему воина, пряча в зевке гримасу боли: при первом же движении прокушенная рука резко и мучительно заболела.

— Я здесь, — отозвался тот, подходя и протягивая базилевсу чашку воды с добавленным в нее вином. — Глотни, ты все еще бел, как этот новый парус.

— Все ли наши корабли плывут вместе с нами? — спросил базилевс. — Никто не отстал и не потонул?

— Наши все видны. Все тринадцать мирмидонских кораблей — твои восемь и четыре твоего отца. Думаю, с них нас тоже видят, — ответил Пандион. — Видны еще пять или шесть чьих-то кораблей. Остальные либо отстали, либо уже изменили направление — плывем-то уже каждый к себе… Как ты, мой господин?

— Да все нормально со мной! — без досады, почти равнодушно отмахнулся Неоптолем и сел, стараясь не опираться на раненую руку. — Слушай, Пандион… — тут он понизил голос, заговорив так, чтобы его больше никто не слышал. — Ты… Ты когда-нибудь брал женщину силой?

— Я? — изумился богатырь. — Силой? А зачем? Я им и так нравлюсь. Бывает, что какая-нибудь нарочно делает вид, что сопротивляется, так ведь это сразу видно, это просто такая игра. А силой… Тьфу! Нет.

Мальчик вспыхнул.

— Ну… А некоторые говорят, что в этом есть какое-то удовольствие.

— Хм! — по лицу Пандиона, бородатому, крупному, слева украшенному тремя небольшими круглыми шрамами, следами боевого трезубца, пробежала усмешка. — Ну да, говорят. Я не пробовал, но если хочешь знать, мой господин, то… уж прости за грубость, по мне это то же самое, что сидеть с завязанным ртом и запихивать в себя еду через задницу — мол, все равно ведь она будет у тебя внутри.

— А если я хочу женщину, а она не хочет меня? — почти со злостью спросил Неоптолем.

— Хо! Не хочет! Сегодня не хочет, а завтра захочет… Они такие. Дай-ка я сменю повязку на твоей руке — кровь вроде бы остановилась, но посмотреть не мешает. Ну и зубы у этого пса!

Вскоре после этого разговора базилевс, миновав белую зыбкую завесу паруса, подошел к своей пленнице. Андромаха, в широком мужском хитоне, подпоясанном веревкой, с волосами, заплетенными в одну толстую косу и кое-как подвязанными на затылке другим куском веревки, сидела на одной из освободившихся возле борта скамеек (гребцы отдыхали) и смотрела в солнечную бесконечность моря. Астианакс, закутанный в плащ, спал на постели из двух тюков, под охраной лежащего рядом с ним Тарка. Завидев подходившего Неоптолема, могучий пес тихо, но грозно зарычал. Его не испугал полученный ночью страшный удар, и он готов был вновь кинуться в драку.

Андромаха обернулась, услыхав рычание собаки, увидела базилевса и, встав со скамьи, подошла к псу.

— Тарк! — ее голос звучал так же мелодично и так же безжизненно, как накануне. — Не смей никогда трогать этого человека! Ты слышишь — ни-ког-да не трогай его. Его отец — Ахилл! Ахилл, понимаешь?

Когда она произносила это имя, ее голос ожил, в нем зазвучали теплота и боль. И громадный пес вдруг заскулил чуть слышно, с тоской глянув янтарными глазами в глаза хозяйке. Потом посмотрел на Неоптолема и чуть заметно мотнул большим пушистым хвостом по доскам корабельного днища.

— Он понял, — сказала Андромаха Неоптолему. — Он все понимает. Подойди к нему, не бойся.

— Я и не боюсь.

Преодолев невольное содрогание, мальчик опустился на корточки возле собаки и протянул к густому загривку здоровую руку. Тарк напрягся, но не шевельнулся и молча дал Неоптолему провести пальцами по своему золотистому меху.

— Я принес поесть тебе и Астианаксу, — сказал Неоптолем, указывая глазами на большое блюдо с лепешками, плошкой сыра и кувшином воды, которое он перед тем поставил на одну из бочек. — Вы же голодные.

— Спасибо, — Андромаха вновь опустилась на скамью. — Воин дал мне вчера лепешку, и я покормила сына. А мне есть не хочется.

— Ты больше суток голодаешь! — покачал головой Неоптолем. — Так нельзя. Поешь, прошу тебя.

— Хорошо.

Она взяла блюдо к себе на колени и принялась за еду, а он сидел на сундуке и смотрел, как она отламывает кусочки хлеба своими тонкими смуглыми пальчиками, как подхватывает в ладонь горсточку сыра и осторожно берет его розовыми губами, похожими на свернувшиеся лепестки шиповника. Никогда Неоптолем не думал, что можно так восхищаться и любоваться, наблюдая за чьей-то едой.

Молодая женщина отломила половину лепешки и протянула Тарку. Тот сразу проглотил кусок, и снова большой пушистый хвост описал полукруг по шершавым доскам.

— Дай ему еще, — сказал Неоптолем. — Я принесу побольше. Ничего другого у нас пока нет, но кормчий говорит: если не будет сильных штормов, то через пару дней мы сделаем остановку на одном из островов, что у нас на пути — там мы выменяем у пастухов молока, мяса, еще сыра.

— А куда мы плывем? — спросила Андромаха, наливая в чашку воды и поднося ее к губам.

— Мы плывем в Эпир, в мое царство, — ответил мальчик.

— Да, Ахилл говорил, что старый царь Эпира — брат его отца, и что власть над этой землей перейдет к вам. А далеко это от Фтии, в которой вырос Ахилл?

— Близко. Пелей мечтал объединить эти земли, но родственников у нас еще много. А ты, выходит, и вправду хорошо знала моего отца?

Андромаха посмотрела ему в лицо своими изумрудными глазами и проговорила тихо:

— Ты можешь не верить, Неоптолем, но твой отец и мой муж действительно были самыми близкими друзьями. И мы любили… мы любили Ахилла!

И тут силы снова ей изменили, она вскрикнула и, всплеснув руками так, что блюдо едва не соскользнуло с ее колен, закрыла лицо ладонями:

— Ахилл, Ахилл! О, если бы ты был жив, если бы оставался с нами, ничего бы не произошло… Все было бы хорошо!

Она заплакала, но тут же, совладав с собою, подняла голову, ладонью отирая слезы.

— А Гектор так и не поверил! — воскликнула Андромаха. — Он говорил, все время говорил, что Ахилл жив и вернется!

— Он думал, что богиня Фетида, которая унесла с костра его тело, вернула его к жизни? — Неоптолем был изумлен этим искренним порывом отчаяния и таким явным, таким непритворным проявлением любви к его отцу со стороны молодой троянки. — Но, если так, то мой отец испил нектара и отведал амврозии и стал божеством… Он не вернется к людям. Некоторые наши воины так и думают.

Андромаха покачала головой:

— Нет, нет. Гектор был уверен, что его друг ожил и остался человеком. Он… он говорил, что его тело взяла с костра вовсе не богиня Фетида, а царица амазонок Пентесилея, которую Ахилл любил — Гектор узнал ее… Он говорил, что есть тайна, которую он не может открыть, но суть ее в том, что амазонки иногда могут оживлять мертвых! И мы ждали… мы его ждали. Если бы он был с нами, он не дал бы ахейцам разрушить Трою!

Неоптолем нахмурился. Да, ему говорили, что его отец сделал все возможное для заключения мира с троянцами, что он не хотел и слышать о штурме города, что даже после нападения амазонок он доказал, что в этом не было вины царя Приама и что переговоры можно продолжать… Об этом говорили воины, базилевсы предпочитали не говорить. Впрочем, из базилевсов он беседовал подолгу только с Агамемноном и Менелаем, а они-то ясно, чего хотели!..

— Значит, я пошел против воли отца? — резко спросил он пленницу.

— Да, — твердо ответила Андромаха. — Но ведь ты этого не знал, верно? Они обманули тебя? Они ведь и Ахилла сперва обманывали! Менелай ему сказал, что его друга Патрокла убил Гектор, а на самом деле смертельный удар Патроклу нанес другой воин. Гектор мне потом рассказал. Мой Гектор!..

Она закрыла глаза, и на мгновение ее лицо просияло — она ясно увидела мужа. Неоптолем ощутил острую, как жало, боль, но не испытал гнева. Тем более, что выражение счастья на лице Андромахи тут же исчезло, и оно вновь потемнело.

— Я схожу с ума! — прошептала она. — Я отчетливо чувствую, что жив и мой Гектор, хотя он на моих глазах! На моих глазах…

У нее вырвалось дикое, истерическое рыдание, она вся задрожала. И вновь вместо гнева Неоптолем ощутил острую, незнакомую прежде жалость. Он не понимал, что с ним происходит.

— Андромаха! — мальчик взял ее руку и сжал, стараясь не причинить боли. — Послушай… прости меня! Я никому, никогда не дам обидеть ни тебя, ни твоего сына. Даю слово.

Молодая женщина посмотрела на него сквозь слезы с такой тихой, печальной благодарностью, что ему и самому захотелось заплакать…

— Прости и ты меня! — выдохнула Андромаха. — В том, что вчера произошло, виновата только я. Я — твоя пленница, твоя рабыня, и ты волен делать со мною, что захочешь.

В этих словах был бы вызов, если бы при этом ее голос вновь не потускнел, не стал мертвым и холодным, будто она усилием воли рвала невидимую связь, возникшую сейчас между ними, и вновь оставляла за ним лишь одно право — право сильного, которое, как он убедился этой ночью, совсем ничего не стоило…

Но Неоптолем на этот раз оказался не слабее нее.

— Я никогда больше к тебе не прикоснусь! — сказал он твердо. — До тех пор, пока ты сама… если ты сама не захочешь. Ты… Ты — первая, понимаешь, первая женщина, которой мне захотелось!

— Понимаю, — проговорила она, опустив глаза.

Некоторое время и он и она молчали. Кормчий повернул весло, ветер немного развернул парус, и синяя тень, как плащом накрыла их, спящего ребенка, настороженно замершего возле их ног Тарка.

— Послушай, Андромаха! — голос Неоптолема прозвучал теперь почти робко. — Расскажи мне о моем отце. Я ведь не знаю его. Я его даже никогда не видел.

— Но тебе же рассказывали о нем — цари, воины…

Мальчик усмехнулся и пожал плечами.

— Цари? Агамемнон с Менелаем? Только громкие слова, в которых ничего не было. Воины? Ну, рассказывали… Там были восторг и преклонение. Они тоже знали его только со стороны. А ведь вы, Гектор и ты, вы же с ним дружили. Пожалуйста, расскажи мне про него!

И она стала рассказывать. Про лесной грот, про ту ночь, когда она и Ахилл сидели рядом у постели умирающего Гектора, и Ахилл пригрозил спутать крылья богу смерти Танату, если он явится за своей добычей. Про их бесконечные разговоры, про историю с троянским перебежчиком и подземным ходом, про то, как Ахилл нес ее на руках через утренний лес, чтобы она быстрее добралась до нужной горной тропы и успела предупредить пастухов троянского селения о боевом походе ахейцев. Она рассказала про битву с амазонками, и как Ахилл отпустил Гектора на свободу, и как доверчиво и бесстрашно приехал с ними в Трою. Она говорила и говорила, и мальчик слушал ее, замерев, не перебивая.

Когда, устав, она замолчала, он подал ей чашку с водой и сказал:

— Потом ты еще мне расскажешь, да? Только скажи… отца убили вместо Гектора?

— Да. Ахилл, умирая, сказал это молодому воину… Антилоху. Спроси Антилоха.

— Спрошу, когда корабли где-нибудь пристанут. Это мне говорили. Одиссей говорил. К сожалению, с ним я разговаривал совсем немного. И он мне показался куда честнее Атридов… Но… Значит Гектор и мой отец были похожи, да?

— Да, — Андромаха кивнула. — Очень похожи.

— Значит… — и тут мальчик рассмеялся. — Значит, я похож на Гектора? Я ведь похож на отца? Или нет?

— Похож. Ты похож и на отца, и на Гектора. Правда.

И она тоже засмеялась, хотя этот смех больше походил на истерику.

Они смеялись до тех пор, пока не разбудили Астианакса, который, проснувшись, выкарабкался из плаща и полез на колени к матери, искоса враждебно поглядывая на Неоптолема.

— Значит, я похож на Гектора? — упрямо повторил базилевс, чуть отдышавшись.

— Похож, — кивнула женщина.

И они снова расхохотались.

Густые заросли акации подступали вплотную к лесному озерцу, лишь в одном месте раздвигаясь и открывая песчаную полоску берега. Над тропой, ведущей к этому пляжу, акации смыкались плотным шатром, не пропуская солнца, так что даже в полдень она была полутемной и прохладной. Ветви низко опускались над нею, и ехать на коне здесь было неудобно, поэтому перед зарослями Неоптолем спешился.

В конце зеленого коридора акаций заблестело солнце, и тут же светлая тень заслонила юноше дорогу. Громадный золотистый пес встал перед ним, как молчаливый призрак, не лая и не рыча, просто запрещая идти дальше.

— Это я, Тарк, пропусти! — проговорил Неоптолем негромко.

Но верный пес уже и сам узнал его и отступил, скупо помахав хвостом и оскалившись в своей загадочной «улыбке». Он относился к Неоптолему ровно, не проявляя настоящей любви и не испытывая ни малейшей враждебности. Он признавал его, как сына своего любимого хозяина, и выполнял его приказы, но только потому, что выполнять их ему приказала Андромаха. Они уважали друг друга, и ни один не боялся другого.

Из солнечного проема донесся плеск воды и сердитый женский голос:

— Куда ты опять поплыла, госпожа? Нельзя же столько времени сидеть в воде! Ты можешь простудиться!

— Но вода кажется теплее воздуха, Эфра! — отозвался звонкий голос Андромахи. — Окунись еще раз, сама почувствуешь! Если вот так стоять по колено в воде, то и холодно…

Неоптолем вышел на берег.

Озерцо было почти круглое, со всех сторон окруженное густыми зарослями. С противоположной стороны в него впадал ручеек, стекая с обрамленного мхом камня и образуя крошечный водопадик. По краям вода казалась совсем темной, но посередине, там, где акации и жимолость не отражались в ней, она сияла чистой невозмутимой голубизной неба.

Молодой царь прищурил глаза, давая им привыкнуть к яркому свету, потом обвел взглядом кромку берега и поверхность воды. В траве и на нескольких плоских камнях были раскиданы хитоны, покрывала и сандалии, лежало несколько черепаховых гребней и стояла небольшая корзинка с виноградом и яблоками.

В воде у берега, набросив на плечи платок, который лишь немного ее прикрывал, стояла Эфра, любимая служанка Андромахи. Эту пожилую рабыню захватили в Трое воины Неоптолема и привезли на одном из кораблей, собираясь продать за бесценок. Однако кто-то прослышал, что она служила во дворце и была приближена к жене Гектора, и базилевсу тут же предложили купить ее, что он и сделал с великой радостью, понимая, как будет этому рада Андромаха.

Эфра оставалась такой, как и прежде — худощавая, прямая, спокойная, очень нежная со своей госпожой и жестко-невозмутимая со всеми остальными. Ей было теперь под шестьдесят, но она, благодаря своей подвижности и точности движений, казалась моложе чуть ли не на десять лет, не то ее вряд ли вообще бы взяли в качестве добычи. С нею единственной, кроме самого Неоптолема, Андромаха общалась близко и постоянно, остальных во дворце царя она все эти четыре года либо избегала, либо ограничивалась самым скупым разговором.

Украшенная полураспавшимся венцом бронзовых волос головка Андромахи виднелась почти посередине озера. Молодая женщина плыла к противоположному берегу. Ее нагие руки, взлетая над водой, сверкали на солнце.

— Андромаха! — окликнул ее базилевс.

Она обернулась.

— Ой, Неоптолем! Что случилось?

— Ты нужна мне, Андромаха! Плыви назад!

— Плыву! — отозвалась молодая женщина, разворачиваясь в воде. — Только отвернись пожалуйста…

— Отвернусь, когда ты подплывешь ближе, — сердито воскликнул юноша. — Сейчас я все равно вижу только твою голову.

— Меня ты видишь всю, господин! — возмущенно подала голос Эфра.

— Что?! Тебя? Да было бы, на что смотреть! — отрезал базилевс.

— Ну, когда-то, возможно, и было! — не смутилась дерзкая рабыня.

— Это было задолго до моего рождения, — съязвил Неоптолем. — И потом, ты же не голая, а в какой-то тряпке. Лучше поторопилась бы подать одежду твоей госпоже — я не могу ждать долго.

В это время Андромаха коснулась ногами дна, и над водою показались ее округлые плечи. Она остановилась, выжидающе глядя на Неоптолема, и тот, проклиная свою слабость, покорно отвернулся.

Он слышал позади шуршание ее одежды и представлял себе, как она, изгибаясь своим тонким легким телом, проскальзывает сквозь темные складки, расправляет ткань на плечах, наклонив головку, застегивает пояс, как зашнуровывает сандалии, по очереди ставя сперва одну, потом другую точеную ножку на камень…

— Я оделась, Неоптолем!

Юноша обернулся. Она стояла, подняв руки, поправляя прическу и втыкая во влажные волосы черепаховые гребни. Ее покрывало, наброшенное на плечи, спускалось до колен, такое же густо-синее, как и платье. Все четыре года, что она жила в Эпире, Андромаха носила только темно-синюю одежду и не надевала никаких украшений. Неоптолем знал, что означает для троянцев этот цвет, и ни разу не предложил женщине надеть что-то другое. Это молчаливое уважение к ее трауру только усиливало благодарность молодой пленницы своему хозяину.

— Эфра! — юноша повернулся к старой рабыне, тоже успевшей одеться и взять свою корзинку. — Ступай вперед, отвяжи моего коня и веди его во дворец. Для охраны возьми Тарка. А мы с госпожой пойдем пешком — я хочу поговорить с нею так, чтобы нас не слышали и не подслушивали.

Эфра поклонилась, а Андромаха, повернувшись к зарослям, звонко позвала:

— Тарк! Ко мне!

Громадный пес тут же явился на зов.

— Тарк, ты пойдешь с Эфрой, — приказала женщина. — Вперед пойдешь, понял?

Пес вильнул хвостом и, ткнувшись мордой в руку хозяйки, послушно побежал вслед за рабыней, уже исчезавшей в полумраке зеленого коридора акаций.

— Что-то случилось? — спросила Андромаха, заглядывая снизу в нахмуренное лицо юного царя.

— Идем! — он тоже зашагал к тропе, стараясь идти медленнее и делать шаги покороче, чтобы женщина могла поспевать за ним. — Да, случилось. И нам с тобой нужно кое-что решить. Сегодня и сейчас.

Суровость его голоса и жесткий тон насторожили и даже слегка испугали Андромаху.

— Что? Скажи… — проговорила она, робко касаясь его руки.

Они шли среди тихо шелестящих акаций, чьи пушистые ветви задевали их и осыпали зелеными чешуйками. Редкие блики солнца, проникая то тут, то там в прорехи зеленой стены, скользили по их лицам и плечам.

— Менелай приехал, — сказал глухо Неоптолем. — Сегодня пришли два корабля, завтра к утру должны подойти два других — с ними приплывет Гермиона, дочь царя Спарты.

— На которой он хочет тебя женить? — спросила Андромаха, без раздражения и без удивления. — Но ведь год назад они уже приезжали…

— Да, — голос юноши звучал жестко, он невольно, волнуясь, ускорял шаги, и его спутнице приходилось почти бегом догонять его. — Менелай давно задумал эту женитьбу. Стань я одним из базилевсов во Фтии, разделенной на три части и очень небогатой, ему, возможно, и не так уж хотелось бы меня в зятья… Но Эпир достаточно велик и богат, а главное, после разделения Фтии с соседствующей Фтиотидой у нее нет выхода к морю, а здесь — огромная морская граница. И царь Спарты давно мечтает о союзничестве со мной. Потому год назад он и привез сюда Гермиону. И она, как назло, тут же в меня влюбилась!

Последнее восклицание вырвалось у Неоптолема невольно, и в нем прозвучала такая злость, что Андромаха чуть вздрогнула.

— Разве она виновата в этом? — спросила молодая женщина. — Она — твоя ровесница, и…

— Ничего подобного! Она на два года старше. Ей уже девятнадцать.

— Но я старше тебя на семь лет, — слегка улыбнувшись, сказала Андромаха. — Мне же двадцать четыре.

— Сколько лет тебе, не имеет никакого значения — отрезал Неоптолем. — Да и сколько Гермионе, тоже неважно. Она влюбилась в меня, а я ее не люблю, потому что вот уже четыре года люблю тебя. Это мы оба знаем и не об этом сейчас говорим. Год назад, когда Менелай явился со своим сватовством, я отговорился тем, что еще слишком молод для женитьбы. Я надеялся, что Гермиона вскоре забудет обо мне и выйдет за кого-нибудь — о ней говорят, что она чуть похуже своей матери Елены, а так тоже красавица. Я и сам вижу, что она красива, и даже очень, и думал… Так ведь нет! Менелай говорит, за год она извелась мыслями обо мне и извела отца мольбами снова сюда приехать и все же мне навязаться!

— Неоптолем! — прервала его пылкую речь Андромаха. — Послушай… Отчего ты так не хочешь жениться на ней? Ведь этот союз был бы для тебя еще выгоднее, чем для Менелая, если только я что-то понимаю во всем этом….

Неоптолем остановился так резко, что женщина чуть не налетела на него, и тоже остановилась. Его лицо горело.

— Нет, это ты послушай меня! — воскликнул он, едва сдерживая гнев. — Четыре года назад я дал тебе слово, что никогда не посягну на тебя… Я когда-нибудь свое слово нарушал? За четыре года я его хоть раз нарушил?

— Нет, — твердо ответила женщина.

— Так. Хорошо. Мы с тобой подружились, и я честно старался этим довольствоваться. Но год назад, спровадив Гермиону с отцом, я попросил тебя стать моей женой. Женой, а не наложницей. Ты отказалась.

— Но я не могу, Неоптолем! — жалобно воскликнула Андромаха. — Я очень уважаю тебя, я бесконечно благодарна тебе, но я не могу дать тебе того, чего ты просишь, не могу дать любви. Я люблю Гектора. Люблю, понимая, что он умер… Я не виновата!

— И я не виноват! — крикнул юноша, чувствуя, как его охватывает невыносимая дрожь. — Я четыре года пытаюсь тебя не любить. Я до одури упражняюсь в воинском искусстве с Пандионом и с другими воинами, сутками гоняюсь по лесам за ланями, пантерами и кабанами, довожу себя до изнеможения… но приезжаю во дворец, вижу тебя и снова дурею от страсти к тебе! Я пробовал ходить к гетерам… Помнишь, я тебе как-то в досаде хвалился, как мне у них бывает хорошо? Так вот — я врал! Ничего у меня с ними не выходит — они мне гадки. Их ужимки, их липкие руки, их запах, — все, все это не настоящее! Год назад, когда ты сказала, что не будешь моей женой, я снова пытался себя сломать, не думать о тебе вовсе. Помнишь, я уехал на целый месяц? Охотился, гонялся за шайкой разбойников, которые не давали жить двум-трем селениям. Перебил их, как диких гусей. И едва дожил до возвращения, чтобы только увидеть тебя, просто увидеть, Андромаха! Я знаю, как ты боишься этих слов и этих моих признаний, но я не виноват, так же, как и ты… Ты любишь Гектора, а я люблю тебя, и я живой! Я живой, слышишь!

— Но Гектор тоже никогда не станет для меня мертвым, и он мой муж! — прошептала женщина. — Я клялась ему у алтаря… О, Неоптолем! Что с тобой? На тебя смотреть страшно!

— Как тогда, на корабле? — он провел рукой по лицу, затем стиснул кулаки так, что пальцы захрустели. — Все… Сейчас пройдет. Уже прошло. Говорят, с отцом такое бывало. Ты его такого видела?

— Да, — она перевела дыхание и кивнула. — Один раз. Когда они с Гектором чуть было не поссорились. Гектор наговорил ему всяких обидных вещей, и я испугалась, очень испугалась…

— А! Ты рассказывала мне, — вспомнил юноша и улыбнулся, окончательно овладевая собой. — Это когда отец влюбился в Пентесилею. Но он же тогда и попросил прощения у Гектора, да?

— Да.

— Ну, вот… Я прошу прощения у тебя. И давай говорить спокойно. Сейчас дело куда серьезнее, чем год назад. Менелай так просто не уедет.

— Почему?

Разговаривая, они дошли до конца акациевой рощи и стояли возле виноградника. Над лозами, с которых свисало уже немало совсем созревших гроздей, вились пчелы, от их жужжания и от полуденного тепла воздух дрожал, полный густого пьяного запаха.

Неоптолем вздохнул и вновь заговорил, теперь уже совсем спокойно.

— За этот год многое изменилось, Андромаха. Я прежде тебе не рассказывал, но теперь расскажу, что произошло в Микенах. Когда Атрид Агамемнон, старший брат Менелая, вернулся с войны, он был тут же убит.

— О Артемида-дева! — воскликнула Андромаха. — Убит у себя дома?!

— Да. Не подумай, что я его особенно любил, но это было так подло… Его зарезала в бане собственная жена, Клитемнестра… Пока он воевал под Троей, она все это время жила с любовником, вот они вдвоем это и задумали. И этот самый любовник, его имя Эгист, стал ее мужем и воцарился в Микенах.

— И прочие цари признали его?! — изумилась молодая женщина.

Неоптолем усмехнулся и пожал плечами.

— А как было его не признать? Он женился на овдовевшей царице… Войско, правда, могло взбунтоваться, но этот мерзавец им тут же выставил чуть не весь погреб царских запасов вина, и бунт утих. Ну а прочие цари… Я, например, не принял послов Эгиста, когда они явились для какого-то там договора. Просто сказал, что не знаю такого царя. Менелай собирался, разумеется, объявить Микенам войну, но сразу по возвращении из-под Трои это было невозможно — воины слишком устали. А потом Атрид Менелай понял, что никто из царей не поможет ему мстить за брата — Агамемнона боялись, но любили примерно, как и я…

— Как все это гнусно! — Андромаха сорвала виноградную кисть и вертела в руках, не замечая, что несколько сочных ягод лопнуло, и душистый сок течет по ее ладоням. — Я не просто не любила Агамемнона, я его ненавидела, но ваши базилевсы… Они же перечить ему не смели, слушались его приказов, а теперь спокойно мирятся с тем, что в богатейшем из ваших городов правит его убийца!

— Уже не мирятся, — покачал головой юноша. — Эгист мертв, и Клитемнестра тоже. Когда они убили Агамемнона, кто-то из верных ему воинов укрыл в надежном месте сына царя Ореста, не то Эгист его бы тоже уничтожил. Дочь Атрида Электру выдали замуж за какого-то простолюдина. Но этот простолюдин не стал ей мужем, чтя память об Агамемноне. Он помог царевне отыскать брата. И вот около года назад Орест, которому теперь уже восемнадцать или девятнадцать лет, не помню точно, вернулся в Микены и, тайно проникнув во дворец вместе с Электрой, убил Эгиста.

— Это было его право мести за отца, — сказала Андромаха.

— За это его никто и не осудил. Но после Эгиста они вдвоем с сестрицей убили и собственную мать.

— О-ох! — вырвалось у Андромахи.

— Да, вот так получилось, — Неоптолем смотрел на виноградную гроздь в руках женщины и ловил себя на том, что, при всей серьезности разговора, все время хочет наклониться и откусить одну-две ягоды от этой грозди. — После этого у Ореста помутилось в голове. Он уверяет, что порою видит страшных мстительниц Эрриний[1], и они грозят ему и проклинают его. А вот Электра, которая, как говорят, и убедила брата убить мать и сама держала ее за руки, пока он бил кинжалом, вот она никаких Эрриний не видит. Она вышла замуж за друга Ореста по имени Пилат, тот стал царем в Микенах, ну, и они правят вдвоем, точнее, Электра правит — ей ни ума, ни характера не занимать. Конечно, теперь Микены вновь в союзе со Спартой, и им, Менелаю и Электре, страшно бы хотелось быть в союзе и с Эпиром — тогда их власть будет прочна не только на Пелопоннессе, где все цари смотрят им в рот, а, можно считать, почти во всех ахейских землях. Соседи послабее тогда будут вынуждены принимать любые их условия. Понимаешь?

— Понимаю, — серьезно проговорила женщина.

— Очень хорошо. Так вот: я — сын Ахилла, которого они все слишком хорошо помнят. Они знают, что он никого слушаться не стал бы. Понимают, что и я не стану, если не буду им родней, то есть, если их семья не станет моей семьей, и их дела моими делами. Вот для этого и нужно теперь Менелаю женить меня на Гермионе.

Он помолчал, теребя виноградную лозу, медля говорить дальше.

— А что будет, если ты откажешься жениться на ней? — спросила Андромаха.

— Если бы я просто отказался, это означало бы только мой разрыв с Менелаем и самые плохие отношения со всем Пелепоннессом. Что уже плохо: если, скажем, я соберусь куда-то плыть, во Фракию, например, то мне ведь придется огибать Пелопоннесс, приставать там, чтобы взять воды и провизии, ну и могут быть всякие неприятности… Но дело не только в этом. Если я СЕЙЧАС откажусь взять в жены Гермиону, Микены и Спарта объявят мне войну.

— Из-за меня? — резко спросила Андромаха.

— Да, — голос Неоптолема дрогнул, но дальше он говорил уже твердо. — Еще год назад Менелай говорил мне, что все ахейские базилевсы в тревоге от того, что в моем дворце растет сын Гектора, что его мать, то есть, ты, пользуясь полной свободой, воспитываешь его, как угодно тебе, а не мне, что ты, моя… моя пленница, имеешь здесь — они так думают, какую-то власть…

— Они боятся Астианакса?! — вскрикнула женщина. — Или меня?! Но что мы можем?

— Они считают, — уже совсем жестко ответил базилевс, — они считают, что раз ты не стала моей женой, и я при этом из-за тебя не хочу жениться ни на ком другом, то значит, ты мне приказываешь и не считаешься с моими желаниями. Они в гневе от того, что жена и сын их злейшего врага, не имея никаких прав, имеют столько власти… Менелай прямо сказал мне сегодня, что если бы ты была моей женой и царицей Эпира, им всем пришлось бы, скрежеща зубами, с этим смириться. Но то, что я из-за страсти к рабыне (прости, но он так сказал!), что из-за страсти к рабыне пренебрегаю родством с Атридами, это для них — смертельное оскорбление и вызов. Или ты — моя жена и царица Эпира, и тогда Астианакс — мой приемный сын, или я беру под свое покровительство врагов всех ахейцев, и тогда ахейские базилевсы объявляют мне войну.

Весла гребцов еще раз дружно ударили по воде и затем, по команде кормчего, поднялись и застыли. Корабль стремительно пробежал последние полстадия, и его киль царапнул дно, раз, другой. Спереди две пары гребцов соскочили в воду и, ухватив сброшенные им с носа корабля веревки, по грудь в воде побрели к причалу, чтобы укрепить их на вбитых в землю столбах. Одновременно другие четыре пары рук убирали и притягивали к рее парус, только что вздутый на ветру, но теперь поникший и бесполезный.

— Ну вот мы и в Эпире, госпожа. А вот и корабли твоего отца — вон они, стоят чуть правее. Вижу, нам уже машут оттуда…

Эти слова произнес кормчий, высокий, смуглый мореход, только что оставивший рулевое весло и спустившийся с кормового возвышения. Покуда гребцы возились с канатами и с парусом, он прошел к носовой части судна, к другому, меньшему возвышению, где, зорко всматриваясь в полускрытый утренней дымчатой завесой берег, стояла девушка, закутанная в длинный, темный плащ. Услышав слова кормчего, она обернулась, и от этого движения, резкого и стремительного, как почти все ее жесты, плащ, ничем не скрепленный на груди, соскользнул с плеч и упал к ее ногам.

Она была довольно высока ростом: во всяком случае, воспевая ее красоты, ни один аэд[2] не назвал бы ее «маленькой птичкой» или «легким цветочным лепестком». У нее были длинные стройные ноги, высокая талия и упругая полная грудь. Все это можно было если не разглядеть подробно, то заметить под мягкими складками голубой туники, схваченной нешироким тканым поясом и едва закрывающей ее колени. Туника была без рукавов и позволяла видеть сверху донизу прекрасные руки, покрытые легким прозрачным загаром, украшенные на плечах и на запястьях одинаковыми витыми браслетами из темного золота с аметистами. Голова девушки была также украшена золотом, но ажурная диадема терялась в светлом сиянии ее волос, вьющихся и легких, заплетенных в восемь тонких кос и уложенных прихотливыми кольцами среди отдельных завитков, оставленных свободными.

Все это вместе создавало ощущение горделивой торжественной красоты — однако ощущение, и только. Лицо девушки если не разочаровывало взгляд, то вызывало что-то вроде удивления: оно было почти обыкновенным. Тонкие черты, нежная, как перламутр, кожа, прекрасные линии бровей, прямой нос с еле различимой переносицей, большие светло-серые глаза под густыми ресницами, — все в отдельности было необычайно красиво. Все же вместе казалось искусственно собранным, словно в мраморной статуе, для которой скульптор брал разные члены у разных натурщиц, отбирая все самое прекрасное и не думая, насколько одно сообразуется с другим. Лицо девушки всякий, рассмотрев его, назвал бы красивым, и мало кто сказал бы, что оно прекрасно…

Она стояла, опираясь обеими руками о борт, нетерпеливо притопывая небольшой ножкой в сандалии из золоченой кожи, с коваными бляшками на тонких ремешках.

Позади нее, на том же возвышении, устроенном из приколоченных поперек носовой части судна досок, стоял юноша, примерно одних с нею лет — им обоим было без малого девятнадцать.

Юноша был среднего роста, но очень крепок и мускулист. Широкие плечи, развитый, как у вполне зрелого мужчины, торс и мощные ноги делали его коренастым и кряжистым, хотя талия и бедра его были достаточно стройны.

На первый взгляд, лицом он был полной противоположностью своей спутнице: низкий лоб, небольшие темные глаза с густыми, вразлет, бровями, нос с горбинкой, выступающий, но нерезкий подбородок. Ни следа тонкости и утонченной правильности. И все же между ними было что-то неуловимо общее, настолько общее, что с первого взгляда они казались очень схожими.

И на самом деле, они были родственниками, причем близкими. Их отцы приходились друг другу родными братьями, а матери — родными сестрами.

Красавицу звали Гермионой, она была дочерью царя Спарты Атрида Менелая и его неверной жены Елены. Юноша звался Орестом и был сыном покойного царя Микен Атрида Агамемнона и Клитемнестры, единоутробной сестры Елены Прекрасной, убийцы своего мужа…

— Прикажи гребцам, чтобы помогли мне сойти на берег! — обратилась Гермиона к кормчему. — Я не хочу ждать, пока корабль вытянут на сушу.

— А его и не будут вытягивать, — сказал кормчий. — Этот залив безопасен, сильных волн здесь почти никогда не бывает. Вон, корабли царя Менелая стоят просто на привязи, возле берега. И наш так же станет, надо только лучше его привязать и укрепить. Я велю, чтобы с носа на берег перекинули доски и снесли тебя на руках, госпожа.

— Ну, этой чести я не уступлю гребцам! — воскликнул Орест.

С этими словами он подхватил девушку на руки и, вскочив вместе с нею на борт, спрыгнул в воду. Взлетевшие стеной брызги окатили их сверху до низу. Гермиона громко вскрикнула, больше от злости, чем от страха, и сомкнула руки над головой, пытаясь защитить свою прическу. Что до Ореста, то он, спрыгнув с высокого носа судна и оказавшись по грудь в воде, не потерял равновесия и не покачнулся, но, подняв свою ношу как можно выше и прижав к груди, быстро выбрался с нею на берег и там поставил девушку на ноги.

— Что ты наделал, дурак?! — взвизгнула Гермиона. — Посмотри, я же вся мокрая! Как я пойду во дворец в таком виде, ну?! Как?

— А разве ты не собиралась переодеться и надеть что-нибудь попристойнее этой куцей туники? — то ли с искренним, то ли с деланным изумлением воскликнул Орест. — Ты хотела явиться перед царем Эпира в этом мальчишеском наряде?

— Не твое дело! — вся красная от ярости, она бешено топнула ногой, кажется, готовая кинуться на юношу с кулаками. — Вечно ты позволяешь себе со мной вольности и дерзости, от которых меня уже тошнит! Зачем ты вообще увязался за мною сюда?!

Все это она выкрикивала достаточно громко, чтобы могли слышать гребцы и кормчий, и юноша вспыхнул, уловив их усмешки. Он хотел, в свою очередь, резко ответить двоюродной сестре, оборвать ее, но, как всегда бывало с ним, осекся и, покраснев еще гуще, только заскрипел зубами.

— Брось кричать, Гермиона, и потрудись вести себя прилично! — прозвучал рядом с ними низкий и негромкий голос. — Во дворец мы пойдем позднее — там, скорее всего, еще спят, так что ты успеешь и привести себя в порядок, и успокоиться. А показаться царю в таком разбойничьем виде я все равно бы тебе не позволил.

Это сказал отец Гермионы Атрид Менелай. Он ожидал на берегу, пока его дочь сойдет с корабля, но она, охваченная гневом, его даже не заметила…

Внешне Менелай мало изменился за четыре года, прошедшие со времени окончания Троянской войны. Только среди густой массы каштановых волос появились проблески седины, но ее трудно было заметить. Еще он стал чуть плотнее и тяжелее да начал носить хитоны, прикрывающие колени, и длинные, из тяжелой ткани, плащи. Его голову теперь постоянно украшал кованый золотой венец с тремя великолепными сапфирами, добытыми в Трое. Шлем он носил редко — ему не приходилось воевать.

Гермиона, увидев отца, перевела дыхание. Она не любила его, но побаивалась — Менелай не раз доказывал ей, что характер у него не слабее.

— Ты видел Неоптолема, отец? — спросила девушка. — Он меня ждет?

— Он готов принять нас, — ответил царь Спарты ровным, ничего не выражающим голосом. — Но я не могу обрадовать тебя, Гермиона: его намерения не переменились. Он не думает жениться на тебе.

— Вот как! — воскликнула она, невольно взмахнув руками.

— Вот как! — эхом повторил Орест, однако в его лице и голосе были прямо противоположные чувства: он торжествовал.

— Снова похоже на пьесу Расина! — воскликнул Михаил, сразу припомнив их с Аннушкой разговор в электричке. — Мы еще обсуждали, что в античных сюжетах Астианакс погибает при взятии Трои, а в нашем романе он жив, и то же самое у Расина. И вот эта история с Орестом, Гермионой — тоже ведь похоже… Как же могло быть, что в более поздние века вдруг всплыло на свет то, что было забыто в века более ранние?

Каверин встал, осторожно переложив Кузю со своих колен на колени к Ане. Подойдя к камину, профессор поворошил кочергой налитые багровым огнем уголья, и сноп золотых искр взвился кверху и исчез в темном жерле дымохода.

— Скоро пошлю тебя, Миша, за дровами. Видишь, возле камина их больше нет, а в прихожей, под лестницей — целый запас. Нет-нет, не сейчас! Сперва я тебе отвечу. Ну, во-первых, мы не знаем всех античных пьес. Мы не знаем и одной тысячной их части — их писалось множество, на каждом ежегодном празднике Диониса в одних лишь Афинах шли по три трагедии и по три комедии, и заметьте: это были лучшие из пьес, представленных авторами для отбора на праздничные спектакли. До нас же дошло всего несколько десятков, причем большинство из них — с утраченными частями текстов, переписанные, испорченные позднейшими доработками. Никакой уверенности в том, что этот вот вариант, вариант, отображающий подлинные события, не нашел воплощения в иных из утраченных античных пьес, у меня лично нет. Очень возможно, Расин читал подобную пьесу. А может быть, история сохранилась и в устных преданиях, и в песнях… Секрет, видимо, в том, что сохраняется обычно трагическая версия. Так уж устроен читатель, зритель: втайне мечтает прочесть или увидеть хороший конец, а вслух, всем знакомым объявляет: «Да! Когда конец трагический, этому произведению веришь. Это вот и есть правда жизни!» Так мы и клевещем на жизнь, утверждая, что плохого в ней больше…

— Ага! — обрадовалась Аннушка. — Так, значит, в истории Андромахи и Астианакса конец все же хороший?

— Ну… как сказать! — Каверин потрогал заварной чайник и вздохнул. — Почти остыло… Как сказать, Анюта. Во всяком случае, страстей и трагизма в этой версии ничуть не меньше, чем у Софокла и Расина, вместе взятых!

С этими словами он снова сел в свое кресло и взялся за рукопись.

— Не рискованно ли надевать хитон с такими высокими разрезами по бокам, госпожа? А что, если поднимется ветер, и твои ноги откроются выше колен? Разве такое пристало царице? И разве царю Неоптолему это понравится?

— Чем же плохи мои ноги? И что страшного, если ветер немного их приоткроет? Ткань тяжелая, вряд ли она будет так развеваться — это уж очень сильный ветер нужен… Зато хитон нарядный, и светло-зеленый цвет мне к лицу. Гектор всегда это говорил. Дай зеркало, Эфра. И перестань ворчать. Я выхожу замуж, второй и, наверняка, последний раз в жизни, а ты ворчишь без умолку, будто чем-то ужасно недовольна! Ты ведь только и мечтала об этом!

Андромаха поправила на плече золотую застежку и, пристроив на столике поданное рабыней бронзовое зеркало, стала вынимать из тугого узла прически роговые шпильки. Ее блистающие тусклой бронзой волосы распались по плечам и спине, свесились со спинки стула. Эфра, взяв гребень, окунула его в эти струящиеся локоны и, отделяя прядь за прядью, стала сооружать на голове своей госпожи настоящее творение искусства.

— Да, — проговорила она глухо, но не от раздражения, а лишь от того, что держала во рту не меньше десятка шпилек. — Да, я все эти четыре года хотела, чтобы ты смирилась, девочка моя, чтобы у тебя достало разума понять твое положение и положение твоего сыночка и уступить желанию царя… Выхода-то другого все равно нет.

— Вот теперь нет, — произнесла Андромаха тем же, беспечно — безмятежным голосом, которым говорила все утро и который почему-то ужасно пугал Эфру. — Или я становлюсь женой Неоптолема и царицей Эпира, или он женится на Гермионе, и тогда и меня, и Астианакса убьют. Правда, Неоптолем сказал, что в этом случае попытается нас куда-то там увезти, спрятать, но мы оба с ним понимаем, что или нас, в конце концов, найдут, или надо уезжать очень-очень далеко, а куда можно поехать?.. Да, выхода нет, а потому я через час… — она глянула в окно, на солнечные часы, которые соорудили по приказу Неоптолема, а точнее, по ее просьбе, на площадке позади дворца, под окнами ее комнаты, — а потому я уже меньше, чем через час войду в храм Артемиды, и там жрец соединит нас с царем.

— Ты говоришь об этом так, госпожа, будто это о ком-то другом… — задумчиво сказала старая рабыня, навивая на палец очередную бронзовую спираль и ловко прикалывая ее к стянутому на темени молодой женщины узлу волос. — Ты все время словно смеешься над тем, что происходит. Раньше ты никогда такой не была!

— А Гектор говорил, что я каждый день какая-то другая, новая! — воскликнула Андромаха и засмеялась.

— О, боги! «Гектор, Гектор!» Ты за все эти четыре года столько раз не произносила имя Гектора, сколько за одно сегодняшнее утро! Ты же выходишь замуж, госпожа! Замуж за человека, который любит тебя так, что готов ради тебя сражаться со всей Ойкуменой! И Гектора ведь уже нет… Но ты ведешь себя так, словно это он, а не царь Неоптолем будет ждать тебя возле алтаря храма!

Андромаха чуть заметно вздрогнула.

— Ха! Как знать! Так или иначе, сегодня Неоптолем назовет Астианакса своим приемным сыном и наследником, и это все, чего мне нужно. Ой, Эфра, втыкай шпильки аккуратнее — ты проколешь мне череп!

— Прости, госпожа, — рабыня поправила вновь сооруженную прическу и осторожно воздела на нее тонкий, сплетенный из трех золотых полосок и украшенный крошечными изумрудами венец. — Прости… мне так неспокойно! Как странно ты все это говоришь. Ведь ты что-то задумала! Ох, задумала — я ведь вижу!

— Да, Эфра, ты права, — молодая женщина вновь рассмеялась. — Я задумала стать царицей Эпира, оставив в дураках Менелая вместе с его надменной дочерью! Я задумала поступить так, как лучше для меня… И всем будет хорошо: вот увидишь!

Эфра покачала головой. Ее ловкие пальцы сновали по завиткам и локонам Андромахи, то кое-где слегка взбивая ту или иную прядь, то как бы нечаянно выпуская на лоб или на шею какой-нибудь завиток, чтобы придать прическе еще большую легкость и нарядность. Наконец, рабыня глянула в зеркало и осторожно опустила на голову своей госпожи невесомое, как туман, покрывало троянской работы — дымчато-жемчужное, совершенно прозрачное, надушенное таким же невесомым благовонием.

— Ну вот, так будет хорошо… Как же ты красива, госпожа моя! А что до того, что всем будет хорошо… — тут Эфра глубоко вздохнула, — так вот, я вижу, что тебе не хорошо. Ты четыре года мучилась, не могла решиться…

— Потому что я любила, люблю и буду любить одного Гектора, — спокойно сказала Андромаха. — И ты это знаешь.

— Знаю. Но знаю и то, что если бы Неоптолем был тебе вовсе безразличен, ты бы куда легче ему сдалась. Наплевала бы на все и жила с мыслью, что раз уж так случилось, то ничего не поправишь. Любила бы себе Гектора и мирилась с тем, что принадлежишь другому, раз уж Гектор умер. Но я вижу — Неоптолем тебе нравится. И ты боишься его полюбить, боишься изменить Гектору по-настоящему, вот потому так и мучаешься! Ну что же… Скажи, что я, дура старая, вру!

Андромаха не рассердилась и не смутилась. Она лишь пожала плечами и несколько раз повернула голову, разглядывая в зеркале сотворенное Эфрой произведение. Потом обернулась к своей рабыне и произнесла ласково:

— Эфра, понимаешь… У каждого человека есть в душе какие-то тайники, которые лучше не открывать. Это мне Гектор говорил, и я сама теперь вижу, что это так и есть. Неоптолем — замечательный мальчик, и странно было бы мне не полюбить его. Только это другое, понимаешь? А моя женская натура хотела бы, чтобы это другое заменило прежнее мое чувство, чтобы прошла боль, чтобы стало легче. Ведь душе-то тяжело жить все время с этой болью… Теперь все изменится, все будет так, как должно быть. И хватит об этом! Ступай-ка и принеси мне вина — я выпью несколько глотков, чтобы появился румянец — не то для такого платья и такой роскошной прически я слишком бледна.

Когда рабыня вышла, молодая женщина встала и огляделась, будто впервые видела свою комнату. Это было одно из самых богатых помещений царского дворца, с самого начала отданное по приказу Неоптолема его прекрасной пленнице. Просторная комната, смежная с другой, немного меньшей, была чисто выбелена и расписана по фризу и по низу нарядным геометрическим узором. В ее стенах с двух сторон располагались ниши, украшенные статуями танцующих нимф, а пол был покрыт ковром, тоже привезенным из Трои, ворсистым и мягким, как шкура ягненка. Спали Андромаха с сыном в соседней комнате, потому здесь стояли только стол, пара кресел, два роскошных, отделанных кожей и тканью сундука, столик с парой ларцов для украшений и для благовоний, да длинная скамья, покрытая шкурой рыси.

Андромаха некоторое время обводила все это глазами, мысленно вновь переживая проведенные здесь годы. Она твердо знала, что произойдет меньше, чем через час, и с изумлением думала, что не боится этого… Только мысль об Астианаксе, в это время беспечно игравшем где-то в саду, тяжело мучила ее, рождая тайные сомнения, но она гнала их — то, что она должна была сделать, она делала именно ради него.

Убедившись, что Эфра ушла, и что дверь за нею закрылась плотно, Андромаха быстрыми шагами прошла во вторую комнату и, подойдя к своей постели, вытащила из-под подушки что-то, завернутое в кусок темной ткани. Она развернула сверток. В нем был кинжал средней длины, тонкий, в прекрасных, отделанных перламутром ножнах. Это была тоже часть троянской добычи Неоптолема, и Андромаха давно приметила его в той комнате, где юный царь хранил свое оружие. Этой ночью она похитила кинжал и очень тщательно укрепила на его ножнах длинный и тонкий ремешок, который отрезала от одной из своих сандалий.

Откинув полу хитона, женщина приподняла правую ногу, поставила ее на скамью и, несколько раз обмотав ремешок вокруг бедра, прочно привязала к нему ножны. Она опустила легкую ткань, оглядела себя, чтобы убедиться, что кинжала не видно, потом несколько раз прошлась по комнате, проверяя, не соскользнет ли ремешок вниз. Но он держался крепко.

— Ты где, госпожа? — послышался из соседней комнаты голос Эфры.

— Здесь.

И Андромаха вышла к рабыне и приняла из ее рук большой серебряный кубок.

«Последний глоток вина в моей жизни! — подумала она. — Пью за тебя, мой Гектор!»

В то же самое время неподалеку от гавани, среди густых зарослей олеандра, полтора десятка человек так же сосредоточенно вооружались, пряча короткие мечи под праздничные пеплосы и плащи.

— Ты в каждом из них уверен? — спросила Гермиона Ореста, стоявшего, как и накануне, на корабле, слегка позади нее.

— Это — воины моего отца, и все они мне преданы, — ответил юноша спокойно, поправляя свой пояс и проверяя, не выступит ли конец его меча из-под плаща во время ходьбы.

— И их не остановит то, что Неоптолем — сын Ахилла? — резко проговорила красавица, сжигая двоюродного брата жестоким упрямым взглядом.

Орест угрюмо усмехнулся.

— Жителей Микен не остановила преданность моему отцу. Почти все они верно служили Эгисту, его убийце! Нет, Гермиона, эти люди послушны мне, так что можешь в них не сомневаться. Но ты уверена, что действительно хочешь смерти Неоптолема?

— Что?! — не вскрикнула, а взвизгнула Гермиона. — Ты смеешь… смеешь спрашивать?! Хочу ли я смерти человека, которому год назад призналась в любви и поклялась в верности, и который променял меня, МЕНЯ на грязную троянскую рабыню?! Он ведет ее в храм, к алтарю, ЕЕ!!! Ведет, чтобы назвать своей женой, чтобы сделать гекторово отродье своим наследником! И я должна смотреть на это?! И пережить это?! И не отплатить за это?! И ты смеешь сомневаться?! И это любя меня, да?!

— Не кричи так громко, — зло оборвал ее Орест. — Я не спорю с тобой. Не спорю, заметь, хотя мне и думать-то гнусно, что я совершу убийство безоружного человека, в храме, возле алтаря!

— Чего тебе бояться после того, как ты зарезал свою мать?! — крикнула девушка и насладилась судорогой, исказившей его лицо. — Ишь ты, совесть заедает — «безоружного»! Да вы справьтесь с ним, все шестнадцать человек! Он и безоружный может вас передавить, будто слепых щенят!

Орест, побелевший, как чистый холст, нашел в себе силы расхохотаться почти с таким же презрением, с каким звучали последние слова царевны:

— Ого, вот это ненависть! Да ты же любишь его тем сильнее, чем отчаяннее пытаешься ненавидеть, Гермиона! Ты восторгаешься им, любуешься… И в душе хочешь, чтобы он нас перебил, а не мы убили его!

— Нет, — она вдруг овладела собой и заговорила спокойно и сухо. — Моя честь для меня дороже какой-то там любви… И раз он решился меня унизить, я могу желать только его смерти. Если ты убьешь его, Орест, я буду твоей, как и обещала.

Еще ни разу в своей жизни Неоптолем не был так счастлив.

Он не обманывал себя. Он понимал, что не произошло никакого чуда, и не любовь заставляет Андромаху идти с ним к алтарю храма. Она и не скрывала этого — троянка была с ним по-прежнему честна.

Но она сказала «да», она должна была в этот день стать его женой и царицей, она обещала ему принадлежать, и это был подарок, которого Неоптолем уже не ожидал, это была награда за четыре года терпения, это было как воздаяние и как прощение…

Быть может, тайно он надеялся, что их новая близость и само обладание ею разрушат неодолимую преграду верности мертвому супругу, и она, наконец, захочет любить его и полюбит?…

Быть может, ему казалось в глубине души, что раз все же она произнесла слово «да», то, значит, ей уже хочется его любви, и она ищет только повода, чтобы решиться, чтобы, наконец, все начать заново?

А быть может, это было просто сумасшедшее желание обнять, наконец, это хрупкое и нежное тело, получить право охватить губами ее спелые губы, вдохнуть в нее свое дыхание?..

Он купался в своем счастье, как в лучах солнца, показавшегося после долгого зимнего ненастья. Он ликовал откровенно и неудержимо, не желая от кого-либо скрывать свое состояние. Он хотел, чтобы все видели, как ему хорошо!

В храм Артемиды они отправились к полудню. Храм находился неподалеку от дворца и стоял на насыпи, специально сооруженной для его возведения. Сложенный из светлого известняка, обрамленный круглыми колоннами со всех четырех сторон, он смотрелся среди невысоких домишек, как большая белая лилия, поднявшаяся над луговой травой.

О свадьбе царя знал весь город, и храм был окружен толпой самого разного люда. В основном это были ремесленники и торговцы, прервавшие ради такого случая свои труды, а также крестьяне, с утра прикатившие на рыночную площадь тележки с фруктами и овощами, и теперь оставившие товар под присмотром рабов или ребятишек. Все эти годы в Эпире ходили легенды о прекрасной пленнице, которую без ума любит их юный царь, и увидеть ее хотелось всем.

Неоптолем и Андромаха шли к храму пешком, благо идти было всего ничего. Царь вел невесту за руку, сияя своей радостью, и она шла рядом, такая спокойная и горделивая, такая прекрасная, что в толпе зашумели и восторженно зашептались, любуясь ею.

Ее светло-зеленый наряд удачно гармонировал с одеждой царя: на Неоптолеме был золотистый хитон из дорогой троянской ткани и кожаный, отделанный медными наковками пояс. Золотой венец на голове юноши украшали несколько крупных аметистов — их добыл в одном из сражений еще его дед, царь Пелей, то был его венец, который он мечтал передать Ахиллу, но оставил своему внуку.

Двое жрецов уже ждали их, приготовив все для торжественного жертвоприношения. Центральная часть храма оставалась свободной, вдоль стен рядами стояли старейшие воины Эпира, знатные горожане и богатые торговцы, остальная толпа, успевшая войти, стеснилась возле входа, а те, кому младшие жрецы приказали остановиться, собрались на широкой лестнице либо стояли внизу.

Обводя глазами собравшихся, Неоптолем увидал вблизи алтаря своего воспитателя Феникса и успел поймать его недоуменно-вопрошающий взгляд. «Ты все же сделал это?!» — будто спрашивали глаза старика. «Да, я это сделал!» — взглядом ответил юноша.

Ни Менелая, ни Гермионы в храме не было — но Неоптолем и не ждал их увидеть. Тем не менее, спартанские корабли были еще здесь, об этом царю недавно сказал Пандион. Что же, это их дело — уедут, когда захотят.

Царь и его невеста подошли к алтарю, и старший жрец Артемиды, призвав всех к молчанию, начал обряд. Огонь на жертвеннике возгорелся ярче, чем обычно — это был добрый знак, и толпа собравшихся радостно зашепталась, зашелестела.

Жрец соединил руки новобрачных. Неоптолем принял от него чашу с драгоценным маслом, пролил его в огонь и, повернувшись к собравшимся, проговорил необычайно звонким, переполненным радостью голосом, который светло отразился от каменных сводов и охватил весь храм:

— Перед тобой, могущественная богиня, перед всем сонмом Олимпийских богов, перед жрецами храма и перед всеми вами, жители Эпира и мои подданные, я называю эту женщину, Андромаху, дочь Фиванского царя, моей супругой и царицей Эпира. Астианакса, ее сына от первого брака, я нарекаю отныне моим наследником, независимо от того, сколько будет у нас еще детей. До вступления его в возраст мужчины мою власть наследует моя жена. Клянусь, что так будет, и беру всех вас, моих подданных, и всех богов Олимпа в свидетели, что слово мое свято и нерушимо!

— Да будет так! Боги слышали! — воскликнул жрец.

Толпа зашумела. Жрецы с двух сторон взяли Андромаху за руки и повели по широкому кругу, чтобы все стоявшие в храме люди могли увидеть вблизи и запомнить лицо своей царицы.

И в эти мгновения, в те недолгие мгновения, когда Неоптолем остался один возле пылающего жертвенника, от толпы с разных сторон неожиданно и стремительно отделились человек пятнадцать в широких плащах. Внезапно плотно обступив юношу, они откинули плащи, и, отражая яркое пламя, не менее ярко сверкнули лезвия мечей.

— Умри, царь! — взвился чей-то полусорванный голос.

Первых двоих бросившихся на него убийц Неоптолем отшвырнул почти непроизвольно, еще не осознав, что произошло, просто вдруг увидав перед собою искаженные бледные лица и оскаленные рты. Один из двоих успел полоснуть мечом его руку, но лишь рассек кожу, так и не сумев ударить. Однако сзади кто-то с силой нанес удар в спину, потом другой вонзил меч в бок царю.

Резкий, дикий крик, вырвавшийся у Неоптолема, отразился воплем ужаса в толпе. Кто-то бросился к выходу, кто-то шарахнулся назад, давя и опрокидывая стоявших за ним. В храме все были безоружны, и никто не подумал броситься на вооруженных убийц.

Неоптолем почти вслепую ударил кулаком одного, второго, кого-то отбросил пинком ноги в живот. Но они были кругом, и у них были мечи. Царь почти сразу попытался, перехватив руку ближайшего из убийц, вырвать его оружие. Но не смог: рука воина была продета в кожаную петлю, прикрепленную к рукояти. Нападавших было слишком много, они даже мешали друг другу, и быть может, из-за этого не сумели сразу нанести царю смертельных ран. Он дрался отчаянно, неистово, уже весь залитый кровью, понимая, что погибает.

Его взгляд скользнул к жертвеннику. Он вспомнил о жертвенном ноже жреца. Но ножа не было — кто-то из убийц догадался убрать его…

— Оружие! — во всю силу, страшным, хрипящим голосом выкрикнул царь. — Кто-нибудь… если кто-то здесь мне верен — какое-нибудь оружие! Дайте мне оружие!

И в этот миг Андромаха, оттолкнув вцепившегося в ее руку ошеломленного ужасом жреца, подбежала к алтарю.

— Неоптолем! Лови!

Ее звонкий голос перекрыл вопли толпы и нестройные крики убийц. Кинжал, который она выхватила из привязанных к бедру ножен, блеснул в воздухе и полетел над их головами. Неоптолем, который был почти на голову выше большинства нападавших, вскинув окровавленную руку, подхватил нож на лету и в то же мгновение один из убийц упал, пораженный в сердце. Следующим движением Неоптолем перерезал ременную петлю и поднял меч убитого.

Неоптолем подхватил нож на лету, и в то же мгновение один из убийц упал, пораженный в сердце

— Я убью тебя! Убью! Щенок, мальчишка, ничтожество, не способное думать! Как ты мог угодить в этот бабий капкан?! Кого ты послушался?! Дрянь! Безумец! Ты можешь стать причиной войны и раздора, каких ахейские племена не знали уже пару столетий! Все, что сделал твой отец, мой брат, ты сейчас пустил по ветру!

Менелай метался по своему походному шатру, тому самому роскошному шатру, что стоял еще под Троей, и что был сейчас поставлен на берегу бухты. Разъяренному царю в нем было тесно, он то и дело натыкался на опоры, спотыкался о походные сумки и сундуки, пинал их ногами и отшвыривал от себя, будто пытаясь этим дать выход своему бешенству.

Орест все это время стоял, прислонившись к одной из опор, совершенно неподвижный и безучастный — к гневу царя, к его угрозам, вообще ко всему миру вокруг.

Все решилось для него получасом раньше. Тогда, когда он, весь в крови и в пыли, еще содрогаясь от возбуждения, вбежал в шатер Гермионы и крикнул ей, смятенно вставшей ему навстречу:

— Мы убили его! Убили! Он еще жив, но ему не выжить!

Орест не сомневался, что говорит правду. Он не был воином и не участвовал в войнах, но раны и смерть ему приходилось видеть, к тому же его воспитывали опытные воины, и он хорошо знал, какие раны несут гибель. Без сомнения, Неоптолем был убит — ему нанесли, по меньшей мере, шесть или семь наверняка смертельных ран. Невероятная сила, дикое сопротивление, нож, оказавшийся в его руках и повергший мертвыми половину убийц (человек пять досталось страшному псу, прибежавшему на помощь царю), — все это не меняло дела: уже выбежав из храма, Орест обернулся и успел увидеть, как юный царь упал, корчась в судорогах. Он должен был умереть.

— Вы убили его? Ты в этом уверен?

Голос Гермионы как-то странно звенел.

— Да, я уверен. Я не видел его смерти, но он умрет непременно. Он смертельно ранен и, скорее всего, сейчас уже мертв.

— Так будь же ты проклят, убийца!

Этот пронзительный крик вырвался у царевны вместе с истерическим рыданием. Она бросилась к Оресту, растопырив пальцы, будто хотела вцепиться ногтями в его глаза. Но тут же запрокинула голову, схватила себя за волосы и завыла, дико раскачиваясь из стороны в сторону.

— Он умер! — вопила Гермиона. — Мой Неоптолем! Мое сердце, мое сокровище! Умер от рук грязных трусов, которые напали шестнадцать на одного, с мечами на безоружного! Ублюдки, скоты, псы! Вы убили самого отважного и самого прекрасного из ахейцев!

Орест стоял перед нею уже в совершенном оцепенении.

— Но я сделал только то, что ты мне приказала… — прохрипел он наконец.

— Я?! Я приказала? Я?! — Гермиона уже не кричала, а визжала, ее красивое лицо так исказилось, что стало если не безобразным, то пугающим. — Я говорила что-то в безумии, дико ревнуя, но я не могла желать его смерти, не могла! И ты убил его только потому, что хотел меня! Да скорее козел станет мужем львицы, чем ты до меня дотронешься, негодяй!

И тут же она вновь всплеснула руками.

— Ах, да нет же, нет же… Ты же говоришь, что не видел его смерти! Нет, нет, он не умер, не умер, нет! Он молодой и сильный, он должен выжить! Я тотчас пошлю рабов узнать, что с ним! Эй, люди, ко мне!

Дальше Орест не слушал. Он выскочил из шатра, борясь с неистовым желанием выхватить из ножен меч, выпачканный в крови Неоптолема, и разрубить пополам беснующуюся перед ним тварь. Только кровавый призрак Клитемнестры, вновь возникший перед ним в это мгновение, помешал ему. Во время сильного возбуждения он всегда видел убитую мать, и это лишало его воли.

Он бежал к берегу, ничего не видя, не помня себя, когда ему преградил дорогу Менелай и, схватив за плечо, потащил к своему шатру.

— Мы все можем стать жертвами твоего безумия! — кричал теперь Менелай, стискивая кулаки. — Из города выступил отряд вооруженных воинов, и, как мне сказали, это — мирмидонцы, а они за своего Неоптолема готовы нас всех разорвать на куски! И это сделал ты, ты, мой племянник! И ради чего?! Ради вздорной девки!

— Хватит!

Оцепенение Ореста вдруг прорвалось, и на него нахлынуло бешенство, не уступающее бешенству Менелая. В это мгновение он стал похож на Атрида Агамемнона, хотя обычно в нем никто не замечал сходства с отцом. Его лицо стало багровым, кровью налились и глаза.

— Не смей так говорить со мной! — закричал он и шагнул к Менелаю, хватаясь за рукоять меча. — Кто бы говорил… Ты сам из-за вздорной бабы повел целые полчища ахейцев к берегам Трои, где они проторчали двенадцать лет! Ты угробил тысячи людей, чтобы вернуть свою неверную жену! Ты!

— Идиот! — прогремел Менелай. — При чем тут эта баба? Я даже не забрал ее с собой из павшей Трои, я даже не помню, куда ее дел, убил или оставил в живых! Она была моей женой, и там была оскорблена моя гордость и обесчещен мой дом и мой венец!

— А при чем были все остальные?! — не отступал Орест. — И мой отец тоже погиб из-за тебя, из-за того, что уехал так надолго!

Невероятной силы пощечина отшвырнула Ореста на несколько шагов и чуть не опрокинула наземь. Он заревел по-бычьи и дернул из ножен меч. Но лезвие застряло в ножнах — свежая кровь на нем, загустев, мешала клинку двигаться. Когда же новым рывком юноша обнажил свое оружие, перед ним уже сверкал меч Менелая.

— Изволь! — голос царя Спарты был глух и страшен. — Тебе не привыкать убивать свою родню, так что не стесняйся. Но только я не женщина, которую легко было зарезать. И не тебе, щенку, не умеющему драться, поднимать на меня оружие. Я бы уже сейчас выпустил из тебя кишки, но ты все же сын Агамемнона. А потому начинай первый, а там уж не обижайся!

Они стояли друг против друга с обнаженными мечами и смотрели один другому в глаза довольно долго. И Орест не выдержал. Задыхаясь, он опустил меч.

— Ни к чему это! — простонал он глухо. — Мне все безразлично! Все!

Полог шатра откинулся.

— Что нужно? — спросил Менелай, на всякий случай не опуская оружия и краем глаза следя за Орестом.

— Царь! — у входа стоял запыхавшийся воин-спартанец. — Корабли Эпира вышли в море. Они перегораживают выход из залива. Нам не уплыть отсюда!

— Демоны Тартара! — вскрикнул царь, и краска стала сходить с его лица. — Они нас поймали! И как быстро опомнились… Но если их царь мертв или при смерти, то кто успел так быстро отдать приказ? Не сами же гребцы сообразили…

— Их послала Андромаха. Так говорят мирмидонские воины, которые сейчас занимают гавань. В храме, после заключения брачного союза, царь Неоптолем назвал ее наследницей власти до того, как ее сын пожертвует свои волосы Аполлону.[3]

— Ах вот что! — Менелай повернулся к Оресту и внезапно расхохотался, почти весело, закатываясь смехом и свободной рукою хлопая себя по бедру. — Вот оно как! Так ты, Орест, еще и подарил нам новую царицу Эпира, которая ненавидит нас всех, как злейших врагов! Что же ты с твоими придурками-убийцами не позаботился тогда уж и ее заколоть, что ли, раз уж вам взбрело в голову посягать на царя?

Орест опустил голову.

— Гермиона не велела ее трогать. Она хотела, чтобы после смерти Неоптолема эта женщина и ее сын погибли от рук жителей Эпира. Она была уверена, что те разорвут их на куски…

— О, женский ум куда как вникает в суть! — возопил Менелай. — И рисует картины, которые ласкают женскую душу. А выходит-то все не так!

Он вновь топнул ногой, резко вложил меч в ножны и приказал воину:

— Коня! И поскорее. Если к вечеру мне не удастся разрубить этот узел, к утру перерубят всех нас.

Уже выходя из шатра, царь вновь через плечо посмотрел на Ореста.

— Я не приказываю взять тебя под стражу, потому что мне стыдно отдать такой приказ. Очень надеюсь, что ты не сбежишь и не зарежешься до моего возвращения. Хотя бы сейчас найди в себе мужество и будь мужчиной.

— Ты в город? Можно я с тобой? — крикнул, встрепенувшись, Орест.

— Только тебя там и не хватало!

И полог шатра упал.

Андромаха стояла, опираясь руками на спинку кресла, и смотрела, как лекарь Махаон, согнувшись и время от времени отирая локтем обильный пот, зашивает одиннадцатую или двенадцатую рану на теле Неоптолема.

Всего царю, было нанесено двадцать восемь ран. Шесть из них лекари сочли смертельными, десять более или менее опасными, остальные были лишь дополнительными причинами кровотечения, которое одно уже должно было бы убить царя Эпира. Но он еще жил, и трое призванных жрецами лекарей, хотя и не верили, что его возможно спасти, тем не менее, прилагали все свои силы и использовали все свое умение, чтобы попытаться сделать это.

Махаона Андромаха видела до того лишь один раз — это было, когда год назад зимой простудился и захворал Астианакс, и Неоптолем призвал самого опытного из лекарей, чтобы вылечить мальчика.

Пятидесятипятилетний лекарь, опытный и знающий, был участником Троянского похода, прожил под стенами Трои все двенадцать лет и не имел себе равных среди ахейцев в лечении ран и всевозможных повреждений, хотя не хуже справлялся и с любыми известными недугами, не связанными с войной. Родом он был из Афин, но, вернувшись с войны домой, встретил там враждебность своих же былых учеников, успевших стать известными и поделить между собою дома афинской знати и богачей. Им вовсе не хотелось, чтобы знаменитый лекарь стал отбивать их пациентов и завоевал большую, чем они, славу в Афинах. И тогда он, не раздумывая долго, уехал в Эпир, надеясь, что сын Ахилла, отец которого любил и уважал его, даст ему приют. И Неоптолем ему действительно обрадовался и принял, как мог почтительно и достойно. В Эпире, в пятьдесят один год, Махаон, наконец, женился на двадцатисемилетней вдове и воспитывал теперь двоих сыновей — приемного и своего…

— Уф!

Закончив последний шов и проследив за тем, как двое его помощников завершают накладывать повязки, лекарь выпрямился и вновь отер с лица пот. Он был немного полноват и лысоват, но округлое лицо, с крупным носом и подбородком, с большими, светлыми и умными глазами, казалось моложавым, особенно когда он говорил.

— Ну что, Махаон? — спросила Андромаха, переводя взгляд с воскового лица Неоптолема на измученное лицо лекаря.

— Девяносто девять против одного, что он умрет, царица, — спокойно ответил тот. — Ты прости меня, но на войне я привык говорить правду и говорить сразу, да и тебе ведь не привыкать к жестоким словам.

— Он не слышит тебя? — быстро спросила женщина.

— Нет. Забытье очень глубокое. Слишком… Из жизненно важных органов у него не задето только сердце, хотя один из мечей прошел прямо над ним, второй немного ниже, третий чуть не достал. Его молодость и крепость плоти пока помогают бороться. Он должен быть уже мертв, однако пока живет, потому я и даю ему одну сотую возможности… Он потерял, вероятно, половину своей крови, что, пожалуй, страшнее всего остального.

— И ничем нельзя помочь? — голос Андромахи, до сих пор относительно ровный, теперь чуть-чуть дрогнул.

Лекарь развел руками.

— Все, что было возможно, мы уже сделали, царица. В Персии, как я слышал, иные лекари умеют вливать раненым кровь от других людей. Но это делается лишь в тех случаях, когда уже совершенно ясно, что раненый обречен. Потому что чаще всего он умирает сразу после такого вливания, и лишь в одном случае из десяти выживает. Как бы там ни было, мы этого делать не умеем, и у нас рассказы об этом воспринимают как сказки.

Они находились в одной из внутренних комнат дворца, на первом этаже. Опасаясь нести раненого по лестнице, его уложили в помещении, предназначенном для дворцовой охраны, наспех вынеся из нее лишние скамьи и столы и застелив одну из невысоких лежанок мягкими тюфяками. Сюда же рабы принесли плошки с тлеющими самшитовыми ветками, втащили высокие бронзовые светильники, а рабыни тщательно вымыли истоптанный грязными сандалиями воинов пол.

В остальном комната оставалась прежней — длинной и неуютной, со вбитыми в стены тут и там крючьями и гвоздями, с которых поспешно сняли луки и колчаны, плащи и походные сумки, с рисунками, иногда самого неподобающего содержания, кое где сделанными углем на белой известке — стража развлекалась так от нечего делать, тут же завешивая свои фантазии всякой всячиной, дабы их не увидел случайно царь или строгий Феникс. Это ощущение неуюта и неприбранности усиливали теперь разбросанные по полу окровавленные тряпки, тазы с бинтами, чистыми и пропитанными кровью, валяющиеся всюду клочья самшитового мха и листья подорожника.

Андромаха подошла к Неоптолему, которого Махаон осторожно прикрыл до плеч чистой простыней, и коснулась его руки. Она была почти холодной.

— Слышишь меня, Неоптолем! — ее голос задрожал, и она сделала над собою усилие, чтобы говорить твердо. — Я знаю, что ты должен слышать! Я люблю тебя! Ты мне нужен! Держись!

— Царица!

Окликнувший ее сзади голос сперва показался незнакомым, так он был мягок и кроток, столько было в нем тревоги и печали. Но то был голос старого Феникса, и, обернувшись, молодая женщина увидела, что он стоит перед нею, согнувшись в поклоне, чего никогда бы не сделал прежде.

Она поспешно повернулась к старику. За несколько часов его лицо осунулось и казалось теперь еще старше. Он по-настоящему любил своего воспитанника.

— Да, Феникс. Говори, я слушаю тебя.

— Во дворец явился царь Менелай, госпожа. Он просит тебя принять его. Очень просит.

Феникс сделал едва заметное ударение на слове «очень».

На побледневших щеках Андромахи сразу выступил румянец, глаза загорелись.

— Чего он хочет?

— Он просит его выслушать, — старик глубоко вздохнул, бросив взгляд на бесчувственного Неоптолема, и отвел глаза. — И он просил передать, что не имеет отношения к тому, что случилось сегодня в храме Артемиды.

— Ты веришь этому? — спросила Андромаха.

Она видела, что в отношении к ней Феникса произошла явная перемена. Прежде он почти не скрывал, что недолюбливает троянскую пленницу, что его приводит в недоумение, а то и в ужас желание юного царя сделать ее своей женой. Теперь это был словно другой Феникс — он не просто стал с нею почтителен, он искренне ее уважал и надеялся на нее. Что стало причиной? Ее решительный приказ перекрыть вход в бухту, чтобы не выпустить спартанцев из Эпира? Или это произошло, когда она так очевидно показала перед всеми, что стала женой Неоптолема совсем не из корысти?..

— Верю ли я Менелаю? — переспросил Феникс. — О да, царица, я верю ему. У него не было причины убивать Неоптолема. Конечно, он был оскорблен намерением царя отвергнуть его дочь, но, убив его, он бы ничего не выиграл: ему ведь не получить власти над Эпиром, и никто из его родни ее получить не может. Тем более, с какой стати ему совершать это убийство после того, как Неоптолем уже женился на тебе и завещал власть тебе и Астианаксу, когда тот вырастет? Это, напротив, для него опасно. Скорее, если бы он задумал такое подлое дело, то покусился бы на тебя, госпожа.

Феникс говорил очень тихо, чтобы лекари и рабыни, помогавшие им, а также стоявшая у входа стража не слышали его слов. Андромаха поняла, что он поступает правильно, и проговорила тоже полушепотом:

— Тогда кто, по-твоему, это сделал?

Старый воспитатель усмехнулся.

— Я заподозрил бы только одного человека. Но позволь мне умолчать о моих подозрениях — я ведь могу быть и неправ и понапрасну ожесточу твое сердце. Прими Менелая и выслушай его. Я понимаю, что тебе трудно это сделать, он и прежде был для тебя врагом. Но ты теперь наша царица, и сейчас, когда царь находится между жизнью и смертью, тебе надо заботиться о мире на нашей земле. Если за Менелаем нет вины — если ее действительно нет, то нельзя затевать вражды с ним… Мне говорили, что когда-то твой покойный муж, великий Гектор сделал все возможное, чтобы не допустить войны между Троей и ахейцами, но его не послушались…

— Это правда. Хорошо, Феникс, я постараюсь… я сделаю, что смогу. И прошу тебя: будь при мне, когда я буду говорить с Менелаем. И пусть в охране стоит Пандион с мирмидонцами.

Андромаха вновь взглянула на Неоптолема и еще раз коснулась его руки.

— Я скоро приду, — сказала она. — Махаон, прошу тебя, не уходи отсюда.

— Конечно, не уйду, — с некоторой обидой ответил лекарь. — Я и без твоего приказа не ушел бы, царица!

Молодая женщина бегом поднялась по лестнице в свои комнаты и приказала ожидавшей ее растерянной и испуганной Эфре:

— Скорее, подай мне умыться и переодеться — мой хитон весь в крови. И переделай мою прическу, не то она растрепалась.

— Ох, беда, вот беда-то, госпожа! — запричитала старая рабыня, поспешно роясь в сундуке. — Как же они его…

— Он будет жить! — оборвала ее Андромаха. — И не подавай мне темно-синего платья.

Она спускалась по лестнице, шла по коридору в центральный зал дворца, где обычно Неоптолем принимал гостей и послов, с одной-единственной мыслью: как удержаться… Не дать волю гневу и ненависти, не приказать Пандиону и воинам уничтожить ненавистного спартанского царя.

Сейчас Андромаха помнила только одно — этот человек был причиной несчастий, которые она и все, кого она любила, пережили за долгие-долгие годы. С ним было связано начало Троянской войны, именно он солгал Ахиллу, назвав Гектора убийцей Патрокла, и Гектор едва не пал жертвой этой лжи, именно он хотел сорвать переговоры Приама и Агамемнона, именно он вместе со своим братом обманывал Неоптолема, скрывая истинную причину гибели его отца, умалчивая о том, что главной мечтою Ахилла было прекратить войну, а не разрушить Трою… Именно Менелай настойчивее всех требовал от Неоптолема принести в жертву ее трехлетнего сына! И теперь, так или иначе, что бы ни говорил Феникс, Менелай был повинен в покушении на царя Эпира. Из-за него и его дочери пылкий и прекрасный мальчик, который стал ей так дорог, лежал сейчас при смерти!

— Гектор, помоги мне! — прошептала Андромаха, стискивая кулаки, всеми силами взывая к образу своего мужа, которого так и не ощутила мертвым, мысленно прося передать ей волю, выдержку и мудрость, которые так часто помогали ему побеждать.

Она вошла в зал почти одновременно с Пандионом и мирмидонскими воинами, пришедшими сюда со стороны центральной лестницы, и те разом склонились перед нею. Она ответила наклоном головы и подошла к креслу Неоптолема, покрытому огромной львиной шкурой. (Как-то Неоптолем говорил ей, что это — шкура льва, которого его отец убил, будучи семилетним мальчиком и сражаясь одновременно со львом и львицей). Только на одно мгновение Андромаха заколебалась. «Не думай, садись!» — то ли она сама себе это сказала, то ли ей померещился голос Гектора…

Когда спустя несколько мгновений в зал вошел Менелай, сопровождаемый Фениксом, он невольно остановился в дверях, если не потрясенный, то изумленный сверх меры. Царь Спарты никогда прежде не видел Андромаху, лишь слыхал от других о ее красоте, о ее особом, необычайно нежном облике. И он не разочаровался: женщина, что сидела перед ним среди складок светлого меха, была прекрасна. Но она была другая, не такая, как о ней говорили. Все — огненно-алый пеплос, скрывший отчасти хрупкость фигуры, блеск золотого венца над бронзовым блеском волос, спокойная величавость позы, твердый, почти грозный взгляд изумрудных глаз, — все являло царицу, а не троянскую рабыню, из прихоти взятую в жены юным царем. По бокам кресла, немые и напряженные, стояли мирмидонцы, а у ног женщины лежал громадный пес, чей золотистый мех почти сливался с мехом льва. Менелай сразу узнал его — он хорошо помнил Тарка.

Андромаха молчала, ожидая, пока вошедший заговорит первым. Рука царицы лежала на голове собаки, и Тарк, вовсе не обманутый ее внешним спокойствием, был весь напряжен. Менелай прекрасно видел — одно ее, пускай и невольное, движение, и даже мирмидонская стража не успеет остановить ахиллова пса… Да и не станет останавливать!

Он овладел собой и поклонился.

— Я приветствую тебя, царица Эпира, прекрасная Андромаха!

— Привет тебе, царь Спарты, доблестный Менелай! — ответила она. — С чем ты пришел ко мне?

— Прежде всего я хочу узнать от тебя, что с твоим супругом, — тихо ответил Менелай. — Мне сказали, что он жив.

— Он жив, — подтвердила Андромаха. — И я верю, что он поправится.

Она смотрела на спартанского царя, и перед ней тоже представал совсем другой Менелай, не тот, какого она себе представляла (прежде и Андромаха видела его лишь с высоты Троянской стены во время сражений). Он пришел к ней без доспехов и без оружия, в простом темном хитоне и плаще. Золотой венец на пробитых сединою волосах лишь усиливал простоту наряда и подчеркивал бледность лица и темные тени, что легли возле глаз. Печаль и тревога были в его взгляде. Ни надменности, ни злобы, ни хитрости.

— Я тоже надеюсь, что Неоптолем не умрет, — сказал Менелай тем же негромким голосом. — И я прошу тебя верить мне, царица: у меня не было и в мыслях желать его смерти. Я не имею никакого отношения к той подлости, которая совершилась в храме Артемиды.

Андромаха еле заметно сжала пальцы на затылке Тарка, и верхняя губа гигантского пса чуть приподнялась, открывая страшные клыки. Он заворчал и еще сильнее напрягся.

— Лежать, Тарк! — властно приказала Андромаха и вновь посмотрела в глаза Менелаю. — В таком случае, кто устроил это покушение, царь? У них были спартанские мечи, и наши воины узнали некоторых из них. А позже один из раненных Неоптолемом убийц пришел в себя и, перед тем, как испустить дух, сказал, что он из Спарты. Кто послал их, Менелай?

— Моя дочь Гермиона, обезумевшая от ревности к тебе, — ответил он спокойно. — И во главе их был мой племянник Орест, который давно и отчаянно влюблен в Гермиону. Видишь, я говорю тебе правду.

Царица кивнула.

— Их осталось в живых пятеро, — медленно произнесла она. — Пятеро убежали из храма и, вероятно, вернулись в гавань.

— Четверо, — усмехнулся Менелай. — Пятый умер от раны в спине… Ты хочешь, чтобы я их выдал тебе?

Андромаха усмехнулась в ответ.

— Своего племянника ты ведь не выдашь, а он был главой заговора.

Менелай покачал головой.

— Я не люблю Ореста, Андромаха. Он совсем не похож на Агамемнона, он мне не близок… И я меньше всего хотел бы, чтобы он стал мужем моей дочери, хотя, если сказать честно, она мне тоже не близка. Но его я просто опасаюсь: человек, который убил свою мать, не может быть нормальным. Я бы выдал его тебе вместе с остальными тремя, которых я приказал взять под стражу, но ведь Орест — подданный своей сестры, царицы Микен Электры. Она, как я думаю, тоже не любит его и вряд ли о нем пожалеет, но ей только дай предлог для ссоры со Спартой! А еще больше она бы обрадовалась, если бы Спарта вступила в войну с Эпиром, потому что тогда ослабнут оба царства, и она сможет укрепить свое могущество… Так что же, дадим ей такую возможность, Андромаха?

Менелай смотрел царице в глаза, и та видела, что он не лжет. Его голос звучал устало и тускло. Он действительно не хотел ссоры и войны, она это понимала.

— Что же нам делать, в таком случае? — спросила она прежним, чистым и абсолютно невозмутимым голосом.

— Ты поверишь мне, если я поклянусь, что сам предам смерти троих уцелевших преступников? — тихо спросил Менелай. — Я мог бы их доставить сюда, но тогда все спросят, где четвертый? И вряд ли пристойно будет говорить, что он тоже умер от ран, как это случилось с пятым…

Он сделал паузу, должно быть, думая, что царица прервет его новым вопросом. Но та молчала, ожидая, пока Менелай скажет все до конца. Мирмидонцы, блистая доспехами и оружием, стояли по бокам ее кресла, как каменные. И недвижно, грозно застыл у ее ног золотистый пес Ахилла. Во всем этом было что-то настолько торжественное и одновременно таинственное, что у царя Спарты, никогда не страдавшего трусостью, слегка дрогнуло сердце. Он вспомнил о кораблях, загородивших его судам выход из бухты, о гневном молчании толпы эпирских жителей, мимо которых он недавно прошел перед тем, как войти во дворец. Что это все означает? Месть за сожженную Трою?

Высокая тень скользнула по стене и встала за креслом Андромахи. Менелаю вдруг стало холодно. «Гектор!» — пронзила сознание одуряющая страхом мысль.

У него хватило мужества слегка повернуться и посмотреть назад. За его спиною стоял старый Феникс, перед тем остановившийся у входа в зал, но теперь подошедший ближе. Это его тень упала на стену позади царицы.

Менелай понял, что готов разразиться истерическим смехом, и поспешно опустил голову, чтобы Андромаха не успела заметить его смятения. Но она заметила.

— А как же с Орестом, царь? — вновь прозвучал ее мелодичный голос. — Троих ты убьешь, а он? Он вернется в Микены?

— Нет! — почти с бешенством выдохнул Менелай. — Он поедет со мною в Спарту. Сразу по приезде я выдам Гермиону замуж за одного из моих друзей, который давно этого добивается. Думаю, теперь и она согласится, лишь бы причинить боль Оресту.

— Да? — не удержала Андромаха удивленного восклицания. — Но ты говорил, что это она приказала ему убить Неоптолема.

Теперь Менелай дал себе волю и сухо, зло рассмеялся.

— Ты — женщина, но ты не знаешь женщин, царица! Да, она отчаянно хотела его убить, но едва узнала, что он ранен и, скорее всего, ранен смертельно, она пришла в ужас и возненавидела того, кто это совершил! Думаю, она всерьез поверила в то, что ничего такого не приказывала, а просто так болтала… Нет, нет, она выйдет замуж, и Ореста я заставлю быть на ее свадьбе! Может, он и не умрет с горя и от злости, но ему будет хуже, чем если бы я его заколол своим мечом.

— Кажется, ты тоже его ненавидишь, — задумчиво проговорила Андромаха. — Но ведь это сын твоего брата, а брата ты, как говорят, любил.

— Да, я любил Агамемнона! — воскликнул Менелай. — Но я же говорил тебе: Орест на него не похож! Я и представить себе не смог бы, чтобы Агамемнон пошел на поводу у женщины…

— Но из-за женщины вы с ним начали войну и вовлекли в нее всех ахейских царей! — уже резко произнесла Андромаха.

Менелай вновь опустил голову, понимая, что погибнет, если произнесет хотя бы одно лишнее слово. Мысленно он поставил себя на место Андромахи, попытался представить все, что она должна была сейчас чувствовать и переживать, и понял, что сам едва ли сдержал бы свой гнев… Но, подняв голову, он увидел, что царица смотрит на него прежним, почти невозмутимым взглядом, и даже Тарк по-прежнему лежит, не шевелясь. «Вот это сила!» — подумал Атрид с невольным восторгом.

— Войну мы начали не из-за женщины, Андромаха, — медленно проговорил царь Спарты. — Вернее, для меня это сперва было действительно лишь делом моей оскорбленной гордости. Но не для Агамемнона. Он просто воспользовался подлым поступком Елены и моим гневом, чтобы объединить базилевсов вокруг Микен и завоевать Троаду с ее несметными богатствами. Позже он и меня убедил, что так нужно, и что повод — лучше некуда. Он был честолюбив и самонадеян. И я тоже. Год за годом шла война, и мы понимали, что нам не победить, но не могли остановиться…

— Но вы же победили! — голос Андромахи дрогнул, дрогнула ее рука, и, ощутив эту дрожь, вновь глухо зарычал Тарк.

— Лежать! — крикнула молодая царица, сдерживаясь из последних сил, краем глаза ловя умоляющий взгляд Феникса и с другой стороны — сурово-вопросительный взгляд Пандиона. — Вы победили, Менелай. Сперва обманув Ахилла, которому ты сказал, что его друга убил Гектор, хотя Патрокл был убит другим воином. Тогда случилось чудо: Гектор остался жив. Потом вы хотели воспользоваться предательством жреца и во время перемирия захватить Трою, пройдя через подземный ход. Не смотри с таким удивлением — это Ахилл помешал вашей затее, раскрыв ее нам с Гектором! Он всегда был до конца честным. Потом вы хотели воспользоваться нападением амазонок, потом… потом погиб Ахилл, и ценой подлого обмана вы взяли Трою! Вы победили, Менелай! Или нет?

— Нет, — голос царя Спарты звучал теперь жестко. — Какая же это победа, Андромаха? Когда-то потомки Критского царя Ила тоже завоевывали Троаду. Они захватывали богатые земли, строили там свои города и крепости, возводили дворцы, назначали наместников, усмиряли варварские племена, жившие вокруг, заводили связи с соседними странами. Они создали великое государство, и ради этого нужны были все те войны — после них наступил мир, и народы, которые они покорили, сотни лет жили счастливо. А что сделали мы? За двенадцать лет мы погубили сотни лучших наших воинов и героев, а оставшихся в живых перессорили! Мы разорили Троаду и разрушили все, что могли разрушить. Мы сожгли Трою, прекраснейший и богатейший город Азии, и ничего не построили взамен. Наши войска были утомлены и озлоблены годами войны, и мы не только не могли оставить в Троаде наши отряды, но не сумели бы даже прислать туда новых воинов, чтобы расширять свои владения: кто бы захотел туда ехать? Союз базилевсов не укрепился, а расшатался из-за распрей и обид, и никакого великого государства мы бы не создали, даже останься Агамемнон жив! Он затеял войну, не рассчитав сил и не понимая, на что идет. Жаждой золота и крови нельзя объединить никого! И теперь тени той войны преследуют нас, раны ее гниют, и наши страны на грани столкновения друг с другом, как было в давние времена. Я признаю свою вину в том, что произошло. Но неужели уже ничего нельзя исправить, Андромаха?

Она продолжала прямо смотреть Менелаю в глаза и видела, что он не лжет. Сделав над собою усилие, царица ответила:

— Нужно попробовать. Гектор говорил, что и Приам вначале хотел войны, тоже безумно надеясь на победу и завоевание ахейских земель. Значит, и мы были виноваты. А Неоптолем надеялся укрепить мир с другими ахейскими царями, и когда он поправится, я думаю, он не откажется от этой мысли, хотя его и пытались убить… Что ты предлагаешь мне, царь Менелай?

— Я предлагаю тебе заключить союз, царица! — его голос дрогнул, спартанец не скрывал радости. — Если ты выпустишь отсюда наши корабли, я пришлю в Эпир богатые дары в уплату за то, что мои люди посмели посягнуть на твоего супруга. И впредь, будет жив Неоптолем или нет, я обещаю тебе помощь и поддержку Спарты.

— Хочу верить тебе.

— Поверь! — он приложил руку к груди, словно боялся, что сердце выскочит из нее наружу. — Давай попробуем, Андромаха! Мы с тобой потеряли почти все самое дорогое. Не станем умножать нашей боли! Прости меня…

Эти слова в устах надменного Атрида заставили вздрогнуть даже Феникса, а мирмидонские воины, многие из которых хорошо знали Менелая, изменив своей невозмутимости, изумленно переглянулись. Они понимали, что, при всей опасности своего положения, царь Спарты не мог перетрусить. Значит, он говорил искренне.

Андромаха встала.

— Прощаю тебя и принимаю твое предложение, царь! — произнесла она спокойно и твердо. — Верь и ты мне — я не нарушу слова. Когда мой супруг выздоровеет, он, вероятно, сам встретится с тобой, и вы все обсудите, но в любом случае, я знаю его волю: мир, а не война. Пандион, вели кораблям открыть выход из бухты и выпустить спартанцев. Что до тех, кто покушался на царя, то я не настаиваю на их казни, Менелай. Если останутся в живых те, кто им приказал, убивать их будет несправедливо.

Менелай глубоко вздохнул, чувствуя, как капли пота сползают по шее на спину и хитон начинает липнуть к телу.

— Благодарю тебя! — воскликнул он, с уже не скрываемым восхищением глядя на Андромаху. — Твоя мудрость и благородство будут мне уроком…

Царица слегка наклонила голову в ответ на его поклон.

— Прощай, царь! Феникс и мои воины проводят тебя в гавань. А я должна идти к Неоптолему. Он ждет меня.

Говоря так, она искренно верила, что говорит правду, что и в пропасти глубочайшего забытья Неоптолем услышит ее голос, почувствует ее присутствие, что ее близость поможет ему, сохранит его от падения еще глубже, туда, откуда будет уже не выбраться… Когда-то ее любовь вместе с волшебным снадобьем Хирона сохранила жизнь Гектора. Теперь снадобья не было. Теперь оставалось только любить и молиться.

Одиннадцать дней Неоптолем находился в полузабытьи, вернее, в полусне, вызванном сильными снадобьями, которые давал ему Махаон. Лекарь применил их, стараясь погасить невыносимый жар, в первые дни сжигавший тело юноши. При этом у него почти не было судорог и бреда — он потерял слишком много крови и слишком ослабел — лишь пот потоками стекал с висков, заливал грудь, струился по ногам. Махаон велел с ложки вливать в рот царя как можно больше теплого травяного отвара, чтобы плоть не иссыхала от жара и такого обильного выделения влаги. На третий день жар исчез, тело раненого, напротив, сделалось холодным, особенно застыли руки и ноги, и всем показалось, что он умирает. Лекарь приказал растирать ступни и лодыжки юноши разогретым маслом, массировать грудь. Тепло вернулось, но вновь начали кровоточить раны, и растирания прекратили. Когда же перестали подливать в питье сонное зелье, начался бред, и лекарь распорядился вновь поить Неоптолема снотворным, почти уверенный, что опять наступит охлаждение и затем смерть. Однако, раненый, впал уже не в такое глубокое забвение — он словно задержался между бытием и небытием, зацепившись за краешек жизни и удерживаясь на нем силой своей молодости и родившейся в последние мгновения сознания надеждой на счастье.

Андромаха в эти дни почти не отходила от своего юного супруга. Она сама поила его с ложки теплыми отварами и молоком с разведенным в нем медом, поддерживала голову, когда рабы приподнимали его, чтобы сменить постель или дать возможность лекарям поменять бинты. Она говорила с ним, брала его за руку, иногда пела колыбельные, которые приходили ей на память. Она ела и пила прямо возле его постели и уходила лишь для того, чтобы поспать короткие четыре-пять часов, или чтобы отдать самые необходимые распоряжения придворным и рабам. Правда, несколько раз ей пришлось принимать жалобщиков, разбирать тяжбы, мирить богатых горожан, повздоривших из-за несправедливо разделенной прибыли. Молодую царицу изумляло то, что с подобными пустяками приходили в царский дворец — в Трое для таких нужд существовали судьи низшего порядка, здесь же царь был обязан вникать в любую мелочь, и это, конечно, отвлекало от более важных дел. Впрочем, некогда Гектор, занимаясь самыми-самыми важными для Трои делами, тоже утруждал себя необходимостью знать обо всех мелочах и самому во всем разбираться, хотя решать тяжбу двух повздоривших торговцев, конечно, не стал бы.

Вечерами Андромаха выслушивала доклады воинов и дворцовых служителей (в эти дни ей докладывали, что все спокойно) и возвращалась в покои Неоптолема. На шестой день юношу со всеми предосторожностями перенесли в его комнату на втором этаже дворца, где было чисто и уютно и не тянуло дымом от дворцовой кухни.

Очень часто, когда молодая женщина сидела подле постели царя, к ней неслышными шагами подбирался Астианакс, за эти дни притихший и погрустневший, садился на скамеечку возле ног матери и опускал голову на ее колени. Она гладила сына по черным мягким кудрям и молчала. Мальчик тоже молчал или просил рассказать какую-нибудь сказку ему и Неоптолему, и она рассказывала.

За эти дни все двадцать восемь ран Неоптолема постепенно закрылись, но затягиваются ли они внутри, Махаон и другие лекари не знали и боялись предполагать.

Вечером одиннадцатого дня Махаон сказал, что дольше поить царя снотворным опасно и решил пойти на риск — отменил сонное питье.

Утром, на двенадцатый день, Неоптолем проснулся.

Его голова была повернута набок, и он увидел перед собой широко раскрытое окно, и за окном — ветви жасминового куста, который пророс на балконе, пустив корни между каменными плитами. Жасмин цвел, и от его запаха воздух в комнате становился гуще и слаще. Тонкая занавеска наполовину закрывала оконный проем, мешая длинным солнечным лучам добираться до постели царя, но солнечное тепло мягко касалось его лица и не закрытых тонким одеялом обнаженных плеч.

Юноша попробовал глубоко вздохнуть и ощутил, как в грудь и во все его тело волной вливается боль. Он не вскрикнул, только крепко сжал зубы. Боль не уходила, она была почти во всех его членах и мучительно грызла изнутри, вызывая желание сжаться, притянуть ноги к животу, согнуться пополам. Но Неоптолем знал, что если бы на это и хватило сил, стало бы только больнее. Лучше перетерпеть. Он постарался расслабиться, ровно, спокойно дыша, и стало немного легче.

Ему не было нужды вспоминать, что с ним случилось — очнувшись, он уже все помнил. И сразу возникла мысль: Андромаха! Она была рядом, он чувствовал ее все это время, хотя и не знал, как долго был в забытьи. Где она? Где?

Зная, что причинит себе новое страдание, Неоптолем все же приподнял голову и, с трудом повернув ее вправо и влево, осмотрелся.

В комнате никого не было. Это произошло совершенно случайно. До того царя ни на миг не оставляли одного. Но именно сейчас дежуривший в его комнате молодой лекарь отлучился, чтобы показать Махаону составленное им дневное питье раненого, рабыня, которая ему помогала, отправилась за свежей постелью, а стража, охранявшая комнату, стояла снаружи. За два часа до того Андромаха, просидевшая возле постели юноши всю ночь, ушла к себе, чтобы немного поспать: усталость сломила ее, да и сон Неоптолема казался спокоен.

Юноша слышал приглушенные голоса стражников, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери, и понимал, что он не один — можно было позвать людей. Но ему не хотелось видеть никого, кроме Андромахи. А она придет, в этом он не сомневался.

«Неужели я не бредил и не сошел с ума? И она вправду сказала, что любит меня?» — подумал он. И тут же испугался: «А если это было предсмертное видение? Да нет, чушь! Я же не умер… Она сказала это! Сказала!»

Занавеска на окне зашевелилась, из-за нее показалась кудрявая черноволосая голова. Показалась и спряталась.

— Кто это? — спросил Неоптолем и удивился тому, как тихо и слабо прозвучал его голос.

Однако его услышали.

— Это я.

В оконном проеме, не закрытом занавеской, появился Астианакс и, спрыгнув на пол, медленно подошел к постели раненого. Мальчик был в красной тунике без рукавов и босиком — в жаркие дни он любил бегать по дворцу и террасе без сандалий. Он держал в обеих руках глиняную чашку, из которой свешивалась огромная сердоликово-желтая гроздь винограда, и над нею упрямо вилась нахальная пчела, на которую мальчик то и дело сердито дул, пытаясь прогнать, но она неизменно возвращалась к сочным ягодам.

Подойдя, мальчик поставил чашку на низкий деревянный столик и вытер о край туники ладони, сладкие от сока.

— Здравствуй, Неоптолем! — тихо, опуская голову, проговорил он.

— Здравствуй, Астианакс, — ответил юноша, сообразив, что сын Андромахи впервые с ним поздоровался первым!

— Я пришел попросить у тебя прощения, — выдохнул Астианакс, вскинул глаза и тут же опять их опустил.

— За что? — Неоптолем старался говорить громче и яснее, но голое его звучал слабо, с хрипотцой — боль мешала дышать. — За что ты просишь прощения?

— За то, что я тебе всегда грубил! — воскликнул мальчик. — И что на тебя злился… Я думал… ну… я думал, что ты обижаешь маму!

— Я ее обидел только один раз, — сказал Неоптолем. — Но я ее люблю.

— Я знаю! Я теперь знаю! — голос Астианакса зазвенел. — Я знаю, что ты меня спасал два раза, а я… я…

Он всхлипнул и отчаянно закусил губу, но слезы все равно вывернулись из глаз и закапали на красную ткань туники.

— Что ж ты ревешь? — Неоптолем заставил себя улыбнуться. — Я же не умер. А плакать мужчине стыдно.

— А я не плачу! Это пот. На улице жарко, — прошептал мальчик.

— Тогда прости, мне показалось. И я не сержусь на тебя, Астианакс. Мы помирились, да?

Мальчик не ответил, но, подойдя еще ближе, обхватил тонкими смуглыми руками могучую шею царя и крепко поцеловал его в щеку теплыми пухлыми губами.

Неоптолем сумел обнять его в ответ, но это движение причинило такую резкую боль, что юноша едва не потерял сознания. Судорога, сжавшая его лицо, не ускользнула от глаз ребенка.

— Больно? — тихо спросил он.

— Да, — с трудом выровняв дыхание, ответил юный царь. — Но это ничего. Боль можно научиться терпеть. Это мне виноград?

Астианакс шмыгнул носом и заулыбался, открывая во рту две смешные щербатины: у него выпадали молочные зубы.

— Тебе. Он очень сладкий. Дать?

— Дай. Только прямо в рот. Что-то меня руки еще не очень слушаются…

Мальчик вкладывал в рот Неоптолему четвертую или пятую виноградину, когда в комнату вбежала рабыня и ахнула в испуге.

— О, мой господин, ты проснулся! И никого не было… А ты что тут делаешь, царевич?

— Он пришел ко мне, — ответил юноша. — И останется здесь, пока сам не захочет уйти. Где царица?

— Я здесь, Неоптолем!

Андромаха вошла в комнату так тихо, что никто не услыхал ее шагов. Еще за порогом она различила голоса мужа и сына и сумела подавить волнение. Ее лицо было спокойно, на губах цвела улыбка.

— Я заснула, но мне приснилось, что ты зовешь меня, и я тут же встала и пришла. Доброе утро!

Андромаха взяла его за руки и, наклонившись, осторожно коснулась губами сладкой от виноградного сока щеки. Она поцеловала его впервые.

— А в губы? — прошептал царь, пытаясь сжать ее пальчики в своих ладонях и понимая, что на это у него еще нет сил. — Мужа целуют в губы. Или я сошел с ума, и всего этого не было… и ты мне не жена? Тогда за что же меня убивали?

Андромаха покачала головой.

— Это было. И я жена тебе. Вот!

Прикосновение ее полураскрытых губ оглушило Неоптолема, будто он глотнул огненного неразбавленного вина. Он закрыл глаза. В ушах зазвенела странная музыка, будто одновременно звучали пять или шесть кифар, и с ними перекликались далекие, прозрачные свирели. Какой-то небесный танец кружился и сверкал, поднимая его над землей. Боль погасла, провалилась глубоко-глубоко.

«Умереть бы, чтобы это осталось навсегда! — подумал юноша. — Разве бывает лучше?»

— Мама, ему что, опять плохо? — услышал он испуганный шепот Астианакса.

— Нет — Неоптолем открыл глаза и улыбнулся. — Мне хорошо.

— Астианакс! — Андромаха положила руку на голову сына и посмотрела на него умоляюще-ласково. — Пойди, поиграй. А я тут посижу. Неста, принеси свежего питья, то, что в кувшине, нагрелось от солнца.

Рабыня, поклонившись, вышла, а мальчик, дойдя до двери, обернулся.

— Я буду приходить. Можно, Неоптолем?

Царь продолжал улыбаться.

— Да. Приходи каждый день.

— А когда ты поправишься, ты научишь меня сражаться? Так, как ты?

— Ты будешь сражаться лучше меня. Обещаю.

— Куда уж лучше? — прошептала Андромаха, провожая глазами сына и привычно опускаясь на скамеечку возле постели. При этом она не выпускала рук Неоптолема, и тот ощущал сквозь кончики ее пальцев частые, неровные толчки сердца. — Разве кто-нибудь сражается лучше, чем ты?

— Мой отец расшвырял бы этих людей, как кошек, просто пинками, безо всякого кинжала! — горько проговорил юный царь, следя за тем, как легкий ветер из окна колышет рыжий завиток над виском Андромахи. — Я намного слабее и, как воин, ничего еще не стою… Андромаха! Ты… сказала, что любишь меня!

Она кивнула.

— Сказала.

— Это была ложь, да? Чтобы спасти меня.

— Я сказала правду.

В это мгновение что-то будто ударило ее изнутри, она поняла, что усомнилась в своих словах, и испугалась. Но у нее хватило сил не выдать испуга.

— Я сказала правду. Я полюбила тебя, Неоптолем.

И, чтобы юный царь не видел ее глаз, чтобы они ее не выдали, женщина склонилась к нему и вновь приникла полураскрытыми горячими губами к его задрожавшим губам.

— Так врала она или нет? — проговорил Михаил, задумчиво глядя в запотевшее окно вагона.

Они с Анютой снова были в вагоне вдвоем. Ранняя электричка, громко прогудев, отошла от платформы, покрытой снежным пухом, и унеслась по направлению к городу.

— Ты про Андромаху? — Аня вскинула на мужа очень внимательные глаза и чуть-чуть улыбнулась. — Врала ли она Неоптолему, что любит его? Да?

Миша смутился. Наверное, его вопрос прозвучал глупо. Но Аннушка улыбалась безо всякой насмешки. Кажется, ей даже понравилось, что он спросил.

— Понимаешь, — закончил свою мысль Михаил, — мне казалось, что она такая вот абсолютно цельная натура, ну… как кристалл, что ли. И просто-напросто не сможет разлюбить Гектора. У моей бабули подруга была такая. У нее муж ушел на войну, потом одно письмо, и все — ни звука. Пропал. Она четыре года ждет. К ней в эвакуации на заводе главный инженер подкатывается — ни в какую! Жив Володя, и все! После войны — ничего. Нет человека. Вернулся с фронта друг институтский, предложение сделал. «Не могу! — говорит. — Жду мужа». И что б ты думала: через три, понимаешь ТРИ года после войны из Белоруссии пришло письмо! Оказалось, муж ее был контужен и потерял память. А спустя шесть лет очухался. Врачи говорят, такое раз в сто лет бывает… Она — туда! Вместе и вернулись. Еще двух дочек ему родила. Что вздыхаешь? Думаешь, сочиняю?

— Нет. Ты уже как-то рассказывал эту историю, Мишаня. А про Андромаху я подумала, знаешь что: она совсем не разлюбила Гектора. Но она и не врала Неоптолему. Просто… этого ты не поймешь. У нас, у женщин, иногда жалость вместо любви. А тут и не только жалость… Ну, так случилось, понимаешь?

Михаил вздохнул:

— Вас, женщин, пожалуй, поймешь… Хотя… Я вот думаю: мне через шесть дней снова ехать. И надолго. На месяц почти. Если Александр Георгиевич разрешит, давай послезавтра к нему опять приедем. А?

— Левая рука вытянута до конца. До конца, царевич! И не напрягай ее так: напряжение должно быть естественным. Когда ты просто вытягиваешь руку, ты же не делаешь ее каменной. Правая оттягивается только от плеча — локоть и предплечье неподвижны. И следи за тем, чтобы линия предплечья была продолжением линии стрелы, стоит появиться «надлому», и стрела полетит не туда, куда ты хочешь. И не забывай просчитывать расстояние. Помни, что стрела летит по прямой только первые пару десятков локтей, затем ее движение изменяется — тяжесть наконечника, ветер, — все имеет значение. Просчитывай полет стрелы прежде, чем отпустить тетиву! Видишь мишень? Ощущаешь тяжесть стрелы? Теперь задержи дыхание. Замри. Один, два… Отпускай! Н-ну… Уже лучше! А потом все это надо будет проделывать за долю мгновения, за время вздоха!

Пандион взял у Астианакса лук, еще раз глянул на дрожавшее почти в самом центре мишени древко стрелы и удовлетворенно усмехнулся.

— Лучше, уже намного лучше, царевич! Так. Дротик пока оставим. Пройдем приемы боя с тенью[4].

— Я готов!

Астианакс мгновенно скинул тунику, оставшись в узкой набедренной повязке, и занял уже привычную позу кулачного бойца.

— Стойка! — Пандион отошел в сторону, чтобы не мешать мальчику представлять себе воображаемого противника. — Он нападает справа. Слева! Он переходит на ближний бой. Голову, не забывай защищать голову! Не открывайся, Астианакс! Он все еще достает тебя… Он открыл грудь — бей! Ты попал, но он не падает, нужно было бить сильнее. Так… Так! А теперь попробуй сам «увидеть» его. Бей! Еще. Еще! Еще!

— Он давно расшиблен в лепешку, Пандион! — донесся с лестницы, ведущей на террасу дворца, насмешливый голос Неоптолема. — Таких ударов медведь бы не выдержал, а наш царевич обрушивает их на этого бедолагу-невидимку.

— У меня получается? Да? Да, Неоптолем?

И мальчик, подбежав к стоящему на нижних ступенях юноше, обхватил обеими руками его талию и прижался к нему.

Силы Неоптолема постепенно восстанавливались. Спустя пять или шесть дней он уже стал садиться на постели, а еще дня через три, с помощью рабов, поднимался и выходил на террасу. Там он часами сидел в устланном шкурами и выложенном подушками кресле, в тени отцветшего жасминового куста, вдыхая дующий с моря ветер. Здесь он вновь стал принимать своих слуг и военачальников, требуя от них докладов. Ему рассказывали, как ловко справлялась со всеми делами молодая царица, и юноша лишний раз изумлялся уму и воле Андромахи. Он просил ее по-прежнему кое в чем его заменять, и видел, что ей это не в тягость.

Они часто бывали вместе, царица приходила к нему в комнату или на террасу, и они подолгу говорили о самых разных вещах. Но иногда оба вдруг умолкали, и в этом молчании было больше слов и больше смысла, чем в самых долгих беседах…

Астианакс тоже приходил к своему новому другу, вернее, почти не уходил от него. Когда там бывала Андромаха, мальчик бегал по террасе, либо играл с Тарком, когда же его мать уходила, он усаживался на одну из подушек, которой Неоптолем с ним делился, и они вели чисто мужские беседы — об оружии и об охоте, о подвигах древних героев (а о них Астианакс знал, пожалуй, больше, чем Неоптолем), об истории Эпира и Троады. Мальчик помнил наизусть многие слышанные от Андромахи старинные сказания и песни, и Неоптолему очень нравилось слушать, как он рассказывает, либо поет своим высоким, чистым голосом, вкладывая в самые простые слова особый смысл — детское воображение дорисовывало и дополняло то, чего в песне или в сказке, возможно, и не было.

Вскоре, едва начав вставать на ноги, юноша потребовал к себе Пандиона, решив возобновить воинские упражнения и предложив Астианаксу заниматься с ним вместе. Мальчик, услыхав это, даже взвизгнул от восторга.

Пандион принялся обучать наследника со всей строгостью и со всем вниманием. Не довольствуясь пока что недолгими занятиями с еще не окрепшим Неоптолемом, могучий воин уводил ребенка в сад, бегал с ним наперегонки, проходил правила кулачного боя и сражения на мечах, ставил мишени для стрельбы из лука или метания копья.

До Неоптолема доносились их голоса, и он радовался, понимая, что Пандион, как ни придирался он к маленькому ученику, на самом деле им доволен.

— Ты вовремя пришел, мой царь! — воскликнул воин. — Бой с тенью и вправду уже удается царевичу, и из лука он стал стрелять куда лучше, а вот бой на мечах у нас пока слабоват. Хорошо ли ты нынче себя чувствуешь и сможешь ли поупражняться вместе с наследником? Я бы хотел посмотреть на него со стороны, не становясь с ним в пару.

— Я за этим и шел сюда! — весело ответил Неоптолем, ероша ладонью блестящие кудри прильнувшего к нему мальчика. — Сегодня Махаон все утро меня осматривал, крутил, вертел и ощупывал и, наконец, заявил, что не видит уже никакой опасности. Я думал, честно сказать, что ее давно уже нет! Ну, Астианакс, хватит висеть на моем поясе! Ты не девочка. Давай докажем этому угрюмому вояке, что у нас и с мечами выходит неплохо.

Говоря так, юноша тоже скинул хитон, взял поданный Пандионом кожаный нагрудник с подшитыми к нему изнутри пластинками дубовой коры и надел на себя, в то время, как его военачальник помогал мальчику облачаться в такое же защитное приспособление. Они дрались не на настоящих, а на деревянных мечах, но и такой меч при очень сильном ударе мог опасно ранить.

Неоптолем считал себя недостаточно искусным воином, постоянно с тайной горечью вспоминая рассказы о поразительном мастерстве своего великого отца, однако, если не принимать во внимание этого сравнения, он был великолепен в битве, и это видели все. Сейчас, упорно упражняясь, чтобы вернуть себе быстроту движений, уверенность руки, точность и силу удара, он добился еще больших успехов, и суровый Пандион хвалил его совершенно искренне. Астианакс отчаянно старался во всем следовать царю, и у него тоже многое стало получаться, хотя он и начал постигать воинское искусство куда раньше, чем другие мальчики.

— Все, довольно с вас! — воскликнул Пандион, когда, спустя полчаса, заметил, что с обоих пот льет уже ручейками. — Куда лучше, куда как лучше, царевич, хотя здесь нам еще работать и работать…

— А я как? — переводя дыхание, спросил Неоптолем.

— Ты просто молодец, мой господин! — едва сдерживая довольную улыбку, проговорил воин.

— Слышал? — юноша подмигнул мальчику. — Мы с тобой — молодцы! А теперь — купаться! Если мы не придем вовремя к обеду, мама будет о-очень на нас сердита…

— До обеда еще далеко! — возразил, глянув на солнце, Астианакс. — Поедем к озеру. Ну, пожалуйста, Неоптолем! И заодно я еще поучусь управлять колесницей… Можно, ну можно, а?

— Хитрый мальчишка… Ты знаешь, что если вот так на меня смотришь, то я не смогу тебе отказать! — проговорил устало Неоптолем, и какая-то тень скользнула по его лицу.

— Потому что я тогда очень похож на маму, да? — лукаво спросил ребенок.

— Да, наверное…

— А Феникс говорит, и многие говорят, что я и на тебя похож! — воскликнул Астианакс, путаясь головой в вороте туники, которую он спешил надеть как можно быстрее, чтобы не дать Неоптолему передумать. — А знаешь, знаешь, почему? А потому, что мама говорит — мой отец и твой были очень похожи. Их даже путали. Вот!

— Она и мне это говорила. Да ты оденешься или нет? Беги вперед, прикажи заложить колесницу. Скорей!

Говоря так, он смотрел вниз, делая вид, что старательно расправляет складки своего хитона. Дело было вовсе не в сходстве Астианакса с Андромахой, да он почти и не был похож на нее, вырастая копией Гектора, и юноша это прекрасно понимал. Дело было в этом взгляде, просящем взгляде снизу вверх, который, помимо сознания ребенка, выходил у него каким-то особенно печальным, будто отразившим чужую печаль. Каждый раз, когда он так смотрел на Неоптолема, юноша вдруг видел не его… Перед ним, как из страшного сновидения, всплывало лицо умирающего Приама, и звучал его слабый, но ясный голос: «Бедный мальчик! Ты не доживешь до старости!»

Еще недавно, лежа при смерти, юноша вспоминал эти слова, принимая их, как приговор. Его любовь к Андромахе, ее преданность ему, видение счастья с нею не дали пророчеству сбыться. Но надолго ли оно отсрочилось? Он старался не думать об этом и никогда, ни с кем об этом не говорил.

Море сияло так ярко, что долго смотреть на него было невозможно — на глазах выступали слезы. Оно казалось одним необъятным драгоценным камнем, вправленным в туманный ободок горизонта. Берег поднимался над ним каменным козырьком, скрывая узкий песчаный пляж, который набегающие волны прилива омывали почти целиком.

Неоптолем натянул поводья, кони стали, и колесница замерла почти над самой береговой кромкой. Он любил это волнующее ощущение опасной близости пустоты, а потому часто ездил вплотную к обрыву и останавливался совсем рядом с ним.

— Не страшно? — посмотрел он на Андромаху.

— Страшно, — ответила та.

Но при этом ее изумрудные глаза улыбались. Царица сидела, выпрямившись, спокойно раскинув руки на бортах колесницы, и в лице ее и позе не было заметно страха.

Юноша спрыгнул на землю и тщательно привязал поводья к растущей рядом мощной, красиво изогнутой сосне. Его пальцы сразу запахли смолой.

— Прыгай!

Он подставил руки, и молодая женщина спрыгнула прямо к нему в объятия, сразу охватив обеими руками его шею, тесно прижавшись к нему. Его сердце больно съежилось и отчаянно заколотилось, будто хотело пробить изнутри грудь…

В центральный зал Неоптолем вошел, облаченный в синий, до колен, хитон и белый плащ. Золотой венец, который он почти никогда не надевал, делал его лицо старше и строже.

Он спросил Андромаху, не хочет ли та принять микенскую царицу вместе с ним, но молодая женщина отказалась.

— Если хочешь, я буду в соседнем покое, чтобы слышать ваш разговор. Но самой мне говорить с этой женщиной не хочется.

— Да и мне тоже, — усмехнулся царь. — Но у меня нет выбора.

Электра вошла в зал одна — сопровождавшие ее трое или четверо мужчин остались у входа.

Микенской царице исполнилось недавно двадцать восемь лет. Едва взглянув на нее, Неоптолем сразу отметил огромное сходство с Агамемноном. Высокая, сильная, с мужской посадкой головы, Электра с первого взгляда казалась мужчиной, переодетым в женскую одежду. Однако черты ее лица, от природы смуглого и вдобавок загорелого, были достаточно тонки, и если бы не некоторая тяжесть подбородка и не излишняя густота бровей, ее можно было бы даже назвать красивой. Одевалась царица Микен с подчеркнутой простотой — на ней был лиловый хитон, настолько короткий, что видны были охваченные широкими ремнями сандалий щиколотки. Руки открыты выше локтей и, так же, как и лицо, покрыты густым загаром. Пышные темные волосы, стянутые на затылке в узел, обрамляла и поддерживала серебряная диадема. Очень дорогим и изысканным был в наряде царицы только пояс троянской работы: из тонкой кожи, прекрасно выделанный, украшенный множеством крошечных золотых заклепок и с роскошной золотой застежкой.

— Приветствую тебя, отважный и благородный царь Эпира, могучий Неоптолем! — произнесла женщина, останавливаясь перед креслом царя и кланяясь.

Голос у нее был низкий и звучный, и интонации его тоже очень напоминали Агамемнона.

— Здравствуй и ты, славная царица великих Микен, мудрая Электра! — ответил юноша, поднимаясь с места и отвечая таким же поклоном. — С чем пожаловала ты в Эпир?

Неоптолем даже не стал спрашивать, отчего к нему приехала царица, а не ее муж, царь Пилад. Во всех ахейских землях было известно, кто на самом деле правит Микенами.

— Я привезла богатые подарки в знак своего сожаления о безумном и страшном проступке моего брата, — произнесла женщина. — И сказать, что радуюсь твоему выздоровлению. В Микенах все возмущены попыткой убить сына величайшего из героев Ойкумены, все желают тебе здравия и молят о тебе богов!

Ее голос звучал искренне, и, говоря, она не отвела глаз.

— Подарки сейчас везут с моего корабля. Шесть мешков золота и серебра, тканей и драгоценных сосудов. Я хотела бы подарить тебе и шестерку прекрасных коней — мой отец гордился их предками, которых привез из Колхиды. Но море бывает в это время года очень неспокойно, а лошади плохо выносят сильную качку — они могут взбеситься.

— Я благодарен тебе, Электра, за твою заботу и за такие роскошные дары — сказал Неоптолем. — Но ведь не только это заставило тебя плыть из Микен в Эпир? Ты могла прислать с подарками кого-то из своей родни и придворных…

По лицу молодой женщины прошла неуловимая тень, она обвела зал быстрым взглядом. Кроме нее и Неоптолема, здесь находились несколько мирмидонских воинов, четверо рабов и старый Феникс.

— Мне нужно кое о чем поговорить с тобою, царь. Но я бы хотела, чтобы мы остались вдвоем.

Феникс вопросительно посмотрел на Неоптолема. Тот кивнул, взмахом руки велел выйти воинам, затем приказал одному из рабов:

— Принести сюда кресло для царицы, и все уйдите из этого зала.

Еле уловимый шорох за дверью, ведущей во внутренние покои, возможно, был услышан Электрой, однако та сделала вид, что ничего не заметила. Когда центральные двери закрылись за ушедшими рабами, она уселась в кресло и свободно, по-мужски вскинула ногу на ногу. На правой руке выше локтя, под откинувшимся краем хитона, блеснул широкий золотой браслет с чернью. Неоптолем вспомнил, что когда-то его носил на запястье царь Агамемнон.

— У меня еще два дела к тебе, Неоптолем — сказала царица Микен. — Первое касается твоей новой родни. До недавнего времени у нас в Микенах жил человек по имени Гелен. Ты слыхал о нем?

— Нет, — покачал головой юноша. — А впрочем… что-то мне, помнится, говорил Феникс. Он — троянец, да?

— Он — родной брат Гектора, точнее, сын царя Приама от одной из наложниц, тех, что были до его женитьбы на Гекубе. Ему сейчас что-то около сорока пяти лет. И на сыновей Приама и Гекубы он был, должно быть, в обиде.

— Из-за чего же? — удивился Неоптолем. — Разве сын наложницы из гарема мог рассчитывать на царский венец? У Приама наложниц было, как я слышал, очень много.

— Верно, но все они, будто сговорившись, рожали ему только дочерей, — усмехнулась Электра. — Гелен был долгое время его единственным сыном. Но вот царь женился, оставил свой гарем, и Гекуба стала рожать ему одного сына за другим. Правда, Гелен вроде бы никак не проявлял обиды и зависти, однако, когда началась война, он через некоторое время перешел на сторону данайцев!

— Вот ублюдок! — вырвалось у Неоптолема.

— Мой отец тоже его не жаловал, хотя и принял в своем стане, — голос Электры звучал ровно, но губы брезгливо покривились. — Он сказал, что не хотел бы убивать троянцев, но готов рассказать, как строится и воюет троянская армия, сколько в ней воинов и каково вооружение. К тому времени данайцы и так уже узнали троянскую армию в бою, к тому же Гектор сразу после измены Гелена перестроил правила ведения боев и армию, так что измена особой пользы ахейцам не принесла. Видимо, Гелен надеялся, что, взяв Трою, Агамемнон сделает его там царем и своим наместником, однако быстро понял, что отец его презирает. Но деваться было некуда, и он оставался с ахейцами и сражался на их стороне, хотя многие говорили, что особая отвага его не отличала. И вот однажды во время битвы кони твоего отца, великого Ахилла, внезапно понесли. В том бою возницей у него почему-то был не знаменитый Нестор, а кто-то другой. Рывок оказался неожиданным, и Ахилл упал, а это было в самой гуще боя. В это время за ним неслась колесница Менелая, и возницей в ней как раз был Гелен. Кони налетели бы на упавшего и подмяли его, но Гелен успел соскочить и, схватив лошадей под уздцы, остановить их. Один из коней ударил его копытом и разбил колено. Гелен остался хромым на всю жизнь.

Однако Ахилл, которому он, возможно, на самом деле спас жизнь, был ему благодарен. Он написал письмо к царю Пелею и дал Гелену один из своих кораблей. Немного оправившись, троянец уплыл во Фтию, где Пелей его принял и позволил жить во дворце. Ты тогда был очень мал и вряд ли это помнишь. Вскоре Пелей умер, и перебежчик уехал в Микены — о нем уже шла слава, как о спасителе Ахилла, кроме того, стали говорить, будто у него — дар пророчества. Царица Клитемнестра, которая всегда очень любила всяких пророков и колдунов, приняла его при дворе. Говорят, Гелен был ее любовником до того, как она сошлась с Эгистом и задумала с ним вместе убить моего отца.

Голос Электры при этих словах стал резким и сухим, а в глазах загорелись злые волчьи искорки. Рука, украшенная браслетом Агамемнона, с силой стиснула подлокотник кресла.

— Так или иначе, Гелен оставался во дворце и при Эгисте, тот его не выгнал, пользуясь всякими там его предсказаниями. Я тоже не гнала его — он еще не стар, но хром, слаб и безобиден, кроме того, он мне кое в чем помог: с его помощью я когда-то спрятала своего брата от Эгиста.

Электра сделала паузу, ожидая, что Неоптолем попросит продолжать. Но царь Эпира молчал. И тогда она вновь заговорила:

— Недавно Гелен узнал о твоей женитьбе на Андромахе и попросил разрешения уехать в Эпир, если, конечно, ты согласишься принять его здесь, помня, что он спас Ахилла.

Неоптолем усмехнулся. Он видел, что длинный рассказ Электры о Гелене и ее просьба — вовсе не то главное, ради чего она явилась в Эпир. Что же еще она ему скажет?

— Он хочет жить в моем дворце? — сухо спросил юноша. — Но ведь я убил его отца!

— Он, скорее всего, не любил Приама, — проговорила Электра. — И во дворец он не просится — ему, как он говорит, хватило бы любой лачуги в городе. Он сам себе напророчил, что доживет до старости только в Эпире, где стала царицей троянка.

— Вряд ли Андромаха будет ему рада, — чуть заметно возвысив голос, сказал Неоптолем. — Но я, конечно, не откажу в лачуге спасителю моего отца. Даже в целом доме и десятке рабов. Только видеть его часто мне бы не хотелось. Он приплыл с тобой, царица?

— Да, он ждет твоего решения на моем корабле. Я отдала ему часть троянской добычи Агамемнона, так что кое чем он обеспечен и не станет просить у тебя ни скота, ни хлеба — сам всем обзаведется. Я передам ему твою волю.

— Это первое дело, с которым ты пришла сюда, высокородная Электра. А второе?

— Второе… — тут царица Микен, как показалось юноше, впервые заколебалась или притворилась, что колеблется, но затем вновь заговорила. — Я тебе сообщу сейчас одну новость, и ты сам решай, как поступить с тем, что узнаешь. Месяц назад в Микены приехали финикийские купцы. Ты сам знаешь, как много известий и рассказов они всегда привозят с собою. Я всегда их принимаю: мне интересно узнавать о том, что происходит в дальних землях. Тем более, что двоих купцов, приплывших на этот раз, я знаю уже не один год — они бывали у нас еще при отце. В этот раз они проделали большой путь и рассказали много интересного. Кое о чем я уже слыхала. Но самым интересным был рассказ об эфиопском восстании.

— Вот как? — оживившись, как обычно при упоминании о военных событиях, воскликнул Неоптолем. — Эфиопия восстала против власти Египта, которому покорилась уже сотни лет назад? Но разве это возможно? Феникс говорил мне, что Эфиопия или Нубия, как зовут ее сами египтяне, вся застроена египетскими крепостями, что там и царь только называется царем, а управляет страной наместник фараона. Или это уже не так?

— Не совсем так, — сказала царица Микен, видимо, немного удивленная познаниями юноши, не получившего, как она слышала, настоящего образования. — После долгих войн с соседями и смут прошедшего столетия Египет ослаб, его военная власть пошатнулась. И нынешнему фараону, третьему из Рамзесов, приходится прилагать много сил, чтобы удержать еще покорные ему земли. Царь, что правит сейчас Эфиопией, оказался коварен и хитер. Он, видимо, давно готовил восстание. И оно произошло, и эфиопы сокрушили египтян и взяли часть крепостей. На ту пору, когда купцы уезжали из Египта, а было это около двух лет назад, фараон послал к мятежникам своих царедворцев, чтобы начать переговоры. Возможно, ему пришлось пойти на большие уступки, чтобы вообще удержать Эфиопию в составе своего царства. Не знаю, чем там кончилось дело.

— Интересный рассказ! — проговорил Неоптолем задумчиво. — А мне говорили, что военное искусство египтян не знает себе равных. Выходит, эфиопы оказались искуснее?

Электра покачала головой.

— Нет. Просто их мятежные войска возглавил великий военачальник. Но он не эфиоп. По словам купцов, он прибыл в Эфиопию из далеких земель, причем не просто приехал, а будто бы стал жертвой кораблекрушения, и какой-то родственник эфиопского царя принял его на свой корабль у берегов Египта и тайно привез в свою страну. Этот великий воин сумел организовать войско и само восстание так, что искуснейшие египтяне потерпели поражение…

Она замолчала, и юноша вдруг понял, что сейчас царица скажет самое главное. Какая-то смутная и тревожная догадка поразила его сознание, и он спросил, еще не понимая, для чего спрашивает:

— И как его имя?

— Его имя — Гектор, — спокойно, все так же не отводя глаз, произнесла женщина. — Он легко говорит и на эфиопском, и на египетском языках, но родной его язык — критский, и сам он — троянец. Так о нем говорят в Египте. И так мне рассказали финикийцы.

Сквозь резкий гул, внезапно будто обрушившийся на его голову, Неоптолем успел различить слабый вскрик и тихий стук, словно в соседней комнате чье-то тело скользнуло вдоль стены и рухнуло на пол. Электра чуть заметно покосилась в ту сторону, но не переменила позы, в которой сидела.

Неоптолем усилием воли подавил растущее головокружение и спросил, поразившись, как сухо и спокойно, и словно бы издали звучит его голос:

— Купцы видели этого человека?

— Нет. Они же не были в Эфиопии. Им только рассказывали о нем. Они говорят, что это — легендарный воин, и он очень знаменит. Я привезла купцов с собою на случай, если ты захочешь поговорить с ними и убедиться, что я тебе не лгу.

— Я тебе верю — жестко произнес юноша. — Но с купцами поговорю. Сегодня же. А теперь спрошу я: для чего ты мне это рассказала?

— Для твоего блага, — голос Электры как будто стал мягче, или ему только так показалось, потому что шум в ушах не утихал.

— Для моего блага?

— Да. Всегда лучше знать, что у тебя есть враги, пускай даже и в будущем. И еще: если бы мой отец вернулся с войны и успел узнать о том, что мать изменила ему с Эгистом, Эгист умер бы тут же!

При этих словах ее глаза сверкнули темным недобрым огнем, а рука, украшенная отцовским браслетом, сжалась в кулак.

— Я не Эгист! — резко бросил Неоптолем, поднимаясь и вынуждая подняться Электру. — И я не боюсь врагов, ни нынешних, ни будущих. Я благодарен тебе за заботу обо мне, царица! Прошу тебя принять мое гостеприимство и остаться до вечера во дворце. После ужина я поеду с тобой к твоему кораблю и сам расспрошу купцов. А сейчас прости — у меня много дел.

И он направился к дверям, повелительным жестом приглашая женщину следовать за собою. Никто из стоявших за дверями — ни охрана, ни рабы, ни даже бдительный Феникс — не заметили его смятения. Он шел нахмуренный, но спокойный, в эти мгновения, как никогда, похожий на Ахилла. И никто не видел, что земля уходит из-под его ног, что мир вокруг него рушится и солнце меркнет.

— Ну, вот я до него и дорос!

Неоптолем повернулся, внимательно разглядывая себя в большом бронзовом зеркале троянской работы. Оно было так идеально отполировано, что отражало все в мельчайших подробностях.

Мощные железные доспехи, вызолоченные и украшенные кованым узором, прославленные доспехи Ахилла, делали и без того могучую фигуру юноши еще мощнее и больше. Высокий гребень шлема со спадающими волнами светлой конской гривы почти касался дубового потолочного бруса, а приподнятые наплечники, казалось, занимали четверть ширины всей комнаты. Пламя стоявшего у стены светильника дрожало, играя в темной позолоте. Ставни в комнате были раскрыты, но рассвет еще только занимался.

— Год назад этот нагрудник болтался на мне, как скорлупа на гнилом орехе… — усмехнулся юноша. — А теперь почти совсем впору — только наплечники чуть отстают, да немного широк и низок пояс.

— Ты ощущаешь тяжесть этих доспехов, мой господин? — спросил Пандион, рассматривая своего царя с ног до головы и почти не скрывая восхищения.

— Да, они очень тяжелы, — Неоптолем кивнул, и светлая грива распалась по его плечам, волной стекла на спину. — Еще недавно я не решился бы носить их. Сейчас надеюсь, что смогу в нем сражаться. А отец? Он надел их еще мальчиком… Ему вначале не было тяжело?

Пандион покачал головой.

— Нет. Он просто надел доспехи и пошел к своим кораблям. Я только и помню, как он шел, весь сверкая на солнце, и как потом отплыли корабли.

— Кстати, о кораблях… — царь нахмурился. — Они готовы?

— Да, мой базилевс! И на каждом по шестьдесят человек. Все до одного — мирмидонцы.

— Кого ты назначил командовать вторым кораблем?

— Леандра. Он опытен и силен, и все воины знают и уважают его. Но я хотел бы… — тут в голосе отважного военачальника послышалась мольба, — я все же хотел бы, мой господин, чтобы ты назначил на второй корабль меня. Возьми меня с собой!

Неоптолем резко повернулся, пластины доспеха, прикрывающие бедра, гулко звякнули одна о другую.

— Нет, Пандион! Я не смогу спокойно отправиться в путь, если не буду совершенно уверен, что оставил Андромаху под надежной защитой. А надежнее тебя нет никого в Эпире. Не проси. Я доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть!

— И ты плывешь неведомо куда, чтобы расстаться с этим самым дорогим, чтобы отдать другому то, что по праву твое! — не утерпев, воскликнул всегда сдержанный Пандион. — Прости меня, мой царь, но я не понимаю! И никто этого не поймет!

— А я и не прошу, чтобы кто-то понял, — спокойно и почти надменно возразил юноша. — Мне достаточно того, чтобы мне повиновались. Иди, Пандион, проверь еще раз, все ли припасы и оружие погружены на корабли, и достаточно ли на них воды. Помни, шторма могут начаться в любое время, и мы, быть может, долго не сможем нигде причалить.

Воин глубоко вздохнул, еще раз бросив на базилевса взгляд, полный удивления и тревоги, будто не мог до конца осмыслить всего, что происходило.

— Когда ты прикажешь отплывать? Завтра? — глухо спросил он.

— Сегодня, — ответил Неоптолем. — Сегодня, как только совсем рассветет.

— Сегодня! О, нет, нет!

С этим возгласом, распахнув дверь, в комнату вбежала Андромаха и тотчас, остановившись, замерла, пораженная обликом юного царя.

— Доспехи… Доспехи Ахилла! Я бы подумала, что это он, не знай я, что это ты, Неоптолем. Я прошу тебя: не уезжай сегодня! Отчего ты делаешь это так поспешно, будто бежишь?

Женщина стояла в нескольких шагах от него, подняв руки к груди беспомощным и молящим движением. В широко раскрытых глазах прятались слезы.

— Ступай, Пандион! — повторил свой приказ царь Эпира. — Когда совсем рассветет, пускай гребцы занимают места. Я подъеду на колеснице, так что не забудь распорядиться, чтобы ее приготовили. Иди.

Воин повиновался, не сказав больше ничего. Неоптолем и Андромаха остались в комнате вдвоем.

— Я не бегу, — сказал юноша, отвечая на ее вопрос. — Но надо плыть, пока море спокойно. Зима надвигается, наступят шторма, и нельзя, чтобы они нас застали вблизи берегов. До Египта плыть долго.

— Все-таки, почему ты решил это сделать? — голос женщины звучал тихо и печально. — Почему ты едешь искать его?

— Потому что должен знать наверняка, он ли это. И ты должна знать. Мы оба думали, что он умер.

— И если он жив? — голос Андромахи так заметно задрожал, руки так тревожно сжались, что до Неоптолема вдруг дошла ее тайная и страшная мысль.

— Ты подумала?!.. — ахнул он, с прежним мальчишеским пылом, весь заливаясь краской под блистающим величием шлема. — Ты подумала, что я хочу его убить?! Да, Андромаха? Да?

— Нет! — вскрикнула женщина. — Не подумала… Это шло не из сознания, я не знаю, откуда был этот страх! Какой-то демон нашептал мне это…

— Значит, и мне он это нашептывал, только я его не услышал, — глухо и горько сказал Неоптолем. — Наверное, Пандион прав, и я — сумасшедший. Но скажи мне только: если этот человек — тот самый Гектор, если Гектор жив… ты ведь никогда не сможешь любить никого другого?

— Неоптолем!.. — прошептала женщина, внезапно ощутив в горле колючий комок слез.

— Ответь! — крикнул он.

— Никогда не смогу!

Юноша наклонился и поцеловал ее в теплую, влажную щеку.

— Вот. Значит, я пытался украсть то, на что не имел и не имею права! И то, что мы с тобой так и не стали мужем и женой — воля богов. Я, сын великого Ахилла, не могу быть вором, Андромаха! Я найду Гектора, чтобы вернуть тебя ему.

— Неоптолем…

Женщина стояла, вскинув к нему лицо, в двух шагах, так, что он ощущал теплоту ее дыхания, дрожь ее прижатых к груди рук.

Небо за окном безжалостно светлело, восток над кромкой горного склона очерчивался оранжевой полосой.

— Только теперь я поняла тебя до конца! — вскрикнула она. — Теперь, когда ты уходишь, и мы можем больше не увидеться!

— Будет так, как должно быть, — юноша собрал все силы и обнял ее, прижав к себе. Хрупкое тело жгло его через железную броню нагрудника. — Я не сомневаюсь в тебе, Андромаха. Ты будешь управлять Эпиром в мое отсутствие не хуже, чем в дни моей болезни. Я вернусь через год, наверное… Быть может, через полтора. Вряд ли мое путешествие будет более долгим. Но может быть всякое. Жди.

Царь Эпира взглянул в окно.

— Светает. Проводи меня на террасу.

— А можно поехать с тобой в гавань? — тихо спросила женщина.

— Нет. Ненавижу длинные проводы, ненавижу оглядываться на берег. Если хочешь, поднимись на башню — оттуда видна бухта, и ты увидишь, как мои корабли выйдут в море.

Они уже спустились по влажным от утренней росы ступеням террасы, уже подходили к колеснице, когда наверху послышался топот босых ног, и к ним кубарем слетел Астианакс, одной рукой одергивая запутавшийся в поясе подол хитона, другой сжимая ремешки болтающихся в воздухе сандалий.

— Стойте! Мама… Неоптолем! Постой!

Мальчик подбежал к юному царю и с разбега, выронив сандалии, прыгнул ему на шею.

— Как ты мог?! — кричал он. — Как ты мог уехать, не попрощавшись со мной? Почему ты меня не разбудил? Если бы не заржали твои кони, я бы не проснулся!

— Но мы вчера простились, — прижимая его к себе, проговорил юноша.

— Нет! Ты не сказал, что уже сегодня едешь, не сказал! И ушел бы, мне ничего не сказав… Ой, какой ты красивый в этих доспехах!

— Их носил мой отец. Послушай, Астианакс, мне это кажется — или ты позволил себе заплакать? Что будет, если я найду Гектора и скажу ему, что его сын — плакса?

— Послушай, Неоптолем, послушай! — захлебываясь, заговорил мальчик, скользя ладонями по железным наплечникам и обвивая цепкими ногами талию своего друга. — Прошу тебя, возьми меня с собой! Я помогу тебе искать папу! Я помню, как он выглядит, а ты его никогда не видел. Ты не веришь? Но я, правда, помню!

Неоптолем поцеловал наследника и, чуть отстранив его от себя, спокойно посмотрел в расширенные, полные мольбы и надежды глаза.

— Я хорошо представляю, как выглядел мой отец, а они ведь были похожи, ты помнишь?

Астианакс шмыгнул носом и, освободив ладонь, поскольку царь держал его на весу, поспешно вытер со щек полоски слез.

— Пожалуйста, Неоптолем! Ты ведь сам говорил, что я уже — настоящий воин!

— И именно поэтому ты должен остаться, царевич! Не то, как смогу я уехать и оставить здесь нашу царицу, твою маму? — Неоптолем говорил без тени улыбки, совершенно серьезно. — Кто защитит ее, если ей будет грозить опасность?

Астианакс вспыхнул и, опустив голову, обмяк. Неоптолем поставил его на ноги и ласково окунул пальцы в мягкие крутые завитки черных, как полночь, волос.

— Я доверяю тебе и надеюсь на тебя, — продолжал царь мягко. — Поклянись, что будешь рядом с матерью до самого моего возвращения.

— Клянусь! — храбро проглотив слезы, сказал мальчик. — Клянусь, что буду с мамой и буду защищать ее, пока ты не вернешься вместе с моим отцом! Я тоже верю, что он не умер.

Ладонь юноши дрогнула на кудрявой голове ребенка, но тут же он улыбнулся и протянул мальчику руку.

— Держись же и будь мужчиной! Ну, все. Уже рассвет, и мои гребцы уже поднимают весла.

Тусклое серое пятно, еле заметно проступавшее на кромке верхней плиты, растворилось в черноте, исчезло — значит, снова наступила ночь. Никаких иных признаков смены дня и ночи в каменном саркофаге уловить было нельзя. Ночь наступала во второй раз, и за без малого двое суток ни один звук не проник сквозь камень. Спертый, тяжелый воздух был неподвижен. Какие-то щели здесь, конечно, существовали, не то узник не различал бы слабого отблеска света, который появлялся днем на верхней плите, да и дышать давно стало бы нечем. Правда, каждый вздох и так наполнял грудь болью, но смерть от удушья не наступала, значит, приток воздуха все же имелся…

Гектор закрыл глаза, вновь пытаясь вызвать сон, чтобы хоть как-то ускорить течение времени. Но жестокая боль в онемевших плечах, спине и ногах не давала расслабиться и погасить измученное сознание.

Каменная темница, в которой он находился, была трех локтей в длину, трех в ширину и четырех в высоту. Ни лечь, ни даже сидя вытянуть ноги, ни раскинуть руки, ни встать в ней было невозможно. Со всех сторон — ровные, тяжелые плиты, которые при самом отчаянном усилии нельзя было не то что поколебать, но даже заставить дрогнуть.

Узник вспомнил мучительное заточение под обломками зала титанов. Тогда, конечно, было страшнее, больнее, хуже. Но он ждал Ахилла, он знал, что тот придет и поможет. Сюда не придет никто.

Гектор попытался согнуть и без того полусогнутые ноги, чтобы хоть чуть-чуть разогнать кровь. Глухо заскрипели железные цепи. Тяжелые кольца на щиколотках соединялись несколькими громадными звеньями. Цепь была короткой, рассчитанной на то, чтобы шаг скованного был чуть длиннее его стопы. Такой же длины цепь сковывала руки узника, и эти две цепи соединяла между собой третья, быть может, на пару звеньев длиннее, так что руки, ни при ходьбе, ни даже сидя, нельзя было поднять выше уровня груди. Это не только добавляло узнику физических мучений, но и делало его положение еще более унизительным.

Несмотря на невыносимую ограниченность движений, Гектор в первые же часы заточения в каменном саркофаге, сумел ощупать его сверху донизу, используя кончик языка там, куда не мог вытянуть скованные руки. Он очень скоро понял, что темница, в которой его заключили, несокрушима — по крайней мере, ее невозможно открыть изнутри.

За свои тридцать с лишним лет троянский герой побывал уже во многих страшных и, казалось бы, безвыходных ситуациях, и был достаточно закален для того, чтобы не обезуметь от бессильного гнева, не оцепенеть от ужаса при мысли о смерти в этом безмолвном склепе. И все же его душа, пожалуй, никогда не была так близка к отчаянию. Больнее и страшнее всего было сознание, что он сам виноват в случившемся, что его, великого и опытного воина, обманули, как мальчишку, и принесли в жертву. Чужой холодный расчет построил на нем хитроумную игру, и он, не поняв этой игры, попался в капкан!

Больнее и страшнее всего было сознание, что он сам виноват в случившемся

Гектор и так уже понял, кого видит перед собой. Он знал, что обруч с головой кобры, урей, как его называли египтяне — символ царской власти. Да и от описаний, которые он слышал прежде, Рамзес III[9] не отличался — фараон был таким, каким рисовали его рассказы купцов и послов.

Еще раз сделав усилие, чтобы ничем не выдать своего смятения, герой поклонился.

— Я приветствую тебя, повелитель Двух царств[10], великий фараон! Приветствую и благодарю за твое царственное гостеприимство!

В последних словах не прозвучало насмешки, но они были жестки и надменны.

Рамзес немного приопустил веки, с интересом вглядевшись в лицо пленника. Он тоже не мог не понять, что Гектор находится у последнего предела телесных, а быть может, и духовных сил. Откуда же такая твердость?

— Ты вздумал упрекать меня, троянец? — голос фараона звучал так же ровно, только губы негодующе изогнулись. — Ты считаешь, что я мог иначе поступить с человеком, который на моей земле поднял против меня восстание?

— Не я его поднял! — возразил Гектор.

— Ты возглавил отряды мятежников-нубийцев, ты своим воинским искусством дал им преимущество перед моей армией, дважды разбил ее и погубил более семисот моих воинов! Ты, в чье государство наши войска никогда не вторгались! Или это все не так?

Теперь уже гнев звучал в словах фараона, он резко сдвинул свои тонкие, но густые брови.

Однако Гектор отвечал, не дрогнув и не смутившись:

— Все, что ты сказал, правда. И я не отрицаю, что виноват. Я поддался глупейшему и подлейшему обману и совершил ошибку. Но тем не менее, так не поступают со взятым в плен врагом, который дрался в честном бою, тем более, если он царской крови! Ты упрятал меня в каменный мешок, оставив без воды и без пищи, даже не выслушав, даже не узнав, что заставило меня пойти на такой шаг!

Тьма сбежала с лица фараона, и он вдруг усмехнулся.

— Ну, это я, положим, знаю.

— Ты думаешь, что знаешь, — продолжал троянец, с трудом выталкивая слова из пересохшего рта. — Ты думаешь, что это только из-за давней дружбы между родом Приама и царями Эфиопии, или Нубии, как зовете ее вы. Но дело не только в этом. И не столько…

— Я знаю, — отрезал Рамзес. — Неужели ты не понимаешь, что тебя предали от начала и до конца? Я знаю: Колуба, нынешний царь Нубии, заманил тебя в ловушку, сыграв на твоей любви к брату.

Гектор почувствовал, что вот-вот упадет. И не было даже возможности шире расставить ноги — мешала проклятая цепь.

— Я уже понял, что меня обманули, — проговорил он хрипло. — Но я не знал, что тебя извещали обо всем.

— Ну, не обо всем. Чтобы все до конца понять, я должен задать тебе еще несколько вопросов, Гектор, — проговорил Рамзес уже другим, более мягким тоном.

— Чтобы я смог тебе отвечать, — выдохнул пленник, — мне нужно выпить хотя бы чашку воды. Думаю, в этом ты мне не откажешь, как ни велик твой гнев. Только вот поднести ее ко рту я не смогу: цепи помешают, а из твоих слуг и воинов мало кто достанет до моего рта.

— Хм! — то ли вспылил, то ли восхитился фараон. — Не хвались своим ростом. Во всяком случае, он не спас тебя от плена. Ответь: поклянешься ли ты, что не нападешь ни на кого из моих подданных и не попытаешься убежать, если я прикажу освободить тебя от цепей?

Гектор еще нашел в себе силы засмеяться, хотя смех вызвал боль в раскаленном горле.

— Это не я хвалюсь, это ты меня перехваливаешь, фараон, то есть переоцениваешь! Если бы я и попытался убежать, мне бы не дали, я это понимаю. И тем более не побегу, раз могу сейчас поговорить с тобой и во всем разобраться. А что до нападения… Клянусь, я никого не трону, если ты действительно меня выслушаешь и честно оценишь мои поступки.

— Я верю тебе, — сказал Рамзес и махнул кому-то рукой.

С двух сторон к Гектору подошли воины. Троянский царь услышал, как железо скрипнуло, звенья клацнули друг о друга, и тяжеленные цепи упали к его ногам. Тотчас их оттащили в сторону, а перед троянцем появилась молоденькая девушка с подносом, на котором стояла алебастровая чашка с водой. Гектор взял чашку, осторожно поднес к пересохшим губам и мгновенно проглотил воду.

— Так лучше? — спросил фараон.

— Намного, о Великий Дом! Если бы еще было, на что сесть…

Снова движение руки, и рабы вынесли откуда-то и поставили у парапета балкона два кресла с красиво изогнутыми подлокотниками, отделанными слоновой костью. Рамзес сел и жестом указал троянцу на другое кресло. Гектор не опустился, а упал в него, и тут же рабыня подала ему еще одну чашку воды.

— Я ведь зачем-то нужен тебе, повелитель? — тихо проговорил герой, на этот раз выпив чашку до половины и смакуя каждый следующий глоток. — Ведь это так?

— Это так, — кивнул Рамзес. — Но сначала мы оба должны до конца понять, что произошло. Скажи, как ты попал в Нубию, миновав Египет?

Гектор вздохнул.

— История долгая и невеселая. О том, что Троя пала, ты знаешь, разумеется. Я чудом остался в живых, вернее, выжил и спасся лишь благодаря моему брату Ахиллу. Кроме него, в живых остались еще двое моих братьев и моя мать. Царь Приам и многие из нашей родни погибли, а мою жену и маленького сына ахейцы увезли в рабство. И мы с братом решились отправиться в ахейские земли, чтобы их разыскать. На одном корабле, всего лишь с десятью гребцами — в Трое еще мало жителей, и мы не хотели увозить оттуда людей.

В пути нас застигли шторма, корабль мотало и носило по морю много-много дней. Мы поняли, что нас уносит в сторону от нужного пути, но ничего не могли поделать. Вода кончилась, но потом, в промежутке между штормами, прошел проливной дождь, и удалось пополнить запасы. По звездам я видел, что мы плывем, вероятно, к берегам Египта, но изменить направление было не в нашей власти! Во время бурь погибли шестеро из наших десяти гребцов, ураган повредил мачту и изорвал парус. И вот, когда сил уже почти не оставалось, когда сломалось рулевое весло, налетела самая дикая и страшная буря. Волны стали захлестывать корабль. Одна такая волна, высотой с этот балкон, смыла меня с судна. Я просто не успел ни за что ухватиться.

Была кромешная ночь — ни звезды, ни луча света, и в совершенной тьме меня носило по этим чудовищным волнам, наверное, много часов. Я даже не знаю, сразу ли на корабле заметили мое исчезновение… Кричать было бессмысленно: море ревело, как стадо морских чудовищ, куда уж перекричать! Я думал, что утону, но как-то держался. Рассвело, шторм вдруг почти утих, и я увидал совсем близко корабль… Но он был не наш, чужой. Я поднял руку, крикнул, и меня подобрали. На этом корабле, по какому-то важному делу, плыл Колуба, брат царя Эфиопии Нуманты. Мы были знакомы, много лет назад он приезжал в Трою. Ему сразу пришла в голову мысль, что я могу быть полезен. Он тайно переправил меня в Эфиопию, а там уже представил брату и высказал свои надежды. Ты сказал, о Великий дом, что сейчас Колуба — царь Эфиопии. Что же сталось с Нумантой? Он убит?

— Он покончил с собой, узнав о своем полном поражении, — ответил фараон. — На то и рассчитывал Колуба, уговаривая его восстать, а тебя — стать во главе войск нубийцев. Он заранее выдал мне измену Нуманты, а тот оказался тщеславным глупцом — вообразил, что с помощью такого героя и великого полководца, как ты, он сокрушит египетские крепости в Нубии, разобьет мои отряды и, дойдя до границ Египта, потребует усиления своей власти. Ему хотелось, чтобы в его стране вообще не было наших крепостей, а лишь отдельные сторожевые отряды, чтобы он сам избирал верховных жрецов, чтобы его казна была независима от моей… Он много чего хотел! Колуба куда хитрее. Ему хотелось самому стать царем, вот он и стал им, предав своего брата и тебя заодно. Чего он наговорил тебе?

— Он сказал, — опустив голову, произнес Гектор, — что моего брата Ахилла буря занесла на египетскую землю, что он был взят в плен и отправлен в Мемфис, но перед тем убил множество напавших на него воинов, и твой гнев обрек его на смерть. Колуба сказал, что Ахилл — в одной из темниц твоего дворца, и что жить ему недолго… Но он был уверен, что, одержав несколько побед, мы, вместе с привилегиями для Эфиопии, потребуем и его освобождения. Нуманта был готов даже дать выкуп, только бы ты согласился.

— Бесстыжие лгуны! — воскликнул Рамзес, в бешенстве топнув ногой.

— Это все была ложь? — лицо Гектора, и без того бледное, стало совершенно серым. — Ахилл не в Мемфисе? Не в плену? Значит он…

— Ничего не значит! — перебил фараон. — Я не сказал, что ложью были все их слова. Твой брат, действительно, был выброшен бурей на берег возле одной из наших крепостей. Он сильно разбил голову, быть может, о скалы, а быть может, при крушении корабля. И на него действительно напали — начальник крепости, полный идиот, решил, что изловил одного из скрывавшихся в изгнании ливийских полководцев, того, что участвовал в страшном ливийском восстании семь лет назад. Его имя Мартаху. К несчастью для Ахилла, тот негодяй чуть ли не такой же великан, а цветом кожи и чертами лица ливийцы напоминают критян и троянцев. Твой брат, несмотря на рану, дрался, как бешеный, и прежде, чем на него набросили сети, убил не меньше сотни человек. Когда же его пленили, то поняли, что, видимо, ошиблись: он определенно не ливиец. Тогда его решили отправить к местному номарху[11], повелителю нижнего нома. Пусть, мол, сам решит, что делать с пленником. Но по дороге тот убежал, разорвав ремни, которые разве что слон порвал бы. Мои воины говорят между собой, что то был не человек, а демон — у человека не бывает такой силы. А еще с ним был какой-то мальчик… маленький, но стреляет, как отменный воин.

— И что было дальше? — Гектор уже не мог и не хотел скрывать волнения. — Что стало с Ахиллом?

Рамзес покачал головой.

— Видишь, как странно! Колуба был братом Нуманте и хотел его смерти. Ты — брат Ахилла и любишь его так, что, будучи очень умным человеком, дал одурачить себя, как пустоголового юнца… Ты спрашиваешь, что с ним стало? Я не знаю. Он бежал вместе с тем мальчиком. Кстати, кто он?

— Она… — поправил фараона троянец. — Это не мальчик, а девочка. Ее зовут Авлона, она — сестра моей жены и ехала с нами, чтобы найти ее.

Брови фараона высоко взлетели от изумления.

— Так. И кто еще с вами ехал? — быстро спросил он.

— Никто, — голос Гектора не дрогнул, но он невольно опустил глаза.

— А врать ты не умеешь! — не без удовлетворения заключил фараон. — Ну, хорошо. Они вдвоем переплыли Хапи[12], и больше их никто не видел. Возможно, они ушли в пустыню. Пересечь ее невозможно, это — верная смерть. Но в четырех днях пути оттуда находится оазис, и, если они сумели до него добраться, то остались живы, и их можно найти. Вот, собственно все, что я знаю.

— И ты не посылал своих людей, чтобы найти Ахилла? — голос героя задрожал.

— Это не так легко, — усмехнулся фараон. — Даже зная дорогу через пустыню, можно там заблудиться. И, к тому же, племена, населяющие оазисы, не любят египтян. Нет, они с нами не воюют, но едва ли станут помогать людям, которых пошлю к ним я. Над этим нужно подумать. Конечно, я могу это сделать и, возможно, я это сделаю, но во многом это теперь зависит от тебя, сын Приама, царь великой Трои!

— Чего же ты хочешь от меня? — спросил Гектор. Он вновь овладел собою и говорил твердо.

Фараон посмотрел на него и улыбнулся.

— В начале нашего разговора ты признал, что виноват передо мною. Я оценил это. Ведь гордый нрав потомков Ила известен всем. Тем не менее, ты произнес эти слова. Значит, ты хотел бы искупить свою вину?

Троянец сделал нетерпеливое движение.

— Полно, Великий Дом! За мою вину я едва не принял мучительную смерть в твоей темнице. Не скажу, что мы в расчете — просто речь сейчас не об искуплении. Ты хочешь, чтобы я заплатил тебе за надежду снова увидеть моего брата. И я готов на что угодно, если это не принесет вреда моей стране и народу. Назови свои условия, фараон!

Улыбка Рамзеса погасла, но ни гнева, ни волнения не появилось на его лице. Он остался спокоен.

Пусть так. Тогда слушай. Я думаю, ты знаешь историю моего царства, но, быть может, тебе неизвестны события самых последних лет — в твоем царстве шла война, и связь с другими народами Ойкумены была для вас ограничена. Семь лет назад Египту угрожало страшное нашествие мятежных ливийцев. Теперь не те времена, что были при моем предке Рамзесе Великом[13], и прежние данники стали непокорны и опасны. Ливийцы вторглись в Египет и едва не сокрушили его. Это был пятый год моего правления. Я собрал тогда всю имевшуюся армию, призвал в войска не только храмовых людей[14], но и всю молодежь из знати, всех горожан, которые не смогли откупиться. Мы разбили ливийцев, но цену заплатили страшную: двенадцать с половиной тысяч воинов пали в этих сражениях. С огромным трудом мы избежали народных смут и восстаний — стране тяжело было оправиться после такого удара. И по сей день во многих семьях оплакивают своих погибших… И вот теперь, спустя семь лет, ливийцы вновь вторглись на землю Египта и вновь угрожают ему. Теперь ты понимаешь, отчего именно сейчас коварный Колуба замыслил измену?

— Понимаю! — воскликнул Гектор. — Он надеялся, что удар будет сильнее, коль скоро с севера на тебя также нападают враги.

— Ты прав, — кивнул фараон. — Колуба не собирался воевать всерьез, его целью было сокрушить своего брата, но он хотел, чтобы я полностью осознал опасность и оценил всю ценность его услуги. Паршивый шакал! Ладно… Сейчас ливийцы захватили две северные крепости и осадили третью, в верховьях Хапи. Это — мощное укрепление, надежно защищенное, и воины там опытны и подготовлены к битвам. Но под стенами крепости не менее трех тысяч вражеского войска, и ливийцы продолжают прибывать туда. Если сейчас я вновь объявлю, как семь лет назад, о созыве большой армии и прикажу увеличить дань для ее нужд, восстания не миновать — народ и так разорен, и кругом пахнет смутой! Любой ценой мне необходимо победить проклятых ливийцев с небольшим войском. Вот для этого мне и нужен ты!

— Как?! — изумился Гектор. — Если я правильно понял тебя, Великий Дом, ты собираешься поставить во главе своей армии чужеземца?

— Твое имя знает каждый школьник в Египте, — усмехнулся Рамзес. — Ты — один из самых знаменитых воинов Ойкумены, и все знают, что нет равного тебе полководца. За тобою египтяне пойдут в любое сражение, уверенные в победе!

— А если сражение будет проиграно, — проговорил задумчиво герой, — то ты объяснишь это моим коварством и изменой. И вспомнишь о восстании в Нубии…

— Ты выиграешь сражение, — жестко отрезал Рамзес. — Его нужно выиграть. И я знаю, что ты, и только ты способен это сделать, великий Гектор! Я смогу дать тебе только полторы тысячи воинов, но это будут отборные войска. Сейчас мои послы пытаются вступить в переговоры с ливийцами, но это лишь для того, чтобы выиграть время. У тебя есть семь-восемь дней, чтобы поправить здоровье, залечить раны, познакомиться с войском и военачальниками и изучить план предстоящей битвы. Крепость нельзя отдавать, ее потеря будет равнозначна скорой потере мною Нижнего царства. Сам видишь, как много я доверяю тебе.

Фараон перевел дыхание и в упор поглядел в глаза троянцу.

— А теперь решай. Я не могу дать тебе времени на размышления. Отвечай сейчас же: ты согласен?

— А у меня есть выбор? — Гектор пожал плечами и поморщился: онемение плоти прошло, и он ощутил резкую боль в груди — болела рана, оставленная дротиком.

— Выбора нет ни у тебя, ни у меня, — заключил Рамзес. — Но я могу дать тебе слово, что в случае победы я отыщу твоего брата, где бы он ни был, если только он жив.

— Он жив! — твердо сказал Гектор. — Значит тебе придется его найти, повелитель! Я принимаю твое предложение.

Полдень миновал, солнце едва заметно спустилось к западу, но зной не ослабел, и улицы Мемфиса[15] оставались пустыми. Многочисленные лавки и питейные были закрыты до вечера или пустовали, а их хозяева, прячась в тени стен либо тростниковых навесов, высматривали редких прохожих, чтобы зазвать их освежиться стаканом ячменного пива.

На улицах не было видно даже постоянно толкущихся в жилых кварталах разносчиков: им некому было предложить ни лепешки с медом и миндалем, ни сушеные фрукты, ни женские браслеты и серьги из кости или меди, ни легкие, как паутина, головные платки, которые здесь любили носить как мужчины, так и женщины.

Город был пуст.

Тем не менее, воины, быстро шагавшие впереди процессии, старательно били мечами о щиты и громко кричали:

— Дорогу! Дорогу начальнику охраны фараона, благородному Сети!

За воинами шли четверо мальчиков-негров с большими глиняными кувшинами. Через каждые три-четыре десятка шагов они черпали большими ложками воду из кувшинов и веером разбрызгивали вокруг себя, поливая дорогу, чтобы прибить густую пыль, которая взлетала за спинами воинов и клубилась, как дым пожарища. Вода лишь отчасти увлажняла ее, воздух все равно был полон пыли и сух, как песок.

За мальчиками выступали два опахальщика, мерно и ровно взмахивающие широкими опахалами из папируса, отделанными перьями красного попугая. Следом двигались носилки. Это было довольно необычное сооружение, представляющее собою не обычное крытое сиденье на длинных ручках, а целый домик с двумя сиденьями, расположенными одно против другого. Рассчитанные на двух седоков, эти носилки были, конечно тяжелее простых, и ручки для их переноски тоже были устроены особенным образом. Два шеста спереди и два сзади, выточенные из прочного железного дерева, покоились на плечах четырех здоровенных негров, а по бокам носилок выступали вправо и влево еще два шеста покороче, и еще двое негров подставляли под них плечи. Внутри носилки были обиты циновками из конского волоса и обтянуты плотными льняными полотнищами спокойного сиреневого цвета. На сиденьях лежали подушки, а балдахин был так высок, что даже Гектор со своим ростом не доставал его головой.

Они с Сети сидели друг против друга, и, если начальник охраны задернул обе занавески со своей стороны носилок, спасаясь от пыли, то его спутник не мог удержаться и оставил окна открытыми, чтобы рассматривать проплывавшие мимо носилок улицы Мемфиса.

Процессия двигалась от громадного храма Птаха, под которым находилась темница-подземелье, мимо нескольких других храмов, через городские кварталы, населенные ремесленниками и воинами, к берегу Нила, к району садов, где строили свои дома богатые люди и дворцовая знать.

За носилками шли еще несколько воинов, которые не били мечами о щиты и не кричали, а зорко осматривались по сторонам, держа оружие наготове, хотя кругом царили полнейшие мир и покой. Далее шагал писец с сумкой, в которой лежали папирусы, чернила, тростниковое перо и доска-подставка. Он везде сопровождал начальника охраны фараона и обычно неимоверно скучал: у Сети очень редко возникала потребность отправить куда-то письмо с дороги, но он упрямо следовал моде иметь писца при себе. Шесть девушек-рабынь, одетых в короткие светлые юбочки и легкие полосатые накидки, шли, вернее, почти бежали, с той и с другой стороны процессии, то отставая, то догоняя носилки. Они несли на головах, придерживая одной рукой, большие плоские сосуды с водой, на поясе у каждой висели, позвякивая, две-три медные чашки. Время от времени кто-либо из воинов, носильщиков, опахальщиков, а то и седоков в носилках окликал одну из них, и та тотчас наполняла чашку и подавала воду. Носильщики ухитрялись пить, не сбавляя хода и не сбиваясь с шага.

Носилки миновали винодельни, наполнявшие воздух густым ароматом виноградного сока и жмыха, и справа открылся, сверкая сквозь густые купы кустарников и деревьев, широкий Нил, за которым вырисовывались дрожащие в горячем мареве очертания каменных построек. Многие из них, возвышаясь над остальными, втыкали в небо тупо заостренные трехгранные верхушки.

— Город мертвых? — спросил Гектор, указывая в ту сторону.

— Да, — кивнул Сети. — Я вижу, ты хорошо знаешь, что представляет собою Мемфис, хотя ни разу здесь не был. Ну и как он тебе? Троя красивее?

— Была красивее, — слегка нахмурившись, отозвался герой. — Сейчас лучше ни с чем ее не сравнивать. Но и Мемфис прекрасный и своеобразный город.

Процессия свернула вправо, и перед нею открылась каменная изгородь, окружившая ухоженный сад. По бокам ворот высились две кипарисовые мачты, на которых развевались цветные флаги. Гектор знал, что украшать ворота такими флагами в обычае у египетской знати, что цвета и рисунки у всех разные, а высота мачты должна показывать высоту положения царедворца, однако на деле чаще всего показывает величину его спеси. Мачты возле этого дома были не особенно высокие, и это понравилось троянцу. Однако, когда носилки внесли за ворота, в конце широкой аллеи открылся дом очень внушительных размеров.

— У тебя настоящий дворец, — проговорил герой, улыбнувшись. — Твое семейство так велико?

Сети, всю дорогу оживленный и довольный, неожиданно сник.

Да… У меня была очень большая семья, великий Гектор! Я женился тринадцать лет назад, и моя жена одного за другим родила мне пятерых сыновей и двух дочек. Я был в милости у фараона, отличившись во время военных походов. Пять лет назад я стал начальником охраны Рамзеса и вот тогда выстроил для себя этот дом. Однако боги любят посылать нам испытания: вскоре, едва мы сюда переселились, по городу прошел мор. Черная язва — думаю, ты знаешь об этой болезни. Мор прекратился быстро — наши лекари приняли нужные меры, и жрецы неустанно молились в храмах об отвращении беды. В городе умерло меньше людей, чем бывает обычно. Но среди умерших оказались мои жена, все пятеро сыновей и одна из моих дочерей.

— О, боги! Прости меня! — от всего сердца воскликнул Гектор. — Я понимаю твое горе… И теперь в этом огромном доме ты живешь вдвоем с оставшейся в живых дочерью?

— Не только, — Сети был явно тронут сочувствием троянца. — Мне было тяжело и тоскливо бродить по этим пустым комнатам и коридорам, и я продал половину дома. У меня, видишь ли, есть близкий друг, его зовут Хауфра, он — начальник конюшен фараона. Это очень честный человек, при своем высоком положении он по-прежнему небогат, потому что не просит и не слишком охотно принимает милости тех, кто выше него. Девять лет назад он тоже женился, сейчас у него уже трое сыновей, а жили они в очень скромном и тесном доме. Ну, я и предложил ему половину моего «дворца» за самую небольшую цену. Мне-то все равно осталось много, так много, что я, как видишь, свободно могу предоставить и тебе покои, достойные царя Трои. Кстати, ты не обижен, что фараон не предложил тебе поселиться у него во дворце?

— Нисколько! — рассмеялся Гектор. — Я понимаю его опасения и его надежду на то, что в доме начальника охраны меня будут сторожить надежнее.

— Он поверил твоему слову, — живо возразил Сети.

— Возможно, очень возможно. Только мне показалось, что… О, Аполлон-стреловержец, кто это?!

В это время негры опустили носилки перед широким крыльцом дома, и седоки уже выходили из них, когда вдруг в боковой аллее показался всадник, стремительно скачущий к дому. Само по себе его появление удивило Гектора: он хорошо знал, что египтяне нечасто ездят верхом, и даже в их армии нет конницы. Но при приближении всадника он, к тому же, увидал, что это — женщина и, определенно, не египтянка: подхваченные обычным египетским полосатым платком, за ее спиной развевались длинные волосы, светлые, как волокна льна.

Едва у троянца вырвалось его изумленное восклицание, как всадница была уже перед крыльцом и легко соскочила с седла. Раб-нубиец тотчас подбежал к ней и взял под уздцы разгоряченного коня, а наездница решительным и свободным шагом направилась к носилкам. Ее одежда тоже была не совсем обычна: светлая мужская рубашка, чуть прикрывающая колени, широкий пояс и сандалии с очень высокой шнуровкой. Волосы под полосатым платком были, видимо, заплетены в косу, но при быстрой езде расплелись. Лицо женщины, правильное, даже красивое, имело слишком мужское выражение, чтобы сразу понравиться, а острый взгляд серых, чуть сощуренных глаз мог и напугать. Кожа явно была от природы очень светлой, но загар впитался в нее, как соль в морскую пемзу.

«Амазонка!» — мгновенно подумал Гектор.

И тотчас получил тому подтверждение: женщина согнула правую руку в локте, поднесла ладонь ко лбу и распрямила руку навстречу прибывшим.

— Приветствую тебя, великий царь Трои, отважный и непобедимый Гектор! Здравствуй, Сети!

Второе приветствие она произнесла обычным дружеским тоном и по-египетски, тогда как первые слова прозвучали на критском наречии.

— Это — жена моего друга Хауфры, — сказал Сети, с улыбкой глядя на изумленное лицо троянца. — А? Какова?

— А то он таких не видел! — проговорила женщина, улыбнувшись, и вновь обратилась к Гектору: — Я — Альда, дочь Таисы, супруга начальника фараоновых конюшен. Скороход, посланный Сети, прибыл давно, и мы уже ждем вас. Я успела съездить к виноторговцу и заказать ему несколько кувшинов — вино в доме на исходе.

— Ты — умница! — вскричал Сети.

Он все больше нравился Гектору своим открытым и веселым нравом, так не подходившим под традиционное представление жителей Передней Азии о сухости и скрытности египтян.

— Идем же! — начальник охраны фараона махнул рукой, отпуская свою стражу и рабов-носильщиков. — Войди в мой дом, царь! Думаю, хоть ты и съел пару лепешек, твой желудок все равно разрывается от голода. А уж вина тебе и подавно надо выпить побольше: лекарь, который перевязывал твои раны, сказал, что ты потерял много крови, и вино поможет восстановить ее. Идем!

Гектору больше всего хотелось сейчас поговорить с Альдой: само появление амазонки в центре Мемфиса, язык, на котором она говорила, — все это будоражило троянца, вселяя какие-то неясные надежды. Но он опасался упоминать имя Пентесилеи: несмотря на намеки фараона, египтяне могли и не знать, что с братьями Приамидами была жена одного из них, значит, возможно, если Пентесилея тоже спаслась, ей удалось избежать плена. А раз так, она могла помочь Ахиллу. Во всяком случае, пока что пускай не знают… Как ни открыт и ни доброжелателен Сети, он — слуга своего господина! Но было бы неплохо поговорить с Альдой один на один.

Троянец направился вверх по ступеням лестницы, и его напряженный до предела слух уловил, как Сети спросил вполголоса у жены своего друга:

— Уже здесь?

— Будет вечером, — так же тихо ответила та.

— Что сказал гонец?

— Сказал, что это не те кости…

— Хвала богам!

К чему был этот разговор? Отчего они шептались, а не говорили вслух? И все ли слова он понял правильно?

— А где Хауфра? — уже громче спросил Сети у женщины.

— Просил его не ждать: у него день будет занят до заката. А потому и я не стану с вами обедать — у вас ведь не принято, чтобы женщина садилась за стол с мужчинами, если с нею нет ее мужа.

Она бегом взбежала по лестнице и исчезла в доме, а Сети, догнав Гектора, дружески подхватил его под руку.

— Не сочти за дерзость… Вот сюда. Обед я заказал на сегодня добрый: я верил, что твои переговоры с фараоном будут успешны, и ты станешь моим гостем, а не пленником подземной тюрьмы в храме Птаха. Слышишь, как вкусно пахнет? Думаю, это — тушеная рыба с соусом из слив и винограда, мясо белой антилопы[16], зажаренное на вертеле, голуби с соком лимона, сваренные в масле бобы и вареные зерна граната. Не знаю, успели ли повара испечь нам журавля, но, в конце концов, можно съесть его и завтра. Главное, чтобы было вдоволь вина, но, видишь — Альда уже позаботилась. Поразительная женщина! Сюда, сюда! Ага! Что я говорил? Стол просто ломится!

При всем своем волнении и тревоге Гектор, как всякий молодой и здоровый мужчина, не устоял перед этим перечислением яств, а главное, перед сокрушительным ароматом, хлынувшим им навстречу из просторной комнаты, куда они входили. В комнате царил полусумрак: ставни были закрыты, чтобы спасти помещение от жары, но по углам полыхали светильники, бросая светлые блики на уставленный посудой стол. Рабы внесли воду для омовения.

— Садись же и окажи честь моему гостеприимству! — воскликнул Сети, просто соблюдая приличия: они оба уже были за столом, и вскоре изобилие на нем изрядно оскудело. Особенно досталось кувшинам с тонким фиванским вином[17].

Это вино, очень ароматное и нежное, казалось на вкус не особенно крепким, но через некоторое время било в голову почти как хлебное вино амазонок. К тому же Гектор, голодавший двое суток, боялся есть слишком много, а силы его еще далеко не восстановились, и вскоре герой понял, что коварный напиток берет над ним верх.

— Ты простишь меня, Сети, если я уйду из-за стола и попрошу позволения лечь? — спросил он, с неудовольствием замечая, что его язык слегка заплетается.

— Лучше ничего и не придумаешь! — вскричал Сети, тоже начавший хмелеть. — Мудр тот, кто ложится перед закатом и встает перед рассветом, как говорит одна из наших пословиц. Правда, я терпеть не могу ни того, ни другого, но вино умудрило и меня!

Гектор проснулся от очень странного звука. Точнее, не странного, а как будто незнакомого, но при этом что-то больно и остро напомнившего. Что это был за звук, он во сне даже не понял. То ли кто-то тихо-тихо заплакал и тут же умолк, то ли мяукнул котенок — не жалобно, но ласково, то ли кто-то кого-то позвал на непонятном языке.

Троянец вздрогнул, открыл глаза, осмотрелся.

Большая, с высоким потолком комната, в которой он находился, была обставлена просто и неброско: широкая кровать, два кресла из ароматного эфиопского сандала, высокий ларь с несколькими дверцами, разрисованный цветами лотоса, столик, на котором стояла ваза с цветами, и другой — с изящным кувшином и бокалом для питья. Две ниши, одна против другой: в той, что была позади постели — фигурка Изиды с младенцем Гором[18]в руке, в другой, завешенной полупрозрачной тканью — круглая ванна из темного камня. По бокам этой ниши стояли два светильника, сделанные в виде фигур бога Анубиса[19]. Вечером, накануне, они горели, это герой ясно вспомнил, но сейчас огонь в них угас. Комнату ярко освещала почти полная луна, висящая в серебряном небе за распахнутым окном. Кисейная занавеска, казалось, тоже светилась, впитывая лунный свет.

Гектор встал и, подхватив с кресла набедренную повязку, небрежно обвязал ее вокруг талии.

Ночь была тиха и тожественна. Даже цикады лишь изредка подавали голос, заколдованные луной.

И тут таинственный звук повторился. Снова кто-то пискнул, затем негромко и ласково заворковал. Это было совсем близко, где-то в соседнем помещении или сразу за ним.

Троянец приоткрыл дверь — за нею никого не было. Смежный с его комнатой покой был длинный, скорее коридор, нежели комната, с тремя окнами во внешней стене. Ставни на них были закрыты, лунный свет сочился сквозь прямоугольные прорези каждого ставня и сквозь щели.

Тихое воркование послышалось громче. Движимый необъяснимым любопытством и полуосознанной тревогой, Гектор прошел по коридору, толкнул дверь и почти сразу понял, что, вероятно, совершил ошибку: он знал, что у египтян приняты отдельные женские покои, и что появление в них постороннего мужчины может быть расценено хозяином как оскорбление.

Между тем он оказался, судя по всему, именно на женской половине дома: уютная, обтянутая кисейными занавесями, обставленная светлой изящной мебелью комната, пара женских платьев, висящих на крючках, браслеты, лежащие на отделанном слоновой костью столике, явно слишком узкие для мужской руки, — все говорило о том, что живет здесь именно женщина — возможно, это были покои Альды, а быть может, у Сети была наложница, о которой он предпочел умолчать…

Гектор огляделся. Сперва ему показалось, что в комнате никого нет. Но тут же он увидел в неглубокой нише невысокую скамью, и на ней — продолговатый предмет, невероятно знакомый, ибо почти у всех народов он выглядит почти одинаково… Это была детская колыбель! И конечно, именно из нее доносилось нежное щебетание, которое сразу привлекло внимание героя.

Понимая, что совершает глупость за глупостью, Гектор подошел и наклонился над колыбелькой. Столик, на котором та стояла, был сделан в виде качалки, и даже от слабых движений младенца она подрагивала и слегка колебалась из стороны в сторону. В колыбели, выпроставшись из тонких светлых пеленок, весело барахтался пухлый карапуз. Он был крупным, и в первый момент Гектору показалось, что ребенку около года. Но пропорции крепкого тельца, почти целиком открытого, форма головки, покрытой мягкими черными завитками, легкими, как пух, полуосознанные гримаски чудесного, похожего на персик личика, бессвязное гуканье, — все говорило о том, что это совсем крошечный малыш — не старше трех-четырех месяцев. Просто он был очень большой.

— Здравствуй! — прошептал троянец и улыбнулся. — Ты кто?

— А! — сказал мальчик и улыбнулся в ответ, осветив этой улыбкой всю комнату.

Тут легкий ветер шире распахнул полупритворенный ставень, полоса лунного света упала на колыбель, и герой увидел, что глаза малыша, казавшиеся вначале черными, сияют золотыми ласковыми искрами.

— Боги! — ахнул Гектор.

И тотчас его память зеркально восстановила событие, которое произошло почти двадцать семь лет назад, точнее, только одно мгновение этого события… Вот он, пятилетний мальчик, наклоняется над детской колыбелькой, берет ее в руки, поднимает, с трудом, потому что она тяжела — малыш в ней такой же большой. Он смотрит в его раскрытые глаза, и те же золотые огоньки сияют в них. Только у одного человека на свете видел Гектор такие глаза — у своего брата Ахилла!

— Кто ты, маленький, кто ты такой?! — почти с испугом прошептал герой. — Что это значит?

— Гектор!

Он мгновенно обернулся и ахнул. В дверях, по другую сторону комнаты, стояла женщина в светлом египетском платье. Ее волосы, черные и густые, были заплетены в косу, переплетенную блестящим шнуром и сбегавшую по груди ниже талии. На обнаженных руках блестели узкие серебряные браслеты.

— Здравствуй, Гектор! — воскликнула женщина и бросилась к нему, раскрыв объятия.

Он вскрикнул, от радости едва не теряя рассудок:

— Пентесилея! Сестра!

Они обнялись. Это были их первые объятия после того, как царица амазонок узнала, что ее возлюбленный, знаменитый троянский царевич, ее обманул… Потом она полюбила Ахилла, потом помогла ему спасти Гектора из-под развалин Зала титанов, потом они все вместе пережили столько невзгод, побед, потрясений, что все прежнее как будто стерлось, стало не таким важным. Пентесилея примирилась с Гектором, его вина и ее ненависть ушли куда-то в прошлое… Но ни разу до сих пор между ними не возникало такого порыва, им не хотелось обняться, как брату и сестре, будто что-то еще было не прощено, что-то не досказано. И вот теперь и она, и он не испытали ничего, кроме невероятной радости, то была радость двух родных друг другу людей, потерявших почти все на свете и в момент встречи вдруг понявших, что если они живы и встретились, то встретят, вероятно, и других своих любимых. Во всяком случае, их борьба в одиночку закончилась, теперь они могли бороться сообща.

— Гектор, Гектор, как же я тебе рада!

Ее могучие объятия причинили ему боль — вновь отозвалась рана в груди, аккуратно заклеенная пластырем. Но он даже не поморщился, в свою очередь, обнимая жену брата с такой силой, что у той хрустнули плечи.

— Ого! А ты не слишком ослабел, просидев двое суток в подземной темнице фараона!

— Куда там! Только-только опомнился… А ты… ты, выходит, знаешь, что со мною было? И ты не случайно здесь?

— Я все знаю, и здесь я очень даже не случайно, — она засмеялась от радости и отстранилась, снизу вверх всматриваясь в его осунувшееся лицо.

Гектор тоже смотрел на нее и видел, что она странно, неуловимо изменилась. Какая-то незнакомая нежность сквозила и в лице, и во взгляде синих спокойных глаз, и в движениях. И он понял…

— Пентесилея! Это… Этот ребенок?!..

— Твой племянник, — тихо сказала молодая женщина, оборачиваясь к колыбели, в которой весело ворковал младенец. — Сын Ахилла. И мой.

— Эвоэ! — вне себя вскрикнул Гектор, позабыв о том, что своим криком может перебудить всех в доме. — О, какое счастье! Но… Когда же он родился?

Амазонка нахмурилась, отводя взгляд в сторону.

— Он родился в день, когда наш корабль потерпел крушение возле египетских берегов. В день, когда Ахилла едва не убили…. Ты знаешь об этом? Вижу, что знаешь, Сети не мог тебе не рассказать. Рождение сына помешало мне прийти на выручку мужу. Но сын в этом, конечно, не виноват. Что ты так смотришь? Там, на корабле, ты не догадывался, что я беременна?

— Нет, — честно сказал герой. — Было совсем не заметно.

— Просто нам было не до того, чтобы друг друга разглядывать — эти шторма и наше отчаянное положение занимали все мысли. Ахилл знал, конечно, и безумно волновался за меня! — Пентесилея вновь отвела глаза, и Гектору показалось, что на этот раз ей с трудом удалось удержать слезы. — Я обманула его: когда мы уезжали из Трои, не сказала, что жду ребенка. Я боялась, что тогда он меня с собой не возьмет! И вот что получилось… Наш сын родился дней на сорок раньше, чем положено, но он совершенно здоров. Хотя бы это хорошо!

Гектор ласково взял руку женщины и погладил ее чуть дрогнувшую ладонь.

— Ты, в любом случае, ни в чем не виновата, Пентесилея, хотя, кажется, пытаешься себя винить! Ахилл будет счастлив. Послушай, а как ты назвала мальчика?

Амазонка покачала головой.

— Я не могу сама дать ему имя. По нашему закону, мать дает имя только дочери, сына должен назвать отец, либо его ближайший родственник. Ахилл говорил, что так положено и у ахейцев.

— И у троянцев тоже, — задумчиво проговорил Гектор, любуясь крохотным подобием своего брата и осторожно вкладывая палец в пухлый кулачок, который сразу требовательно сжался.

— У нас это решают совместно отец и мать, но на сотый день после рождения именно отец, либо тот, кто ближе всех к нему по родству, должен поднять младенца навстречу первым лучам восходящего солнца, воззвать к тому божеству, под чье покровительство хочет его отдать, и произнести его имя.

Пентесилея улыбнулась.

— В таком случае, ты успел вовремя, брат! Завтра наступит сотый день его жизни. Ахилла мы найдем, я, как и ты, не сомневаюсь, что он жив, но пока что его здесь нет, а у сына должно быть имя. Ты выберешь его и дашь мальчику.

Гектор взглянул в окно. Луна все так же сияла в полную силу, но откуда-то, с невидимой из окна восточной стороны неба, в густую черноту ночи стало вливаться серое марево — предвестник приближающегося рассвета.

— Рассветет часа через три, — сказал герой задумчиво. — И тогда я, конечно, исполню свой долг. А пока не могла бы ты рассказать мне все, что с тобою произошло, Пентесилея? Я все же многого не могу понять…

И вновь на ее губах появилась незнакомая мягкая улыбка.

— Расскажу. Только сперва выйди ненадолго: мне надо покормить сына. А потом я тебя позову. Рабыня принесет нам фруктов и подслащеной воды. Ты, если хочешь, выпьешь вина, но мне нельзя его пить, пока малыш ест мое молоко. Мы будем ждать рассвета и расскажем друг другу наши истории. Правда, я знаю почти все о твоих приключениях, поэтому тебе предстоит слушать дольше. А сейчас прости: или он поест, или разревется на весь дом!

— После того, как тебя волной смыло в воду, наш корабль продержался недолго. Ураган гнал его к берегу, прямо на скалы. Когда гряда камней показалась локтях в ста впереди и мы поняли, что сейчас нас ударит об эти камни, четверо оставшихся в живых гребцов кинулись в воду. Я думаю, они сразу погибли. Во всяком случае, мои попытки разузнать здесь хотя бы что-то кончились ничем: никто о них не слыхал, никто не находил их следов. Ахилл, который до последнего мгновения пытался высмотреть тебя среди волн, увидав каменную гряду, бросился ко мне и крикнул Авлоне, чтобы и она держалась рядом: иначе при ударе нас разбросает в разные стороны. И в этот момент корабль наткнулся днищем на скалу, его подбросило вверх, и тотчас же рухнула мачта. Я видела, как ее перекладина ударила Ахилла по голове. Он упал, мы с Авлоной успели его подхватить. Ему рассекло лоб, кровь так и хлестала из раны. А наш корабль тонул. Я стала перевязывать мужу голову, и вот тут поняла, что со мной неладно — мне стало дурно. Ахилл, а он все время оставался в сознании, очень твердо взял меня за руку и сказал:

— Ребенка надо спасти, Пентесилея! Я сам выплыву, даю слово.

И велел Авлоне, чтобы та помогала мне, а он сам о себе позаботится.

В это время корабль еще раз ударился о скалы и стал разваливаться на куски. Нас швырнуло в воду, и я на какой-то момент потеряла сознание. Но очнулась почти сразу и увидела рядом Авлону, которая поддерживала меня на воде. Мы стали кричать, звать Ахилла, но ветер так ревел, и так шумели волны, что если даже он сначала был рядом с нами, то не услышал нас. Может, и он кричал, и мы тоже не слышали…

Мы с Авлоной выбрались на берег часа через два. К этому времени шторм стал стихать. Сил не оставалось совсем, но мы дали себе только немного отдышаться и пошли вдоль берега, надеясь отыскать Ахилла, а быть может, и тебя тоже — мы надеялись, что тебя не унесло в море и ты сумел выплыть. Как раз рассвело. Берег был совершенно пустынный, однако по некоторым признакам я сразу поняла, что люди здесь бывают. Через какое-то время стали попадаться обломки нашего корабля, и я поняла, что мы пошли в правильном направлении.

После полудня за изгибом берега, локтях в двухстах от береговой линии мы заметили высокую каменную стену и какие-то постройки за нею. Я поняла, что это — одна из египетских береговых крепостей, о которых мне часто рассказывали.

— Давай пойдем туда! — предложила Авлона. — Мы же им не враги. Может, они нам помогут.

Но я слишком хорошо знала, какие скверные отношения сейчас у Египта с народами соседних стран, а уж амазонок они никогда особенно не любили. И у меня были отчаянные сомнения, стоит ли вообще им показываться. Мы продолжали идти вдоль линии прибоя, к тому времени уже совсем утихшего. И вдруг Авлона закричала:

— Смотри, царица, смотри!

В одном месте от воды тянулись сильно размытые следы. Признаюсь, у меня даже голова закружилась, когда я их увидела. А моя разведчица, которая умеет читать следы лучше всех в Темискире, сразу «прочла» все, что случилось:

— Это его следы, — говорила она. — Они большие, у всех наших гребцов нога куда меньше. И это не Гектор, потому что он был в сандалиях, когда его смыло. Боевые сандалии не могли развязаться и слететь в воде. А Ахилл был босиком. И смотри: вот следы крови — вот, вот и вот. Его рана сильно кровоточила. Вот здесь он сел на песок, потом поднялся. А вот здесь на него напали…

Я и сама уже видела, что напали: от крепости навстречу следам Ахилла тянулись сотни чужих следов, и песок был весь изрыт и истоптан там, где следы сошлись. Все говорило о страшной, жестокой драке. По следам мы с Авлоной прочитали, что Ахилл убил и ранил несколько десятков этих людей — их потом унесли туда, в крепость. Берег был весь в крови. Мы нашли разорванную в клочья сеть из конского волоса и поняли, что ее набросили на моего мужа, и он каким-то образом сумел ее разорвать, хотя ее бы и пара лошадей не разорвала, уж ты мне поверь! Но они, видимо, бросили вторую и третью сеть и притом сразу… Авлона нашла место, где им удалось свалить Ахилла — там тоже была очень жестокая драка.

— Но они его не убили! — она читала уже в такой путанице следов, где и мне было не разобраться. — Он продолжал сопротивляться, уже лежа и тогда, когда его подняли и понесли. Я вижу кровь, что текла из его раны, может быть, его и еще ранили. На этом месте он лежал долго — вот след от его головы, и снова кровь. Они, десятка три их было, стояли вокруг и, наверное, совещались, потому что крутились и топтались на месте, будто глухари. Потом его снова потащили куда-то. Во-о-он туда!

Следы говорили, что Ахилла понесли не в крепость, а вверх по откосу берега. Мы взбежали туда и увидали внизу зеленые склоны, чем-то засеянные, и реку. Это был один из рукавов дельты Нила. Уже потом мне рассказали, что напали на Ахилла по ошибке, приняв его за какого-то ливийца, главаря мятежников, который долго скрывался от слуг фараона. Сперва его хотели убить, но когда поняли, что это — другой человек, начальнику крепости пришло в голову, что такого невиданного богатыря хорошо бы захватить живым и доставить к номарху. Почему-то ему не пришло в голову прекратить драку и попробовать договориться. Впрочем, они были слишком напуганы, а Ахилл слишком разъярен. Ведь на него напали, едва он выбрался из воды, раненый, насмерть измученный…

Мы с Авлоной спустились к реке и сразу нашли место, где Ахилла погрузили в лодку. В нее село полтора десятка людей и столько же во вторую лодку, которая отчалила вместе с первой. Мы пошли вдоль реки, надеясь, что догоним лодки — гребцам ведь приходилось преодолевать течение Нила, а оно не слабое. И точно: еще не наступил вечер, а мы с берега увидели обе лодки. Я рассмотрела в одной из них неподвижное тело Ахилла. Он был весь опутан ремнями из кожи бегемота. И я окончательно уверилась, что он жив: мертвого уж точно не стали бы связывать.

Гребцов и стражи в двух лодках было тридцать четыре человека. Немало, но выбора не было. Я сказала девочке, что как только станет темнеть, мы незаметно подплывем к той лодке, где был Ахилл, и я нападу на воинов, а ей нужно как можно быстрее перерезать ремни на руках и ногах Ахилла, и тогда уж с нами никто не справится.

Путь, по которому мы двигались, шел по полям, засеянным ячменем, мимо лачужек местных поселян, которые иногда нам встречались, но не замечали нас, занятые своими заботами и работой. Да в нас и не было ничего особенного: солнце высушило мокрую одежду, а то, что туники на нас короткие, никого не смущало — здешние селянки носят юбки чуть-чуть длиннее.

Уже смеркалось, и мы спустились к самой воде. И вдруг я поняла, что у меня начинаются роды! Сперва я надеялась, что это просто приступ боли, и она пройдет, но сильнейшие родовые схватки сразу мне показали, что происходит на самом деле.

Это было ужасно! Я знала, что должна спасти ребенка, тем более, что и Ахилл меня просил об этом, и мы с ним уже любили его, этого малыша… Но не помочь мужу, когда он был в таком отчаянном положении, и когда лодки были так близко… И я ведь не знала, что с ним сделают… я была почти уверена, что его собираются убить!

Что было делать? Оставалось только одно… Я приказала Авлоне одной догонять лодку и постараться незаметно освободить Ахилла и бежать вместе с ним. Она пришла в ужас:

— А ты, царица?! Как же ты?!

Признаюсь, я закричала на нее и чуть было не ударила. И она повиновалась. Уже вслед ей я крикнула, чтобы она простила меня, и обещала, что обязательно их разыщу. Она ответила, соскальзывая в воду:

— Удар за удар, жизнь за жизнь, кровь за кровь!

Боевая клятва амазонок была как бы ее клятвой выполнить мой приказ или погибнуть.

Лодки исчезли в сгущавшемся сумраке, а я спряталась среди кустов и про себя попросила Артемиду-деву, чтобы роды прошли спокойно: я понимала, что раз они начались раньше времени, то могут быть очень тяжелыми, а это опасно для ребенка. Но все обошлось: когда на востоке посветлело небо, я услышала первый крик нашего сына и… ну, что там скрывать… разревелась. Я была счастлива, потому что Ахилл мечтал о сыне, и я тоже, а с другой стороны, было так больно и страшно думать, что наш сын родился, а его отец может вот-вот умереть! Но я надеялась на Авлону и знала, что не напрасно надеюсь.

Меня мутило от слабости — как ни благополучны были роды, но крови я потеряла, как за десяток сражений, кроме того, не ела уже больше суток и испугалась, что у меня не будет молока. Тут мне повезло: я укрывалась в кустах возле небольшой заводи и утром увидала сквозь прозрачную воду, что на мелководье шныряет немало довольно крупных рыбок. Нож у меня всегда с собой — в ножнах на ремне сандалии. Я метнула его и сразу пригвоздила ко дну одну из рыбок. Но съесть ее пришлось сырой — развести огонь было нечем, да я и не стала бы тратить лишнее время. Я подобрала тунику Авлоны — она поплыла за лодкой в одной набедренной повязке — и завернула в нее малыша, больше было не во что. И мы с ним пошли дальше, вдогонку за его отцом…

Солнце здесь просто безумное, днем идти по этому солнцу с непокрытой головой очень тяжело. Я спасалась, временами смачивая клочок туники в воде и прикрывая им темя. Не зря они тут все ходят почти нагие, но в платках, либо в шапках. Младенец то спал, то просыпался, и меня очень поддерживала его совершенно бессмысленная улыбка и его глаза… Они у него в точности, как у Ахилла, ты заметил? А говорят, у новорожденных цвет глаз неопределенный… Ерунда! У нашего они уже в первый день были такие, похожие на темный янтарь и с золотыми искрами.

Миновал полдень, и я пришла к тому месту, где битва возобновилась. Я знала, что это будет не так далеко. Обе лодки стояли у берега, рядом лежали три мертвых тела, и сидело в тени куста пятеро раненых. Воины громко бранились, размахивали руками, часто показывая на ту сторону Нила. Я посмотрела туда — там были какие-то руины, похоже, что древнего кладбища, потому что среди низких полуразрушенных построек, вернее за ними, виднелись несколько высоких треугольных гробниц и совсем вдали — фигура чудища… знаешь, здесь их называют как-то длинно, а по-нашему это сфинкс — тело льва и голова человека. Кладбище казалось совершенно заброшенным, а за ним начиналась сухая и голая равнина. Я поняла, что Ахилл и Авлона, если они оба живы, вероятно, ушли туда. Тогда я не знала, что именно в этом месте, в ста пятидесяти стадиях от Мемфиса, Великая пустыня, окружающая долину Нила со всех сторон, ближе всего подходит к реке и уже за ближайшими холмами начинается безводное песчаное царство смерти. Хорошо, что я не сразу это узнала! А тогда мне оставалось решить: перебираться ли на ту сторону реки и попытаться найти какие-то следы, либо выбрать направление наугад, или же попробовать сперва добраться до кого-то из обладающих хотя бы какой-то властью людей, назвать себя и искать мужа, получив от них какую-то поддержку, хотя бы найдя место, где можно безбоязненно оставить маленького сына, которым я не могла рисковать.

Будь я одна, я бы не раздумывала!

В конце концов, я поняла, что надо добираться до Мемфиса. И тут я вдруг вспомнила, что девять лет назад, когда я еще не была царицей амазонок, одна из наших воительниц — Альда, дочь Таисы, вышла замуж за египтянина, за колесничего самого фараона. Этот невероятно отважный юноша во время одной из войн оказался в нашей земле, встретил и полюбил Альду и сумел добиться ответной любви, а потом, вызвав всеобщее изумление, выиграл состязания и получил право увезти амазонку с собою. Я слышала, что он из Мемфиса, да и нынешняя столица Египта там, а Хауфра — придворный фараона.

Не буду описывать своего пути в Мемфис. Он занял четыре дня, потому что мне повезло нанять лодку: какие-то мелкие купцы выменяли у селян лен и грузили в огромную, неповоротливую посудину. Я подошла, спросила: «Мемфис?» И они закивали. Ближе вверх по реке уже не было крупных городов, я же помню описание Египта. Я отдала им свой браслет, серебряный с сапфиром, и они охотно согласились. Правда, дорогой один из них вообразил, что эта непонятная женщина, не говорящая по-египетски, да еще и с младенцем, путешествующая одна-одинешенька, может им заплатить и кое-чем, кроме серебра. Ну, ему пришлось как следует искупаться и, кажется, вправлять вывих… Остальные все поняли, и весь последующий путь я спокойно сидела на тюках этого самого льна, жуя лепешку, что еще раньше выменяла на серебряное колечко, получив вдобавок полный кувшин козьего молока.

Я надеялась, что сумею отыскать Альду. Меня страшило только полное незнание языка. Он, кстати, нетрудный, теперь я уже очень многое понимаю и кое-как объясняюсь, но тогда не знала ни слова. Правда, я говорю на финикийском, а этот язык знают, по крайней мере, все купцы, кроме таких мелких торгашей, как те, что мне встретились. Возможно, мне повезло бы в поисках. Но уже в первый день моего пребывания в Мемфисе мне повезло совсем по-другому…

Она замолчала, медленно качая на коленях уснувшего мальчика и задумчиво глядя в постепенно светлеющее небо.

— Ты странно произнесла слово «повезло», Пентесилея, — нарушил молчание Гектор. — Похоже, что это было не совсем везение, да?

— Нет! — она пожала плечами. — Казалось бы, ничего лучшего нельзя было и представить. Я сумела сразу же получить поддержку одного из самых могущественных людей Египта, возможно, самого могущественного. Не смотри так, Гектор, я говорю не о фараоне, но говорю правду… Этот человек сразу указал, как найти Хауфру, теперь главного смотрителя царских конюшен, этот же человек сейчас делает многое, чтобы разыскать моего мужа. Только сегодня я видела чьи-то кости — их нашли в пустыне, неподалеку от того месте, где Ахилл и Авлона бежали от египетской стражи. Но это… — она едва заметно содрогнулась, — это не он… Хвала богам!

— Хвала богам! — воскликнул и Гектор. — Значит, обещая мне отыскать Ахилла в случае, если я возглавлю поход против мятежных ливийцев, Рамзес лукавил? Поиски брата и так уже ведутся, и ведутся по приказу кого-то достаточно могучего?

Пентесилея долгим, усталым взглядом посмотрела в глаза герою, отвела взгляд, потом снова посмотрела на Гектора, и ее губы сурово сжались.

— Это я посоветовала фараону предложить тебе такую сделку, когда узнала, что ты взят в плен и заточен в подземную темницу, — спокойно сказала она. — Вероятно, это был лучший способ тебя спасти. И ведь я не ошиблась, Рамзес тут же ухватился за возможность получить такого полководца. Но дело не только в этом. Если мы с тобой выиграем эту битву…

— Мы с тобой?! — перебил пораженный Гектор. — Уж не хочешь ли ты оставить здесь младенца и поехать со мной?

— Конечно, я поеду, раз тебя подвергают опасности по моему наущению, — твердо сказала амазонка. — Но и не только в, этом дело: тогда Рамзес действительно станет искать Ахилла. А сейчас… сейчас очень возможно, только создается видимость, что его ищут.

— То есть… — прошептал троянец, начиная что-то понимать, — то есть, тот человек, что тебе помогает, может тебя обманывать?

— И я почти уверена, что обманывает! — голос Пентесилеи был сейчас прежним, таким, каким раньше говорила непреклонная царица амазонок. — Он обязан мне жизнью, но это ничего не значит… Послушай, Гектор… видишь, светает? Сейчас взойдет солнце. Я прерву свой рассказ, чтобы ты дал имя сыну своего брата.

Гектор взглянул в окно. Луна давно исчезла, и алое сияние на востоке подтверждало слова амазонки: рассвет стремительно наступал.

— Прикажи принести чашу чистой воды, — попросил он.

— Я сама принесу! — Пентесилея соскочила с подоконника. — Держи малыша.

Троянский царь медленно и осторожно развернул тонкие пеленки и взял в ладони розовое упругое тельце. Младенец проснулся, вновь открыл свои удивительные глаза и опять улыбнулся — ему, наверное, нравилось улыбаться.

Пентесилея быстро вернулась и поставила на подоконник большую стеклянную чашу[20]. Сквозь светло-зеленое стекло вода, чистая, как роса, сверкала и изумрудно переливалась, будто частица морской волны.

— Вот.

Гектор заколебался.

— Пентесилея… Ты действительно еще никак его не назвала? Ну… для себя хотя бы?

Амазонка посмотрела на него тоже с некоторой нерешительностью.

— Я… Ну, конечно, про себя я называла имя, но вслух никогда. Солнце первым должно его услышать. А потому называй, как решил ты, и, быть может… — тут она чуть заметно улыбнулась, — наши решения совпадут.

— Пусть будет так. И какого бога мне просить о покровительстве для сына величайшего из героев?

Пентесилея задумалась.

— Ахилл говорил мне о Боге, который один, который надо всем и надо всеми, о котором ему рассказывал старый Хирон. Ты ведь тоже слышал о нем?

Гектор кивнул.

— Слышал и даже молился ему, хотя и не знаю его имени. И если нам кто-то поможет, поможет сейчас, когда все, кого мы зовем богами, отвернулись от нас, то поможет только Он, потому что Ему все равно, в Троаде мы или в Египте. — Он может все. Ты права, Пентесилея!

Первый луч солнца сверкнул вдали, над туманной равниной еще невидимого Нила. В эти мгновения жрецы во всех храмах Египта пели молитвы Амону-Ра[21]. И тут Гектор вспомнил слова древней-древней молитвы, которую когда-то привел ему на память старый сирийский мудрец, что жил одно время в Трое и рассказывал ему, тогда почти мальчику, о Боге, создавшем мир. Гектор не знал, кто придумал эту молитву, но ее слова, казалось бы прочно забытые, так ясно возникли в его памяти, что он понял: именно их и надо произнести.

Он поднял малыша на вытянутой левой руке, подставляя его тельце солнечному лучу и, зачерпнув другой рукой воду из чаши, окропил сперва пушистую головку, затем бойко вскинувшиеся вверх ножки. Младенец гукнул, но не заплакал.

Гектор поднял малыша на вытянутой левой руке, подставляя его тельце солнечному лучу

— Ты здесь? Ты здесь, Пентесилея? Подумай, что за нахальство!

Альда влетела в комнату безо всяких церемоний, не только не постучав, но даже не задержавшись на пороге. Она почти сразу заметила Гектора, все еще стоявшего возле окна с ребенком на руках, однако его присутствие тоже ее не смутило.

— Здравствуй, великий царь! Вижу, не спится и тебе. Но одно дело не спать в своем доме, другое дело — чуть свет заявляться в чужой дом! У меня слов нет! А ведь Хауфра ничегошеньки ему не скажет… Как же… Он чуть не выше фараона! Индюк раззолоченный! Колесница вся в серебре, кони из Сирии, лучшей породы, разве только разжирели, труся по городу, а не участвуя в боях… И нубийцы впереди бегут, ягодицами блещут — аж глаза слепит! И шуму, шуму, будто пустые бочки вниз по склону катятся! Всех перебудил, всю улицу, чан пивной, цапля болотная!

Весь этот поток брани излился за несколько мгновений, причем произнесен был на смеси критского наречия и египетского языка, с изрядным добавлением сочных скифских словечек, которых Гектор не понял, но смысл их вполне уловил, ибо речь Альды сопровождалась еще и самой выразительной жестикуляцией.

Пентесилея, услыхав сказанное, заметно помрачнела и, резко прервав Альду, воскликнула:

— Хватит! Если я тебя правильно поняла, к вам в дом явился сам везир[22]? И к кому он? К Хауфре?

Белокурая амазонка в ответ презрительно фыркнула.

— Ну да! Как бы к нему. Как бы везиру срочно надо узнать, сколько колесниц можно будет отправить в ливийский поход, не оставив славный Мемфис и двор фараона без этих колымаг! До похода, если я правильно поняла, по крайней мере семь дней, а он является на рассвете, будто уже время собирать отряды… Ну, сейчас они там поговорят, и могучий Панехси будет тут как тут в этих комнатах! А то мы глупее летучих мышей и не понимаем, что ему нужно на самом деле!

— Боюсь, ему безразлично, понимаем мы или нет, — пожала плечами Пентесилея. — Не кричи на весь дом, Альда, не то ты и Сети разбудишь, а он и вовсе ни при чем. Правда, он все равно встает чуть позже рассвета — начальник охраны фараона не имеет права на лишний сон. Ну что же, раз везир не сказал прямо, что он ко мне, то я и не должна ждать его. Захочет — отыщет, не захочет, я не загрущу… Гектор, дай мне Патрокла: я пойду прогуляюсь по саду.

— И я с тобой! — воскликнул троянец, аккуратно заворачивая племянника в пеленку. — У меня такое чувство что явился как раз тот человек, о котором ты не успела мне рассказать, да?

— Тот самый, — кивнула молодая женщина, еще сильнее хмурясь.

— Тем более. Я очень хочу на него посмотреть.

— И он на тебя тоже, шлемоблещущий царь! — вновь вмешалась неугомонная Альда. — Он уже спрашивал Хауфру, здесь ли ты, будто и так этого не знает. У-у-у, змей! Хорошо, что я как бы просто жена хозяина, и мне нет надобности встречаться с ним и любоваться его надменной рожей!

— Это жаль, что ему не надо с тобой встречаться, Альда, — негромко и как бы про себя заметила Пентесилея. — Может, тогда он бывал бы здесь реже… А мы дали имя сыну Ахилла! Его зовут Патрокл.

— А вот это чудесно! — сразу заулыбалась жена Хауфры, — Патрокл? Патрокл… Что-то знакомое.

— Ты не могла знать того, в чью честь он назван, — покачала головой Пентесилея. — Патрокл, близкий друг моего мужа, без малого год, как погиб. Идем, Гектор. Хотя, кажется, мы опоздали!

При этих ее словах в дверь постучали, и на пороге нарисовался черным силуэтом раб-нубиец.

— Госпожа! (это относилось к Альде). — Госпожу Пентесилею ищет гость твоего мужа, везир Великого Дома…

— Еще перечисли все его названия и прозвания, Тека! — оборвала раба Альда. — Вот она, госпожа, а дальше спрашивай у нее, где она захочет беседовать с везиром, здесь или…

— Здесь, — сказала Пентесилея спокойно. — При его нетерпении он, я полагаю, уже на лестнице, ведущей сюда.

Она оказалась права. Почти сразу за дверью ее покоя послышались тяжелые уверенные шаги, и в комнате появился человек, чье имя уже немало сказало Гектору, потому что когда-то, еще будучи троянским царевичем, он не раз слышал его ото всех, кто бывал на берегах Нила. Упоминали это имя и нубийский царь Нуманта, и его предатель-брат Колуба. В Египте имя Панехси, везира фараона, звучало с особой значительностью. Потому что этот человек и вправду был вторым, а по сути, быть может, и первым человеком страны. Он стал везиром еще при отце Рамзеса, фараоне Сетнехте, и носил этот сан уже более двадцати лет. Власть его многие считали безграничной.

Панехси в ту пору исполнилось пятьдесят два года. Среднего роста, хорошо сложенный и всегда чисто выбритый, он казался моложе своих лет, и только его глаза, совершенно черные, так что зрачка в них было почти не видно, глубоко посаженные, постоянно полуприкрытые массивными веками, были старше лица. Они смотрели чаще всего прямо, и от этого порою казались неживыми. Само же лицо везира, породистое, с крупными волевыми чертами, было достаточно подвижно, а речь его иногда порывиста и стремительна.

Сын простого воина, он отличился некогда при подавлении восстания, поднятого сирийцем Ирсу[23]. Восстание угрожало самому существованию Египетского царства, часть которого была захвачена мятежниками, а в остальных землях зрела народная смута. И военачальники, которые помогли тогда фараону Сетнехту удержать власть, получили особые, неслыханно щедрые награды. Панехси стал хранителем царской казны, затем номархом в одном из южных номов. Но он хотел жить в главном городе и быть рядом с фараоном, чего многие, даже очень сильные люди опасались — Сетнехт, раскрывший не один заговор против себя, был подозрителен и жесток ко всякому, в чьей верности мог хотя бы чуть-чуть усомниться. Однако он приблизил к себе Панехси и вскоре сделал его везиром. Умный, властный и волевой царедворец не разочаровал и его сына. Рамзес, удаливший от себя многих приближенных отца, везира оставил на прежнем месте. Правда, среди знати ходили слухи, что Великий Дом просто побоялся посягать на человека, прочно державшего в своих руках почти все управление страной. Злые языки нередко утверждали, что Панехси сам может сместить фараона, если тот станет мешать ему, и что именно из-за этого в последние годы Рамзес избегает возглавлять длительные боевые походы, дабы не оставлять Египет в руках своего всесильного соперника…

Везир вошел в комнату Пентесилеи один — его воины и рабы-нубийцы, сопровождавшие колесницу, остались у порога дома. Только Хауфра, первым принявший придворного, следовал за ним, но и он остановился возле двери.

Панехси сделал несколько шагов и остановился. Он успел увидеть своими неподвижными глазами сразу всю комнату и всех, кто в ней был, но его взгляд остановился только на лице царицы амазонок.

— Здравствуй, Пентесилея! — на миг он застыл в двух шагах от нее, затем слегка поклонился. Везир кланялся очень редко, и со стороны это выглядело так, будто он сам себя потянул за невидимую нить и немного изогнул.

— Здравствуй, Панехси! — ответила молодая женщина, не шелохнувшись. — Но ты кланяешься мне в присутствии моего царя. Это не годится.

Везир улыбнулся.

— Вот как! У тебя есть царь? У амазонок бывают цари?

— Я оставила свой народ, — спокойно, будто впервые что-то объясняя, сказала Пентесилея. — У меня есть муж, и я ему повинуюсь. А он повинуется своему царю и своему брату. Имя царя Трои — Гектор, ты знаешь его, и сейчас он перед тобою.

Гектор подошел к ней и стал рядом, тем самым вынудив Панехси посмотреть на него снизу вверх. Тот, видимо, понял это, и его черные глаза сверкнули. Одновременно, попав в полосу света, остро сверкнул громадный скарабей, выточенный из редчайшего черного алмаза и вделанный в золотое ожерелье везира.

— Здравствуй, троянский царь, непобедимый Гектор! — сказал египтянин, едва заметно сделав ударение на слове «непобедимый». — Я — везир Великого Дома, мое имя Панехси, и это ты уже знаешь. Мне и с тобой нужно поговорить, но сначала я должен поговорить с Пентесилеей.

— Говори, — спокойно произнесла царица амазонок. — Вряд ли у нас с тобою есть тайны, которые от кого-то нужно скрывать.

По лицу везира скользнула тень, его губы негодующе дрогнули, но он овладел собой.

— Хорошо. Как хочешь, Пентесилея. Вопрос у меня к тебе всего один… Мне сказали, что ты намерена принять участие в походе против мятежных ливийцев.

Она кивнула.

— Да. Я приму в нем участие.

Панехси нахмурился.

— Я не могу тебе этого позволить!

Он произнес эти слова резко и твердо, словно не ожидал возражений. Гектор, зная Пентесилею, подумал, что сейчас последует вспышка ее гнева. Однако царица амазонок осталась невозмутима.

— И не позволить тоже не можешь, Панехси, — пожала она плечами. — Приказ о походе отдан фараоном, а отрядом командует брат моего мужа. И тот и другой знают о том, что я буду в отряде.

— Но готовлю этот отряд и выделяю ему снаряжение я! — теперь везир уже не скрывал ни волнения, ни раздражения. — И если я скажу фараону…

— То ничего не изменится, — в синих глазах Пентесилеи сверкнули и погасли колючие искры. — Для Рамзеса главное — победа в этом походе. А для тебя?

— Твое участие победы не обеспечит! — зло произнес Панехси.

Она рассмеялась.

— Я не такой великий полководец, как Гектор, но сражаюсь я не хуже. И раз уж Гектору дают для битвы с тремя тысячами врагов всего полторы тысячи воинов, то я буду совсем не лишней.

— Ты можешь погибнуть! — проговорил везир, и страх, прозвучавший в его голосе, вдруг объяснил Гектору, что происходит и что движет сейчас этим могущественным царедворцем. Он смотрел на Пентесилею, и этот взгляд, и дрожь в голосе против воли его выдавали… Кажется, Пентесилея тоже прекрасно это понимала, и она была готова к этому разговору заранее.

— Любой воин может погибнуть, Панехси. И это не повод избегать битвы.

— У тебя — маленький сын! Или ты не женщина? — почти с мольбой проговорил везир.

— У моего сына есть отец, которого я хочу ему вернуть, а это во многом зависит от нынешнего похода, — ответила молодая женщина, приподнимая младенца и прикасаясь губами к его выпуклому лобику. — Я права, Патрокл? Да?

Лицо везира совсем потемнело. Он не привык, чтобы ему возражали, а что еще хуже, сейчас он был бессилен, он не мог настоять на выполнении своей воли, и это приводило его в бешенство.

— Сто против одного, что твоего мужа нет в живых, и ты сама это понимаешь, Пентесилея! — глухо произнес он, отводя глаза от ее пронзительного взгляда. — И если погибнешь ты, у мальчика никого не останется.

— Останется Гектор, его дядя и наш царь, — невозмутимо отрезала амазонка, не дрогнув и не смутившись. — Или в твои планы входит и смерть Гектора, о везир Великого Дома?

В этих словах прозвучал вызов, и Панехси, услыхав их, едва заметно вздрогнул. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и везир фараона первым отвел взгляд.

— Я не понимаю тебя, — сказал он.

— Я еще плохо говорю на вашем языке, — улыбнулась Пентесилея. — И возможно, что-то сказала не так. Но, думаю я, все было сказано так, как надо, Панехси. На этом и закончим. Ты хотел поговорить с Гектором, да?

— Да, — внезапно овладевая собой, ответил везир. — Но лучше будет, если Гектор сам приедет ко мне сегодня вечером. Нам нужно многое обсудить.

— Я понял тебя, великий везир, и приеду обязательно, — Гектор почтительно наклонил голову. — Благодарю за приглашение.

Лицо троянца оставалось совершенно невозмутимым на протяжении всего разговора, и Панехси даже подумал, что он не слишком хорошо понимает их. Однако чистота его египетского произношения и быстрота речи убедили везира в обратном. Он кивнул и, повернувшись, ни на кого больше не глядя, вышел. Хауфра, все это время молча стоявший в дверях комнаты, пошел следом за ним, чтобы проводить до дверей своего дома.

— Ах ты сундук злости! — крикнула Альда, когда шаги гостя умолкли на лестнице. — Ишь, привык приказывать! Выдумал тоже — запретить амазонке сражаться! Козел безрогий!

И она вышла, кипя негодованием.

— И как это случилось? — негромко спросил Гектор, когда они снова остались вдвоем с женой его брата.

— Что случилось? — не поняла Пентесилея. — Как случилось, что он влюбился в тебя? На восторженного мальчика он похож мало.

— А я могу нравиться только восторженным мальчикам? — усмехнулась амазонка.

— Во всяком случае, такие умные, хитрые и опасные пройдохи, как этот, обычно не допускают подобных слабостей — проговорил Приамид. — И уж во всяком случае, не позволяют себе влюбляться в женщин, которые их заведомо не полюбят.

— Как ты его сразу раскусил! — воскликнула Пентесилея. — Да, да, таков он и есть — умный, хитрейший и безмерно опасный… И вот такой-то неуязвимый человек так бездарно попал в сеть, которую никто не закидывал! Понимаешь, началось с того, что я его спасла.

— Это как же?

— Да просто. Прибыв в Мемфис, я оказалась неподалеку от пристани, там, где строится сейчас новый храм. К строительству как раз подъезжала колесница везира, он хотел посмотреть, как идут работы. А тут с деревянного настила хлопнулась доска, ударила по крупу одну из лошадей, та взвилась, лягнула другую, и они понесли. Дорога там шла под уклон, к реке, и если бы колесница разогналась еще чуть-чуть, господин везир вскоре разлетелся бы клочьями по дороге. Ну, я передала ребенка какой-то женщине, с разбегу прыгнула на спину лошади и остановила их, и эту лошадь и другую.

— Ого! Как тебе удалось?! — ахнул Гектор.

— Удалось, потому что я это умею. Вот так я сумела сразу найти покровительство при дворе Рамзеса и, с помощью Панехси, отыскать Хауфру и Альду. Он мне очень помог. Но именно он и мешает мне сейчас больше всех!

Последние слова Пентесилея произнесла не с досадой, а почти с отчаянием. У нее даже дрогнули руки, и маленький Патрокл, ощутив это, недовольно пискнул.

— Тише, тише, малыш, прости! — она опять поцеловала сына и вновь посмотрела на Гектора с незнакомой, грустной улыбкой.

— Я все это время боюсь, что везир только притворяется, будто ведет поиски Ахилла, — тихо сказала амазонка. — Я боюсь, что, найдя, он может попытаться убить его. Только наша победа над ливийцами может помочь нам, Гектор! Тогда Рамзесу придется искать самому. Он дал слово, и уж он-то его сдержит. Думаю, и ты в это веришь.

— Верю, — задумчиво произнес Гектор, следя в окно за тем, как Панехси садится в свою роскошную колесницу. — Плохо только, что многое в этом походе зависит от везира… Фараону, как воздух, нужна победа. А нужна ли она Панехси? Ты ведь не зря спросила его, не планирует ли он мою гибель? Да?

— Да, — кивнула Пентесилея. — Все может быть. И дело тут уже не во мне… не только во мне. Но деваться нам некуда, Гектор. Все равно придется победить. — Придется, — сказал он и улыбнулся, вновь глянув на розовое, круглое личико безмятежно уснувшего Патрокла.

— Ливийцы веками жили в сухих степях, что простираются к западу от долины Хапи, до самой Великой Дуги[24]. Местами там попадаются оазисы, иногда они довольно обширны, но в основном это — степи, либо невысокие горы, изрезанные сухими оврагами. Там мало, что растет, и не так много живности, однако в оазисах — тьма дичи, а стада антилоп пасутся порою и на скудных травах степей, пока летний зной не выжигает их. Ливийцы всегда занимались охотой, лишь немногие их племена научились держать и пасти скот, а сажать ячмень они стали только с приходом на их земли египтян. До недавних времен они не знали медных орудий. Зато их боевой дух велик, они кровожадны и жестоки, и жизнь человека для них стоит немного. У многих племен в обычае при похоронах племенного вождя приносить в жертву его духу пятьдесят наложниц вместе со скотом[25]. Их тела насаживают на колья и втыкают их вокруг погребального костра, а затем тоже сжигают. Ливийские племена часто воевали друг с другом и беспощадно друг друга истребляли, но когда в их землях появились мы, египтяне, они перенесли свою ярость на нас, а потом, вынужденные нам подчиниться, стали устраивать набеги на мирные племена своих родичей-земледельцев, живущих в оазисах, и взятых в плен продавать нам же… До того они пленных не брали, убивали всех до единого. Они хитры, ловки и лживы, их клятвам верности нельзя верить. Египтяне дали им хлеб и бронзу, научили писать, прорыли каналы в сухих степях и в пустыне, построили города и крепости, которые не дают их царькам нападать друг на друга и на мирные караваны и чинить в округе разбой. Эти царьки платят нам дань, но сами только и думают, как бы напасть на Египет, как бы нам навредить. Вожди бунтовщиков, научившиеся от нас организовывать войска и целые армии, подогревают в своих воинах острую ненависть к Египту. Они говорят им: «Мы можем жить независимо!» Говорят на нашем языке — в их собственном просто нет такого слова, они жили без этого понятия! По сути, это разбойники, которым просто нравится воевать, убивать, грабить, торговать рабами. Но если дать им волю, они могут разрушить и разграбить Египет и взамен не создадут ничего! Несколько столетий назад нам уже грозила такая опасность — тогда на нашу землю, как черный смерч пустыни пришли гиксосы[26]. Но их власть длилась недолго, и, завоевав почти весь Египет, они все же оказались способны понять, что не смогут управлять такой развитой страной, сохраняя свои дикие обычаи. Их цари стали принимать имена фараонов и объявили, что верят в наших богов. За сто с лишним лет власти гиксосы утратили боевой дух, и египтянам удалось их изгнать без великой крови… Но ливийцы не таковы. Они не просто разорят наши храмы, как это вначале делали гиксосы, они камня на камне не оставят! Мрачные духи, которым они молятся, призывают их только к разрушению.

Прервав свой рассказ, Анхафф, начальник отряда колесниц, придержал повозку, где ехали они с Гектором, и привстал, чтобы посмотреть, насколько растянулся его отряд по узкому ущелью, которое они преодолевали, и сильно ли отстают пешие воины.

Пятидесятилетний Анхафф был опытным бойцом, участником многих боевых походов. Он был высокий, жилистый и поджарый, с сухим, острым лицом, пересеченным несколькими тонкими шрамами и почти не тронутым морщинами. В этом походе его отряд был невелик — всего сотня боевых колесниц, запряженных, однако, лучшими сирийскими конями и управляемых самыми искусными колесничими. Воины на них были тоже из проверенных и испытанных, побывавших в бою хотя бы дважды. Анхафф сам отбирал их, сознавая важность предстоящей битвы.

Гектор тоже не без тревоги окинул взглядом длинную цепь взбиравшегося по ущелью войска. Он понимал, что нельзя заставить его двигаться быстрее, значит, миновать ущелье удастся не раньше полудня. И только тогда можно будет снова выстроить воинов. Эта длинная цепь будет целый час выползать из теснины, и мало ли, что за это время может произойти!

— Ты уверен, Анхафф, что мы не могли бы выйти к долине другой дорогой? — спросил троянский царь египтянина, только что увлеченно рассказывавшего ему о ливийских племенах. — Здесь идти опасно. И ведь дальше — еще одно ущелье.

— Да, — согласился Анхафф. — Но на востоке — открытое плато, где нас издали будет видно, а на западе — такие же ущелья. Крепость поставлена здесь не случайно, место выбрано такое, чтобы подходы к нему были ограничены. Еще полдня пути, и мы будем в долине, как раз там, где укрепились ливийцы. В этом случае они окажутся между нашим отрядом и осажденной ими крепостью, воины которой смогут нам помочь.

— Хорошо бы так! — произнес Гектор, нахмурившись.

За одиннадцать дней похода во главе египетского отряда троянский герой не однажды и не дважды задавал себе вопрос, где ожидает его ловушка. В том, что она будет, у Гектора не было сомнений — он ясно чувствовал, что замыслы великого Панехси расходятся с замыслами фараона…. Пентесилея, присоединившаяся к походу, несмотря на все старания всемогущего везира удержать ее в Мемфисе, думала точно так же. Как и Гектор, она постоянно была настороже и ежедневно сама ездила на разведку — она отправилась в поход верхом, выбрав в царских конюшнях одного из лучших сирийских жеребцов.

Первый удар отряду был нанесен еще до его выступления. В последний день от имени Панехси Гектору сообщили, что часть воинов — пятьсот человек из полутора тысяч, присоединятся к ним в Сухой долине, вблизи крепости, к которой они двигались.

— Сейчас этот отряд несет охрану на границе, севернее крепости, — пояснил посланец везира. — К ним отправлен гонец с приказанием тотчас выступить тебе навстречу. Это опытные и искусные воины-шерданы, многократно проверенные в битвах.

Гектор не стал спрашивать, кто такие шерданы, он это знал. Ему приходилось слышать от приезжавших в Трою египтян, что уже не одно столетие назад фараоны стали использовать для службы в своей армии пленных морских разбойников[27]. Отчаянные головорезы, будучи взяты в плен, охотно соглашались на это, понимая, что в случае отказа их ждет медленная смерть в каменоломнях или в рудниках. Воевать они умели и любили, и платили им хорошо, а потому они быстро становились отменными бойцами. Фараоны держали их даже в своей личной охране, хотя начальниками над ними всегда ставили египтян. Шерданы были хорошо вооружены и носили прочные доспехи из кожи, обшитой медными пластинами.

Можно было только радоваться такому подкреплению, но Гектор не обрадовался. Встреча с таким значительным отрядом перед самым сражением была явной нелепостью, а значит, в этом крылся какой-то подвох.

И все же троянец не стал спорить. Он понимал, что Панехси все рассчитал заранее, а раз так, то, подумав, он сможет угадать, в чем был расчет хитрого везира. А если начать настаивать, то везир мог и убедить фараона назначить другого начальника в этом походе, либо устроить ловушку куда более коварную.

Надо двигаться быстрее, Анхафф! — крикнул Гектор предводителю колесниц. — Мы растянулись, по меньшей мере, на три стадия. Это никуда не годится…

— Быстрее воины едва ли смогут, — возразил египтянин. — Сейчас ведь самая жара. И как только ты так легко ее выносишь? Ты вырос в местах, где прохладнее, а держишься так, будто тебе наше солнце нипочем!

Несмотря на свое напряжение, Гектор рассмеялся. Анхафф все больше нравился ему.

— Я привык к сражениям и боевым походам, как парус к ветру! — ответил герой, смеясь. — Жара у нас летом бывает почти такая же, а доспехи я обычно носил куда тяжелее. В ваших кожи больше, чем меди, а мои нагрудник и шлем были железные. Так что поход не кажется мне тяжелым. Поторопи все же возниц, а я пройду пешком в хвост отряда и тоже их потороплю.

— Будет исполнено!

Но тут же Анхафф выпрямился на колеснице во весь рост и воскликнул:

— Погоди-ка спешиваться, господин! Вон скачет твоя амазонка, и, мне сдается, очень торопится, раз мчится по опасному спуску с такой быстротой.

По неровной крутизне склона, в облаке пыли, действительно, мчался всадник. Он был еще далеко, но Гектор тоже сразу понял, что это Пентесилея — в Египте вообще мало, кто ездил верхом, да и посадка амазонки в седле совершенно отличалась от любой другой.

Спуск был головокружительным, однако искусная наездница не сбавляла скорости и придержала коня, только оказавшись в десятке шагов от головной колесницы отряда.

— Как вы ползете! — воскликнула она, привстав на седле и окинув взглядом длинную вереницу отряда.

— Да, это становится уже опасным… — сердито согласился Гектор и, увидав выражение лица амазонки, осекся. — Что такое, Пентесилея?

— Отъедем в сторону, — сказала она негромко. — А лучше сойди с колесницы, чтобы и возница нас не слышал.

— Он же не понимает критского наречия.

— Мне придется привести много египетских названий и имен, — возразила амазонка. — Ну, скорее!

Гектор спрыгнул с колесницы и подошел к ней. Сирийские жеребцы были не особенно рослыми, и Пентесилее не понадобилось спешиваться, чтобы говорить с троянцем впоголоса.

— Ты была в долине? — быстро спросил Гектор.

— Да.

— И что же? Шерданов там нет? Я угадал?

— Нет, — каким-то очень странным голосом проговорила Пентесилея. — Они там.

Гектор пристально посмотрел ей в лицо.

— Ну?

— Они мертвы, — произнесла амазонка тихо. — Все.

Гектору понадобилась вся его выдержка, чтобы не закричать от ярости. На миг у него даже перехватило дыхание.

— Как это случилось? — прошептал он. — На них напали?

— Нет, — покачала головой амазонка. — Колодец.

— Вода отравлена?

— Да. Погиб весь отряд. Мертвы и лошади, что везли повозки с запасным оружием и продовольствием. Они пришли за сутки до нашего прихода, как и было условлено, и, судя по всему, сразу напились из колодца и напоили лошадей. Естественно — они прошли много часов по этому пеклу. Суда по всему, они погибли спустя час или два — потому что успели развести костры, но не успели приготовить пишу. Сейчас там пируют грифы и вороны.

— Демоны Тартара! — выдохнул Гектор, ладонью смахивая сразу заливший его лицо пот. — Кто это сделал? Ливийцы? Но, в таком случае, они знали заранее о прибытии отряда. От кого же? От кого?

— Перестань! — сухо прервала амазонка. — Мы оба это знаем. Весь вопрос, как теперь поступить нам… Прервать поход и повернуть к Мемфису?

— Ну да! — зло усмехнулся Гектор. — Это больше всего устроило бы нашего друга везира… Чтоб у него хвост на лбу вырос, как любит говорить Ахилл. Но послушай… Это уже слишком! Да, он хотел бы сорвать поход, не дать нам победить, это понятно. Я ему мешаю уже хотя бы потому, что ты теперь не одна, да и его славу великого полководца до сих пор никто не оспаривал. Но погубить пятьсот отборных воинов из-за одной спеси и… прости, из-за страсти к чужой жене!

— Чепуха, Гектор! — воскликнула, уже не понижая голоса, Пентесилея. — Все верно — и ты ему мешаешь, и я ему нужна, но не это главное. Ты же и сам понимаешь, что его главная цель — захватить власть в Египте. А для этого не просто должен провалиться поход. Отряд должен погибнуть. Весь. Тогда будет недовольство, возможно, бунт. Наступление ливийцев продолжится, они захватят эту столь важную для египтян крепость, еще что-нибудь… И тогда — заговор и смена власти. Это бывает во всех странах, а в Египте, как я понимаю, это бывало часто.

— У-у-у, жук навозный! — сжав зубы, проговорил герой, через плечо бросая взгляд на следующие за ними колесницы и на Анхаффа, чутко прислушивающегося к разговору на непонятном ему языке. — Да, ты права, вероятно. Я и сам об этом думал. Ну что же, сестрица… Ты могла бы, в таком случае, стать вскоре женой нового фараона и великой повелительницей Египта.

Он ждал вспышки ярости, но амазонка только пожала плечами.

— Возможность хоть куда! А потом отравить его и самой стать фараоном. Хотя они едва ли признают женщину-царя.

— Ошибаешься, — возразил Гектор. — Лет четыреста назад у них была женщина-фараон. После смерти мужа она стала царствовать. Ее звали Хатшепсут[28]. Но мы уже не о том говорим, Пентесилея! Хватит. Давай думать, что делать дальше.

Амазонка пожала плечами.

— Если мы повернем, то, во-первых, провалим поход, навлечем на себя гнев фараона и лишимся возможности чего-либо от него требовать и даже просить. Во-вторых, мы, скорее всего, попадем в ловушку. И ты, и я знаем, что она нам наверняка приготовлена, равно, как была приготовлена шерданам. И в любом случае, доберемся мы благополучно до Мемфиса или нет, но мы опозорим себя. Мы проиграем.

Несколько мгновений Гектор раздумывал. Потом повернулся к своим воинам.

— Войску стоять! Анхафф, Харемхеб, ко мне!

Длинная вереница остановилась почти мгновенно. Начальники колесничего и пешего отрядов подбежали к командующему и замерли, ожидая его приказа.

В нескольких словах Гектор рассказал им о том, что произошло.

Оба выслушали достаточно бесстрастно. Когда командующий замолчал, вопросительно и выжидательно глядя на них, Харемхеб, более молодой и более порывистый, первым нарушил молчание.

— Из нас, из тех, кто сейчас идет с войском, никто не смог бы известить ливийцев о движении отрядов — ни нашего отряда, ни отряда шерданов. Мы узнали, куда пойдем, лишь в самый последний день, и никто не уезжал от войска надолго. Среди нас подозревать некого.

— Меня, — с тем же спокойствием ответил Гектор. — Я знал весь путь с самого начала. Знал, к какой крепости мы движемся, где нам предстоит встреча с шерданами, где, по всей вероятности, находятся вражеские войска.

— И я знала, — произнесла амазонка, уже достаточно хорошо понимавшая по-египетски, чтобы принять участие в разговоре. — Кроме того, я ездила несколько раз на разведку.

— Таким образом, — заключил Приамид, — если предатель среди нашего отряда, то это я, или Пентесилея. Вы подозреваете кого-то из нас? Прошу сказать откровенно.

— Нет! — не раздумывая, ответил Анхафф.

— Нет! — как эхо, проговорил Харемхеб.

— Хорошо, — Гектор чуть заметно улыбнулся. — В таком случае, вы, как и мы, предполагаете, что предал нас кто-то из более высоких людей.

— Нас предал везир! — сказал Харемхеб все тем же, почти равнодушным тоном.

— Замолчи! — впервые в голосе Анхаффа послышался испуг. — Разве можно говорить такие вещи?

— Можно ли говорить то, о чем все втайне давно думают? — пожал плечами молодой военачальник. — Панехси — враг фараона. И царь Трои это знает, как знаем ты и я. Скоро это поймут и простые воины.

— Замолчи! — уже с угрозой воскликнул начальник колесничих. — Или ты потерял разум? У нас не спрашивают имен!

— Анхафф говорит верно, — прервал их спор Гектор. — Я заговорил об этом только с одной целью: я хочу, чтобы вы, сознавая, как велика опасность, решили, как нам поступить. Нас теперь всего тысяча человек, а войско ливийцев насчитывает, если верить разведчикам, три тысячи. Кроме того, они могут быть уже не там, где были недавно, уже не возле северной крепости. Они могли зайти нам в спину, они могут ждать нас в долине, недалеко от того места, где погиб отряд шерданов. Что станем делать? Я жду вашего ответа.

Оба воина задумались.

— Если мы повернем, — сказал задумчиво Харемхеб, — то на нас могут напасть сзади… И наше возвращение будет куда как на руку врагам!

— И куда как ослабит Египет! — воскликнул Анхафф.

— Что же нам делать? — упрямо настаивал Гектор.

Египтяне переглянулись, и Анхафф проговорил, оглядываясь на длинные ряды колесниц и пеших воинов и вновь поднимая глаза к нахмуренному лицу полководца:

— Решай ты. Ты мудр, опытен в битвах, и ты — великий боец. Мы верим тебе и подчинимся твоему слову.

Гектор кивнул и повернулся к Пентесилее.

— Что бы сделала ты?

— Постаралась бы узнать, где находится враг, обойти его и пробиться к осажденной крепости, чтобы ее отряд мог оказать нам поддержку в сражении, — ответила амазонка.

Троянец вновь улыбнулся, и глаза его заблестели.

— Так! А что сделал бы я, как ты думаешь?

— Скорее всего, то же самое.

— Так, так… А тот, кто заманивает нас в западню, как по-твоему, умнее нас или глупее?

Пентесилея засмеялась.

— Ну, не глупее, это уж точно!

— Значит, он знает, как мы поступим?

— Думаю, да.

— В таком случае, или я — последний дурак, или нам вот-вот станет известно, где находятся ливийцы, а главное, как пробраться к крепости.

— Мы теряем время, великий! — воскликнул Тефиб, когда ряды пеших воинов стянулись и стали. — Враги у нас за спиной, и до заката они будут здесь.

— До заката нас здесь не будет, — спокойно произнес командующий и взмахом руки приказал колесничим спешиться. — Все отдыхаем! Час отдыха и трогаемся в путь.

— Что ты замыслил? — спросил Анхафф, подходя к троянцу.

Гектор, не спеша, уселся на выпуклую поверхность брошенного на землю щита и, вытащив из-за пояса карту[29], развернул ее у себя на коленях.

— Мы находимся вот здесь, так? — он посмотрел на Анхаффа, подошедшего к ним Харемхеба и, краем глаза, на стоявшего сбоку Тефиба. — Вот здесь — начало второго ущелья, которое, если верить карте, несколько шире первого. Над ним — невысокое плоскогорье, по которому не пройти: оно заканчивается обрывом.

— Нам оно и не нужно! — вмешался Тефиб. — Мы спокойно обойдем долину с востока и выйдем к северным воротам крепости. Покуда ливийцы разгадают наш маневр, мы будем уже за ее стенами, а взять ее они уже пытались и пока что не смогли.

Гектор, не отвечая, продолжал рассматривать лист папируса.

— До крепости через долину — день пути, — произнес он задумчиво. — Можно быстрее… А можно… Это кто там едет, Харемхеб? Наша разведка? Неужто так скоро?

— Мне и самому странно, но это и вправду они, — отвечал молодой военачальник, всмотревшись в облако пыли.

Еще немного, и Пентесилея осадила коня в двух шагах от них, а следом за нею подкатил Ишни и двое других юношей на мулах, ведя в поводу еще четырех животных, груженных кувшинами в ивовых плетенках. Про себя Гектор улыбнулся, подумав, что сейчас задаст амазонке в точности тот же вопрос, который задавал утром. Вопрос, на который можно было не отвечать, если бы не то, что они задумали…

— Вы встретились в шерданами?

Боковым зрением троянец видел Тефиба и заметил, как тот напрягся, услыхав вопрос. Гектор нарочно говорил по-египетски, как бы для того, чтобы его понимали и Анхафф с Харемхебом.

— Они ушли из долины, — ответила Пентесилея, ни выражением лица, ни интонацией не выдавая себя. — Нам показалось, что они там и не стояли.

— Вот так новость! — воскликнул командующий. — И где они, в таком случае?

— Судя по следам, они поднялись на холм и, вероятно, будут ожидать нас во втором условленном месте, — амазонка еле заметно улыбнулась (никакого второго условленного места назначено не было). — Я думаю, их разведчики заметили близость врагов. Значит, наше предупреждение было им уже не нужно. Если мы пойдем в обход, надо будет послать кого-то на встречу с ними. Я решила сейчас не тратить на это времени: ты ждал нас, и скоро вечер…

— Ты верно поступила, — проговорил Гектор спокойно, любуясь выдержкой Тефиба — тот даже не переменился в лице. «Ну, посмотрим же, как ты выдержишь второе испытание!» — подумал троянец и повернулся к юношам-египтянам:

— Ишни, я вижу, воду вы привезли. Но что-то мало.

— Ты сказал, о великий, что воды для лошадей и мулов еще хватает, — ответил юноша. — Это только для войска и на один раз — мы же скоро будем в долине… А взять больше мулов мы не могли — нас и так издали слышно, столько топота! Зато какой там колодец! Чистый, глубокий! Мы боялись, что проклятущие морские разбойники его осушили, вылакав всю воду, но они, вероятно, там и не останавливались: колодец был полон, будто из него или не брали воды, или взяли вовсе немного…

Юноша разглагольствовал с таким искренним простодушием в лице и в глазах, что Гектор едва не расхохотался.

«Вот у кого дар великого притворщика! — подумал он. — Этот кого хочешь обманет! Молодец!»

— Мы спешили не только с вестью об уходе шерданов из долины! — продолжал свой пространный рассказ Ишни, — но и с тем, чтобы солнце не успело нагреть воду. Мы накрыли плетенки поверх крышек еще и кусками мокрого холста. Конечно, они уже высохли, но сохранили прохладу воды. Вот, попробуй, как она хороша!

И юноша извлек из короба продолговатый кувшин и подал троянцу.

Гектор открыл его и улыбнулся.

— Вода и вправду чиста и прозрачна. Послушай, Тефиб, ты заслужил право испить этой воды первым. Ты и твой друг проделали трудный путь и рисковали жизнью, чтобы предупредить нас об опасности. Я уступаю тебе свое право — пей!

И он протянул кувшин беглецу.

Египтяне, при их очень смуглой коже, редко бледнели, во всяком случае, настоящую бледность на лице уроженца Египта Гектор увидел впервые. Лицо Тефиба стало темно-желтым, глаза расширились. Но он сумел овладеть собой и ответил спокойно:

— Я уже напился, великий! Благодарю за честь.

— Чего это ты напился? — воскликнул командующий. — Мутной и теплой жижи, что еще осталась в наших сосудах? Ее уже и лошади не хотят пить! От нее несет болотом! Я не верю, что ты смог ее выпить достаточно. Эта вода чистая. Пей. Я приказываю тебе!

Его голос прозвучал на этот раз так твердо и повелительно, а в глазах, обращенных на беглеца, появилось такое выражение, что Тефиб содрогнулся. Он вдруг начал понимать…

— Но мне не хочется пить! — сказал он, и его голос прозвучал хрипло.

— Это тебе только так кажется. — Гектор встал, повернулся к египтянину, нависая на ним, и резко поднял кувшин к его лицу. — Я сказал тебе: пей!

Теперь кожа Тефиба стала серой, а губы задрожали. Он смотрел то на командующего, то на узкое горлышко кувшина, и в его глазах все яснее проявлялся животный страх.

— Нет… — тихо сказал он и всем телом он подался назад, но Гектор свободной рукой взял его за плечо и дернул к себе. Египтянин вскрикнул от боли.

— Пей, собака! — крикнул троянец, едва удерживаясь, чтобы не ударить наотмашь по этому перекошенному, посеревшему лицу. — Ты сам отравил воду в колодце, или это сделал кто-то другой? Ну?! Говори, или я тебя раздавлю, как таракана!

До этого мгновения только Анхафф, Харемхеб, Пентесилея и Ишни слышали разговор командующего и Тефиба, но теперь вокруг них стали собираться воины: грозный возглас Гектора услыхали почти все. Еще несколько мгновений, и вокруг возникло плотное кольцо людей. Даже вздумай предатель обратиться в бегство, он не сделал бы прочь ни шагу.

— Все… Мне конец! — прошептал Тефиб, закрывая лицо руками.

Потом поднял голову.

— Убей меня сразу! — хрипло сказал он. — Да, это я отравил воду. Убей меня, прошу тебя…

— Ах, как просто! — подала голос Пентесилея, до сих пор молча стоявшая рядом. — Пятьсот воинов пошли на корм грифам по его милости, и нам всем угрожает гибель, к которой он стремился нас привести, а он рассчитывает так сразу умереть! Ишь ты!

— Паук проклятый! — выдохнул Харемхеб. — Да тебя мало зарыть в землю живьем!

Стоявшие вокруг воины-египтяне постепенно начали понимать, что происходит, и среди них возник ропот. Послышались угрожающие возгласы и проклятия.

— Всем молчать! — крикнул Гектор, покрывая своим могучим голосом общий шум. — Страже нести караул. Враги близко, и они вовсе не там, где говорил нам этот человек. Шерданы мертвы, и нас теперь тысяча против трех тысяч. Если их только не больше… Ну, урод, говори теперь: кто приказал тебе это сделать?

Тефиб молчал, опустив голову. Внезапно отчаянным движением он рванул к себе кувшин и, наклонив горлышко, глотнул. Гектор расхохотался.

— Ты решил, что я идиот?! Для чего мои люди тащили бы сюда отравленную воду? Она совсем из другого колодца. Да и от той воды ты подыхал бы час, не меньше, судя по тому, как умерли воины-шерданы. Я жду ответа на свой вопрос, и не выводи меня из себя!

— Я… Мне приказал это сделать Мерикара!

Гектор ожидал услышать известное ему имя, но то, которое назвал предатель, было совершенно незнакомо.

— Это еще кто? — спросил он, обращаясь не к Тефибу, а к своим военачальникам.

Анхафф усмехнулся.

— Второй хранитель казны фараона. К армии он прямого отношения не имеет. Вероятно, он лишь чей-то язык и тень чьей-то воли…

— И тот, чью волю он передал, весьма крупная фигура, коль скоро отбросил такую немаленькую тень! — сказал Гектор.

— А я что говорил! — воскликнул Харемхеб, с торжеством глянув на начальника колесничих.

— И давно Мерикара приказывает тебе служить врагам Египта? — спросил Гектор Тефиба. — Что вообще заставило тебя? Ты же египтянин! Или ты раб?

— Я — должник! — воскликнул Тефиб. — Я должен Мерикаре столько, что не расплачусь, даже если всю жизнь буду отдавать все, что заработаю! Если бы я отказался помогать ливийцам и исполнять приказы Мерикары, он забрал бы моих сыновей в медные рудники! Что мне было делать?

— Донести фараону о замыслах казначея! — сказала Пентесилея. — И тогда в рудниках оказался бы он.

— Разве Великий Дом услышит такого, как я? — голос предателя вновь сорвался на хрип. — Разве мне, ничтожному, возможно было бы дойти до фараона?

— Всегда легче назвать себя ничтожным… — Гектор перевел дыхание, вдруг сразу успокоившись: он понимал, что только его хладнокровие может сейчас спасти положение, или капкан захлопнется, и войско погибнет. — Ну, ладно! А теперь говори: раз ты, как я понимаю, исполняешь уже не первое поручение этого Мерикары, которому я желаю полететь в Тартар вверх ногами, то, значит, знаешь, и все планы врагов. Итак, ты хотел вести нас к крепости. Да?

— Да, — ответил Тефиб.

— Значит, в крепости уже не египетский отряд? Там ливийцы? Ну, что ты молчишь? Я прав?

Тефиб ответил едва слышно:

— Ты прав, великий! Уже четыре луны назад ливийцы захватили крепость.

Стоявшие вблизи египетские военачальники и воины вскрикнули. Все, наконец, стали понимать то, что давно уже понял Гектор — по воле могучего изменника, находившегося вблизи самого фараона, их войско отправили на верную гибель!

Гектор поднял руку, призывая всех молчать.

— Я еще не все услышал. Тихо! Говори, Тефиб: сколько ливийцев в крепости?

— Чуть больше тысячи.

— А те силы, что вне ее… Они сейчас идут за нами?

Изменник покачал головой.

— Они идут навстречу, чтобы обойти ваше войско сзади и ударить в случае, если ты не пойдешь к крепости, либо перехватить вас, если вы сумеете отступить, наткнувшись в крепости на врагов. Этот их отряд насчитывает две с половиной тысячи человек.

Полководец нахмурился. Люди вокруг него вновь зашумели, еще яснее понимая, в какое почти безвыходное положение они попали.

— Нас всех приказано истребить? Да? Говори же!

Тефиб отвечал уже почти равнодушно:

— Все египтяне должны погибнуть. Я передал приказ предводителям мятежников… Приказано дать уйти вот этой женщине, амазонке. Тебя, великий, они должны взять в плен.

— Ого! — изумился троянец. — Ливийцы, сколь я слышал, пленных не берут. Или берут только для продажи в рабство. Зачем же им я?

— Этого я не знаю, — ответил Тефиб. — Правда, не знаю.

— Ты им затем, — глухим и еще более низким, чем обычно, голосом проговорила Пентесилея, — что коль скоро мне удастся уйти и я доберусь вновь до Мемфиса, то кое у кого появится еще одна великолепная возможность ставить мне условия! Тогда мне будут не только обещать, может быть, отыскать моего пропавшего мужа, но и, может быть, спасти из рук ливийцев тебя!

— Змей двухголовый! — прошептал Гектор и затем быстро огляделся. — Так… Если я правильно понял тебя, ехиднино отродье, то отряд ливийцев в две с половиной тысячи движется сейчас по этому вот ущелью?

— Да.

— Надо немедленно повернуть назад! — воскликнул Анхафф.

— Поздно, — спокойно возразила Пентесилея. — Если мы пойдем в обход ущелий, то потеряем слишком много времени, и они встретят нас по другую сторону высохшей реки, которую мы миновали вчера. — А если втиснемся вновь в первое ущелье, нас в нем и настигнут, а там драться невозможно.

— Но, быть может, они еще далеко! — предположил Харемхеб.

— Их конница в двух часах езды, — сказала амазонка, опускаясь на колено и касаясь ладонью земли. — Я слышу их. Нет, нам не успеть уйти. И, в любом случае, конница движется быстрее колесниц. Они бы нас догнали.

— Будь проклят, предатель! — завопили вокруг несколько человек. — Прежде, чем перебьют нас, надо разорвать на куски этого ублюдка!

— Прежде, чем перебьют нас, надо постараться перебить врагов! — резко оборвал воинов Гектор. — Что это вы раскричались? Две с половиной тысячи каких-то ливийцев, каких-то паршивых разбойников, которым страшно принять честный бой и которые устраивают противникам западни… И мы их испугаемся и побежим?

Пентесилея улыбнулась. Такой оборот ей нравился.

— Здесь будем драться? — спросила она.

— Нет.

С высоты своего роста Гектор еще раз осмотрелся и затем, подойдя к своей колеснице, вскочил на нее.

— Слушать всем! Сейчас мы поднимемся на плато, то, что над ущельем. Это надо сделать быстро и по-возможности тихо. Поднимаются только пешие, колесницы остаются внизу. Харемхеб! Лазутчика связать и покрепче, — если он сбежит, голову я сниму с тебя!

— О, об этом не беспокойся! — воскликнул молодой военачальник. — Что-что, а вязать мы, египтяне, умеем на славу…

— Хорошо. Анхафф, будь возле меня, я скажу, что предстоит делать тебе и бойцам на колесницах. Пешие, вперед! Когда будете наверху, я к вам поднимусь.

— Скажи, отец, а почему гиксосы разрушали наши храмы? Они так боялись наших богов?

— Наверное, они боялись, что наши боги окажутся сильнее духов, которым молились они. Тем более, что впоследствии так и произошло. Послушай, Атуни, уже скоро полдень. Становится слишком жарко, и тебе лучше пойти в дом. Там и читать удобнее.

— Но в доме не прохладнее. Там даже душнее, а здесь, под тенью деревьев очень хорошо и так легко дышится! Папа, ну побудем еще немножко в саду! А то ты ведь скоро опять поедешь к фараону… Старшие сыновья тети Альды в школе, маленький Анх-Гор с утра наигрался и спит, и мне опять до вечера придется быть одной… Ну пожалуйста!

Девятилетняя Атуни, дочь Сети, начальника охраны фараона, сидела на широкой деревянной скамье, под шатром огромного ивового куста. Тонкая, очень смуглая, с большими, сильно вытянутыми к вискам глазами, похожими на лиловые сливы, с прямыми, до пояса иссиня-черными волосами, одетая в белую воздушную юбочку и широкую полупрозрачную накидку из бледно-голубой кисеи, девочка походила на диковинную птичку, укрывшуюся среди густых ветвей от дневного зноя. Она устроилась, подогнув под себя босые ножки и разложив на коленях прошитые листы папируса. Это был один из списков любимой многими египтянами «Истории о нашествии гиксосов и их изгнании из пределов двух царств»[30]. Сети, потерявший во время эпидемии черной язвы всех своих детей, кроме Атуни, уделял ей много внимания и сам обучил ее читать, хотя в этом возрасте большинство девочек еще только-только начинали узнавать грамоту, а иные не умели читать и писать до самого замужества[31].

Обычно Сети бывал на службе целыми днями, возвращаясь лишь к вечеру, и Атуни оставалась под присмотром рабынь. Живая и смышленая, она не любила сидеть дома, а проводила время с сыновьями Хауфры и Альды, вместе с ними бегая, играя и, так же, как и они, учась приемам кулачного боя, стрельбе из лука, верховой езде и прочим чисто мужским искусствам. Альда, сама обучавшая сыновей, только радовалась участию в их занятиях маленькой дочери Сети — амазонке, само собою, и в голову не приходило, что эти упражнения не для девочки. Не приходило это и в голову Сети — он считал, что будет вовсе не плохо подготовить Атуни к любым поворотам судьбы. Когда же старшие два мальчика стали днем посещать школу, шалунья полюбила уединяться в саду, где с удовольствием читала все подряд, особенно то, что касалось войн и подвигов — здесь тоже сказывалось влияние воинственной тети Альды.

Но больше всего девочка радовалась, когда Сети удавалось днем отлучиться из дворца и приехать к ней, либо пораньше вернуться вечером.

Отец сидел на скамье подле дочери, рассеянно вертя в руке ивовую веточку и постепенно обрывая с нее длинные светлые листочки. Обычно он охотно беседовал с маленькой шалуньей, но в этот день был рассеян: слишком много мыслей занимало его и не давало сосредоточиться.

Сад вокруг его дома был ухожен и разбит на аккуратные аллеи. Деревья и кусты давали густую тень даже в самый огненный полдень, а множество самых разнообразных цветов заливали все вокруг густым и сладким запахом, от которого пьянели даже пчелы, до самого заката сновавшие меж разноцветных бутонов и соцветий. Водой сад снабжали два колодца со специальными приспособлениями — шадуфами, которые позволяли доставать воду, не прикладывая большой силы. Рабы-садовники очень любили эти забавные сооружения, состоящие из столба и длинной-длинной перекладины с грузом на коротком конце. К длинному концу крепилась веревка с кожаным ведром, которое и опускали в колодец, чтобы затем грузило, опускаясь, вытягивало его наверх. Атуни, однако, злилась на шадуфы: однажды, когда ей было всего шесть лет, она вздумала сама достать ведро воды и ухитрилась до половины опустить кожаную бадью вниз, но грузило оказалось тяжелее девочки, и она с визгом и плачем взвилась на длинном конце перекладины и задрыгала ножками над жерлом колодца. Испуганная служанка кинулась на выручку и тут же спасла озорницу, но та с тех пор так и не смогла забыть обиды, полученной от «противной палки», как она прозвала шадуф.

— Папа, а можно мне поиграть с маленьким мальчиком, который родился у царицы амазонок? — спросила Атуни, откладывая папирусы и вытягивая ноги вдоль скамьи.

— Нельзя, он не игрушка, — возразил Сети, ласково проводя ладонью по блестящим волосам дочери. — Он еще очень мал, и что бы ты стала с ним делать?

— Вынесла бы в сад, показала ему мои любимые цветы и птичек, и эту иву! Учила бы его говорить.

— Это все ему еще рано, — покачал головой придворный. — И говорить он будет не на нашем языке, а на том, на каком говорят царица и ее муж. Они же не египтяне.

Атуни недоуменно дернула плечиком. Она не понимала, отчего это кто-то должен говорить на каком-то другом языке, и почему красивый малыш, который ей так понравился, не может побыть с нею в саду? Ей же разрешали брать в сад двухлетнего Анх-Гора и играть с ним…

— Отец, а куда уехала царица амазонок? Воевать, да?

— Да. Они с Гектором сейчас в Великой ливийской пустыне.

Ответив так, Сети задумался. Он живо представлял себе все тяготы и опасности сурового похода, в который отправились двадцать дней назад троянский царь и бесстрашная жена его брата. Смутное беспокойство не оставляло начальника охраны. И дело было не только в том, что Гектор ему нравился, и не в том, что он понимал всю важность ливийского похода и необходимость освободить от осады северную крепость. Тонким чутьем опытного царедворца Сети ощущал какой-то подвох, какую-то неясную опасность, будто легкое прикосновение невидимой в темноте паутины…

«Отчего в последнее время так тревожится фараон? — подумал придворный. — Или он тоже чует что-то неладное? Панехси… Что-то он у меня не выходит из ума, и почему я вспоминаю о нем всякий раз, как начинаю думать о ливийском походе? Панехси…»

Маленькая Атуни, заметив задумчивость отца, вскарабкалась к нему на колени, отобрала у него ивовую веточку и, чтобы привлечь его внимание, стала щекотать ему шею. Он засмеялся и обнял дочку.

— Пойдем! — Сети встал и свободной рукой подобрал со скамьи листы папируса. — Рабы, верно, уже накрыли нам стол. Пообедаем, ты ляжешь поспать, как положено делать в полдень хорошим девочкам, а я поеду во дворец.

— У! — Атуни обиженно сморщилась. — Вечно во дворец и во дворец! Не люблю я твой дворец!

— Он не мой, а фараона, и я его слуга. Не вертись, девочка, а то я тебя уроню.

Когда рабыня уложила Атуни в постель и, затворив ставни ее окна, ушла, девочка, послушно лежавшая с закрытыми глазами все время, пока служанка была в комнате, тотчас вскочила. Она надела свою юбочку и тихо, как мышонок, скользнула к двери. Атуни хорошо знала, как пройти в ту половину дома, которую занимал Хауфра с женой и детьми, и где жили до выступления в боевой поход Гектор и Пентесилея. Почти неслышно ступая босыми ножками, озорница добралась до комнаты, в которой стояла колыбель маленького Патрокла. Ее надежда оправдалась: малыш был там, и никого больше в комнате не было.

Атуни встала на цыпочки (качающийся столик с колыбелькой был довольной высокий) и увидела, что младенец не спит. Он ловил пухлыми ручонками солнечных зайчиков, скользивших по его пеленкам, смеялся и весело вскидывал кверху крепкие ножки с розовыми круглыми пятками.

— Здравствуй, Патрокл! — сказала девочка шепотом. — Знаешь, нам с тобой не разрешают гулять в саду. Но ты ведь хочешь, да? Твоя мама всегда в это время ходила с тобой в сад. Пойдешь со мной? Я тебе много всего покажу. Даже покажу противную палку, которая меня чуть не утопила… Это, чтобы ты знал, какая она скверная, и никогда не имел с ней дела!

Девочка запустила руки в колыбель и сумела вытащить малыша. Он был очень большой и тяжелый, немногим легче Анх-Гора, и Атуни стоило большого труда его не уронить. Но она справилась и, старательно накрутив на мальчика пеленку, потащила его к двери.

В то время, как шалунья спускалась по лестнице, боязливо озираясь, дабы не попасться на глаза кому-нибудь из рабов Хауфры или самой тете Альде, которая могла уже вернуться со своей обычной верховой прогулки, с восточного крыла дома, через боковую калитку, ведущую в сад, проникли три человека. Калитка была, как обычно, заперта на щеколду, но один из этих людей ловко поддел ее просунутым в щель лезвием ножа и сбросил со скобы. Войдя, все трое огляделись, осторожно, пригибаясь меж кустами, подошли к дому и один за другим взобрались на галерею второго этажа, используя вместо веревок толстые плети вьюнов, с этой стороны обвивавших стену.

Когда они крались по галерее; на ней появился темнокожий раб. Он увидел нежданных гостей и уже раскрыл рот, чтобы закричать, но тут же упал, получив жестокий удар в висок. Тонкая струйка крови была почти незаметна на коричневой коже.

— Сюда! — прошептал злоумышленник, шедший впереди двух других. — Вот здесь это должно быть… — и повел остальных в дом, в ту половину, которую занимал Хауфра. Первые две комнаты, куда они заглянули, их ничем не заинтересовали, хотя, будь эти люди грабителями, то поживились бы там неплохо: в этих покоях было немало прекрасных сосудов из стекла и алебастра, ларцы и столики, отделанные слоновой костью, золоченые светильники и дорогие вазы. Но они пришли не ради этого.

— Зубастый Себек[32]! — прошипел один. — Да где же этот мальчишка?! Дом большущий, как в нем искать? Вон, в этой комнате стоит колыбель, но она пустая… Куда он делся? Сейчас полдень, все спят, и ему тоже спать полагается!

— Тсс! — произнес второй. — Из-за той вон двери слышно, будто кто-то бормочет…

Они заглянули еще в одну комнату и увидели там широкую постель, на которой раскинулся пухлый румяный малыш. Он спал, во сне двигая ручонками и что-то лепеча.

— Вот он! — воскликнул тот, что был главным из троих.

— Что-то большой! — усомнился второй. — Ему же и полугода нет.

— Прикуси свой дохлый язык! — отрезал третий. — Ты разве не слыхал, что его отец — великан с гору ростом? Вот и он большущий.

— Я видел Гектора, его дядю! — продолжал возражать второй. — Говорят, они одного роста с братом, а Гектор, хотя и громадина, но не со слона же… Да и по виду ребенок старше.

— Значит, быстро растет! — отрезал предводитель. — В любом случае, кто ж это может быть еще? Комнаты те самые. Берите его, живо! Не забудьте зажать рот тряпкой, чтобы не завопил, только не придушите, не то я вас самих передушу, чтоб мне больше не пить вина!

Один из злоумышленников, быстро подойдя к постели, подхватил с нее ребенка и, накинув на него большой кусок полотна, кинулся вместе со своими товарищами назад, на галерею.

Ребенок проснулся и запищал. Не разворачивая тряпки, тащивший его похититель попытался этой же тряпкой заткнуть малышу рот. И тот, видимо, перепуганный и ошеломленный, что есть силы вцепился ему в пальцы зубами.

— А-а-а-а! — взвыл разбойник. — Он мне палец… палец чуть не откусил!

— Ты спятил?! — прошипел предводитель. — Не ори! Чем он мог тебе откусить палец? У него же нет зубов!

— Тогда их и у крокодила нет! Он кусается лучше любой собаки!

— Ма-а-а-а-ма! Мамочка-а-а! Ма-а-а!

— О-о-о, саранча мне в глотку! — ахнул старший из похитителей. — Он что же… и говорит! Эй, да мы кого-то не того взяли…

В это время в доме послышались встревоженные голоса, и снизу донесся топот ног. Похитители, поняв, что их вот-вот обнаружат, бросились по галерее к тому месту, где взобрались наверх. Но едва они добежали туда, как через балюстраду перемахнул человек, видимо, как и они, с завидной быстротой взобравшийся по стеблям вьюна.

— Стойте, уроды! — прозвенел негодующий крик. — Оставьте ребенка, или тут же и подохнете!

— Да это женщина! — вскричал предводитель. — Бегите, я ее сейчас пристукну!

И он, не раздумывая, замахнулся.

Это стоило ему жизни. Альда, а именно она преградила дорогу разбойникам, ударить первой. Ее кулак, твердый, как железо, врезался в висок похитителя, и тот упал, не успев ни вскрикнуть, ни дернуться. Второй схватился за висевший на боку нож, но вынуть его не успел. В воздухе сверкнуло тонкое железное лезвие, и разбойник рухнул рядом со своим предводителем. Как всякая амазонка, Альда всегда носила в ножнах на ремне сандалии маленький боевой кинжал.

— Отдай моего сына! Ну!

Альда наступала на третьего похитителя, и тот, в ужасе втиснувшись спиной в стену галереи, протянул ей уже выпроставшегося из тряпки мальчика.

— Мама! — закричал тот. — Ма! Он мне делал бо!

— Ну, так и я ему сделаю! — произнесла амазонка, и ее голос вызвал у разбойника дрожь. — Не плачь, Анх-Гор, мама здесь, и никто тебя не обидит.

Она подхватила младшего сынишку полусогнутой левой рукой, тогда как правой крепко взяла за горло последнего оставшегося в живых похитителя.

— Ну, лягушачье отродье, говори, для чего вам понадобился мой ребенок?!

— Нет, нет, не твой! — Не твой, госпожа! — завопил разбойник. — Нас… нас послали за мальчишкой этой… царицы амазонок! Мы его, значит, спутали. Мы…

— Ах, вот оно что! Ублюдки! Обезьяны свиномордые! Ну, тогда я знаю, кто вас послал!

— Тихо, Альда, тихо! Не задуши его, а то он никому ничего не скажет. Смотри, у него уже глаза вылезают на лоб, так ты его придушила! — произнес Сети, в это самое время тоже поднявшийся на галерею.

Начальник охраны фараона не уехал сразу во дворец, а зашел к себе в комнату, чтобы сменить влажную от пота одежду и захватить несколько нужных ему папирусов. Он, разумеется, ничего не знал о происходящем в другой половине дома, но вопли маленького Анх-Гора, крики разбойников и Альды, топот бежавших снизу рабов привлекли его внимание, и он во весь дух кинулся на галерею, но успел уже к самой развязке.

— Они хотели украсть сына Пентесилеи! — закричала в бешенстве Альда. — И я-то, я-то, ослица безмозглая, забыла, что царица просила меня глаз не спускать с Патрокла! Думала, среди бела дня, когда в доме полно рабов, никто не сунется! Ах, сатиры рогатые! Ты понимаешь, Сети, кто это все устроил?! Ты понимаешь?!

— Тише ты, тише! — воскликнул, подбегая к ней, придворный. — Мы должны заставить говорить этого человека, а не высказывать свои догадки.

— Он у нас еще как заговорит! — крикнула амазонка, немного ослабляя хватку своих крепких пальцев и встряхивая уже полубесчувственного похитителя. — Говори, тварь, кто послал вас украсть Патрокла? Говори, или я отдеру твою гнилую башку от мешка с дерьмом, который пока еще — твое тело! Ну! От кого вы пришли? Кто вам приказал?

— Me… Me… — прохрипел разбойник, — Me…

— Что «ме, ме»?! Что ты блеешь, как козел?! Если язык тебе больше не служит, я его сейчас выдеру из твоей глотки! — взревела Альда. — Говори, не выводи меня из себя!

— Мерикара! Второй казначей! Он нам приказал под страхом смерти…! — выдохнул похититель. — Мы из его охраны… Господин! Господин Сети! Скажи ей, чтобы она меня не убивала!

— Мерикара! — проговорил пораженный начальник охраны фараона. — Да он-то здесь при чем? Я всегда подозревал, что он — мошенник, но какое он имеет отношение ко всей этой истории?

— Просто главный негодяй делает все, чтобы его не вывели на чистую воду! — вскричала Альда, передав сына подошедшей к ним рабыне и снимая с себя пояс, чтобы скрутить руки похитителю. — Мерикара наверняка связан с тем, чье имя знаем и я, и ты, Сети. Вот только, назовет ли Мерикара своего хозяина?

Сети стоял, нахмурившись, качая головой так, что его круглые золотые серьги болтались из стороны в сторону.

— Гнусная, ох и гнусная же история, Альда! А я еще не верил, что все так скверно, как подозревал Гектор… Мы ведь говорили с ним перед его отъездом, мне кажется, он мне доверяет. Ну хорошо же! Прикажи запереть этого негодяя и убрать отсюда трупы. Хорошо, что ты не прикончила всех троих, с тебя бы сталось! Как бы там ни было, это все походит на заговор, и я иду к Великому Дому. Он должен все знать.

— Госпожа! — донесся в это время до них полный ужаса голос рабыни-нубийки, и та выскочила на галерею, дико размахивая руками. — Сына Пентесилеи нет в его колыбели!

— Артемида-дева! — прошептала Альда, смертельно бледнея. — Но где же он?!

— Он здесь! — прозвенел вдруг детский голосок.

И маленькая Атуни показалась на верхних ступенях лестницы, что вела с другого конца галереи в сад. Девочка шла, понурившись, сознавая, что виновата, и ожидая гнева и со стороны тети Альды, и со стороны так некстати задержавшегося дома отца. Однако оба они завопили и засмеялись от радости. На руках девочки, гукая и улыбаясь, сидел маленький Патрокл.

— Кончено, Гектор! Около двухсот пленных, остальные мертвы.

— И никому не удалось сбежать?

— Куда бы они сбежали? Ты перекрыл выходы из ущелья, а здесь, на плоскогорье, мы их держали крепко. Только это дорого стоило!

Сказав это, Пентесилея соскочила с седла и неторопливым движением сняла шлем. По ее левой щеке, от виска, где обозначилась темная ранка, тянулась, раздваиваясь на подбородке, полоска крови. Железный наконечник копья вошел неглубоко, хотя, угоди он на четверть пальца левее, удар был бы смертельным. Вторую рану амазонка получила уже в конце сражения — меч врага пробил легкий нагрудник и вошел в грудь, но, опять же, недостаточно глубоко и не с левой, а с правой стороны, далеко от сердца.

— Раны серьезные, Пентесилея, — хрипло произнес Гектор, сплевывая попавший в рот песок: в своем стремительном движении колесница поднимала тучи песка и пыли. — Надо сразу перевязать.

— Успеем, — она улыбнулась. — Как ты? Ты был в самой гуще.

— И при этом, кажется, ни одной царапины. Смешно!

Египетское войско, вернее, то, что от него осталось, стягивалось между тем к колеснице своего военачальника. Покрытые пылью и кровью и оттого похожие один на другого, воины подходили и, по обычаю, громко выкрикивали свои имена, чтобы командующие могли отметить тех, кто остался в живых. Их голоса звучали глухо — у всех пересохло во рту. К составленным возле колесниц кувшинам с водой сразу выстроились целые вереницы людей.

Гектор, стоя на колеснице, привычно пересчитывал воинов, про себя отмечая, что среди тех, кто держался на ногах, все же немало раненых.

Из тысячи человек египетского войска остались живы четыреста восемьдесят два. Ценою гибели остальных были уничтожены две тысячи триста ливийцев и двести пленены. Пентесилея была права: бежать не удалось никому…

Гектор вновь спросил себя, можно ли было принять иное решение и вновь ответил себе: нет, нельзя было.

Поняв, что гибель угрожает его отряду и в крепости, и на подходах к ней, и в случае, если они задумают отступать, троянский царь приказал своим воинам занять позиции на невысоком плоскогорье, над ущельем, по которому двигались ливийские отряды, собираясь выйти им в спину. Анхаффу было приказано спрятать колесницы перед выходом из ущелья, за грядою скал. Остальные воины в оставшееся им время натаскали и сложили на краю крутого склона ущелья груды камней, от самых маленьких до громадных. Гектор сам, махнув рукой на достоинство главнокомандующего, ворочал ребристые глыбы, подтаскивая к обрыву и такие, которые было впору тащить вчетвером или впятером, и вызывая среди египтян изумленный и восхищенный шепот. По его приказу пятьдесят воинов, из числа самых опытных, двинулись по плоскогорью к другому концу ущелья, чтобы отрезать дорогу ливийцам, если те вздумают отступить этим путем.

Когда вражеские отряды показались внизу, двигаясь на редкость тихо, почти бесшумно, прозвучала короткая команда, и неудержимый град камней низвергся по уступчатому склону, увлекая за собою все новые и новые глыбы, поток песка и густые облака удушливой пыли, сразу ослепившей ливийцев.

Трудно сказать, сколько их погибло под камнями, однако уцелевшие, поняв, где находится враг, и осознав, что придется принять бой или погибнуть, с ревом и проклятиями устремились вверх по склону. Началось как бы обратное движение лавины, и как ни цепко держали оборону египтяне, им пришлось отступить от края склона — врагов все равно было больше.

Битва продолжалась не менее часа, а быть может, и гораздо больше. В сутолоке и крике, среди крови, грохота щитов и лязга мечей, люди потеряли представление о времени. В конце концов, большая часть оставшихся в живых ливийцев, отступая, вновь скатилась в ущелье и те, кто при этом не свернул шею и не поломал рук и ног, бросились к выходу на равнину. Но прогремел боевой клич египтян, и сотня колесниц Анхаффа вынеслась им навстречу, круша и сминая растерявшихся и вконец сломленных врагов.

Гектор, видя, что на плоскогорье битва завершилась, успел спуститься и занять место в своей колеснице, чтобы участвовать в последней схватке. Он видел, что Пентесилея опередила его: она не покинула седла, и ее конь, легко одолевший опасный подъем, так же легко одолел и еще более страшный спуск. С плоскогорья спускались и остальные уцелевшие воины-египтяне — никто, даже раненые, не остались наверху.

Последняя схватка была отчаянной и страшной. Но она завершилась быстро: чуть меньше двухсот ливийцев, в большинстве своем раненых, запросили пощады и сдались, остальные остались в кровавой пыли на равнине, в ущелье, на плоскогорье.

Среди убитых ливийцев выделялся их предводитель — павший одним из последних огромный, статный богатырь, в кожаном доспехе, длинном, до колен, сплошь усаженном мощными медными бляхами с шипами, и в обычном для ливийцев кожаном шлеме-колпаке, закрывающем половину лица, с круглыми прорезями для глаз, также обшитом медью. Вожак дрался до последнего, дрался, когда многие его сподвижники, оставшиеся в живых, уже сдались. Под конец, пользуясь тем, что Гектор сражался далеко от входа в ущелье, он пытался вырваться, захватив колесницу убитого им египтянина. Возможно, предводитель мятежников рассчитывал уйти, но ему преградила дорогу Пентесилея, и после недолгой схватки он упал под ее секирой. (Привычное оружие, которого в Египте никто не использовал, царица амазонок одолжила у Альды). Разглядывая затем убитого врага, она подумала, что это, скорее всего, и есть знаменитый Мартаху, тот самый разбойник, за которого приняли Ахилла воины прибрежной крепости, а значит, великан-ливиец был невольной причиной ее разлуки с мужем…

— Ты и вправду величайший воин! — произнес Харемхеб, подходя к Гектору и низко склоняясь перед ним. — Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так сражался! — Это был не самый трудный из моих боев, — ответил троянец, устало поднося к губам кувшин с водой и преодолевая отчаянное желание облить лицо и плечи: он знал, что воды слишком мало.

— И эта невероятная женщина, жена твоего брата… — продолжал молодой военачальник, в некотором смущении глядя на Пентесилею, в это время без стеснения снявшую нагрудник и перевязывавшую свою рану. — Она дралась так же, как и ты! Разве бывают такие женщины?

— Считай, что меня не бывает, египтянин! — воскликнула амазонка, которая поняла все от слова до слова. — Но, как бы там ни было, мы потеряли половину войска.

— Больше половины, — тихо сказал Гектор и вновь осмотрелся.

— Где Анхафф? — спросил он у одного из колесничих. — Я здесь, великий! Командующий колесницами был ранен в плечо, и его только что перевязали. Он подошел, отхлебывая воду из медной чашки, внешне невозмутимый, но на самом деле тоже взбудораженный и потрясенный.

— Эту битву назовут одной из самых славных в нашей истории! — сказал он. — Одолеть армию опытных и отчаянных разбойников, которых было в два с половиной раза больше нас, мог только ты, Гектор!

— Вы восхищаетесь мною? — воскликнул троянец, уже почти не скрывая горечи. — А я себя виню! Я не просчитал заранее возможной ловушки, не понял замыслов врага и угробил половину отряда! Ничего себе, великая победа!

— Ну, положим, такой ход просчитать было невозможно, — возразила Пентесилея. — Мы ждали предательства, но никто не подумал, что измена настолько глубока. Мы были уверены, что ливийцы осаждают северную крепость, и нам не пришло в голову, что она давно сдана. Мы не могли предположить, что нас окружают с двух сторон.

Гектор покачал головой. Его лицо постепенно становилось все сумрачнее, словно он не мог решить, что делать дальше.

— Как бы там ни было, нас осталось меньше пятисот человек, — сказал он, наконец. — А в крепости тысяча с лишним ливийцев. Они не сражались, отдыхали и полны сил, а наши воины измотаны, многие ранены. Вопрос, можем ли мы взять крепость, я думаю, задавать смешно. Мы не можем ее взять!

— Но мы не можем и не взять ее! — голос Пентесилеи впервые слегка дрогнул. — Ты сам знаешь, что если мы вернемся, не захватив крепости, это будет означать наше поражение.

— Знаю. — Гектор усмехнулся. — В этом случае фараон не простит мне и гибели половины войска — получится, что я их погубил зря! И тот, кто подстроил нам эту ловушку, получит все преимущества.

— Я убью его! — воскликнула амазонка в ярости.

— Стоило бы это сделать, — прошептал Гектор. — Только он не так глуп и едва ли предоставит нам такую возможность. Словом, крепость надо взять, Пентесилея!

Последние несколько фраз они оба произнесли на критском наречии, и египтяне не поняли ни слова. Но Анхафф догадался.

— Вы ведь говорите о крепости? — спросил он командующего. — Вы обсуждаете, что нам делать дальше?

— Да, — ответил Гектор. — Именно это мы и обсуждаем.

Он вновь, уже в третий раз, обвел взглядом примыкающую к скалам сухую равнину. Большая часть воинов-египтян, кроме тех, кто охранял пленных, расселись в тени камней или колесниц и перевязывали свои раны. Те, кто не был ранен, чистили оружие, либо проверяли упряжь лошадей. Лица у них были усталые, но спокойные. Это были опытные бойцы, жестокий бой не сломил их и не ввел в уныние, как ни тяжелы были потери. Люди переговаривались между собою, некоторые отпускали шутки или обсуждали какие-то моменты битвы. И все это происходило рядом с разбросанными повсюду трупами, среди пятен уже впитавшейся в землю крови, под гортанные вопли хищных птиц, которые приступили к своему пиру, не страшась близости людей.

— Как нам похоронить мертвых? — спросил Гектор египтян. — У нас их предают огню, но у вас другие обычаи.

— Да, — кивнул Харемхеб. — Однако отвезти в Мемфис даже погибших бойцов колесничего отряда, а среди них есть люди знатные, мы не можем — их просто не довезти. И мумифицировать их здесь невозможно. Значит, придется зарыть или завалить тела камнями. Но не всех же мы сможем похоронить…

— Всех! — твердо возразил Гектор. — По крайней мере, своих. Пускай это сделают пленные под присмотром нашей стражи. Нам все равно придется отправить их в Мемфис как доказательство нашей доблести.

— И как хорошую боевую добычу! — добавил Анхафф. — Двести сильных рабов — славный подарок Великому Дому. Но что же мы будем делать дальше, великий?

Несколько мгновений Гектор молчал, раздумывая.

— Соберите всех, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы все меня слышали и все мне ответили…

Когда египтяне стянулись к колеснице военачальника, он оглядел их нестройную толпу и произнес, возвысив голос:

— Воины! Я благодарю вас! Вы совершили подвиг. Нам приготовили западню, из которой, казалось бы, невозможно было выйти, но нам это удалось. Слава вам!

Воины разом вскинули щиты и дробно застучали по ним мечами. Это было обычным ответом на приветствие военачальника, при этом все молчали, и глухой треск, наполнивший воздух, напоминал отдаленный рокот грома.

— Вы все уже знаете, что северная крепость захвачена врагом, — продолжал Гектор. — и что ливийцев там больше тысячи… Нас осталось менее пятисот, к тому же некоторые ранены, и кого-то нужно непременно отправить в Мемфис с пленными. Мы могли бы сейчас повести к крепости не более четырехсот человек, а это — почти верное самоубийство.

Ему ответило молчание. Все понимали, что он будет говорить дальше и ждали, не произнося ни слова. В душе Гектор был благодарен египтянам за их сдержанность. Ему становилось все труднее говорить и все труднее смотреть в их лица, изнуренные и потемневшие.

— Но мы разбили не единственный отряд мятежников, — вновь заговорил троянец. — Они не подняли бы восстание, не рассчитывая на большие силы и, как мы теперь понимаем, на помощь изменников в Египте. Если сейчас мы не возьмем северную крепость, главную твердыню Египта в ливийских землях, туда стянутся большие силы врагов, укрепятся в ней и вокруг нее, продвинутся дальше и эта область страны может быть потеряна надолго, если не навсегда!

— Проклятие богов на их душах!

— Чтоб их сожрали змеи!

— Пыль им в глотки!

Эта прозвучавшая с разных сторон брань прорвала молчание. Воины вознегодовали, их ряды пришли в движение.

Гектор поднял руку, и все замолчали.

— Это означает, что если мы не возьмем крепость, то наш поход, и все наши жертвы окажутся напрасны! Однако вести то, что осталось от нашего и без того небольшого войска туда, к крепости, и пытаться ее взять, было бы безумием. Вы это понимаете. Но у нас с Пентесилеей нет выбора.

Гектор перевел дыхание и вновь оглядел воинов.

— От того, победим мы в этом походе или проиграем его, зависит, возможно, жизнь моего брата и ее мужа. Во всяком случае, возможность его найти… Не только гнев фараона, который может нам не поверить, грозит нам, но и козни могущественного и очень опасного врага, имени которого я не назову, потому что не имею прямых доказательств его измены. Я и Пентесилея не можем вернуться в Мемфис, потерпев поражение.

Воины продолжали молчать, и Гектор понял, что они ожидали именно этих слов. Многие из них и так уже поняли, что происходит, поняли после гибели отряда шерданов, после того, как обнаружилась ловушка, устроенная Тефибом.

— Я не вправе приказывать вам идти за мной к северной крепости! — еще сильнее возвысив голос, воскликнул Гектор. — Вы и так сделали все, что могли. Если вы пойдете туда, то только добровольно, ради славы и памяти тех, кого мы оставляем здесь, и ради могущества и гордости Египта. Я — чужеземец, и вы вправе не верить мне.

— Не верить тебе после того, как ты спас нас всех! — воспользовавшись мгновением паузы, воскликнул Харемхеб. — Мы погибли бы все до единого, если бы не твой гений военачальника, не разоблачение изменника, не выдумка с камнями, не твое искусство и не твоя отвага и невиданная сила! Не верить тебе?! Что мы — цапли пустоголовые?

— Мы верим тебе, великий Гектор! — подхватил Анхафф. — Ты подтвердил свою славу.

— Я спрашиваю всех! — от волнения троянец говорил уже во всю силу своего мощного голоса. — Мы, я и Пентесилея, пойдем туда даже вдвоем, хотя это — верная гибель. Попробуем что-то придумать… Вас всех я отпущу, если вы захотите уйти, и никто вас не осудит.

— У нас есть дети, великий! — воскликнул какой-то воин из отряда колесничих бойцов. — Лучше лишить их возможности хранить наши мумии[33], чем заставить их стыдиться покрывшего нас позора. Ты хочешь, чтобы мы предали тебя после того, как ты нас всех спас? Нет уж! Мы пойдем с тобой.

— Мы пойдем с тобой, — твердо сказал Анхафф.

— Да это и обсуждать нечего! — пожал плечами Харемхеб. — Не хватало только, чтобы сыны Египта отступили, когда за их славу идут сражаться чужеземцы!

— Мы идем к крепости! Мы верим тебе!

Волна криков прокатилась по толпе, и Гектор понял, что услышал общий ответ. Никто из этих людей не захочет стать предателем в глазах остальных.

— Благодарю вас! — он перевел дыхание. — Если так, слушайте меня. Мы отдохнем здесь до утра. Это нужно и для того, чтобы сбить врагов с толку — нас ведь ждут в крепости, думая, что мы придем туда, как в ловушку, поверив обману Тефиба. Пусть поймут, что мы не придем. А мы пока что снимем доспехи с убитых ливийцев, благо они закрывают не только тело, но и почти все лицо так, что не узнать, кто под ними. Единственная возможность для нас — самим обмануть ливийцев в крепости. Только надо придумать, как отличать своих воинов от вражеских, чтобы не перебить друг друга.

— Очень просто, — предложил Харемхеб. — У нас у всех есть платки. Сейчас они у каждого на шее. Можно их скрутить в жгуты и держать в руке. Когда войдем в ворота крепости, понадобится мгновение чтобы надеть их через голову на шею.

— Отлично! — проговорил Гектор. — Платки видны сразу. А ну-ка, давайте мне сюда Тефиба!

Когда предателя подвели к нему, Гектор проговорил уже не так громко, но так, чтобы слышал не только Тефиб, но и большинство египтян.

— Я не могу обещать, что подарю тебе жизнь, потому что это не в моей власти. Но если ты сделаешь то, что я тебе прикажу, и поможешь нам неузнанными проникнуть в крепость, то вот мое слово: я дам тебе уйти в пустыню, и уже от тебя будет зависеть, выживешь ли ты, сумеешь ли дойти до своих приятелей-ливийцев либо скрыться в ближайшем оазисе, или тебя сожрут шакалы. Это — единственная твоя возможность выжить.

— Но тогда Мерикара заберет в рабство моих сыновей! — чуть слышно проговорил изменник, не поднимая глаз на командующего.

— Если мы победим и я получу право о чем-то просить Великого Дома, я выкуплю их, потому что они не виноваты ни в твоем предательстве, ни в предательстве Мерикары, — твердо сказал Гектор. — В этом я тоже даю тебе слово, и я о нем не забуду. Ливийцы в крепости знают тебя в лицо, и только ты можешь уверить их, что идешь с отрядом их соплеменников, уцелевших в битве с нами. Решай, или умрешь немедленно. Я жду.

Тефиб поднял голову. По его грязному лицу текли слезы.

— Я сделаю то, что ты прикажешь, великий! — прошептал он.

— Если так, то завтра мы выступаем! — произнес Гектор уже спокойно и вновь взглянул на своих воинов: — Те, кто в силах, будут хоронить убитых. Я помогу вам. Начальникам сотен — назначить дежурных на ночь и выставить охрану.

Перед рассветом шакалы, всю ночь оглашавшие равнину воем и лаем, вдруг умолкли. Лишь некоторые порою подавали голос, будто торопили людей, своим присутствием мешавших им приступить к невиданному пиру: непогребенные тела ливийцев оставались в их власти, ибо египтянам едва удалось вырыть ямы и засыпать песком и камнями своих убитых, для погребения врагов уже не оставалось ни сил, ни времени.

Последняя стража встала при появлении утренней звезды, и караульные подкинули в костры побольше веток, чтобы изжарить для воинов по куску вяленого мяса. Его запасы подходили к концу, но Гектор приказал перед трудным походом накормить людей посытнее — им предстояло без передышки идти до полудня, чтобы затем, сделав короткий привал, еще за два-три часа достичь крепости.

Среди пеших воинов нашлись трое, которые хорошо и правильно говорили на ливийском языке: у двоих матери были ливийки, третьему пришлось долгое время служить в той самой северной крепости и много общаться с ливийцами. Этим троим предстояло вслед за Тефибом окликнуть крепостную стражу и переговариваться с нею, пока будут открывать ворота.

— Но их наверняка насторожит, что с ними не говорит предводитель отряда, и что его вообще не видно, — заметила Пентесилея. — Придется сказать, что он убит, а это вызовет лишнюю заминку.

— Им скажут, что он не убит, а ранен, и ему нужно быстрее оказать помощь, — Гектор вертел в руках кожаный доспех с колючими медными шишками, снятый с убитого вожака. — Этот громила был почти с меня ростом, и его наряд мне подойдет. Двое воинов будут меня с двух сторон поддерживать, а я стану идти, шатаясь, точно из последних сил. Шлем бы надевать не надо, но лицом я ничуть не похож на этого варвара. Пускай думают, что мне уже и не до шлема…

— Но у него борода! — усмехнулась Пентесилея. — Где ты возьмешь бороду?

— Обмотаю шею и всю нижнюю часть лица тряпкой. Только ее нужно измазать кровью. Главное, чтобы они открыли ворота, а уж там… Фу, как воняют их доспехи! Как бы мне в них и на самом деле не потерять сознания… Что же, ливийцы никогда не моются?

— Они живут в пустыне, где очень мало воды, — заметила амазонка, тоже сморщившись, когда Гектор поднял кожаный панцирь к ее лицу. — Впрочем, вряд ли грязь у них считается чем-то дурным…

Подошел Харемхеб и доложил, что вскоре собирается поднимать воинов.

— Подожди, пока появится заря, — сказал Гектор. — Двинемся в путь с первыми лучами солнца. А как ты думаешь, сколько человек нам придется отправить с пленными?

— Двадцати хватит, — ответил молодой военачальник.

— На двести человек пленников? Это не опасно? — усомнилась Пентесилея.

Харемхеб рассмеялся.

— Я ведь вчера говорил, и ты слышала это, что связывать рабов и пленных мы умеем не хуже, чем драться в бою. Никто из них не сумеет освободиться.

— Но до Мемфиса, по меньшей мере, десять дней пути, — воскликнул Гектор. — Что же, их за все это время ни разу не развяжут?

Египтянин пожал плечами.

— А зачем? Мы вяжем так, что путы достаточно прочны, но при этом кровь не застаивается и руки не отмирают. Есть много различных способов. Кормить и поить их воины станут, тоже не развязывая. Конечно, пленным будет несладко, но никто не звал их на нас нападать!

— Н-да! — проговорил Гектор, тут же вспомнив каменную темницу под храмом Птаха и рассказ Пентесилеи о том, как египтяне обошлись с его братом.

— Постарайтесь все же, чтобы все дошли живыми, — сухо сказал троянец.

— О, об этом не тревожься, великий! — египтянин улыбнулся. — За потерю рабов воинам не поздоровится, а потому они постараются довести всех. Разве что кто-то умрет от ран.

Войско выступило на восходе солнца и двинулось самым скорым шагом, чтобы до наступления сильной жары пройти большую часть пути. Гектор приказал взять раненых в колесницы, чтобы они не тратили сил на ходьбу. С пленными ливийцами и охраной решили вернуться в Мемфис только пятеро воинов, получивших достаточно серьезные раны, остальные были уверены, что смогут сражаться.

К полудню, когда сухая, поросшая низкими кустами и изрезанная узкими оврагами равнина сменилась ровной песчаной пустыней, вдали, на северо-западе, прорисовалась темная гряда невысоких гор.

Гектор взглянул на карту.

— Вот они, — произнес троянец, вглядываясь в дрожащие от зноя очертания хребта. — Их называют Та-Нутар, да, Анхафф?

— Ливийцы дали им такое название, — ответил военачальник, тоже привставая на своей колеснице и заслоняя глаза рукой от солнца. — На наших картах, как видишь, это просто горы Та. А в народе их зовут Ожерельем Ливийской пустыни. Они совсем невысокие, но та сторона хребта, что примыкает к северной крепости, отвесна и совершенно неприступна. Между нею и западной стеной крепости пролегает глубочайшая расщелина, настоящая пропасть, и на нее выходят вторые, западные ворота крепости. Лишь узкая тропа ведет вдоль крепостной стены к каменной осыпи — переходу, который дает возможность добраться до горного отрога и по козьим тропам подняться на него.

Гектор приказал своему вознице остановиться и, обернувшись, скомандовал:

— Войско, стой!

— Отдыхаем час, — сказал он Анхаффу, — затем переодеваемся в ливийские доспехи и идем туда. Колесниц возьмем не более двадцати, как будто мы, то есть ливийцы, захватили их у египтян.

— Если бы они нас разбили, то могли захватить и все, — заметил Анхафф. — Но ты прав, великий, они не мастера управлять повозками.

Гектор соскочил с колесницы и подошел к Пентесилее, которая, сойдя с седла, аккуратно раскладывала на песке ливийское снаряжение — доспехи, меч, дротики, шлем.

— Как твои раны? — спросил троянец.

— Драться не помешают. Но болят, конечно.

Сказав это, она подняла голову и, выпрямившись, посмотрела ему в лицо.

— Ты весь в напряжении. Думаешь, мы можем проиграть?

— И ты думаешь о том же, сестра, — спокойно сказал Гектор. — Если мы сумеем туда войти, обманув ливийцев, это уже чудо. А как будет дальше? Ты же не менее опытный воин, чем я, и понимаешь, что нас слишком мало, и силы слишком неравны.

— Год назад мы вышли против четырехсот шестидесяти разбойников Пейритоя, когда нас было одиннадцать! — голос амазонки дрогнул, выдавая такое же напряжение и сомнение. — Нас было почти в сорок раз меньше, чем наших врагов, и мы тоже были измотаны и изранены. А сейчас нас меньше только в два с половиной раза…

— Да! — воскликнул Гектор. — Да, но тогда с нами был Ахилл! И ты и я — великие воины, Пентесилея, но мы не можем больше, чем могут люди.

Амазонка кивнула.

— Ты прав. Но мы идем на это именно ради него. Или наша любовь к нему не сделает нас сильнее и тверже? Или ты не его брат, а я не его жена?

Гектор тряхнул головой, почувствовав, что на лице выступает краска.

— Ну ладно, нечего стыдить меня! — произнес он почти резко. — Или не я отдал приказ идти к крепости? Или первого сражения я не выиграл? Я знаю, что нам придется победить, но мы сможем это сделать, только проникнув в крепость. А там уж постараемся драться как следует.

Последний переход занял два часа. Через час они увидели на фоне темной гряды гор чуть более светлые очертания мощных стен, с выступающими над ними зубцами. По бокам стены громоздились две прямоугольные сторожевые башни.

— Ворота у них мощные, судя по их контурам, — вглядываясь издали, проговорил Харемхеб. — Согласно плану, в крепости две стены и двое ворот. Створки тех и других окованы медью.

— Надо сделать так, чтобы нам их открыли… — Гектор поправил на шее окровавленную повязку, от которой ему было нестерпимо жарко. — Ну, выводите вперед Тефиба и наших воинов, что говорят по-ливийски. Тефиба подведите ко мне. Сейчас мы еще достаточно далеко, и со стен нас едва ли могут видеть.

Предателю развязали руки и подтолкнули к главнокомандующему. — Я не стану повторять моих обещаний, — сказал троянец негромко. — Думаю, ты их и так помнишь. Теперь все зависит от тебя. Мы должны войти туда, ты понял? И знай: если побежишь, стрела Пентесилеи догонит тебя через десять шагов. Ну, все — надеваем шлемы, и вперед!

Он оперся о плечи Харемхеба и еще одного воина и пошел дальше, пошатываясь, будто ему было трудно идти. Египтяне смешали строй и двигались толпой, как будто это шло не войско, а и вправду банда разбойников, которым крепко попало в недавней схватке.

Однако чем ближе они подходили к северной крепости, тем более странным казался им ее вид. Над зубчатыми стенами не было видно ни одной человеческой фигуры, ни одного копья, вообще никакого движения. А ведь охрана должна была нести дежурство на стенах и на башнях!

— Что бы это означало? — прошептал Гектор, напряженно всматриваясь. Там как будто никого нет!

— Ну, не совсем никого! — ответил Харемхеб, продолжая делать вид, что с усилием поддерживает раненого. — Вон, смотри, над стенами вьются птицы.

— И много! — подхватила идущая рядом Пентесилея. — Это грифы, я отсюда различаю их белесые шеи.

Понимая, что никто не смотрит на них со стороны крепости, Гектор выпрямился и, не в силах подавить возбуждения, вскочил на колесницу и глянул из-под руки на темный прямоугольник крепостных ворот. И ахнул:

— Гермес — покровитель обманщиков[34]! Да что же это?! Ворота открыты! Они открыты настежь!

— Может это — ловушка? — произнес с сомнением Анхафф. — Может, они ищут нас?

— Если только они посходили с ума!

Гектор толкнул возницу и махнул рукой войску:

— Слушать команду! Построение в три цепи. Колесницы вперед. За мной!

До распахнутых в немом молчании ворот северной крепости оставалось около четырехсот локтей. Колесницы неслись, как ураган, пешие воины, все больше отставая, бежали следом. Пыль встала стеной, накрывая их и ослепляя.

— Щиты над головой! Копья к бою! — командовал Гектор, уже различая сквозь желтые клубы пыли темную кладку мощной стены, уже видя пустой провал ворот.

И тут Пентесилея, сумевшая бегом догнать колесницу, закричала:

— Смотрите, смотрите! Ворота не раскрыты… Они же… Они…

Но Гектор, в это время поравнявшийся с высоким проемом ворот, уже и сам увидел то, что заставило его крикнуть вознице: «Стой!» и взмахом руки задержать бешеную атаку войска. Распахнута настежь была лишь одна из створок крепостных ворот — вторая просто валялась на земле.

— Вот это да! — проговорил запыхавшийся Харемхеб, подбегая и в изумлении замирая на месте. — Створка сорвана с обеих петель, и засов оторван, точно на эти ворота скала рухнула. И вон, смотрите, доски посередине прогнуты и поломаны, будто их чем-то протаранили…

Зрелище было, действительно, впечатляющее. Вблизи ворота северной крепости не шли, конечно, ни в какое сравнение со Скейскими воротами Трои — им было далеко до троянской несокрушимости. И створки были сделаны не из нескольких слоев прочнейших дубовых досок, а из однослойного кедра, и обшивка была далеко не такая толстая. Но для того, чтобы сорвать створку с петель, требовалась, по крайней мере, четверка лошадей, иначе рывок такой силы невозможно было себе представить.

— Вперед! — опомнившись, скомандовал Гектор. — Что бы там ни было, мы должны войти.

Они миновали пустой проем и оказались в пространстве между внешней и внутренней стенами, составлявшем в ширину около полустадия. Здесь тоже было пусто — ни души, но на земле тут и там в беспорядке валялись ливийские мечи, щиты и дротики, словно их побросали, спасаясь бегством.

Ворота внутренней стены были расположены не напротив внешних, а как бы наискосок, так что враг, сумев взять первые ворота, но не зная плана крепости, потерял бы немало времени, зажатый в простенке, под обстрелом лучников с той и с другой стены.

В Гектора и его воинов никто не стрелял, и план крепости они знали заранее, а потому ринулись ко вторым воротам, не теряя ни мгновения. Эти ворота, в точности такие же, как первые, были настежь раскрыты, их створки не пострадали. И за ними открывалось зрелище, от которого бывалые воины просто оцепенели.

Перед ними разворачивалось огромное пустое пространство внутреннего двора крепости. В глубине его виднелись жилые постройки, колодец, слева лепилось два десятка более низких сооружений, без окон и с небольшими дверями — склады оружия и продовольствия. С одного взгляда было заметно, что кто-то раскрыл их так же решительно, как внешние ворота: большая часть дверных створок либо висела на одной петле, либо валялась рядом, сорванная. Но главным, самым невероятным и самым страшным было то, что представляло собою центральное пространство двора. Оно было в прямом смысле завалено трупами. Тела ливийцев, одетых в боевые доспехи, такие же, как на Гекторе и его спутниках, валялись почти вплотную друг к друга, окровавленные, недвижимые, и над ними, жутко и отвратительно вопя, пировали грифы.

— Могучая Сохмет![35] — прошептал потрясенный Харемхеб. — Что это?!

— Они все с оружием! — сказал Гектор, делая несколько шагов среди мертвых тел. — И они сражались, во всяком случае, пытались сражаться, это видно и по их позам, и по тому, что у некоторых остались стрелы на тетиве. Судя по всему, они бились, защищаясь, перед кем-то отступая… Но перед кем? Или я ослеп, или здесь нет ни одного тела кого-то чужого, здесь только ливийцы! Не могли же они не убить ни одного врага!

— Напавшие на них могли унести своих убитых. — предположил Анхафф, взмахом руки приказывая идущим за ними воинам остановиться. — Стойте! Всем стоять! Убивать тут некого, тут уже всех убили.

— Ты неправ, Анхафф! — заметила Пентесилея, наклоняясь к одному из тел и рассматривая его. — Все это случилось утром, часа три-четыре назад. Будь ветер в нашу сторону, мы слышали бы издали шум сражения. Так когда можно было успеть унести отсюда мертвых? Мы бы увидели издали, что кто-то выходит из крепости.

— Я не могу понять, с кем они сражались, Пентесилея, — проговорил Гектор, и рывком сорвал с шеи мешавшую ему повязку, в которой теперь не было никакой надобности. — Посмотри, какие раны!

— Я уже заметила, — лицо амазонки выдавало невероятное изумление и вместе с тем все больше напрягалось, точно она осознавала присутствие какой-то невидимой, но грозной опасности. — У большинства разбиты головы, некоторые будто проткнуты чем-то насквозь, у некоторых тела изогнуты так, будто им сломали спину. Но вот, смотри, у этого воина, не успевшего спустить тетиву, в горле торчит стрела. И во-он у того. Может быть, они в панике попадали друг в друга? Только оперение этих стрел не похоже на то, что у ливийцев.

Гектор разглядывал мертвецов и все сильнее мрачнел. Он обернулся и увидел, что воины-египтяне, сгрудившись у ворот, рассматривают страшную бойню с таким же изумлением и, пожалуй, с затаенным страхом.

— Занять оборону у ворот! — скомандовал военачальник. — Оружие держать наготове. Мы не знаем, кто здесь был, и не вернутся ли они. Всем быть готовыми к бою.

— Гектор! — окликнула его Пентесилея. — Знаешь, мне кажется, что вот этот воин, — она указала на одно из тел, — что он не убит. На нем ни пятнышка крови, но тело сведено судорогой, а лицо искажено так, что и на лицо-то не похоже. Он умер от ужаса.

Троянец кивнул.

— Я заметил через прорези шлемов, что глаза у них у всех выпучены, будто готовы выпасть… И у тех, кто без шлемов, выражение одно и то же: дикий ужас. Но не призрак же они увидели? Призраки никому не разбивают голов и не ломают шей!

— И не срывают ворот, — добавила амазонка. — Жаль, не различить никаких следов: все истоптано и изрыто. Здесь около пятисот трупов. А где остальные?

— Великий царь! — вскричал, подбегая к командующему расторопный Ишни. — Я перешел двор. Ворота по ту сторону тоже раскрыты. Видно, ливийцы убегали через них. Они побросали оружие и кинулись бежать. Но, то ли забыли, что там — пропасть, а тропа вдоль стены очень узка, то ли с перепугу друг на друга налетали… Сотни три человек попадали с обрыва и лежат там, внизу. Кто-то, наверное, убежал по тропе в горы, там тоже валяются их мечи, луки. Улепетывали со всех ног!

Гектор нахмурился.

— Кто тебе позволил, Ишни, уходить от отряда без моего разрешения? Мы не знаем, есть здесь кто-то, или нет.

Юноша смущенно опустил голову. И тут раздался короткий крик, и одинокая фигура метнулась через двор, к западным воротам крепости. Это был Тефиб. Воспользовавшись общим замешательством, изменник поднял меч одного из убитых ливийцев и, ударив им охранявшего его египтянина, бросился бежать. На что он надеялся, и надеялся ли вообще на что-нибудь, или то был поступок, продиктованный безумием отчаяния, сказать было трудно. Амазонка схватилась за лук, но Гектор остановил ее: он видел, что Тефиб не убил воина, тот успел прикрыться щитом, а бегство сулило изменнику только гибель. Вот он уже достиг построек с другой стороны двора, вот уже исчез за ними. И…

Дикий крик, крик нечеловеческого ужаса, прорезал жаркий воздух, перекрыв вопли грифов, круживших над двором. Тефиб выскочил из-за кирпичного строения, сделал несколько шагов и упал замертво лицом вниз.

— Там кто-то есть! — воскликнул Харемхеб. — Там…

И тут же он закричал почти с таким же животным ужасом, как только что кричал предатель. И одновременно этот крик, крик непередаваемого страха, вырвался у всех воинов-египтян.

Они все уже были готовы увидеть в крепости кого-то или что-то ужасное. Но то, что явилось перед ними в клубящемся пылью проеме между крепостными постройками, выходило за пределы самого отважного воображения… То была тварь, более всего напоминающая ящерицу, вставшую на задние лапы, но только высотою она была в два человеческих роста, а благодаря невероятно мощному телу и массивным задним лапам, казалась еще больше. У нее была недлинная крепкая шея и голова с громадной крокодильей пастью. Полуоткрытая, эта пасть сверкала двумя рядами острых желтых зубов, каждый длиной с палец. Маленькие глаза смотрели из глубоких глазниц тупо и свирепо. И голова, и все тело твари было сплошь покрыто блестящими на солнце щитками зеленовато-серой чешуи.

— Что это?! — выдохнул Гектор, не узнавая своего голоса.

— Великий Ящер! — прохрипел Анхафф, отступая к воротам. — Великий Ящер Ливийской пустыни. Он пришел… Мы погибли!

Большая часть египтян кинулась к воротам с воплями ужаса. Некоторые отступали, держа наперевес дрожавшие в руках копья. Пентесилея выстрелила из лука, но стрела, как прутик, отскочила от панциря ящера, как наверняка отлетали и пущенные в него недавно ливийские стрелы… Тварь не издала ни звука, но вся напружинилась и несколькими прыжками покрыла половину двора, надвигаясь на смятенных людей.

И тут Гектор увидел, вернее, осознал самое невероятное и, пожалуй, самое страшное: правой передней лапой чудовище держало длинный древесный ствол, что-то вроде гигантской дубины, сплошь обвитой травой и сухими колючками. «Ящерица с дубиной?! Но этого не может быть! — пронеслась в голове героя смятенная мысль. — Или это демон из глубин Тартара?»

Боковым зрением троянец видел, что оказать противостояние ящеру готовятся только он и Пентесилея. Рядом с ними оставались лишь Анхафф и Харемхеб, но они стояли в полном оцепенении, и только воинская выучка не давала им побросать оружие и побежать. Гектор приказал бы отступить, но отлично видел, что они будут настигнуты, даже не добежав до ворот.

Тварь сделала еще прыжок, и троянец медленно двинулся ей навстречу, ища глазами наиболее уязвимое место в бронированной туше и одновременно поднимая свое копье к плечу. Он понимал, что можно бросать только с очень близкого расстояния, тогда есть хотя бы какая-то надежда пробить панцирь чудовища, и что бросок будет лишь один — даже будь у него под рукой второе копье, он уже не успеет его метнуть.

— Беги, великий, беги! — услыхал царь задыхающийся голос Харемхеба. — Ты погибнешь, беги!

— Однажды я уже бежал на поле боя, — негромко проговорил Гектор, старательно прицеливаясь. — И если побегу во второй раз, лучше мне умереть! К тому же я бежал от величайшего воина Ойкумены, а уж бежать от какой-то лягушки!..

Правая лапа твари дернулась кверху, поднимая древесный ствол, и тотчас раздался предостерегающий крик Пентесилеи:

— Гектор, берегись! Это не дубина, это копье — я вижу, как в траве сверкает наконечник!

Герой замахнулся, не до конца поверив «Копье у этой ящерицы?! Бред!» — но осознав опасность и стремясь предупредить ее.

Тварь вдруг резко выпрямилась, точно получив сокрушительный удар. Все ее мощное тело как-то странно содрогнулось, зубастая пасть раскрылась шире. И вдруг ящер завопил звонким пронзительным голоском:

— Царица! Это же царица Пентесилея! Это же она!

Но крик прозвучал уже в то мгновение, когда рука Гектора выпрямилась, стремительно и точно посылая копье в цель.

Ахилл мог ясно вспомнить только самое начало схватки.

Он помнил, как сидел на берегу, пытаясь перевести дыхание и преодолеть судороги в руках и в ногах. Еще немного, и из-за этих судорог он утонул бы. Ему пришлось провести в воде несколько часов: яростный прибой не давал выйти на сушу, постоянно оттаскивая назад, и он чувствовал, что теряет последние силы. Волны сорвали повязку с его головы, рана надо лбом кровоточила, его мутило от боли и слабости. Но он боролся — перед ним все время были расширенные глаза Пентесилеи, полные страха… Он впервые видел страх в ее глазах, страх и мольбу — она молила его не умирать! Это был последний ее взгляд там, на корабле, в то мгновение, когда их вновь ударило о камни, и черная пропасть поглотила все. Прибой немного ослабел, и герой сумел, нырнув под очередную волну, вместе с нею выброситься на берег. Почти теряя сознание, он встал, прошел немного, уходя от опасной кромки набегающей воды и пены, потом сел, дрожа от холода и от боли. Болела теперь не только рана на голове: много раз пытаясь выплыть, он разбил себе о прибрежные камни колени и локти и, кажется, сломал пару ребер.

— Ничего! — шептал он, кусая губы. — Ничего! Все хорошо… Только бы остались живы они — Пентесилея, Гектор, Авлона, мой маленький сын! Я знаю, что у меня будет сын!

Кругом никого не было. Над пустынным берегом разливался рассвет, где-то тонко, противно завывали шакалы, допевая свою ночную песню. Ахилл смутно видел невдалеке очертания высокой крепостной стены и подумал, что нужно найти силы добраться до нее и попросить помощи. Судя по тому, как изменили их морской путь шторма, судя по звездам, их могло прибить только к берегам Египта. Он знал, вернее еще смутно помнил язык египтян, а значит, мог с ними объясниться. Правда, знал он и о том, что отношения Египта и Троады никогда не были дружескими, хотя явно они и не враждовали. Кто знает, как примут здесь троянца, Да еще брата троянского царя? Но выхода не было — что мог он один, на этом чужом берегу, раненый и безоружный?

Сквозь шум в ушах он услышал голоса и вдруг увидел, что к нему бежит, по крайней мере, человек двадцать с поднятыми копьями. От первого броска он уклонился почти непроизвольно, лишь смутно осознав, что на него напали. Копье вонзилось в песок рядом с ним, и тотчас второе оцарапало плечо. Тогда сработала многолетняя реакция воина и он вскочил на ноги. Вместе с изумлением (отчего они напали?) разум волной захлестнуло бешенство — ах, вот вы как! Двадцать вооруженных на одного раненого!

Герой налетел на них раньше, чем третий воин успел метнуть копье, и пятеро или шестеро разлетелись в стороны, вопя от боли, сметенные его кулаками. Но вначале он бил не насмерть — он еще пытался подавить свой гнев и охладить их безумие.

— Я же не трогал вас! — крикнул Ахилл, вырывая копья еще у двоих и одним движением ломая их. — Я не нападал!

Он не был уверен, что правильно произносит египетские слова, но его, вероятно, поняли.

— Собака! — завопил один из воинов. — Проклятый мятежник! Ишь, как запел! И ты думаешь, мы тебя отпустим живым! Сюда, сюда, на помощь!

Уже потом Ахилл догадался, что его приняли за кого-то другого, и его неправильный египетский выговор только укрепил нападающих в их уверенности. На подмогу им бежали еще несколько десятков человек, и тогда герой понял, что придется драться всерьез. У него было мало надежды: голова все сильнее кружилась, кровь заливала глаза. Но выбора тоже не было.

Он уложил мертвыми человек сорок египтян, когда послышался крик:

— Это же не Мартаху! Тот бы такого не смог! Да у него и рожа другая — я же видел проклятого ливийского бунтаря! Эй, люди, постарайтесь его взять живым, или никто нам не поверит, что он один стольких убил! Пускай номарх хотя бы получит такую добычу, которая его умилостивит!

Первую наброшенную на него сеть Ахилл разорвал нечеловеческим усилием, срывая кожу с плеч и мускулов, задыхаясь, ибо одна из петель захлестнула ему горло. Прочно сплетенная из конского волоса сеть лопнула и упала к его ногам, а окружившие его враги взвыли от изумления и страха. Но кто-то тотчас метнул вторую сеть и, пока герой выпрямлялся, всем торсом налегая на впившиеся в кожу петли, сзади на голову ему обрушился страшный жестокий удар. Он вскрикнул, впервые за все время боя, не от боли, но от ярости и, развернувшись, уложил на месте здоровенного египтянина, ударившего его дубиной. И тут же его настиг второй удар, третий. Сеть все больше мешала двигаться, а боль поглотила сознание и свет, он уже ничего не видел. Последний удар пришелся спереди, как раз по ране, и тогда герой упал, зарывшись окровавленной головой в песок.

Он очнулся, видимо, спустя несколько часов. Очнулся и понял, что лежит на спине, и лежать мучительно неудобно, потому что руки заломлены назад и от локтей до ладоней скручены толстыми жесткими ремнями. Эти же ремни пересекали грудь, ими же были спутаны ноги от колен до щиколоток. Ремни были стянуты очень туго и успели сильно врезаться в тело, причиняя жестокую боль, не менее страшную, чем та, что по-прежнему наливала голову, затуманивая сознание. Мучительно ныли сломанные ребра с левой стороны, тем более, что один из ремней перетянул тело как раз в месте перелома.

Ахилл никогда в жизни не представлял себя в плену и тут же подумал, что еще совсем недавно просто сошел бы с ума от такой мысли. Но теперь он лишь усмехнулся про себя: «Ну вот тебе за твою самоуверенность, величайший воин Ойкумены! Полюбуйся на свою непобедимость…»

Стараясь не замечать боли, он сначала немного, потом что есть силы напряг руки, пытаясь разорвать или хотя бы ослабить ремни. Бесполезно! Напуганные невероятной мощью Ахилла, египтяне скрутили его толстыми ремнями из кожи бегемота и намотали их столько, что не порвал бы и сам бегемот! Тогда герой перевел дыхание, насколько это было возможно в его путах, и попытался осмотреться.

Он лежал на берегу широченной реки, неподалеку стояли две лодки, в которые египетские воины грузили какие-то кувшины и складывали свое оружие. Несколько человек стояли вокруг него, что-то живо обсуждая, но они говорили быстро и беспорядочно, а потому он почти ничего не понял.

Обращаться к ним сейчас, находясь в таком унизительном положении, Ахилл счел невозможным, к тому же у него не было сомнений, что после того, как он перебил египтян в таком количестве, они уже не станут его слушать и, уж в любом случае, не отпустят. Другое дело, если бы он мог предложить за себя выкуп. Но ведь и здесь, наверное, уже знают, что великая и некогда богатейшая Троя лежит теперь в руинах…

К нему подошел какой-то немолодой человек, в широком ожерелье с эмалью, с золотыми браслетами на полных, волосатых руках.

— Ты не ливиец? — спросил он, видя, что Ахилл очнулся.

— Нет, — ответил тот, с трудом размыкая окровавленные губы. — Я троянец.

— Вот как! — человек, казалось, был удивлен. — И ты не знаешь, что иноземцам разрешено приставать к берегам Египта только в установленных для этого гаванях[36]?

— Знаю, — Ахилл засмеялся бы, не будь ему так больно. — Я и не приставал. Наш корабль разбило бурей. Почему вы напали на меня?

Тут уже усмехнулся человек в ожерелье.

— Тебя приняли за мятежника-ливийца, которого давно разыскивает наша стража. Но такая добыча, как ты, тоже неплоха. Мы отвезем тебя к номарху, и пускай он решает, что с тобой делать. Ты явился сюда без ведома наших властей, напал на наших воинов, и по закону должен быть обращен в рабство.

— А вот это вряд ли получится! — почти спокойно сказал герой, и только сверкнувшее в его глазах бешенство выдало то, что он почувствовал.

В это время двое воинов поднесли к ним что-то длинное и, пыхтя от затраченных усилий, остановились.

— Это твое? — спросил начальник, указывая пленнику на то, что они притащили.

Ахилл взглянул и едва не вскрикнул, узнав свое копье! Оно оставалось на корабле, когда их швырнуло на камни. Выходит, прибоем его выкинуло на берег. Как же сильны были волны, если справились с древком «пелионского ясеня», окованным железными полосами!

— Мое, — ответил герой и отвернулся.

О, если бы он мог сейчас взять свое верное копье в руки!

Человек в ожерелье что-то приказал воинам, и они понесли «пелионский ясень» к одной из лодок.

— Номарх будет доволен! — воскликнул, обращаясь к начальнику, статный юноша, одетый почти так же, как и тот и, очевидно, его помощник. — Это копье он сможет дорого продать, хоть самому везиру! Ну, а этого красавчика, думаю, наш номарх захочет оставить себе… Слышишь, ты, разбойник, может статься, повелитель Нижнего нома посадит тебя в клетку, как диковинного зверя? А?

И он расхохотался, довольный своей шуткой.

— Если только номарх такой же дурак, как ты! — спокойно проговорил Ахилл, наконец, вспомнив, как звучит по-египетски слово «дурак».

По выражению лица молодого египтянина он тут же понял, что не зря напрягал память.

— Ах вот как, шакал поганый! Ну, ты у меня заскулишь! Эй, воины, ну-ка поверните эту тушу мордой вниз! Посмотрим, что крепче — ты или мой бич…

Длинный ремень засвистел в воздухе. Ахиллу показалось, что его ударили полосой раскаленного железа, так пронзительна была боль. Он не вскрикнул и не застонал только потому, что уже долго заставлял себя терпеть и крепиться. Второй удар был еще страшнее, третий пришелся по хребту и почти лишил его сознания. Руки героя были связаны сзади от локтей, и бич, впиваясь ему в спину и оставляя на ней багровые вздутые рубцы, одновременно полосовал плечи, и на каменных буграх мускулов сразу выступила кровь. Еще удар, еще…

— Яхмес, остановись! — человек в ожерелье сердито схватил юношу за руку. — Ты хочешь, чтобы в подарок номарху мы привезли труп? У него же и так разбита голова и все тело в кровоподтеках. Не будь ему уже худо, мы бы вряд ли взяли его. Мертвый он недорого будет стоить.

— Я хочу, чтобы он завопил хоть разочек! — прорычал юноша. — Ты что, не слышал: он обозвал меня дураком!

— Повтори это всем, кого встретишь, Яхмес, и после этого считай себя умным… У номарха найдется много способов усмирить пыл этого чужеземца. Найдутся и такие средства, по сравнению с которыми твой бич покажется ему детской лаской. Наше дело довезти его живым, понял? — и начальник махнул рукой воинам. — Грузите пленного в лодку и залезайте сами! Пора отправляться.

Весла гребцов мерно и звучно плескали за бортом, и это усиливало жажду, ставшую уже непереносимой. Больше всего Ахиллу хотелось потерять сознание, но милосердное забытье не приходило к нему. Возможно, ему изменило бы мужество и он попросил бы воды, но прямо против него, на носу лодки, сидел Яхмес, подававший команды гребцам, значит, просить пришлось бы у него, а он, кажется, только этого и ждал.

Ахилл закрыл глаза. Белое раскаленное небо выжигало зрачки, зной становился невыносимым. Герой чувствовал, как все сильнее врезаются ремни в отекшие руки и ноги, и спрашивал себя, на сколько еще у него хватит его сил… Никогда в жизни ему не было так больно.

Наступил полдень. Яхмес посадил вместо себя одного из воинов и, скрывшись под небольшим навесом на корме, заснул на расстеленных там циновках из папируса.

Один из египтян подошел к пленнику и, опасливо покосившись в сторону навеса, тронул рукой влажное от пота и крови плечо Ахилла.

— Эй! — прошептал он.

Герой открыл глаза. Обведенные красной каемкой, они были мутны, их взгляд уже почти ничего не выражал.

— На, выпей!

Воспаленных губ пленника коснулось горло глиняной фляги. Ахилл едва не захлебнулся, делая глоток за глотком, глухо закашлялся, вновь дотянулся губами до фляги и допил то, что там оставалось.

— Спасибо, — сказал он и подумал, что слышит чей-то чужой, хриплый и слабый голос.

— Т-с-с! — испугался воин. — Или меня накажут…

— Я не забуду того, что ты сделал, — едва слышно прошептал герой. — Послушай… Быть может, меня станут искать. Мое имя Ахилл, я брат царя Трои Гектора. Если он жив, он меня не оставит и сумеет вознаградить того, кто мне помог. А теперь отойди от меня, не то заметят гребцы, да и этот урод может проснуться.

— Яхмес-то? — на тронутом морщинками, очень смуглом лице воина появилась грустная усмешка. — Он мне племянник, хотя и начальник надо мной. Его покойный отец был родней номарху. Мать, моя сестра, умерла рано, а вторая моя сестра, тетка его, дура старая, баловала Яхмеса, как девчонку, и испортила. Он не такой уж плохой, но обидчивый и вспыльчивый страшно. Возьмет иногда и ударит просто за неловкое слово. Мы все дрожим от одной мысли, что он может разгневаться.

Несмотря на невыносимую боль, Ахилл вдруг тихо рассмеялся.

— Я тоже такой! — сказал он удивленному египтянину. — Только бить человека со связанными руками я не стал бы… Потому он и дурак.

Вода принесла некоторое облегчение, и троянец впал в полузабытье. При этом он продолжал чувствовать боль, и какие-то смутные видения стали возникать перед ним, иногда пугая мыслью, что у него мутится рассудок. Он то и дело видел громадную черную волну, ту, что накрыла их корабль и раздавила его о камни, но вместо холода эта волна несла огненный жар и нестерпимо обжигала тело. Он падал куда-то в бездонную пропасть и, падая, видел, как сверху кто-то протягивает ему руку, но он не мог до этой руки дотянуться. Кажется, то была Пентесилея… Лицо Гектора возникало из клубов красного тумана, брат что-то говорил ему, но что? Сквозь гул в ушах он не различал слов. И вдруг, яснее всего, проступило лицо женщины, окруженное пышными волосами, темными с проседью. Покрытое рисунком морщинок, прекрасное, единственное на свете лицо. «Все будет хорошо, мой маленький! Ты же такой сильный! Самый сильный из моих сыновей! Ты должен вернуться домой… Я жду вас с Гектором!».

— Мама! — прошептал герой и понял, что готов заплакать. — Мама… Как мало я видел тебя!

Ахиллу стало стыдно за свою слабость. «Что ж ты так размазался? — зло подумал он. — Соберись с силами и думай, думай! Надо что-то придумать. Вот уже вечереет, сейчас станет темнеть. В темноте нужно попробовать как-то освободиться. Но как? Если бы нож! Да и от него уже не было бы проку: пальцы совершенно онемели, я не смогу ими шевелить. Окликнуть этого египтянина, что дал мне воды, сказать, что сильно врезались ремни, попросить их ослабить? Чепуха, кто ему позволит! А ведь если их и в самом деле не ослабить, то к утру я могу остаться без рук и без ног. Где там этот, в ожерелье? Вроде бы он не глупец — надо сказать ему, что везти к номарху одно туловище — лишние хлопоты. Любым путем заставить их развязать ремни! Но на это мало надежды — у них большой опыт обращения с пленными. Надо самому. И ведь мое копье здесь же — вон оно лежит вдоль борта. В темноте можно бы попробовать подползти к нему и перетереть ремни об острый край наконечника. Ну да, как же! Тут-то они не сглупят — если я сдвинусь с места, заметят непременно.»

Сумерки быстро сменились темнотой, но на небе проступило зарево восходящей луны, и по-видимому, решено было не приставать к берегу. Воины поочередно сменялись на веслах, усиленно гребя против течения. На лодке, что плыла первой, зажгли факелы, и Яхмес приказал зажечь один факел и на носу их лодки. Он подошел к пленнику, вгляделся при неверном свете в его темное от боли лицо и негромко спросил:

— Ну что? Попросишь у меня прощения?

— Нет.

У Ахилла просто не было сил сказать еще что-нибудь и, возможно, египтянин это понял.

— Однако, если ты подохнешь, у меня будут неприятности… Эй, кто-нибудь, дайте ему воды, или он не доживет до утра.

Из шестнадцати воинов, находившихся в лодке, восемь легли отдыхать, остальные, сидя четырьмя парами вдоль бортов, мерно гребли, неуклонно толкая суденышко вперед. Они шли близко от берега, там, где течение Нила было слабее.

Сквозь мерный плеск весел Ахиллу показалось, как что-то легко царапнуло борт. Потом послышался тихий шорох, и вдруг влажная маленькая рука коснулась его плеча.

— Ахилл!

Он вздрогнул, поначалу решив, что ему почудилось. И тут же, повернув голову, увидел распластавшуюся рядом крохотную фигурку.

— Авлона…

— Тихо, тихо. Постарайся повернуться на бок. Только чтобы не было слышно.

Он с трудом сдвинул с места отяжелевшее тело и едва не закричал: повернуться пришлось на ту сторону, где были сломаны ребра.

— Пентесилея? — прохрипел он. — Где она?

— Она жива, и все хорошо! — шептала девочка, осторожно нащупывая ремни. — У нее начались роды, и она не смогла сама поплыть за лодкой. Но она невредима…

Ахилл ощутил, как тонкое лезвие ножа скользнуло по его руке. Ремни были толстые и необыкновенно прочные, и даже острейшим боевым ножом амазонки нелегко было разрезать их, тем более, что над ними трудилась десятилетняя девочка.

Вот один ремень лопнул, потом второй, их давление стало ослабевать, но невыносимая боль только усиливалась — кровь, вновь поступая в онемевшие члены, возвращала им чувствительность.

— Потерпи! — прошептала Авлона, ощущая мучительные конвульсии, сотрясающие тело героя. — Я сейчас…

И в этот момент один из гребцов обернулся, собираясь что-то сказать сидящему позади него, и его взгляд, невольно скользнувший в сторону пленника, уловил какое-то непонятное движение. Загадочный великан с его исполинской силой внушал египтянам трепет, и все, что было с ним связано, обостряло их внимание.

— Эй, что там такое?! Там будто кто-то есть! — воскликнул воин.

И тотчас обернулись все.

— Ныряй! — шепнул Ахилл. — Быстрее, ну! Я сам справлюсь!

К счастью, Авлона была приучена мгновенно исполнять приказания, обдумывая их уже после исполнения. Впрочем, она и соображала достаточно быстро и сразу поняла, что ей ни в коем случае нельзя оказаться в руках египтян, не то она уже никак не поможет ни Ахиллу, ни своей царице. В мгновение ока девочка перекинулась через борт лодки и исчезла в воде. Однако она не отплыла в сторону, а использовала давний прием амазонок: неглубоко, но прочно вонзила свой нож в борт ниже уровня воды и ухватилась за него, выставив на поверхность лишь кончик носа для дыхания. В таком положении она, кроме того, отлично слышала все, что происходило в лодке.

— Что там, Неби? — Что такое ты увидел?

— Я тоже видел — что-то прыгнуло за борт!

— Кто-то был в лодке!

Возбужденные голоса гребцов сливались в нестройный гул.

— Что случилось?! — закричал Яхмес, просыпаясь и вскакивая на ноги.

— Здесь кто-то был!

— Кто-то чужой!

— Кто-то был около чужеземца!

Яхмес выхватил меч.

— Скорее посмотрите: его не пытались развязать? Ремни не повреждены?! Четверо на веслах, остальные сюда!

Но едва египтяне повскакали со своих мест, как их пленник, глухо и страшно зарычав, изогнулся всем телом, привстал на колени и… Рывок, еще рывок, и оставшиеся три ременные петли лопнули, не выдержав чудовищного напряжения. Кожа на запястьях троянца была содрана, кровь брызнула во все стороны, но его руки освободились и, прежде чем египетские воины успели что-либо понять и сообразить, Ахилл, рванувшись всем телом вперед, подхватил свое громадное копье и его наконечником провел по ремням, стянувшим ноги. Ремни упали, и в следующее мгновение пленник вскочил во весь рост.

— Ну! Шакальи отродья, ко мне! — загремел его голос, и копье одним движением сразило двоих ринувшихся к троянцу воинов.

— Стреляйте! — закричал Яхмес, хватая лук. — Стреляйте!

И тут же ничком бросился на дно лодки, успев увидеть мелькнувшее в воздухе чудовищное древко.

— Вторая лодка разворачивается! У них луки! Прыгай, Ахилл, прыгай! — закричала Авлона, высовываясь из воды и подтягиваясь на одной руке над бортом. — Скорее!

Взмахом руки герой оглушил еще одного египтянина, пытавшегося его схватить и, не выпуская из рук копья, прыгнул за борт.

Три или четыре стрелы вонзились в воду возле его головы, едва Ахилл вынырнул. Он погрузился снова, проплыл под водой, сколько мог, опять показался на поверхности и увидел, что берег, вдоль которого двигались лодки, находится примерно в сотне локтей. Течение сносило его, грести приходилось одной рукой, нарастало головокружение, и Ахилл понял, что, если не выберется на сушу, то потеряет сознание и утонет. Лодка, с которой он спрыгнул, догоняла его, шестеро гребцов бешено работали веслами, остальные, как и гребцы во второй лодке, взялись за луки.

— Налегайте! — орал Яхмес. — Ну же, ну!

Ярость придала троянцу сил. Подавляя дурноту, он снова нырнул, проплыл под водой навстречу лодке и, оказавшись под темным выпуклым днищем, снизу ударил в него копьем. Раздался треск — копье прошло доски насквозь. Египтяне в лодке испуганно завопили. Ахилл выдернул копье, вынырнул, чувствуя, что начинает захлебываться, и обернулся ко второй лодке. Там, очевидно, поняли, что произошло — луна ярко светила, да и вопли гребцов в суденышке, внезапно наполнившемся водой, предупредили остальных об опасности.

— Назад! Не подпускать его близко! — закричал командовавший второй лодкой человек в ожерелье. — Цельтесь и стреляйте! Иначе этот демон нас всех потопит!

«На веслах они легко уйдут от меня и застрелят прежде, чем я подплыву, — подумал герой. — Луки у них отличные…»

Он вновь направился к берегу, воспользовавшись тем, что тонущая лодка оказалась в это время между ним и второй лодкой. Еще несколько взмахов, и его ноги коснулись дна. Рядом вынырнула Авлона.

— Ты как? — тревожно спросила она, увидав, что рана на лбу героя сильно кровоточит и лицо в лунном свете кажется восковой маской. — Продержишься?

— А что мне остается? — выдохнул он, сплевывая.

Они почти одновременно выскочили на берег, пустой, песчаный, скупо заросший кустами и камышом. Невдалеке, на фоне лунного неба, рисовались какие-то постройки, загадочные и неживые, точно призраки.

В это время поврежденная лодка тоже приблизилась к берегу, оказавшись локтях в ста от беглецов. Египтяне попрыгали с нее и, по пояс в воде, принялись вытаскивать суденышко на сушу, чтобы не дать ему потонуть. И только Яхмес, потеряв голову от ярости, схватил лук и, наложив стрелу, пустил ее в Ахилла. Герой услышал предостерегающий крик Авлоны, отшатнулся в сторону, и стрела скользнула по его левой руке выше локтя, оставив еще один кровавый след рядом с рубцами от бича.

— Остановись, Яхмес! — закричал пожилой египтянин, тот, который днем украдкой дал пленнику напиться. — Стой, или он нас убьет!

Но юноша не обратил внимания на возглас своего дяди. Он поспешно тянул из колчана вторую стрелу. Хотя вряд ли успел бы пустить ее. Ахилл был от него уже в десятке шагов, и спустя пару мгновений «пелионский ясень» проткнул бы египтянина насквозь.

И вот, в тот самый момент, когда троянец уже занес копье, у Яхмеса вдруг вырвался дикий и страшный вопль, и он, выронив лук, рухнул лицом в воду. Тотчас отчаянно закричал его дядя, и ему ответили крики ужаса с поврежденной лодки. Вода там, где упал молодой воин, вздулась пузырем и вспенилась, заходила ходуном. Видно было, как Яхмес, извиваясь, пытается ухватиться руками за дно, но некая чудовищная сила быстро и неуклонно оттаскивает его назад. В какой-то миг эта сила перевернула его головой вниз, и над водой вздыбилась гигантская морда с неимоверной пастью. Меж вытянутыми на три локтя челюстями была до колена зажата левая нога Яхмеса.

Ахилл много слышал о крокодилах, однако увидал его впервые в жизни, даже не подозревая, что видит, вероятно, одного из самых крупных гадов этой породы. Облик чудовища, хвост которого вспенил мутную воду в добрых двух десятках локтей от головы, поразил героя. Уже потом у него пронеслась мысль, что именно так могут выглядеть обитающие в Тартаре гнусные порождения Ехидны, обретшие плоть демоны, воплощающие зло. Еще позднее он спросил себя, что толкнуло его сделать то, что он сделал в следующий миг: отвращение к этой немыслимой твари с тупыми кровавыми глазками, привычка принимать бой во всех случаях, когда других парализует страх, или он успел услышать горестный вопль старого египтянина? Так или иначе, он метнул копье, и оно, войдя в бок чудовища, пригвоздило тварь ко дну.

Ахилл метнул копье, нацелившись в бок чудовища

Когда он очнулся, было уже почти светло. В щель, оставленную между плитой и краем погребальной ямы, скупо проникал серый тусклый свет. Герой попробовал привстать и почувствовал, как голова и все тело отзываются мучительной болью. Он сжал зубы, подавляя стон, поднялся на колени и тихо позвал:

— Авлона!

— Я здесь! — отозвалась она сверху. — Сможешь сдвинуть плиту и вылезти оттуда?

— Попробую, — он не узнавал своего голоса, так хрипло и глухо тот звучал. — Они ушли, да?

— Ушли. Всю ночь бродили по кладбищу, всех шакалов распугали. Тебе дать воды?

— А есть? Дай.

Он уже наполовину сдвинул плиту, которая теперь казалась ему страшно тяжелой, и осторожно, стараясь не задеть торчащих из спины обломков стрел, привстал над краем ямы. Девочка тут же протянула ему чисто вымытый черепок, и он одним глотком выпил мутноватую, но прохладную воду. Это сразу придало сил. Герой подтянулся, морщась от боли в спине и в плече, также пронзенном стрелой, и вылез из погребальной камеры.

В гробнице царил утренний полусумрак и тишина, нарушаемая легким потрескиванием сухих веток. Крошечный костерок, почти совсем не дымивший, плясал в квадратном очажке между четырех битых кирпичей. Еще два кирпича лежали наискосок по углам очажка и, опираясь на них, над огнем возвышалась половинка глиняного кувшина, когда-то, должно быть, красивого. Вода, наполнявшая этот сосуд почти до краев, уже закипала. Возле стоял еще один бывший кувшин, без ручки и с совершенно отбитым горлышком. Должно быть, из него Авлона и налила воды в черепок. Рядом лежала охапка камыша и листья водяной лилии.

— Когда они ушли, я послушала землю, поняла, что они далеко, и пошла к реке за водой, пока еще только-только светало, — сказала девочка. — Два раза ходила — принесла еще веток для костра, камыша и листьев.

— Тебя могли увидеть.

— Не могли, я не показывалась. Берег пуст, но на другом берегу реки появлялись люди, воины. Там нет ни поселка, ни города, однако, наверное, дальше по реке они есть. С рассветом на воде показались лодки, а за рекой двигались какие-то повозки, запряженные быками, там дорога, наверное… Воины могут вернуться, Ахилл! Они не оставят тебя в покое.

— Скорее всего, не оставят, — проговорил он, нахмурившись. — Но нам пока не уйти: мне здорово попало, Авлона. Пожалуй, сильнее, чем когда — либо. Ты сможешь вынуть стрелы? Из плеча я сам вытащу, а из спины не смогу… Справишься?

— Постараюсь. Только раны нечем будет перевязать, кроме твоей набедренной повязки — моя-то кожаная… А твоей не хватит. Хорошо, я нашла на берегу платок, который кто-то из воинов потерял, и перевязала тебе голову.

Герой тронул рукой повязку на голове, которой поначалу даже не заметил, затем оглядел гробницу, уже довольно хорошо освещенную проникающим сквозь проломы в ее сводах утренним светом.

— Здесь полно паутины. Если кровотечение не сильное, комками паутины можно залепить раны не хуже, чем медовым пластырем. Собери ее, Авлона. Сможешь туда забраться?

— Туда? — маленькая амазонка скользнула глазами по щербатым стенам гробницы. — По этим выбоинам разве что корова не забралась бы. Сейчас!

Пока она не хуже мухи лазала вверх и вниз по стенам, собирая серые клубки паутины, Ахилл, плотно закусив губу, вырвал стрелу из плеча. Вода в половинке кувшина закипела, и девочка, спустившись вниз, ловко подхватила разбитый сосуд, использовав в качестве прихватки свой пояс, отлила половину воды в помятую оловянную чашку, должно быть, тоже найденную среди развалин гробниц, а половинку кувшина вновь поставила на огонь, подкинув в костерок немного мелко накрошенных сучьев, и кинула в кипяток розоватую тушку какого-то небольшого зверька.

— Я подстрелила суслика, — объяснила маленькая амазонка. — Они здесь очень крупные, но все равно есть почти нечего. Зато будет мясной отвар.

— Из чего же ты стреляла? — удивился Ахилл.

— Так ведь у меня остался лук этого египтянина, который хотел тебя застрелить и которого ты за это спас от водяного чудовища. Стрелы только не было, но я сделала ее из прямой веточки. Она получилась короткая и тупая, ее только и хватило, чтобы с десятка шагов убить такую зверушку… А так их не поймаешь, они шныряют получше мышей!

Говоря это, девочка проворно залепила паутиной ранку на плече героя, а затем обмотала его руку размочаленными стеблями камыша. То же самое она проделала с раной на ноге, из которой Ахилл выдернул стрелу еще во время их бегства. Эта рана мало кровоточила, но она была над самым коленом и причиняла острую боль.

Приамид лег лицом вниз на каменные плиты и постарался внушить себе, что самую сильную боль он уже вытерпел. Обе стрелы, что торчали в спине, вошли глубоко, и одна была против сердца, наверное, чуть-чуть его не достав. — Тащи! — приказал он Авлоне. — Сразу, резким рывком и строго вверх. Не бойся, я буду лежать неподвижно, а если вскрикну, не обращай внимания.

Она стала возле него на колени и взялась за один из обломков.

— Ахилл… — впервые за эту ночь голосок девочки задрожал. — А откуда у тебя на спине эти багровые полосы? Их много, и они сильно вздулись, будто ожоги… И на плечах, и на руках такие же!

— Это меня били бичом, — ответил он совершенно спокойно. — Послушай, если рука у тебя будет так дрожать, ты сломаешь стрелу у меня в теле.

— Я найду того, кто это сделал, и вырежу ему печень! — крикнула девочка, и Ахилл подумал, что в это мгновение она, наверное, похожа не на свою сестру Андромаху, а на яростную и неукротимую Пентесилею, свою приемную мать…

— Спасибо, Авлона, — герой чуть усмехнулся. — Ты — храбрый воин, но, знаешь, я всю жизнь обходился без чьего-либо заступничества, я всегда сам за себя заступаюсь. Тащи. И если в ранках — гной, их придется прижечь. Раскалишь один из наконечников и введешь в ранку. Только сперва гной нужно отсосать. Для этого возьми полую камышинку. Сможешь?

— Это удобнее делать просто ртом, и этому меня учили, — ответила девочка твердо. — Я все сделаю, как надо, потерпи…

Когда после извлечения второй стрелы и прижигания раны Ахилл вновь потерял сознание, Авлона, наконец, не выдержала и разревелась. Она знала, что амазонка, прошедшая посвящение, не имеет права плакать, тем более, до конца сражения, а это сражение еще не окончилось, но Авлона ничего не могла с собой поделать. Она до крови искусала себе губы, пыталась задержать дыхание, но рыдала все громче, размазывая ладошками по щекам слезы и грязь. Она пыталась молиться Артемиде, покровительнице амазонок, но не могла сосредоточиться. Она ненавидела себя за слабость. Ведь царица, посылая ее на помощь своему мужу, верила ей, верила, что всему ее научила, что ее приемная дочь сможет сражаться, как взрослая воительница, и не струсит. А эти слезы девочка считала трусостью…

Она вновь раскалила в очажке кончик стрелы, которая чуть-чуть не достала сердца Ахилла, и с яростью уколола себя в ногу. Резкая боль зажала горло горячим комком и остановила рыдания. Авлона отшвырнула стрелу, встала, подошла к полуразрушенному выходу из гробницы, где в столбе солнечного света лениво кружилась пыль, поднятая легким ветерком. За порогом была сухая земля, кое-где поросшая клочками серой, провяленной на солнце травы, несколько таких же полумертвых кустиков, желтые заросли колючек, на которых трепыхались, зацепившись за них, темные клубки перекати-поля. Вокруг стояли жилища мертвых, дважды умершие, потому что даже их неживые обитатели в большинстве своем их уже покинули. Воздух, нагретый утренним солнцем, начинал дрожать и струиться, делая очертания предметов нерезкими и неверными. Пронзительную тишину нарушал лишь негромкий свист сусликов да шуршание ящериц, иногда мелькавших на камнях и обломках кирпичей.

Авлона вслушалась, потом тронула рукой землю. Никого. Тогда она громко хлопнула в ладоши, раз, другой. Под полуразрушенным сводом звук был сухим, как земля кругом. Девочка села у входа на обломок спаянных известкой кирпичей и тихонько запела:

— Это что за песенка? — негромко спросил Ахилл, приподнимая голову. — И что за камень?

Авлона обернулась, улыбаясь:

— У амазонок любят петь эту песню после состязаний, когда все танцуют возле костров. А камень я видела — его часто находят у моря, только на севере его больше. Мы зовем его «греющий камень», потому что он всегда теплый и не остывает даже зимой. Его вправляют в рукояти мечей. Когда он прозрачный, в нем всегда какие-то картины. А иногда там сидит мушка или муравей! Наши предки, говорят, верили, что когда мир титанов рушился, они плакали, и их слезы застывали и становились такими камнями, и в них остались отражения того, что тогда было. Поэтому и песня такая.

— Красивая песня. Но что значит «ваши предки»? Ты — амазонка, но предки у нас с тобой одни и те же. Ты — троянка, такая же, как я.

— Конечно! — Авлона подошла к очажку и зачерпнув кусочком черепка отвар, попробовала его. — Просто я этого долго не знала, как и ты. А вкусно получилось! Тебе надо обязательно поесть.

— И тебе тоже, — Ахилл приподнялся и, подавляя стон, заставил себя сесть. — Слушай, девочка, ты все сделала, как надо. Ты — умница. Но у меня, кажется, начинается лихорадка. Видишь, сколько сразу выступило пота? И в руках и ногах какая-то дурацкая дрожь… Когда я очнулся, мне сразу стало очень жарко, а сейчас трясет от холода. Все признаки лихорадки.

— Что надо сделать? — быстро спросила Авлона.

Ахилл мягко усадил ее рядом с собой на охапку камыша и здоровой рукой ласково обнял тоненькие плечи. Он отлично видел грязные полоски на щеках девочки, но не показал виду, что заметил ее слабость, зная, как ей это будет обидно.

— Сначала давай поедим. Честно сказать, мне не хочется есть, но я знаю, что это нужно. А вечером тебе придется сходить к реке — впрочем, ты же все равно пойдешь за водой… Возможно, я и сам дошел бы, но меня будет с того берега гораздо виднее, чем тебя.

— Конечно! — встрепенулась Авлона. — И раны могут начать кровоточить, а тогда на земле будут следы. Нет, тебе нельзя идти. А что надо принести, кроме воды?

— У заводи, где мы выбрались на берег, я видел ивовые кусты. Отвар ивовой коры снимает лихорадку. Чаще всего снимает. И еще там растут водяные лилии. Ты принесла листья, но надо принести несколько корней. Хирон учил меня делать из них кашицу, которая помогает уменьшить воспаление ран. Только ныряй с великой осторожностью! Ты видела, что за твари здесь водятся.

Девочка покачала головой.

— Водяное чудовище очень большое. Оно не может плыть совсем бесшумно. Рыбы и те бесшумно не плавают. Я не могу не почувствовать его, если оно подплывет. И у меня есть нож!

Ахилл не удержался и провел ладонью по спутавшимся бронзовым волосам Авлоны.

— Я знаю, что ты ничего не боишься. Но лучше сейчас не вступай в битву, если ее можно избежать. Нам надо остаться живыми… Ну, давай сюда своего суслика, поделим его. А бульон придется черпать этим осколком по очереди — мы не во дворце моего отца, и у нас очень мало посуды…

Ахилл пролежал в лихорадке трое суток. Мучительный, ломающий суставы озноб сменялся не менее жестоким жаром, головокружение и боль во всем теле иногда становились настолько нестерпимы, что он искусал себя ладони, чтобы не кричать. Он делал это не только потому, что боялся выдать их убежище врагам либо кому-то, кто случайно забредет в город мертвых и сможет потом о них рассказать. Ему не хотелось пугать Авлону, которая и так была вне себя от страха за него. Ночами бывали приступы горячечного бреда, но Ахилл умудрялся быстро выходить из тяжкого забытья, и возможно, что постоянные волевые усилия спасли его — он боролся не только всеми силами своего могучего тела, но и всеми силами души, отчаянно желая выжить и вновь увидеть всех, кого любил.

Уже в первый день, собрав последние силы, герой поднял плиту, под которой они с Авлоной прятались от преследователей, и, поставив ее вертикально, на три четверти закрыл входное отверстие гробницы. У основания плиты они навалили обломков камня и кирпича. Снаружи все выглядело так, будто плита сама упала откуда-то сверху, тем более, что Авлона с кошачьей хитростью вкопала возле плиты полусухой кустик так, будто он рос тут всегда. Взрослому человеку было теперь не войти внутрь гробницы, да и шакалы ночами не могли проникнуть в убежище беглецов. Зато Авлона перелезала через заслон и просачивалась в оставленное сверху отверстие без малейшего усилия.

Как оказалось, эта предосторожность была не напрасна. На второй день берег снова огласился шумом и звоном щитов, и египетские воины длинными цепями окружили город мертвых и стали осматривать его «улицы», заходя в гробницы и пытаясь обнаружить следы беглецов. Впрочем, они были достаточно осторожны — должно быть, о невероятном великане уже пошли всевозможные легенды, и его стали бояться. Но для осторожности воинов была и другая причина: гробницы, особенно старые, нередко таили в себе капканы и ловушки, устроенные при их сооружении и предназначенные для охраны мумий и их посмертных богатств от грабителей. Кроме того, хотя Ахиллу и некуда было деваться: за кладбищем внимательно наблюдали с другого берега, и беглецы не могли покинуть его незаметно, а дальше кладбища действительно лежала пустыня — тем не менее, невероятная сила и выносливость чужеземца внушали египтянам мысль и о каких-то его необычайных возможностях. Может быть, он способен даже долгое время жить в пустыне без пищи и воды? Правда, из разговоров воинов, к которым Ахилл, несмотря на мучившую его лихорадку и слабость, все же сумел прислушаться, герой понял, что многие уверены в его гибели.

— А что? — говорил один воин другому. — Он же не знает, как далеко тянется пустыня. Ушел в нее вместе с этим мальчишкой, да в первый же день и свалился. Мне говорили, что несколько стрел воины Рашаты успели в него всадить, пока мальчишка не подстрелил Рашату, да и после того еще стреляли…

— Ранили этого чужеземца точно, да только уж больно он крепок… — отозвался второй воин. — Не знаю, как вы все, а меня не очень тянет его найти! Мы видели крокодила, которого он убил голыми руками — его потом вынесло на отмель. Такого большущего я в жизни не видал, а этот демон разорвал ему пасть, как лягушонку!

— Да, ему в руки лучше не попадаться… — донесся третий голос. — Но номарх непременно решил изловить его. Тем более, что Рашата был его родственником. Иные думают, что чужеземец хочет выждать в пустыне, а потом незаметно выбраться через город мертвых к реке и бежать. Думаю, мы так и будем его караулить и искать по всему ному, пока не найдем живым или мертвым.

— Ну, если он погиб в пустыне, то ничего мы не найдем. Ни от него, ни от мальчишки шакалы не оставят и следа! Ну что ты топчешься здесь, Тутмос? Этот вход давно завален, и пролезет туда разве только кошка. Никого там нет. Идем!

К вечеру воины ушли, и следующие два дня прошли спокойно. Авлона подстрелила еще нескольких сусликов. Их довольно упитанные тушки, густой бульон да корни все той же водяной лилии составляли всю пишу беглецов. Ахиллу с трудом удавалось заставить себя пить бульон и съедать за день немного мяса, но он понимал, что без этого погибнет. Кроме того, он по несколько раз в день пил отвар ивовой коры и чувствовал, что лихорадка постепенно отступает.

Вечером четвертого дня он сумел, шатаясь, встать на ноги и, сдвинув наполовину плиту, вышел из гробницы. Ему хотелось глотнуть свежего воздуха и проверить, может ли он уже свободно двигаться. Раны все еще сильно болели, однако головокружение почти прошло, исчезли и мучившие его вначале приступы тошноты.

— Так или иначе, нам нужно отсюда уходить, Авлона, — сказал он маленькой амазонке, присаживаясь рядом с нею на камень. — Здесь нас рано или поздно найдут, и либо они убьют нас, либо нам придется их всех перебить. А это было бы скверно: как мы сможем искать в Египте Пентесилею и Гектора, если станем египтянам врагами?

— Но мы уже убивали их, — напомнила Авлона.

— Да, но пока что только защищаясь. А на этих воинов мне придется напасть. И сдаться им я не могу: здешний номарх, то есть правитель, возможно, не станет меня слушать, к тому же военачальник, которого ты застрелила, его родственник — я это понял из разговоров воинов.

— Я, значит, повредила тебе? — голос девочки задрожал.

— Что ты! Ты спасла мне жизнь: если бы не их растерянность, не гибель их военачальника, они бы меня убили, да, возможно, и тебя. Нет, ты выстрелила как раз вовремя. Но теперь надо думать, как нам отсюда выбраться и как добраться до Мемфиса.

— До Мемфиса? — переспросила Авлона. — А что это?

— Это столица, главный город Египта. Я не знаю их нынешнего царя, их фараона, только слышал о нем, но, наверное, нет другого выхода, как только добраться до него, рассказать, кто я такой, и просить его помощи. Я думаю, и он обо мне слышал, хотя и не знает пока, что я не ахеец, а троянец и брат нынешнего троянского царя. Конечно, если он согласится помочь с поисками наших с тобою родных, то за это чего-то потребует…

— А если этот самый «номнарх» ему пожалуется, и он, фараон то есть, тоже захочет взять тебя в плен? — спросила маленькая амазонка.

— Надеюсь, он поймет, что у меня просто не было выхода, и не захочет становиться открытым врагом Троады. Вернемся мы с Гектором или нет, но Троя будет отстроена, и государство снова укрепится — в нем слишком много жителей, и у него слишком выгодное расположение и твердые связи с другими народами Азии. Рамзесу Третьему далеко до Рамзеса Великого, который заставлял трепетать перед Египтом чуть не всю Ойкумену, его страна сейчас под угрозой распада, а когда грозят внутренние войны, то вовсе не нужны внешние. Но, конечно, все может случиться, и мы должны быть готовы защитить себя. В любом случае, в большом городе легче скрыться.

— Значит, пойдем в Мемфис, — заключила девочка. — Там, наверное, интересно.

— Пока что надо придумать, как выбраться из этой ловушки! — усмехнулся Ахилл. — Ты же сама видела, что нас сторожат на том берегу, да и на этот они наверняка еще могут наведаться.

Девочка вдруг предупреждающе подняла руку, призывая к молчанию, и напряженно вслушалась. Казалось, она даже втягивает воздух ноздрями, улавливая новый запах.

— Что там? — прошептал герой и поднялся на ноги, рукой нащупывая прислоненное к стене копье.

— Лодка, — проговорила лазутчица. — Она пристает к нашему берегу. Слышишь?

— Не слышу. Ну и слух у тебя!

— С другим слухом нельзя быть разведчицей амазонок. Лодка одна, и она небольшая — гребли только одним веслом. Вот она причалила.

Авлона присела на корточки, прижав к земле руку, затем распласталась на животе и приникла ухом к серой пыли.

— Сюда идет человек. Он один. И либо несет что-то тяжелое, либо просто хромает. Он обут в сандалии, или во что-то с толстыми тяжелыми подошвами. — Он идет прямо к нам? — спросил Ахилл, поднимая копье.

— В нашу сторону, — уже совсем тихо шепнула Авлона. — Но вряд ли прямо сюда. Похоже, он не знает, куда идти, то и дело останавливается, наверное, осматривается и вслушивается. Войдем в гробницу?

Герой несколько мгновений раздумывал.

— Пожалуй, да. Одного человека можно не опасаться, но выдавать себя не стоит — не то придется его убить. Плиту я пока задвигать не буду — интересно все же узнать, кого это сюда принесло. Постарайся подсмотреть.

Авлона мигом вскарабкалась по выбоинам кирпичей на кровлю гробницы и, укрывшись за одним из обрамляющих ее выступов, огляделась.

— Вижу его! — тихо сказала она, пользуясь тем, что Ахилл с его ростом был не намного ниже свода постройки. — Он сейчас остановился и смотрит по сторонам. Локтях в двухстах отсюда. Это египтянин, я не вижу его лица, но, кажется, он не старый. У него в руке палка, но это не оружие — он не нее опирается.

— Действительно хромой? — так же тихо спросил Ахилл.

— Нет, не в этом дело… Его левая нога до колена обмотана чем-то белым, наверное, забинтована. Рядом с ним на земле стоит большая кожаная сумка. Очень большая. Вот он поворачивается…

И в то же мгновение девочка так и подскочила на своем насесте.

— Оп, ля-ля! Да ведь это тот самый воин, которого ты спас от водяного чудовища!

— Яхмес? — переспросил герой. — Ничего себе! Я не думал, что он так скоро сможет ходить… Убил бы его с великой радостью, но нельзя же убивать человека, которого сам только что спас! И что ему здесь надо?

Он тут же получил ответ на свой вопрос. Молодой египтянин, за которым разведчица амазонок продолжала внимательно следить, прошел еще немного, озираясь по сторонам, тяжело припадая на палку и с усилием волоча по земле свою сумку, затем вновь остановился и довольно громко окликнул:

— Ахилл!

И затем еще громче:

— Эй, Ахилл, брат царя Трои! Где ты? Если ты здесь, отзовись! Я один и не могу причинить тебе зла!

— Я здесь, Яхмес, и я тебя не боюсь! — крикнул герой и спокойно выступил из-за гробницы.

Авлона спрыгнула с кровли и встала с ним рядом.

— Я не вижу тебя, где ты? — крикнул египтянин, которого по-прежнему скрывали ближайшие строения.

— Я не прячусь, но и не побегу к тебе навстречу. Иди прямо.

Юноша появился в проходе между гробницами в сотне локтей от беглецов, прихрамывая, прошел еще немного и остановился. Вид троянского великана, почти совершенно обнаженного (на нем оставался лишь узкий лоскут, обрывок его прежней набедренной повязки), с пламенеющими на теле едва затянувшимися ранами, с взлохмаченной гривой черных волос и кое-как выбритыми щеками, на которых нож Авлоны, использованный вместо бритвы, оставил несколько ссадин, его запавшие от перенесенных страданий, но грозно горящие в темных кругах глаза, наконец громадное копье с длинным сверкающим наконечником, — все это могло вселить трепет и в самого отважного человека.

— Можно мне подойти? — спросил египтянин, подавляя дрожь в голосе.

— Подойди.

И Ахилл неторопливым движением отставил копье в сторону, тогда как Авлона не опускала угрожающе приподнятого ножа. Некоторое время все трое стояли неподвижно и молча, пристально смотрели друг на друга.

Яхмес подошел ближе. На нем, вместо прежней воинской одежды, была длинная, до колен, желтая рубашка, подвязанная не поясом, а широким белым платком. Такой же платок прикрывал голову, перехваченный надо лбом двойным серебряным обручем. Левая нога юноши от колена до пятки была обмотана плотными холщовыми бинтами в несколько рядов, в двух местах на этой повязке выступили небольшие пятна крови. Видно было, что ему очень трудно наступать на эту ногу, и он заставляет себя идти только огромным усилием воли.

— Что тебе нужно? — спросил Ахилл спокойно.

— Ты спас мне жизнь, — ответил юноша, останавливаясь в трех шагах от троянца и опуская на землю свою ношу. — Ты сделал это, хотя на твоем месте другой был бы рад моей смерти. Правда, я думаю, ты пожалел не меня, а моего дядю, его зовут Пенна, и он рассказал мне, как помог тебе.

— Конечно, он тебе рассказал, не то ты не знал бы, как меня зовут, — чуть усмехнувшись, сказал Ахилл. — А что до того, почему я спас тебя, Яхмес, то причины я и сам не понимаю. Но только сейчас я подумал, что уж раз сделал это, то никак не могу теперь тебя убить, хотя, сказать честно, мне бы этого хотелось!

— Моя жизнь принадлежит тебе, — спокойно проговорил Яхмес. — И я знаю, что вел себя недостойно воина. Мы с дядей долго говорили обо всем, что произошло. Сюда я пришел потому, что понял — ты никуда не мог уйти, ты должен прятаться здесь, оттого что был тяжело ранен, и оттого что кругом — пустыня. Или ты ушел туда и погиб, или ты в городе мертвых. Люди номарха Хуфу тоже это понимают и сторожат тебя на том берегу. Пенна сейчас стоит в карауле у крепости, и он не мог поехать сюда со мной. А я получил освобождение от службы до тех пор, пока моя нога не заживет — зубы крокодила оставили на ней жестокие раны. Мне удалось обмануть стражу: я сказал, что еду навестить могилу одного из наших предков, в честь которого назван. Они еще предупреждали меня, что ты можешь быть в городе мертвых, и что это опасно. Я пришел, чтобы помочь тебе, Ахилл.

— Вот как! — воскликнул герой, продолжая усмехаться.

— Да, потому что не хочу жить, стыдясь своего имени! — юноша на миг опустил глаза, потом снова их поднял. — Ты доказал мне, что можно быть великим и когда ты повержен, а можно стать жалким и в окружении своих воинов, с оружием в руках…

— С оружием вряд ли! — резко возразил Ахилл. — А вот с бичом вполне…

Яхмес чуть заметно вздрогнул, увидев, как взгляд троянца затмился черным неистовым гневом. Его лицо в это мгновение сделалось невыносимо страшным. Но герой тут же овладел собой.

— Лучше не напоминай мне! — сквозь зубы произнес он. — Я не хочу тебя убивать.

— В любом случае, сначала выслушай то, что я скажу, — уже твердо продолжал египтянин. — Хуфу, номарх Нижнего нома, приказал воинам убить тебя. Он боится, что если ты и вправду высокого происхождения, то фараон, узнав о нанесенных тебе здесь оскорблениях, может разгневаться. Кроме того, начальник стражи Рашата, которого убила вот эта девочка, — двоюродный брат Хуфу, и они были очень дружны. Хуфу хочет отомстить. Тебе нужно уходить и во что бы то ни стало добраться до Мемфиса, чтобы искать встречи с Рамзесом третьим. Фараон недолюбливает Хуфу и не станет на его сторону. Попробовать найти защиту у фараона, пожалуй, разумнее, чем пытаться покинуть Египет.

Ахилл покачал головой.

— Покинуть Египет я не могу — здесь остаются мои близкие. Мой брат, если он спасся, тоже здесь. Мне нужно найти их. Я и сам уже решил, что пойду в Мемфис. Но у меня нет никакого желания убивать воинов, что меня караулят. Возможно ли как-то уйти отсюда незаметно, Яхмес? Обойти стражу на том берегу?

Юноша покачал головой.

— Через Нижний ном ты не пройдешь — он густо населен, и воины здесь повсюду — это ведь пограничные земли. А ты слишком заметен. Уйти можно, только обойдя Нижний ном вокруг.

— Это как же? Через пустыню?

— Да, — кивнул Яхмес. — Не удивляйся. То, что я тебе предлагаю, опасно, но это дает надежду, тогда как оставаться здесь или пробираться на тот берег — верная смерть. В этой пустыне есть оазисы, и один из них всего в четырех днях пути отсюда, если идти правильно. Очень мало, кто теперь знает этот путь. Прежде там часто ходили караваны, но часть колодцев пересохла, и караванные пути изменились. Только раз или два в год, в пору, когда часты песчаные бури, и короткий путь становится безопаснее, через этот оазис проходят отряды добытчиков слоновой кости — они везут ее из Черной земли. Порою там пополняют запасы воды отряды воинов. Мой дядя когда-то участвовал в одном боевом походе, и у него сохранилась карта. Вот, смотри.

С этими словами юноша вытащил из складок своего пояса-платка свернутый лист папируса и расправил его. Карта была нанесена черной тушью, а полоски красной туши прочертили дополнительные линии, видимо, обозначая дороги.

— Идти нужно на юго-запад, проверяя движение по солнцу, — продолжал Яхмес. — Через день пути слева покажется низкая горная цепь. К ней не нужно сворачивать, эти холмы совершенно бесплодны. Нужно только следить, чтобы они все время были слева и на одинаковом расстоянии. Еще три дня, и вы увидите впереди другие холмы. Это граница небольшого плато, на котором и расположен оазис Великого ящера.

— Что за странное название! — удивился Ахилл.

— Да, — согласился египтянин. — Оно связано со старинной легендой о чудовище, обитающем в этих местах. В этом оазисе живет небольшое племя туарегов. В пору больших караванов они жили неплохо: караванщики нанимали их проводниками через пустыню и щедро платили. Сейчас это редко бывает, но, тем не менее, обитатели оазиса ухитряются выживать на своем зеленом островке. Когда ходят с караваном, берут в уплату зерно и всякую медную и глиняную утварь, потому что сами не умеют этого изготавливать. Они вообще довольно дикие, но некоторые знают наш язык, так что ты сможешь с ними объясниться. Убеди их дать тебе проводника и пару верблюдов. По этой вот дороге, видишь — она проведена на карте жирнее других — через два других оазиса ты примерно за пятнадцать — двадцать дней доберешься до большого караванного пути и по нему выйдешь к берегам Хапи, а оттуда уже легко попадешь в Мемфис. Остальное будет зависеть от тебя.

— Как мы пройдем четыре дня по пустыне? — спросил Ахилл. — Без воды мы за двое суток погибнем, не то, что за четверо…

— Вот здесь на карте отмечен колодец, — Яхмес указал пальцем на красный кружочек. — До колодца идти двое суток. Здесь, — он раскрыл свою сумку, показывая ее содержимое, — кожаный бурдюк с запасом воды на два дня, одежда, лепешки и немного тушеного мяса и сухих фруктов. Здесь же бинты и мазь для ран. А вот в этом мешочке — десять шатов[37] золота. Это все, что у меня сейчас есть, но этого должно хватить, чтобы прожить несколько дней, когда вы доберетесь до Мемфиса, и заплатить, кому надо, за возможность увидеть Великого Дома. Вот еще папирус — это письмо к моему родственнику Сафии, он служит помощником главного садовника фараона, и у него — огромные возможности. Здесь написано, где он живет. Ты ведь не только говоришь, но и умеешь читать по-нашему?

— Умею.

Ахилл уже по-другому посмотрел на юношу и произнес, вдруг улыбнувшись:

— Как много всего в одном человеке! А ведь если бы не крокодил, я убил бы тебя, Яхмес!

— Я видел, что твое копье поразит меня насмерть, — сказал Яхмес и тоже улыбнулся. — И ты имел на это право. А вот еще мешочек — там всякие украшения из кости и стекла, которые очень любят дикие обитатели оазиса. Ими и расплатитесь за верблюдов и проводника, хотя уговаривать их все равно придется долго.

— Ой, как красиво!

Авлона, все это время напряженно пытавшаяся уловить, о чем говорят Ахилл и молодой египтянин, глянула на брошенный поверх сумки мешочек с украшениями и увидела лежащие сверху бусы из крупных, совершенно прозрачных стеклянных шариков. Амазонки не знали стекла, и девочку заворожил блеск больших круглых бусин. Несмотря ни на что, она была маленькой женщиной.

— На, надень! — Яхмес взял бусы и протянул девочке. — Там еще есть такие. Ты такая красивая, что стыдно дарить тебе эту мелочь, но раз нравится, то и носи.

Авлона не знала ни слова по-египетски, но поняла, что ей делают подарок, и вопросительно посмотрела на Ахилла. В это мгновение герой порадовался, что она не знает, кто именно располосовал его спину бичом. Он с изумлением ловил себя на том, что не испытывает больше никакой злости в отношении Яхмеса…

— Бери, бери! — сказал он Авлоне. — Надень и носи. Это очень красиво. В Трое умеют делать стекло, но ты не помнишь его. Носи, оно тебе к лицу.

И герой снова повернулся к Яхмесу:

— Я благодарю тебя. Когда, ты думаешь, мы должны отсюда уйти?

— Не позже завтрашнего утра. Завтра вечером воины собираются вновь окружить город мертвых и искать вас еще тщательнее. Возможно, они поставят здесь караульных. Их уже две тысячи там, на том берегу.

— Целая армия! — расхохотался троянец. — Против одного раненого и десятилетней девочки!

— Все же видели, чего ты стоишь…

Яхмес заколебался, явно сомневаясь, стоит ли задавать мучивший его вопрос, и все же спросил:

— Послушай… Я был еще школьником, когда у нас стали рассказывать легенды о величайшем герое Троянской войны, великом Ахилле. Но тот герой, по крайней мере, так о нем говорилось, был не троянцем, а ахейцем. Я хотел спросить тебя: твое имя… Ты не имеешь отношения к тому великому воину?

Ахилл отвел взгляд, потом вновь посмотрел в лицо Яхмесу:

— Это обо мне ты слышал легенды. А о том, что я не ахеец, а троянец, и что мои отец и мать — царь и царица Трои, я узнал меньше года назад. Так уж распорядилась судьба.

Юноша вспыхнул.

— Так это правда! Ты и есть тот самый Ахилл! Я это сразу подумал, когда Пенна назвал мне твое имя. Другого такого богатыря просто не может быть… Раз так, то мне повезло видеть величайшего героя Ойкумены!

— И не только видеть. Не только видеть, Яхмес!

Ахилл заметил, как густой румянец проступил сквозь смуглоту египтянина, и улыбнулся:

— Я от всего сердца постараюсь забыть начало нашего с тобою знакомства, ради того добра, которое ты нам делаешь теперь. Может быть, мы еще увидимся. А теперь ступай: тебе нужно успеть до темноты переплыть реку, не то опять нарвешься на какого-нибудь речного гада. Да и здесь, в городе мертвых, уже небезопасно — смеркается, и шакалы выходят на промысел.

Юноша поклонился троянцу и неожиданно подмигнул Авлоне, наконец убравшей в ножны свой нож.

— Прощайте же! Я буду молиться о том, чтобы вы добрались до оазиса живыми.

— Что он говорил тебе? — спросила Авлона, когда неверные шаги Яхмеса затихли в быстро сгущающихся сумерках. — Он сказал, как нам отсюда уйти?

— Именно это он и сказал, — ответил Приамид задумчиво. — И еще сказал, что в здешних школах обо мне рассказывают какие-то сказки. Но это нам сейчас ничем не поможет… Спать, Авлона! На рассвете мы с тобой отправимся в путь вот по этой карте.

Буря началась почти внезапно. Темную полосу на горизонте можно было принять за обычную грозовую тучу, только двигалась она не над землей, а как бы от земли, вырастая вертикально вверх. Ветра вначале как бы и не было, лишь по самой поверхности земли вдруг прошли песчаные вихри, и затем все стихло, стихло настолько, что каждый шаг по рассыпчатому, обжигающему ноги песку стал вдвое слышнее. В том, что вокруг не осталось ни единого живого существа, не было ничего странного — солнце стояло уже высоко, и немногочисленная живность пустыни пряталась от зноя, исчезая в невидимых норах. Но прекратилось вообще всякое движение, даже накаленный воздух вдруг перестал дрожать и струиться. Казалось, что жизнь остановилась, запечатлев этот миг непонятного и грозного напряжения.

— Ахилл, — проговорила Авлона почти шепотом. — Неужели эта туча — дождевая?

— Хорошо бы! — ответил герой. — Очень бы хорошо, только что-то не похоже…

Им был очень нужен дождь, точнее, очень нужна вода. Отмеченный на карте колодец оказался сухим. Видимо, он пересох совсем недавно — спустившись по крохотным уступам камня на самое дно, лазутчица амазонок нашла лужицу густой, липкой грязи. Но из нее нельзя было выжать уже ни капли воды. В кожаном бурдюке Яхмеса оставался еще небольшой запас — Ахилл понимал, что колодец в пустыне может оказаться сухим, и экономил воду. Но идти им было еще два дня, и палящее солнце делало жажду постоянной и невыносимой. И, тем не менее, Ахилл твердо решил, что они продержатся.

Ночной привал пришлось устроить раньше, чем собирались — Приамид почувствовал, что у него вновь начинается предательское головокружение, и снова невыносимо заболели уже поджившие раны. А ночью, хотя она была сухой и теплой, его пробрал озноб.

«Второй приступ лихорадки!» — почти с отчаянием подумал герой, вспомнив уроки Хирона и его рассказы о коварстве этой болезни. Он знал, что лихорадка почти всегда возвращается, если человек ослабел и если у него нет возможности отлежаться. Он понимал — стоит поддаться слабости, и болезнь скрутит его и свалит с ног. И самое страшное — ему постоянно хотелось пить, а воду приходилось экономить.

Из-за ломающего кости холода он почти не спал ночь, но утром заставил себя подняться, ничем не показав маленькой амазонке своей слабости.

Бурдюк был пуст больше, чем на три четверти.

— По два глотка, — сказал Ахилл Авлоне, делая огромное усилие, чтобы его голос не прозвучал хрипло, и протянул ей кожаную флягу.

И она, как всегда, ответила:

— Нет! Ты первый.

Они успели пройти не больше пяти-шести стадиев, когда появилась эта странная туча, и могильное молчание замершего вокруг мира сказало беглецам, что на них надвигается нечто необычайное и страшное. Новый внезапный порыв ветра был куда сильнее первого, и на этот раз он не исчез, растворившись в песке, а стал крепнуть, набирая силу, и замершие волны песка ожили и покатились, сразу сделав пустыню подобной морю… Туча в это время заняла уже половину неба и продолжала расти и обволакивать горизонт черными крыльями, у основания которых заметно было непонятное круговое движение.

— Песчаная буря! — вдруг понял Ахилл. — О, боги, это самое страшное, что может быть!

Он никогда прежде не бывал в пустыне и песчаных бурь тоже никогда не видел, но достаточно слышал о них и понимал, что спастись, не имея надежного убежища, почти невозможно. Тем не менее, герой тут же пожалел о том, что у него невольно вырвался этот испуганный возглас — куда хуже любой беды страх, если он вдруг овладеет ими.

Ахилл быстро снял с головы полосатый египетский платок, защищавший его от солнца, и велел Авлоне сделать то же самое. Потом показал девочке, как нужно обвязать этим платком лицо, чтобы песок не попал в глаза, в рот и в ноздри. Он искал взглядом хотя бы какой-нибудь камень или дерево, но кругом были только барханы да реденькие кустики и колючки, а они не могли послужить опорой и защитой. Тогда он опустился на колени, уперся в землю как можно плотнее и, перед тем, как надвинуть платок на глаза, еще раз глянул на черную тучу. Она была уже рядом, и видно было, как пустыня на пути ее движения будто становится дыбом: вихри песка поднимались, вздымаемые ураганным ветром, и неудержимо неслись вперед.

Ахилл привлек к себе девочку, плотно прижав ее к своей груди, а свободной рукой тоже оперся о землю.

— Обними меня за шею и держись как можно крепче! — шепнул он.

Стена песка и ветра ударила его, как гигантский таран. Ветер был горячим, и, хотя рот героя был закрыт плотной тканью, ему показалось, что буря волною врывается в грудь и обжигает ее огнем. Ветер был так силен, что едва не оторвал их с Авлоной от земли.

«Нет, врешь! — подумал он в ярости. — Со мной не справишься… Я тебе не лоскуток тряпки!»

Это единоборство богатыря с бешеной силой стихии длилось, вероятно, около часа. Внезапно ветер почти угас, налетая лишь порывами, и на миг стало тихо, а затем откуда-то донесся странный звук, точно что-то свистело и шипело, как тысяча змей, и звук этот постепенно приближался.

Ахилл сорвал с лица платок и увидел, что его по пояс занесло песком. Он привстал, стряхивая песок, замотал головой, чтобы хоть немного отряхнуть волосы, и тут увидел то, что издавало непонятный звук… На расстоянии в шесть-семь стадиев, вырастая одним концом из серых клочьев, оставшихся от тучи, другим опираясь на разметанные, сглаженные ветром барханы, крутился высоченный черный столб. Он выл и свистел, будто живой, и видно было, что вращается он с невероятной скоростью, одновременно двигаясь вперед, прямо на беглецов.

— Ахилл, что это такое? Что это вертится?

Авлона тоже сняла с лица повязку и, продолжая одной рукой обнимать взмокшую шею героя, изумленно смотрела на невиданный столб.

— Это — смерч! — прошептал Приамид, и сделал движение, собираясь вскочить и бежать.

И тотчас понял, как это глупо. Вертящийся столб двигался в два раза быстрее, чем он смог бы бежать, быстрее самой быстрой лошади. Уйти от него в сторону тоже было уже нельзя, уже поздно — он втянет и закрутит все, что находится от него за два-три стадия. Герой ощущал, как волны горячего ветра толкают его в спину, навстречу грозному столбу. Ахилл знал, что в нем — смерть, и глухая обида обожгла его. Почему? Они уже столько вынесли, им так хотелось жить… Он так и не видел своего сына, так и не узнал, что сталось с его старшим братом! И вдруг…

— Надо опять закрыть лицо? — спросила Авлона.

— Да, закрой.

Он понимал, что платок на этот раз не поможет, но ему не хотелось, чтобы его отважная маленькая спутница смотрела на этот столб, не хотелось, чтобы она поняла…

Он опять прижал ее к себе. И вдруг понял, что нужно сделать…

— Великий Бог, Создатель и Хранитель мира! — прошептал Ахилл. — Прошу тебя, услышь меня! Я знаю, что ты все видишь и все слышишь… Я верю, что ты все можешь. Я не стою твоей милости, я, однажды помилованный тобой, ничего особенного не сделал, чтобы оправдать это… Я жил как прежде, потому что иначе жить не умею. Если сейчас мне суждена смерть, пускай это совершится, раз так хочешь ты! Но прошу тебя пощадить эту девочку, которой всего десять лет, и которая не сделала ничего плохого. Прошу тебя также сохранить моего брата, сына и жену. Пускай я не увижу их, но лишь бы знать, что они не погибнут. Прости меня, если я сделал за это время какое-то зло — ты знаешь, что я не хотел его делать… И прости меня за то, что я только сейчас подумал, будто могу быть сильнее посланного тобою ветра — никто в мире не сильнее тебя!

Черное тело смерча уже придвинулось настолько близко, что видно было, как крутятся в его струях вырванные с корнем, принесенные невесть откуда деревья, камни и клочья травы. Столб надвигался. И вдруг, разом прервав свое движение, он замер, какое-то время бешено вертелся на месте, дико воя, будто от досады, и затем, изменив направление, пошел в сторону, стремительно удаляясь от замершего на коленях героя и приникшей к нему девочки.

— Благодарю Тебя! — прошептал Ахилл.

Впервые Бог, который некогда говорил с ним там, в глубине небытия, Бог, в существование которого он давно верил, но реальности которого здесь, в живом мире, почти не чувствовал, явил ему свою волю и свою власть с такой потрясающей очевидностью, что уже нельзя было сомневаться. Он показал и абсолютное подчинение ему не только всего живого, но и всего сущего в мире, показал и то, что не только слышит любое обращение к нему, но и внемлет искренней и горячей молитве.

— О, какой Ты добрый! — тихо сказал Ахилл и почувствовал, что готов разрыдаться.

— Ты говорил с Богом? — спросила девочка, почти ничего не слышавшая из-за воя смерча, уловившая лишь отдельные слова, но детским чутьем угадавшая, что произошло.

— Да, — ответил Ахилл.

— С тем Богом, который один и который все может?

— Да… Но откуда ты знаешь его?

— Сестричка Андромаха рассказывала, что вы с Гектором о нем говорили, когда Гектор лежал раненый в твоем гроте. И ты недавно, когда бредил, два раза его позвал. Я поняла, что ты зовешь именно его, а не кого-то из других богов. Послушай, у тебя лицо совсем серое. Тебе опять плохо?

— Лицо серое и у тебя — это от пыли, — ответил Ахилл и сплюнул — рот его был полон песка. — Но мне и правда скверно… Боюсь, лихорадка снова меня достает. Слушай, Авлона, если я свалюсь, ты, пожалуйста, дойди до оазиса и потом разыщи Пентесилею и моего сына. Да? Разыщешь?

— Нет! — девочка чуть отстранилась и села перед ним в песок, мотая головой, чтобы отряхнуть волосы. — Я не смогу… Мне десять лет, я не знаю здешнего языка, и мне не справиться с этим множеством врагов. Если ты умрешь, то и я умру. И вообще, если Бог повернул смерч и нас спас, то разве для того, чтобы ты умер от лихорадки?

— Я просил его именно о тебе… — Ахилл закашлялся и с трудом перевел дыхание. — Но ты права, наверное… Надо дойти.

Медленно, собирая все силы, стараясь не замечать волною накатывающего озноба и мучительного головокружения, он поднялся на ноги. В ушах вновь нарастал шум, каменная тяжесть наполняла ноги. Однако, герой не хотел, чтобы девочка видела, как он ослабел. Только что произнесенные ею слова изумили Ахилла. И это Авлона, отчаянная задира, которая так упрямо верила в свои силы, которая всегда так рвалась сражаться, которая год назад умолила Пентесилею посвятить ее в воины, чтобы драться с разбойниками Пейритоя? Тогда, в ответ на замечание царицы, что ей только девять лет, она закричала: «С половиной, с половиной!» А теперь сказала: «мне десять лет», словно позабыв про эту самую половину… Что было тому причиной? Или она действительно испугалась, что останется одна посреди огромной, враждебной и чужой страны, не зная языка и не имея знаний об этой стране? Да, наверное, это так… Но ведь она ни за что бы этого не показала! Значит… Значит она нарочно старалась внушить ему мысль, что без него погибнет? Чтобы он понял, что должен выжить? Ради нее, ради Пентесилеи, ради своего сына… Неужели такая маленькая девочка уже так умна?

Ахилл вытащил из песка мешок с остатками их припасов и воды, который в начале бури предусмотрительно придавил коленом, чтобы его не смело ветром, и вскинул на плечо. Вновь наклонившись, поднял свое копье и оперся, точнее, всем телом навалился на него.

— Идем, Авлона, — он изо всех сил старался, чтобы его голос не срывался и не звучал слишком хрипло. — Вода на исходе, а идти еще далеко.

Они дошли. Путь их занял не два, а три дня, и на второй день вода кончилась. Но они дошли.

Самое страшное началось на другой день после песчаной бури.

Впереди, там, где по карте, данной Яхмесом, ничего не могло быть, вдруг встали перед путниками зеленые, заросшие лесом горы. Огибая их подножия, текла широкая, сверкающая в лучах солнца река. Она была очень близко…

— Вода! Оазис!

Со смехом и визгом Авлона кинулась вперед, но Ахилл успел поймать ее за руку:

— Стой! Ничего там нет. Ни реки, ни гор, никакого оазиса. Ты же сама видела, только что здесь была одна пустыня…

Она смотрела на него с изумлением.

— Но… Мы наверное, не видели из-за солнца… Вот же, смотри!

— Нет этого, Авлона! — он делал над собою отчаянные усилия, чтобы тоже не сорваться и не броситься к реке-призраку. — Это колдовство демонов пустыни! Оно называется «мираж».

Девочка смотрела на зеленые горы, на синюю реку, потом снова на своего спутника и не верила ему.

— Почему?… Откуда ты знаешь? Тоже от своего старого учителя, да?

— Да. И не только от него. Все, кто бывал в пустыне, знают это. Это видение будет бежать от нас, а мы за ним. Оно уведет нас от цели, лишит последних сил, а потом исчезнет перед самым носом! Не верь ему!

И вот тут она едва не заплакала.

— Ахилл, но… Но кажется, что все это есть. А вдруг оно есть?

— Нет его, слышишь! Смотри!

Будто услыхав его слова, видение, только что абсолютно реальное, вдруг заколебалось, стало вытягиваться, подниматься над землей и исчезло, оставив в воздухе туманные контуры гор, которые тут же, в свою очередь, растаяли…

Авлона что есть силы закусила губу.

— Я больше не поверю этим гадким демонам! А как же мы узнаем, когда покажутся настоящие горы?

— Они есть на карте, — сказал герой. — Мы знаем, сколько до них идти. И еще: Хирон учил меня, как отличить призрак от настоящего — надо нажать кончиком пальца на оболочку глаза. Да, да, прямо на глаз, под веком! Только песка не натолкай в глаза, пожалуйста! Видишь: и я, и все эти песчаные волны раздваиваются перед тобой? А вот если это будет мираж, то он не раздвоится, потому что ты на самом деле его не видишь, и в твоем глазу его нет!

Авлона глубоко вздохнула:

— Как бы я хотела знать столько, сколько ты знаешь!..

Герой засмеялся.

— Я знаю раз в пятьсот меньше Хирона и раз в двадцать меньше Гектора. Все дело в том, что с чем сравнивать. И у тебя, в любом случае, еще очень много времени на то, чтобы узнать не меньше моего.

Он говорил, а сам чувствовал, что его вновь с непреодолимой силой скручивает лихорадка…

Каким невероятным образом он смог протащить себя по этим убивающим пескам до тех пор, пока перед ними не прорисовались реальные, не зеленые, а темные и низкие горы, почему силы не покинули его раньше?

Ахилл не мог этого вспомнить. Но у самого подножия плато его сознание померкло, и он упал. Авлона пыталась привести его в чувство, но он словно не слышал ее голоса и только глухо хрипел сквозь почерневшие, покрытые язвами губы:

— Пить…

Воды у них не было уже сутки, и лихорадка сжигала его изнутри. Авлона глянула на темные скалы, которые будто вырастали прямо из желтых волн песка. Скалы были настоящие — то был не мираж, и, скорее всего, по ним можно было подняться, чуть дальше склоны становились пологими, и на них росли какие-то кустики и трава. Но было ли у нее время? В свои десять с половиной она уже не раз видела агонию и отлично понимала, что Ахилл умирает. Несколько глотков воды, и он снова сможет бороться. Но воды не было, а жизнь героя уходила, уходила быстро.

— Великий и Единственный Бог, помоги нам! Очень тебя прошу… — прошептала девочка, стоя на коленях возле лежащего лицом вниз героя.

И тотчас ее взгляд вновь поднялся по уступам скалистого кряжа, и она увидела на высоте примерно в шестьдесят локтей, почти у самой верхней кромки плато, сверкающие на солнце струйки. Ручеек не стекал вниз, он терялся там же среди красноватых камней, должно быть, уходя в какую-то щель.

— Спасибо, Бог!

С этими словами она вскочила, подобрала пустую флягу и стала карабкаться наверх. Подъем был опасен, растрескавшиеся от солнца камни крошились под сандалиями, больно царапали пальцы. Один раз большой камень вывернулся из-под руки и ударил в грудь так сильно, что у девочки потемнело в глазах. Она заскользила вдоль вертикального склона, почти случайно зацепилась за какой-то торчавший из камней корень, повисла, подтянулась… И вновь поползла вверх.

Когда Авлона спустилась, таща налитый до половины мешок, ей показалось, что она опоздала: огромное тело Ахилла было неподвижно, дыхание стало почти неслышным. Однако, приложив ухо к его груди, она еще различила совсем слабые толчки сердца.

Девочка попыталась влить ему воду в рот, но сжавшиеся в судороге губы не размыкались. Тогда она вытащила свой нож, ввела тонкое лезвие меж стиснутыми зубами героя и, надавив что есть силы, разжала их. Затем набрала полный рот воды и, прижавшись губами к его губам, вдула холодную влагу ему в горло. Он глотнул, поперхнулся, застонал и тотчас приоткрыл мутные, почти слепые глаза.

— Воды…

Авлона приподняла ему голову, поднесла ко рту горлышко фляги, и на этот раз он сам жадно поймал его губами.

Потом наступило полное затмение. Мрак, вновь поглотивший сознание Ахилла, был так густ и непрогляден, что в нем не осталось ни мыслей, ни памяти. Только глухая боль и тупые судороги лихорадки проникали сквозь него.

Оазис Великого ящера был небольшим — плато, на котором он располагался, по форме почти прямоугольное, имело в длину около сорока и в ширину не более тридцати стадиев. Несколько ручьев и источников сделали его почву достаточно плодородной, поэтому здесь, среди пустыни, росли пальмы с «мохнатыми орехами», кустарники и травы, водились в изобилии не только суслики, змеи и ящерицы, которые умели жить и в пустыне, но и птицы, а также великое множество жуков, кузнечиков, пауков и прочей мелочи. Из крупных животных здесь жили только верблюды, но они, уж конечно, не были тут с самого начала, их предков привели сюда люди.

Племя туарегов, жителей оазиса, было маленькое, под стать ему, их жило здесь всего две с половиной сотни человек. Они не умели выращивать хлеб, да и земли у них для этого было слишком мало, а зерна, которое выменивали у египтян проводники редких теперь караванов, явно не хватало. Однако женщины пекли хлеб, добавляя в муку растолченные коренья. Получались крупные пышные лепешки, на вид очень аппетитные, но на вкус горьковатые и пресные. Кроме того, пищей жителям оазиса служили красноватые плоды величиной с кулак, мясо сусликов, которое они варили либо коптили в примитивных очагах и верблюжье молоко. Мяса верблюдов здесь не ели — горбатыми великанами дорожили, как главным сокровищем — их было у племени тридцать, и подрастали шесть верблюжат. Когда-то, скорее всего, кочевое племя приехало сюда на таких же могучих горбачах и почему-то здесь осталось. Эти люди не знали ни плавки, ни ковки металла, однако у них были медные ножи и посуда, определенно египетские, а также ткани египетской работы.

Моа, о котором Ахиллу рассказал веселый Эша, был главой рода, которого туземцы, судя по всему, любили и слушались. Это был красивый высокий старик, еще крепкий и подвижный. К тому же, он очень неплохо знал египетский язык.

— Наши предки живут здесь с незапамятных времен. Когда-то земли и деревьев здесь было больше, и тогда всем нравилось, когда египетские караваны оставались надолго: египтяне привозят зерно, привозят масло, привозят кувшины, привозят такие же красивые бусы и ожерелья, как те, что ты подарил моим женам и женам моих сыновей. Однако теперь у нас не так много травы и листьев, не так много и воды: источников было шесть, осталось четыре. А ослы и лошади египтян пьют не меньше наших верблюдов! Так что кое в чем не так и плохо, что караваны ходят редко. Думаю, пройдет лун пять-шесть, и торговцы костью придут с большой добычей. Тогда ты и твоя девочка сможете уехать в Мемфис. А продавать одного из наших верблюдов я не хочу: у египтян их не купишь, а нам они очень нужны. И тебе рано сейчас пускаться в путь: ты еще не поправился до конца.

Они с Ахиллом расположились, полуразвалившись на войлочных подушках, в хижине главы рода. Это была даже не хижина, а, скорее, дом: ее стены были сделаны не просто из прутьев, крытых пальмовыми листьями, а представляли собой частокол тонких сухих кольев, переплетенных лианами. Пол сплошь покрывали циновки из сухих травяных стеблей. Крыша была, само собою, пальмовая, с отверстием над очагом.

Ахилл уже не в первый раз беседовал с вождем и видел, как не хочется хитрому старику снаряжать их с Авлоной в дальний путь. Само собою, Моа жалел и своих верблюдов, но, возможно, ему хотелось и подольше подержать у себя гостей, побольше расспросить невиданного «светлого великана», узнать, что привело его в эти края. В отличие от большинства дикарей, занятых лишь своим бытом и нехитрыми заботами, этот был любопытен. Правда, Авлона высказала предположение, что Моа может подозревать в неведомом богатыре опасного врага Египта и подумывать, а не выдать ли его соседям, дабы не вызвать их гнева и мести. Но герой, подумав, не согласился с девочкой: никаких связей с египетскими властями туареги этого племени явно не имели, а торговцам слоновой костью, что изредка сюда заходили, не было ровно никакого дела, кто и каким образом оказался на затерянном в песках оазисе.

Как бы там ни было, в одном Моа был прав — лихорадка только что отпустила Ахилла, он пролежал много дней, был измучен и слаб, к тому же пронзенная стрелой нога только-только начала заживать. Долгое путешествие через Ливийскую пустыню и вправду может быть для него сейчас слишком тяжелым. Он это понимал, но его сводили с ума мысли о жене и ребенке, о брате…

— А отчего ваш оазис носит такое странное название? — помолчав, молодой человек решил заговорить о другом. — Расскажи мне про Великого Ящера, Моа! Египтянин, который указал нам дорогу к вашей земле, говорил, что в окружающей оазис пустыне обитает какое-то чудовище… Кто это такой?

— Тише! — Моа даже привстал и в испуге посмотрел по сторонам. — Лучше не говорить о нем громко. Не говори ничего…

С этого времени два-три дня подряд Ахилл ходил заниматься своими упражнениями именно к тому самому краю плато, где они нашли останки верблюда. Передняя часть бедного горбача исчезла уже на другой день, но утащило ли ее загадочное чудовище из пустыни либо прибрали к рукам туареги, гости оазиса так и не поняли — Ахилл решил не спрашивать ни о чем Моа, коль скоро старый вождь испытывал такой ужас при одном упоминании о ящере. Разговаривать об этом с остальными было и вовсе бессмысленно: все эти дни жители оазиса прятались по своим хижинам, боясь даже днем удаляться от поселка, и, наверное, умерли бы со страху, если бы их стали расспрашивать.

Ближе к вечеру третьего дня верблюды вновь подняли необычный рев, и это насторожило Ахилла. Он вернулся в свою хижину и, проверив остроту наконечника копья, взял корзину сухих пальмовых листьев, коры и веток, заранее собранных Авлоной. Увидев это, девочка молча взяла глиняную лопатку и, сложив в небольшой горшок горячие уголья из очага, прикрыла их свежими листьями.

— Подняться на плато большой и тяжелый зверь может только в трех местах, — сказала она. — Я проверила все склоны. Могу показать.

— А то я не смотрел и не нашел эти места! — без обиды, лишь с легкой насмешкой ответил герой. — Я не такой следопыт, как ты, но уж сообразить, куда может влезть эта туша и куда не может, мне тоже под силу. Скажи прямо, что хочешь пойти со мной.

— Хочу, конечно. Тебе ведь может понадобиться помощь.

— Ох, Авлона! — поморщился он. — Иногда спокойнее бывает, когда рядом никого нет. Ладно, я тебя знаю — ведь все равно пойдешь…

— Я не стану мешать тебе! Я буду следить за костром и держать факелы. Я ведь всегда тебя слушаюсь… Ахилл!

— Но мне бы не хотелось еще и за тебя бояться. Понимаешь?

— Понимаю. А ты убей зверя сразу, вот и бояться будет не нужно.

Герой усмехнулся.

— Ну, хорошо. Но если ты сунешься к ящеру ближе, чем на сотню шагов, я возьму тебя за косу и закину в кусты. Прямо в колючки. Учти это!

Когда они вышли к знакомому краю плато, уже наступали сумерки. Все три расщелины, которые могли стать дорогой для грозного зверя, были именно с этой стороны, и, если бы ящер выбрал на этот раз иной путь, охотнику легко было бы его услышать. Однако опыт подсказывал Ахиллу, что хищник пойдет также, как шел в первый раз. Но неужели идиоты-туареги вновь позволят ящеру безнаказанно жрать своих драгоценных верблюдов?!

К удивлению героя и его спутницы, костер на площадке перед расщелиной уже горел. Небольшой очажок был сложен возле густых колючих зарослей, и тут же высился столб, который, впрочем, оказался пальмой с обрубленной верхушкой. Ахилл видел его и прежде, но не обратил особого внимания — мало ли зачем туареги срубили дерево? Однако на этот раз именно столб сразу приковал к себе глаза обоих: возле него, неестественно согнувшись, уткнувшись лбом в шершавую кору, стоял человек.

— Кто тут? — спросил герой, подойдя ближе. — Эй, что ты тут делаешь?

И тотчас понял. Руки стоявшего у столба туарега были спереди стянуты широкими сыромятными ремнями, и этими же ремнями он был привязан к столбу.

— Что это значит, сатиры рогатые?! — выдохнул герой. — Они… Они что же?!!

— Уходи отсюда, светлый великан! — привязанный поднял голову. — Здесь нельзя быть!

И тут герой узнал его.

— Эша?! Почему ты?!

— Потому третий сын. Совсем-совсем плохой!

По серым, как пепел, щекам юноши вдруг потекли слезы.

И тотчас Авлона проговорила:

— Слышу землю! Он идет!

— Стой ближе к деревьям! — приказал Ахилл. — И помни — чтоб близко я тебя не видел.

Уже почти не глядя на Эшу, Ахилл чиркнул по ремням краем наконечника, и мальчик, пошатнувшись, отвалился от столба.

— Вон! — выдохнул герой. — Вон, за кусты! Быстро!

— Он поднимается по скалам, — сообщила лазутчица. — Он сейчас выскочит на плато.

Ахилл и сам уже это понял, уловив донесенный ветром мерзкий запах, будто многократно усиленную вонь болотной гнили. Где-то, уже совсем близко, послышалось негромкое, но мощное сопение, потом короткий хриплый визг. И почти тотчас на краю плато возникло, освещенное костром, факелами и половинкой луны, чудище, противнее и кошмарнее которого трудно было вообразить. Это была действительно гигантская ящерица, стоявшая почти вертикально, на массивных, необычайно мощных задних лапах, при этом ее голова была на высоте примерно семи локтей над землей. Чудовищная, широко разверстая пасть сверкала верхним и нижним рядом одинаковых, в палец величиною, острых, как иглы зубов. Передние лапы были угрожающе приподняты, длинные когти растопырены. Свет отражался от зеленоватой чешуи, плотными щитками покрывающей тело ящера.

Он стоял, то ли вслушиваясь, то ли нюхая воздух, все заметнее пригибаясь и отставляя толстый зад с могучим хвостом, который определенно служил ему лишней опорой для толчка.

— Ну чего ты? — спросил Ахилл негромко. — Не нагулял аппетита? Давай, прыгай! Кузнечик!

И в то же мгновение чудовище, еще сильнее пригнувшись, резко оттолкнулось задними лапами и хвостом и взвилось в воздух.

Ящер прыгал, рассчитывая обрушиться на Ахилла сверху, и герой это прекрасно видел. Он успел бы уклониться от прыжка, но не стал делать этого, лишь поднял и выставил над собою копье. Миг, и наконечник «пелионского ясеня» ударил в твердую, как бронза, чешую, пробил ее, и копье на два локтя вошло в брюхо гигантской твари.

Струя густой крови хлынула в лицо Ахилла, страшная тяжесть забившейся на копье туши едва не лишила его равновесия, но он стоял, твердо расставив ноги, не выпуская из рук обитого железом могучего древка.

Ящер, пронзенный почти насквозь, был, однако, жив. Хрипя и визжа, он извивался в воздухе, силясь передними лапами и оскаленной мордой достать героя. Чем глубже входило в его тело копье, тем ближе к лицу троянца были растопыренные когти и клинообразные зубы твари.

Ящер, пронзенный почти насквозь, был, однако, жив. Хрипя и визжа, он извивался в воздухе

Ахилл и Авлона собирались покинуть оазис спустя десять дней после битвы героя с ящером. Теперь Моа готов был дать отважному истребителю злобных духов даже трех верблюдов и трех проводников.

Вечером, за пару дней до намеченного отъезда, они с Авлоной сидели возле очажка в своей хижине. Ахилл неспешно поворачивал над слабо тлеющим меж камней огнем деревянный вертел с кусками аппетитно шипящего мяса.

Ящер был так велик, что окороком, который герой по справедливости взял себе, они с девочкой питались уже довольно долго.

— Когда мы придем в Мемфис, что ты станешь делать? — спросила Авлона, задумчиво глядя на сине-оранжевую бахрому огня, лениво колыхавшегося над черными струпьями углей, и одновременно ритмично чиркая лезвием ножа по шершавому кремню.

Она точила свой нож, наверное, целый час, и он был уже острее любой бритвы, но девочка не прекращала своей работы.

— Сначала давай доберемся до Мемфиса, а когда будем за день пути до него, станем решать, — ответил Ахилл и вновь повернул вертел.

— Послушай, — задумчиво произнесла девочка, вправляя нож в ножны на ремне сандалии и откладывая точильный камень. — Я так и не поняла про этого ящера. Моа тебе рассказал потом, после того, как ты убил зверя, что он приходил сюда раз в три-четыре года…

— Именно так, — кивнул герой. — Обычно они сперва слышали его рев внизу, возле плато, и успевали приготовить жертву. Он сжирал ее и через три дня, ни раньше, ни позже, как правило, приходил снова. Иногда и в третий раз, так что готовили ему «на закуску» обычно троих юношей, но чаще всего третьему везло. На этот раз первым не повезло верблюду — «Дух пустыни» не подал голос вовремя… А последним не повезло самому «Духу», чему теперь радуется все племя.

Авлона наморщила нос, потом с недоумением провела ладонью по лбу.

— Не понимаю. Как же ящер приходил так редко? Ведь не раз в три-четыре года ему хотелось есть? И где он жил?

— Я думал об этом, — Ахилл достал из-под циновки и развернул перед маленькой амазонкой карту. — Вот, видишь: здесь и здесь отмечены еще два оазиса. Они далеко от караванных путей, люди здесь явно не бывают, египтяне уж точно туда не ходят — незачем. Оазисы, если доверять карте, большие. Наверняка там водится живность — возможно, козы, кролики, мало ли, кто еще. Думаю, наша ящерка жила в одном из этих оазисов. Говорят, когда-то было много разных диковинных зверей, но постепенно они вымерли. Этот, очевидно, уцелел. Может, там и еще такие звери есть, не знаю. Скорее всего, в засушливые годы, когда зверья в оазисе становится меньше, «Дух пустыни» покидал свои места и искал, где поживиться, рыскал по другим оазисам. Как-то набрел на этот. А ему тут обрадовались — стали кормить третьими сыновьями! Он и повадился сюда в тяжелые времена. Пересекать пустыню на такое расстояние, думаю, и ему нелегко было, однако голод и не туда погонит. Ну, а потом, пару раз набив пузо, зверь возвращался в родной оазис, где пугливые звери к тому времени теряли осторожность…

— Но если ящер родился от кого-то, — с той же задумчивостью сказала Авлона, — то он, значит, был не один. А вдруг есть другие? Вдруг они тоже придут сюда, к бедным туарегам?

— А вот это нас уже не касается! — воскликнул герой. — Их тут, по меньшей мере, человек шестьдесят крепких, сильных мужчин. И они уже знают теперь, что ящера можно убить. Пускай сами разбираются.

У входа у хижинку послышался шорох.

— Ты здесь, великий победитель ящера? — проговорил кто-то негромко.

— Это ты, что ли, Эша? — герой повернулся к темному входному отверстию. — Да, я здесь — где же мне быть? Что тебе надо? Входи.

Черная физиономия просунулась в отверстие, и блики огня отразились в ней, как в полированном дереве. В последние дни Эша все чаще заходил к «светлому великану».

— Ты давал мне жить, моя жить теперь твой! — то и дело повторял мальчик.

— Ты что? В рабство себя предлагаешь? — отшучивался герой. — Но мне сейчас негде и некогда торговать рабами, а своего дома у меня в Египте нет!

— Эша ходи с верблюдай проводник! Эша делай, что ты хотеть. Не надо много лепешка, не надо много воды — только ходи с тобой!

…Впрочем, в этот вечер, юноша явно принес какую-то важную весть.

— Что случилось? — спросил Ахилл, видя, что мальчик не заходит в хижину.

— К тебе пришел человек, — сказал Эша.

— Какой человек? — Ахилл привстал, поняв по тону юноши, что речь идет о ком-то нездешнем. — Откуда он взялся?

— К тебе пришел египтянин. Можно его впустить?

Рука героя сама собою потянулась к лежащему у стены копью, и он тут же ее отдернул — пришел один-единственный человек, а он хотел схватиться за оружие! «Нервы никуда! — подумал Ахилл. — Просто позорище!»

И вслух сказал:

— Само собою, впусти его, Эша. Не ждать же ему, пока я поужинаю.

Туземец исчез, затем у входа в хижину прошуршали быстрые шаги, и в проеме показалась фигура человека в одежде египетского воина, с коротким копьем в руке. В это время струйка жира стекла с ломтика мяса в огонь, рыжие язычки вскинулись выше и запылали ярче, и свет упал на лицо вошедшего. Но Ахилл и так уже почти догадался, кого ему предстоит увидеть.

— Нам с тобой друг с другом не расстаться! — воскликнул он. — Зачем ты здесь, Яхмес? Что случилось?

Молодой египтянин прислонил к стене копье, поклонился и молча подошел к очагу. Его лицо осунулось и словно посерело от пыли и ветра. Глаза запали, губы были совершенно сухими.

— Колодец пуст, — произнес он хрипло. — Вы, наверное, тоже не смогли из него напиться. Он, видно, давно высох. У меня был большой запас воды, но к последнему дню пути осталось только два-три глотка. Пища кончилась еще раньше. Я не стал ничего просить у туарегов — сразу сказал, что мне нужен ты, Ахилл… Можно мне напиться и поесть, а потом уже все тебе рассказать?

— Конечно, — троянец привстал и указал юноше на охапку травы. — Садись. Вон, в тыквенной бутыли вода. А вот мясо того самого ящера, в честь которого был назван этот оазис. Несколько дней назад эта тварь сюда наведалась, но ей не повезло. На вид он был гнусен, но мясо у него очень даже неплохое.

И, сняв с очага вертел, герой ножом стянул с обугленной палки два румяных куска и протянул их гостю на сложенном вдвое пальмовом листе. — Ты убил его! — египтянин глубоко вздохнул и затем усмехнулся. — И я хотел взять тебя в плен!

— Так ведь и взял, — пожал плечами троянец. — Другое дело, что я не из тех, кто в плену остается. Ешь, Яхмес. Ешь и говори.

Юноша напился из тыквенной фляги, взял мясо и поданную Авлоной лепешку и некоторое время ел, не поднимая головы. Видно было, что он поглощен не только едой, но и мыслью, как начать свой рассказ. Наконец он провел тыльной стороной ладони по губам и проговорил, глядя на угасающее пламя очага:

— Мой дядя убит.

Ахилл нахмурился.

— Пенна? Кем убит? За что?

Яхмес вновь усмехнулся, вернее, почти всхлипнул и отвернулся.

— Если я вернусь, меня тоже убьют, — глухо сказал он. — Я такой же беглец, как и ты. Я надеялся застать тебя здесь и просить твоей защиты.

Приамид подумал, что ослышался или неверно понял египетские слова.

— Лукавый Пан! — вырвалось у него. — Просить защиты у меня? У меня?! А ты в уме? Ну-ка рассказывай все по порядку и связно, или я вообще перестану тебя понимать.

Яхмес, видимо, овладел собой и, уже спокойно, продолжил:

— Мой дядя нес караул возле береговой крепости вместе с еще тремя воинами и помощником начальника крепости. Этого помощника зовут Нехеб, он был дружен с Ришатой, которого застрелила твоя маленькая спутница. Караул был ночной, и дядя удивился, что Нехеб сам пошел в дозор — такому большому человеку нет в этом надобности. Потом тот приказал Пенне и другим воинам остаться у ворот и сказал, что пойдет проверить, как несут дежурство воины, охранявшие пристань. Тут Пенна удивился еще сильнее: можно было послать любого из воинов, а уж если самому идти, так кого-то с собой взять.

И вот, когда Нехеб исчез в темноте, моему дяде вдруг показалось, что в сторону пристани крадется какая-то тень. Он оставил воинов у ворот и пошел за этой тенью. И вскоре увидел у пристани свет. Там был Нехеб — он кого-то ждал. Чернокожий раб держал факел, и в свете этого факела дядя увидал еще одного человека — того, кто пришел, чтобы встретиться с Нехебом. Это был ливиец. Пенна сразу это понял — он много раз видел ливийцев, ему приходилось и воевать с ними… Мой дядя позабыл про осторожность и подошел совсем близко, чтобы слышать их разговор. Они договаривались о том, чтобы наутро с помощью проводников, которых предоставит Нехеб, провести большой отряд ливийцев через охраняемый нашими воинами участок на другом берегу Нила. Это означало, что Нехеб собирается помочь врагам Египта!

Из дальнейшего их разговора Пенна понял, что отряд должен принять участие в сражении с войском египтян, посланным фараоном на усмирение ливийского бунта. Этому отряду надлежало явиться внезапно, оттуда, откуда его не ждут. Нехеб спросил ливийского вождя, заняли ли уже бунтовщики северную крепость, и тот ответил, что та давно в их руках, и ее египетский гарнизон перебит. А эта крепость — наше основное укрепление в Ливийской пустыне, без нее границы Египта останутся открытыми для набегов! Видимо, египетское войско и было послано для того, чтобы оборонять эту крепость и не допустить к ней врагов.

Ливиец со смехом сообщил Нехебу, что бунтовщики собираются, пользуясь численным превосходством и внезапностью нападения, перебить большую часть воинов фараона, а остальным нанятый бунтовщиками перебежчик-египтянин укажет путь к крепости, чтобы египтяне, не ведая об измене, вошли в нее. И тогда вместо защиты они найдут там смерть! В крепости тысяча сто ливийцев, вооруженных и готовых к бою, тогда как египтян вдвое меньше. И через пять дней (то есть теперь уже завтра днем) все будет кончено. Они заранее знали, когда войско фараона выступило из Мемфиса, высчитали, когда оно дойдет до северной крепости. Она есть на карте, которую я тебе дал. Отсюда, от этого оазиса, до нее сутки пути на верблюдах. Ливиец сказал, что по договору с кем-то, кто помогает им, с кем-то из очень высоких людей, бунтовщики должны перебить всех воинов Рамзеса, но оставить в живых и взять в плен их командующего. «Он умрет, но умрет позже, когда за его жизнь удастся кое-что отторговать! Это нужно не нам, а большому хозяину в Мемфисе» — сказал Нехебу ливийский вожак.

Кто из высоких людей Египта помогает нашим врагам, и для чего нужна была этому предателю жизнь командира войска, Пенна не понял. Но он пришел в ужас и в ту же ночь, придя из караула, все рассказал мне. Я просил его молчать, сказал, что тотчас отправлюсь в Мемфис, чтобы, если доберусь, броситься к стопам Великого Дома и рассказать ему об измене. Пенна ответил, что до Мемфиса слишком далеко, и в то же утро отправился доложить обо всем номарху.

Яхмес умолк и вновь поднес к губам тыквенную бутыль. По его виску текла блестящая дорожка пота.

— И что было с ним у номарха? — спросил Ахилл, когда юноша опустил бутыль на земляной пол.

Яхмес глухо усмехнулся.

— Этого я не знаю. Прибежал мой раб и сказал, что дядя убит. Его убили, когда он выходил из дворца. Я понял, что буду следующим: они не могли не заподозрить, что старик поделился со мной тем, что ему открылось. Уйти в Мемфис мне уже не удалось бы — я говорил тебе, Ахилл, что наш ном слишком хорошо охраняется. Мне оставался только один путь — сюда. Я надеялся, что ты еще не покинул оазиса, — с внезапным порывом воскликнул египтянин и судорожно перевел дыхание.

Ахилл пристально посмотрел на юношу, понимая, что тот сказал еще не все.

— Значит, — произнес он, — номарх тоже изменник.

— Да, — кивнул Яхмес. — То есть, он служит изменнику, который, скорее всего, находится рядом с Великим Домом… Возможно, я даже догадываюсь, кто это. Можно угадать, кто в Египте мечтает о падении фараона и готов добиваться этого любыми средствами.

Ахилл привстал, взял с очажка еще одну палочку с мясом и надкусил румяный ломтик, пытаясь понять, отчего с такой тревогой ждет продолжения, вернее окончания рассказа Яхмеса.

— Ну, хорошо, — проговорил он, наконец. — Все это мерзко и возмутительно, и этому нужно было бы помешать, но только я-то здесь при чем? Если ты просишь защиты для себя, Яхмес, то, само собою, тебя я готов защитить — ты спас жизнь и мне, и Авлоне. Могу взять тебя с собой в Мемфис. Но, судя по тому, как ты все это рассказывал, ты что-то другое имеешь на уме. Может, думаешь, я пойду в эту самую крепость, либо навстречу войску фараона, чтобы их предупредить?

— Предупредить их ты не успеешь, — покачал головой юноша. — Я же сказал — туда сутки пути на верблюдах, а завтра утром египтяне уже будут в крепости. Их перебьют, а командира захватят в плен, если только сумеют взять его живым. А еще ливиец говорил Нехебу, что командует войском фараона не египтянин.

— Вот как! — воскликнул Ахилл и почувствовал, как что-то задрожало в его груди.

— Ливиец сказал, — почти бесстрастно, глядя не на троянца, а на умирающий огонь очага, продолжал Яхмес, — он говорил, что командующий — иноземец, великий воин из далеких земель, знаменитый герой и полководец. Его имя Гектор. Услыхав это имя, Пенна сразу вспомнил, что слышал его от тебя, Ахилл. Вот и все. И вот отчего я пришел к тебе.

Огонь в очажке почти догорел, но снаружи уже светало, и сквозь щели в стенах хижины сочился серый полусвет. Люди смутно различали друг друга, но контуры предметов сливались и терялись, все еще поглощенные темнотой.

Ахилл молчал, обхватив руками колени, как делал в детстве, и неподвижным взглядом смотрел на низкий дверной проем хижины, все яснее проступавший среди тусклой тьмы. Авлона, подойдя сбоку, заглянула ему в лицо и увидела, что ровные и густые брови сдвинулись, стиснув между собою острую вертикальную складку. Губы были плотно сжаты. Девочке даже показалось, что лицо героя, и без того осунувшееся, сразу осунулось еще сильнее. Она не знала тому причины, потому что не могла понять, о чем рассказал Ахиллу Яхмес, однако услышала произнесенное Яхмесом имя Гектора и поняла, что, должно быть, брату Ахилла угрожает опасность. — И что мы станем делать? — наконец, не выдержал и прервал молчание Яхмес.

— Мы? — троянец посмотрел на него удивленно. — Ты что же, хочешь и дальше нам помогать?

Юноша кивнул.

— Если ты примешь сражение, я буду с тобой.

— Приму сражение? — голос Ахилла был бы насмешлив, если бы его лицо при этом не было так мрачно. — Ты, кажется, сказал, что ливийцев в крепости тысяча сто человек… И ты считаешь, что я смогу их одолеть? Вернее мы — ты, я и эта девочка?

— Я слышал о тебе много легенд, — спокойно ответил Яхмес. — Я слышал, что ты обращал в бегство целые армии, и притом армии троянцев, а не ливийцев, а ливийцы не самые отважные бойцы. Я слышал, что один твой вид и твой голос вызывали у врагов трепет. Я слышал, что ты убивал их десятками и сам при этом оставался невредим в гуще боя. Но все это мне рассказывали… Однако я и сам видел, как ты разорвал пасть крокодилу, который легко раскусил бы пополам целую лодку. Я видел, как ты расшвырял по берегу десятки наших воинов, будто слепых щенят. Я видел, как один взмах твоей руки, даже без оружия, нес смерть! И я верю, что ты можешь пойти один против тысячи врагов! Верю и хочу быть с тобой рядом.

И, увидев, как от этих слов вспыхнуло только что бледное лицо героя, египтянин добавил:

— Может быть, тогда ты поверишь, что я — тоже настоящий воин. И, может быть, простишь меня…

— Да я тебя уже простил! — воскликнул Ахилл, больше не находя в себе сил сдерживать охватившее его смятение. — И я благодарен тебе за то, что ты сейчас говорил. Но… Понимаешь, дело ведь слишком серьезно! Речь идет о жизни моего брата, а вовсе не о том, чтобы в очередной раз проявить силу и показать доблесть. Я никогда прежде не думал, идя в бой, что могу быть убит. А сейчас я понимаю, что, если меня убьют, то погибнет и Гектор! Значит, нельзя, чтобы меня убили…

— Так давай убьем их! — с той же неколебимой твердостью проговорил Яхмес.

— Аполлон-стреловержец! — Ахилл рванулся, собираясь вскочить на ноги, но вовремя вспомнил, что тогда его голова проткнет свод хижины, и остался сидеть, лишь беспомощно взмахнув руками. — Да разве я против этого?! Но только тысяча против одного — это слишком неравный бой.

— Но ты побеждал сотни врагов один!

— Да! Сотни, но не тысячу. Раз. Второе: тогда не было так важно, останусь ли я в живых — важен был сам бой. И потом… Понимаешь, Яхмес, прежде мои враги, так же, как и ты, жили в плену легенд и сказок о «великом и непобедимом Ахилле»! Ну, не только сказок, конечно. Они и в бою меня видели, и их страх передо мною, перед моей страшной силой, рос и креп, и подтверждался десятками новых и новых моих побед. И вот уже один мой вид стал внушать им дрожь, и они обращались в бегство, едва я появлялся на поле боя. Кроме того, обо мне сложили дикую сказку, в которую, как это ни смешно, верили даже просвещенные троянцы: якобы, я неуязвим, и меня нельзя поразить обычным оружием! Что ты усмехаешься? Тоже это слышал? Но ведь ты-то отлично знаешь, что это не так: вот они, следы от ран на моем теле — они еще заметны. А ливийцы ничего или почти ничего обо мне не знают. Они не знают, что меня надо бояться, а значит, не будут испытывать изначального трепета. Ты принимаешь мои доводы?

— Да, — согласился молодой египтянин. — Но ты не все сказал.

Ахилл усмехнулся. Спокойствие Яхмеса взбесило бы его, если бы он не сознавал, что нуждается в этом спокойствии.

— Да, — проговорил герой после нескольких мгновений молчания. — Я сказал не все. Надо учесть и то, что я недавно был серьезно ранен, и мои раны только слегка поджили, что я перенес два приступа лихорадки, каждый из которых мог меня прикончить, что я долгое время недоедаю. Все это было бы вздором, и я бы об этом забыл, если бы надо было просто драться. Но надо не просто драться, а победить. Победить как угодно, любой ценой, потому что там, в этой проклятой крепости, — мой брат, и никто, кроме меня, ему не поможет… Вот теперь все, Яхмес! И ты понимаешь, что я все равно туда пойду. Но надо придумать, как победить, а не погибнуть. Как одолеть втроем тысячу с лишним воинов.

Пока он говорил, Авлона напряженно его слушала, и ей вдруг показалось, что она начинает понимать незнакомые слова.

— Ахилл! — не выдержала, наконец, девочка. — Ну объясни же мне хоть что-то! Что случилось с Гектором? Что ты хочешь делать? Мы будем с кем-то драться, да? Скажи мне, прошу тебя!

— Драться мы будем, — ответил Ахилл, не глядя на нее. — Только я боюсь первый раз в жизни проиграть битву!

И он очень коротко, иногда сбиваясь от волнения и напряжения, рассказал маленькой амазонке, что случилось с дядей Яхмеса, старым Пенной, что удалось разузнать молодому египтянину о предательстве номарха и о коварном плане ливийцев.

— О-о-о, если бы мы узнали обо всем этом раньше! — горестно воскликнула девочка. — Если бы успели предупредить Гектора о ловушке… Если бы вы были с ним вместе!

— «Если бы, если бы!» — передразнил герой. — У нас нет этих «если», Авлона! Есть то, что есть. И я думаю только о том, как одолеть втроем тысячу ливийцев…

Лицо девочки стало на миг неподвижно, она как будто пыталась представить себе возможную битву. И вдруг произнесла почти то же, что сам Ахилл только что сказал Яхмесу:

— О, вот если бы эти самые ливийцы тебя боялись так же, как прежде троянцы! Или… Или, как туареги ящера, которого ты убил!

Ахилл усмехнулся.

— Если бы внушить такой же страх ливийцам! Вот и я говорю «если бы»…

И тут вдруг он осекся, замолчал, потом пристально уставился в одну точку, а затем вскрикнул, будто его что-то обожгло:

— Ах! Какая мысль!

— Ты что-то задумал? — быстро спросил Яхмес.

Ахилл привстал и, протянув руку, резким движением подтащил ближе к очагу объемистый мешок, из которого тут же вытащил нечто бесформенное, серо-зеленое, чешуйчатое, в слабом мерцании огня заблиставшее, как плохо отполированный металл.

— Шкура ящера! — прошептала Авлона. — О, Ахилл… Ты… ты хочешь?

— Вижу, ты догадалась! — он рассмеялся. — Ну да, я хочу, чтобы ливийцы испытали передо мною такой же дикий и безумный страх, как туареги перед вот этой тварью! У нас есть пара часов до рассвета, за это время можно натолкать в шкуру травы — в те места, которые не будут плотно прилегать к телу. Беда только в том, что моя голова достанет лишь до плеч ящера, а его шея и башка окажутся пустыми. Если их просто набить травой, они будут болтаться из стороны в сторону, и сразу станет видно, что тварь неживая.

Авлона вскочила и в восторге хлопнула в ладоши.

— Они не будут болтаться! Я сяду к тебе на плечи, и вся окажусь внутри ящеровой шеи, а моя голова будет как раз в его пасти. Я мешать не буду, вот увидишь…

Яхмес, слушая их, напряженно пытался понять смысл происходящего, бросая взгляды то на тускло блестящую чешую гигантского ящера, то на возбужденное личико девочки, то на Ахилла. И вдруг египтянин рассмеялся.

— Ты не только великий воин, но и великий изобретатель! — воскликнул он, и впервые его напряженное лицо прояснилось.

— Ты понял, что я задумал? — быстро спросил герой.

Юноша качнул головой и проговорил:

— Я смутно помню моего деда. Когда он умер, мне было не больше пяти лет. Он был знаменитый охотник и путешественник, и ему случалось бывать в далеких землях, за пределами Египта и Нубии. Бывал он и в тех местах, где живут племена желтых негров[38]. Они малы ростом и очень некрасивы, но это ловкие охотники и звероловы. Дед как-то рассказал, и я запомнил его рассказ… Он рассказал, как эти желтые охотились на страусов.

— Это что за звери? — прервал Ахилл египтянина.

При всей напряженности положения он не сумел, как всякий страстный охотник, подавить любопытства, услыхав название незнакомого животного. При этом герой, слушая Яхмеса, расправлял у себя на коленях шкуру ящера, ощупывая ее внутри и определяя, в каких местах придется набивать ее травой и как приделать незаметные снаружи застежки.

— Страус не зверь, а птица, — Яхмес улыбнулся. — Хотя на зверя он похож куда больше. Высоченная такая тварь с длинными, как у жеребца, ногами и такой же длинной шеей, а голова у него маленькая и глупая. Но у самцов страуса великолепные хвостовые перья, которые желтые отдают соседним, более богатым и менее диким племенам в обмен на всякие пустые безделушки из кости и глины. Кроме того, мясо страуса съедобно, а яйца у него огромные и очень вкусные. И вот что делают эти самые маленькие негры. Убив одного страуса, охотник снимает с него шкуру и надевает ее на себя. Ноги у страусов белые, поэтому свои ноги охотник красит мелом от бедер до пят. И, превратившись таким образом в страуса, он подходит к другим птицам, при этом так искусно подражая их движениям и повадкам, что те ничего не подозревают. Оказавшись рядом, негр незаметно выпускает в страусов отравленные стрелы, и все птицы одна за другой гибнут. Так рассказывал мой дед. Я вижу, ты задумал нечто подобное, да, Ахилл?

— Ну да, что-то вроде того! — и герой тоже усмехнулся. — Пожалуй, с той разницей, что я не надеваю на себя шкуру ливийца и не буду выдавать себя за одного из них. Но в облике этого чудовища я, возможно, покажусь им достаточно страшным, кроме того, эту шкуру стрелой не пробьешь, разве что с очень близкого расстояния, да и не всякое копье ее одолеет. Кстати, мое копье я возьму: когти ящера — хорошее оружие, но не одними же когтями драться… А чтобы ящер с копьем не выглядел уж слишком нелепо, надо обмотать древко травой и вьюнами, чтобы выглядело просто как ствол дерева, что-то вроде дубины. Ну что же, Яхмес, ты пойдешь с нами?

— Я уже сказал один раз, — ответил юноша с некоторой обидой.

— Тогда за дело! — и Ахилл встал, пригнувшись, чтобы не пробить головой потолок хижины. — Сейчас я это надену, и мы определим, где нужно сделать подкладки. Затем ты и Авлона займетесь этими подкладками и пришиванием застежек, а я пойлу к Моа и скажу, что пора настала, и он должен дать мне обещанных верблюдов и проводника. Мы отправимся с рассветом. Потом проводника и верблюдов оставим вблизи крепости, а сами… Впрочем, дальше уже понятно.

В двух словах он повторил все то же девочке, на этот раз на критском наречии и, оставив Яхмеса и маленькую амазонку исполнять порученное, поспешно вышел из хижины.

— Неужели это было так просто?

В недоумении и изумлении Ахилл оглядывался вокруг себя, переставая понимать, что происходит.

Просторный двор крепости, сплошь покрытый мертвыми телами, вытаращенные, полные дикого ужаса и с этим ужасом в зрачках угасшие глаза, и дальше снова — тела, тела, тела…

По сути, это была самая короткая в его жизни битва. Он впервые дрался с таким неимоверным количеством врагов в таком узком, замкнутом пространстве, где, казалось, нельзя было уйти от их натиска со всех сторон, но вышло так, что они лишь какие-то мгновения нападали, потом беспорядочно защищались, а после в смятении бежали от него, давя друг друга, сшибаясь и сталкиваясь, ибо им некуда было бежать…

Да, он на это и рассчитывал. Он так и думал, он верил в то, что увидав чудовищного ящера, ливийцы растеряются и не сумеют слаженно нападать и дружно обороняться.

Но это сумасшедшее, ни с чем не сравнимое зрелище всеобщего, всепоглощающего, сшибающего с ног ужаса, это дикое бегство, это отчаяние, — такого герой не предполагал, он всегда думал, что дикари в схватке даже более отважны, нежели воины великих стран.

Разглядывая мертвые тела, Ахилл с недоумением и почти со страхом понимал, что некоторые погибли не от его неотвратимых ударов и не от стрел, которые успела выпустить из полуоткрытой пасти ящера спрятавшаяся в его башке Авлона. Не менее полусотни храбрых мятежников умерли просто-напросто от страха… Герою говорили, что такое случалось с его врагами и прежде, но он не верил в это. Мужчина, погибший от испуга?! И вот он видел: это не выдумка — от страха действительно можно умереть!

За небольшими воротами с северной стороны крепости, там, где ее стены примыкали к горной цепи, отделенные глубоким ущельем, проходила узкая тропа, и часть ливийцев кинулась туда, ища спасения от чудовища, когда оно, ударом неимоверной силы выбив южные ворота, ворвалось во двор крепости. Они бежали, сломя голову, и срывались с тропы, обезумев, не сознавая, что бегут от одной смерти к другой…

— Похоже, здесь никого нет, Ахилл! — раздался рядом с героем голос Яхмеса. — Я осмотрел все постройки — везде пусто. Твоего брата нет в крепости, да, похоже, и не было: до нашего появления тут не было битвы, во всяком случае, в ближайшие двое-трое суток — это видно хотя бы по оружию ливийцев. Или египетское войско сюда еще не дошло, или его истребили до того, как оно подошло к крепости.

Расстегнув застежки, Ахилл выбрался из шкуры ящера и уже сам, неторопливо и спокойно, обошел весь внутренний двор крепости и обследовал все помещения возведенных во дворе построек. Да, они были пусты — там не было никого, ни живого, ни мертвого.

— Что все это значит? — глухо проговорил троянец, еще раз обводя взглядом груды устилавших двор тел. — Для чего, спрашивается, я устроил эту бойню, если в ней не было никакого прока?

— Так или иначе, — заметил Яхмес, — эти мятежники напали бы на египтян, а значит, и на твоего брата. У тебя не было выбора. Но, клянусь Изидой, даже с крепостной стены страшно было смотреть, как ты бушевал среди них, как знойный вихрь среди колосьев проса…

Авлона, давно спрыгнувшая с плеч героя, так легко и неслышно, что он даже не заметил этого, тоже обошла всю крепость вдоль и поперек, всюду осмотрела землю и стены и уверенно заявила, что в ближайшее время здесь не содержали пленных.

— Как ты это определила? — спросил Ахилл, зная, что девочка действительно может узнать по еле уловимым следам все, что угодно.

— Но ты же и сам видел! — ответила лазутчица амазонок. — Запоры у большинства помещений никудышные, да и двери не так уж прочны. Если держать здесь в плену такого богатыря, как твой брат Гектор, надо его к чему-то привязать или приковать. Столбов внутри крепостного двора нет, и всего в трех помещениях есть в стенах железные кольца — для привязи лошадей или верблюдов. Ну вот… И все кольца покрыты пылью и даже ржавчиной! К ним никого не привязывали, по крайней мере, недавно. Ну и еще: запасное оружие у этих дикарей валялось где попало и как попало, а если бы в крепости был такой опасный пленник, а может быть, и еще кто-то из египетского войска, то уж ливийцы, какие они ни тупые, прибрали бы подальше мечи и ножи — всякое ведь бывает… Но прочные сети и веревки у них заготовлены и сложены были вблизи ворот — наверное, они в самом деле думали, что будут брать пленных. Может, кто-то предупредил Гектора?

— Хотел бы я, чтобы это было так, — все сильнее хмурясь, произнес троянец.

И уже по-египетски обратился к Яхмесу:

— Послушай, мы подождем здесь на всякий случай, а тебя я попрошу сходить за нашими проводниками и верблюдами — я не хочу, чтобы их заметили на равнине, если кто-нибудь подъедет к крепости с западной стороны. Пускай заедут внутрь двора. Только предупреди проводников, что здесь творится, не то они еще упадут без памяти, увидав столько мертвецов!

— Они же по-египетски знают слов пять, а то и меньше, эти проводники! — презрительно воскликнул юноша. — Что я смогу им объяснить? Впрочем, если тебе угодно, Ахилл, я попробую, — тут же добавил египтянин, заметив, как тень раздражения скользнула по лицу героя.

Яхмес ушел.

— Что теперь делать? — после недолгого молчания проговорил Ахилл, спрашивая как будто не у Авлоны, а у самого себя. — Как узнать, куда делся египетский отряд? И где тот отряд ливийцев, что должен был напасть на войско фараона? Вообще, так ли все было, и не помрачение ли случилось у старого Пенны? Стоп! А вот это нет… Если бы он все это придумал — измену, проход ливийского отряда через египетские земли, то его бы не убили. И в крепости на самом деле были ливийцы, значит, ее действительно захватили уже давно. Эх, был бы жив хоть один из этих трусов! Кое-кто наверняка удрал через северные ворота в горы, да где их теперь сыскать? Они, думаю, и сами позабыли сюда дорогу… Послушай, Авлона, что ты там слушаешь?

Девочка в это время, присев на корточки, приложила к земле ладонь и вся напряглась.

— Сюда идут! — сказала она.

— Само собой, — согласился Ахилл. — Сюда идут Яхмес и проводники с верблюдами.

— Нет! — маленькая амазонка подняла к Приамиду напряженное личико. — Сюда идет много людей — больше сотни, пожалуй, несколько сотен. И еще что-то едет, повозки какие-то…

Ахилл нахмурился.

— Египтяне, как думаешь?

— Не знаю.

— А как они идут? Строем?

— Нет. Толпой и без всякого порядка.

— С оружием?

— Пока не слышно. Земля не говорит этого.

— Они далеко?

— Не очень. Еще немного, и их станет видно.

Герой глубоко вздохнул и тронул ногой лежащую на земле шкуру ящера.

— Живо взберись на стену, Авлона, и помаши Яхмесу, чтоб шли сюда быстрее. И потом лезь снова ко мне на плечи. Если это враги, придется встречать их.

— Ливийцы! — объявил Яхмес, спустя некоторое время поднявшийся на стену и долго пристально разглядывавший темную массу людей и повозок, приближающуюся к крепости. — Я различаю их дикарские доспехи и оружие. Идут нестройно, и вообще вид такой, будто они сильно потрепаны после схватки. Кажется, среди них раненые. А впереди, сдается мне, знаменитый разбойник, предводитель прежнего мятежа. Позабыл его имя, но таких верзил, да поразит меня меч Изиды, в наших местах больше не сыскать! И Пенна рассказывал, что ливийский лазутчик говорил с предателем Нехебом об этом человеке, сообщил, что именно он возглавляет нынешний поход против египтян. Ну, Ахилл, если это он, и если ты убьешь его, фараон сделает для тебя все, о чем ты ни попросишь!

— Слезай, Яхмес! — крикнул троянец, поправляя на плечах свое громоздкое одеяние так, чтобы прорези, сделанные в шкуре ящера, оказались точно против глаз. — Не надо, чтобы тебя заметили. Спрячьтесь вместе с проводником и верблюдами в одной из пристроек.

— И снова не участвовать в битве, а только смотреть, как ты их громишь? — в голосе юноши, послышалась обида. — А нельзя ли на этот раз тебе помочь?

Он ловко спустился со стены и стал напротив «ящера», непроизвольно обращая свой взгляд к его голове, хотя и знал, что за полуразверстой пастью гигантской твари скрывается маленькая амазонка, а Ахилл смотрит сквозь прорези, сделанные у основания мощной шеи чудовища.

— На этот раз мне очень нужна помощь, — ответил герой, направляясь к пустым крепостным конюшням. — Когда завяжется бой, ты должен будешь выйти из убежища и скрутить парочку ливийцев, связать и затащить в какое-нибудь помещение. А не то, если одних придется убить, а другие повалятся и помрут со страху, нам не у кого будет узнать, что стало с войском фараона… Сможешь?

— Было бы, что смочь! — бросил Яхмес и, махнув рукой перепуганным проводникам-туарегам, подхватил под уздцы одного из верблюдов.

А потом все, казалось бы, повторилось. Только на этот раз не он ворвался в крепость, ударив всем телом и, как щепку, сломав ворота. На этот раз вошли воины в ливийских доспехах и, войдя, в изумлении и недоумении остановились, увидав тела убитых. Они бродили меж этих тел, что-то говорили друг другу… И вдруг один из них побежал, помчался сломя голову, стремясь добежать до северных ворот. И… миновав первый ряд построек, налетел прямо на Ахилла!

Раздался дикий, нечеловеческий крик. В руке бегущего был меч, он взмахнул им, должно быть, совершенно обезумев. Ахилл не ударил его, лишь поднял навстречу когтистую лапу ящера, и человек побежал обратно, вопя и визжа, а затем рухнул лицом вперед.

И тогда герой вышел навстречу толпе заполнивших двор людей, и те с криками кинулись в стороны. Только двое остались стоять против него — гигантский воин в кожаном доспехе с медными бляхами и второй, среднего роста, одетый так же и с таким же копьем в руке.

Ахилл шел на них, готовый ударить, вновь испытывая не сравнимое ни с чем ощущение волнующей злости, дрожи и трепета всех мышц и нервов, великого и страшного порыва схватки. Лишь на миг его сознание затуманила мысль, что вот этот чудовищного роста дикарь в шлеме с дырами для глаз недавно, быть может, убил его брата… И явилось одно всепоглощающее желание — уничтожить его, убить сию секунду!

Рука под чешуйчатым покровом твердо сжала древко «пелионского ясеня», напряглась, поднимаясь…

И тут глубокий и звучный голос воскликнул на критском наречии:

— Гектор, берегись! Это не дубина, это копье — я вижу, как в траве сверкает наконечник!

Пентесилея!!!

Ее голос нельзя было спутать ни с каким другим. И она назвала… назвала имя Гектора! Ахилл выпрямился, точно получив удар в спину.

Что-то звонко и пронзительно выкрикнула Авлона, привставая на его плечах. Он этого не услышал и не почувствовал.

Мгновение, все перевернувшее, все изменившее, длилось бесконечно. И в какую-то долю этого бесконечного мгновения громадный воин метнул свое копье.

Потом Ахилл с трудом мог вспомнить, что с ним произошло. Сработало что-то, идущее уже не из сознания. Когда-то, в юности, упражняясь в воинском искусстве, он учился ловить на лету дротики. Ему, одному из немногих среди всех фтийских юношей, это удавалось. Но он никогда не думал, что поймает на лету тяжелое копье, пущенное с близкого расстояния и с невероятной силой.

Древко ободрало ему ладонь, но он сжал его так яростно, что едва не расплющил. Наконечник все же пробил чешуйчатый панцирь и на палец вонзился под левую ключицу. Боль была несильной, он ощутил скорее простой толчок.

И тотчас кожаный колпак громадного воина упал, отброшенный в сторону.

— Что это?! — крикнул тот, кого несколько мгновений назад Ахилл считал ливийским разбойником. — Кто это?! О, боги, нет, нет!!!

Ахилл отбросил оба копья — свое и то, которое только что едва на пронзило его тело, и рванул застежки на груди. Шкура ящера, треща, скользнула по его плечам и скомкалась у ног серо-зеленой бесформенной кучей. Все тело героя струями заливал пот. От левой ключицы медленно стекала тоненькая струйка крови.

— Гектор… — чуть слышно выдохнул он. — Пентесилея… Жена моя!

— Ахилл!!!

Два крика прозвучали одновременно, сразу заполнив все вокруг, заглушив изумленный возглас появившегося откуда-то Яхмеса, радостные вопли Авлоны. Два голоса, роднее которых он не знал, которые столько времени мечтал услышать снова…

— Ахилл!

И тотчас какой-то пронзительный звон возник в ушах, и тьма, густая, как небытие, поглотила сознание.

— Я думал, что убил его! — воскликнул Гектор, ладонью стирая пот с бледного, как воск, лица брата.

— Сумасшедший! Как ты мог такое подумать, когда мы оба видели, что он перехватил древко! — голос Пентесилеи был хриплым и дрожал. — Никогда бы не поверила, что возможно рукой удержать тяжелое боевое копье, пущенное с тридцати шагов…

— Да, ранка совсем неглубокая… — прошептал царь Трои, вновь проводя рукой по лицу и спутавшимся волосам Ахилла. — Он потерял сознание не от нее. Боги! В то мгновение, когда копье полетело, я услышал крик Авлоны и понял, что совершаю нечто ужасное, но было поздно!

Пентесилея склонилась к мужу, голову и плечи которого Гектор положил к себе на колени, и прикоснулась к его лбу сухими потрескавшимися за время похода губами.

— У него жар, — тихо сказала она. — Что с ним?

— Лихорадка! — подала голос стоявшая немного в стороне Авлона. — Он от нее чуть не умер. А началась она от ран, конечно. Он был сильно изранен.

— Это видно, — проговорил Гектор. — Шрамы еще свежие. Ахилл, родной мой! Ты слышишь нас?

Молодой человек открыл глаза и улыбнулся.

— Здравствуй, брат! Пентесилея, а кто у нас родился?

— У нас родился сын.

— Я так и знал! Как его зовут?

— Патрокл.

Губы Ахилла дрогнули.

— Спасибо, Пентесилея! Спасибо, что сохранила его и что дала ему это имя!

Она по-прежнему стояла на коленях, склонившись к лицу Ахилла так, что прядь ее волос, выбившаяся из тугого узла на темени, падала на его влажную от пота щеку. Глаза были близко-близко, и оба видели друг у друга слезы…

— Амазонка не может дать имя сыну. Только дочери… — глухо произнесла женщина в ответ на слова мужа. — Это Гектор его так назвал.

Герой крепко сжал руку брата.

— Ты знал, что я захочу назвать его именно так, да, Гектор?

— Да, — кивнул тот. — И знал, что ты жив, и что тебя это обрадует. Прости меня, братец! Я не успел удержать руку и ранил тебя!

— Это не рана. Пустяки! — Ахилл засмеялся и, сделав над собою усилие, привстал на локте. — Мне за последнее время так крепко попало, что подобные царапины можно и не замечать…

В это время к ним стали медленно подходить египетские воины, только что в ужасе бежавшие от явившегося им чудовища, но быстро понявшие, что ничего ужасного не произошло и устыдившиеся своего страха и бегства. До многих из них еще не вполне дошло, в чем же все-таки дело, куда пропал гигантский ящер и откуда взялся молодой великан, так необычайно похожий на их военачальника. Главным образом, воинов успокоило появление Яхмеса, в котором они сразу признали соотечественника, и который своим совершенно невозмутимым видом дал им понять, что все так и было задумано… Анхафф и Харемхеб, подошедшие первыми, негромко отдали несколько распоряжений, и египтяне совершенно пришли в себя. Послышались удивленные, смущенные и радостные возгласы, кто-то засмеялся, на землю полетели щиты и копья, и большинство воинов принялись с наслаждением сдирать с себя грязные и липкие от пота ливийские доспехи.

Но Гектор, Ахилл и Пентесилея не замечали ничего вокруг. В эти бесконечно растянувшиеся мгновения они видели и слышали только друг друга.

— Я тоже знал, что вы оба живы! — сказал Ахилл, переводя взгляд с бледного лица старшего брата на лицо Пентесилеи. — Я каждый день молился за вас!

— Наверное, это и спасло нас! — просто сказал Гектор и, не выдержав, обнял Ахилл и прижал к себе с силой, от которой у обычного человека затрещали бы кости.

Герой ответил брату такими же могучими объятиями и затем, разжав их, проговорил тихо и очень серьезно:

— Думаю, ваши молитвы помогли мне не меньше, Гектор! Но если уж говорить честно, то после Бога, того, кто всех выше и сильнее, я прежде всего обязан жизнью этой девочке, сестре твоей жены, брат!

И он обернулся и посмотрел на стоявшую немного в стороне Авлону.

— Это еще, кто кого больше спасал! — воскликнула девочка, вся загораясь алым румянцем, одолевшим ее густой загар. — А кто убежал от египтян и меня на руках утащил, потому что я бы так быстро не смогла? А кто плиту надвигал на яму, чтобы нам спрятаться под ней? А кто попросил Бога повернуть в сторону смерч? Разве я бы догадалась? А может, Он бы меня и слушать не стал! Я бы без тебя точно сто раз пропала!

Она бы и еще чего-нибудь наговорила, но тут Пентесилея, встав с колен, подошла и, подхватив ее, крепко прижала к себе. Авлона тоже обняла свою приемную мать и, прижавшись щекой к ее щеке, с изумлением поняла, что эта щека совершенно мокрая.

— Моя царица, неужели ты плачешь?

— А ты думала, я не умею? — молодая женщина ласкала рыжие кудри девочки, пытаясь унять дрожь в пальцах и в спине, но у нее ничего не получалось. — Самое удивительное, что это видят другие люди, и мне от этого нисколько не стыдно!

Понемногу все успокоились. Гектор приказал своим воинам сложить костры за пределами крепости и предать огню трупы ливийцев, кроме, разумеется, тех, которые попадали в ущелье — доставать их оттуда было бы слишком долго и слишком трудно. Это распоряжение троянский царь отдал не только и не столько из-за того, что хотел отдать должное погибшим врагам. Прежде всего необходимо было очистить двор крепости — ведь из небольшого войска египтян предстояло выделить сотни две воинов для охраны египетской твердыни, которым предстояло дожидаться подкрепления из Мемфиса. Северная крепость была слишком необходима фараону, чтобы вновь рисковать ею. С этой же целью Гектор приказал как можно скорее починить и укрепить ворота и, не удержавшись, заметил, что их вообще надо бы было сделать попрочнее, коль скоро его брату, пускай и в облике ящера, удалось так легко их вышибить. В ответ на это Харемхеб сказал, что до тех пор, пока на свете найдется второй Ахилл, ворота крепости успеют истлеть, а тогда уж и можно будет вешать новые.

Гектор понимал также, что войску нужен отдых, и что отдыхать лучше именно здесь, за надежными крепостными стенами. Здесь был колодец, сохранились запасы зерна и вяленого мяса, имелось запасное оружие и бинты для раненых. Военачальник объявил, что отдых продлится три дня, но при этом необходимо послать нескольких гонцов в Мемфис, чтобы сообщить фараону обо всем: о победе, об измене, о необходимости выслать новый отряд для северной крепости.

Поразмыслив и посовещавшись с остальными командующими, Гектор приказал ехать Анхаффу с двумя десятками воинов и Яхмесу, поскольку он один мог рассказать Великому Дому о предательстве номарха и о том, каким образом ливийский отряд сумел обойти войско фараона с тыла и едва не напал на него врасплох. К сожалению, нельзя было подкрепить свидетельства признанием предателя Тефиба: тот был мертв — как перед тем десятки ливийцев, он умер от страха, увидав перед собою чудовищного ящера…

— Я рад, что Гектор выбрал меня. Мне хотелось бы отомстить номарху за смерть моего дяди, — сказал Яхмес Ахиллу. И добавил вполголоса, отводя взгляд в сторону: — К тому же лучше будет если я уеду до того, как твой брат поинтересуется, откуда на твоей спине следы от бича. Они еще неплохо видны!

Герой в ответ рассмеялся.

— Я никому не собираюсь рассказывать этого подробно. Мне не доставит удовольствия, как ты понимаешь… А уж если зайдет такой разговор с моим братом, тогда спроси у него, между прочим, откуда на его горле большой алый шрам. Думаю, в отличие от следов бича, он будет виден всю жизнь, только с годами побледнеет.

Яхмес посмотрел на Ахилла с нескрываемым изумлением:

— Ты… ты хочешь сказать, что?..

— Я хочу сказать, что это большой вопрос — кто из нас с тобой наделал больше глупостей и гадостей, Яхмес! Я надеюсь, мы еще встретимся, и я тебе многое расскажу. Пригодится.

Ахилл говорил совершенно искренне. Он на самом деле уже не просто простил Яхмеса, но испытывал к нему благодарность, и египтянин отлично это видел. Однако ему все еще было неловко в присутствии героя, что тоже побуждало юношу поскорее уехать из крепости.

Зато другой «должник» Ахилла, простодушный Эша, совершенно не хотел расставаться со своим спасителем. На предложение героя отправиться обратно в свой оазис вместе с верблюдами и вторым проводником юноша ответил, только что не расплакавшись:

— Почему мне не можно остаться с египтяна? Почему не можно остаться с великий светлая великан? Эша может служить, может быть воин, может быть кто надо.

— Воин из тебя пока что никакой! — вздохнул Ахилл. — Ну, что с тобой делать? Ладно, я попрошу брата, и тебя, может быть, возьмут в войско.

Гектор, разумеется, внял просьбе, а Харемхеб, которому военачальник предложил определить юношу в пеший отряд, само собою, даже не подумал возражать, и юный туарег, едва не принесенный в жертву пустынному ящеру, стал воином армии фараона Рамзеса.

— Душная ночь! Ты никогда не замечал, Сети, что в такие ночи звуки становятся ближе? Слышишь, воет шакал? Он ведь воет где-то на другом берегу, а кажется, что под самыми окнами дворца…

Начальник охраны вслушался и покачал головой:

— Это не на другом берегу, великий! И воет не шакал, а собака. Нынче утром умер один из дворцовых садовников, вот его пес и поднял вой к ночи. Прикажешь убить собаку, чтобы она тебя не тревожила?

— Нет! — фараон резко отвернулся от окна и опустил занавеску, которую держал приподнятой. — Преданность нужно уважать. Она бывает не так уж часто. Пускай кто-нибудь попытается утешить пса и вновь его приручить. А не уймется, подари его пастухам — пусть его воет на пастбищах у реки.

— Как прикажешь, повелитель! Ты собираешься ложиться или еще чем-то занят?

Сети был одним из немногих во дворце Великого Дома, кто имел право и даже был обязан задавать фараону подобные вопросы: в его обязанности входило всегда знать, где Рамзес находится и чем он занят, а также один он или кого-то принимает. Начальник стражи следил за каждым его шагом, должен был заранее предусмотреть любую возможность опасности и сделать так, чтобы этой опасности не было. При этом его надзор не должен был докучать повелителю, не то это могло плохо обернуться для бдительного надзирателя. Сети исполнял свои обязанности идеально, чему, впрочем, очень помогало расположение, которое питал к нему Рамзес. В последние годы они были почти что дружны, а потому начальник охраны очень часто обходился без обычных церемоний, разумеется, если они были только вдвоем.

— Я жду Панехси, — сказал фараон в ответ на вопрос Сети. — Он, скорее всего, уже во дворце и идет сюда.

— А раз так, то мне следует оставить твой покой…

И начальник охраны сделал шаг к двери, ведущей из комнаты на террасу, чтобы по внешней лестнице спуститься в сад.

И тут Рамзес внезапным движением руки остановил его, а затем крепко сжал своими сильными пальцами его локоть.

— Вот что, Сети, — голос фараона звучал ровно, но во взгляде глубоких темных глаз появилось какое-то странное выражение, которое заставило придворного с особым вниманием слушать его слова. — Вот, что я тебе скажу. Может быть, я становлюсь мнителен, но этот собачий вой что-то меня растревожил. А может, это луна действует… Словом, я хочу, чтобы ты подежурил на террасе, пока я не отправлюсь в спальный покой. Тогда уж выставляй ночные караулы и можешь возвращаться домой. Конечно, ты устал, но я так желаю, а потому потерпи.

— Повинуюсь, о великий!

Игра была очевидной. Рамзес хорошо знал Сети и знал, что тот, в свою очередь, не хуже знает его самого. Начальник охраны не мог поверить, что Великий Дом испугался собачьего воя, равно как он едва ли спутал бы его с воем шакала. Просто ему зачем-то было нужно, чтобы Сети обратил на этот вой внимание и заметил тревогу своего повелителя. И то, что фараон приказал ему дежурить не у дверей, а именно на террасе, хотя внизу, под этой самой террасой, было полно охранников, означало только одно: ему нужно, чтобы Сети услышал его разговор с везиром и чтобы везир не знал о присутствии Сети при их разговоре. Такое случалось впервые, однако ошибиться было невозможно!

Но фараон хотел быть уверенным, что придворный правильно его понял, и проговорил уже ему в спину:

— Панехси получил известия об окончании ливийского похода нашей армии. Интересно будет послушать…

«Куда как интересно!» — подумал Сети.

И тотчас вспомнил, что с докладом о ливийском походе Панехси уже приходил днем. Значит, он пришел на сей раз не с докладом! А если так, то с чем же?

Начальник охраны стал на террасе возле самой стены, так, чтобы его не видно было снизу, из сада, и никак нельзя было заметить из окон, выходящих на террасу. Прислонившись спиной к стене, он стал слушать.

Вначале Рамзес и везир говорили возле двери, ведущей в коридор, и разобрать их слова было почти невозможно, но затем фараон подвел Панехси к окну и, должно быть, сел в кресло, заставив, таким образом, везира оставаться неподалеку от окон и двери на террасу.

— С номархом Нижнего нома Хуфу мне все ясно! — довольно резко проговорил Рамзес. — Неясно, правда, как он успел узнать, что его измена раскрыта. Ведь он узнал об этом, коль скоро покончил с собой, да, Панехси?

— Он мог узнать от своих воинов, что Яхмес, раскрывший его измену, едет с воинами Гектора в Мемфис и понять, что тот все знает и все расскажет. И деваться ему было уже некуда. Панехси говорил, как всегда, очень ровно и неторопливо, но слышно было, что он все же торопится. Ему всего важнее было сказать то, ради чего он пришел в этот вечер во дворец фараона.

— Да, предателю оставался только один выход! — задумчиво произнес Рамзес. — Но как странны эти совпадения — едва открылась измена второго казначея Мерикары, как он вдруг скоропостижно умер. Теперь я думаю, может, он тоже покончил с собой? Хотя он едва ли мог узнать так быстро, что люди, посланные им, чтобы похитить сына амазонки Пентесилеи, потерпели неудачу и что один из них его выдал. Для этого нужно было бы ему иметь уши прямо у меня во дворце. А такого не может быть! Впрочем, все это не так уж важно. С чем ты шел сюда, Панехси? Отчего захотел меня видеть так спешно?

Последовало короткое молчание, потом везир ответил:

— Неужели ты не понимаешь, о Великий Дом, как опасно для тебя то, что Гектор нашел в этом походе своего великого брата, и что оба они вот — вот будут здесь?

— Не понимаю, — голос фараона звучал очень холодно, почти отрешенно. — Почему опасно? Объясни.

— Гектор, этот надменный потомок великого царя Ила, никогда не простит Египту давления на Нубию, в то время, когда Нубия хотела было поддержать Троаду в войне с ахейцами. Никогда Гектор не простит тебе, о фараон, своего пленения и заключения в темнице, когда он пережил и великий страх смерти, и великое унижение. Только опасения за жизнь брата заставили его смириться и пойти на твои условия. Он смирил свою гордость, но затаил в душе гнев и жажду мести! Ему нужно было только найти Ахилла. И вот он нашел его!

Рамзес рассмеялся. Его смех показался Сети злым и отрывистым, но Великий Дом владел собою. Заговорил он вновь очень спокойно:

— Ну, и что с того, Панехси? Теперь они уедут.

— Теперь они постараются тебя убить! — воскликнул везир.

— Ого! И ты думаешь, они бы сумели? — усмехнулся Рамзес. — Вдвоем? Ну, пускай втроем, вместе в этой невероятной амазонкой, которая, как я помню, спасла тебе жизнь. Они смогут убить фараона? Так?

Панехси вновь выдержал какое-то время и затем заговорил куда резче, чем говорил до того.

— Ты, кажется, забыл, кто такой Ахилл, о мой повелитель! Ты забыл, что слава его до сих пор потрясает все страны, будто слава великого божества? Ты забыл, что о нем рассказывают? Даже если две трети его легендарных подвигов — вымысел, все равно это — величайший герой, какого только видели люди в обозримые времена! И случилось так, что его, как и Гектора, пленили на твоей земле, унизили и оскорбили, едва не обратили в рабство, а когда он бежал, травили и преследовали, будто дикого зверя! И ты думаешь, что он, в гневе сносивший крепостные стены, простит ТАКИЕ обиды?! Нет, о Великий Дом, нет, нет, нет!

Панехси умолк, ожидая ответных слов фараона, однако Рамзес молчал.

— Они идут сюда, чтобы вместе отомстить тебе! — воскликнул везир, снова возвышая и напрягая голос. — И как ни надежна твоя охрана, как ни преданны твои слуги, боюсь, эти два исполина могут тебя погубить!

— И это значит, — ровным, безо всякого выражения голосом заключил Рамзес, — что я должен убить их. Так?

Панехси вздохнул почти неслышно, но голос тут же выдал его:

— Ну, для чего же обоих, великий? Тебе достаточно будет убить Ахилла. Да и его не нужно убивать. Он ведь может просто случайно погибнуть… Скажем, вблизи Мемфиса, во время последнего ночлега армии его может ужалить змея. Он может просто сильно расхвораться. Ведь тебе донесли, что он был болен, так?

— Так, — подтвердил Рамзес. — И что же?

— И он просто не доедет до Мемфиса.

Фараон вновь засмеялся, на этот раз суше и холоднее.

— Но разве Гектор глупее нас с тобой, Панехси? Разве он не поймет, что такая случайность вряд ли случайна? А если поймет, то не следует ли мне опасаться его мести?

Везир, судя по звуку шагов, прошелся взад-вперед по комнате и остановился.

— Один он не так опасен. Хотя ты прав, великий: для верности было бы лучше, если бы и он умер.

— И тоже от укуса змеи? — Рамзес продолжал смеяться.

— Возможно. Есть места, где змей очень много, и они часто кусают неосторожных. А быть может, с Гектором что-нибудь случится уже здесь, в Мемфисе. Двое в один день — это слишком подозрительно.

Пес садовника опять гулко и пронзительно завыл где-то возле самой террасы. Его вой среди абсолютной, ничем не нарушаемой тишины показался Сети настолько жутким, что он вздрогнул и тотчас понял, что спина, которой он прижимается к стене, совершенно мокрая — пот тек с него не каплями, а сплошными струями.

— Слышишь, Панехси? — заговорил между тем Рамзес. — Пес воет. Кто-то из жрецов мне говорил, что собаки чуют зло.

— Тогда они должны выть днем и ночью! — воскликнул везир. — Зла в мире больше, чем звезд в этом ночном небе.

— Смотри не в мир, а в свою душу! — в голосе фараона уже открыто прозвучал гнев. — Ты ведь хочешь только одного: жениться на этой красавице-амазонке! Что отворачиваешься? Это ведь так? Так, я знаю! Но она ведь не просто женщина… Она все поймет и убьет тебя. Или меня. Или нас обоих.

Теперь рассмеялся Панехси, и его смех прозвучал, будто ответ на очередной тоскующий вопль осиротевшего пса.

— Она поймет, что ей нужно подавить свой пыл, о великий! У нее ведь ребенок, и, в случае чего, он тоже погибнет.

Некоторое время оба собеседника молчали. Рамзес, видимо, оставался в своем кресле, слышно было, как он постукивает костяшками пальцев по резному палисандровому подлокотнику. Везир вновь заходил по комнате. Несколько раз он подходил к окну — его тень падала на светлый прямоугольник, который тянулся от этого окна по полу террасы.

— В любом случае, — вновь заговорил везир, — Ахилл не должен здесь оказаться. Он — легенда, образ настоящего героя, которым так любят грезить твои туповатые подданные. В их сознании великий Ахилл соотносится с великим Рамзесом Вторым, с фараоном, память о котором и сейчас будоражит воображение, напоминая о самой громкой славе Египта и о самом громадном его могуществе. Ахилл, если он умен — а он умен, я не сомневаюсь… Так вот, он может воспользоваться этим сходством и преимуществом этого сходства.

— Ах ты, паук ядовитый!

Раздался такой звук, будто фараон ударил кулаком по подлокотнику.

— Ах ты, сороконожка! Ты решил напугать меня?!

— Только лишь напомнить тебе, Великий Дом, как часто судьба царей бывает изменчива и коварна, — тихо и вкрадчиво, с каким-то особым выражением проговорил Панехси.

Кресло Рамзеса заскрипело: должно быть, он встал.

— Я не нуждаюсь в твоих напоминаниях. Поди прочь, на сегодня мне хватит тебя и твоих нашептываний.

Шаги везира стали удаляться, но вот он остановился, очевидно, уже почти возле двери.

— Но решение нужно принять сейчас, повелитель! — сказал он с той жесткой настойчивостью, которая порой делала его просьбы, обращенные к фараону, если не приказами, то грозными требованиями. — Нужно сейчас решить, доедет ли Ахилл до Мемфиса. Через три дня они будут здесь, а лучше сделать это во время их последнего привала, за пределами города.

Несколько мгновений Рамзес молчал, потом произнес неожиданно ровным, абсолютно безмятежным голосом:

— Делай по своему разумению, Панехси. Будет так, как решат боги, а не ты и не я. Ступай. Я устал. И завтра не приходи ко мне.

Шаги смолкли. И опять внизу, возле террасы, завыл пес. Дико, надрывно, с невыносимой, обреченной тоской.

Сети раздумывал, как ему поступить: показаться ли в комнате, либо просто дождаться, пока Рамзес уйдет в свой спальный покой и тогда, отдав распоряжения страже, поскорее покинуть дворец. То, что он услышал, вызвало в душе начальника охраны смятение — он прекрасно понимал, что фараон не зря устроил так, чтобы он услышал весь этот разговор, зная о его дружеских чувствах по отношению к Гектору. Но чего он от него ждал?

— Эй, Сети, ты не заснул там? Иди сюда!

Голос фараона прозвучал совсем рядом и, резко обернувшись, Сети увидел его тень в дверном проеме.

— Ну и надоел же мне этот Панехси! — почти весело воскликнул Рамзес, когда начальник охраны вошел в комнату. — Как же он любит меня пугать… Дождется ведь, что когда-нибудь я сам его напугаю!

— Я буду рад помочь тебе в этом, о Великий Дом! — проговорил Сети с такой искренней надеждой, что фараон рассмеялся.

— Какую нежную любовь вызывает везир у большинства моих подданных! И, тем не менее, он всемогущ, и ему никто не смеет перечить… Никто не смеет пойти против его воли.

Сети покачал головой.

— Нашлись бы такие, о мой повелитель, очень даже нашлись бы, лишь бы ты показал, что твоя воля не совпадает с волей везира!

Стремительный взгляд, который фараон бросил на царедворца, был пойман на лету и выразил больше, чем произнесенные затем слова:

— Я видел слишком много предателей, Сети. Слишком много.

— Я тебя не предам, — сказал молодой человек, твердо взглянув в глубокие глаза Рамзеса.

— Верю. Я верю, что ты не предашь никого из своих друзей, Сети! — фараон сделал особое ударение на слове «никого». — К сожалению, таких, как ты, мало.

Начальник охраны молчал. Он понимал, что сейчас Рамзес скажет то, ради чего его позвал.

— Ну как бы мне хотелось хотя бы день-два не видеть Панехси! — уже вновь шутливым тоном произнес фараон. — Ну хоть бы спрятаться от него на пару дней, что ли, чтоб он мне не надоедал!

— Разве у нас можно где-то спрятаться? — Сети усмехнулся, но при этом внутренне весь напрягся, отчего-то понимая, что задает, возможно, самый важный вопрос. — Разве такой заметный человек, как ты, о повелитель, мог бы здесь где-то укрыться от того, кто знает все о Египте?

— Ну, только не считай Панехси богом! — воскликнул Рамзес почти гневно. — Если он пока что имеет в наших землях неограниченную власть, забывая и о том, кто здесь хозяин, и о том, что человек смертен, то это не означает, что ему все и обо всем известно! Я думаю, если мне захочется, я от него так спрячусь, что он голову сломает, разыскивая меня. Жаль только, фараону нельзя исчезать надолго!

Сети смотрел на повелителя жадными, вопрошающими глазами.

— И где бы ты спрятался, о Великий Дом?

Рамзес вновь рассмеялся, и на этот раз в его смехе послышалось облегчение — он понял, что Сети сделает то, на что он рассчитывал, затевая с ним этот разговор.

— Тебе ведь случалось сопровождать меня на охоту два года назад, когда мы пересекали Средний ном по ту сторону Хапи и добрались до границы пустыни? — спросил фараон.

— Конечно, я был с тобой, как и всегда до того, — ответил Сети.

— Не всегда, а лишь с тех пор, как ты — начальник моей охраны… И, если ты помнишь, там пустыня отодвинулась далеко от реки. Плодородная земля, рощи и луга тянутся на два дня пути. И там есть цепь холмов, а вдоль них… Помнишь, что там, да, Сети?

— Там лежит один из древнейших городов мертвых — он весь в руинах.

— Да, да. И гробницы там примыкают вплотную к скалам. Помнишь?

— Конечно помню, великий! — голос Сети вдруг чуть заметно задрожал.

Фараон вновь сел в свое кресло и взял со стоявшего рядом столика чашу с пивом. Он обожал пить его именно на ночь.

— Третья гробница, если считать с востока, как бы вдается прямо в скалистый кряж. Вход в нее завален камнями, он кажется непроходимым, на самом же деле там очень легко пройти. Внутри — обычный лабиринт, по которому опасно ходить. Но если запомнить… У тебя хорошая память, да? Так вот, если запомнить: второй поворот налево, четвертый направо, потом третий налево, дальше — развилка, и в ней нужно выбрать правый коридор. И там опять — второй поворот налево. Коридор приведет к началу прохода прямо через скалу и выведет в великолепную скальную пещеру. Посреди нее — озеро с очень чистой водой, сбоку в него втекает источник. В озере водится рыба. Кто знает, как она попала туда? Свет проникает в пещеру через многие отверстия в стене скалистого кряжа, туда влетают ласточки и иногда кружат над озерцом… С другой стороны пещеры — еще один проход, он выводит в ущелье, где любят пастись маленькие рыжие антилопы. Там можно жить хоть год, и никто никогда тебя не найдет.

У Сети перехватило дыхание. Он, наконец, понял…

— Но кто-то же знает об этой пещере, повелитель? — прошептал он.

— Только я, — фараон опять засмеялся. — Знал еще один охотник по имени Маашу. Он случайно нашел эту пещеру, он и открыл мне секрет гробницы. Но Маашу давно состарился и умер. И если бы… — тут голос Рамзеса стал глух, и он отвернулся, будто говорил уже с самим собой. — И если бы мне, к примеру, пришлось от кого-то бежать, и я не мог бы сразу решиться на опаснейший путь через пустыни и леса к морю, огибающему наши земли, — ведь через Египет не убежишь, не так ли? Если бы я был болен, например, или мне пришлось взять с собою маленьких детей… Вот в этой пещере я бы и скрылся на время, усыпил бы внимание моих врагов и преследователей, а потом… Но что это я говорю? Разве мне, фараону, пристало думать о бегстве, даже если бы я и боялся кого-то! Как ты думаешь, а, Сети?

— Я думаю, что мы, те, кто тебе верен, сумеем тебя защитить! — твердо произнес начальник охраны, вновь, во второй раз за этот вечер, чувствуя, как его спина сверху донизу покрывается потом.

— Я в этом не сомневаюсь! — сказал Рамзес и одним глотком допил пиво. — Ну, а теперь ступай, мой верный Сети, ступай, и поспеши. Не то проклятый пес воет так, будто его наняли выть. Спеши, Сети!

— Благодарю тебя! — воскликнул молодой человек, в порыве восхищения и благодарности склоняясь до самого пола, чего он прежде не делал, когда они с Рамзесом бывали с глазу на глаз.

Сухой и горячий воздух слегка дрожал и как бы тек над землей, делая очертания далеких предметов нечеткими и размытыми. Когда слабый ветер поднимал легкие волны на поверхности тускло-желтого моря — моря высокой, почти совершенно сухой травы, казалось, что в движение приходит и все остальное: округлые серые камни, то там то здесь выступающие из зарослей, редкие деревца, даже горы, которые находились далеко-далеко, но были такие большие, что как будто придавливали с запада линию горизонта. Их вершины ослепительно белели, и эту белизну, усиливало сияние солнца.

Был полдень, и все молчало. Две вилорогие антилопы, медленно, друг за другом, идущие через травяные заросли, одновременно остановились, поводя ушами и чутко нюхая воздух. Их острый слух уловил некий странный звук, совершенно им не знакомый — копыто не так бьет о камень, и не так потрескивает, лопаясь от зноя, древесная кора. В их мире, где не было металла, где никогда еще наконечник стрелы не чиркал о медную бляшку колчана, такого звука просто не могло быть.

Они замерли, не двигаясь, вслушиваясь. Но замер и охотник, затаив даже дыхание. Ветер был в его сторону — он не боялся, что звери его учуют. Вот антилопа-самец чуть заметно фыркнул, поняв, что слух, вероятно, его обманул, и повернулся, чтобы идти дальше. И тут уже ясно услышал тонкий короткий звон. Он дернулся, мощным толчком задних ног посылая собранное легкое тело в прыжок, но не успел оторваться от земли. Стрела оказалась проворнее. Он упал на спину, резко дернув всеми четырьмя ногами, и застыл. Самка сорвалась и исчезла, всколыхнув новые сильные волны на поверхности желтого моря. Где-то в непроницаемой массе зарослей тонко тявкнул шакал, на расстоянии уловивший смерть. Но тут же умолк: здесь ему нечего было рассчитывать на добычу.

Гектор закинул лук за спину и, еще раз оглядевшись, зашагал к убитой антилопе, которую теперь не видел в травяном море, но помнил, где она упала.

Троянец, благодаря своему росту, намного возвышался над саванной и мог озираться кругом, не опасаясь, что кто-либо незаметно подкрадется к нему — он отлично замечал любое, самое легкое колыхание желтой поверхности.

Когда он подошел к антилопе, та уже совершенно затихла. По светлой шерсти от черенка стрелы сползала полоска крови, и над ней вились роем крохотные золотистые мушки.

Гектор вытащил стрелу, протер кусочком кожи, вложил обратно в колчан и, затянув на задних ногах вилорога ременную петлю, вскинул его на плечо и двинулся назад, к зарослям акации, в которых недавно подстерегал добычу.

Молодой царь Трои чувствовал себя уверенно среди этой, еще недавно совершенно незнакомой, дикой земли. Его облик и одежда вполне подходили ко всему, что было вокруг: плотная набедренная повязка, широкий пояс из змеиной шкурки и боевые сандалии с высокой шнуровкой, надетые поверх коротких, до щиколотки, чулок, сшитых из тонкой шкуры козленка. Такие чулки ему и его спутникам приходилось носить не только и не столько из опасения получить змеиный укус — крупная змея могла ужалить и через кожу, однако замечать змей даже в самой густой траве они все хорошо умели. Гораздо опаснее были укусы ядовитых насекомых, а также шипы десятков колючих растений, многие из которых тоже были ядовиты… Плечи Гектора и его спину защищала от безумного здешнего солнца накидка — совершенно белая, спадавшая мягкими волнами. Это роскошное, истинно царское одеяние состояло из пушистых хвостов крупной белой антилопы[39]. Гектор получил его в подарок от вождя одного негритянского племени, не за какую-либо услугу, но просто как знак симпатии — они гостили у этих дикарей три дня и участвовали в охоте на антилоп, заслужив огромное уважение черных охотников своей отвагой и охотничьим искусством. Здесь никогда не видели белых людей, не знали от них никакого зла, а потому вот уже вторая встреча путников с племенем дикарей оказалась вполне мирной, хотя могло быть совсем по-другому — пока что им везло. На голове троянец ничего не носил, полагаясь на густоту своих волос и на привычку к жаркому солнцу. Его кожа загорела почти дочерна, лицо казалось отлитым из бронзы. Он по-прежнему чисто брил щеки, но это удавалось сделать не каждый день, и проступающая временами легкая щетина делала лицо героя тоньше и резче.

Гектор, миновав саванну, вошел в заросли акации, которая обильно цвела, и оттого здесь было душно — приторный запах крупных желтых цветов превращал воздух в густой липкий настой.

Троянец шел, раздвигая луком, который держал в правой руке, темные ветви с большими гроздьями цветов, и при этом чутко вслушивался: он знал, что здесь может поджидать опасность…

Но вот роща поредела, охотник вышел на широкий и пологий берег реки. Медленная, мутноватая, наполовину высохшая за то время, что в этих местах не было дождей, она казалась достаточно мелкой и вполне безопасной, но в ней водились крокодилы, да и глубина ее в середине достигала семи-восьми локтей, а течение на глубоком месте ускорялось, грозя унести даже неплохого пловца. Правда там, куда вышел Гектор, имелся брод: это было заметно по следам животных, часто переходивших реку. Ширина потока не превышала сотни локтей, и по другую его сторону берег казался таким же пологим. Там заросли подступали вплотную к воде и состояли из высокого кустарника и редких мощных стволов баньяна, раскинувшего ветви гигантскими шатрами, с которых во множестве свешивались тонкие и толстые лианы, обильно, как и кустарник, цветущие.

Подойдя к реке, Гектор остановился и дважды тонко пронзительно свистнул. С другого берега, со стороны излучины, ему ответил такой же свист. Они с Ахиллом ушли на охоту вдвоем, но здесь, у реки, разделились. Ахиллу хотелось подкараулить возле реки бегемотов и добыть детеныша — однажды путники убедились, что мясо молодых бегемотов очень вкусное и сочное. Но толстокожие могли не появиться здесь вновь: накануне вечером люди неосторожно показали им свое присутствие. Поэтому было решено, что Ахилл, вооружившись своим могучим копьем, останется за излучиной, там, где вечером плескались бегемоты, а Гектор отправится на охоту в саванну. Сейчас двойным свистом он давал знать брату, что идет с добычей. Ахилл ответил, но свистнул один раз — значит, ему не повезло: либо бегемоты не показались, либо успели удрать от охотника.

Гектор знал, что теперь, услыхав его сигнал, брат отправится к месту их стоянки. Они собирались провести там еще день-два, чтобы отдохнуть после очередного трудного многодневного перехода, а затем продолжить путь к сверкающим снегом горам. За этими горами снова были леса, ядовитые болота, саванна с хищниками и дикими племенами, и это еще на много-много-много дней пути. А уже потом — там, совсем далеко — было море, по которому они надеялись добраться до своих морей, до своей земли…

Год скрывались они в пещере за древней гробницей, тайну которой фараон Рамзес открыл своему начальнику охраны. Они ждали, пока хоть немного подрастет малыш Патрокл, чтобы он мог выдержать этот путь, тяжкий и опасный даже для взрослых. За это время полностью прошла лихорадка Ахилла, долго дававшая себя знать. За это время лазутчики Панехси успели убедиться, что беглецов нигде нет — они словно стали невидимыми или провалились сквозь землю…

Однажды троянцев ухитрился навестить их друг Сети, принесший вести о том, как бесится оставшийся ни с чем везир, как пытается искать беглецов по всему Египту, как растет его вражда к Рамзесу, ибо он не мог не понять, кто именно устроил исчезновение Гектора и его родни… Сети привез троянцам карту, не совсем точную, но дававшую представление о том, по каким местам и в каком направлении им придется идти, чтобы добраться до Великого моря[40], огибающего с запада Черную землю[41]. Правда, земли за горами были отмечены на этой карте уже совсем наугад — египтяне, которые ее составляли, не бывали за снежными вершинами великих гор и следовали лишь рассказам тех, кто достигал западных берегов Черной земли со стороны Великого моря.

И вот беглецы выступили в свой опасный и нечеловечески трудный поход. Прошел еще почти год, покуда они добрались до тех мест, откуда стали видны горы. Правда, путь по ту сторону гор был, если верить их неточной карте, раза в три короче, но так ли это? И не окажется ли там еще больше опасностей и препятствий?

Без малого три года минуло с тех пор, как они покинули разрушенную Трою. Когда они вновь увидят ее?

Обо всем этом Гектор старался сейчас не думать и знал, что Ахилл и Пентесилея тоже гонят от себя эти мысли. Они шли, это было главное. Но ведь дойти до моря мало… Они должны были, прежде чем вернутся домой, все же попробовать найти Андромаху и Астианакса. Если они живы. Если живы…

Молодой царь внимательно осмотрел поверхность реки. Ничего подозрительного. И все же, перед тем, как ступить в воду, на скользкие камни речного брода, он закинул лук за спину и отцепил от пояса короткий дротик.

Одного крокодила он не так давно убил. Водяной ящер кинулся на них, когда они переходили одну из бесчисленных рек, причем тогда шли дожди, река была полноводной и бурной. Течение унесло тушу — путникам было не до того, чтобы ее вылавливать.

Гектор перешел реку без всяких препятствий и углубился в густые заросли. Он не стал больше окликать брата — им предстояло встретиться прямо на месте стоянки, а поднимать в этом чужом лесу лишний шум было вовсе ни к чему.

Лес, в отличие от молчаливой саванны, был полон звуков. Птичий свист и щебет, крики древесных лягушек и яростные вопли передравшихся в ветвях баньяна мелких обезьян, треск сучьев, какое-то неясное шуршание, — все сливалось в нестройный гомон, то более громкий, то угасающий до почти полной тишины. Лучи солнца, пронизывая двойной шатер древесных крон и лиан, дополняли звучание леса игрою света и теней. Казалось, что звук и свет сливаются, исполняя некую невероятную мелодию.

Звериная тропа вывела героя на прогалину, где кусты росли реже, а деревья расступались. Здесь начиналась невысокая скалистая гряда, за которой была буковая рощица, она росла уже на самом краю саванны. Там, в тени деревьев, путники устроили стоянку. Там их с Ахиллом ждали Пентесилея, Авлона и маленький Патрокл.

Внезапный вопль, затем оглушающий, чудовищный рев раздавшиеся почти рядом, не ошеломили Гектора, не вызвали страха и смятения — за год странствий по этой наполненной опасностями земле путники привыкли к любым неожиданностям. Он круто остановился, рука крепче сжала дротик. Из зарослей прямо на него вылетело некое существо, черное, лохматое, что-то вроде громадной обезьяны, и, дико визжа, пролетело почти вплотную. А в сплетении деревьев и кустов раздался треск, будто ломались не ветви, а самые стволы громадных баньянов, сокрушаемые какой-то чудовищной силой. И тотчас прогремел голос Ахилла:

— Гектор, берегись! Прочь с тропы!

Не рассуждая, не думая, молодой человек отпрянул. В то же мгновение зеленая стена зарослей разорвалась пополам. Из нее показалась гигантская голова с растопыренными ушами-парусами, с торчащими в стороны белыми страшными клыками. С визгом и сопением слон вломился в узкое пространство тропы, сминая и сокрушая все на своем пути.

Гектор не успел подумать о том, видел ли его Ахилл или закричал, догадавшись, что именно по этой тропе он возвращается с охоты, не понял он сразу и причину появления слона. Чудовищная серая гора как раз пронеслась мимо него, когда сбоку, из чащи, послышался знакомый свист. «Пелионский ясень», рассекая воздух, рванулся вслед за чудищем. Еще миг, и могучее древко чуть не наполовину вошло в тушу гиганта.

Слон завизжал, резко осел на задние ноги, два раза повернулся вокруг себя и грузно шлепнулся на бок. Копье торчало в его левом плече.

Ахилл появился почти тотчас. Как и его брат, он был в широкой набедренной повязке, но не матерчатой, а кожаной, вроде тех, которые носили амазонки. К поясу из бычьей кожи был привешен нож в деревянных ножнах… Плечи героя прикрывал только белый с синими полосами египетский платок, завязанный узлом на груди. На ногах — такие же, как у Гектора, боевые сандалии и кожаные, до щиколотки, чулки.

Поверженный слон упал почти возле самой каменной гряды. Несколько судорожных движений, и громадная туша затихла — ахиллово копье попало в сердце гиганта.

Гектор стоял совершенно ошарашенный. Он знал невероятную отвагу своего брата, но знал и его благоразумие: Ахилл ни за что не напал бы на такого опасного зверя без самой крайней необходимости, ведь было очевидно, что слон за ним не гнался — скорее это Ахилл догонял слона… Не обезьяну же преследовал гигант, и не из-за нее же так рисковал молодой троянец?

Все это лишь на мгновение озадачило Гектора, в следующий миг ему и его брату стало уже не до того… Новый рев, но во много раз более сильный и свирепый, потряс весь лес. Снова оглушительный треск, и вот из чащи возникла чудовищная серая гора, по сравнению с которой сраженный великан мог показаться безобидным малышом. Это тоже был слон, но такой, какого братья еще не видывали. Его размеры были колоссальны, а дикая мощь, стремительность неудержимого бега, ужасный рев и свирепо вскинутые грандиозные бивни, каждый в человеческий рост, могли вселить трепет в кого угодно…

Продолжая реветь, слон летел прямо на Ахилла. Он видел убитую слониху (теперь братья поняли, что то была именно слониха), должно быть, он знал, как она погибла…

— Берегись, Гектор! — снова крикнул герой и кинулся прочь.

Он видел, что не успеет подбежать к туше слонихи, дабы вытащить свое копье. Да оно и не помогло бы ему против лобовой атаки слона: поразить такую махину в грудь или в голову одним ударом невозможно… Ахилл мчался к одному из громадных баньянов — при всей его мощи слону не свалить разом такое дерево, и если успеть на него взобраться, какое-то время охотник будет в безопасности, а там можно что-то придумать…

Но персы не зря считают слонов самыми умными и коварными животными. Серый исполин отлично понял замысел врага. Мощным рывком он преградил ему путь, и в следующее мгновение герой оказался прижатым к каменной гряде.

Гектор вскрикнул от ужаса, увидав, как чудовищный хобот обвивает плечи его брата. Сам он бежал, бежал изо всех сил, но отлично понимал, что не успеет…

Однако Ахилл не потерял голову от страха и не подумал сдаваться, хотя сама мысль о схватке с этой горой свирепой мощи была нелепа. Герой заревел едва ли не громче слона и, прежде, чем старый самец успел оторвать его от земли, чудовищным напряжением мышц ослабил хватку хобота-удава, изогнувшись всем телом, вывернулся из его петли, а затем кулаком что есть силы ударил в чувствительный конец хобота. Дикий визг слона, визг боли и ярости, и вот уже хобот вновь взлетел над головой человека. Но в это мгновение герой выхватил нож. Короткий встречный удар, и весь лес… нет, как будто весь мир огласился воем. Отсеченный конец хобота упал под ноги Ахиллу, а сверху на него хлынул фонтан крови. Слон выл и ревел, вскинув окровавленный обрубок.

В это мгновение Гектор добежал до каменной гряды, до того места, где громоздилась туша убитой слонихи. Его ужасу не было предела. Он понимал, что сейчас его брат будет убит. Слону не жить без хобота, теперь он погибнет, и он знает это. А раз так, то он уже ничего не боится и уничтожит убийцу любой ценой.

Рев слона разрывал уши. Чудовище нацелилось бивнями в своего врага, однако Ахилл стоял, вжавшись спиной во впадину между камней, и бивни лишь искрошили камень справа и слева от него. Слон вновь нацелился, и снова человеку неуловимым движением удалось уклониться и оказаться меж его бивней. У гиганта было мало времени — он истекал кровью. Тогда он легко, будто весил совсем немного, взмыл на задние ноги, собираясь опустить передние на голову врага.

В отчаянии Гектор занес дротик, но Ахилл, задыхаясь, крикнул:

— Копье, Гектор! Копье!

«Пелионский ясень» торчал из бока мертвой слонихи в полушаге от Гектора.

В какую-то долю мгновения царь Трои испугался, что у него не хватит силы одним рывком вытащить копье из туши, но вот оно уже было у него в руке, до половины окрашенное кровью, мощное, тяжеленное. Бежать к месту схватки нет времени, до слона шагов сорок. Придется бросать.

«О Ты, Бог единственный и милосердный! Только на этот миг дай мне силу моего брата!» — эта мысль не словами, но как бы вспышкой света пронеслась в сознании.

Ахилл поднял руки над головой, хотя отлично понимал, что ему не отвратить удара и не сдержать неимоверного веса чудовища. Просто он дрался до конца.

Гектор вскинул мощное древко к плечу и толкнул его с такой силой, что едва не вывихнул себе руку. Гигантское копье со свистом пронеслось над прогалиной и вошло в бок чудовища в тот самый миг, когда оно уже собиралось опустить свои ноги-столбы на голову Ахилла.

Рев слона прервался коротким тонким визгом. Гигант дрогнул, нелепо замахал в воздухе передними ногами, сразу утратив равновесие, и затем резко опрокинулся на спину. Некоторое время он судорожно бился, источая потоки крови из остатка хобота, затем сильно дернулся и замер.

— Неужели я его метнул?! Вот это да!

Гектор подумал так, едва убедившись, что слон в падении не задел и не раздавил его брата. Бросить на сорок шагов это невероятное копье, которое воины обычной силы поднимали вдвоем…

Однако тут же он вновь испугался. Ахилл, довольно спокойно следивший за агонией слона и не трогавшийся с места, ибо любым конвульсивным движением ноги гигант мог переломать ему кости, едва зверь затих, сделал шаг в сторону, но вдруг пошатнулся и медленно опустился на землю.

— Братец, милый, ты что?! А?!

В несколько прыжков Гектор оказался рядом и схватил его за плечи.

— Ты ранен? Скажи, не молчи!

— Да цел я! — Ахилл снизу вверх смотрел на старшего брата, устало улыбаясь. — Правда, он меня чуть не задушил… Ф-ф-фу, какая силища! Ты слышал, конечно, что персы их используют в битвах?

— Слышал. А перед битвой поят вином, чтобы они ничего не боялись. В обычной обстановке слон осторожен. Почему этот взбесился, я, кажется, понимаю: ты убил его слониху. Но почему ты был так неосторожен, брат? Почему на них напал?

Глаза Ахилла округлились.

— Я?! Напал на слонов? Гектор, но ты же не считаешь меня сумасшедшим? Во-первых, я не видел, что слониха была не одна — эти твари прячутся в зарослях, будто они не больше барсуков… А во-вторых, не мог же я ей позволить убить человека!

— Человека? Ты хочешь сказать, что та черная обезьяна, что бежала от слонихи, это — человек?

— Ну да. Если не уподобиться тем, кто считает негров не людьми, а демонами Тартара… И ведь удрал, проклятый, хоть бы спасибо сказал!

— Что у вас тут происходит? Зачем вы набили такую кучу слонов? Нам их не съесть и за год!

Голос Пентесилеи прозвучал так спокойно, будто она не летела что есть мочи с поднятой секирой и с луком за плечами к ним на помощь. Рев слона и крики людей были хорошо слышны на месте их стоянки, и амазонка решилась оставить сына под охраной Авлоны, понимая, что происходит нечто ужасное. Однако, добежав, сразу поняла — все позади.

На Пентесилее была ее обычная одежда: короткая черная туника, подхваченная широким поясом, боевые сандалии, которые сейчас, в условиях похода, она редко снимала даже ночью. В тот момент, когда лес огласился отчаянным шумом схватки, амазонка расчесывала волосы и кинулась на подмогу, не успев даже заплести косы. Черные блестящие пряди плащом падали ей на плечи и спину.

— Как тебе идут распущенные волосы, Пентесилея! — воскликнул Ахилл, улыбаясь самой беспечной улыбкой. — И как жаль, что ты их так редко распускаешь. Но детей не стоило оставлять одних!

— Только Авлоне не скажи, что она — ребенок! — усмехнулась амазонка. — Да там все спокойно. Но… вы же хотели добыть бегемота или антилопу — для чего понадобились слоны? Или они на вас напали?

— Не на нас… — Ахилл через силу, все еще испытывая боль во всех мышцах, поднялся на ноги. — Впрочем, старый самец напал именно на меня. И все из-за этого болвана, который удрал, не то что не сказав «спасибо», но даже не посмотрев, остались мы живы или нет!

Воскликнув так, герой в бешенстве топнул ногой. Как обычно, он оценил опасность с самого начала, но лишь когда схватка закончилась, позволил себе до конца понять, как близка была гибель.

— А в самом деле, куда подевался этот красавчик, которого я спутал с лохматой обезьяной? — проговорил с досадой Гектор. — Вот уж и точно — неблагодарная скотина!

— Вы это о негре, что ли? — Пентесилея пожала плечами. — Неужели слоны напали на вас из-за него?

— Не на нас, а на Ахилла! — Гектор, придя в себя после страха, который испытал, когда слон сперва едва не задушил, а потом едва не раздавил его брата, теперь кипел от возмущения. — Я не видел этого с самого начала, но понял, что слониха гналась именно за проклятущим негром. А теперь он исчез, и следа не видно!

— Следов-то не видно! — засмеялась царица амазонок. — Тут все затоптали слоны, да и вы тоже… Какие уж следы! А самого негра очень даже видно: вон он сидит на дереве и так трясется со страху, что дерево вот-вот упадет!

Братья в изумлении переглянулись. В который раз они убеждались в том, что при всей их опытности и выучке, Пентесилея иногда превосходит их наблюдательностью и зоркостью. Ведь она была взволнована не меньше, чем они, когда бежала сюда, однако оба героя не заметили того, что и в самом деле было отлично видно: черной человеческой фигуры, затаившейся почти на самой вершине растущего возле каменной гряды бука.

— Ах, вот ты где, негодный болван! — взревел Ахилл и, кинувшись к дереву, так его встряхнул, что оно затрещало, а из круглой кудрявой кроны вырвались с писком и воплями сотни три самых разных птиц. — А ну слезай, пень коричневый, чтоб у тебя хвост на лбу вырос!

Человек, сидевший на дереве, завопил от ужаса и еще крепче вцепился в гибкие ветви. Блестящая черная физиономия, проступавшая сквозь мелкую листву, была вся покрыта потом, это было заметно даже на солидном расстоянии.

— Думаешь, если я такой большой, то туда не залезу? — бушевал герой. — Да я не хуже тебя лазаю, понял? Лучше сам слезай и объясни, какие сатиры рогатые надоумили тебя так разозлить слониху?! Слезь по-хорошему, не то пожалеешь!

— Брось, брат! — Гектор взял Ахилла за локоть и постарался отвести от дерева. — Он же, скорее всего, никогда не видел белых, да и таких громадных тоже. Он голову потерял с перепугу. Если только это не притворство, и нас не заманивают в ловушку… Брось ты этого красавца, ну его к лягушкам в болото! Пойдем лучше на стоянку. Авлона — отличная амазонка, но рядом как-то спокойнее… Только подберу мою добычу — во-он она валяется в траве. И неплохо бы взять отрезанный кусок хобота: я слыхал, что это — вкуснейшее блюдо!

— Это вкуснейшее блюдо мне чуть все ребра не поломало! — воскликнул Ахилл. — Ладно, тогда уж надо взять весь хобот, да и слонихин «носик» прихватить!

Собрались они с завидной быстротой. Но за эти считанные мгновения человек на вершине бука, должно быть, пришел в себя и понял, что к чему. Возможно, способность рассуждать вернулась к нему, едва он уразумел, что невероятные белые люди вовсе не стремятся его изловить. А быть может, чутье дикаря позволило ему почувствовать, что, несмотря на гневный вид и грозный голос, Ахилл в душе вовсе не зол на него…

Так или иначе, но они не успели отойти от места битвы. Черный лохматый клубок скатился с вершины бука прямо им под ноги.

Гектор тут же понял, отчего принял беглеца за обезьяну: на нем были набедренная повязка и наплечная накидка из густого меха черной обезьяны. Кроме того, с шеи негра свешивались три или четыре массивных связки (назвать это нитками было просто невозможно!) пестрых бус из разноцветных просверленных камней, кусочков меха, кожи и кружочков кости, скорее всего отпиленных от рога антилопы. Круглые костяные серьги красовались в ушах чернокожего, а в левую ноздрю был продет тонкий ремешок, и на нем болтался шарик гладкого полупрозрачного сердолика.

В отличие от негров, которых они встречали за время своего путешествия, у этого были довольно приятные черты лица, если и не слишком правильные, то все же более гармоничные — нос был широк, однако ноздри не вывернуты, губы, хотя и толстые, не торчали вперед, глаза, глубоко, но не особенно близко посаженные, были продолговатой формы и смотрели из-под довольно густых ресниц. И волосы вовсе не походили на редкую курчавую шерсть — густые и пышные, они вились крупнее, чем у людей из ранее встреченных путниками племен. Трудно было сказать, сколько ему было лет, но он был, безусловно, не стар — возможно, лет тридцати.

Оба брата и Пентесилея выжидающе смотрели на стоявшего перед ними человека. Он тоже некоторое время смотрел на них, потом улыбнулся. Это могло означать только проявление симпатии: Ахиллу и Гектору приходилось слышать, что у некоторых народов привычные жесты означают вовсе не то, что у них, однако улыбка всегда и у всех значила одно и то же.

Негр произнес несколько коротких отрывистых слов, указал на тушу гигантского слона, на копье, которое Ахилл уже снова держал в руке, махнул рукой в сторону мертвой слонихи, ударил себя кулаком в лоб, затем низко поклонился и снова что-то заговорил.

— Похоже на язык того племени, которому мы помогали охотиться на антилоп, — заметил Гектор. — Смысл понятен, но слов не разобрать.

— Я кое-что разобрал, — Ахилл напряженно вслушивался в речь негра. — Он говорит, кажется, что по ошибке выстрелил в слониху. Ну да, вон у нее из хобота торчит стрела. Наверное, он стрелял в какого-то зверя или птицу, а слониха была в зарослях, и стрела угодила в нее.

За те несколько дней, что путешественники прожили в гостях у дикарей, Ахилл сумел запомнить немало слов их очень простого языка и даже стал чуть-чуть говорить на нем. У него с детства были совершенно необычные способности к языкам, это отмечал еще Хирон, когда занимался с мальчиком персидским, египетским и финикийским, и теперь эти способности оказались особенно полезны. Хотя внешность спасенного героем негра отличалась от тех людей, с которыми они встречались ранее, он, наверняка, принадлежал к какому-то родственному им племени, во всяком случае, язык его был или тот же самый, или очень похожий.

— Он говорит, — продолжал переводить Ахилл, — что сперва и нас принял за каких-то огромных и страшных зверей. По-моему, именно так… Ну, спасибо!

— Но и я его принял за обезьяну! — засмеялся Гектор. — Спроси, что у него за племя.

Ахилл сморщился, пытаясь подобрать слова, и кое-как задал нужный вопрос. В ответ последовал целый поток слов, жестов и восклицаний.

— Он говорит, что они называют себя… кажется «иссата», или что-то вроде того. Племя живет в лесах, ближе к горной цепи, на берегу реки, — перевел Ахилл, — дальше еще что-то, чего я не понял. Потом он говорит, что они — охотники. Ну, это ясно — они тут все охотники, думаю, виноградарей, каменщиков или кузнецов мы не встретим… Ага, он сказал, сколько их… «Ауку» значит «десять пальцев», то есть вообще число «десять», и потом он пять раз показал по три пальца. Выходит, их около ста пятидесяти, что ли? Эй, приятель, не тарахти так, я дальше уже вообще ничего не понимаю. Как тебя зовут, а?

С этими словами, жестом прервав красноречие негра, молодой человек поочередно указал на себя, брата и жену, называя их имена, и вопросительно посмотрел на спасенного. Тот вновь заулыбался и охотно ткнул себе кулаком в грудь:

— Муабба!

Представившись, негр снова указал поочередно на обоих убитых слонов и стал что-то говорить, показывая в ту сторону, где, по его словам, жили его соплеменники.

— Он спрашивает, съедим ли мы обе туши, или его родне можно что-то взять для себя, — сказал Ахилл, с трудом подавляя смех. — Как, брат, сегодня твой аппетит? Останется что-нибудь от двух туш после нашего обеда?

В ответ Гектор и Пентесилея расхохотались, даже не пытаясь сдержаться. В конце-концов негру объяснили, что кроме двух хоботов, они себе ничего не возьмут, и он в восторге запрыгал на месте, вопя не хуже настоящей обезьяны. Потом вновь что-то спросил.

— Он спрашивает, где найти нас, чтобы отблагодарить. — Ахилл нахмурился. — Нет уж, этого им знать вовсе не нужно.

— По-моему, он миролюбив, — заметила Пентесилея. — Его движения и взгляд не выдают никаких тайных умыслов. Однако мы не знаем, что у него за родня, и чего им захочется… Найти нас они, само собою, сумеют, если мы им и не скажем, где наша стоянка — они тут все хорошие следопыты. Но в любом случае, пускай знают, что мы их к себе не зовем…

— Мы сами к вам придем, — сказал Ахилл Муаббе и, не зная, как сказать «завтра», указал на солнце, затем на противоположную сторону небосвода.

Муабба закивал, продолжая улыбаться, потом приложил обе руки к груди и попятился. Через несколько мгновений он исчез за зеленой завесой.

— Они без труда нас найдут, даже если они и не такие уж прекрасные следопыты, — заметил Гектор. — Наша стоянка в пяти стадиях отсюда, а дым от костра отлично виден даже на том краю саванны. Тем более, думаю еще до заката они всем племенем явятся разделывать и уносить слоновье мясо. Но прятаться от них глупо.

— Мы с Авлоной услышим, если они вздумают подойти вплотную, — сказала амазонка. — Авлона различает даже движение змеи в траве, не то что самые неслышные шаги. Но, поверьте мне — в этом случае опасности нет!

— Я тоже так думаю, — проговорил царь Трои задумчиво и затем вдруг засмеялся:

— Представляешь, Пентесилея: я метнул «пелионский ясень»! С сорока шагов. И он воткнулся в старого слона на четверть своей длины!

— Почти на треть! — возразил Ахилл. — Я видел: бросок был великолепный, брат! А ты уверял, помнится, что тебе его и на двадцать шагов не бросить…

— Думаю, даже и на десять. Это я с перепугу… А вернее потому, что помолился об этом… о твоей силе, Ахилл, хотя бы на пару мгновений!

Вскоре все трое вышли на прогалину среди редко растущих деревьев и невысокого, покрытого розовыми цветами кустарника. Здесь блестело на солнце небольшое озерцо. В него не впадали ни река, ни ручей, однако оно, видимо, подпитывалось подземным источником, потому что и сейчас, в пору, когда дождей не было уже много дней, не пересыхало, и вода в нем оставалась свежей.

Маленький переносной шатер, сшитый из шкур антилопы, прятался среди кустов. Свободно в нем могли разместиться только двое, но больше места и не требовалось — путники обычно дежурили ночами по двое — так было безопаснее.

Приближаясь, они услыхали детский смех, шлепанье босых ножек и, выйдя из зарослей, увидели, что Авлона бегает вокруг озерца, на всякий случай не выпуская из рук дротика, а за нею, визжа и смеясь, гоняется маленький Патрокл.

Авлоне шел тринадцатый год. За эти два года она сильно выросла, хотя не обещала стать очень рослой — в ней сохранилась вся ее легкость и кажущаяся хрупкость. Девочка стала еще легче и одновременно еще стремительнее в движениях. Сейчас на ней была только ее кожаная набедренная повязка да широкий египетский платок, накинутый на плечи и завязанный узлом на груди. На шее блестела нитка стеклянных бус — подарок Яхмеса. Волосы она распустила, и бронзовые кудри змеились по спине до пояса.

Патрокл в свои без малого два с половиной года был необычайно крупным мальчиком — если бы не младенческие пропорции тела, он выглядел бы на все пять. Он был светло-смуглый, как и его отец, черноволосый и крупно кудрявый, как все Приамиды. Глаза — карие с золотыми искрами, тоже как у Ахилла, но в них никогда не появлялось того задумчиво-печального выражения, которое было присуще его отцу еще в детстве. Это был очень веселый мальчик, полный радости и озорства, что никого не удивляло — как ни тяжелы были условия их похода, как ни необычна из-за этого жизнь малыша, он рос среди любви, и эта любовь освещала всю его жизнь.

Обычно мальчик носил короткую белую тунику, которую мать сшила ему из тонкого, но плотного холста, чтобы защитить от безумного здешнего солнца, однако сейчас он бегал голышом, и Пентесилею это не беспокоило — кожа мальчика, хотя и нежная, как у всех малышей, была уже хорошо закалена, и час-другой, проведенный в прозрачной полутени легких ивовых ветвей и на освещенном солнцем берегу озерца, в которое он то и дело окунался, не могли ему повредить.

Как и его родители, Патрокл научился плавать едва ли не раньше, чем ходить: в скальной пещере, спрятанной за древней гробницей, где троянцы укрывались от лазутчиков Панехси, было озеро с прохладной, но очень чистой и мягкой водой, и Ахилл быстро приучил к нему малыша. Правда, потом почти пожалел об этом — за время их путешествия Патрокл то и дело пытался влезть без спросу то в реку, то в ручей, не желая уразуметь, что там могут быть крокодилы… В озерце, возле которого они на сей раз устроили стоянку, страшных водяных тварей уж точно не было, и мальчику разрешили купаться — само собою, только под присмотром взрослых.

— Папа! Я лыбу помал! — завопил Патрокл, увидав показавшегося из зарослей Ахилла, и помчался ему навстречу, что-то зажимая в кулачке.

— Покажи! — Ахилл нагнулся, и розовая ладошка раскрылась, как цветок, перед его лицом.

На ней, действительно, оказалась крохотная рыбка, голубоватая, с красными плавниками. Она чуть шевелила хвостиком, судорожно дергая жабрами.

— Замечательная рыбина! Но мы с Гектором принесли сегодня много другой дичи. Так что, может, отпустим ее? Вдруг через пару дней нам не повезет на охоте, вот тогда ты эту рыбу снова поймаешь. Она как раз подрасти успеет. Верно?

— Вено!

Малыш улыбнулся и ловко, по-взрослому размахнувшись, запустил рыбешку в воду. Сзади к нему подбежала Авлона, подхватила подмышки, закружила. Но при этом она серьезно, с тревогой смотрела на взрослых. Когда подошла Пентесилея, девочка решилась спросить:

— Что там случилось? Что был за рев, что за крики? Я слушала землю, и мне показалось, что там носится стадо слонов.

— Их там было два, — ответила Пентесилея. — Вон, Гектор принес их хоботы. Но один слон ростом с гору. Давай придумывать, что делать со слонятиной — жарить на палочках, или испечь в золе? Я никогда слонов не готовила.

Пока амазонки занимались стряпней, а маленький Патрокл играл возле них, сооружая шалашик из щепок, мужчины искупались в озере и затем растянулись в тени на полосатой шкуре зебры.

— Прости, брат, — проговорил Ахилл, небрежным движением руки отгоняя мушек, крутившихся над его лицом. — Я даже не сказал тебе «спасибо» за то, что ты снова меня спас!

— Это как «снова»? — не понял Гектор. — Даже если допустить, что ты бы не справился с тем слоном, то все равно, это в первый раз. До сих пор именно ты несколько раз спасал меня.

— У тебя плохая память! — усмехнулся Ахилл. — В самый первый раз ты спас меня, когда тебе было пять лет, а мне — три месяца. Забыл?

— Помню. Но ты тогда не утонул просто чудом, так что спасение относительное…

Гектор, повернувшись на бок, ловким движением поймал и раздавил слепня, который упрямо вился над плечом его брата.

— Вот. Если уж так считать, то сейчас я тебя в третий раз спас!

— Ну да. И убил второе чудовище подряд — сперва слона, потом эту муху… А что до спасения чудом, то знаешь, Гектор, я все меньше и меньше верю в такие чудеса. Мне кажется, это Он, Бог, которому мы с тобой молимся, все это решает и определяет. Он не отнимает у нас нашей воли, но когда мы оказываемся в безвыходном положении, проявляет свою волю. Если, конечно, хочет нас спасти.

— А разве проявления его воли не есть чудеса? — воскликнул Гектор. — Разве это не самое чудесное, что вообще бывает, братец?

— Да… Да, наверное. Эй, брат, по тебе ползет такое же чудовище, и сейчас оно тебя цапнет… Бей скорее — мне не дотянуться!

В это время тишину нарушил пронзительный визг и детский смех. Маленький Патрокл, подкравшись сзади к Авлоне, занятой возней с очагом, вскочил на нее верхом и вылил ей на голову воду из глиняной чашки. Девочка взвизгнула, но только для того, чтобы доставить озорнику удовольствие: она отлично слышала, как он подкрадывался. Однако она была амазонка и оставить нападение безнаказанным тоже не могла, а потому, быстро заведя руки за спину, поймала круглые мягкие пятки малыша и защекотала их. Патрокл завизжал еще громче девочки и кубарем скатился на землю.

— Ага! — закричала Авлона.

Вскочив с колен, она пустилась во весь дух вдоль берега.

Мальчик тоже вскочил и под звонкий смех матери, с удовольствием наблюдавшей за их возней, ринулся в погоню.

— Не поймаешь, не поймаешь! — кричала Авлона, хлопая в ладоши.

— Помаю!

— Догони! Ну! Догони!

Гектор привстал на локте и некоторое время следил за игрой детей. Впрочем, он смотрел только на стремительно бегущую Авлону. Ее бронзовые волосы, развеваясь, сверкали на солнце, загорелая кожа блестела, влажная от пота, глаза-изумруды, когда она оборачивалась, дразнили и смеялись.

Молодой царь опустил голову. Ахилл, искоса за ним наблюдавший, тихо спросил:

— Опять, да? Опять вспоминаешь?

— Да. Видишь, тебе уже и говорить не надо. Ты читаешь мои мысли, как я твои, — Гектор говорил, не поднимая глаз, стыдясь затаившихся в них слез. — Я ведь не говорил тебе о том, что чувствую, когда… когда смотрю на эту девочку. Она вырастает и становится все больше похожа на свою сестру! Вот точно так же когда-то Андромаха убегала от меня по берегу пруда, и дразнила, и кричала мне: «Догони! Догони!» Так же развевались ее волосы. Ей было шестнадцать. Авлоне сейчас тринадцатый год, но она взрослеет быстрее — слишком много испытаний… Знаешь, Ахилл, я привык терпеть эту боль, но иногда это слишком!

— Я понимаю тебя, — сказал Ахилл грустно.

— Знаю, что понимаешь! Знаю, что, кроме тебя, никто не поймет. Знаю, что нужно молчать об этом, и не могу. Если бы хоть знать наверняка, что Андромаха жива! Пускай даже я не увижу ее никогда больше, но только бы быть уверенным, что она где-то есть. Что Астианакс жив и растет… Пусть без меня… Я бы согласился на это. Правда!

— Они живы, Гектор! — голос Ахилла прозвучал необычайно твердо и одновременно нежно — он чувствовал боль брата с такой остротой, как свою. — Верь мне, я говорю не просто так. Я и в самом деле научился чувствовать близких людей издали. Я знаю, что твои жена и сын живы.

— Мертвые тоже живы, — печально проговорил Гектор. — Душа ведь не умирает.

— Нет, нет, они живут на земле, я знаю! Поверь!

Старший брат улыбнулся и ласково коснулся ладонью плеча Ахилла.

— Тебе я верю. Потому только с тобой этим и делюсь.

Некоторое время они помолчали, потом Ахилл проговорил:

— В конце концов, если мы не найдем Андромаху, ты можешь через несколько лет жениться на Авлоне.

Гектор усмехнулся.

— Смешно, но я об этом думал. Нет, не смогу… Сходство — это только сходство. Ты мог бы любить женщину, похожую на Пентесилею?

— Не мог бы, — честно сказал Ахилл. — Второй такой нет и быть не может.

— Вот-вот… И второй Андромахи тоже.

— Но ты — царь. Все равно тебе придется взять жену, чтобы у тебя был наследник.

Теперь Гектор рассмеялся.

— Сперва добраться бы до царства, братец! А что до наследника, то найдем и так — во-он бегает… Чем не наследник? И тоже — внук Приама.

Ахилл хотел было возразить, но, поймав взгляд брата, вновь понял его без слов. И промолчал.

На следующий день решено было оставаться здесь же, однако проявлять осторожность во всем: насторожиться заставила близость племени дикарей, о которых они ничего не знали, кроме того, что они (по крайней мере, один из них) носят мех черной обезьяны, и что их если верить словам Муаббы, примерно полторы сотни. Такое количество негров, вооруженных примитивными луками, копьями с каменными наконечниками и дубинами, никак не могло испугать великих героев, однако они слишком хорошо знали (из рассказов египтян, из историй, услышанных в детстве и юности), как эти самые дикари любят ядовитые стрелы и всевозможные ловушки, а быть уверенными, что племя будет миролюбивым, коль скоро Ахилл и Гектор спасли Муаббу от слонов, путешественники вовсе не могли — у дикарей зачастую были свои собственные представления о долге, благодарности, и тому подобных понятиях, которым развитые народы уделяли так много внимания.

Сообразуясь со всем этим, путники решили, что в этот день уходить на охоту вдвоем никак нельзя. Можно было и вовсе не ходить — у них оставался еще один хобот (великолепный вкус этого блюда привел к тому, что второй съели дочиста), а также мясо подстреленной Гектором антилопы. Однако, за время стоянки они собирались заготовить копченого мяса дней на семь-восемь пути, чтобы в дороге не тратить на это времени. Значит, нужно было добыть еще дичи, и Пентесилея вызвалась сходить на охоту одна.

— Мужчинам лучше остаться в лагере, так надежней, — сказала она. — Вы будете отдыхать, Авлона поиграет с Патроклом, а я вернусь к вечеру с добычей. Слонов убивать не стану — как ни вкусны их хоботы, с ними слишком уж много возни. А кого поменьше вполне добуду. Можно мне пойти, Ахилл? Да?

— Если тебе уж так хочется… — нехотя ответил герой и повернулся к брату, чье начальство в их небольшом отряде признавалось всеми и всегда: — Можно, Гектор?

— Пусть идет, — кивнул молодой царь. — Ей нужно размяться, а нам после вчерашних приключений не помешает отдохнуть. Иди, сестрица!

Амазонка ушла на рассвете, пока еще спал малыш — успей он проснуться, стал бы проситься с ней «на хоту».

Она направилась не в глубь саванны, через которую им предстояло потом идти, а назад, по пути, который был пройден ранее, по такой же равнине с редкими зарослями.

Из всего отряда она, возможно, менее всех ощущала те жесточайшие трудности, которые им приходилось испытывать. Ее невероятная закалка, привычка к многодневным конным и пешим переходам по самым разным местам — от раскаленных, безводных степей до заснеженных нагорий, ее привычка к бессонным ночам и к долгому отсутствию пищи и воды, к ночлегу на голой земле, иногда смертельно холодной, постоянная тренировка внимания и быстроты реакции, выучка передвигаться абсолютно бесшумно и слушать любой шорох, — все это вместе давало ей возможность почти не замечать испытаний, иногда утомлявших ее могучих спутников. Даже Ахилл, выросший почти в таких же жестких условиях, обладающий почти тем же звериным чутьем и привычкой к лесу, все же иногда испытывал напряжение в этих непривычных и диких местах, полных постоянной, будто ждущей везде и всюду опасности. Амазонке эти места нравились, своими ежедневными неожиданностями, таинственностью и пугающим множеством незнакомого и непонятного. Она всегда это любила, равно как любила узнавать новое. Правда, ей, не меньше, чем Ахиллу и Гектору, хотелось добраться до Трои, она тоже мечтала о том, чтобы Гектор нашел жену и сына, а ее приемная дочь Авлона — свою сестру, но чтобы дойти, надо было идти, и этот путь не пугал Пентесилею.

Она прошла рощицу, миновала заросли кустов, чутко вслушиваясь: в таких кустах нередко ночевали львы и пантеры. Правда, путешественники не слышали ночного рычания и не видели следов, но хищники могли явиться в любое время.

Дальше вновь шла равнина, залитая таким ярким утренним солнцем, что даже пожухлая выжженная трава на ней казалась вызолоченной, сверкающей.

Амазонка, заслонившись ладонью от солнца, всмотрелась в неровное колыхание трав и кустарника. Она знала, что кто-нибудь да есть среди них, кто-нибудь, кого она сможет подкараулить и подстрелить.

Чуть в стороне, среди полос света и тени, немного ярче выделились и понеслись черно-белые полосатые спины. Пентесилея ощутила в душе легкую дрожь. Она узнала животных, пасшихся неподалеку в саванне. Это были зебры. Путешественники видели их уже не раз и изумлялись их необычайной, казалось, просто нереальной раскраске. Но для царицы амазонок они были не только и не столько нарядными, странными на вид существами — прежде всего она видела их сходство с лошадьми, и это вызывало в ней неотвязное, неуемное желание… Вот уже год, как она не садилась верхом. Ей все время казалось, что втайне зебры соблазняют и Авлону, но та не решалась ей ничего сказать.

Сейчас животные оказались очень близко — в каких-нибудь двух сотнях локтей, и двигались в сторону охотницы, не подозревая ее присутствия, так как она, само собою, подошла к открытому пространству с подветренной стороны. Зебр было шесть.

Пентесилея встала, пригнувшись, за кустом и ждала, уже отчетливо понимая, что на этот раз не сможет преодолеть искушения. Тем более, что у нее было достаточно времени, и она не видела в своей затее никакой опасности. От Ахилла и Гектора, которым так или иначе приходилось много слышать о диковинных зверях Черной земли, она знала, что нрав у зебры злобный, а повадки самые свирепые. Они своими глазами видели, как однажды жеребец зебры забил копытами и растерзал зубами крупную гиену, посмевшую явиться вблизи стада полосатых[42]. Видели, как отступила от бешеного натиска двух зебр молодая пятнистая пантера, гроза всех здешних травоядных. Зебра была сильна, свирепа и стремительна, куда свирепее и стремительнее дикой лошади. Но именно это подогревало Пентесилею. Не родился еще в мире такой скакун, на которого она не сумела бы сесть верхом!

Крупный полосатый жеребец втянул ноздрями воздух и тонко злобно взвизгнул. Он почуял чей-то чужой запах.

Боясь, как бы он не обратился в бегство, амазонка выступила из своего укрытия и спокойно пошла навстречу полосатому коню. Она понимала, что вряд ли покажется ему опасной — он только разозлится, а это ей и было нужно.

Жеребец завизжал еще громче, уже с явной угрозой.

— Иди сюда, иди! — негромко сказала ему Пентесилея и остановилась.

Полосатый кинулся на нее, дико оскалив большие белые зубы, высоко вскидывая мощные копыта. Ему оставался десяток локтей, всего полтора прыжка, и тут она сама взвилась в воздух, пролетела над его головой, по-кошачьи развернулась в полете и упала прямо на спину ошеломленного жеребца. Ее колени, как тиски, сжали его круп, левой рукой она вцепилась в короткую жесткую гриву.

Жеребец уже не завизжал, а взвыл от ярости и, будто обезумев, извиваясь всем телом, начал метаться и скакать. Он был гибче и резче в движениях, чем самая буйная лошадь, а его скачки на десяток локтей вверх могли лишить равновесия кого угодно. Иногда и пантера, впившись всеми двадцатью когтями и зубами в тело могучей зебры, не может усидеть во время такой пляски — тогда ей приходится вновь прыгать на свою добычу… Однако Пентесилея держалась на спине жеребца, будто на нем родилась.

Во время этого поединка полосатый раз двадцать изворачивался, пытаясь схватить бесстрашную всадницу своими мощными зубами. Дотянись он до ее колена или лодыжки, и она осталась бы без ноги… Однако каждый раз правый кулак всадницы, заранее обмотанный кожаным поясом с медными бляшками, как дубина, врезался между ноздрей жеребца. Его морда покрылась пеной вперемешку с кровью, он стал хрипеть.

Пентесилея ждала, что скакун опрокинется на спину, как это обычно делают дикие лошади, исчерпав все другие способы скинуть седока. Но у зебр не было такой повадки. И, поняв в конце концов, что стряхнуть наездницу невозможно, полосатый что есть силы помчался по саванне. Остальные зебры ускакали, едва произошло загадочное нападение непонятного существа на их вожака, и тот несся среди желтых зарослей один, распугивая прятавшихся в траве птиц и мелких антилоп.

Амазонка в это время свободной рукой сняла с головы полосатый египетский платок, который жгутом был намотан на черный узел ее волос, чтобы те плотнее держались. Одним движением она развернула этот жгут и затем, ухватив два конца платка и сделав из него как бы широкую петлю, ловко набросила ее на глаза зебры.

Измотанный, перепуганный, вконец растерянный, а теперь еще и ослепленный, жеребец резко встал. И пока он стоял, нагнув морду вниз, Пентесилея смотала с руки свой пояс и преспокойно продела его в страшную зубастую пасть, превратив полосу окованной бляшками кожи в узду.

Через некоторое время полосатый вновь поскакал, однако застрявший во рту ремень дергал его голову то вправо, то влево и заставлял менять направление. Как всякая объезженная лошадь, он понимал, что повинуется принуждению седока, но не имел сил противиться. Правда, ни у дикого коня, ни, конечно же, и у этого жеребца такая покорность не означала окончательного подчинения — ему нужно было только опомниться, чтобы снова попробовать вернуть себе свободу. Но амазонка знала, что теперь уже справиться с ним будет легко. Впрочем, она, разумеется, не собиралась ехать на зебре в лагерь — ей хотелось только вернуться туда, откуда началась скачка, а потом отпустить полосатого на волю. Ведь в пути он едва ли мог пригодиться, да и норов у него был слишком отличен от лошадиного — вряд ли такой станет другом… А раб, да еще злобный, не помощник в тяжкой дороге.

Они как раз проезжали негустые заросли, полусухие и почти не дающие тени, когда среди них послышался громкий треск. Полосатый, все еще ослепленный надетым ему на морду платком, взвизгнул и шарахнулся, но почему-то как раз в ту сторону, откуда раздался напугавший его звук. Он ни на что не наткнулся и никого не задел, однако одно уже его вторжение в колеблемый ветром кустарник показалось тому, кто там находился, то ли нападением, то ли оскорблением…

В следующее мгновение желтый куст распался пополам, и прямо перед Пентесилеей явилась образина, страшнее и гнуснее которой она до сих пор не видывала. Выросшее из куста гигантское, почти как у слона, туловище, такое же серое и массивное, несло бесформенную голову, изогнутую посередине и завершенную губастым рылом со свинячьими глазками. Над этим рылом, как раз посередине, вздымался чудовищный, локтя в четыре, черный рог, слегка вытянутый вперед. Позади него торчал еще один, но куда меньше…

— Носорогий! — воскликнула потрясенная до глубины души амазонка.

Впервые в жизни она видела так близко от себя сказочное чудовище, в существование которого с трудом верила. Легенды о единороге жили среди ее племени и передавались из поколения в поколение. Затем, уже живя в Египте, она слыхала от Альды и Хауфры рассказы о том, как охотники Черной земли привозили и недешево продавали в Мемфисе и других городах черепа носорогих зверей. Причем, они не убивали их — все жители этих мест, как проклятия, боялись носорога… То были черепа старых, издохших животных, найденные в саванне и в лесах. Увидеть такой череп амазонке так ни разу и не удалось. Во время странствия, за год пути, троянцы раз пять или шесть видели издали этих чудищ, похожих на слонов. Но на расстоянии трудно было разглядеть, один ли у них рог на носу, а именно в это им и не верилось. Гектор много слышал и много читал о единорогах Черной земли, но и он признался, что плохо в них верит… Только Ахилл уверял, что старик Хирон описывал ему носорогих, виденных им вблизи, — их нравы и повадки были ему хорошо известны. Но Пентесилее думалось, что старик просто рассказывал мальчику сказки и предания… Ну как может жить на земле зверь с одним рогом посреди морды?!

И вот теперь нелепое и страшное чудище было от нее в двадцати локтях. И рогов у него все-таки оказалось два — только они, будто издеваясь над обычаями живого мира, росли не поперек морды, а вдоль, нелепые и ужасные!

Носорог издал звук, более всего напоминающий визг свиньи, и кинулся на жеребца зебры. Пентесилея могла поклясться, что они не задели животное, и все же оно напало, да так стремительно, что успеть что-либо сделать уже нельзя было… Амазонка соскочила, вернее, слетела со спины полосатого и метнулась в сторону в тот миг, когда тупая морда нагнулась к самой земле, и чудовищный рог до основания вошел в бок зебры.

С жеребцом было покончено в одно мгновение, и тотчас носорогий, в которого, казалось, вселился кровожадный демон, вновь пригнул голову с окровавленным рогом и помчался на Пентесилею. Она резко отпрянула в сторону, и гигант пронесся вплотную к ней, но отбежав на пятьдесят-шестьдесят локтей, развернулся с быстротой и легкостью, совершенно невероятными для такого массивного и тяжелого зверя. Снова бросок, и снова молодая женщина ушла в сторону, на этот раз почти под самым носом чудовища. Это подарило ей несколько лишних мгновений: мощь удара, который носорог нанес в пустоту, заставила его пробежать вдвое дальше, чем в первый раз. И пока он вновь разворачивался, амазонка припустила бежать изо всех сил.

Охотничий лук был за ее спиной, и у пояса, как обычно, висела боевая секира, однако она великолепно понимала, что стрела просто отскочит от твердой, как железо, шкуры зверя, а удар секиры может только разозлить его еще больше, если возможно было допустить в живом существе еще большую злость.

Пентесилея не знала, как быстро может бежать носорог, но уже через несколько мгновений поняла, что, пожалуй, немногим медленнее лошади — он догонял царицу амазонок, догонял неотвратимо.

«Как скверно я бегаю! — эта мысль ее насмешила, хотя смеяться не стоило. — Как же скверно я бегаю! Ахилл убежал бы от него без труда. Только он, возможно, не стал бы убегать! Чушь… С этой грудой злобы и мощи никому не справиться!»

Подумав так, она вновь резко свернула, и серая махина с сопением и топотом пролетела мимо. Амазонка поняла, что носорогий, скорее всего, видит только то, что находится прямо перед его носом, а его уродливая башка не способна поворачиваться в стороны, потому он и тратит столько времени на эти развороты, не умея сразу, сходу сворачивать следом за убегающей жертвой.

Пентесилея резко свернула в сторону, и чудовище пронеслось мимо

— Ты ранен? Он тебя задел?

Пентесилея, шатаясь от изнеможения, подошла к мужу, протягивая подрагивающую руку к его правому колену, потемневшему и залитому кровью.

— Он до меня даже не дотронулся! — хрипло произнес Ахилл, не без труда извлекая засевшее в черепе носорога копье. — Это я упал, когда летел сюда, как безумный, и расшиб колено о камень. Теперь больно, а сразу и не заметил… Послушай, жена, ты не думаешь, что это уже слишком, а?

— Что слишком?

Он вздохнул.

— Я вчера во время охоты видел неподалеку от реки стадо зебр, и когда ты сегодня одна пошла охотиться, сразу подумал, что, если они тебе попадутся, ты не устоишь и какую-нибудь, да оседлаешь… Я не прав?

Она опустила голову.

— Прав. Но я…

— Очень хорошо! Что за твари эти зебры, мы давно видели, поэтому я не смог усидеть и пошел за тобой. Мне было тревожно. По следам увидел, что так оно и вышло: ты оседлала полосатого. Понимаю — тебе это было нужно. Но какие сатиры лесные внушили тебе мысль сесть на носорога?!

Амазонка вспыхнула:

— Ты не видел, чем закончилась моя гонка на зебре?

— Нет. Я услышал твой боевой клич, побежал напролом через заросли и увидал тебя верхом на этой твари, к которой и подойти-то страшно…

Пентесилея расхохоталась. Она хохотала все громче, вся дрожа от смеха, пока этот смех не перешел почти что в рыдание. Тогда молодая женщина поняла, что с нею творится, и с трудом подавила истерику.

Ахилл молча смотрел на нее.

— Здорово! — воскликнула она. — Ты, значит, подумал, будто я взяла и пересела с зебры на носорога, как с лошади на лошадь! Ты прав: я, наверное, безумная, раз затеяла эти скачки. Но к носорогу я бы не подошла. Просто… просто так получилось. Потом расскажу. Если бы не мой боевой клич, то ты сейчас был бы как раз возле трупа зебры, а уже потом нашел бы мой…

— Зебры вполне достаточно. В твоей поясной сумке есть бинт, а? Если есть, перевяжи мне колено.

Герой медленно опустился на вытянутую по земле носорожью морду.

— У, вот образина! — проговорил он, сморщившись, когда Пентесилея тронула его рану, но продолжая разглядывать убитого зверя. — Теперь ты веришь, что у него один рог? Хотя, пожалуй два: второй, маленький, позади первого. Вот хоть тащи это чудище на стоянку! Гектор ведь тоже не верил, все говорил: «легенда, легенда»! Нет, далеко я его не протащу — он весит как три-четыре здоровенных быка! Впрочем, есть выход. Дайка секиру!

Они вернулись к месту стоянки уже заполдень. Подходя, оба услыхали нестройный гул голосов.

— Похоже, говорят негры! — произнес Ахилл и нахмурился. — Но если бы они напали, шум сражения мы услыхали бы издали…

— Они не нападали, — Пентесилея тоже было встревожилась, но тут же облегченно перевела дыхание. — Я слышу голос Авлоны и ее смех. Должно быть, твой вчерашний приятель Муабба явился со своей родней благодарить вас с Гектором за спасение от слонов.

Так оно и оказалось, и, выйдя к озерцу, они увидели там человек сорок чернокожих, расположившихся полукругом, и стоящего по центру высокого человека, наряженного, как и Муабба, в накидку и юбку из меха черной обезьяны, в меховом головном уборе, расшитом перьями попугая. С его шеи чуть не до пояса свешивалось ожерелье из когтей разной величины и формы, но все это были когти крупных хищников, что само по себе говорило о немалой славе воина. Он что-то говорил, добавляя к своей речи многочисленные жесты, и ему вторили стоявший за его спиною Муабба и почти все остальные негры. У ног почти каждого из них стояла корзина, и во всех корзинах были разноцветные плоды, рыба, коренья.

Гектор, к которому обращался высокий человек, стоял напротив и слушал с самым внимательным видом, при этом выражение лица у него было просто страдальческое — он не понимал ни слова, но прервать обращенную к нему речь вождя, а высокий, очевидно, был вождем племени, считал неучтивым… Авлона, наблюдая за ним, едва сдерживала смех. В конце концов, она рассмеялась, но по другой причине: один из негров держал на плече небольшую серую обезьяну, и эта обезьяна строила рожи маленькому Патроклу, который подошел ближе и с интересом на нее смотрел. Малыш попробовал передразнить зверюгу, в свою очередь, оскалив зубы, и тогда мартышка повернулась к нему спиной, выставив свой противный красный зад. Мальчика это глубоко обидело. Не раздумывая долго, он подскочил к негру, державшему обезьяну, и, ухватив свесившийся вниз длинный серый хвост, дернул. Обезьяна заверещала, свалилась, отчаянно дрыгая лапами, и пустилась наутек. Авлона, не удержавшись, расхохоталась, и некоторые из негров тоже… Вождь, однако, сделал вид, что ничего не заметил, и продолжал говорить. Когда он умолк, вперед выступил Муабба и, улыбаясь, что-то спросил. На этот раз Гектор разобрал имя своего брата и понял, что негр спрашивает, где его спаситель. Троянец сделал движение, будто натягивал тетиву лука, и указал на заросли, окружавшие их стоянку. И тут же ахнул от изумления, тогда как несколько негров испуганно вскрикнули. Из этих самых зарослей высунулась чудовищная и безобразная морда носорога.

— Это еще что?! — ахнул Гектор и метнулся к своему оружию.

— Это то, во что ты не верил! — прозвучал голос Ахилла. — Рога-то у него на носу, и большой впереди маленького… Убедился? Хирон их именно так и описывал.

Герой вышел на открытое пространство, неся на острие копья носорожью башку. Пораженные туземцы завопили и даже запрыгали, будто спятив. Пентесилея вышла следом за мужем и подхватила на руки подбежавшего к ней Патрокла.

— Ну, ты поверил в носорогов, Гектор? — наступал на брата Ахилл. — Пентесилея оседлала это страшилище и собиралась пригнать прямо сюда, но оно что-то уж очень буйствовало, пришлось его оставить и захватить одну голову. Веришь теперь, а?

— Как говорят древние мудрецы: «Увидевший не усомнится!» воскликнул молодой царь. — Тем более, что этот зверь, кажется, забодал тебя в коленку… Прошу прощения, братец: ты был прав, а твой учитель Хирон, видимо, знает все на свете. Но сейчас важнее другое: ты умеешь немного говорить на ужасном языке здешних туземцев, а потому отложи пока голову единорога и помоги мне объясниться с этим красавцем, или я от его красноречия сойду с ума!

Ахилл рассмеялся, но тут же принял серьезный вид и, поклонившись вождю племени, заговорил с ним.

— Вождя зовут Туакунга, — сообщил он вскоре Гектору. — Муабба — охотник его племени. Хороший охотник. Дальше — длинная речь о том, какие у них великие предки, и какие могучие духи их защищают. Ну, это у всех одинаково… Нас они считают такими же великими духами, потому что люди не умеют бросать деревья (это про мое копье, наверное…) и ими убивать слонов и носорогов! (Возможно второе слово и не означает «носорог», но показывал он на башку этой твари). Он говорит, что они рады принести нам свои подарки — много пищи и… дальше какие-то непонятные слова… Потом он спросил, куда мы идем.

— Скажи, что нам нужно перейти горы и дойти до моря, чтобы поплыть в свою страну, — проговорил Гектор.

— С удовольствием сказал бы, если бы знал, как на их языке будет «море». Думаю, у них нет такого слова, потому что ни они, ни их предки никогда моря не видели. Ладно, попробую сказать «большая вода».

Через некоторое время путешественники сидели возле очага, рядом с Туакунгой и Муаббой, ели ломтики жареного мяса, рыбу, ароматные крупные фрукты и вели беседу. Вождь спросил Гектора, отчего он и его спутники ушли так далеко от своего дома, что теперь приходится так долго до него добираться. Гектор коротко рассказал о войне и о гибели своего города, о том, что у него пропали жена и сын, и что они с братом пытались их вернуть, но «большая вода» унесла корабль далеко-далеко… Ахилл с трудом перевел рассказ — ему мешало не столько недостаточное знание языка туземцев, сколько его бедность — многих слов и понятий, которые нужно было передать, у соплеменников Туакунги просто не было. Впрочем, молодой человек нашел выход: когда он понимал, что нужного слова не подобрать, то рисовал палочкой на земле фигурки и изображал события, о которых говорил Гектор. Как оказалось, негры отлично понимали такой «язык», они смотрели на рисунки с интересом, кивали, всем видом показывая, что такое общение им нравится.

— Так вы хотите обойти горы? — спросил Туакунга, уразумев наконец весь «рассказ».

— Обходить их слишком долго, — возразил Гектор, когда Ахилл перевел слова вождя. — Они очень большие, тянутся вширь слишком далеко. Не идти же нам к морю три-четыре года! Мы постараемся перейти горы. Оттуда, как нам говорили, не так уж далеко до большой воды.

Услыхав перевод этих слов, вождь и охотник хором вскрикнули, а Муабба даже подскочил на месте, резко воздев руки. Затем они заговорили наперебой, хотя до того ни Муабба, ни кто-либо другой не смели перебить вождя.

— Они в невероятном изумлении и, кажется, в страхе от того, что мы собираемся переходить горы, — сказал Ахилл, вслушиваясь в беспорядочные возгласы негров. — Они говорят, что идти через горы — это смерть.

— Спроси, что нам угрожает в этих горах? — спросил Гектор. — Может быть, там водятся какие-то звери, еще опаснее львов, слонов и носорогов?

В ответ туземцы опять разразились воплями, и в конце концов Туакунга сказал:

— В этих горах живут злые духи. Там нельзя ходить.

Ахилл перевел.

— А какие они, эти духи? — подала голос все это время молчавшая и напряженно слушавшая Пентесилея. — На кого они похожи?

Вождь покачал головой:

— Никто их не видел! Никто оттуда не приходил. Говорят, они невидимые и нападают на людей ночами.

Но если невидимые, то не все ли им равно, нападать днем или ночью? — пожал плечами Ахилл и перевел остальным ответ Туакунги.

Вождь не понял насмешки троянца и проговорил серьезно:

— Они молятся чудовищу, которое живет в горе. Его тоже никто не видел, но говорят, оно больше слона!

— Интересно! — Гектор выслушал перевод и задумчиво посмотрел на далекие силуэты гор. — Наш брат Полит… помнишь его, Ахилл? Помнишь, сколько он всего знал? Чуть не всю нашу библиотеку перечитал! Так вот, он как-то рассказал, что вычитал в одном древнем свитке о чудовище, которое живет в горах Черной земли и которое больше слона, но похоже на паука и на сколопендру одновременно. Какой-то путешественник как будто бы чудом остался жив после встречи с ним и описал его. Интересно, не то ли это чудовище, о котором говорит Туакунга?

Ахилл усмехнулся.

— Вряд ли наши негры читали тот свиток из библиотеки Приама! И вождь сказал, что никто не видел чудовища, то есть никто из тех, с кем он о нем говорил. А тебе хотелось бы на него взглянуть, брат?

Гектор пожал плечами.

— Кажется, я уже не мальчишка, чтобы мечтать увидеть всех чудовищ и всех их победить! Но любопытство разбирает, конечно. А тебя?

— Самую малость… В любом случае, мы ведь решили не идти в обход этих гор, так?

Гектор нахмурился.

— Обходить их, возможно, еще опаснее, чем идти через них. О том, что там водится, мы хотя бы что-то слышали, а об опасностях, которые таят непроходимые леса, их окаймляющие, даже представления не имеем. Боюсь, у нас все равно нет выбора.

Трудно сказать, догадались ли негры о смысле слов белого царя, но Муабба вдруг тронул руку Ахилла и проговорил, сильно ударив себя в грудь кулаком:

— До этих гор, если вы туда будете ходить, Муабба вас проводит! Муабба знает все эти места, с ним не будет опасно!

Ахилл перевел. Гектор, улыбнувшись, кивнул:

— Спасибо! Охотник великого племени, я благодарю тебя! Мы отдохнем еще два дня и выступим.

До подножия гор они добирались четыре дня.

Вблизи горной цепи саванну сменили густые лесные заросли, пышные и полные всякой живности, благодаря нескольким речкам, сбегавшим с гор и питавшим землю. Затем начинались первые, вначале довольно пологие склоны, где заросли сразу редели, а дальше лес пропадал, и чем выше, тем более скалистыми и крутыми делались уступы, по которым путешественникам предстояло взбираться.

Муабба и еще один из его соплеменников проводили их до первого отрога и наотрез отказались идти дальше, о чем их, впрочем, никто и не просил: они все равно не знали дороги через горы, если она и была.

Первый день пути по горам оказался спокойным и безопасным. По мере подъема становилось прохладнее, невыносимый зной еще не пропал, но стал мягче, и идти было легче, чем по расплавленной солнцем саванне. Пентесилея подстрелила на ужин двух маленьких антилоп, их изжарили на вертеле и съели с приправой из дикого чеснока, который рос на склоне.

Однако на второй день пути среди сильно поредевших зарослей путникам не встретилось никакой дичи, и обедать пришлось ломтиками копченого мяса, запасенного еще в саванне.

— Странно, — заметила Пентесилея, и по выражению ее лица братья поняли, что она всерьез тревожится. — В таких местах уже должны попадаться горные козы, наверняка могут водиться кролики, должны быть норы более мелких грызунов. Но никого не видно, и нор не видно, и следов нет. Словно бы тут и не живет никто. И птиц совсем немного — за день над нами только раза два пролетали какие-то пичуги, и незаметно, чтобы они гнездились на этих склонах.

— Ну, положим, кое-кто гнездится! — возразил Ахилл, указывая на скалы, что виднелись далеко вверху. — Во-он, видите! Уже третий раз туда летит огромная птица. Похожа на орла, но, кажется, еще больше, и голова у нее немного другая. Как-то они называются, я забыл…

— Грифы, — подсказал Гектор. — Они водятся не только в Черной земле, но и в Азии тоже. Падаль едят.

— А раз так, — заключила амазонка, — то все же здесь кто-то обитает. Не в саванну же они летают за падалью.

— Могут и туда, — покачал головой Гектор. — Это для них рядом, летают они не хуже орлов. Да, кроме них, похоже, никто тут не водится. Авлона, ты видела какие-нибудь следы?

— Следы змей, — ответила девочка. — Но и их немного. Вчера попадались следы коз и пантеры, которая за ними охотилась, на деревьях были видны царапины, там кто-то лазал — обезьяны, наверное… А сегодня — ничего. И звуки странные. Все молчит, а земля — что-то шепчет.

Эти слова маленькой амазонки прозвучали так странно, что все остальные невольно пристально на нее посмотрели.

— Что значит: «шепчет»? — спросил Гектор, отчего-то понижая голос. — Вздрагивает, что ли? Может, это — огнедышащая гора?

— Нет, никаких звуков не слышно! — покачала головой Авлона. — И ничего не вздрагивает. Просто какое-то совсем необычное чувство… Вы ведь не подумаете, что я струсила?

Пентесилея обняла девочку и усмехнулась, но и в ее смешке прозвучало напряжение.

— Нет, Авлона. Ты не раз и не два доказывала свою смелость. А вот я трушу и честно об этом говорю. С нами ребенок, а места эти мне нравятся все меньше. Хорошо бы их пройти побыстрее.

— Верно, здешние духи нас пугают, — проговорил Гектор. — Да, неплохо бы поскорее перевалить через горы, но нам еще идти и идти. А запасов пищи всего дня на четыре. Еще немного, и, если не встретится дичь, придется на грифов охотиться…

Ночью, впрочем, они убедились, что некоторые животные все же поднимаются на эти склоны. Путники заночевали на прогалине среди кустов, неподалеку от журчащей по камням небольшой горной речки. Гектор и Пентесилея спали на разостланных шкурах (амазонка во сне не выпускала ручонку спящего Патрокла, боясь, что малыш проснется и вздумает один куда-нибудь пойти), а Ахилл с Авлоной несли дежурство возле костра. Вдруг тончайший слух лазутчицы уловил какой-то шорох, и тут же Ахилл заметил движение в кустах и выстрелил из лука. Раздался глухой вой, треск, на миг вспыхнули во тьме два зеленых пятна, и что-то метнулось прочь. Герой вскочил, подхватил горящую ветку и подбежал к тому месту, где прятался хищник.

— Пантера! — сообщил он, возвращаясь и заметив, что его жена и брат проснулись и вопросительно на него смотрят. — Она подкралась и наблюдала за нами, но боялась подойти ближе к костру. Я ранил ее — там осталась кровь. Жаль, ночь безлунная, в темноте зверя не догнать. Не то была бы какая-никакая, а дичь!

— Ночью мы здесь ходить в одиночку не будем, — проговорил Гектор, и его голос прозвучал необычайно жестко. — Ни в одиночку, ни по двое. После захода солнца будем только вместе. Если хотите, это приказ.

Никто не возразил.

И тотчас путники получили неожиданное подтверждение справедливости этого твердого запрета: в густой тишине ночи раздался вдруг жуткий и страшный вой. Точнее, это был вопль, в котором прозвучали неимоверный ужас и неимоверная боль. Начавшись с короткого взвизга, он вырос в раскатистый рев, захлебнулся стоном, снова всколыхнулся, перекатываясь и дрожа, исходя, как сперва показалось путникам, будто бы отовсюду.

— Что это?! — закричал, проснувшись, маленький Патрокл со страхом, который, впрочем, испытали в душе и все остальные. — Ма-а! Что это плачет?

Старшие молчали, взявшись за оружие. Страшный рев повторился отрывистее и глуше, перешел в невнятное скуление и стенание, потом в хриплое мычание и угас.

— Откуда исходил звук? — нарушил молчание Гектор, голос которого от напряжения звучал необычно звонко. — Откуда это слышалось, Авлона?

Оттуда! — девочка вытянула руку в направлении невидимого в темноте склона, и в свете костра стало видно, что ее пальцы задрожали. — Но крик шел как будто из-под земли…

— Опять из-под земли! — прошептала Пентесилея и прижала к себе сына, который и не собирался никуда убегать. — Фу-у-у, как же ее убили, что она так выла?

— Пантеру? Тебе тоже показалось, что это был рев пантеры? — быстро спросил Ахилл.

— Или это выла пантера, или и вправду ночные демоны! — ответила его жена вполголоса. — Но обычно звери так не кричат.

Остальные путники молчали, вслушиваясь в тишину, которую больше не нарушал ни один шорох, лишь вода горного ручья все так же шелестела по камням. Горы, казалось, умерли, и только звезды над ними, густо рассыпанные в черной чаше неба, смотрели живыми глазами, мерцали, моргали, но их свет был далеко и не рассеивал мрака.

— Завтра родится молодая луна, — сказал, наконец, Гектор. — И как ни слаб ее свет в первую ночь рождения, он все же позволит что-то видеть чуть дальше костра. Тогда мы сможем немного спать днем, а ночью идти, освещая дорогу факелами. Я не знаю, что здесь такое происходит, но чувствую, что ночи в этих горах опасны… опаснее, чем в саванне, и, возможно, чем во всей остальной Черной земле. Ложись отдыхать, Ахилл, я посижу у костра с Пентесилеей, а потом, перед рассветом, вы с Авлоной нас смените. Спать не спать, а хотя бы подремать еще нужно…

Наутро, едва рассвело, путники обнаружили, что заночевали локтях в двухстах от темнеющего среди скал отверстия. То был вход в пещеру, и именно из нее вытекала горная речушка.

— Вода прохладная и без привкуса, — сказала Пентесилея, зачерпнув пригоршню и отпив ее с ладони. — Мы и вчера пили эту воду и не знали, что она течет из недр горы. Хотя, впрочем, нет! Смотрите-ка!

Молодая женщина вновь зачерпнула воду ладонью, и в ней оказался пожухлый мятый лист какого-то дерева или куста.

— Ого! Да она берет начало по ту сторону горы, эта речка! — воскликнул Гектор. — Уж что-что, а кусты в подземных пещерах не растут. А что если исследовать проход — вдруг мы сможем по нему пройти? Мы бы тогда избежали длинного и опасного пути через гору.

— И влезли бы прямо в пасть здешнему демону! — усмехнулся Ахилл. — Ручаюсь, что раненная мною пантера кинулась именно в эту пещеру, и именно оттуда раздался ее вой. Да вот, взгляни-ка, брат: капли крови ведут как раз ко входу.

Гектор ничего не ответил, рассматривая принесенный водой древесный лист и напряженно думая. Потом взял из костра почти догоревшую головню, раздул огонь и вступил в темный провал, с великой осторожностью делая каждый шаг и всматриваясь. Он прошел локтей сорок и остановился.

— Сюда! Только осторожнее.

Ахилл, Авлона и Пентесилея с Патроклом на руках подошли к молодому царю и увидели, что он стоит на краю темного провала, подобного колодцу. Он занимал не все пространство прохода, не то ручей, конечно, стекал бы в него, а не выходил из пещеры наружу. Колодец уходил как бы под стену прохода и выглядел бездонным — опущенная в него горящая ветвь высветила лишь его стены. Ахилл бросил туда камешек, и глухой звук падения они услыхали лишь сосчитав до двадцати пяти.

— Вот и разгадка гибели пантеры! — проговорил Гектор. — Во тьме она кинулась к пещере, возможно, угодила лапами в воду, отпрянула и сорвалась в провал, а летя вниз, завыла во весь голос. Может быть, по дороге она напоролась на острые камни и повисла на них. А мы тут же придумали демонов.

— Возможно, ты прав, — сказала задумчиво Пентесилея. — Только не похоже было, что она куда-то падала. Звук шел из одной точки. Хотя, если она висела на камнях… Словом, хорошо бы, чтоб так оно и было!

— Я тебя не узнаю, сестрица! — Гектор отступил от провала и сделал своим спутникам знак, что нужно идти к выходу — головня догорала. — Прежде ты никогда ничего не боялась!

— Прежде я сражалась с людьми, а не неизвестно, с какой дрянью! Прежде у меня не было мужа и не было ребенка. Прежде много чего не было, Гектор. Но, как и прежде, я не советую тебе меня злить!

Он бросил на нее взгляд через плечо и промолчал.

Они позавтракали все тем же копченым мясом, разогрев его над костром.

— Наших запасов хватит дней на пять-шесть, — сказала Пентесилея. — И то, если мы будем экономить. А потом, если не попадется настоящая дичь, придется ловить змей или подстрелить грифа…

— Хорошо, что хотя бы они тут водятся! — усмехнулся Гектор. — Змеи так змеи, однако лучше бы поскорее завершить переход.

Говоря так, он взял одну из дорожных сумок и вытащил из нее связку факелов, заготовленных на всякий случай еще в саванне.

— Хочешь проверить проход? — спросил Ахилл, не без тревоги следя за братом.

— Хочу немного пройти по нему, — ответил Гектор. — Мне не дает покоя мысль, что он может вывести на ту сторону гор.

— Но мы даже не знаем, на сколько тянутся вширь эти горы! — воскликнул Ахилл, нахмурившись. — Сколько придется идти под землей?

— Судя по древесному листу, который принесла вода, он плыл по реке не больше суток. Течение у речки быстрое, и нам, вероятно, придется идти куда дольше — трое или четверо суток. Но факелов у нас достаточно, можно и еще наготовить. Пока что я только проверю. Далеко один не пойду.

— Один ты вообще туда не пойдешь! — младший брат решительно взял старшего за руку и повернул к себе. — Прости, мой царь, но в этом случае я тебе не подчинюсь. Если так уж нужно идти в эту пещеру, я пойду с тобой. И не смотри так грозно — я понимаю, что оставлять женщин и ребенка одних тоже неразумно, но днем, надеюсь, здесь будет спокойно, а уж до вечера мы не задержимся. Хотя, если хочешь знать мое мнение: я считаю, что соваться в эту дыру вообще не стоило бы.

Гектор заколебался. Он знал, что Ахилл не склонен к пустым страхам. Но, с другой стороны, никакой явной опасности пока нет, а пещера и в самом деле, может быть, избавит их от долгого и мучительного перехода. Так неужели нужна такая чрезмерная осторожность?

— Останься, Ахилл, — проговорил Гектор спокойно. — Я вернусь через два-три часа.

— Мы вернемся. Или ты не пойдешь туда, Гектор.

Молодой царь вздохнул.

— Ну, хорошо. Бери второй факел.

Вначале воздух в пещере был такой же, как и снаружи. Но по мере того, как братья углублялись в нее, осторожно продвигаясь по каменному коридору, он становился все прохладнее. Ахилл, в свое время долго живший в пещере, подобной этой, знал, что так и должно быть, и бранил себя за то, что не догадался захватить плащей — еще немного, и станет совсем холодно, а они отправились в путь полунагими…

«А с другой стороны, — подумал герой, — возможно это и к лучшему: Гектору скорее надоест его затея, и он повернет назад».

В душе Ахилл сам себе удивлялся. Неужели он боится?! Что с ним вдруг поделалось, что он так отчаянно хочет поскорее отсюда уйти? Не падение же пантеры в пропасть и ее предсмертный вой так его напугали? Но в подсознании своем он чувствовал, что этот страх не напрасен — что-то было не так. Он только не мог понять, что…

Между тем, в пещере, казалось, не было ничего необычного и уж точно ничего зловещего. Коридор, по которому шли братья, был довольно просторным — локтей пятнадцати в ширину, так что узкий ручеек спокойно тек вдоль одной из стен, в пробитом им глубоком русле, оставляя сухую дорожку. Кое-где со стен и сводов прохода падали одинокие капли — возможно вода просачивалась еще сквозь какие-то щели. Сами же своды каменного коридора то поднимались высоко, почти теряясь за пределами пространства, освещаемого факелами, то опускались совсем низко, едва не касаясь голов идущих. Иногда расширялся и коридор, превращаясь в небольшие каменные залы. Оба брата внимательно следили за тем, чтобы не пропустить какой-либо поворот или отнорок и не сбиться с пути при возвращении. Правда, они шли вдоль ручья, который защищал их от такой ошибки, однако в пещере мог быть и второй ручей, поэтому оба тщательно запоминали дорогу.

Около часа они шагали, почти не разговаривая, только иногда перекидываясь короткими фразами. Стало совсем прохладно. Кое-где свет факелов выхватывал из мрака знакомые Ахиллу по пещере Хирона столбы, соединяющие своды с полом. Иногда, как и там, это были лишь выступы сводов или наросты на полу.

— Послушай, Гектор! — не выдержал Ахилл. — Не думаешь же ты, что мы успеем за несколько часов пройти гору насквозь? А если нет, то чего ради мы идем и идем по этому проходу? Ничего ведь тут нет!

— В этом, собственно, я и хотел убедиться, — проговорил молодой царь задумчиво. — С одной стороны, стоит подумать, не пойти ли нам всем через эту пещеру. С другой стороны, я хотел бы быть уверен… Знаешь, братец, всю ночь меня не оставляло какое-то скверное ощущение! Мне казалось, что кто-то откуда-то наблюдает за нами.

— Вот как! — воскликнул Ахилл. — И тебе тоже?

— Хм! — вырвалось у Гектора. — Значит ты, как и я, не стал об этом говорить, чтобы не показаться трусом? Да… Наша с тобой слава великих героев, в конце концов, наделает нам бед. А помнишь, что сказала Авлона: земля будто что-то шепчет?

Ахилл вздрогнул. На этот раз ему не показалось — он ощущал, как воздух впереди заколебался, выдавая движение.

— Чувствуешь? — произнес он, заметив, что Гектор резко остановился. — Послушай, брат, идем отсюда. Дело ведь не только в нас!

В это мгновение что-то черное метнулось им навстречу, резкий взмах невидимого крыла почти загасил один из факелов, и темные фигуры пронеслись над их головами.

— Демоны Тартара!

Гектор резко вскинул зажатый в руке дротик, в то время, как его брат схватился за рукоять меча. Удар, нанесенный дротиком почти вслепую, достиг цели — что-то большое и мохнатое смазало Гектора по лицу и рухнуло к его ногам. Он нагнулся, освещая убитое им существо факелом, и тут же расхохотался.

— Ф-ф-у, Ахилл! Что-то у нас с нервами… Это же летучая мышь! Их всегда много в пещерах.

— Таких громадных я никогда не видел! — проговорил Ахилл, тоже разглядывая пронзенное дротиком чудище. — Она размером с крупную обезьяну, да еще и крылья в размахе как наши с тобой руки… Ну и зверь! Только там, где водятся слоны и крокодилы величиной с большую лодку, могут быть такие «мышки».

— Тут еще много, чего может быть! — сказал Гектор. — Эти мыши здесь живут, а ночами они, конечно, вылетают ловить насекомых. Думаю, при их размерах и ночные бабочки должны быть как голуби. Кстати, таких бабочек я в этих местах видел, правда, днем… Ну что, братец, пройдем еще немного. Мне слышится что-то вроде шума водопада. Может быть, наш ручеек откуда-то падает, и дальше нам просто не пройти. Тогда мою идею похода через эту пещеру можно будет оставить.

Они прошли еще немного, и шум воды, падающей с большой высоты, стал явственным и четким. Проход слегка расширился, своды его стали выше, и под ними вновь мелькнули тени гигантских летучих мышей, но на этот раз они не приблизились к людям.

Гектор в очередной раз осветил русло ручья, дабы убедиться, что они идут вдоль его русла, и оно нигде не исчезает, и свет факела внезапно упал на какую-то темную массу, видимо, вынесенную водой на вдававшийся в ручей плоский камень.

— Опять летучая мышь? — Гектор наклонил факел ниже. — Дохлая, что ли?

Ахилл нагнулся.

— Это не летучая мышь, брат! — сказал он негромко. — Это пантера. Похоже, та самая. Только выглядит она как-то странно…

Да, на камне, действительно, распласталось тело пантеры. Распласталось так, словно то был не зверь, а лишь его голова и шкура — казалось, тело не имело никакой формы, оно будто бы растеклось, свесившись по обе стороны каменной площадки.

Гектор острием дротика приподнял труп, и голова с разинутой, страшно оскаленной пастью, с застывшими глазами, деревянно мотнулась в сторону. Все остальное тело жидко затрепыхалось на копье, будто начисто лишенное упругости. Правда под пятнистой шкурой проступали ребра зверя, но, кроме ребер и остро выпирающего хребта, там как будто ничего не было.

— Лукавый Пан! — прошептал Ахилл, опускаясь на колени и дотрагиваясь до мокрого, слипшегося меха. — Что это значит?!

— Невероятно! — так же тихо отозвался его брат, в свою очередь склоняясь над останками зверя. — Как это кто-то умудрился снять с нее шкуру, оставив внутри кости?!

Ахилл усмехнулся, но голос его, когда он заговорил, выдал внутреннюю дрожь:

— Чтобы снять шкуру, ее распарывают на брюхе. А здесь, смотри-ка: ни надреза, ничего…. Вот в боку обломок моей стрелы. И вот какая-то странная рана на горле: будто вонзили что-то совершенно круглое. И при этом остались шкура и кости, а плоть будто вытекла. Люди такого сделать не могли!

— Ты думаешь, здесь и вправду обитают демоны? — спросил Гектор.

— Думаю, надо отсюда уходить! Демоны это или какая-то иная мерзость, но только находиться здесь слишком опасно. А там, возле пещеры — наши близкие: мои жена и сын, сестра твоей жены… И мы не знаем, не случится ли что-то с ними, пока мы здесь. Нам надо вернуться, Гектор!

— Вероятно, ты прав, — нахмурившись, ответил старший брат. — Хотя еще никогда меня так не разбирало любопытство. Сознайся, что и тебе хотелось бы узнать тайну этой шкуры!

— Сознаюсь. Но как мы это узнаем? Полезем дальше в пещеру?

В это время братья, взглянув друг на друга, разом подняли головы. Их факелы были опущены, и оба вдруг заметили, что тьма каменного коридора, ведущего туда, где гулко шумела вода, как будто неплотная. Там, куда никак не мог достать свет факелов, ясно ощущался какой-то другой свет. Серый и мутный, он шел из-за каменного выступа.

Гектор и Ахилл вновь переглянулись.

— Ну что? — спросил молодой царь. — Только посмотрим, что там такое светится и, если снова наткнемся на что-то непонятное, повернем назад.

— Ладно, — согласился Ахилл.

— Впрочем, постой! — Гектор крепче сжал дротик, перед тем проверив, легко ли выходит из ножен меч. — Я пойду первым. Держись шагах в тридцати. Это на всякий случай. Я только взгляну…

Он выпрямился, сделал несколько шагов по коридору, свернул за выступ, из-за которого шел непонятный свет. Едва потеряв его из виду, Ахилл вдруг понял, что сейчас произойдет что-то действительно страшное. Он рванулся следом за братом как раз в тот миг, когда внезапно раздался короткий крик, негромкий, полупридушенный, полный того же непередаваемого ужаса, что и ночной рев пантеры…

Каменный проход выходил в широкий зал обширной пещеры. Она была освещена, вернее полуосвещена тусклым зеленоватым мерцанием. То, от чего это мерцание исходило, занимало центральную часть пещеры. Посреди громадной, раскинутой через весь зал сети, ажурно сплетенной из тонких, серебристо-белых веревок, висело, вернее, восседало в воздухе самое кошмарное создание, которое герой когда-либо видел. Размером с крупного буйвола, по виду оно более всего напоминало паука — у него было восемь длинных суставчатых ног, покрытых шерстью. Однако тело было не круглое, как у обычных пауков, а вытянутое и членистое, состоявшее из толстого туловища, которое, сужаясь, переходило как бы в хвост, тройной, немного изогнутый кверху, как у скорпиона. И вся эта тварь светилась, испуская тот самый зеленоватый призрачный свет, который мутным маревом заполнял пещеру. Блики этого света играли в струях небольшого водопада, рушившегося в глубине из невидимого отверстия и образовавшего небольшое озерцо посреди пещеры. Из него и вытекал ручей, вдоль которого братья шли по подземному переходу.

«Паук-сколопендра! Чудовище, которое живет в горе, и которому молятся демоны!»

Эта мысль лишь на долю мгновения явилась в сознании Ахилла. Он уже не смотрел на чудовище. Он видел лишь своего брата, сплошь опутанного серебристой сетью, бессильно повисшего в ее петлях. Работая двумя передними ногами, паук постепенно подтягивал его все ближе и ближе к своей небольшой, как бы сплющенной голове.

Ахилл вырвал меч из ножен и одним ударом разрубил шесть или семь боковых веревок чудовищной паутины, при этом ощутив их прочность. Сеть дрогнула, качнулась. Но в то же время герой, сделав неосторожный шаг, попал ногой в одну из нижних растяжек сети. Веревки плотно пристали к телу, и, когда Приамид попытался их оторвать, в серебристых петлях паутины оказалась вторая его нога. Рывок, и он, потеряв равновесие, упал, взмахнул мечом, но его руку, а затем и все тело также опутали тонкие, крепкие веревки. Задние ноги паука усиленно работали, он стягивал петли, одновременно рывками поднимая новую добычу и все больше приближая ее к себе.

Паук все ближе и ближе подтягивал к себе жертву

— Факелы! Где наши факелы?

Это было первое, что сумел выговорить Гектор, когда они поняли, что все кончено.

— Твой попал одним концом в воду и погас, — так же тихо и сдавленно ответил Ахилл. — Вон он валяется… Мой я бросил на камень, и он еще горит. Да если бы и погас, у меня есть огниво.

— Хвала Великому Богу! Если эта тварь светится, как обычные светляки, то дохлая она вскоре погаснет…

— Ничего себе светлячок нам попался! — голос Ахилла против воли задрожал от напряжения и боли: в это время он невероятным усилием разжимал зубчатые крючья, сдирая с ноги обрубок паучьего хвоста. Рана, оставшаяся от них, охватывала всю лодыжку, была очень глубока и сильно кровоточила. Отрезав кусок паутины, герой стянул ногу выше раны, чтобы затем перевязать ее.

Гектор с тревогой посмотрел на брата и тронул его ногу ладонью, проверяя, нет ли затвердения. Ахилл понял это движение и усмехнулся.

— Ну не умру же я два раза подряд от одного и того же! Да еще и нога та самая, в которую попала стрела Париса! Нет, нет, думаю, яда у этого «светлячка» в хвосте не было. Это у скорпиона яд в хвосте, а наш красавчик плетет паутину, значит, он все же паук… А вот липкие узелки его сети, кажется, придется отрывать вместе с кожей.

Ахилл оказался прав. Братья довольно легко разрезали на своем теле многочисленные паутинные веревки, но избавиться от клейких узлов было невозможно, иначе, как отодрав их от тела вместе с клочками кожи. Это было очень болезненно, и ранки, хотя и маленькие, тоже обильно кровоточили.

Освободившись от сети, герои посмотрели друг на друга и оба одновременно расхохотались. Они стояли по колена в воде, рядом с распластанным в озерце трупом побежденного чудовища, но вид у них был совершенно не победный. Всклокоченные, бледные и окровавленные, они походили на призраков, и слабый свет угасающего факела вместе с зеленым мертвенным свечением убитой твари лишь подчеркивал это сходство.

— Надо смыть с себя поганую кровь паука, чтобы она не смешивалась с нашей! — воскликнул Гектор. — Пойдем к водопаду, братец, умоемся, а после я перевяжу твою ногу куском своей набедренной повязки, и мы уйдем из этой проклятой пещеры.

— Тебя больше не тянет ее осматривать? — вырвалось у Ахилла.

Старший брат бросил на него короткий выразительный взгляд и отвел глаза в сторону.

Умываясь в чистых струях пещерного водопадика, молодые люди заметили, что из зала ведет не один выход — справа и слева от коридора, по которому они пришли и в который втекал ручей, виднелись еще два темных отверстия.

— Пещера, вероятно, разветвленная, как многие, подобные ей! — заметил Ахилл. — И, кто знает, что тут еще водится?

— Пускай оно тут водится без нас! — зло проговорил Гектор, поднимая и раздувая факел. — Сейчас уже давно заполдень, и нельзя, чтобы сумерки застали Пентесилею и детей одних возле этой пещеры…

Ахилл кивнул. После того, как они оба едва не оказались бессильны перед чудовищем, таившимся в пещере, их вовсе не успокаивало сознание, что и Пентесилея, и Авлона могут постоять за себя не хуже мужчин. Им, всем четверым, надо было быть вместе. И как можно скорее покинуть проклятые горы.

Они уже приблизились к каменному коридору, когда откуда-то — направление звука под землей трудно было определить — послышался глухой, но мощный грохот. Он длился несколько мгновений, затем все смолкло.

— Что это? — Ахилл почему-то понизил голос до шепота. — Что это такое, Гектор? А?

— Это! — царь Трои глухо усмехнулся. — Кажется, демоны не хотят, чтобы мы отсюда ушли! Скорее, братец, идем!

Родившееся у обоих страшное предположение вскоре оправдалось. Пройдя некоторое расстояние по каменному коридору, они уперлись в беспорядочное нагромождение перегородивших проход каменных глыб.

— Будь я проклят, осел! — закричал Гектор, осветив завал факелом и в отчаянии убедившись, что он непроходим. — Будь я проклят за то, что полез сюда! Но кто, какие, в самом деле, твари это устроили?! Это не для паучьих мозгов! Тут или в самом деле демоны водятся, или обитают люди, у которых злоба на весь мир сильнее разума…

— Ты прав, брат! — проговорил Ахилл. — Тут живет кто-то разумный, но тупой и злобный. Постой — поверху завала есть щель.

— Да, видел я ее! — махнул рукой Гектор. — Она очень узка — тут разве что Авлона пролезла бы, но не мы с тобой.

— Камни можно разобрать. Людям обычной силы любую из этих глыб и с места не сдвинуть, но мы-то с тобой их поднимем.

Однако, просунув по очереди руки в оставшуюся сверху щель и изучив ширину завала, братья поняли, что на его разборку уйдет несколько часов. За это время наступит вечер, и тогда… Кто знает, что может случиться тогда у входа в пещеру, где их близкие остались ждать возвращения героев?

— Вот что, — предложил Ахилл. — Мы видели, что из пещеры ведут и другие проходы. Наш факел будет гореть еще часа три. Попробуем пройти наудачу по любому из проходов — ведь какой-то из них выводит из пещеры — твари, что живут в этой горе, не могли отрезать от внешнего мира самих себя. Хотя, похоже, они в дикой злобе на нас — судя по всему, они и вправду молились пауку, а мы убили их божество.

— Пускай они молятся хоть дохлым лягушкам! — взревел Гектор, которого сводила с ума мысль об ужасных последствиях его затеи. — Если они мне попадутся, я отправлю их молиться в недрах Тартара! Но боюсь, ты не прав… Идти по другому проходу неразумно: мы же не знаем, куда он нас заведет. Лучше все-таки поднатужиться и разобрать завал так быстро, как сможем.

Ахилл и не подумал спорить. Подавив волнение, осмотрелся, прикидывая, как укрепить факел, чтобы освободить руки для работы. В это время за спиной героев, в темной глубине прохода послышались какие-то шорохи, что-то, смутно напоминающее глухие бормочущие голоса. Потом все смолкло.

— Демоны следят за нами? — Гектор взял у брата факел и, вытянув руку, попытался осветить проход как можно глубже. — Однако близко подходить они все же боятся… Ладно, лишь бы не помешали возиться с камнями.

Снова в проходе послышались голоса, кто-то побежал, шаркая то ли ногами, то ли лапами. И вдруг раздался пронзительный крик:

— Мама! Ма-а-ама!

— О, боги, это… Патрокл! — вскрикнул Ахилл, и даже в свете факела стало видно, как побелело его лицо.

Гектор не ответил ни слова. Оба брата тотчас поняли, ЧТО могло случиться за время их отсутствия там, на каменистой площадке возле входа в пещеру… Детский голос прозвучал снова, теперь дальше и глуше — малыша уносили в глубь прохода.

— За ними, скорее! — опомнился Гектор. — Только бы не потерять направление!

— Патрокл! Отзовись! — на бегу крикнул Ахилл.

— Мама-а-а! — залился звонкий голос.

Свет факела выхватил в темноте какие-то неуклюжие скрюченные фигуры, стремительно убегающие в сторону зала паука-сколопендры. Патрокла видно не было, но крик повторился несколько раз, и братья побежали еще быстрее.

Они миновали зал, где по-прежнему тихо покачивались над водой лохмотья изорванной паутины, и, полупогрузившись в воду, плавал мертвый паук, продолжая испускать холодный зеленоватый свет, но уже не такой сильный, как раньше.

Темные тени убегающих тварей мелькнули в одном из боковых проходов.

— Вон они! Туда! — взмахнул рукой Гектор.

— Патрокл! Патрокл! — опять позвал Ахилл.

И снова из прохода донеслось гулко и пронзительно:

— Мама!

Казалось невероятным, что неуклюжие твари (братьям так и не удалось рассмотреть, люди то были или животные вроде обезьян), что эти странные создания убегают так быстро. Их уродливые тени мелькали впереди, на довольно приличном расстоянии — видимо, обитатели пещеры прекрасно видели в темноте и легко передвигались в ней.

Добежав до конца прохода, Гектор вдруг резко остановился.

— Смотри-ка! Теперь, по крайней мере, ясно, что мы имеем дело с людьми…

Проход обрывался, выходя в широкое пустое пространство, как бы новую пещеру, с высоким, теряющимся во мгле сводом и без пола, потому что в конце коридора был совершенно вертикальный обрыв. Но от этого обрыва к противоположной стороне пропасти, до которой свет факела не доходил, тянулся мост. Самый настоящий мост, сделанный из переплетенных веревками длинных и гибких стволов. Одна связка соединялась с другой теми же веревками, продетыми сквозь продолбленные в дереве отверстия. Держалось сооружение на растяжках, привязанных к столбикам, и других — уходящих в стороны и вверх.

— Веревки из паучьей сети! — воскликнул Гектор. — И мост, как он ни примитивен, сделан не последними дикарями. Похитители мальчика прошли по нему — свернуть, кажется, им было некуда. Надеюсь, нас он тоже выдержит. Только здесь уже не бежать… Нагоним их по ту сторону!

Мост был узок и без перил, а тьма под ним выглядела совершенно непроглядной и бездонной. При каждом шаге идущие ощущали, как все сооружение дрожит и изгибается под ними, мотаясь из стороны в сторону. Но братья все равно спешили, с трудом заставляя себя не перейти вновь на бег, покуда шаткий подвес не окажется позади.

Пройдя шагов тридцать, они увидели другую сторону пропасти, до которой, наконец, добрался свет их факела. Там была ровная каменная стена и выступ, на который опирался конец моста. Сбоку темнело что-то вроде небольшого, ниже человеческого роста, отверстия.

— Если это проход, то он очень узкий — хоть ползком пролезай! — сказал Гектор, невольно ускоряя шаг, чтобы быстрее дойти до твердой опоры.

— Гектор! — вдруг выдохнул Ахилл. — Послушай… А если это — ловушка?

Старший брат не только не успел ответить, но даже понять смысл слов младшего. В следующее мгновение он ступил с мостика на выступ стены и почувствовал, как из-под его ноги, той, что еще оставалась на дрожащих древесных стволах, стремительно уходит опора. Он услышал глухой возглас Ахилла и, развернувшись, сохраняя равновесие на одной ноге, успел поймать руку брата в тот миг, когда под ним уже распахнулась бездна.

Паучьи веревки разом оторвались от своих невидимых креплений, и мост обрушился вниз. Прошло несколько мгновений, и откуда-то, с очень большой глубины, долетел приглушенный грохот.

— Ловушка! — вскрикнул Гектор. — О, боги! Ты прав!

Они стояли плечом к плечу на узком, шириною в локоть и длиною в три локтя, каменном выступе. Стена под ними, над ними, вокруг них была абсолютно отвесна, а то, что несколько мгновений назад казалось им отверстием в стене, вблизи оказалось расположенной чуть-чуть в стороне от выступа неглубокой нишей, темной, словно бы опаленной, именно затем, чтобы ее можно было принять за проход.

— Ловушка! — глухо повторил Гектор. — Вероятно, для тех, кто сумеет миновать пещеру паука.

— Но для кого? — прошептал Ахилл, наконец, осознавая происшедшее и пытаясь словами оттеснить наступающую волну тупого отчаяния. — Кто сюда входил и когда? И кто мог пройти через эту проклятую пещеру?! Кого ловили эти твари?

— Мы же не знаем истории этих мест… — глухим, погасшим голосом ответил Гектор. — Не знаем ничего о тех, кто обитает в недрах этих гор. Черная земля очень стара. Быть может, когда-то у этих людей… или кто они там? Быть может, у них шла война с другим народом или племенем? Быть может, они боялись кого-то. Или их предки верили в какое-нибудь идиотское предсказание. Мы не знаем, зачем они сделали этот мост, но знаем теперь, что он ждал именно нас! Все остальные, кто имел глупость проникнуть в пещеру, попадали на обед пауку! И единственное, чего мы не знаем, это глубины пропасти, над которой сейчас стоим.

— Скоро узнаем! — ответил Ахилл, пытаясь рассмеяться.

В это время с противоположной стороны пропасти, оттуда, куда не добирался трепещущий свет факела, послышались какие-то шелестящие голоса, что-то вроде хрюканья и пыхтения, легкие шлепающие шаги.

— Они там! — произнес Гектор, едва сдерживая ярость. — И они нас видят — факел нас освещает. А мы даже не можем увидеть их гнусные рожи!

— Попытаемся увидеть… — Ахилл зло усмехнулся. — Пускай это нам ничего не даст, но все же… А ну-ка!

Он вытащил из висевшего на его поясе мешочка кусок трута, свернул трубкой, затем поднес к нему факел и, когда трут ярко вспыхнул, изо всей силы метнул его в том направлении, откуда доносилось бормотание.

Трут был легок, но сила броска так велика, что полыхающий комок долетел до противоположной стороны пропасти. И братья увидели на фоне прохода, из которого они так беспечно вышли на мост, несколько совершенно нереальных фигур. То были карлики, ростом локтя в два, полусогнутые, как обезьяны, с длинными руками, короткими ногами, с большими головами, что сидели на сутулых плечах, обходясь без шеи. Что-то темное полуприкрывало эти уродливые тела, на расстоянии и в полусвете полыхающего трута трудно было сказать, одежда ли это, или шерсть, растущая на их спинах и бедрах. Одно из существ стояло на самом краю пропасти, и братья ясно разглядели его плоское лицо со вдавленным носом, толстыми губами и круглыми, словно бы без век, белесыми глазами. Когда огненный ком упал к ногам карликов, они все дико завизжали и, прикрывая безобразно вытянутыми ладонями лица, шарахнулись назад, в проход. Яркий свет, очевидно, пугал и слепил их.

Это все продолжалось лишь несколько мгновений, затем огонь погас.

— Ф-ф-фу, какая пакость! — вырвалось у Гектора. — И эти твари, так мало похожие на людей, перехитрили нас, брат?

— Мы вели себя, как последние идиоты, так трудно ли было нас перехитрить! — тихо ответил Ахилл. — А эти существа, возможно, тупые и неумные, тем не менее, здесь, в пещере, всесильны. Они, наверное, живут здесь веками, они приспособились к этому миру, они научились быть сильными. Как крокодилы в здешних реках, как тупые и злобные носороги в саванне… Быть может, никто уже давным-давно сюда не приходил, их божество — паук питался летучими мышами, а быть может, они иногда приносили ему в жертву своих же, как туареги Великому ящеру. Но они веками знали, что надо быть готовыми уничтожить всех, кто сюда придет, если этого почему-то не сделает паук.

— И они нас уничтожили! — уже совершенно спокойно заключил Гектор. — Нам не выбраться отсюда, брат, и мы оба это понимаем.

Некоторое время они стояли молча, не шевелясь, сомкнув плечи, прижавшись спиной к шершавой стене. Величины площадки едва хватало для них двоих — они не могли ни сесть, ни даже переминаться с ноги на ногу, не рискуя задеть и столкнуть вниз один другого.

Порыв отупения и отчаяния прошел, и молодые люди попытались все же проверить, так ли невозможно спасение, как им показалось вначале. Спуститься было некуда — факел освещал совершенно отвесную стену, а о глубине пропасти ясно сказал звук упавшего моста. Братья попытались как можно выше осветить факелом стену над собою. Она тоже была ровной, уходила очень высоко и плавно переходила в свод, до которого было, само собою, не добраться. Справа и слева стены также поднимались ровно и отвесно. Ахилл, достав нож, попытался вырубать ступени в камне, но тут же понял бессмысленность этой попытки — камень был невероятно тверд, и нож, а за ним и оба меча иступились бы и истерлись раньше, чем удастся вырубить лестницу хотя бы до середины подъема. А самое главное: подниматься к сводам не было никакого прока — выхода там быть не могло.

— Ну что же, братец! — сказал, наконец, Гектор, после того, как они еще некоторое время помолчали, уже до конца осознав все происшедшее. — Надо признать, что два величайших героя Ойкумены встретили свою гибель среди кромешного мрака, от рук крохотных уродцев, которые боятся света.

— Мы еще живы, Гектор! — возразил Ахилл. — А если умрем, то, надо признать, только по своей глупости.

— Нет! Только по моей глупости!

На этот раз в голосе старшего брата прозвучало такое отчаяние, что Ахилл невольно схватил его за руку и сжал, испугавшись, что в помрачений Гектор может совершить что-то ужасное.

— Только по моей глупости, Ахилл, по моей! От начала до конца. Я лишь сейчас, наконец, понимаю, какое преступление совершил.

— Перестань! Ты просто недооценил опасность. Мы же не знали, что угроза таится именно в пещере, а не на склонах этих проклятых гор.

— Я не об этом даже, хотя эта затея — вершина моего безумия. Нет, нет, я с самого начала совершал один непростительный поступок за другим. После гибели нашего отца и падения Трои вы все назвали меня царем. Мы решили возродить город и страну. Люди стали сходиться на пепелище, началось строительство. И все верили в меня и надеялись на меня. А я что сделал? Уехал! Я бросил Трою и свой народ, и своих родных!

— Но ты поехал искать жену и сына, — твердо возразил Ахилл.

— Я не имел на это права. Кто угодно, но не я. Царь отвечает за все и за всех, а я, обезумев от своего горя, от жалости к себе, об этом забыл! И сбежал, оставив братьев и мать, и всех, кто меня так любил и так хотел, чтобы я был с ними… И мало того! Я увлек за собою тебя, тогда как ты, и только ты мог бы меня заменить. Разве Деифобу по силам снова сделать Трою великой Троей? Он — могучий воин и славный человек, но он не сможет быть настоящим царем — мудрым, хитрым, тонким, каким был отец… Ты смог бы. Я погубил и тебя в своем безумии, в своем ослеплении. Я предал вас, Ахилл! Трою, троянцев, тебя, Пентесилею, Авлону, твоего маленького сына. Моя смерть — заслуженное наказание. Но за что погибаешь ты? А Патрокл — он-то за что? А женщины — что будет с ними, там, среди этих гор?

Ахилл смотрел на искаженное отчаянием лицо брата и понимал, что никогда не любил его так, как теперь. Он не думал о неизбежности собственной гибели, у него было сейчас одно желание — как-то помочь Гектору.

— Если бы мы видели тот край пропасти, я бы попробовал тебя туда перебросить! — прошептал он. — Возможно, у меня хватило бы сил. Можно кинуть еще кусок трута, и в его свете…

Гектор покачал головой.

— Сил у тебя хватит, я знаю, но карниз очень узок, а прямо в отверстие прохода не попасть — там выступ. При таком броске я бы просто расшибся в лепешку о камень или отлетел назад, в пропасть. Да и бросить отсюда с такой силой тяжелое тело не удастся — нет места для размаха.

— Ты прав, — Ахилл сжал руку брата еще крепче. — Но я не хочу, чтобы ты винил себя во всем, Гектор. Да, ты во многом ошибался, но не больше чем я, чем многие из нас… Я понимаю, что мы совершили много непростительных глупостей, но мы еще живы.

Старший брат с нежностью посмотрел на младшего и улыбнулся ему.

— Твое мужество так же беспредельно, как твоя великая доброта! Нам никто не поможет, надо это понять. Проход завален, и даже если бы Пентесилея попыталась проникнуть в пещеру — а она попытается, она не оставит Патрокла! — то ей сюда не пробраться. Да и хорошо — хотя бы ее не заманят в ловушку. А мы будем стоять на этом выступе до тех пор, пока не иссякнут наши силы. Факел скоро погаснет, мы останемся в темноте.

— Ну что же! — воскликнул Ахилл, отвечая улыбкой на улыбку брата. — Тогда давай наберемся терпения.

— Я готов, — голос Гектора потух и стал почти спокоен. — Только не могу поверить, что так и не увижу ни Андромаху, ни Астианакса…

— Послушай меня, Гектор! — Ахилл говорил, сам удивляясь своим словам, будто кто-то подсказывал их ему. — Послушай, я понимаю, что в это сейчас трудно поверить, но ты же знаешь, с некоторых пор у меня появилось что-то вроде дара предвидения. И я отчего-то знаю, что ты… что мы вернемся в Трою. Я знаю, что ты будешь царствовать.

— Но для этого надо выйти отсюда, — глухо проговорил Гектор.

— Мы выйдем. Поверь мне. Поверь! Давай держаться до последних сил, до последнего дыхания. И если кто-то ослабеет и пошатнется, пускай другой поддержит его. Будем сражаться до конца, как мы всегда с тобой умели сражаться! И мы увидим Трою, увидим маму и братьев. И тогда я сам, уже один, поеду искать Андромаху и найду ее и мальчика. Клянусь тебе! Давай выдержим.

Молодой царь смотрел на брата одновременно изумленно и восторженно.

— На кого ты надеешься? На что? На случай? Или веришь, что эти мерзкие уроды не хотят убить нас, а собираются помучить и вытащить, как поступил со мной фараон?

Ахилл покачал головой.

— Я не знаю. Надеюсь я прежде всего на Бога, потому что видел Его силу много раз и знаю, что для Него нет невозможного. Давай молиться Ему, брат, и Он спасет нас.

— Если бы у меня была такая же могучая вера! — воскликнул Гектор. — Но я не могу не верить, раз так веришь ты. Что же, будем молиться и верить до последнего мгновения…

Они все так же стояли, прижавшись друг к другу плечами, вжавшись спиной в холодный шершавый камень. Шло время. Братья старались меньше говорить, чтобы и на это не тратить лишних сил, но молчать тоже было невыносимо. Из-за почти полной невозможности двигаться у обоих очень скоро стали затекать и мучительно ныть ноги, тела тяжелели, наливаясь противной немотой. Остро саднили многочисленные ранки, оставленные содравшими кожу липкими узлами паучьей сети. Ахилл, кроме того, чувствовал все нарастающую боль в раненой ноге. Герой понимал, что от этой боли нога может внезапно онеметь, и тогда он полетит в пропасть, а потому старался не забываться ни на мгновение.

Факел стал трещать, пламя доедало его смолистую головку. Братья одновременно повернули друг к другу головы. Каждому хотелось еще раз увидеть лицо другого, пока кромешный мрак не растворит и не поглотит все. И вот огонь вспыхнул ярче, затем стал тускнеть и вскоре угас.

— И не было земли, и был только мрак и хаос! — прошептал Гектор. — Так нам рассказывали о зарождении мира. А ведь действительно, полная тьма кажется плотной, будто бы там не воздух, а что-то другое…

— Тьма неполная, Гектор! — отозвался вдруг Ахилл, и его голос напряженно дрогнул. — Или у меня помрачение ума, или там… там… свет!

— Не может быть. Это бывает в непроглядной темноте: перед глазами вдруг возникают какие-то световые пятна.

— Это не то… Смотри прямо перед собой!

Гектор всмотрелся и тоже увидел. В том направлении, где они не так давно видели мерзкие фигуры пещерных карликов, качалось в пустоте, становясь все яснее, тусклое пятно света.

— Что это такое? — прошептал царь Трои, чувствуя, как на его лбу и щеках разом выступает пот. — Или, в самом деле, проклятые уроды хотят нас вытащить отсюда, или проверяют, живы ли мы?

— Это они и так знают! — отозвался Ахилл, тоже почему-то шепотом. — Здесь же все слышно… А если вытащить, то как? Сверху что-нибудь спустят? Или это еще один паук ползет сюда за добычей?

— У пауков другое свечение! — возразил Гектор. — Зеленое, как у гнилушки. Это не то. И на факел не похоже…

Их сомнения тут же разрешились. Невидимый до сих пор проем коридора, по которому они вышли к проклятому мосту-ловушке, очертился световым контуром, и затем в нем возникла и замерла человеческая фигура. Но это была не уродливая фигура карлика — держа в поднятой левой руке тускло горящий светильник, над краем пропасти стояла женщина в короткой тунике. Правая рука была опущена, но свет полумесяцем мерцал на острие боевой секиры.

— Пентесилея! — не прошептал, а простонал Ахилл.

Она вся напряглась, вслушиваясь, не издавая ни звука.

— Мы здесь! — громко сказал Гектор.

Амазонка не вздрогнула, не шелохнулась. Рукой, в которой была секира, она два раза коротко взмахнула и вытянула руку вперед. Оба героя знали, что означает этот жест на тайном немом языке амазонок: это означало — подай голос снова.

— Мы здесь, Пентесилея! — крикнул Ахилл. — Мы по другую сторону пропасти, на выступе стены. Нас заманили в ловушку. Факел погас, но у меня есть огниво и трут. Сейчас ты нас увидишь.

Щелчок железа о кремень, и рыжее пламя на недолгое время высветило фигуры мужчин, стоящих над бездной. Ахилл опустил горящий трут ниже, чтобы Пентесилея увидела как следует, на каком крохотном островке они с братом стоят.

Молодая женщина кивнула головой, потом опустила секиру к своим ногам и снова сделала несколько жестов уже свободной рукой. Эти жесты означали: «Я вернусь меньше, чем через час. Ждите».

После этого она подняла свое оружие и исчезла в проходе.

— Это невероятно! — хрипло проговорил Гектор. — Как она попала сюда? Как она прошла?

— Я не знаю, — ответил Ахилл. — Там, где завал, не пройти… И куда она пошла теперь? Что собирается сделать?

— Думаю, хочет попробовать сделать веревку.

— А-а-а, из паутины… Ну да! Значит, шла она через зал с водопадом и видела паука! О, Гермес-обманщик, что если эти ублюдки нападут на нее!?

— Надеюсь, она будет настороже…

Братья мучительно вслушивались, но из тьмы, снова ставшей глухой и плотной, не доносилось ни звука, ни движения. Ожидание становилось страшным, хотя родившаяся надежда продлила силы пленников.

Но прошло и в самом деле, очевидно, не больше часа, и тусклый свет вновь замерцал в проходе. Амазонка появилась, неся на одной руке большой моток веревки, явно сделанной из светлой паутины убитого ими чудовища.

— А куда она дела липкие узлы? удивился Гектор. — Хотя, что я, в самом деле — их же можно было просто вырезать — не так густо они сидят на этих веревках…

Пентесилея поставила светильник в стороне, возле прохода, отчего ее стало хуже видно, однако ее жест братья увидели и поняли: взмах руки ладонью кверху означал только одно: «Свет!»

— Пентесилея! — проговорил Ахилл, впервые решившись окликнуть ее по имени. — Я сейчас зажгу еще кусок трута, но это последний, и он нас осветит всего на несколько мгновений. Считаю до трех и зажигаю. Раз, два, три!

Почти одновременно со вспышкой, вновь сделавшей пленников видимыми, секира амазонки со свистом рассекла воздух и понеслась, увлекая за собой стремительно разматывающуюся паутину. Пентесилея разумно рассудила, что бросить такую легкую веревку так далеко ей едва ли удастся, и использовала другой прием. Еще миг, и Ахилл на лету поймал секиру, в то время, как другой конец веревки остался в руке женщины.

— Закрепись на той стороне! — крикнул он жене. — Ты легче нас — чтобы мы могли переправиться, тебе нужно за что-то держаться, не то любой из нас стянет тебя вниз.

Она кивнула и, оглядевшись, подошла к выступу стены, нащупала в нем выбоину. Потом перекинула веревку через оба плеча, намотала на левое, затем на правое запястье и крепко сжала в правой руке. Другой рукой молодая женщина плотно уперлась в выбоину, одновременно так поставив левую ногу, чтобы она вошла в щель между стеной и большим полукруглым камнем. Сперва у нее была мысль обмотать вокруг него веревку, однако камень был покатый и скользкий.

— Готово! — громко произнесла амазонка.

Ахилл до конца выбрал веревку на себя, намотал на руку и кивнул брату:

— Давай!

Гектор тревожно посмотрел на него:

— Если я переправлюсь, то как потом переправишься ты? Здесь же не к чему привязать веревку!

Ахилл пожал плечами:

— Вот поэтому я и пойду вторым. Не обижайся, но я все же сильнее, а ноги у меня всегда были железные. Я сумею крепче оттолкнуться, чтобы смягчить удар.

— Это безумие! — вырвалось у Гектора.

— Возможно. А есть другой способ? Гектор, умоляю, скорее — нам надо успеть выбраться до захода солнца, а оно уже вот-вот зайдет!

Старший брат с усилием перевел дыхание и, ухватившись за туго натянутую паутину, в считанные мгновения, стремительно перебирая руками, перелетел на другую сторону пропасти.

— Давай веревку, Пентесилея! — прошептал он. — Скорей!

Ахилл тем временем обвязал веревку вокруг груди, сжав ее обеими руками и, услышав крик брата: «Давай!», ринулся в пропасть.

Несущейся на него каменной стены он не видел, но угадал ее приближение и, согнув ноги в коленях, гибким могучим толчком ответил на страшный удар камня. Он ощутил такую боль, что сперва подумал, будто сломал обе ступни и на миг дурнота обволокла сознание — однако только на миг.

— Ты жив? — услышал он крик Гектора.

— Жив! — ответил Ахилл и, стараясь не думать, что с его ногами, со всей возможной быстротой взобрался наверх.

Пентесилея, которую рывок бросил грудью на камень, поднялась на ноги, и даже в тусклом свете мужчины увидели, как побелело ее лицо.

— Ты… — Ахилл прижал ее к себе, боясь сделать больно и не в силах разжать руки. — Как… Как ты прошла сюда?

— Пролезла в щель над завалом. По дороге расскажу, а сейчас идем скорее. Уже вот-вот ночь — мне нужно проползти обратно, чтобы вернуться к Патроклу и Авлоне, а уж вам придется разбирать эти глыбы. Ой, что с тобой, Ахилл?

— К Патроклу? Но ведь он… — голос героя дрогнул и оборвался.

— Он с Авлоной, ждет нас на нашей стоянке.

— Давно ты видела его? — спросил Гектор.

— Да перед тем, как идти в пещеру. Да что же с тобой такое, Ахилл?!! — испуганно вскрикнула она, глядя на мужа.

Ахилл смеялся, смеялся неудержимо, не в силах остановиться.

— Как же нас… Как нас глупо поймали! — выдохнул он, немного успокоился. — Ты понял, Гектор? Теперь уж и вправду нечем гордиться. Это был никакой не Патрокл. Нас просто подманили. Тебе ведь приходилось подманивать дичь во время охоты, подражая кряканью утки или зову оленя? И они тоже… Патрокл во время нашей стоянки не раз и не два, играя, кричал именно это слово: «Мама!» Подземные твари просто повторили его. И ведь он кричал весело — а разве малыш был бы весел, если бы его утащили в пещеру неведомые, злобные существа? Разве он, услыхав мой голос, не ответил бы мне, вместо того, чтобы по-прежнему звать маму? Мы с тобой были слишком потрясены, чтобы все это сразу понять. И ловушка сработала. Правда, непонятно, куда эти уроды ухитрились свернуть, удирая от нас, но, скорее всего, мы в полутьме просто не заметили какого-то отнорка. Но идем, идем скорее, пока и в самом деле не случилось беды… — и герой вскочил на ноги.

— Да, прочь отсюда, — поддержал его Гектор, — пока карлики не опомнились и снова не устроили нам западню!

Они почти бежали по проходу, чутко вслушиваясь и всматриваясь, чтобы, в случае чего, не пропустить опасности и вновь не попасть в ловушку.

— Как ты догадалась, что с нами беда? — прошептал Ахилл в спину идущей впереди жены. — Если мы и кричали во время драки с пауком, то не так уж громко.

— Криков слышно не было, — ответила амазонка. — Но мы услышали звук обвала, и затем ручей вынес из пещеры дротик Гектора. Опытный воин не мог просто так уронить или бросить оружие… Я поняла, что нужно идти за вами. Факела не взяла — его свет виден издалека, а мне сразу стало казаться, что в горе кто-то есть, и что этот кто-то — враг. Я пошла со светильником. Пока шла, много раз слышала бормотание и шажки этих тварей и один раз резко обернулась и увидела, как они удирают в какой-то отнорок. Земляные обезьяны какие-то! Тьфу! Потом наткнулась на завал и поняла, что обвал произошел именно тогда, когда мы слышали грохот — совсем недавно.

— Как ты это поняла?

— Но это же просто. Сразу за завалом ручей резко обмелел — вода проходит через щели между камнями, но проходит не вся. Если бы запруда была старая, то и русло бы уже устоялось.

— Это понятно! — полуоборачиваясь к женщине, проговорил шедший впереди Гектор. — Но, Пентесилея… Мы же видели щель над завалом — там только кошка пролезет! Как тебе удалось?!

— Сейчас я там снова пролезу! — почти сердито отрезала амазонка. — Это одно из искусств, которому нас учат с раннего детства — искусство протискиваться в любое пространство, если только туда проходит твоя голова. Мы по много лет приучаем наши мышцы растягиваться и сокращаться, наподобие тела ползущей змеи, учимся отталкиваться не только руками и ногами, но почти всеми мускулами. Эта щель и в самом деле очень узка, я так боялась, что не пройду! Хорошо, что в дороге так похудела! Я сняла с себя все, кроме сандалий, и привязала одежду и оружие к левой ступне, чтобы все это тащилось за мной следом. Потом отлила из светильника половину масла и вся им натерлась. И все равно было трудно…

— Хорошо, — не мог успокоиться Ахилл. — Ну а как ты угадала, по какому проходу мы ушли из паучьей пещеры? Там ведь три коридора.

— Четыре, — уточнила Пентесилея. — Вы не заметили четвертого, потому что он в самой глубине пещеры, в полутьме. А угадывать было не нужно — ваш факел оставлял следы на сводах и стенах, очень легкие, но заметные, по ним я и шла.

Разговаривая, они добрались до пещеры паука и увидели, что дохлая тварь уже почти погасла, лишь тусклое мерцание исходило от ее уродливой туши, погрузившейся в воду гораздо глубже — то ли мертвый паук сильней распластался в озере, то ли озеро с появлением запруды стало глубже. Просторный зал погрузился во мрак, громадные летучие мыши сновали взад и вперед над самой водой, испуская пронзительный писк.

Еще немного, и путники добрались до завала. Перед ним возникла уже довольно глубокая запруда — ручей разлился во всю ширину прохода. Шлепая по воде, они подошли к нагромождению камней, Гектор осветил его, высоко подняв светильник и вдруг вскрикнул:

— Демоны Тартара! Что это?!

Крик изумления, а затем отчаяния вырвался одновременно у Ахилла и у Пентесилеи. Они увидели, что завал сделался больше — щель над ним исчезла, а каменный оползень выдвинулся вперед куда мощнее.

— Мы же не слышали грохота! — взревел Гектор. — Как они смогли?!

— Да ничего они уже не делали! — простонал Ахилл. — Просто камни постепенно осели, и те, что вначале держались сверху, тоже оползли вниз. Они легли плотнее, щели исчезли…

— И мне не пройти! — проговорила Пентесилея.

Она не кричала, просто сказала это, но в ее голосе прозвучал такой ужас, что оба мужчины содрогнулись. Да им и самим было не менее страшно: там, на поверхности горы, уже, возможно, заходит, солнце. Тьма здесь наступает почти мгновенно, едва только последний луч солнца угасает за горизонтом. Маленькая амазонка Авлона и малыш Патрокл останутся среди ночи, под защитой одного лишь костра, и, кто знает, что случится там, совсем близко от проклятой пещеры…

— Но ведь и карликам не выйти через этот проход! — нашел Гектор последнее утешение. — Им же здесь тоже не пройти.

— Будь покоен, выходов у них наверняка хватает! — воскликнул Ахилл, в бессильной ярости ткнув кулаком в один из закрывших проход камней. — У них — десятки нор, как у крыс или сурков, они — полные хозяева этой горы и чувствуют себя в ней, как те же летучие мыши… А мы вздумали лезть в их владения, считая, что с кем угодно справимся! Пни безмозглые!

— Стоп, Ахилл, остановись! — Гектор хорошо знал, как силен и неистов бывает гнев его брата, обращенный ли на кого-то, или на себя самого, и как важно вовремя прекратить первую вспышку этого гнева, пока на героя не нашло настоящее безумие. — Стой, я сказал! Сейчас никаких истерик, или мы все погибли. Выход теперь один — как можно скорее разобрать завал. Пентесилея, тебе этих камней не поднять, потому стань в стороне и свети нам, а мы будем передавать глыбы от одного к другому. Скорее!

— Светильник протянет еще часа три, — сказала амазонка, послушно отступая к стене. — Я ведь вылила из него половину масла, чтобы им намазаться. У меня с собой еще короткий дротик, придется настрогать щепок из его рукояти и понемногу их жечь…

Говоря так, она поставила светильник на выступ камня и вытащила нож из ножен на ремне сандалии. Как ни потрясен был Ахилл, он вновь изумился твердости своей жены — мгновение назад казалось, что ее отчаяние глубже и сильнее, чем у него, но сейчас она была спокойна.

Гектор, между тем, встал возле груды камней и, обхватив один из них, поднял и передал стоящему в проходе брату. Ахилл отшвырнул глыбу вглубь коридора и тут же принял следующую.

Они работали молча, сосредоточившись только на том, чтобы неосторожным или слишком резким рывком не вызвать нового обвала. В тусклом мерцании светильника камни, которые они поднимали и перебрасывали, казались черными, блики огня плясали на их изломах. Большей частью глыбы были неподъемно тяжелы, но оба героя, истратившие, казалось, все силы сперва в битве с чудовищным пауком, а затем в мучительном ожидании гибели, стоя над пропастью, сейчас будто не чувствовали никакой усталости.

Однако завал был велик, и хотя молодые люди не отдыхали и не прерывали работы даже ради того, чтобы перевести дыхание, час проходил за часом, а среди груды камней не открылось пока даже просвета… Ночь там, снаружи, настала уже давно, все трое понимали это, и каждый пытался не думать, что там сейчас происходит.

Когда светильник стал угасать, Пентесилея вставила в него пучок щепок, наклонив их так, чтобы огонь полз по дереву снизу вверх. Они горели куда тусклее светильника и быстро догорали, так что приходилось их то и дело менять, но это занятие лишь помогало Пентесилее давить свои отчаянные мысли. Вместе с тем, она не забывала постоянно зорко всматриваться в темноту оставшегося позади них прохода. И, как оказалось, делала это не напрасно. Какое-то смутное движение привлекло ее внимание, и она, поднеся к светильнику и воспламенив еще несколько лучин, быстро подняла их и шагнула в сторону прохода.

— На нас охотятся! — крикнула она мужчинам.

Оба разом обернулись и увидели в проходе смутные силуэты карликов, толкавших перед собой какое-то примитивное сооружение, которое герои не смогли толком рассмотреть из-за темноты — то было что-то вроде метательного устройства, какие используют в некоторых армиях для разрушения деревянных крепостных стен или земляных валов. Только выглядело оно куда слабее и было заряжено не камнем, а толстым колом, заточенным с одного конца. Карлики, суетясь, натягивали паутинные веревки, чтобы оттянуть рычаги и метнуть дубину в беглецов.

— Ах, так вы не отстаете от нас, уроды!? — закричал Ахилл и, не раздумывая, швырнул в карликов очередной переданный ему братом обломок скалы.

Камень был огромный, размером в пару бычьих голов, однако герой запустил его с такой силой, что он разом накрыл оружие пещерных жителей и превратил его в обломки, заодно придавив и двоих крутившихся возле него карликов. Остальные ответили диким нестройным визгом и шарахнулись прочь, но Ахилл успел достать их вторым камнем, еще больших размеров, который придавил сразу троих или четверых. Уцелевшие пустились в бегство с такой скоростью, что их уже не догонял скудный свет лучинок и вряд ли догнал бы следующий камень.

— Вот вам! — гнев Ахилла, с которым он все это время отчаянно боролся, наконец, нашел выход, и герой на несколько мгновений потерял голову. — Вот вам, лягушки колченогие, пузыри лупоглазые, тартаровы выродки! Вот вам! Получайте назад свои камни! И чтоб у меня хвост на лбу вырос, если я оставлю в живых любого из вас, кто еще сунется к нам! И если только с моим сыном и с девочкой хоть что-то, вы слышите, хотя бы что-то случится, пускай я сдохну здесь, в вашей паучьей норе, но я вас достану! Или я не Ахилл, сын Приама!!! Слышите, вы, корявые мартышки?!

Его голос гремел, проникая, казалось, во все закоулки громадной пещеры. Ни Гектор, ни Пентесилея не пытались остановить эту волну ярости, хорошо понимая, что это невозможно. В такие мгновения Ахилл едва ли что-то видел и слышал вокруг себя.

Но герой очень быстро овладел собою.

— Все! — крикнул он, задыхаясь. — Все… Гектор, давай следующий камень. Прости, я от злости едва не спятил!

— Ко мне это «едва» уже, пожалуй, не подходит! — произнес старший брат, вновь ловко передавая младшему каменную глыбу. — Ого! Чудится мне, или эти камни поползли с другой стороны… Кажется, мы почти пробились!

Действительно, еще несколько усилий, и среди нагромождения тяжеленных глыб появился проем.

— Скорее! — Ахилл, согнувшись, рванулся вперед, но Пентесилея преградила ему дорогу:

— По ту сторону могут быть новые ловушки… Я пойду первой, так безопаснее.

Но за грудой камней никаких ловушек не оказалось. Лишь потревоженные тусклым светом лучин летучие мыши заметались под сводами прохода, будто гоняясь за своими уродливыми тенями.

Беглецы бросились бежать вдоль ручья и вскоре увидели впереди светлый контур выходного отверстия пещеры.

— Авлона! — закричала Пентесилея, задыхаясь от бега и от страха, потому что ей никто не ответил…

— Авлона! Патрокл! — позвал Ахилл.

Они выскочили из пещеры, пробежали шагов двадцать и остановились.

Светлый серп народившейся луны, уже блекнущий, ибо ночь была на исходе, освещал открытое пространство перед пещерой. Кусты, камни, догоревший, еще чуть дымившийся костер. И больше ничего. Ни вещей путников, сложенных накануне под одним из кустов, ни оружия, ничего! И никого. Только гортанные крики какой-то птицы нарушали молчание.

— Авлона! Патрокл! — голос Пентесилеи сорвался на хрип. — Где вы? Отзовитесь!

Молчание.

— Нет, нет… Не может быть…! — прошептал Ахилл, чувствуя, как темная волна ужаса неотвратимо наползает на его сознание.

И тут Гектор вскрикнул:

— Смотрите! Там!

Шагах в тридцати от догоревшего костра, чуть выше по склону, среди камней темнело чье-то скорченное тело.

— Это не Авлона! — Пентесилея в три прыжка оказалась рядом. — Это карлик. Его голова рассечена, и могу поклясться, что рассечена секирой.

— А вот еще один! — Ахилл указал на другой труп, лежавший чуть в стороне и наполовину скрытый кустами. — Так и есть: они напали, и Авлона защищалась. Смотрите — вот следы. И вот. Эти твари выползли откуда-то сбоку, должно быть, поблизости есть еще один вход в пещеру. Они пытались окружить костер и детей. Авлона отступила.

— Следы глубокие, значит мальчика она несла на себе, — продолжала Пентесилея. — А вот он сам пошел — вот его ножка отпечаталась в пыли. Дальше камни, и не видно следов, вот здесь первый труп карлика, дальше, выше в гору — второй. Снова видны следы — Авлона побежала… И много следов карликов. Кто-то из них нападал, а кто-то, наверное, тащил наши вещи — вон полосы на земле, сумки были для них тяжелы.

— Да, они не силачи! — мрачно проговорил Гектор, указывая куда-то в сторону. — Копье Ахилла они тоже пытались утащить, но проволокли всего локтей на двадцать. Вон оно лежит.

Ахилл схватил свое оружие и огляделся, будто надеялся, что вблизи покажется кто-то из их отвратительных врагов. Но никого не было. Полукруг месяца померк, небо стало светлеть, приближался рассвет. Горы молчали, и только крики все той же птицы неустанно надрывали тишину…

— Выше, выше! — твердила Пентесилея, поднимаясь по склону, вслед за почти неразличимыми отметинами ночной схватки. — В нескольких местах следы крови, но, скорее всего, попадало карликам — вот один упал и покатился по склону… Больше он вверх не карабкался. Сколько же их нападало? Не меньше двух десятков! Смотрите — еще один труп! Молодец, Авлона!

— Но где она? — Гектор осматривался, надеясь, что с высоты своего роста увидит больше, чем Пентесилея. — Где мальчик?

— Выше, выше! — шептала амазонка, то теряя едва заметные отметины, то вновь их находя. — Она поднималась наверх, и наш малыш был с нею… Эти уроды их преследовали, отрезали путь вниз… Выше, выше!

— Мы уже почти на самом верху утеса, — сказал Ахилл. — Вон, совсем близко, гнездо грифов. Дальше — отвесные скалы. Не могли же дети туда взобраться! А если они там, то должны уже откликнуться…

— Пока что только птица орет, будто сумасшедшая! — проговорил Гектор. — И орет, мне кажется, именно гриф. Может, там, наверху, что-то произошло?

— Поднимаемся! — снова повторила амазонка. — Следы ведут наверх… Скорее, скорее!

Дальше начинались уступчатые, все более крутые скалы, на которых уже не видно было никаких следов. Гнездо грифов располагалось почти на самой вершине гряды, на одном из уступов, и чем ближе путники к нему подбирались, тем слышнее было тревожное сипение и вопли, которым вторил куда более слабый писк.

— В гнезде — птенцы… — прошептал растерянно Ахилл. — И только одна из птиц. Скорее всего, это самка. Но ведь гриф — дневная птица. Ночью в гнезде должен быть и самец.

— Может, он просто молчит? — предположил Гектор.

— Нет, уже светает, и я различаю гнездо. Вон торчит голова самки. А самца не видно. Не спугнули же и его проклятые карлики!

В это время они уже почти достигли верхней кромки. Занимался рассвет, и смутные очертания скал становились все яснее. Под одним из уступов лежал труп еще одного пещерного карлика — у него была рассечена шея. В кулаке он продолжал стискивать некое примитивное подобие дротика.

— Каменный наконечник! — прошептал Гектор. — Вот дикари-то!

Уже почти рассвело, но у путников не было времени рассматривать убитого. Все трое успели только заметить, что у карлика очень короткие, кривые и волосатые ноги, длиннющие мощные руки, также покрытые волосами, что шеи у него нет совершенно, что кожа его темная, но светлее, чем у негров, скорее желтоватая, чем коричневая, а лицо как бы сплюснуто. Он был одет во что-то вроде короткого пеплоса, не сотканного, а скорее сплетенного из грубых волокон, то ли растительных, то ли шерстяных.

Самка грифа, заметив приближавшихся людей, вылезла из гнезда и громко угрожающе закричала, раскинув неимоверной ширины крылья. Птенцы вторили ей отчаянными воплями.

— Где же гриф-самец? — повторил Ахилл, сам толком не понимая, отчего эта мысль так неотступно его мучает. Он понимал, как нелепо думать о птицах, когда пропали его сын и маленькая отважная амазонка, которую он любил, как родную дочь, но странный вопрос: куда подевался хозяин гнезда? — вновь и вновь возникал в сознании героя.

— Вот он! — крикнула Пентесилея. — Вон он летит. И… О, Ахилл! Что это?!

Оба брата посмотрели туда, куда она указывала. Снизу, из долины, из-за темных кущ недавно оставленного ими леса, показался и летел к своему гнезду гриф-самец. Он взмахивал крыльями как-то беспорядочно, и в его полете ощущалась некая неуверенность.

— Смотрите! — вновь крикнула амазонка, когда птица приблизилась. — Что такое у него на лапе?!

С правой ноги грифа свешивалось, болтаясь в воздухе, нечто, издали похожее на тонкую змею. Но это была не змея…

— Ремень! — закричал Ахилл. — Клянусь двумя своими глазами, ремень!

— Надо сбить птицу, чтобы рассмотреть получше! — воскликнул Гектор. — А у нас не осталось луков…

— И без луков достанем!

С этими словами Пентесилея сдернула свой пояс, сложила вдвое и, подхватив с земли небольшой камень, вложила в сгиб ремня и стремительно завертела его над головой. В тот момент, когда гриф, тяжело взмахивая крыльями, оказался почти над самыми их головами, она резким взмахом выпрямила руку. Камень ударил птицу в шею, и оглушенный гриф свалился прямо под ноги амазонке.

Все трое нагнулись над ним. Лежа на земле, распластав громадные крылья, гриф выглядел гигантом, почти вдвое больше орла. Его мощные лапы с темными когтями выступали из густых пучков жестких перьев. Правая лапа была перетянута кожаной петлей, от которой тянулся ремень локтя в три. Конец его оказался обрезан, судя по всему, совсем недавно.

— Это пояс Авлоны! — закричала Пентесилея, чувствуя, что ее нервы не выдерживают… больше всего ей почему-то хотелось сейчас безумно расхохотаться. — Это ее пояс! И, похоже, обрезан он ее ножом… Вот как они с Патроклом спаслись от карликов, когда те загнали их на самую вершину утеса! Вот что она придумала!

— Ты думаешь, что… — Гектор в растерянности посмотрел на амазонку, потом на грифа, который в это время начал трепыхаться на камнях. — Но это невозможно, Пентесилея! Когда-то Авлона летала на орлах, но тогда ей было семь-восемь, ну, девять лет! Теперь ей скоро тринадцать, она намного выросла… И Патрокл весит куда больше, чем другие дети в два с половиной года. Неужели ты думаешь, что гриф мог поднять и унести их обоих?!.

— А ты знаешь, брат, возможно, что и мог! — вместо жены ответил Ахилл. — Ты посмотри, насколько он больше орла, и насколько мощнее его крылья. Конечно, он едва ли поднял бы их над землей, но ведь это и не было нужно… Авлона, очевидно, сумела захлестнуть его лапу петлей, и он в испуге слетел с гнезда, либо с утеса, на котором сидел, и, пытаясь подняться, просто летел на распластанных крыльях над самым склоном, все вниз и вниз. Потом, где-то над лесом, за пределами горы, Авлона обрезала ремень, потому что развязать петлю одной рукой не могла (другой она, конечно, держала ребенка…). Возможно, все это произошло незадолго до рассвета, незадолго до нашего выхода из пещеры! Освободившись, гриф, скорее всего, отдохнул где-нибудь на дереве и, едва рассвело, полетел к своему гнезду. Ну вот, сейчас он снова попробует взлететь. Надо снять ремень с его лапы — если он спас наших детей, мы должны ему помочь!

— Смотри только, чтобы в благодарность он не цапнул тебя своим клювищем! — воскликнул Гектор. — Но если ты прав, то дети сейчас где-то там, внизу. Ветер дует с той же стороны, откуда дул вечером, и если гриф спускался, держась на потоках воздуха, как обычно делают орлы, то направление было вон в ту сторону.

— Тогда вперед! — крикнула Пентесилея. — Разговаривать уже нет времени! Вперед!

Нападение не застало Авлону врасплох. Она слышала в темноте, за пределами круга, обрисованного костром, какое-то движение, чьи-то почти невесомые шажки и шелест глухих, скрипящих голосов. Когда взошел месяц, девочка различила среди камней уродливые, скрюченные тени. Их было много.

Мысли смешались. Подхватить на руки спящего малыша и бежать? Но враги уже окружили их, вряд ли можно прорваться. И куда бежать? Как можно отсюда уйти, если царица, перед тем, как отправиться в эту проклятую пещеру, велела маленькой амазонке во что бы то ни стало быть здесь, дождаться ее возвращения?.. Ее и Гектора с Ахиллом. Но ведь эти странные существа (она даже не могла сразу понять, люди это или животные), ведь они явно собираются напасть!

Авлона сжала в правой руке свою секиру, а левой толкнула Патрокла, безмятежно растянувшегося на шкуре антилопы.

— Патрокл, проснись! Скорее!

— Папа и мама венулись? — спросил мальчик, открывая глаза и сонно моргая.

— Иди ко мне! — прошептала девочка. — Дай руку…

В то же мгновение ее будто дернуло вниз. Не зрение и не слух, но то неведомое подсознательное ощущение, которое бывает лишь у опытного бойца, заставило Авлону резко пригнуться, одновременно закрыв своим согнутым телом малыша. Дротик с каменным наконечником мелькнул над ее головой, и тут же полетели два других, но она видела их, и, увернувшись от одного, рассекла другой в воздухе лезвием секиры.

— О-а-а-и-и! — выкрикнула девочка боевой клич амазонок и, вскинув на левое плечо ошарашенного Патрокла, ничего не успевшего понять, бросилась в ту сторону, откуда в нее метнули дротики. Она рассчитала верно: те, кто бросал, в это мгновение безоружны, пока они вновь возьмутся за оружие, она успеет выскочить из окружения.

Месяц светил слабо, однако Авлона различала движение меж камней и видела, как непонятные безобразные существа копошатся за камнями и среди редких кустов. Она понимала, что они вылезли из горы, и одна только страшная мысль возникла в ее сознании: «А что, если они их всех убили, там, в пещере?!»

Ей наперерез кинулись трое или четверо карликов. Они были низкорослые, во всяком случае, в согнутом положении оказались ниже ее плеч. Их длинные безобразные руки пытались вцепиться в нее, но маленькая амазонка взмахнула секирой вправо, влево, и один из нападавших упал с рассеченной головой, второй, получив серьезную рану, пополз прочь на четвереньках, третий, визжа, откатился в сторону. Однако не меньше десятка уродцев снова попытались взять ее в кольцо, и Авлона, прижимая к себе малыша, бросилась вверх по склону, отступая от их натиска.

— Лона? Что надо обезянам? — вопил в недоумении Патрокл, прыгая на согнутой руке девочки, отчего она все время боялась его уронить.

— Пожалуйста, Патрокл, сиди тихо, не мешай мне! — взмолилась, задыхаясь, Авлона. — Их много… Нам надо от них уйти…

Их было слишком много! Она видела, как сзади выползают, возникают из темноты все новые и новые скрюченные фигуры. Их бормотание и визг были теперь отчетливо слышны, в слабом свете новорожденного месяца стало видно, как они скалят свои обезьяньи зубы и часто моргают вылупленными, полуслепыми глазами.

Еще пять или шесть дротиков полетели вдогонку беглецам, один царапнул руку Авлоны. Но целились карлики плохо: даже слабый свет месяца мешал им, и они бросали больше наугад.

Кто-то схватил девочку за ноги, она едва не упала и, яростно вскрикнув, обрушила секиру сверху вниз. Вновь раздался мерзкий крысиный вопль, карлик покатился вниз, сбивая своих карабкавшихся следом за Авлоной сородичей.

— Убирайтесь, уроды! — закричала девочка, отступая, взбираясь по все более и более крутому скату. — Убирайтесь в Тартар, откуда повылезли! Пошли прочь!

Но они лезли и лезли за нею следом, с каким-то совершенно необъяснимым, и от того особенно жутким упорством. В полутьме казалось, что их становится все больше…

Авлона посмотрела на небо. Когда же рассветет? Она не сомневалась, что рассвет прогонит тварей назад, в гору. Они, конечно, боятся солнца. Но нет, месяц светит вовсю, и светать начнет не скоро.

— Обезяны похие, Лона! — закричал ей в ухо Патрокл. — Что они лезут?

— Держись, крепко держись за меня! — прошептала девочка, и тут же пожалела об этом. Желая помочь, малыш крепче обвил ее шею и чуть ее не задушил — она забыла про его недетскую силу!

— Нет, нет, Патрокл, не жми так, мне больно… Просто держи меня и все, не упади… Сейчас, сейчас мы от них убежим!

Склон стал круче, и преследователи немного отстали от Авлоны: их кривые короткие ноги не успевали карабкаться по крутым уступам, а руки, хотя и длинные, как у обезьян, обезьяньей цепкостью все же не обладали — на скалах преимущество было у маленькой амазонки. Но уродцы упрямо карабкались за нею, а главное, казалось, что их число все увеличивается, будто бы они прибавлялись, выползая из новых и новых нор.

— Катитесь вон! — кричала девочка, размахивая секирой. — Мерзкие ночные демоны, выродки! Прочь с дороги!

От шума наверху, в гнезде на уступе, проснулись грифы. Сперва сонно запищали птенцы, потом сипло закричала самка, и, наконец, огромный гриф-самец, выбравшись из гнезда и усевшись на краю скалы, испустил угрожающий вопль. Ему не нравилось, что кто-то лезет прямо в его владения.

Месяц бледнел. Рассвет приближался, но теперь девочка ясно понимала, что не дотянет до него, если останется на склоне. Выше уступа, на котором располагалось гнездо, стена утеса делалась совершенно неприступной, а свернуть, чтобы поискать проход в скалах, она уже не могла: карлики, как крысы, копошились кучами справа и слева, отрезая ей все пути. Одна, без маленького Патрокла, Авлона, возможно, вскарабкалась бы и по отвесному утесу, но неся на себе малыша, она не сумеет это сделать, а мальчик пока что не научился лазать по скалам… Что до карликов, те, хотя и немного медленнее, чем она, но неуклонно поднимались следом. Несколько раз в беглецов вновь бросали дротики, и девочка, цепляясь за камни, с трудом уклонялась от них.

— Бог, где ты? — прошептала Авлона. — Научи меня, что делать… А то нас убьют! Нельзя, чтобы убили сына Ахилла и моей царицы! Великий добрый Бог, помоги нам!

Слева, откуда-то из тусклой полутьмы, на них кинулось сразу трое карликов — в этом месте крутизна склона исчезала, переходя в небольшую, почти пологую площадку, и пещерные жители успели оказаться на ней прежде, чем туда взобралась Авлона. Резкого укола в ногу девочка почти не почувствовала, уже рассекая секирой древко ударившего ее дротика и затем опуская полукруглое лезвие на согнутую спину карлика. В это время другой уродец ухватил за ножку Патрокла и дернул, норовя вырвать ребенка из рук маленькой амазонки. Патроклу это очень не понравилось, и он, оторвав правую руку от плеча Авлоны, что есть силы стукнул кулачком по сплюснутой голове карлика. Тот взмахнул руками и рухнул, даже не вскрикнув.

— Вот тебе, обезяна! — завопил мальчик и замахнулся на подбиравшегося сбоку третьего уродца, но тот счел за лучшее откатиться в сторону, а в следующий миг Авлона уже вскочила на очередной уступ.

Гриф слетел с утеса и, злобно крича, закружился над головами детей — он был в ярости, и хотя вряд ли хорошо видел в слабом свете бледнеющего месяца, явно подумывал напасть на непрошеных гостей, подобравшихся уже вплотную к его утесу и к его гнезду.

Авлона снизу вверх взглянула на распластанные гигантские крылья могучей птицы, и вдруг отчаянная, но спасительная мысль родилась в ее сознании. С одной стороны, едва ли это возможно, но ведь все равно нет другого выхода — карлики настигнут их прежде, чем наступит рассвет. И потом, она ведь просила Бога помочь ей, и если эту мысль подсказал Он, то все должно получиться!

— Патрокл, держись, не разжимай руки! — прошептала девочка. — Я пока тебя отпущу, только ты не падай, хорошо?

— Не упаду! — твердо пообещал мальчик, грозя кулачком карликам ползущим за ними на расстоянии десяти шагов. — Лона, а эта птичка злая или добая?

— Вот мы это сейчас узнаем!

И с этими словами Авлона, сорвав с себя пояс и сделав на обоих концах петли, дождалась, пока гриф приблизится к ней, страшно растопыривая могучие когти, и ловким броском накинула петлю на его правую лапу. Рывок — и петля затянулась.

Гриф, еще раздумывавший, нападать ли на незнакомых существ или только напугать их, теперь сам испугался насмерть. Он не мог понять, как этот небольшой зверь умудрился схватить его на таком расстоянии. Попытавшись вырвать лапу из твердых тисков, он только крепче затянул ремень.

Могучая птица что есть силы взмахнула крыльями.

— О, великий и единственный Бог, пусть у него хватит силы! — взмолилась Авлона.

И в то же мгновение почувствовала, как ее ноги отрываются от земли.

Она отлично знала повадки орлов и других крупных хищных птиц и знала, как именно полетит гриф с тяжелой ношей. Испуганный, чувствуя опасность, он ни в коем случае не станет возвращаться в свое гнездо. Он устремится прочь, обязательно по ветру, а ветер дует вниз, вдоль склона горы — значит, птица полетит к оставленным ими сутки назад лесным зарослям.

Отчаянным усилием гриф поднял огромную для него тяжесть — маленькую амазонку и повисшего на ней, как пиявка, малыша. Взмыв локтей на сорок вверх, он, повинуясь потоку ветра и стремлению уйти от непонятной опасности, полетел прочь, постепенно опускаясь, но в то же время под ним опускался и склон горы.

— Лона, Лона! Мы полатели! Полатели! — в диком восторге завизжал Патрокл.

Авлона не могла ему ответить. Она захватила зубами древко своей секиры, одной рукой прижала к себе мальчика, боясь, что тот сорвется, а другая ее рука, стянутая петлей, твердо сжимала ремень.

Если бы гриф попробовал достать ее клювом, она отпустила бы Патрокла и ударила секирой — не так, чтобы убить, но так, чтобы напугать еще больше.

Однако птица и не пыталась драться. Ей было не до того. Она делала неимоверные усилия, стремясь удержаться в воздухе, и пока что ей это удавалось.

Карлики, от которых так внезапно ускользнули их жертвы, завопили и заверещали

Заводь, в которую упали дети, была отделена от реки илистым плесом. Ее берега также заросли ивняком и камышами, а кругом, плотно обступая воду, стояли мощные высоченные деревья, как везде в этих лесах, оплетенные густыми лианами.

Лес шумел сотнями всевозможных звуков, многие из которых Авлона уже научилась узнавать. Вслед за обезьянами подали голос птицы, древесные лягушки заверещали на все лады.

За лесом вставало солнце, и вот уже струи его света прорвались сквозь зеленую завесу, рассеяли утренний полусумрак, и вода засверкала, как гигантское лезвие, и над нею замелькали, заметались, изумрудно блестя, громадные, как птицы, стрекозы.

Авлона и Патрокл сидели посреди плеса, на илистой влажной земле. Это было опасно: плес почти вровень с водой, а в этой реке наверняка водились крокодилы.

— Идем! — Авлона поднялась, чувствуя, что ее шатает, и пытаясь подавить головокружение.

Ее левая кисть все еще почти ничего не ощущала, и девочке пришлось приложить усилие, чтобы взять малыша за руку. Она стала вспоминать, с какой стороны была полоска рассвета, когда они летели, чтобы определить направление, куда нужно идти. Девочка твердо решила вернуться к горному кряжу. До пещеры добираться сутки, а это значит, что одним им туда идти нельзя — ночью снова могут напасть карлики. И Авлона задумала, дойдя до первых утесов, где лес уже отступал и заросли становились ниже и реже, остановиться там и развести костер, чтобы мужчины и Пентесилея, выбравшись из пещеры, нашли их по дыму этого костра, а ночью увидели огонь.

— Наверное, они уже вышли оттуда… Конечно, вышли, — убеждала она себя. — Они могут подумать, что мы погибли. Значит надо поскорее дойти до гор!

Девочка привыкла, летая на орлах, определять расстояние и сопоставлять время полета со временем пешего перехода. Правда, на этот раз от сильного напряжения и волнения она была не очень внимательна и плохо запомнила их путь. Но все же прикидывала, что, если им удастся пройти лес по прямой, то после полудня они выйдут к горам.

— Мы идем к папе с мамой? — спросил мальчик, шлепая по мокрому илу и норовя идти рядом с Авлоной, шаг в шаг.

— Да, мы идем к ним, — ответила она как можно тверже.

Заросли за речным берегом казались непроходимыми, и амазонка уже готова была прорубаться сквозь них, используя свою секиру, однако от берега начиналась звериная тропа. Лианы и ветви кустов низко опускались над ней, но Авлоне этот коридор оказался как раз по росту, а Патрокл был еще ниже.

«Опасно идти по тропе, — подумала девочка. — Здесь звери ходят на водопой. Правда, ночь прошла, а днем редкий зверь отправится к реке. И потом, крупного зверя я обязательно услышу или почувствую по дрожанию земли. Если что, мы успеем свернуть или взобраться по лианам на дерево!»

Прошедшая ночь убедила маленькую амазонку в отваге Патрокла. Он не только не проявил испуга во время нападения карликов, но и сам сумел отбиться от одного из них — во всяком случае, уродцу как следует попало. И сейчас мальчик и не думал ныть — он был готов к новому трудному пути. В нем текла кровь сразу двух великих героев, и его душа не ведала страха. Но все же ему было только два с половиной года, и он пока что не мог долго ходить, не испытывая усталости. Примерно через час ножки мальчика стали заплетаться. Он, как и Авлона, был обут в кожаные чулки, но сандалий поверх них не носил — во время долгих переходов взрослые несли его на себе, и у него не было надобности в сандалиях: на стоянках, там, где земля была мягкой и в траве не могли прятаться змеи, он бегал просто босиком. Сейчас же чулки без твердой подошвы оказались неудобны: вот уже несколько раз малыш споткнулся, наступив на что-то твердое и, видимо, причинив себе боль. Он не жаловался, только кусал губки и все чаще шмыгал носом.

Авлона это видела. Что делать? Взять его на плечи? Свод тропы для этого слишком низок, ветви и лианы станут задевать ребенка, мешать им идти. Подхватить в охапку? Но в этом случае у нее будут заняты руки, и она не сумеет защищаться, если на них внезапно кто-то нападет…

Девочка остановилась.

— Вот что, Патрокл, — проговорила она, усаживая мальчика на выступающий из земли корень и садясь напротив, прямо на землю. — Ты вырос уже большой, пора тебе носить сандалии. Я надену на тебя свои, хорошо? У тебя нога уже почти такая же, как у меня.

Говоря это, она поспешно расшнуровывала свои боевые сандалии.

— А ты? — спросил малыш.

— Я умею ходить просто босиком. Нас этому учат.

— Маму и тебя?

— Да. Всех амазонок. Потом мы и тебя научим. А в сандалиях ты сможешь быстрее идти. Ты не очень устал?

— Не! — мальчик помотал головкой, окруженной густым черным облаком кудрявых ахилловых волос. — Токо чу-туть! А мы будем затлакать?

Маленькая амазонка вздохнула. Есть хотелось и ей.

— Сегодня мы не будем завтракать, Патрокл. Придется потерпеть. Вот, когда придем к горам, то пообедаем. Я чего-нибудь добуду… Ты потерпишь?

— Потеплю.

Дальше двинулись гораздо скорее — теперь Патроклу было куда легче идти. Тропа все так же вела сквозь густые заросли, и Авлоне несколько раз показалось, что они сбиваются с направления: сквозь тройной шатер ветвей — кустов, лиан, древесных крон, очень трудно было определять, с какой стороны солнце, казалось, что оно светит отовсюду. Будь девочка одна, она давно взобралась бы на дерево и посмотрела, где они находятся и где горы, но оставлять внизу малыша было страшно…

К полудню лес стал редеть, но, выйдя из него, дети оказались не перед горным склоном, к которому Авлона рассчитывала выйти, а перед небольшим озером, за которым вновь начинались заросли, более низкие, но зато и более густые. Справа и слева его плотно обступал кустарник.

— Лона! — тихо сказал Патрокл. — Ноги боят!..

— Да… Надо отдохнуть, — проговорила девочка. — И что-то съесть надо. Погоди, сейчас придумаю.

Она усадила ребенка возле какого-то мощного ствола, огляделась и вслушалась. Хотя полуденный лес был куда менее шумным, чем утренний, в нем звучало немало голосов — птицы, древесные лягушки, обезьяны. Но чтобы кого-то из них поймать, надо пойти на охоту, углубиться в эти заросли. А как это сделать, если малыша нельзя оставить одного? И с собой его не взять — какая с ним охота?..

На одном из кустов, росших поблизости, было немало ягод, на вид совсем спелых, но Авлона не знала, что это за куст и не ядовиты ли его плоды. Хорошо бы найти птичье гнездо с яйцами!

— Лона! Земя на нас смотит!

Голос Патрокла мигом оторвал Авлону от ее размышлений и заставил вздрогнуть. «Земя» на языке малыша означало «змея». Маленькая амазонка обернулась мгновенно и, не раздумывая, взмахнула секирой.

Головка свесившейся с куста гадюки покатилась в траву.

— Вот и обед! — воскликнула, переводя дыхание, Авлона и сняла с ветки блестящее тело змейки.

Она была невелика, короче руки маленькой амазонки, но ничего другого у них не было.

Авлона быстро развела огонь. Испеченная в углях и золе змейка была неплоха на вкус, и хотя мяса в ней было совсем немного, дети все же утолили голод. Снятую со змеи кожу Авлона разрезала вдоль и обвязала вокруг талии, отчасти заменив ею свой пояс.

Полдень давно миновал, когда заросли, поредев, начали расступаться и показались скалистые уступы первого горного ската. На склоне еще росли кусты, среди них порхали птицы, но Авлона знала: еще несколько часов пути, и начнутся мертвые уступы и скалы, где звери и птицы боятся жить — царство горных карликов…

Они прошли еще немного, и вдруг Патрокл воскликнул:

— Лона! Котей!

— Где?! — ахнула девочка. — Где костер?!

И круто остановилась. На ровной площадке, между кустами, чернело пятно костровища, торчало несколько камней, поставленных ребром — должно быть, на них лежали вертелы с дичью. Кругом костра виднелись обглоданные кости и ореховая скорлупа.

— Люди! Здесь? — прошептала маленькая лазутчица, осторожно приближаясь к костровищу. — Но здесь же никто не живет…

Тотчас же она поняла, в чем дело, вернее узнала это место. Именно здесь двое суток назад они сделали последнюю остановку перед тем, как начать подъем. Здесь жарили подстреленных Пентесилеей антилоп, здесь ужинали и ночевали. Тогда они были все вместе…

Авлона поняла, что ее душат слезы, и запрокинула голову, чтобы они, чего доброго, не вылезли из глаз. Только этого не хватало! Против воли она сильнее стиснула ручку малыша, и тот обиженно скривился.

— Бойно!

— Прости меня. Этот костер старый, Патрокл. Мы тут ужинали позавчера. Помнишь?

— Не… А мы тут будем спать?

Девочка задумалась. А в самом деле, где им ночевать? Идти дальше уже опасно. Ждать? Сколько? Как хотя бы попытаться узнать, что сейчас с их близкими?..

Чувствуя, как ноги наливаются противной слабостью, Авлона села на плоский камень возле черного пятна опаленной земли. Патрокл тут же уселся рядом, уже не скрывая, что устал. К тому же ему снова хотелось есть — обедали они давно, поход через лес оказался нелегок для малыша, да и аппетит у него был отличный. Но он видел, что Авлоне не до него, и молчал, грызя какую-то травинку.

Впервые за долгое время чутье изменило лазутчице амазонок — тоска, заволакивая сознание, поглотила мысли, а усталость притупила внимание. Легкий треск и шорох в кустах она услыхала, когда было почти поздно…

— Итак, все наши вещи украдены погаными карликами и, значит, пропали навсегда, оружие тоже похищено, нет ни одежды, ни сумок, ничего из съестных припасов. Остались: копье Ахилла, два меча, секира Пентесилеи, три ножа, два огнива и те лохмотья, что уцелели на нас. Но мы, все пятеро, живы и почти что целы, что само по себе уже невероятно! Положение тяжелее, чем когда бы то ни было, но и удача невероятнее, чем можно было вообразить!

Произнес все это Гектор, первым пришедший в себя после охватившего всех порыва полубезумного восторга. Он медленно опустился на землю и провел рукой по лбу, размазав пот вместе с грязью.

Остальные молчали, не имея сил отвечать. Наконец Авлона, все еще всхлипывая, проговорила:

— Мою секиру тоже можно найти. Она торчала в плече у львицы, но потом упала и валяется где-то рядом…

— И это не самое тяжелое положение за все время наших скитаний, брат! — воскликнул Ахилл. — Разве не тяжелее нам было, когда каждый остался один, не зная, что с другими, когда буря разбила наш корабль о камни возле берегов Египта? Нет-нет, сейчас было очень страшно, но не страшнее, чем тогда.

— И мы все быстро нашлись! — сказала Пентесилея.

— Ну да! — воскликнул царь Трои. — Мы нашлись благодаря тебе, сестрица Пентесилея, и нашей Авлоне. Вот нам с тобой урок так урок, Ахилл! Мы, двое великих героев, за одни сутки наделали больше глупостей, чем десяток тупых пьяных сатиров, по крайней мере, два раза были на волос от гибели и выжили чудом. А две женщины, вернее, женщина и двенадцатилетняя девочка, подали нам урок сообразительности, воли и отваги. Вот уж пощечина! Твоей вины тут очень мало, брат. Главным идиотом во всей этой истории был я! И если бы все это закончилось плохо, винить было бы некого, кроме меня.

— Закончись это плохо, винить было бы не только некого, но и некому! — усмехнулся Ахилл. — Я виноват не меньше, чем ты, Гектор. Мы оба куражились друг перед другом своей отвагой, опасаясь, как бы осторожность не была вдруг принята за трусость. Как же — герои! И вот мы, как кролики, дважды трепыхались в силках, причем второй раз уж никак не вылезли бы из них сами. Из-за нас едва не погибли и Пентесилея, и дети! Умереть бы от такого позора, да ведь сейчас нам никак нельзя умирать…

— Не приписывай себе моих глупостей, братец! — возразил Гектор. — Я знаю твое великодушие, но сейчас оно меня не утешает.

— Но мы же все живы, — сказала Пентесилея. — Разве что-нибудь еще имеет значение?

Она тоже сидела на земле, привалившись спиной к тонкому стволу акации. Ахилл наклонился к ней чтобы наконец обнять и расцеловать. И вздрогнул. За эти сутки он впервые взглянул на свою жену при свете дня. В пещере все скрывала полутьма, потом, когда они выбрались наружу, было не до того, чтобы друг друга разглядывать. Теперь Ахилл увидел, что на короткой черной тунике Пентесилеи с правой стороны густо проступили еще более темные пятна и полосы.

— Пентесилея! У тебя кровь на тунике!

— Да, — спокойно подтвердила амазонка. — А чего ты так испугался? Я пролезала через завал камней, там, в пещере, и лаз был для меня слишком узок. Как ни владею я своими мышцами, но пришлось немного пожертвовать шкурой… Правая грудь, бедро… все это не так страшно! Хуже, что при рывке кажется, пострадали ребра — но ведь и они срастутся!

Ахилл встал на колени, завернул тунику и тихо охнул, увидав сплошную черную полосу кровоподтека, рваные раны на правой груди и бедре амазонки, ссадины и синяки по всему телу.

— Послушайте! — воскликнул Гектор, благоразумно отвернувшись, чтобы не видеть наготу жены брата. — Сейчас нам трудно прийти в себя, но времени, мне кажется, мало… Самое большее час, и мы угодим под настоящий водопад. Смотрите!

Он указывал на запад, и его спутники, повернувшись в ту сторону, сразу поняли, что дело, действительно, серьезное: с запада, обнимая уже весь горизонт, широкой полосой, наступала совершенно черная, непроницаемая масса. Сперва трудно было понять, что это такое — будто неведомый горный массив вдруг возник там, где его не было, и двинулся вперед, затмевая мраком весь мир. Но на самом деле то была гигантская, тяжелая туча.

За год с лишним своего путешествия по Черной земле троянцы уже видели пару раз такие тучи и знали, что должно произойти, когда эта темная стена приблизится, закроет солнце и надвинется на них. Внизу туча была не столь монолитна, она как бы кипела, и временами в ее черноте проблескивали короткие голубые вспышки. Она несла не только сокрушительный ливень, но и грозу, и оставаться сейчас на открытом пространстве было смертельно опасно.

— Сил у нас почти не осталось, но нужно уходить, — твердо сказал Гектор. — Как можно скорее найти укрытие. Здесь рядом река, и, если она выйдет из берегов, а это наверняка произойдет, тогда нас просто смоет и унесет потоком!

— Скорее! — воскликнула Пентесилея и, поспешно одернув тунику, вскочила.

— Погоди! Надо хотя бы перевязать тебя, — возразил Ахилл. — Ты и так потеряла уйму крови.

— Ты потерял не меньше, и повязка на твоей ноге вся в крови, кровь течет в сандалию… Нечем нам перевязывать, Ахилл. Нечем и некогда. Вот найдем убежище, там что-нибудь придумаем. Бежим к лесу!

— Брат, возьми Патрокла и свое копье, а я захвачу тушу львицы, — проговорил Гектор и добавил: — В любом случае, нам нужно будет что-то съесть, да и шкуру бросать не стоит. Авлона, стой! Ты куда это?

Девочка в это время отбежала шагов на двадцать и стала шарить в траве.

— Там блеснула моя секира! — воскликнула лазутчица и тут же с торжеством выпрямилась. — Эвоэ! Вот она! Нельзя же было ее оставить, когда мы и так почти без оружия.

В непроницаемой черноте стремительно надвигающейся тучи вновь сверкнуло голубое пламя, и теперь до путников ясно донесся рокочущий, мощный, хотя и далекий раскат.

Все четверо (не считая Патрокла, восседавшего на отцовской шее) бегом кинулись к лесу, на ходу стараясь разглядеть дерево помощнее, которое могло бы послужить им надежным убежищем. Они уже убедились пару раз, что прятаться поддеревом бесполезно — как правило, здешние ливни проникали через любой лиственный покров. К тому же вода лилась и снизу, и даже не будь рядом реки, водяные потоки могли сбить людей с ног, а стоять пришлось бы по колена, если не по грудь в воде. Значит нужно влезть на дерево и постараться чем-нибудь укрыться на его ветвях.

— Вот. Это дерево подойдет! — воскликнул Гектор, поворачивая вправо.

Его спутники сначала подумали, что царь повел их к целой группе крупных деревьев, но быстро поняли свою ошибку: это было одно, поистине гигантское дерево. Оно казалось так велико в обхвате, что если бы все пятеро взялись за руки, им не удалось бы обнять его, для этого понадобилось бы еще несколько человек. На высоте около тридцати локтей этот неимоверный ствол разделялся, но не на ветви, а на четыре ствола потоньше, однако тоже громадных, уходивших ветвями в недосягаемую вышину. Меж стволов оказалась широкая развилка, и в ней путники вполне могли поместиться. А уж там можно попытаться соорудить из ветвей настил для защиты от ливня.

— Сколько же лет этому дереву? — проговорил Ахилл, трогая рукой ствол великана. — Ведь не меньше тысячи…

— Думаю, больше! — сказал Гектор, задирая голову и всматриваясь в необъятный шатер листвы. — Полит вычитал где-то о деревьях, которые растут и живут по две, и по три тысячи лет. Интересно только, кто это все умудрился подсчитать? Не мог же кто-нибудь спилить такое деревце, чтобы сосчитать кольца на его срезе?.. Ну, лезем! Я первый, женщины за мной, ты, брат, последний.

Вскарабкаться по стволу, который нельзя обхватить, было бы невозможно, однако он был густо обвит лианами, и по ним путники довольно легко поднялись до развилки. Пока они лезли, черный массив тучи надвинулся на горный склон и подступил вплотную к лесу. Молнии сверкали в нем одна за одной, гром рокотал почти непрерывно. Солнце померкло, вокруг становилось все темнее. Глухой отдаленный, гул сказал людям о том, что ливень надвигается и вот-вот ударит по земле.

— Надо поскорее готовить укрытие! — озабоченно произнес Гектор, взбираясь в развилку и подавая руку брату, которому все сильнее мешала раненая нога, отзывавшаяся на каждое движение резкой болью и от напряжения совершенно онемевшая. — Смотьите! Сатей! — завопил в это время малыш Патрокл, с плеч отца заглядывая в развилку мощных стволов.

— Какой еще шатер? Что ты выдумал? — изумился Ахилл.

— Не выдул! Вот.

И малыш вытянул ручку вперед.

Герои посмотрели туда, куда он указывал, и ахнули. Перед ними было нечто, и в самом деле напоминавшее вход в шатер, обвитый лианами и полузакрытый листвой.

Когда-то, возможно, несколько столетий назад, в самый толстый из стволов угодила молния, и он раскололся. Затем его половины вновь сошлись, но соединились только сверху и образовали, действительно, подобие шатра, треугольного в основании и довольно большого — заглянув в него, путники увидели, что в длину выемка около шести локтей, ширина у входа чуть поменьше, а высота такова, что даже Ахилл и Гектор могут войти в него, не пригибаясь, если только будут держаться посередине: по бокам половинки ствола, сближаясь, делали «шатер» все ниже. Позади выемки эти половинки сходились не до конца — там оставалась порядочная щель, но ее так плотно оплели лианы, что она стала почти незаметной.

— Великий Бог, ты вновь проявляешь к нам свое милосердие! — прошептал изумленный Гектор. — Все, будто нарочно устроено. Дай копье, Ахилл: надо проверить, петли там змей…

Выемка оказалась пуста — только старые листья зашуршали, когда их разворошил железный наконечник. Помещение «шатра» было достаточно велико, чтобы в нем поместились все пятеро. Правда, устроиться лежа все не смогли бы, но они об этом и не мечтали.

Пока Патрокл и Авлона радостно осматривали убежище, а Пентесилея разгребала сухую листву, еще раз проверяя, нет ли там змей или опасных насекомых, мужчины, ловко прицепив к горизонтально растущей из соседнего ствола ветви тушу львицы, очень быстро и ловко освежевали ее. Во-первых, им нужна была шкура, а во-вторых, и они, и Пентесилея не ели уже больше суток, были ранены, измучены, и всем им, да и детям тоже, нужно было поесть.

Едва они закончили снимать шкуру с убитого зверя, как гром прогремел прямо над их головами, и сквозь густую листву обрушилась сплошная масса воды. Это был не ливень, это было море, вдруг опрокинувшееся на землю, чтобы утопить все живое. Плотный шатер ветвей и листьев почти не укрывал от этого потопа, и братья тут же поняли, что мощные струи могут смыть их с развилки, сразу ставшей скользкой. Сквозь просветы между стволами уже не было видно ни земли, ни леса — сплошная серо-полосатая стена падающей воды.

Глухой рев, донесшийся снизу, и громкий плеск сказали о том, что предположение Гектора оправдалось — река вышла из берегов, и теперь ее воды мчались прямо под деревом.

Тем не менее, братья некоторое время стояли под дождевым водопадом, не без удовольствия подставляя ему тело: вода смывала с них пот, кровь и грязь, принося немалое облегчение.

Но почти сразу обоим стало холодно.

— В дупло, братец! — воскликнул Гектор. — Дождь холодный, как зимой, и в воздухе сразу похолодало… В дупло!

— Надо еще мяса отрезать, — отозвался Ахилл.

— Это я сделаю! — высунулась из «шатра» Пентесилея. — И готовить буду я. Уходите оттуда, я тоже хочу освежиться.

Герои оставили тушу львицы висеть, поскольку в дупле для нее не было места. Молодые люди уже смирились с мыслью, что мясо придется есть сырым — развести костер было решительно негде. Однако у Пентесилеи были иные мысли.

Она отрубила секирой часть грудины зверя и мягкие части бедер, затем вернулась в дупло и, очистив от листвы участок дна в «шатре», быстро и ловко выдолбила в дереве круглую ямку глубиной чуть меньше локтя и шириной в пол-локтя. Вырубленные щепки она сложила стопкой на дне ямки, сверху положив несколько заранее приготовленных сучьев, которые мелко наломала. Щелкнуло огниво, и в ямке, устроенной возле самого выхода, в локте от льющейся водопадом воды, запылал огонь.

— А дерево не загорится? — спросил Ахилл, с любопытством смотревший, как его жена сооружает этот необычайный очажок.

— Нет, — покачала головой амазонка. — Дерево будет просто тлеть. Там ведь свежая древесина, не высохшая и не гнилая. Она так просто не разгорится. Только оставлять огонь на ночь нельзя — придется залить его.

Дым от костерка был небольшой, и благодаря отверстию в задней стене «шатра» и создаваемой им тяге, этот дымок уносило наружу.

Пентесилея разрубила грудину на отдельные ребра, оставив на них порядочно мяса, и сложила их над костерком, перекрещивая друг с другом. Потом стала укладывать на них тонкие полоски мяса, которые отрезала от окорока. Еще немного, и почти весь очажок был накрыт этой своеобразной крышкой, от которой сразу потянул тонкий дымок, затрещал, капая внутрь очажка, жир, и по дуплу разлился аромат коптящегося мяса.

— Вкусо пакнет! — воскликнул малыш, задремавший было на сухой листве, но тут же проснувшийся.

— Скоро будет готово! — проговорила молодая женщина и улыбнулась, поймав восхищенный взгляд мужа.

— Я умею не только воевать! — сказала она, опуская глаза.

Когда ребра и мясо прокоптились, Пентесилея осторожно, с помощью двух палочек, сняла их с очажка и переложила на влажные листья, сорванные за порогом их убежища. Голодные путники не стали ждать, пока еда хотя бы немного остынет, и, обжигая пальцы, сразу ухватили, кто ребро, кто полоску мяса. Несколько кусочков Пентесилея нарубила ножом помельче, для Патрокла, но он уже с аппетитом грыз ребро, облизывая жирные пальчики и улыбаясь:

— Вкусо!

Остальные ели молча, тоже наслаждаясь едой, не замечая резкого запаха мяса, не чувствуя, что его трудно жевать. Впрочем, они почти и не жевали, глотая куски целиком. Запивать трапезу было совсем просто: достаточно наклониться к проему «шатра» и высунуть руку — ладонь тотчас наполнялась дождевой водой.

Путники завершили свой ужин лишь тогда, когда на лиственной подстилке не осталось ни кусочка мяса.

— Ну вот! — Пентесилея усмехнулась, глядя, как мужчины, по примеру Патрокла, облизывают не только свои пальцы, но и ладони. — Кого теперь нам бояться в этих краях, раз мы поужинали львом?

— Чтобы не бояться совсем никого в Черной земле, остается съесть парочку горных карликов! — заметил Ахилл. — Но меня бы после этого тут же стошнило…

— А меня бы перед этим! — воскликнула Авлона, и на ее выразительном личике появилась такая гримаса, что все, не исключая малыша, рассмеялись.

И только теперь ощутили, как начинает проходить, отпускать их безумное напряжение, в котором они прожили эти сутки.

После еды очажок загасили, опасаясь, что он может вызвать пожар — как-никак, огонь горел прямо в дереве. Но перед этим царица амазонок налила вытопившийся из мяса жир в светильник, который, по счастью, не забыла возле пещеры, скрутила новый фитиль из волокон паутинной веревки и зажгла огонек, чтобы не оставлять убежище в темноте.

К тому времени уже, должно быть, наступил вечер, но это трудно было определить: грозовые тучи, плотно укрывшие небо, и сплошная стена дождя совершенно поглотили свет, и в «шатре» было бы темно, почти как ночью, если бы не слабый свет очажка и не зажженный потом светильник, который чадил и трещал, но все же светил исправно.

Расслоив паутину на совсем тонкие, но очень прочные нити и вытащив из пояса одну из спрятанных в нем иголок, Пентесилея ловко и аккуратно зашила рану на ноге Ахилла и свои раны на груди, не позволив мужу помочь ей в этом. Впрочем, она накладывала швы с таким необычайным искусством, что ей можно было только позавидовать — когда раны заживали, шрамы очень быстро становились тонкими и почти незаметными.

Ахилл, не имея под рукой никаких лекарственных растений, приложил к ранам обычные листья — просто чтобы не попала грязь.

Пока они лечили друг друга, Гектор аккуратно расстелил у одной из стен дупла львиную шкуру.

— Авлона, Патрокл! — приказал он детям. — Спать, быстро!

Малыша не нужно было уговаривать. Он тут же свернулся клубком на густой шерсти и почти мгновенно уснул. Маленькой амазонке хотелось спать еще сильнее: если Патрокл хотя бы немного поспал в предыдущую ночь, то она не ложилась вовсе, а потому девочка сразу улеглась, плотно прижавшись к ребенку, и тоже заснула. Молодой царь прикрыл их краем шкуры, потому что в «шатре» становилось прохладно.

— Кто будет нести караул первым? — спросил Ахилл, укрепляя на лодыжке повязку из листьев с помощью куска все той же паутинной веревки.

— Караул буду нести я, — ответил старший брат, аккуратно ставя светильник в выемку, которую сам же проделал ножом в стене дупла. — Я буду нести караул, и не первым, а всю ночь, до утра.

— Это почему так?

— Потому, что я не хочу спать — это первое; второе — вы оба сильно ранены и вам сон нужнее; и третье — мне необходимо многое обдумать одному, а выйти некуда… Поэтому я прошу тебя, брат, и тебя, сестрица, уснуть и спать, сколько захочется. По всему видно, что этот ливень не только на ночь, но и на весь день, а может, и на два-три. Так что днем буду спать я, а вы — караулить.

Ахилл переглянулся с женой и не нашел в себе мужества спорить. Он понимал, что Гектор прав — их силы были не просто на исходе, их не оставалось вовсе…

Лечь вдвоем было некуда, и Приамид-младший остался сидеть, прислонившись к шершавой стене дупла и вытянув ноги так, что они почти доходили до выхода, а Пентесилея, как кошка, свернулась на его коленях.

Она уснула сразу, едва опустив веки.

Ахилл тоже закрыл глаза, но тут же открыл их снова.

— Что теперь, Гектор? — прошептал он. — Что ты решаешь? Куда мы пойдем, что станем делать?

— В ближайшие дня два, думаю, мы будем отсиживаться на этом дереве. Если не дольше. Слышишь, как ревет река? Кругом нас — вода. И, думаю, там глубоко. Как только закончится дождь, и солнце начнет жечь по-старому, русло восстановится — на это здесь иногда нужно всего сутки или двое. Когда спустимся — осмотримся. Я за то, чтобы отдохнуть дней семь-восемь — важно, чтобы хоть немного зажила твоя нога и раны Пентесилеи. За это время смастерим луки, хотя бы самые простые, поохотимся, сделаем себе одежду из шкур. Этакими дикарями станем!.. А после двинемся вдоль горной цепи на юг. Постараемся найти перевал. Египтяне говорили, что в этих горах есть несколько перевалов.

Ахилл чуть слышно хмыкнул.

— Интересно, проклятые карлики водятся и южнее?

— Вот этого мы угадать не можем. Но если будем держаться все вместе и ночью нести дежурство, думаю, пройдем. Возможно даже идти ночами, при свете факелов, а отдыхать днем. Эти твари явно не выносят дневного света.

— Послушай, Гектор! — в шепоте Ахилла послышалось напряжение. — Как ты думаешь, кто они такие, карлики эти? Откуда они взялись? Почему так мало похожи на людей? Я никогда ничего не слышал о таком племени!

— Я тоже не слышал, — ответил старший брат задумчиво. — Ни в рассказах путешественников о Черной земле, ни в преданиях, ни в описаниях различных племен нет ничего такого. На людей они и в самом деле мало похожи, но они все же люди, коль скоро обладают разумом, хотя бы и примитивным. И демонами из Тартара они тоже не могут быть, иначе бы ни тебе, ни Авлоне не удалось их убить. Судя по всему, их предки были неграми из какого-то низкорослого племени. Живя в недрах горы, они постепенно выродились, и их внешность изменилась — эти блеклые полуслепые глаза, согнутые фигуры, — все это от того, что они живут без света и ползают по узким подземным норам.

Ахилл изумленно посмотрел на брата.

— Ты что, хочешь сказать, что люди меняются, когда меняется их жизнь?

— Да, — Гектор чуть слышно рассмеялся и тут же оправился: — Нет, ты не так понял: я не говорил, что можно измениться, прожив много лет в пещере. Однако, когда это происходит из поколения в поколение, долгими столетиями, то постепенно начинают рождаться люди, все более и более приспособленные к новому миру. Мне это Кей объяснял, наш придворный врач. Он говорил, что люди, как и животные, меняются в течение многих веков, если живут в каких-то особых условиях.

— То есть, по-твоему, племя горных карликов не появилось в этой самой пещере, а пришло туда из нормального мира?

— Скорее всего, так. Вспомни, как возник народ амазонок. Мужчин истребили враги, а женщинам пришлось создать особый уклад и изменить своим привычкам, чтобы отомстить, а потом чтобы просто выжить. И за долгие века появились другие женщины: развитые не хуже мужчин, очень сильные и невероятно выносливые.

— Ну ты и сравнил! — возмутился Ахилл, глянув на красавицу-жену, мирно спавшую на его коленях. — Горные карлики что же, похожи на амазонок?!

На этот раз Гектор едва не рассмеялся громко, но вовремя зажал себе рот рукой.

— Я забыл про твою привычку понимать слова слишком прямо. Нет, что ты, я и не думал сравнивать. Но истории их могут быть похожи. Давай представим, что две-три тысячи лет назад поблизости от гор жило какое-то племя, занималось охотой и, конечно, воевало с другими племенами — они здесь очень любят истреблять друг друга. И вот, допустим, их стало теснить, преследовать, уничтожать какое-то более сильное племя. Может, не хватало мест для охоты, либо возникла вражда по каким-то другим причинам — словом, враги стали их выживать с этих земель, возможно, окружили и прижали к горам. Низкорослые отступили в горы, преследователи доставали их и там. Тогда они ушли в пещеры и, чтобы жить спокойно, стали изобретать всевозможные ловушки.

— А паук? Не могли же они и его изобрести! — прошептал Ахилл.

— Пауки, само собою, жили в этих пещерах с незапамятных времен, — ответил старший брат. — Именно пауки, а не один паук — раз он смертен, то был кем-то рожден. Думаю, их очень мало, иначе они попадались бы где-то еще, и о них знали бы больше. Возможно, карлики каким-то образом смогли приручить одного или нескольких пауков, возможно, просто хорошо изучили их привычки и приноровились к ним. Я уверен, что для них это чудовище действительно было божеством, и ему приносили жертвы. Так как он вряд ли мог насытиться только летучими мышами, а звери и, тем более, люди в этих местах теперь появляются нечасто, то, скорее всего, карлики и в самом деле временами жертвовали кого-то из своих. Чтобы не делать этого часто, они ночами стараются ловить на поверхности неосторожных животных или людей, как пытались поймать Авлону и Патрокла. Поэтому все живое избегает этих гор. А пауки, быть может, выжили и сохранились именно благодаря карликам — скорее всего, это очень древние существа, повсеместно давным-давно вымершие.

— И ты думаешь, — тут голос Ахилла стал совсем глухим, — что карлики обитают в горе уже тысячи лет? Почему так долго?

— Потому что за меньшее время они бы так не изменились, не превратились бы в таких чудищ.

— Сколько же живут люди на земле, а, Гектор? — Ахилл смотрел на брата с детским любопытством. — Как-то я спросил об этом Хирона, а он засмеялся и сказал, что это знает только Бог. Но предположить-то можно, да?

Гектор вновь усмехнулся.

— Я тоже все время задаю себе этот вопрос. Постоянно натыкаюсь на доказательства того, что люди явились в мир очень давно. А наша история открывает только пару тысяч лет жизни Ойкумены… Хотя многие даже известные нам государства куда древнее. И ведь мы знаем не весь мир — люди могут жить и там, где никто из наших предков еще никогда не бывал. Скорее всего, человеческое сознание так устроено, что мы способны видеть и оценивать только определенный объем времени, а то, что за его пределами, кажется нам недоступным. Некоторые летописцы уверены, что пару тысяч лет назад все племена и пароды еще были дикими. Очевидная чушь. Но так проще. Потому что, если представить себе, сколько на самом деле жили и пережили люди, сколько раз рушились государства, гибли народы, исчезали языки целых племен, сколько раз ливни вроде того, что сейчас бушует, только еще сильнее, смывали с земли города и селения, сколько раз войны или болезни уничтожали целые страны, — если все это просто вообразить, разум начинает меркнуть. Куда проще думать, что мы молоды, чем осознать, как страшно давно мы живем!

Он умолк, и некоторое время слышны были только рокот ливня да рев взбесившейся реки, огибавшей гигантский ствол дерева, будто остров.

Потом Ахилл спросил:

— И как ты думаешь, сколько еще жить людям на земле?

— А вот это уж точно, только Бог и знает! — прошептал в ответ Гектор и добавил задумчиво: — Мне почему-то кажется, что все самое главное с людьми еще произойдет… Что-то такое Он задумал, этот Бог, чего мы не можем сейчас угадать.

— И я так думаю! — отозвался младший брат. — И хорошо, если это так. А то иногда становится страшно.

— Да? — Гектор улыбнулся. — Страшно? Тебе?

— Еще как… Бродим в мире будто слепые, как в этой самой пещере… Фу, какой вздор я несу! Прости, брат, я кажется засыпаю…

— И мудро поступишь, если, наконец, заснешь! — твердо сказал Гектор. — Прости, но вид у тебя сейчас далеко не самый лучший. Добрых тебе снов!

— А тебе не слишком измучиться за ночь…

— Да не хочу я спать! — сердито буркнул Гектор. — Правда, не хочу.

— Моя совесть шепчет обратное, но мое тело уверяет, что это правда, потому что ему нужен отдых! — чуть слышно рассмеялся Ахилл. — Доброй ночи, брат! Прости…

Молодой человек со всей осторожностью, чтобы не разбудить жену, полусогнул колени и поудобнее уселся на подстилке из сухих листьев. Почти тотчас его глаза закрылись, и он окунулся в сон, как в чистую темную воду.

Гектор тоже переменил позу, но только для того, чтобы его члены не затекли и не онемели. Ему, действительно, не хотелось спать.

Настала ночь, тьма сгустилась, и гул ливня, звучащий монотонно, как и рокот вышедшей из берегов реки, стал еще явственнее. Ничто не звучало в мире, кроме грозного шума воды, казалось, даже крона гигантского дерева не шелестела, сотрясаемая дождевыми потоками. Гром умолк, но голубые вспышки еще мелькали время от времени в проеме дупла — где-то вдали гроза продолжалась.

Молодой царь Трои видел в скудном свете чадящего светильника лишь смутные очертания тел своих безмятежно уснувших спутников и светлые пятна их лиц. Он смотрел на них и вновь, заново и по-новому переживал свою вину перед ними. Он понимал, что они его ни в чем не винят, но от этого становилось только горше. Все, что он сказал Ахиллу, стоя с ним плечом к плечу на каменном выступе в пещере горных карликов, когда они думали, что погибнут, — все это снова терзало его душу, может быть, сильнее, чем тогда, потому что теперь он знал, что будет жить дальше и все ошибки, как это ни трудно, нужно будет исправить, и оправдаться перед людьми, которых он любил всеми силами души и сердца.

Корабль шел со свернутым парусом, на веслах, потому что ветра не было, море было почти совершенно ровным, лишь еле заметные волны, скорее похожие на рябь, нарушали серебристую невозмутимость его глади. Корабль не плыл, а как бы скользил по ровной поверхности.

Это было большое, красивое судно, ладно сработанное из хорошей кедровой древесины, с высоким носом, выгнутым над волнами и завершенным широким резным венцом — символом полураскрытого лотоса. Над его бортами возвышались скамейки гребцов, и длинные пальмовые весла ровно и легко взмахивали, повинуясь черным мускулистым рукам.

Гребцы-нубийцы не прилагали больших усилий, преодолевая толчки легких волн. Египетский корабль был выстроен по новой конструкции и, наряду с возвышениями для гребцов, имел дощатый настил посередине и не один, а два помоста — традиционный широкий на корме и небольшой в носовой части. Над задним белел балдахин, расшитый золотом и увешанный по бокам гирляндами ароматических трав. На переднем, небольшом, дежурил один из мореходов: ему надлежало подать сигнал, как только покажется берег. Выше всего поднималась корма, где стоял рулевой, спокойно, почти равнодушно перемещая то чуть вправо, то чуть влево громадное весло. Ниже, на настиле, вдоль скамеек гребцов, сидели воины-египтяне, которым в пути нередко приходилось менять на веслах уставших нубийцев, но сейчас они бездельничали, грызя финики и от нечего делать бросаясь друг в друга косточками.

Под балдахином, на кормовом помосте, находились трое, причем самой заметной среди них фигурой был огромный раб-нубиец в ярко-желтой набедренной повязке и таком же платке на курчавых волосах. Щиколотки его босых ног украшали толстые медные браслеты, и по пять-шесть таких же браслетов было на каждой руке великана, от плеча до запястья. Медное с бирюзой ожерелье и серьги, каждая размером с небольшую тарелку, дополняли это варварское великолепие. Нубиец стоял прямо и неподвижно, держа в обеих руках опахало со страусовыми перьями, которым он плавно взмахивал над спинкой высокого кресла, украшенного слоновой костью. Там сидел человек в богатой египетской одежде, с золотыми серьгами в ушах и небольшим золотым скарабеем на груди. Этого скарабея он время от времени вертел пальцами и слегка подкидывал на ладони, в то время, как его глаза были неотрывно устремлены на берег, который все яснее вырисовывался впереди. То был никто иной, как начальник охраны фараона Сети. За прошедшие три года он мало изменился, только среди коротких густых волос появились белые искры.

Рядом с креслом стоял молодой человек лет двадцати пяти, помощник Сети Караф. На нем была только белая набедренная повязка, длинная, словно юбка — она доходила ему до колен. Широкий пояс и сандалии из тонкой тисненой кожи и золотое с эмалью ожерелье дополняли этот наряд, выдавая привычку юноши к некоторой роскоши.

Сигнал о том, что берег приближается, уже был подан, и теперь все трое с напряжением всматривались в изломанную темную линию, которая все яснее и яснее прорисовывалась на горизонте.

— К полудню мы будем у берега, господин! — произнес Караф, щурясь, потому что солнце поднималось выше и выше, море сверкало нестерпимо, и у людей начали слезиться глаза.

— Это я сам вижу, — с некоторым напряжением отозвался Сети. — Вопрос в том, тот ли это берег, что нам нужен, не сбились ли мы с пути?

— Нет! — твердо возразил молодой человек. — Я говорил с кормчим. Он уверен, что мы идем правильно, если только изначально не лжет карта, а звезды прошедшими ночами не поменяли своего положения на небе.

— Карта вполне может быть неточна, — покачал головой начальник охраны фараона. — Звезды надежнее, хотя в этих местах они и находятся вовсе не там, где мы привыкли. Но наш кормчий плавает здесь не впервые, понадеемся на него. Хорошо. А виден ли по прежнему наш второй корабль? Спроси-ка дозорного, Караф!

— Зачем спрашивать дозорного, если и я отлично этот корабль вижу! — вдруг вмешался в разговор раб-нубиец — его густой и низкий голос услышали, казалось, все на судне. — Куда он денется, корабль этот, когда на море так спокойно? Во-о-он он темнеет на горизонте — раб вытянул руку, указывая направление, при этом продолжая другой рукой мерно раскачивать опахало. Мне с моего роста еще виднее, чем дозорному с возвышения.

Сети усмехнулся, искоса глянув на великана и не меняя своего положения в кресле.

— Тебя послушать, Нума, так ты выше любой пальмы! Хорошо: видно, так видно.

— Приказать гребцам замедлить ход и подождать второй корабль? — спросил Караф.

— Ни в коем случае! — голос начальника охраны прозвучал резко. — Мы пристанем первыми и задолго до них…

Спустя час берег обозначился совсем ясно, и стали видны очертания громадной бухты, похожей на сильно согнутый лук, разделенной пополам длинной темной косой. Еще немного, и бухта развернулась перед египетским судном во всю ширину. Если в море волны были хотя бы чуть-чуть заметны, то здесь, меж пологим склоном и галечным пляжем южной оконечности и скалистым мысом северной части бухты, вода походила на драгоценную восточную ткань — блестящая, серебристо-голубая, она сияла, вся точно расшитая солнечными искрами, и была так прозрачна, что даже на большой глубине сквозь нее просвечивало дно, заросшее таинственным лесом водорослей. Медузы, как перевернутые стеклянные чашки, качались меж этими зарослями и поверхностью, тоже похожей на стекло, но такое, какое не изготовить и самому великому стеклодуву — идеально гладкое и совершенно плоское.

Теперь было видно, что разделяющая бухту надвое коса — не что иное, как искусственная насыпь, состоящая из крупных камней, связанных песчаным раствором и укрепленная вбитыми в дно мощными смолеными бревнами. Было заметно, что недавно края насыпи подновили, заменив выпавшие камни новыми, очистив бревна от ракушек и водорослей. В конце насыпи был устроен клинообразный каменный волнорез, а над ним поднималась на шестьдесят локтей вверх узкая башня с верхней площадкой, укрытой навесом. Башня была новенькая, ее стены краснели недавно обожженными кирпичами, а кровля навеса сверкала огнем — она была медная, и медь не успела потемнеть. В том, что это маяк, не могло быть сомнений.

Ближе к берегу, вдоль насыпи и у береговой черты, стояло не меньше двух десятков кораблей. Однако вблизи стало видно, что лишь пять из них снабжены парусами и веслами — остальные были более или менее недостроены. Два корабельных остова, подобно ребрам гигантских рыб, топорщились на берегу.

По насыпи и по берегу двигались человеческие фигуры. Их было не менее полутора сотен. Одетые большей частью в короткие туники или в набедренные повязки, эти люди были заняты работой — видно было, как они хлопочут возле недостроенных кораблей: кто подносил доски, кто набивал медные листы на носовые выступы, кто смолил борта, кто тащил ведра с дымящейся смолой.

Впрочем, по мере того, как египетский корабль приближался, некоторые отвлекались от работы и принимались рассматривать гостей, видимо обсуждая, кто это плывет к их берегу, и чего ради… Однако ни особого волнения, ни, тем более, смятения заметно не было — многие занимались своим делом, лишь чаще обычного бросая взгляды на море.

— Пристаем? — крикнул кормчий египетского корабля.

— Да! — отозвался Сети. — Правь на маяк и во-он в то свободное пространство возле причала. Далеко в глубь бухты заходить не будем.

Когда до волнореза оставалось не более сотни локтей, Сети заметил на фоне кирпичной башни маяка фигуру человека, подошедшего сюда с берега и явно здесь распоряжавшегося. По его знаку двое людей побежали по насыпи к берегу, еще двое или трое взобрались с недостроенных кораблей на волнорез и стали позади начальника. Сам он был одет не так просто, как остальные — на нем был темный, до колен, хитон, подхваченный поясом, на ногах — сандалии с высокой шнуровкой. Он стоял, спокойно скрестив руки, и смотрел на приближающийся корабль.

— Мы плывем к вам с миром! — крикнул Сети на критском наречии, которое стал учить не так давно и знал плохо. Однако, он был уверен, что его едва ли поймут, заговори он по-египетски или по-финикийски.

— Если с миром, то мы вам рады! — крикнул человек, делая еще шаг вперед, к самой кромке насыпи. — А к кому, к нам? Вы знаете, куда пристаете?

— Если нас не обманули звезды и карты наших мореходов, то это берега Троады, и наш корабль вошел сейчас в Троянскую бухту, — ответил Сети. — Я не ошибаюсь?

— Не ошибаешься. Корабль у вас египетский. Вы из Египта?

— Да. Можно ли нам пристать?

Человек в хитоне пожал плечами.

— Смешно было бы сказать «нет»! Приставайте скорее, не то я уже устал орать во всю глотку.

Судно развернулось левым бортом к причалу, и гребцы с этого борта дружно подняли весла[43]. Теперь египтяне оказались совсем близко от причала, и Сети смог рассмотреть как следует того, с кем говорил. Это был мужчина лет сорока пяти, коренастый, но не тяжелый, на вид не могучий, но довольно крепкий и мускулистый. У него было необычайно интересное лицо: живое и подвижное, насмешливое, умное, оно казалось бы веселым, не будь при этом глубокие темные глаза такими задумчивыми. Правильность этого лица портил длинный кривой шрам — он шел сверху вниз, от конца правой брови, через правую щеку, почти до подбородка. Мужчина был гладко выбрит, а каштановые вьющиеся волосы острижены по плечи и подхвачены широкой полосой мягкой кожи.

— Ну, так кто же вы, и что нужно вам на этом берегу? — спросил он, когда борт корабля коснулся причала, и Сети со своим помощником и рабом-нубийцем ловко спрыгнули на насыпь.

— Меня зовут Сети, я начальник охраны фараона Рамзеса Третьего, великого повелителя Двух царств, — ответил царедворец учтиво. — Великий Дом освободил меня на время от моей обычной службы, чтобы я выполнил его поручение. Я назвал себя. Назовись и ты, троянец, и ответь, существует ли город Троя, недавно разрушенный войной, и смогу ли я говорить с царем Трои?

— Уф, сколько вопросов, да еще с таким прескверным произношением! Прости, высокий человек, но пока что критское наречие у тебя не очень выходит, хуже говорят разве что финикийские купцы! — человек тут же улыбнулся, и улыбка сразу уничтожила напряжение, вызванное его словами. — Но, полагаю, я все же понял тебя и постараюсь ответить. Во-первых, я не очень троянец, хотя теперь, пожалуй, могу так называться. Зовут меня Терсит, я — начальник строительства кораблей в Трое. Таким образом, я ответил и на второй твой вопрос: Троя существует, хотя не так давно здесь были одни обгорелые развалины. Видишь, даже причал восстановили и строим новые корабли. Но вот с царем ты поговорить пока что не сможешь, высокий человек: наш царь надолго уехал, оставив правителями своего младшего брата, могучего Деифоба и свою мать, великую царицу Гекубу. Доволен ли ты моими ответами?

— О да! — Сети тоже улыбнулся и махнул рукой гребцам и воинам, повелевая высаживаться на берег. — Я приветствую тебя, благородный Терсит.

Начальник строительства кораблей засмеялся:

— А вот благородным меня не зови, не то я покраснею. Я — простой человек и начальствую на строительстве, что называется, за неимением лучшего, поскольку кое-что в этом смыслю. Но все же, с чем ты приплыл к нам?

Последние слова Терсит произнес с невольной тревогой, и в первый раз посмотрел прямо в глаза египтянину.

Сети не отвел взгляд.

— Я знаю, что ваш царь, великий Гектор, уехал несколько лет назад, — сказал он. — Но ты назвал имена, которые я хотел услышать. У меня вести от вашего царя.

— Ты не шутишь?! — воскликнул Терсит, и его только что спокойный голос зазвенел радостью. — Он жив?! Фу, да что я говорю, глупец этакий! Конечно, он жив, он не мог погибнуть, все у нас верили и все ждали… Хотя прошло столько времени… почти пять лет! А… где он? Он возвращается? И… не один?

— Надеюсь, что да! — чуть заметно хмурясь, произнес Сети. — Надеюсь, что возвращается, надеюсь, что не один. Очень надеюсь, потому что я друг вашего царя, Терсит. И друг его брата. Потому Гектор и попросил Великого Дома отправить сюда с поручением именно меня. Но подробнее я могу рассказать все только его родным. У меня с собой письмо, которое написал Гектор. Мне велено передать его именно царице Гекубе или Деифобу, либо и ему, и ей.

— А этот корабль тоже ваш? — спросил Терсит, указывая глазами на второе египетское судно, в это время уже приближавшееся ко входу в бухту.

— Да, это наш корабль, — подтвердил царедворец. — Я проявил предосторожность, поплыл вперед, а им приказал отстать. Мы ведь не знали наверняка, как здесь обстоят дела. Думаю, тем, кто плывет на втором корабле, ваша царица будет особенно рада…

В это время на берегу показалась катившая со стороны равнины колесница, запряженная парой лошадей. Ездок уверенно развернул ее и направил прямо на насыпь, ширина которой вполне позволяла проехать и более громоздкой упряжке. Что до собравшихся на причале людей, глазевших вовсю на египетский корабль, то они поспешно расступились перед повозкой, и та остановилась чуть ли не вплотную к маяку. Пыль, поднятая колесами, осела, и стало видно, что колесницей правила женщина. Она ловко соскочила на землю и быстрым шагом подошла к начальнику строительства кораблей. Сети не очень этому удивился: он слышал, что в Трое женщины куда самостоятельнее, чем во многих других землях (впрочем, у знатных египтянок тоже было достаточно свободы, и египтянину такое положение дел не казалось странным), а потому царедворца и не удивило, что троянка разъезжает на колеснице одна. Но, взглянув на нее, он невольно замер: женщина была удивительно красива. Строгий темный хитон искусно драпировал ее великолепную фигуру, но не мог скрыть совершенной формы плеч и девической чистоты кожи, вызолоченной загаром, как мрамор драгоценной статуи[44]. Белое покрывало во время езды соскользнуло с головы, открывая стройную шею и гладкие, сколотые узлом на затылке волосы цвета светлого золота. Черты лица были идеальны, но по настоящему прекрасной женщину делало не это. Ее огромные, светлые, как чистый родник, глаза светились покоем, в них было то необычайное, совершенно особенное выражение, какое бывает только у очень счастливых женщин. И лишь спустя какое-то время Сети, пораженный этой красотой, понял, что женщине, скорее всего, не меньше тридцати пяти…

Терсит, сразу приметивший колесницу, повернулся и, когда наездница, подойдя, встала в трех шагах от него, спросил, украдкой поглядывая на египтянина:

— Что такое, Елена? С чего ты вдруг приехала, да еще одна? Что-то случилось? Надеюсь, не с детьми?

— Нет, нет, Терсит! — поспешно проговорила она. — Оба наших малыша набегались и спят. Но в город прибыл караван с кедровой древесиной, нужно отобрать, что везти сюда, для строительства кораблей, а что можно оставить и отдать мастеровым. Царица велела, чтоб позвали тебя, и я сказала, что сама позову. У мужчин много работы. А я скучаю: ты ведь бываешь дома только рано утром и поздно вечером. А кто это к нам приехал?

— Послы от царя Двух царств… Я правильно называю вашу страну, Сети? Учти, он понимает наш язык и даже кое-как на нем говорит. Сети, это моя жена. Ее зовут Елена.

— Елена Прекрасная! — воскликнул, не удержавшись, египтянин, даже не подозревая, что попал в цель и не понимая, почему женщина от этих слов не покраснела, а, напротив слегка побледнела и смешалась.

Но Терсит улыбнулся и подмигнул:

— Именно так ее и прозвали. И другой на моем месте не пропадал бы целый день на строительстве, имея такую женушку, но я, вероятно, дурак: я в ней совершенно уверен. Ну, Елена, не обижайся, я же шучу — за пять лет пора привыкнуть к моим дурачествам! Сети привез нам вести. Знаешь, от кого?

— От Гектора и Ахилла! — вскрикнула Елена, проявляя ту необычайную, чисто женскую догадливость, которую нельзя объяснить ни умом, ни сообразительностью, но только особым чутьем подсознания. — Да?! О, Артемида-дева, это так?!

— Так, так, угадала! — Терсит не скрывал счастливой улыбки. — И ты сейчас же поедешь назад, в город, чтобы сообщить обо всем царице, и чтобы за нашими гостями прислали хотя бы пяток колесниц (больше-то у нас пока не наберется!), а остальным лошадей привели, что ли… Не пешком же им тащиться через равнину!

Второй корабль подошел к берегу меньше, чем через час. За это время гребцы и воины с первого корабля успели выгрузить на пристань несколько тюков льняной пряжи и десятка два бочек с дорогими египетскими винами — подарки фараона.

— Другое судно нагружено более дорогими вещами, — пояснил Сети Терситу, который в это время сидел с ним в тени маяка на сложенных у причала досках и вместе со своим гостем угощался апельсинами — Великий Дом послал вам в подарок железное и бронзовое оружие лучшей работы, сотню египетских луков — они очень ценятся… Однако, смотри, из города мчится колесница. Пока что одна. А за ней кто? Какие-то всадники…

— Всадницы! — уточнил Терсит. — Это амазонки Улиссы, они тут несут охрану с тех самых пор, как город начали восстанавливать. Ой, что это? Ба-а! Да ведь это же сама царица катит сюда!

Говоря это, он вскочил, рассыпав с подола своего хитона апельсиновую кожуру. Колесница в это время уже свернула на причал и неслась по нему, не сбавляя скорости. Конями правила, стоя во весь рост, женщина в темно-красном платье, ее белое головное покрывало развевалось по ветру.

— Это царица Гекуба?! — ахнул Сети, в свою очередь, вставая. — Но Гектор говорил, что ей сейчас под шестьдесят… Не может быть!

— У нас все не так, как может быть, но так уж вот получилось! — отозвался Терсит, — Царице пятьдесят восемь, что ли, только про нее этого не скажешь. А по натуре она почище амазонок…

Гекуба круто натянула поводья и соскочила с колесницы. Да, назвать ее старухой ни у кого не повернулся бы язык, особенно сейчас. Ее лицо, по прежнему красивое, горело румянцем, глаза блестели, она дышала бурно и часто.

— Где? — крикнула она молодым звонким голосом. — Терпит, где эти люди?! Где письмо от моих сыновей?!

Сети выступил вперед и низко склонился перед троянской царицей, испытывая в душе настоящее изумленное восхищение.

— Я — посол фараона Рамзеса Третьего, о великая правительница могучей Трои! И вот письмо, о котором я говорил.

Гекуба выхватила свиток из рук египтянина и развернула, даже не пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Да! — прошептала она, и краска вдруг сошла с ее лица. — Это рука Гектора… Он жив. Они живы! Мои мальчики!

Царица пыталась и не могла читать: слезы хлынули из ее глаз и текли, и текли, застилая все. Темные строки на желтом папирусе расплывались, сливаясь в непонятный узор.

— Терсит, прочитай! Я ничего не вижу… — и она резким движением протянула свиток спартанцу.

— Ну вот, на тебе… — смутился тот. — Да я читать едва-едва научился, моя великая госпожа! А если что-то пойму не так?

В это время второй египетский корабль коснулся причала. С его борта послышался звонкий голос:

— Царица! Царица Гекуба!

Женщина подняла глаза, ахнула, пошатнулась. На берег спрыгнула и кинулась к ней тонкая легкая девичья фигурка. Девушка была в короткой белой тунике, бронзовые волосы, заплетенные в косу, колотили ее по спине. За нею соскочил с корабля и побежал вдогонку красивый загорелый мальчик, на вид лет шести, крепкий, стройный, с густым облаком черных вьющихся волос.

— Не может быть! — прошептала царица, протягивая к ним руки. — Не… может быть! Андромаха? Астианакс?!

— Нет, нет! — бегущая остановилась в десятке шагов и тоже протянула руки к царице. — Ты не узнаешь меня, да? Я не Андромаха… И это не Астианакс. Я — Авлона, помнишь, царица? А это — Патрокл — сын Ахилла и Пентесилеи. Ему четыре года.

— Здравствуй, бабушка! — сказал мальчик, догоняя юную амазонку и хватаясь за ее руку. — Лона, да? Это и есть моя бабушка, царица Трои, папина мама?

— Я мало знаю о лестригонах, — сказал задумчиво Гектор. — Когда Троада испытала их нашествие, моему прапрадеду было меньше, чем мне сейчас. Они не смогли одолеть стен Трои, но округу опустошили начисто. Пришли и ушли, посеяв смерть. Кто они такие, Рамзес?

— Народ из бездны, — прозвучал в ответ голос фараона. — Так зовут их. Они все громадного роста — самый низкорослый из них вровень со мной, а таких, как ты и твой брат, среди них найдутся десятки.

— И таких же сильных, как Ахилл? — спросил с сомнением троянец.

— Это вряд ли! — Рамзес усмехнулся. — Будь так, они уже уничтожили бы весь обитаемый мир… Но сейчас у них появился воин, возможно, не менее могучий. Однако об этом после. Слыхал ли ты о том, откуда взялся народ лестригонов, Гектор?

— Я же сказал тебе, Великий Дом: я о них почти ничего не знаю. Полит говорил, будто они происходят с каких-то островов Понта Эвксинского.

— Может быть, — сказал фараон. — Может быть. Но вот тут можно только гадать. Лестригоны давно не живут на родине. Они нигде не живут — они селятся на каком-то побережье или острове (чаще на острове) на двадцать-тридцать лет, опустошают окрестные земли и исчезают. Порой два-три столетия о них ничего не слышно в землях Ойкумены, но вот они вновь являются там, где их не ждут, и снова сеют смерть и страх. Иные говорят, что они отдыхают в Царстве тьмы, у своего покровителя.

— Это у кого же? — голос Гектора напрягся и возвысился. — Повелителя Царства мертвых мы зовем Аидом. Наверняка не он покровитель лестригонов.

Фараон рассмеялся.

— Я имею жреческий сан, Гектор. Младший сан, но мне тоже открыто Тайное. И ты и я, мы оба знаем, что мир управляется не многими духами, но одним… И что есть духи, и, возможно, один главный, могучий и злобный дух, который противостоит этому одному. У лестригонов, действительно, есть свое божество, и я расскажу тебе предание об их происхождении, которое живет среди них. Те немногие, кто выжил, попав к ним в плен, говорили об этом.

— Они что, так тесно общаются с пленными? — удивился троянец.

Фараон выразительно усмехнулся.

— Со своими псами они общаются больше, чем с пленниками. Но язык их достаточно прост, он словно слеплен из разных наречий народов моря, и прожившие у них в плену год обычно хорошо этот язык усваивали — чтобы не быть убитыми, им приходилось понимать, что им приказывают. А о своей истории лестригоны распевают песни, длинные и невероятно хвастливые — они гордятся своей связью с духом зла и тьмы.

— И как они с ним познакомились?

В тон Рамзесу Гектор произнес эти слова насмешливо, но Авлона, хорошо его знавшая, была уверена, что глаза царя Трои были в этот момент серьезны, а лицо напряжено.

— Они поют об этом так. На заре мира, когда Бог, его создавший, населил землю людьми, в Его войске, произошел бунт. Часть духов, служивших Ему, восстала, и возглавил их один из главных духов, решивший, что он может стать сильнее Бога и захватить им созданное, потому что сам ничего создать не мог. Бог победил бунтарей и низверг их с неба, где они обитали, в глубокие бездны. Дух-предводитель упал в пропасть. На дне этой пропасти жило дикое племя, ушедшее туда, чтобы спастись от своих врагов, и потому, что они любили темноту больше света дня. Увидав свергнутого мятежника, эти люди приблизились к нему с поклонами, потому что их поразило его падение с высоты неба. Он спросил: «Будете служить мне?» И они хором ответили: «Будем!» Тогда лукавый демон сказал: «Отныне я сделаю вас самыми сильными людьми на земле! Вы будете могучи и непобедимы. Вас все будут бояться. Но взамен вы должны поклясться, что посвятите всю жизнь истреблению моих врагов.» «А кто твои враги?» — спросили его дикари из пропасти. «Все, кто мне не служат! — был ответ. — Все, кто живет по воле Бога, низвергшего меня с небес! Рано или поздно люди должны соединиться с ним, для того он их и создал. Но вы будете убивать их, будете нести смерть во все уголки земли, вы будете сеять ужас среди народов и племен и этим служить мне, ибо те, что живут в страхе, не станут думать о Боге, а будут думать только о себе. Вы должны жить ради войны и убийства!» «Нам это нравится! — закричали люди бездны. — Мы хотим быть сильнее всех, хотим всем внушать ужас!» Тогда демон плюнул на землю, и из нее вылезли во множестве мерзкие грибы на тонких ножках, испускающие гнусный запах. «Ешьте их! — приказал злобный дух. — Ешьте их каждый день и из поколения в поколение. И вы не будете знать страха в бою!» Затем он дунул на дикарей — они все стали вдвое выше ростом, гораздо мощнее и кинулись пожирать поганые грибы, не замечая их вони. С тех пор, куда бы ни плыли лестригоны, где бы они ни жили, они привозят с собой и сеют споры этих самых грибов. Они говорят, что грибы вызывают невероятные видения и отнимают реальное сознание. Вкушающий их живет будто за пределами земного. Страх им в самом деле неведом, или почти неведом. Они свято выполняют клятву, данную духу тьмы, сея ужас на земле, истребляя племена и народы повсюду. Везде строят капища демону, своему покровителю, везде приносят ему человеческие жертвы. Причем жертвуют не только пленных. Если у них вдруг рождается слабый и больной ребенок, его тоже убивают. Убивают стареющих воинов, когда те становятся не способны к битве. Демон требует все новой и новой крови. Лестригоны преданы ему Они зовут его Фсатан.

— Как? — переспросил Гектор, — Фсатан, говоришь? Слыхал я это имя. Оно упоминается в какой-то древнейшей летописи, где как раз рассказывается о бунте небесных духов против Бога и об их поражении. Так его там и именуют. Или очень похоже. Значит лестригоны просто дворовые псы демона? Я думал, их история загадочнее и интереснее.

Скрипнуло кресло, должно быть, царь Трои встал и своим обычным широким шагом прошелся по шатру. Рамзес молчал, выжидая, пока троянец не задаст новых вопросов.

— А что нужно этим разбойникам в Египте? — наконец, спросил Гектор. — Неужто они рассчитывают и его завоевать? Победить твою великую армию?

Прошло довольно много времени, прежде чем фараон ответил. И когда он заговорил, его голос прозвучал очень глухо.

— К сожалению, они могут победить, Гектор.

Троянец тоже несколько мгновений молчал.

— Вот как! — проговорил он. — В таком случае, я ничего не понимаю. Лестригоны — малочисленный народ, ведь так?

— Во все времена их численность не превышала пяти-шести тысяч, — подтвердил Рамзес. — Будь их больше, они опустошили бы уже и самые великие государства.

— Но твое государство — одно из самых великих! — воскликнул Гектор. — Два года назад, когда мы покидали Египет, его постоянно действующая армия насчитывала двадцать тысяч человек. У вас — отличное оружие, ваши воины прекрасно знают технику боя, полководцы искусны и опытны. Ну, пускай лестригоны тоже искусные воины, пускай они наделены великанским ростом и огромной силой. Но ведь их не может быть более двух-трех тысяч! Ты не сказал мне, сколько их приплыло…

— Полторы тысячи воинов, — ответил фараон, и его кресло тоже заскрипело, он встал, должно быть, подойдя ближе к Гектору, потому что после этого они заговорили тише.

— Полторы тысячи! — Гектор то ли поперхнулся, то ли засмеялся. — Но не хочешь же ты убедить меня, Великий дом, что при таком соотношении сил эти слуги беса смогут выиграть битву и завоевать Египет?! Сокрушить ваши крепости, взять укрепления?! Я был бы сумасшедшим, если бы в это поверил!

Снова фараон ответил не сразу. Слышно было, что он ходит взад и вперед по шатру.

— Ты помнишь наш с тобой самый первый разговор, Гектор? — спросил Рамзес. — Помнишь все, что я рассказал тебе о нынешнем состоянии нашей армии и вообще о положении дел в Египте? Помнишь?

— Помню, еще бы не помнить! Ты говорил об ослаблении государства из-за частых войн, о страшных жертвах прошлого ливийского восстания, когда вы потеряли двенадцать тысяч воинов, о том, что в народе может родиться недовольство, если придется увеличивать армию и расходы на нее. Ты боялся смуты и мятежей. Но мы говорили об этом три года назад. Последний ливийский поход принес тебе победу, затем ты сумел уничтожить своего главного врага, везира Панехси. Что теперь пугает тебя? Ведь для того, чтобы одолеть полторы тысячи разбойников, каких угодно могучих, тебе не придется объявить дополнительный призыв. Даже если каждый лестригон стоит пяти египтян.

— А если десяти? — в голосе фараона послышался страх, который он пытался, но не мог скрыть. — Ты все же не понимаешь, что это за твари! Они умеют только убивать, но этим искусством владеют с абсолютным совершенством. Сила их колоссальна, а главное — они не знают страха смерти.

— Таких людей не бывает, Рамзес! — сухо сказал Гектор.

— Во всяком случае, никто не видел проявлений их страха, — усмехнулся фараон. — И они могут если и не сокрушить мою армию, то нанести ей такой урон, от которого мы не оправимся и за пятьдесят лет! И это будет концом царства, ты должен понять, царь Трои! Или думаешь, что все наши враги разом не воспользуются слабостью Египта?

Вновь последовало молчание. Шаги Гектора послышались возле самой стены шатра, затем удалились и вновь приблизились.

— Разумно, — сказал он, наконец. — И потому ты позвал нас с Ахиллом. Но ведь нужно было немалое время, чтобы послать корабли через Ворота туманов и привезти нас сюда. Ты что же, заранее знал о нашествии?

Рамзес глухо усмехнулся:

— Да, Гектор, я о нем знал. У меня уже давно были сведения, что лестригоны объявились на одном из островов Зеленого моря, уничтожили население этого острова, ограбили несколько финикийских кораблей. А несколько месяцев назад их царь Антифот[46] прислал в Египет гонцов с письмом, которое я с трудом прочитал, ибо своей письменности у этих бродяг нет, а по-финикийски крокодил лучше напишет… Но, тем не менее, смысл был понятен: он обещал через полгода высадиться на берегах Египта! Я знал, что они исполнят угрозу… Они так делали много раз: заранее упреждали о своем нападении, чтобы навести ужас.

— Я понял, — сказал Гектор. — И ты хочешь, чтобы мы с братом вновь помогли тебе. Так?

— Так, — подтвердил Рамзес. — И не потому, что я спас вас от Панехси и хочу платы за это. Но если лестригоны сокрушат Египет, они устремятся на другую сторону моря, и Троада, еще слабая после войны, не сможет оказать им сопротивления. Их надо разбить здесь.

Теперь усмехнулся Гектор, и его усмешка прозвучала грозно.

— Троада? Ну, пускай попробуют, если мы успеем туда вернуться… — Нет, Рамзес, не о Троаде ты думаешь, тебе не до нее. — Но мы и вправду обязаны тебе жизнью. А значит, мы должны тебе помочь. Где они высадились, эти любимчики главного демона?

— В дельте Нила, западнее одной из наших гаваней, — ответил Рамзес. — Антифот прислал мне вызов на битву. В последние годы они со всеми так поступают. И Антифот всем предлагает одно и то же: выслать армию, числом равную его войску. И начать с поединка.

Гектор расхохотался.

— Ну это уже слишком, Великий Дом! Ты что же, шутишь со мною? Какой еще поединок?

— Поединок, на который он предлагает выставить сильнейшего. Сильнейшего выставит и он. Если его воин проиграет и будет убит, Антифот клянется увести свое войско и никогда больше, покуда он царствует, не нападать на Египет. Если погибнет мой воин, я должен отступить и принять любые его условия. А это означает гибель Египта. Можно, конечно, сопротивляться, но это ничего не изменит. Насколько я знаю, поединок с его богатырем принимали уже не однажды. И неизбежно гибли.

Авлона не видела, что происходит в шатре, но по тону Гектора, когда он заговорил, поняла, что царь Трои сейчас стоит против своего собеседника и пристально смотрит ему в лицо.

— Кто этот воин? — глухо спросил троянец. — С кем Антифот предлагает сражаться сильнейшему из египтян?

— Это его племянник, — ответил фараон. — Сын его старшей сестры и… Не хочу показаться тебе безумцем, верящим в нелепые сказки, но эта сказка имеет слишком много подтверждений. Словом, все лестригоны уверены, что этот воин родился от демона. Его зовут Каррик, и он чересчур мало похож на человека, чтобы можно было полностью не верить в эту легенду.

— Мало похож на человека? — воскликнул Гектор. — И что же в нем настолько отличается? У него растут рога, он умеет летать? Или, может, у него есть вторая голова про запас, на случай, если ему снесут первую?

— Не смейся, царь! Никто из видевших Каррика не смеялся… Мне о нем рассказали так: это великан, примерно на голову выше тебя, с торсом гигантским и мощным, с ногами, подобными столбам, и руками, которыми он легко вырывает из земли взрослую пальму. У него глаза желтые, как у леопарда, они горят в темноте, а зубы во рту остроконечные, тоже как у хищного зверя. При этом он в совершенстве владеет любым оружием, но и без оружия, одним ударом кулака, может убить быка, а не только человека. Допускаю, что часть этих впечатлений навеяна страхом, и что описание немного преувеличивает истину, однако от этого не легче. Каррик одержим желанием убивать, по сравнению с ним все остальные лестригоны — кроткие дети! Мне сказали, что когда разбойники ни с кем не воюют, он требует время от времени выставлять ему двух-трех своих воинов для поединка и тут же их приканчивает.

— Ого! — Гектор рассмеялся. — Ну так я понимаю Антифота — он, скорее всего, хотел бы, чтобы кто-нибудь справился с его племянничком: учитывая малочисленность лестригонов, этот ублюдок может их всех истребить… И, самое главное — рядом с таким полупомешанным убийцей царь едва ли может чувствовать себя в безопасности. Описание Каррика и вправду внушает трепет, хотя, сказать по чести, убить кулаком быка могу и я, если сильно разозлюсь! А что-нибудь еще отличает это чудище от людей? Ну, кроме светящихся глаз (если это правда!), крокодильих зубов и роста? Что-нибудь, что бы явно подтверждало его родство с демоном?

Рамзес тихо выругался, но его брань не имела связи с разговором. Тут же стало ясно, что случилось: из-за полога шатра вылетела и шлепнулась на землю раздавленная многоножка.

— Заползают среди бела дня! — зло произнес фараон. — В этих влажных местах их полно… И кусаются не хуже скорпионов, только что их яд не так смертоносен. Нет, не смотри с такой тревогой, Гектор: она не успела меня укусить, а если бы и цапнула — в моей дорожной аптечке всегда есть набор противоядий[47]. Ты спрашиваешь, чем он отличается… Хм! О нем говорят, что его нельзя убить, то есть, что человек не может убить его. Не улыбайся, я сам в это не очень верю.

— Я просто вспомнил ахейскую легенду о неуязвимости Ахилла! — воскликнул царь Трои.

— Я слыхал о ней. Но о Каррике говорят, что его может убить только человек, который побывал в Царстве мертвых и вернулся оттуда. Так нагадали колдуны лестригонов.

— Вот оно что! Я так и думал, Великий дом! Снова все сходится на моем брате. Но почему Ахилл должен рисковать жизнью ради спасения твоего царства? Почему именно он?

— Потому, что кроме него ни у кого нет надежды убить Каррика, — спокойно ответил Рамзес. — Ты сам это знаешь. Но, между прочим, я ведь не знал наверняка, правда ли то, что мне о нем говорили: правда ли, что Ахилл был убит под Троей и его вернуло к жизни какое-то загадочное средство. Сейчас ты это подтвердил, Гектор. Не смотри так… Я же не прошу Ахилла соглашаться. И тебя не прошу — вы можете уехать, вас никто не станет удерживать. Свои долги ты мне уплатил, выиграв ливийский поход, а твой брат ничего мне не должен. Да, мне нужна помощь, но вы сами будете решать, оказать ли ее мне.

Что-то резко скрипнуло, как-будто троянец с размаху упал на свой стул. Послышался глухой смешок.

— Ты хитер, фараон! Ты прекрасно понимаешь, что именно так можешь добиться своего. Именно рассчитывая на мой свободный выбор, на благородство, а не на зависимость.

— Само собою, — подтвердил Рамзес. — Само собою. Я знаю тебя, царь Трои, великий Гектор! И у меня есть еще одно средство сделать твой выбор удачным для меня. Я знаю, где твои жена и сын.

Услыхав это, Авлона, при всей своей выдержке, едва не вскрикнула. У Гектора не было особенной причины сдерживаться, и он вскочил так резко, что его стул опрокинулся и отлетел в сторону.

— Гермес — хранитель тайны[48]! Они живы?! Да?! Скажи!

— По крайней мере, были живы и здоровы год тому назад. Это мне известно наверняка.

Гектор застонал. Если фараон рассчитывал нанести ему удар, то рассчитал точно. Смятение обрушилось на троянца, как водопад, он не успел, да и не мог справиться с этим потрясением.

— Великий Единственный Бог, благодарю тебя! — прошептал Гектор, и слышно было, с каким трудом он перевел дыхание. — Я понимаю, Рамзес, что ты назовешь мне место, где я смогу их найти, только после сражения…

— Это было бы низостью, недостойной моего высокого рода! — почти резко возразил фараон. — Тем, кому я верю, я плачу вперед. Не так давно мне сообщили, что в Нубии появился какой-то человек. Судя по всему, он данаец[49], и непонятно, как он проник в Нубию, миновав Египет, и как исчез оттуда. Но, так или иначе, он разузнавал там о тебе и, видимо, узнал многое. Так вот, он просил всех, с кем говорил, сообщить тебе, если ты где-либо объявишься, что твоя жена Андромаха и твой сын Астианакс живут в Эпире, и что никто не помешает тебе увезти их оттуда.

Войско лестригонов высадилось между двумя рукавами нижнего Нила, в том месте дельты, где рощи и возделанные поля далеко отступали от морской границы и где от пологого морского берега, обрамленного торчащими из воды редкими красноватыми скалами, на пять-шесть стадиев тянулся чуть заметно уходящий вверх склон. Земля здесь была сухая и рыхлая, поросшая хилой травой и кое-где низкими кустами. Небольшой ручей вытекал из ближайшей олеандровой рощицы и узкой лентой сбегал к морю, спеша что есть сил, покуда жадное египетское солнце не выпило его на открытом месте.

Двадцать шесть кораблей стояли, упершись носами в берег, привязанные толстыми канатами к вбитым в землю столбам. Лестригоны не вытаскивали кораблей на сушу, и это казалось странным: им еще никогда не приходилось поспешно спасаться бегством, и такая предосторожность выглядела излишней. Корабли имели внушительный вид: массивные, с бортами, заметно вогнутыми внутрь, так что шире всего они были в том месте, где выступали из воды. Их носы почти не приподнимались вверх, но киль впереди был острый, сделанный из прочного просмоленного дуба. В верхней части бортов были отверстия для весел, выточенных из тонких стволов молодых сосен, равно как сосновыми были и мачты — на каждом корабле по две: центральная, с одним большим квадратным парусом, и кормовая, с двумя маленькими треугольными. Благодаря им, корабль был достаточно подвижен: при хорошем ветре его можно было поворачивать только с помощью этих парусов, ибо рулевое весло, когда волна была сильной, слушалось куда хуже, ему мешали вес и громоздкость корабля.

Поставив свои суда в узкой губе залива, что вдавался в берег там, где его прорезал ручей, лестригоны раскинули лагерь не здесь же, возле кораблей, а левее, прямо вдоль выгнутой в море береговой дуги. Их шатры, числом чуть больше ста, были поставлены двумя рядами. Из чего они сделаны, трудно было понять — они походили то ли на гигантских морских черепах, то ли на кургузые лодки, перевернутые вверх днищами. На самом деле это были… пересеченные крест-накрест китовые ребра (по шесть для каждого шатра), на которые были натянуты чехлы из сшитых между собою шкур. У некоторых народов моря существует легенда, будто лестригоны умеют охотиться на китов, однако те немногие, кому посчастливилось выбраться живыми из их плена и рабства, слыхали подлинную историю этих костей. На одном из островов, где долгое время жило племя людей из бездны, в большой бухте было кладбище китов — никто не знает, отчего, но эти гигантские рыбы[50] десятками, из года в год приплывали сюда умирать. Некоторые выбрасывались на берег, и их туши пожирали чайки и бакланы, другие гибли прямо в воде бухты, и пировать туда в такие дни сплывались сотни акул. Обглоданные кости китов торчали среди черных скал бухты, плавали в воде, и лестригоны, заготовив их великое множество, стали делать из них наконечники для копий и стрел, а потом научились использовать громадные изогнутые ребра как основы для своих шатров, шатров, которые можно было очень быстро поставить и почти столь же быстро убрать. В таких шатрах могучие воины не могли стоять во весь рост, но им это и не было нужно — во время боевых походов они там только спали, либо прятались от самых сильных ливней, все остальное время лестригоны проводили под открытым небом. Даже там, где они жили подолгу, по двадцать-тридцать лет, они не строили домов, а лишь сооружали навесы, либо селились в пещерах. Захваченные ими города люди из бездны обычно разрушали до основания.

Завоеватели причалили к берегам Египта за одну луну[51] до назначенного царем Антифотом дня поединка богатырей. А за двое суток до этого дня фараон Рамзес перенес свои походные шатры от ближайшей из сторожевых крепостей к тому же самому береговому изгибу и раскинул их напротив стана лестригонов, оставив между ними и собой свободное пространство шириною в пятнадцать стадиев.

Великий Дом собирался отправить посла к Антифоту и предложить тому встречу, но царь лестригонов упредил его. Едва мачта с флагом фараона поднялась над его лагерем, от серой полосы лестригонского лагеря отделились несколько темных фигур и двинулись вперед. Затем остановились, и в утренней тишине раздался трескучий голос барабана.

— Это большой барабан самого царя Антифота, — сообщил пожилой финикиец Дагон, который когда-то торговал с лестригонами, затем был захвачен ими вместе с кораблем и со всем товаром (такое «гостеприимство» люди бездны проявляли часто и со всеми), а через полгода выкуплен своей родней за огромное количество оружия и съестных припасов. — Этим барабаном он дает знать, что хотел бы говорить с египтянами. Это значит, что он сам вышел на переговоры.

— И значит, — заключил Рамзес, в это время преспокойно умывавшийся над серебряным тазом, — и значит, он хочет, чтобы я тоже сам к нему пошел!

— Скорее всего, — кивнул Амен-Ка, возница фараона, стоявший возле него и следивший, как из серебряного кувшина, который держала молодая нубийка, падает в таз тонкая, играющая радугами струйка. — Он, конечно, именно этого и хочет, о Великий Дом. Но не много ли ему чести?

— Раз я принял его условия изначально, то придется следовать им, — фараон взял из рук девушки полотенце и не спеша вытер шею, плечи и руки. — Зови мою охрану. И троянцев позови.

— Мы уже здесь, — раздался рядом голос Ахилла. — Ну, и грохочет этот их ба-ра-бан! Если отсюда так слышно, то рядом наверняка можно оглохнуть. Думаю, они используют этот прием и в бою, а, Дагон?

Финикиец улыбнулся.

— Да, они любят пугать.

— Если ты, Рамзес, пойдешь говорить с Антифотом, — сказал Гектор, — то разумно будет мне пойти с тобой: во-первых, так безопаснее, а во-вторых, я хотел бы посмотреть на лестригонов поближе.

— А я? — спросил Ахилл удивленно. — Похоже, ты хочешь, чтобы я остался, так, брат?

Вместо Гектора, задумчиво смотревшего в сторону равнины, ответил Рамзес.

— Я уверен, что они не собираются показывать нам Каррика — его явно нет среди свиты Антифота. К чему же мы будем показывать своего бойца? Нет, Гектор прав — тебе не нужно идти с нами. У меня другой вопрос: издали плохо видно, но, по-моему, они идут в боевом облачении. Стоит ли нам надевать доспехи? Я совершенно уверен, что сейчас никакой битвы не будет: Антифот слишком дорожит задуманным зрелищем — поединком великанов, чтобы сорвать его.

— А если он вовсе не задумывает поединка, а собирается убить тебя, Великий Дом, чтобы лишить египтян властителя и военачальника? — предположил Ахилл. — А ты доверчиво выйдешь к нему без оружия и доспехов! Он же не знает тебя в лицо. Пошли вместо себя кого-то из своих военачальников.

Фараон покачал головой.

— Стыдно! Ты сам бы не сделал так, сын Приама, и Гектор бы так не сделал. И я не сказал, что пойду без оружия — оно будет у охраны. А я иду не биться, а говорить с ними.

Произнося эти слова, Рамзес с помощью рабыни надевал поверх легкой набедренной повязки широкую белую рубашку и пояс. Амен-Ка надел ему на шею золотое ожерелье с синей эмалью и черным скарабеем посередине.

— Что до поединка, — продолжал говорить фараон, поводя плечами под тяжелым грузом сверкающего металла, — то я не сомневаюсь: он будет. Этого Антифот хочет сильнее всего — многие из побежденных им народов отступали без сражения, такой ужас наводила чудовищная сила Каррика и легкость, с которой он убивал самых могучих воинов. Нет, нет, Амен-Ка, парика не надо — это не праздничное шествие. Я же не брею голову наголо, так что вполне могу надеть урей на собственные волосы и платок.

Гектор повернулся, чтобы идти к своему шатру.

— Что до меня, — бросил он через плечо, — то я доспехи все же надену — мало ли что…

В прибрежной крепости, куда корабли Сети привезли не так давно троянского царя и его спутников, Гектору, Ахиллу и Пентесилее подарили новое воинское облачение, изготовленное египетскими мастерами точно по их росту и с удивительным мастерством копирующее троянские доспехи. Даже конская грива была укреплена в высоких гребнях шлемов, что очень насмешило Пентесилею: амазонки никогда не носили подобных украшений и не понимали, для чего это нужно.

Надевая мощный кованый нагрудник, выложенный внутри бычьей шкурой, Гектор улыбнулся — воспоминание о Трое, о войне взбудоражило его, будто хороший глоток старого крепкого вина. А ведь были и битвы во главе восставшего против египтян войска нубийцев, и ливийский поход с его отчаянными схватками, но все это не вызывало в душе героя такой резкой и острой дрожи, как память Троянской войны, пробужденная прикосновением к телу доспехов, столь похожих на прежние. Даже шлем сверкал, как зеркало, украшенный червленым луком и стрелой — символами Аполлона, бога-покровителя Трои и всех потомков царя Ила.

Барабаны лестригонов умолкли, когда между ними и египтянами осталось не более ста шагов. Люди бездны, всего семеро, стояли небольшим полукругом, плечо в плечо. Однако было вовсе не трудно определить с первого взгляда, кто их предводитель — над его шлемом торчали два кованых прямых рога, выкрашенных ярко-красной краской — казалось, будто они окровавлены. Это и был царь Антифот.

Рамзес со свитой не спеша подошли вплотную, спокойно разглядывая завоевателей.

Лестригоны, действительно, были высоки ростом — почти все выше рослого фараона, а Антифот был вровень с Гектором и казался даже больше, благодаря своему рогатому шлему. Могучие торсы и мощные ноги, широченные плечи воинов, их осанка, выдававшая уверенность и силу, — все это могло внушить страх уже при первом взгляде на пришельцев.

Доспехи лестригонов тоже производили нешуточное впечатление. Они состояли, прежде всего, из кованых панцирей — именно панцирей, потому что это сооружение нельзя было назвать нагрудником — то была толстая железная скорлупа, сделанная из двух половинок — передней и спинной, соединявшихся кожаными застежками на боках и плечах. Панцирь закрывал грудь и спину до талии, ниже был пояс, толстый, усаженный крупными железными бляхами с толстыми шипами, а от пояса опускалась до колен кожаная юбка, широкая, вся обшитая полукруглыми железными пластинами. Такая же пластинчатая броня прикрывала и руки воинов. На ногах были не сандалии, а высокие краги, также обшитые шипастыми бляхами. Шлем, круглый, толстый, надевался поверх кожаной шапки, которая переходила в защищающий затылок и шею широкий нашлемник, покрытый той же железной чешуей, что и юбка, и застегивающийся пряжкой под подбородком. Таким образом, тело лестригона было почти целиком неуязвимо, во всяком случае, для пущенных издали стрел. Тут же приходило на ум, какова сила воина, способного оставаться подвижным и сражаться, таская на себе эту груду железа, весившего едва ли не столько же, сколько сам воин… И ко всему этому надо было прибавить вес оружия: каждый из лестригонов держал в руке по здоровенному копью с широким наконечником, у пояса висел меч, способный напугать своими размерами, в ножнах из толстой свиной кожи, и булава, весившая, пожалуй, около двух талантов[52]. Она была целиком железная — шар, размером с голову взрослого мужчины, усаженный треугольными шипами, и рукоять — толстый железный стержень длиной в два локтя. Кроме того, на правом боку у каждого болтались по две-три малые метательные булавы, раз в пять меньше большой. Ни у кого не оказалось щита, но Гектор сразу подумал, что воины, скорее всего, просто не взяли их с собой, желая получше показать все остальное.

Доспехи лестригонов были без украшений, без насечек и золочения. У всех, за исключением царя: с его нагрудника смотрела странная морда, не то козла, не то сатира, оскалившая огромные волчьи зубы.

Египтяне и Гектор старались лучше разглядеть лица пришельцев, однако этому мешали надвинутые до переносиц шлемы и края кожаных шапок-подшлемников. Было видно только, что бороды у лестригонов довольно странные: чисто выбритый подбородок, но густая щетина на висках и вокруг лица (Гектору сразу вспомнились огромные обезьяны с собачьими мордами, у которых бороды были примерно такие же. Эти обезьяны доставили им немало неприятностей во время перехода через Черную землю).

— Привет царю Нила от царя великих, непобедимых лестригонов!

Голос Антифота оказался неожиданно глубоким и звучным: сочный, низкий, он был так выразителен, что в первый миг казалось, что за спиною огромного и тяжелого чудища говорит кто-то другой. Он говорил по-финикийски, сносно владея этим языком, лишь иногда путая окончания слов.

— Здравствуй, хвастун и царь хвастунов! — ответил Рамзес Третий, перебросившись с Гектором быстрым взглядом. — Моя страна называется не так, как ты ее назвал, и если я, в свою очередь, ошибся с названием твоего народа, прошу на меня не обижаться. Я получил твое послание, знаю, для чего ты здесь, и не спрашиваю, чего ты хочешь — мне это известно. Хочу лишь уточнить место, время и прочие мелочи. Слушаю тебя.

Антифот улыбнулся довольно странной улыбкой — его губы не изогнулись углами вверх, а как бы растянулись вширь, и верхняя губа приподнялась, открывая крепкие передние зубы, крупные и желтые.

— Я пришел, чтобы взять твою страну, царь, — сказал он спокойно. — Я знаю, что она большая, и моим воинам трудно пройти ее всю. Мы пройдем, сколько сможем. Ты выставишь послезавтра, на рассвете, своего воина против моего. С нашей стороны будет сын моей сестры Каррик. Если твой воин убьет его, я уведу отсюда мои корабли и всех моих людей и никогда, покуда жив я, и покуда будет жить тот, кто меня сменит, лестригоны не подойдут даже близко к вашим берегам. Я клянусь в том именем и властью нашего бога и покровителя — всесильного Фсатана!

С этими словами царь лестригонов прикоснулся ладонью к изображению зубастого козло-сатира на своем нагруднике.

— В-вот, он какой! — на своем языке прошептал Гектор. — Да и каким же еще ему быть?

— Если же Каррик убьет твоего воина, — продолжал говорить Антифот, — а так оно и будет, потому что иначе не может быть, тогда, царь Нила, решай сам — или сразу отвести свою армию и попробовать скрыться в глубине твоей страны, куда мы, быть может, не дойдем, или принять бой здесь. У меня полторы тысячи воинов, я надеюсь, ты соблюдаешь условия и привел столько же. Мои воины разобьют твоих, и тогда мы все равно возьмем твою страну. Вот и все, и это я уже написал тебе в послании. Ты хочешь что-то добавить?

Рамзес, к чести его, не только не переменился в лице, слушая этот поток неслыханных для царского достоинства оскорблений, но даже чуть улыбнулся в свою очередь, показывая тем самым, что речи лестригона его веселят, а не гневят. Он, скорее всего, собирался сказать в ответ что-то шутливое, но промедлил, и его опередил Гектор.

— Кое-что хочу добавить я, — сказал царь Трои, тоже по-финикийски. — Во-первых, места для битвы трех тысяч человек здесь недостаточно. Мы отойдем сегодня же еще на пять стадиев. Пространство, таким образом, станет больше. Но мы перенесем только шатры, войска, наше и ваше, подойдут ближе. Когда поединок закончится, мы сможем поступить в зависимости от его исхода. Если ваш воин будет убит, мы понаблюдаем, как вы отплываете. Если погибнет наш боец, фараон сам решит — тут же вступать в сражение, и тогда оставленное за нами пространство станет достаточным для маневров и, если нужно, для отступления, или отвести войска к шатрам: в этом случае, покуда вы готовитесь к походу, мы успеем снять шатры и уйти как можно дальше. Думаю, я все сказал точно.

Антифот слушал внимательно и даже напряженно. Его близко поставленные, очень темные глаза постепенно наливались каким-то странным огнем. Он впивался взглядом в лицо троянца, даже сделал к нему шаг, но все это ничуть не смутило героя.

— Как твое имя? — спросил лестригон, когда герой замолчал.

— Меня зовут Гектор.

Жесткие губы царя завоевателей немного дернулись.

— О-о-о! — протянул он то ли изумленно, то ли негодующе. — Тот самый?

— Я не знаю, про какого ты слышал, а значит, не знаю, тот я или не тот, — последовал ответ.

— Слышно было только про одного! — сказал Антифот и, сделав еще один шаг, оказался совсем вплотную, почти на расстоянии вытянутой руки. — Так, значит, правду говорят, что ты не погиб в своей Трое. Ну, я рад! Значит, ты и будешь драться с сыном моей сестры Карриком?

— Нет, — твердо произнес Гектор. — С Карриком будет драться мой младший брат. Его имя Ахилл. Уж о нем-то ты наверняка слышал, раз слышал обо мне.

— Еще бы! — голос Антифота выдал некоторое смущение. — Как не слыхать! Только с каких это пор он твой брат?

— С тех самых пор, как моя мать, царица Гекуба, родила его от моего отца, царя Трои Приама. Надеюсь, это противник, достойный твоего знаменитого племянника, великий царь великих лестригонов!

Гектор имел опыт в переговорах с варварами, и его голос был так невозмутим и настолько не выдал насмешки, что Антифот ее не заметил. Его рот опять расширился в той же странной улыбке.

— Впервые сын моей сестры сможет гордиться именем того, кого он убьет! — проговорил царь лестригонов. — Но почему вы, троянцы, или как вас там, сражаетесь на стороне нильцев?

— Мы сражаемся на стороне египтян, — сказал Гектор ровным голосом, — потому, что понимаем, как важно уберечь Ойкумену от ваших дальнейших нашествий, Антифот. Это главное, остальное не имеет значения.

Лицо лестригона на миг, только на миг выразило ярость. Потом он глухо произнес:

— Великий Фсатан говорил нашим предкам, что когда-нибудь люди станут объединяться против него и его слуг. И мы должны истребить их как можно больше, пока они не объединились слишком большим числом. Хорошо, Гектор! Раз противником Каррика будет сам Ахилл, я не вижу насмешки в приготовленном вам подарке. У вас ведь нет такого оружия, как у нас. Вы все умеете делать хорошо, кроме оружия. Тут нам нет равных. Бери.

С этими словами Антифот обернулся, и двое из его свиты что-то подняли с земли и подали ему, а он непринужденным движением вложил этот предмет в руку Гектора. Царь Трои сжал толстую рукоять и понял, что ему понадобится вся его сила, чтобы не дать руке дрогнуть и спокойно опустить поданное ему оружие. То была гигантская булава, в два с половиной раза больше и куда тяжелее, чем те, которые висели на поясах лестригонов. Мелкие метательные палицы выглядели рядом с нею просто гвоздями… Это чудовище весило около пяти талантов.

— У Каррика будет такая же, — сказал Антифот. — Оружие должно быть равным. Кроме того, у него будет меч, чуть больше моего.

— Чудесно! — Гектор улыбнулся. — А я только собрался спросить тебя, каким будет оружие. — Спасибо за подарок.

Антифот продолжал смотреть ему в лицо, уже не видя ни фараона, ни своей свиты. То ли взгляд троянца заворожил его, то ли он сам пытался внушить ему трепет своим змеиным взором.

— Твой брат сильнее тебя? — спросил, наконец, лестригон.

— О да! Во много раз. Это пугает тебя? Или, — тут голос Гектора стал очень мягок, — или ты на это надеешься, царь?

Антифот чуть заметно усмехнулся.

— Хо! Ты шутишь. Это хорошо. Каррик тоже сильнее меня. Но посмотри…

Тут он неторопливо отцепил от своего пояса одну из метательных булав. Охрана фараона разом взялась за мечи, но лестригон даже не заметил этого. Одним резким и упругим движением он согнул почти пополам железную рукоять толщиною в два пальца и протянул искореженное оружие Гектору.

— Вот. Тебе это нравится?

— Хм! — Гектор взял булаву и повертел ее в руках. — Ну, а эту? — он указал глазами на большую боевую булаву Антифота. — Эту можешь?

Царь лестригонов расхохотался.

— Нет! А Каррик может.

— И Ахилл смог бы. Только у нас это не принято. Ломать оружие перед битвой — дурной знак. Запомни это, царь великих воинов. На, возьми.

Вложив в рывок всю свою силу, Гектор распрямил рукоять метательной булавы и протянул ее Антифоту. Тот взял, взглянул, нахмурился.

— Тебе все же понадобилось на это больше сил, чем мне на то, чтобы ее согнуть.

Гектор кивнул.

— Конечно. Восстанавливать всегда тяжелее, чем разрушать, однако ты этого не знаешь, потому что всю жизнь только разрушал.

Фараон и его свита молча наблюдали за этим поединком и видели, что Антифот проиграл его. Рамзес спокойно торжествующе улыбался.

Заметив его улыбку, царь лестригонов помрачнел.

— Твой брат надеется убить Каррика, — сказал он глухо, по-прежнему обращаясь к одному только троянскому царю и будто не видя фараона. — Он надеется на это, ибо Каррику предсказано, что его убьет лишь тот, кто умер и вернулся из царства мертвых… Ничего не выйдет! Ты, в свою очередь, не надеешься ли убить меня, Гектор?

Троянец пожал плечами.

— Кто знает, Антифот, кто знает!

— Мой повелитель, великий и всесильный Фсатан знает это! — крикнул лестригон, впервые обнаружив ярость. — У меня тоже есть предсказание колдунов, и оно отнимает у тебя всякую надежду. Всего год назад мне сказали, что нет на свете мужчины, который смог бы убить меня!

Говоря это, он топнул ногой, и на плотной земле появилась вмятина, так тяжел был гигант, закованный в железные доспехи. Гектор как-то странно взглянул на эту вмятину и вдруг рассмеялся:

— Значит, предсказаниям в отношении Каррика ты не веришь, царь, а в отношении себя предпочитаешь верить? Ну, будь по-твоему. Мы не станем спорить. Послезавтра на рассвете все увидят, так ли велик твой бог… О, Великий Дом, ты хочешь еще спросить о чем-то?

— Ты обо всем спросил за меня! — твердо проговорил Рамзес, тоже улыбнувшись. — Мы уходим и относим лагерь назад, как было уговорено. А послезавтра все решится.

И уже на своем языке добавил:

— Забирай эту жуткую булавищу, Гектор, не то мои воины унесут ее разве что втроем…

Вернувшись в лагерь, фараон и его спутники застали удивительное зрелище, которым любовались, столпившись кругом, человек триста египетских воинов. Ахилл и Пентесилея занимались боевыми упражнениями. Он — в одной набедренной повязке, она — в своей черной тунике, оба вместе они являли очень забавное сопоставление, ибо рядом с громадной фигурой мужа рослая амазонка выглядела маленькой и хрупкой. При этом они работали настоящими боевыми мечами, что во время упражнений могут позволить себе только бойцы, владеющие оружием в совершенстве, иначе любое чуть неверное движение окажется смертельным для того или другого. Бойцы двигались с одинаковым проворством, меняя позиции, сходясь и расходясь так молниеносно, что за ними едва можно было уследить, а движения их рук и мечей сливались в сплошное мелькание и сверкание. Лишь иногда раздавался лязг, лезвия сшибались, на долю мгновения замирали, соприкоснувшись, потом разлетались, как огненные птицы, и снова бешеная скорость схватки, почти настоящей, почти смертельной, лишала зрителей возможности видеть выпады и смену позиций сражающихся. Они дрались уже почти час, но в движениях не было заметно усталости, только дыхание обоих участилось, сделалось слышнее.

Рамзес, перед которым воины сразу расступились, едва кто-то заметил его приближение, тоже некоторое время смотрел на эту удивительную битву.

— Даже без доспехов! — изумленно сказал фараон подошедшему к нему Гектору. — При такой скорости боя они же изрежут друг друга!

— О, нет! — возразил Гектор, тоже любуясь братом и его женой. — Это — два лучших воина, каких я когда-либо видел. Оба могут мечом рассечь яйцо, не поранив птенца. Эй, Ахилл, Пентесилея, да остановитесь же!

— Стоп! — скомандовал Ахилл. — Закончили.

И оба разом замерли, вскинув мечи.

— Прости, Великий Дом, что мы тебя не сразу заметили, — сказал, улыбаясь, Приамид-младший. — В обычном бою я слежу за тем, что происходит вокруг, но учебный бой предполагает сосредоточенность только на противнике. Спасибо, жена! Ну, ты меня и загоняла…

— По-моему, ты продержался бы еще в два раза больше! — воскликнула амазонка, поправляя гребни, воткнутые в косу. — Это я уже почти падаю. Вечером будем работать в доспехах?

— Да. После захода солнца, при факелах. До поединка меньше двух суток. Гектор, будешь упражняться с нами вместе?

— Буду, — ответил старший брат. — А сейчас вы оба нужны нам. Надо все обсудить. Ты ведь сейчас прикажешь переносить шатры, Рамзес? Пока воины относят их дальше от моря, мы могли бы позавтракать, если ты, конечно, пригласишь нас разделить с тобой завтрак.

Фараон пристально посмотрел на троянского царя и, оставив уже приготовленные слова возражения, хлопнул в ладоши. Подбежал Амен-Ка с охранниками, Рамзес отдал несколько приказаний. Затем, когда воины бросились их исполнять, сказал:

— Я понял со времен ливийского похода, что ты — великий полководец, Гектор, и тебе нужно доверять полностью. Но не хочу действовать, не понимая, что делаю, для чего приказываю. Мне не понятно, зачем нужно относить шатры — пространство и так очень широкое. Колесниц у нас немного, им будет, где развернуться. Значит место освобождается для чего-то другого. Что ты затеял?

— Объясню во время завтрака, — сказал Гектор, почему-то хмурясь. — Думаю, ты был прав: драться с тысячей лестригонов — это все равно, что драться с десятью тысячами… Что ж, посмотрим… Брат, это тебе подарок царя Антифота! Я его едва дотащил. Такая же штука будет у Каррика. И еще меч, наверное, под стать этой штуке.

Ахилл взял из рук старшего брата громадную булаву, с видимым удовольствием осмотрел ее, подкинул, поймал в воздухе, повертел вправо и влево.

— Отлично уравновешена. Если драться ею долго, рука начнет уставать. Возможно, Каррик сильнее меня. Но не намного, не то булава была бы тяжелее. Ладно. Что там кричит Амен-Ка? Кажется, уже готов завтрак.

Шатер фараона был снят вместе с другими, и воины натянули легкий навес среди росших поблизости смоковниц. Под навесом поставили стол, походные кресла. Темнокожая рабыня с помощью еще двоих рабов умело расставила блюда, кубки, кувшины с водой и вином. Поскольку лагерь только что был перенесен от прибрежной крепости, повар Рамзеса не успел приготовить никаких изысканных блюд, но фараон не был придирчив в еде, особенно в условиях похода. На завтрак подали около дюжины голубей, подстреленных и зажаренных еще накануне, испеченную в золе рыбу, сушеные сливы и ломтики лимона в чашках сладкого тростникового сока. Ячменные лепешки были только что испечены — они слегка дымились.

— Прости, о Великий Дом! — воскликнул повар, простершись перед повелителем на пыльной земле и поднимаясь на ноги. — Нет ни свежего мяса, ни молока, которое ты любишь пить по утрам. Поганые лестригоны, которые торчат тут уже пятнадцать дней, обещали не трогать египтян до твоего приезда, до поединка их хваленого Каррика с нашим богатырем. Но успели отобрать у местных селян уже четыре стада коров и овец. И ведь все пожрали! У их кораблей блеют в загоне всего десятка три овечек… Этих псов, как нам сказали, полторы тысячи воинов, а скота нагнали, как на большую армию! Если посчитать, выходит, что каждый из них за день жрет по чуть не по четверти коровы! А еще сколько муки отняли у землепашцев, да овощей, да плодов… Хоть они и громадины, но куда же это в них столько влезает?!

— Это уже сказки какие-то, Суфи! — сердито поморщился Рамзес. — Стада здесь по четыреста-пятьсот голов. На пятитысячную армию хватило бы того, что они, по твоим словам, увели. Придется потом спросить с номарха, не удерживает ли он из царского сбора[53], ссылаясь при этом на обжорство лестригонов! И отвыкни, наконец, валяться на грязной земле перед тем, как прислуживать за столом. Мне приятнее есть пищу без песка в каждом блюде, даже если при этом я не получу всех причитающихся почестей.

С этими словами фараон принялся за еду. Троянцы тоже не стали терять время даром. Рабыня налила в кубки вина, у которого был замечательно тонкий запах.

— Это местное, — сказал Рамзес, с удовольствием выпивая второй кубок. — Прибрежные жители им очень гордятся. Хорошо, что лестригоны, судя по всему, равнодушны к вину — им хватает гнусных грибов демона. Ну, Гектор, говори, наконец — что ты думаешь об этих людях, что означает твоя затея с перенесением лагеря. Прежде всего, раз ты думаешь о битве, то либо не веришь в победу Ахилла над Карриком, либо полагаешь, что в случае гибели Каррика Антифот не сдержит слова — не уплывет отсюда. Ну? Первое или второе?

— А ты как думаешь, о Великий Дом? — чуть усмехнувшись, спросил царь Трои.

— Думаю, ты не веришь Антифоту.

— Не верю. С самого начала не верил. И ты думаешь так же, как я.

Гектор отпил вина из кубка, скользнул глазами по сновавшим мимо их навеса воинам, которые деловито переносили оружие и скарб на новое место, потом снова в упор взглянул на фараона.

— Сколько воинов ты привел сюда, о Великий Дом? — спросил он тихо. — Неужто и вправду полторы тысячи, как требовал Антифот в своем письме?

Рамзес высокомерно улыбнулся.

— Не унижусь же я до обмана, тем более перед варваром! Конечно, со мной пришли полторы тысячи воинов. Лучших воинов, ты сам их видел, царь. Но, — тут губы фараона чуть покривились в усмешке, — половина гарнизона крепости южной дельты вышла следом за нами и стоит в одном переходе отсюда. Это еще тысяча человек. Просто из предосторожности.

— А не мало? — спросил Ахилл, до того молча поглощавший еду и скромно пивший воду (вино он только попробовал — даже не допил свой кубок до конца). — Не мало ли людей, Великий Дом? Лестригонов-то больше!

— Ты тоже заметил, да? — быстро спросил Гектор брата.

Ахилл кивнул.

— Утром, когда мы сюда приехали, я успел прогуляться к заливу.

— О чем вы? — почти резко спросил фараон. — Что за загадки? Если у меня две с половиной тысячи воинов, то как лестригонов может быть больше?

Приамид-младший еще раз глотнул из своего кубка и посмотрел его на свет. В зеленоватом стекле красное вино казалось лиловым.

— Антифот говорит, что у него полторы тысячи бойцов, — негромко произнес герой. — И ты веришь, о фараон?

— Верю, но не на слово! — еще более жестко, почти с раздражением воскликнул Рамзес. — Мои лазутчики тоже побывали там на рассвете. Лестригонов действительно ПОЛТОРЫ ТЫСЯЧИ!

— В том, что столько видели твои лазутчики, нет сомнений, — заметил Гектор. — Но ВСЕХ ли они видели?

Рамзес вздрогнул.

— Но там же негде спрятаться! — сказал он, почему-то почти шепотом. — Скалы низкие, пещер и ущелий нет. А корабли лестригонов стоят пустые.

— Вот-вот! — проговорил Ахилл. — Они стоят ПУСТЫЕ. А кто-нибудь обратил внимание, КАК ГЛУБОКО они при этом сидят в воде?

Прошло немало времени, прежде чем до ошеломленного фараона дошло, ЧТО означают эти слова троянского героя. Как ни смугла была кожа Рамзеса, пунцовая краска, хлынувшая на его лицо, поглотила даже эту густую смуглоту.

— Могучий Гор! — взревел фараон, вскакивая. — Но этого не может быть! Они не могли придумать такого!

— Так обычно и бывает, — заметил Гектор. — Стоит недооценить врага, как он выигрывает. Все считают лестригонов безмозглыми убийцами. Скорее всего, так и есть. Но ПОЧЕМУ они такие? Потому что гнусный демон, обративший людей бездны в своих слуг, веками ломал их естество, убирая из него все лишнее, все, что мешает тупо убивать. А все, что этому помогает, напротив — развивалось, стремясь к совершенству. Ведь таковы и звери. Вот крокодил…

Тут царь Трои с некоторой опаской глянул на фараона, вдруг вспомнив, что у египтян среди прочих богов-чудищ есть бог-крокодил Себек. Однако Рамзесу было вовсе не до показного почтения.

— Вот крокодил, — повторил Гектор. — Кажется, что он нелеп, очень странно скроен, и если сравнивать его с лошадью, например, то просто урод. Умным он тоже быть не может. Но есть ли среди обитающих в реках и болотах существо более совершенное, есть ли создание, лучше приспособленное для нападения и убийства в воде? Крокодил идеален, если рассматривать его как убийцу.

— Брат, тебе бы стать поэтом! — воскликнул Ахилл и, несмотря на всю серьезность разговора, подавился смехом. — Вот сравнение так сравнение! Лестригоны и крокодилы!

— Будь я крокодилом, я бы обиделась, — заметила Пентесилея, до сих пор молча слушавшая мужчин.

— И как только я пять лет не замечал, что женат на крокодиле! — Ахилл поморщился. — Что-то нас понесло… Дошутимся!

Но Гектор словно не заметил этих слов. Он смотрел в горящие гневом, полные скрытого страха глаза фараона и продолжал:

— Лестригоны — совершенные убийцы. В их телах все приспособлено для боя. В их сознании тоже нет ничего лишнего — страха, сострадания, жалости, возможно, любви… Нет представления о красоте, нет места для сомнений. Но зато все занято искусством войны. Их изобретательность здесь огромна.

— Но для того, чтобы создать корабль с двойным дном, если только это действительно так, — Рамзес все еще с трудом верил в страшное открытие троянцев, — чтобы создать такой корабль, изобретательности мало. Тут нужны знания, немалое образование, нужно уметь делать расчеты!

— А паук, по-твоему, умеет делать расчеты? — парировал Гектор. — Однако его сеть при этом — великолепное сооружение. В горах Черной земли мы с Ахиллом едва не стали мухами для одного «паучка» и любовались совершенством его сети вблизи! Увеличенная в десятки раз паучья сеть представляет собой великолепное зрелище. Бр-р-р! Паук — тоже идеальный убийца… И потом, мы ведь знаем, что лестригоны используют труд пленных, рабов. Разве не мог создать такой корабль кто-то из пленников? Не сам корабль, а идею корабля? Сделать расчеты, в конце концов?.. Так или иначе, это было сделано! Вот поэтому «гости» и едят так много. Их просто в два раза больше, чем мы думали.

— Но они здесь уже четырнадцать дней! — снова высказал сомнение фараон, пытаясь успокоиться. — Нельзя же столько времени просидеть взаперти!

— А они и не сидели! — ответил за брата Ахилл. — Ночами они все могут быть на берегу. Кто спит в этих дурацких шатрах, кто снаружи. А днем, я думаю, те, которые в предыдущий день прятались в нижней части кораблей, остаются на свежем воздухе, а остальные скрываются. При их выносливости это не так трудно.

Повар фараона Суфи убрал со стола блюда и тарелки, сменил опустевший кувшин вина на полный.

— Значит, лестригонов может оказаться три тысячи, а то и больше… — глухо сказал Рамзес и, не дожидаясь ответа, спросил, в упор глянув на Гектора, понимая, что окончательное решение примет именно он: — Что ты посоветуешь сделать, царь?

— Тут уже нечего советовать, — спокойно ответил герой. — Остается сражаться или погибать. Или, — он чуть усмехнулся, — сегодняшней ночью позорно бежать, прикрываясь темнотой. Возможно, Антифот именно этим намерением объяснил мое желание отнести лагерь дальше. Он только и ждет этого. Потому что тогда его уже ничто не удержит. Нет, Рамзес, совет может быть только один: сражаться. Другое дело, КАК.

— И как? — голос фараона дрогнул. — Я могу успеть за эти два дня послать гонца в крепость, из которой мы приехали, тогда воины гарнизона придут нам на помощь. Но их всего восемьсот человек. Это — маленькая прибрежная крепость.

— А что дымится позади нас, за мысом? — спросил Гектор. — Мы проплывали на корабле мимо каких-то сооружений.

Фараон пожал плечами.

— Там всего лишь складские постройки. Лен хранится, если не ошибаюсь. Пенька. А рядом сооружают торговые корабли, рыбачьи лодки — эти места знамениты рыбным промыслом, как, впрочем, и вся дельта. Поэтому там построены смоловарни. Но людей мало, и это просто мастеровые. Воинов там десятка два — склады охраняют. На берегу, в поселках, живут рыбаки, четыре-пять сотен человек. Но эти умеют только складно грести и кидать сети, а меч многие в руках не держали, иных даже не призывали служить во время войн: их дело снабжать города рыбой. Проку от них никакого.

— Все одно к одному! — прошептал Гектор, и на его лице вдруг появилось какое-то страшное выражение. — Ну что же, они сами того хотят!

— В чем твой замысел? — спросил Рамзес, вновь поднимаясь из-за стола и растерянно подставляя руки под наклоненный рабыней кувшин с водой. — Ведь ты что-то задумал еще во время разговора с Антифотом.

— Ну да… — голос Гектора звучал странно, и Ахиллу, знавшему его лучше всех, послышались в этом голосе смущение и растерянность. — Я понял, что нужно сделать, в то мгновение, когда Антифот топнул ногой.

— Объясни…

— О, нет, нет! — вдруг почти с испугом воскликнул герой. — Если можно, завтра… Лучше мне сейчас не говорить о задуманном и до поры даже не думать, не то я не решусь довести это до конца.

Он нахмурился, на несколько мгновений отвернулся, вертя в руке стеклянный кубок и не замечая, что остатки вина стекают на край его туники. Потом резко поднял голову и вновь взглянул на фараона.

— Сейчас же пошли в прибрежную крепость за воинами. Отправь людей нарубить длинных шестов — лучше всего стволы молодых пальм, не толще руки… Их нужно около тысячи. И три-четыре воза больших пальмовых листьев.

— Я, кажется, угадал твой замысел! — воскликнул Рамзес. — Ты насмотрелся в Черной земле на ловушки, которые дикари устраивают для буйволов и бегемотов. Уж не собираешься ли ты вырыть ямы, воткнуть в их дно колья, закрыть пальмовыми листьями и ждать, что лестригоны туда попадутся?

Гектор засмеялся:

— Я не так наивен. Даже если бы они в такие ямы попали, — что проку? Их панцири прочнее шкуры бегемота. Нет, фараон, замысел другой. И, кроме перечисленного, нужно еще кое-что. До заката я хочу знать, сколько уже отстроенных кораблей стоит у той верфи, мимо которой мы проплывали.

— До заката не успеть, — возразил совершенно озадаченный Рамзес. — Туда на колеснице полдня пути.

— На колеснице, но не верхом, — вмешалась вновь долго молчавшая Пентесилея. — Я успею, Гектор.

В тот день рассвет не спешил наступать. Будто беспечная богиня Эос заснула крепче обычного и запоздала открыть ворота солнцу.

Утренний сумрак, растворенный в едва угадываемом свете, уже сочившемся с востока, казался гуще ночной темноты. И когда пологий скат берега осветили сотни вспыхнувших один за другим костров, слабый проблеск зари на горизонте совсем поблек.

Костры, небольшие, похожие на мохнатых рыжих зверьков, покрыли весь берег. Они располагались сетью, на расстоянии в двадцать пять локтей один от другого, и горели так ярко, что вначале вся равнина стала видна, будто днем. Но вскоре от костерков, зажженных в глиняных горшках, расставленных по земле, повалил густой темный дым, и все заволоклось этим дымом. Ветра почти не было, его слабые дуновения лишь разносили серое облако все шире, раздували его крылья до самого залива, куда уже не доходил свет, где во мгле, над тусклым блеском воды чернели низкие громады лестригонских кораблей.

Египетские воины заняли позиции на расстоянии четырех стадиев от вражеских шатров, выстроившись тремя линиями, в виде раскрытого треугольника с сильно срезанной вершиной. Средняя линия состояла из трех рядов — впереди боевые колесницы, за ними — лучники в легких доспехах, за лучниками — воины-шерданы с мощными серповидными мечами, защищенные прочными щитами и латами. Крылья треугольника представляли собой каждый по два ряда тех же шерданов, но, в дополнение к мечам, у них были легкие метательные копья.

Как только смолк грохот барабанов, от темных рядов лестригонов отделилась еще более темная масса (всем показалось, что это не фигура, а именно масса, если не бесформенная, то нечеткая, словно слепившаяся из полусумрака рассвета, неестественная во все более ярком зареве утра).

Каррик, а это был он, сделал пять или шесть шагов и стал, ожидая.

— Я пошел, — сказал Ахилл, соскакивая с колесницы и вертикально втыкая в землю свое копье — по условиям поединка использовать копья было нельзя. — Пускай «пелионский ясень» ждет меня: возьму его, когда вернусь.

Гектор, стоявший на той же колеснице, молча пожал протянутую руку брата. Все уже было сказано. На Пентесилею Ахилл бросил лишь один короткий взгляд и заметил, как непривычно низко надвинула она свой шлем — обычно амазонки перед битвой открывали лицо.

— Все боги Египта считают тебя победителем, великий Ахилл! — крикнул со своей колесницы фараон.

Герой не ответил.

Вблизи очертания фигуры Каррика определились. Он был противоестественно велик, почти на голову выше Ахилла, раза в полтора шире в плечах и в талии, с бедрами, похожими на гранитные глыбы. Это позволяла видеть нижняя часть его доспеха, чуть более короткая, чем у других лестригонов. При этом Ахилл заметил, что от колена ноги лестригонского великана куда тоньше: даже массивные краги не делали их громоздкими.

«Ага! — подумал Ахилл. — А он — отличный кулачный боец, раз у него такие прыгучие ноги… Надо помнить об этом».

На огромной, сильно наклоненной вперед голове Каррика был такой же рогатый шлем, как у царя Антифота. С нагрудника смотрела та же козлиная морда демона. Лицо, полускрытое шлемом и заросшее до самых глаз коричневатой короткой бородой, показалось троянскому герою неподвижным, будто вырезанным из дерева. Только небольшие, глубоко, очень близко посаженные глаза, то ли бледно-зеленые, то ли бледно-желтые, ярко блестели, глядя живо и пристально. Каррик шел, все время подкидывая и ловя в воздухе свою чудовищную булаву, вертя ею в разные стороны, будто показывал, как ловко владеет оружием. Его щит висел на левом локте, чуть царапая краем землю, так он был велик.

Ахилл шагал, спокойно опустив руку с такой же палицей, так же повесив щит на локоть. Он уже оценил противника и видел, чего тот стоит. Более всего в пользу Каррика говорили его движения — плавные, почти по-кошачьи легкие, при всей неимоверной тяжести гигантского тела. Своим телом лестригонский богатырь владел идеально — это было в нем самое опасное.

Противники остановились шагах в тридцати друг от друга, на равном расстоянии от обеих армий, и еще раз пристально, тщательно осмотрели один другого. В пронзительном взгляде Каррика Ахилл прочел удовлетворение — он тоже оценил очевидную мощь троянца.

— Так ты и есть Ахилл? — спросил лестригон глухим и низким, почти хрипловатым голосом. Его финикийское произношение было ужасно, вероятно, куда хуже, чем у царя Антифота. — Ты и есть величайший из героев всех обитаемых земель?

— Я себя так не называл, — ответил троянец. — Мое имя — это мое имя, а прозвища меня не касаются.

Лестригон усмехнулся — будто искры сверкнули в дебрях его бороды, и Ахилл подумал, что, кажется, зубы у лестригона и впрямь остроконечные, как у волка.

— Я — Каррик — сын Божьего врага, — сказал чудовищный воин глухо. — Я тот, кого не может убить человек. Тот, кто убьет тебя, великий герой.

— Хорошо, что ты сам сказал, чей ты сын, — Ахилл улыбнулся в ответ на волчью усмешку лестригона. — Я давно утратил желание убивать, но сейчас чувствую, что хочу тебя убить, Каррик!

— Начинаем? — спросил тот, в очередной раз ловя свою булаву.

— Начали.

Ахилл рванулся вперед со всей своей стремительностью, проверяя, какова реакция противника, и убедился, что она, вероятно, равна его реакции: Каррик встретил его занесенной булавой. Он успел бы ударить, если бы герой и впрямь собирался налететь на него. Но Ахилл в последний миг отскочил и заставил врага развернуться следом за собою. Противники оказались в двух шагах друг от друга, и первый удар, по силе равный падению горной лавины, скрестил их гигантские булавы. Два железных столба врезались один в другой, грохот огласил равнину. Затем столкнулись громадные щиты, и гром, подобный недавнему рокоту барабанов, заглушил все остальные звуки.

Каррик, используя преимущество роста, ударил не совсем прямо, а сверху, и Ахиллу понадобилась вся его сила, чтобы удержать свою булаву. Он даже перехватил ее обеими руками, сдвинув щит набок, и, сделав над собою страшное усилие, сумел, оттолкнувшись, отделиться от лестригона. Но тот не потерял равновесия и вновь замахнулся. Еще удар, снова грохот, искры и лязг. Оба богатыря рванулись в стороны друг от друга, понимая, что иначе булавы достанут цель, а для каждого из двоих удар другого означал верную гибель. Ахилл видел, что Каррик, скорее всего, сильнее его — не намного, но сильнее. Лестригон тоже почувствовал страшную силу противника и внезапно понял, что не может сразу смять и уничтожить его. Возможно, впервые грозный воин испытал что-то похожее на чувство смертельной опасности.

Дерущиеся понимали, что третье столкновение уничтожит их булавы — у обеих были уже расплющены шары и погнуты рукояти. Поэтому богатыри некоторое время кружили, делая обманные движения, на расстоянии четырех шагов друг от друга, и каждый пристально следил за движениями противника. Оба снова убедились, что обладают одинаковой быстротой реакции, а значит, тому и другому трудно рассчитывать на внезапный выпад.

Но вот терпению лестригона пришел конец — он прыгнул вперед, и его оружие взмыло над шлемом врага. Каррик не сомневался, что Ахилл успеет уклониться, и не рассчитывал размозжить ему голову. Когда троянец выскользнул из-под удара, чудовищный воин резко изменил движение своей булавы, ударил сверху по отведенной булаве противника и этим ударом согнул ее пополам. Но Ахилл, вновь перехватив свое оружие двумя руками, рывком распрямил его. Каррику не могло прийти в голову, что у троянца хватит на это сил, а потому он не ожидал встречного удара. Два огромных усаженных шипами шара сшиблись со страшным грохотом и расплющились в лепешку.

Впервые дерущиеся нарушили молчание — у обоих вырвался яростный рев, оба отшвырнули погнутые, искореженные булавы и одновременно обнажили мечи. Меч Каррика был одной ширины с мечом троянца, но на два-три пальца длиннее. У лестригона имелось и еще одно преимущество: он был выше ростом, а главное, обладал необычайно длинными руками и за счет этого выигрывал расстояние при каждом выпаде.

Прежде, чем вновь кинуться вперед, Каррик выставил меч перед собою и завертел им вправо-влево, вверх-вниз, с такой скоростью, что светлое лезвие исчезло: казалось, будто рука чудовищного воина оканчивается крутящимся кругом, сверкающим, мечущим молнии. При этом Каррик вновь заревел, раскрыв рот то ли в оскале, то ли в ухмылке, и стали видны его зубы, действительно полузаостренные, ровные, крупные, очень белые.

Вновь Ахилл чуть отступил, оценивая силы — свои и врага. Его не устрашила игра лестригона с мечом — он сам умел так же вертеть оружием: этому искусству его обучил когда-то Хирон. Однако герой показывал такие приемы лишь во время упражнений и никогда не применял в бою, ибо они сразу выдавали врагу его возможности. Ахилл выдвинул вперед щит и стал медленно сближаться с противником. Он был уверен, что долго Каррик не сможет так вот крутить меч — как он ни могуч, но кисть все равно устанет. Верно, думает, что у врага не выдержат нервы. Ну, ну, пускай думает…

Вновь заревев, лестригон рванулся вперед. Щиты с грохотом сшиблись. Раз, другой. Мечи врезались в кованую медь, и через несколько мгновений оба щита, изрубленные, распались на части, будто цветочные лепестки.

Ахилл отпрянул, однако обезьянья рука Каррика, удлиненная мечом, достала его. Меч проткнул нагрудник и царапнул левый бок троянца. Герой ощутил горячую струю крови, сползавшую по бедру, и тут же, покуда меч врага скользил вдоль нижних пластин его доспеха, сделал стремительный выпад, изогнувшись дугой, и тоже достал Каррика. Конец меча вошел в ногу чудовищного воина чуть выше колена, и Каррик мигом отскочил. Укол едва ли мог быть очень болезненным, но равнину огласил дикий рев ярости — непобедимый воин впервые в жизни получил рану…

Снова великаны рванулись друг к другу, и на этот раз скрестили мечи. Лестригон попытался отбросить противника, швырнуть толчком на землю, но Ахилл, готовый к этому, собрал все силы и устоял. Однако, следя за правой рукой врага, яростно давившей на него, он едва не упустил из внимания его левую руку. Троянец опомнился в тот миг, когда длиннющие жилистые пальцы этой ручищи (кажется более длинной, чем правая), коснулись его шеи, нащупывая кадык. Успей Каррик сжать пальцы, поединок был бы окончен. Ахилл отшатнулся. Ему пришлось отдернуть и на миг опустить руку с мечом, и тотчас меч врага рубанул сверху вниз. Клинок троянца переломился.

Ахилл, в свою очередь, испустил бешеный вопль. В его руке оставался обрубок не длиннее ладони. Положение было самое отчаянное, но героя это, казалось, только вдохновило. Прыгнув вперед, он замахнулся обломком, будто собирался вонзить его в оскаленное лицо лестригона. Каррик взмахнул мечом, но лезвие, описав дугу, воткнулось в песок, в то место, где только что стоял троянец. В какую-то долю мгновения Ахилл успел сделать кувырок назад и вновь вскочил на ноги, уже в пяти-шести локтях от лестригона. Каррик изумленно вскинул глаза, осмысляя этот невиданный прием, и тут же его оружие разлетелось на куски: Ахилл что есть силы ударил по нему одновременно ногой и обломком своего меча.

Каррик снова заревел. Его выводило из себя, что этот воин дерется С НИМ на равных! Это видят все — и враги, и свои…

Оба богатыря бросили рукояти мечей. Вновь отступили друг от друга. На этот раз Каррик тоже дышал тяжело и неровно. Тот и другой были в крови — у Ахилла она стекала тонкой струйкой из-под нагрудника, змеясь по левому бедру и лодыжке, у Каррика текла, огибая багровым кольцом мощное колено.

— Хорошо! — проговорил лестригон еще более глухим голосом. — Ты умеешь владеть палицей, мечом. Это мне нравится. Но битва с оружием — это не битва богатырей. Покажи, чего ты стоишь на самом деле, величайший герой всех обитаемых земель! Покажи себя в кулачном бою! Ну! Долой железо!

С этими словами чудовищный воин рванул ремешок шлема у себя на подбородке, порвал его и, стащив шлем, кинул на землю. Затем взялся за застежки нагрудника.

— Раздевайся! — крикнул он.

— Изволь!

Ахилл тоже стал снимать доспехи, не спуская глаз с врага, ожидая нападения в любой момент. Однако Каррик мечтал сейчас только об одном — сойтись с противником в последней битве, где главной будет сила, ибо ловкостью и быстротою движений они оказались равны.

И вот оба встали друг против друга нагие, как морские скалы. На Ахилле осталась лишь его кожаная набедренная повязка, на Каррике — пояс, сплетенный из змеиных шкур, с привешенными к нему амулетами.

— А вот теперь придется поспешить! — подумал Ахилл.

Он видел, что его рана, пускай и не опасная, кровоточит сильнее, чем рана лестригона, значит у него в запасе меньше сил, меньше времени.

— Великий единственный Бог, помоги мне! — чуть слышно прошептал троянец.

Все это время он слышал гул со стороны лестригонского стана — воины-завоеватели не могли уразуметь, как это чужой богатырь дерется так долго с их страшным бойцом. Египтяне хранили молчание, с той стороны не долетало ни звука. Но теперь умолкли и лестригоны. Молчание сделалось мертвым — все смотрели и ждали. Посреди равнины замерли два великана, оба грозные и страшные, оба готовые к последней битве. Нагое тело Каррика выглядело еще тяжелее, еще мощнее, чем в доспехах, совершенное, как тело носорога, созданного сокрушать и уничтожать. Рядом с его полубесформенной исполинской громадой лепное, словно отлитое из светлого золота тело троянца было особенно прекрасно. Стало ясно видно, КОМУ служит тот и другой…

Снова прокатился над равниной вой Каррика. Он тараном кинулся вперед. Ахилл ушел от удара, успев отскочить в сторону. Несколько мгновений они прыгали один против другого, раскачиваясь, делая обманные движения, не спуская друг с друга глаз. Каррик был на самом деле отличным кулачным бойцом, и длина рук все так же была на его стороне вместе со слоновьей силой.

Еще одно обманное движение, затем Ахилл сделал выпад, метнулся под правую руку противника, целя ему в бок, но тот обрушил на него резкий удар слева. Троянец успел уйти от прямого попадания в голову — кулак лестригона лишь скользнул по его правому плечу, но сила удара была ужасна. Герой услышал, как хрустнула ключица, ощутил боль, пронизавшую всю правую сторону тела до самой пятки. Что-то горячо и мучительно обожгло виски, глаза налились темнотой.

— Нет, это не конец! — подумал он. — Нет, только не поверить, что это конец!

Он продолжал видеть, он видел, как тянутся к нему ручищи чудовища, чтобы сжать и раздавить, сокрушив кости, переломав хребет. Видел оскал волчьих зубов, радостное сверкание близко сидящих желтых глаз. Да, они были желтые, а не зеленые. Глаза зверя… Нет, чушь! Зверь не радуется, убивая. Это демон смотрит глазами человека-чудовища, демон, который ненавидит весь мир.

Ахилл резко, будто бы теряя равновесие, качнулся всем телом вперед. Он падал на Каррика, нарочно приоткрыв рот, чтобы наполнившая его кровавая пена выступила на губах, чтобы ликующий враг это видел. Сам того не сознавая, троянец повторял свой же прием с пауком в пещере горных карликов, когда важно было только одно — заставить противника поверить в победу, которой не было…

Каррик оказался не умнее паука: оскалясь, он ждал с растопыренными пальцами, когда обмякшее тело коснется их, чтобы растянуть миг торжества.

Пора!

За одну долю мгновения Ахилл весь собрался в комок. Сделав упор на правую ногу, он резко отбросил назад весь корпус и тут же разогнулся, как лук со внезапно лопнувшей тетивой, вложив всю свою силу и весь вес верхней части тела в стремительный удар левой руки — и ощутил, как кулак врезался в грудь врага, точно против сердца, почувствовал, как прогибаются и ломаются мощные ребра, услышал глухой хрип, внезапно вырвавшийся из горла Каррика. Но герой помнил о живучести лестригона и, не веря в легкость победы, ударил второй раз, третий — в то же самое место. Он бил, пока его кулак, расколоченный вдребезги, не провалился, точно в яму, в пробитую грудь врага.

Ахилл вложил всю свою силу в стремительный удар левой руки

Рев Каррика еще сотрясал воздух, когда от рядов египетского войска отделилась боевая колесница и во всю мочь лошадиной пары рванулась вперед. За несколько мгновений она домчалась до места поединка. Как раз в тот миг, когда тело Каррика, конвульсивно содрогнувшись, застыло на песке, повозка круто развернулась и стала, загородив победителя от темной массы выстроившихся на расстоянии двух стадиев лестригонов.

— Скорее, Ахилл! — крикнула Пентесилея, натягивая вожжи. — Быстро в колесницу, пока они не опомнились!

Для героя ее появление не было неожиданным — все было условлено заранее. Гектор не сомневался, что, в случае победы его брата над Карриком, лестригоны тут же нападут и, конечно, первым попытаются убить троянского богатыря. Ахилл видел, что амазонка успела как раз вовремя: оцепенение, овладевшее толпой лестригонов при виде неожиданной гибели их воина, казалось бы, уже победившего, прошло почти сразу. Ударили барабаны, громовой голос, в котором легко было узнать голос Антифота, отдал какое-то короткое приказание. Темные ряды разом пришли в движение, не беспорядочное, а строго направленное: распрямив полукруг в идеально прямую линию, лестригоны двинулись вперед.

Ликующий крик, взметнувшийся над строем египтян, тотчас умолк, в свою очередь, раздались команды военачальников.

Ахилл левой рукой подхватил с земли свои доспехи, кинул в повозку, потянулся к шлему, но шлем уже подцепила на кончик копья Пентесилея.

— Скорее! — повторила она.

Колесница, вновь развернувшись, сорвалась с места и помчалась прочь, за долю мгновения до того, как несколько копий, пущенных лестригонами, вонзились в песок там, где она только что стояла. Одно из них задело и оцарапало задний борт.

— Далеко кидают, — сквозь зубы произнесла амазонка. — Что с правой рукой, Ахилл?

— Ключица сломана, — ответил герой, силясь побороть накатывающую волной дурноту. — Но могло быть хуже…

Они домчались до египетской линии обороны, которая в это время тоже ожила и тоже перестраивалась с не меньшей быстротой, чем это сделали лестригоны: стоявшие впереди колесницы разворачивались таким образом, чтобы борта повозок и кони преградили дорогу врагам. Лошадей предстояло принести в жертву, но иного выхода не оставалось. Сидевшие в колесницах лучники взяли на прицел первую линию нападавших. Те двигались не бегом, но каким-то особым, очень стремительным шагом, с выставленными вперед копьями и булавами в левой руке.

— Что с ним? — крикнул Гектор Пентесилее, увидав бледное, с окровавленным ртом лицо брата.

— Ничего страшного! — вместо жены ответил Ахилл и здоровой рукой вырвал из земли свое копье. — Правая не работает, но драться можно и левой.

— Быстро за костры! — приказал амазонке Гектор, словно не обратив внимания на слова брата. — Помнишь, где можно проехать?

— Между красными кувшинами, — отозвалась женщина. — Я сейчас вернусь, Гектор.

— И я вернусь! — сказал Ахилл, хотя его уже не слышали.

Колесница пронеслась между расступившимися воинами-лучниками, затем шерданами, которые громкими криками и звоном щитов приветствовали победителя Каррика. Они знали, что сейчас начнется бой, но все равно не сдерживали ликования: многие, стоя позади колесниц, не видели поединка, им рассказали об увиденном колесничие и лучники. Шерданы торжествовали — легенда о непобедимости лестригонов была ниспровергнута!

В стелющемся по земле дыме множества маленьких костров трудно было различить глиняные сосуды, в которых эти костерки горели, однако два красных кувшина с белым узором выделялись отчетливо: они почти не дымили, и пламя над ними казалось зеленоватым, потому что в горящие щепы и ветки добавили медной стружки. Между кувшинами оставалось расстояние всего в четыре локтя, как раз чуть шире колесницы, но Пентесилея точно направила повозку в этот промежуток.

Повозка подлетела к шатрам, возле которых уже ждали несколько лекарей, старательно разложивших на чистых холстах лекарства и инструменты. Здесь же был привязан конь Пентесилеи, оседланный, взнузданный, с привешенными к седлу луком и колчаном (секира амазонки была, как обычно, у пояса, с нею она не расставалась).

— Битва начинается! — воскликнула молодая женщина, выпрыгивая из колесницы и обнимая мужа, который, не показывая слабости, спрыгнул на землю следом за нею. — Я поеду туда, Ахилл, а тебе нужна помощь.

— Нужна, — согласился герой. — Мне нужен пластырь на рану, и кто-нибудь, кто помог бы надеть шлем и нагрудник. С поясом я сам справлюсь. Но ты поезжай, Пентесилея, поезжай! Я не задержусь.

— Ты уверен, что это разумно? — впервые за все утро ее глаза, только что полные лишь ярости и нетерпения, выразили что-то, похожее на страх. — Ты уверен?

— Я уверен, что неразумно меня об этом спрашивать, — сказал он, но не резко, а ласково, и поцеловал ее. — Скорей, жена, скорей! Пока я не подоспею, дерись за меня!

Амазонка не сказала больше ни слова и прыгнула в седло, а герой повернулся к лекарям.

— Ну, проявляйте свое невиданное искусство, костоправы! Мне как можно скорее нужен лубок на правое плечо, нужно залепить эту вот дырку в боку и хорошо бы глоток одного из ваших снадобий, которые, говорят, сразу возвращают силы. Даю вам время, покуда я сосчитаю до пятидесяти. А потом быстро мои нагрудник, пояс, шлем! Да… И нашли бы мне колесничего.

— Я буду твоим колесничим, великий Ахилл! — послышался голос, показавшийся знакомым.

Герой обернулся. Перед ним стоял египетский воин в легком доспехе, вооруженный, однако, мощным серповидным мечом. Кроме того, у пояса воина висел свернутый бич возничего. Лицо — молодое, обветренное, под надвинутым до бровей шлемом — выглядело усталым и суровым.

— Ты узнаешь меня?

— Яхмес! — ахнул Ахилл и сморщился: египетский лекарь в это время ощупывал его плечо, чтобы наложить пластины слоновой кости и повязку. — Как ты тут оказался? Почему я тебя не видел раньше?

— Я служил в прибрежной крепости, — ответил молодой человек. — Прошлым вечером нам приказали прибыть сюда, на помощь войску фараона. Рад, что ты снова победил. Но рана серьезная. И перелом… Стоит ли тебе?..

Герой нахмурился, но не ответил, допивая терпкое питье, поданное лекарем. Затем указал здоровой рукой на свой нагрудник.

— Помоги надеть, Яхмес. Я сам буду решать, что мне стоит и чего не стоит делать. Кажется, до сих пор мое участие в битвах не мешало тем, на чьей стороне я бился. Скорее! Там уже жарко. Вперед!

В это самое время первая линия нападения лестригонов подошла вплотную к первой линии обороны египтян. Завоеватели двигались ровным, стремительным шагом, почти сомкнувшись плечами, подняв щиты до уровня лица, размеренно взмахивая перед собой палицами. Когда между ними и египетскими колесницами оставалось около сотни шагов, лучники Рамзеса выпустили целый дождь стрел. В большинстве своем они отлетели от крепких щитов лестригонов или застряли в щитках доспехов, но два или три десятка стрел достигли цели: вонзились в лоб, в глаз, в щеку тому или иному из нападавших, и стройная линия их движения нарушилась: семеро упали убитыми, восемь или девять пошатнулись, смешав строй, некоторые остановились.

Вновь последовала команда из задних рядов, и передние сомкнулись, топча убитых, и сделали стремительный рывок вперед.

Лавиной накатили лестригоны на колесницы египтян, в это время уже пустые — лучники отступили, оставив свои повозки, и вскоре прекрасные сирийские кони бились в агонии: нападающие перерезали им горло кинжалами. Сами колесницы, мешавшие движению, были опрокинуты.

Повозки задержали движение лестригонов лишь на несколько мгновений, но за это время египетские лучники успели занять новую позицию, и новый поток стрел обрушился на передовую линию нападения, унеся еще десяток жизней.

Лестригоны, казалось, не замечали этого. Они продолжали свой натиск. На расстоянии пятидесяти локтей от египтян нападающие одновременно метнули тяжелые копья. Сомкнутые сплошной стеной щиты лучников не устояли — были пробиты, однако воины держали их на вытянутой руке, и наконечники их не достали: копья засели в толстых, подшитых несколькими слоями бычьей кожи щитах. Тем не менее, некоторым перебило руки, и они, обливаясь кровью, уронили щиты. В это же мгновение, из второй цепи нападавших, через головы передовых бойцов, полетел дождь стрел. Тридцать или сорок египетских лучников упали.

Темная масса лестригонов вдруг резко ускорила движение — теперь они бежали, тяжко, как слоны, так же стремительно и неотвратимо. В считанные мгновения люди бездны одолели расстояние до новой линии обороны, но в это время лучники стремительно отступили. Прикрывая спины щитами, они пробежали около сотни локтей и скрылись за сверкающими доспехами стоявших строем шерданов. На них тоже посыпались стрелы, однако упало всего несколько человек: щиты шерданов в сравнении со щитами лучников были невелики, но доспехи куда прочнее. Подбежав ближе, лестригонские воины увидели еще одну их защиту: между врытыми в землю шестами колебалась сплетенная из конского волоса тонкая, прочная сеть. Она только что лежала на земле, свернутая, но едва это место миновали лучники, как три десятка воинов потянули веревки, и сеть, развернувшись, как парус, преградила дорогу бегущим. Засверкали мечи, рубя преграду. Лестригоны обладали превосходной реакцией, и лишь человек десять из них с разбега налетели на сеть. Впрочем, они не запутались, а лишь задержались на несколько мгновений, разрубая и разрывая ее. Даже задние ряды не врезались в передние — беспорядка в строю нападавших не произошло. Тем не менее, уничтожая сеть, они опустили щиты, и туча выпущенных в них стрел на этот раз сразила не менее пятидесяти воинов: шерданы стреляли, целясь в глаза, в лоб, в шею, туда, где не было доспехов, стреляя с близкого расстояния, со свойственным бывшим морским разбойникам беспощадным хладнокровием.

Яростный рев пронесся над цепью лестригонов. Одолев преграду, они кинулись на египтян лавиной, испуская свой страшный боевой клич. Сзади загрохотали барабаны. Резкий голос Антифота снова отдал несколько приказаний. У многих воинов были вторые копья, и они на ходу метнули их, находясь уже не более, чем в двадцати локтях от обороняющихся. Щиты шерданов не смогли их защитить — копья пробивали их, как листы пергамента. Иных спасли доспехи: прочное железо, встретив удар, прогибалось, но держалось — воины падали лишь от страшного толчка и тут же вскакивали. Все же два десятка человек были убиты, многие ранены. Однако все, не исключая раненых, стояли неколебимо, грозно подняв серповидные мечи, готовые к столкновению.

Еще миг — лавина накатит на строй, и начнется бойня. Как вдруг… Короткий возглас командира шерданов, и весь строй, мгновенно развернувшись, обратился в бегство. Воины бежали, показав врагам спину, бежали стремглав, словно сметенные ужасом, объявшим их при виде слоновьего натиска завоевателей.

Лестригоны вновь завопили, на этот раз с торжеством. Враги не впервые бежали перед ними, они привыкли к этому, хотя в этот раз и не ожидали, что это произойдет так скоро. Вслед шерданам полетело еще десятков шесть-семь копий — несколько египетских воинов были убиты, получив позорные раны в спину. Они бежали, сломя голову, не оглядываясь. Бежали между полыхающими в глиняных плошках костерками, все ускоряя бег.

Лавина настигала их. Вот уже тяжелые краги лестригонов стали сшибать и крошить пылающие плошки.

Но тут произошло нечто невиданное. В том месте, где только что беспрепятственно пробежали воины-шерданы, под их преследователями внезапно провалилась земля! Нет, не земля… там не было земли — египтяне миновали ров, вырытый ночью, прикрытый пальмовыми шестами и листьями и тщательно засыпанный землей и песком. За ночь они пару раз прошли по настилу, проверяя, выдержат ли шесты их тяжесть. Прошли они здесь и на рассвете, чтобы занять свои позиции перед станом врага. Расчет был точен: шесты легко выдерживали даже одетых в доспехи шерданов. Однако панцири лестригонов весили в четыре раза больше, и самый рослый воин-египтянин тоже был раза в два легче лестригона… Под воинами Антифота шесты сломались, как щепки. Могучие гиганты всей цепью посыпались в ров, шлепаясь в заполнявшую его на треть жидкую смолу и, как мужи, увязая в жиже, в которую была добавлена рубленая пенька и стружка. Все же они выбрались бы наверх, но вместе с ними в ров попадали и десятки горящих плошек. За несколько мгновений смола вспыхнула на всем протяжении рва, образовав чадящую огненную стену длиной в шесть стадиев.

Равнина огласилась уже не ревом, а чудовищным воем. Огонь охватил упавших в ров лестригонов, воспламенилась засаленная кожа их доспехов, железная броня быстро накалилась. Дикие вопли, грохот и скрежет, метание в пламени и дыму корчащихся тел, предсмертный хрип из сотен глоток — будто бездна Тартара отверзлась и выпустила весь свой хаос на поверхность земли…

— Есть! — крикнул фараон Рамзес, стискивая кулаки, испытывая, кажется, ужас и восторг одновременно.

Они с Гектором, едва началось наступление лестригонов, откатили на своих колесницах назад, проехав между теми самыми красными кувшинами — в единственном месте, где рва не было и где возможно было пройти колеснице. Сейчас обе повозки стояли бок о бок, в четырех стадиях от египетских шатров и всего в двух сотнях локтей от взметнувшейся к небу стены огня и дыма. Прямо перед ними остановили свой бег шерданы, четко, по команде развернувшись, чтобы вновь занять оборону.

Гектор, бледный, точно известь, не отрываясь, смотрел, как поглощает врагов изобретенная им чудовищная ловушка. Он видел, что не менее шестисот-семисот воинов, бежавших единой цепью, рухнули в ров, что уже очень многие нашли в нем смерть. Выбраться удалось не более, чем сотне объятых пламенем лестригонов. Многие, корчась, тут же упали на землю, те, кто мог двигаться, рыча, кидались на строй шерданов и погибали от пущенных в упор стрел…

— О Великий Бог, если это возможно, прости меня! — еле слышно прошептал царь Трои. — У меня не было выбора…

— Что мы будем делать, если они отступят, царь? — крикнул, пытаясь перекрыть вой и скрежет, Рамзес. — Как мы сами перейдем этот ров?

— Они не отступят, — спокойно возразил Гектор. — Я умею видеть противника до битвы.

Царь Трои был прав. Смятение очень недолго царило среди войска Антифота, от которого осталось чуть более половины. В ров угодили воины первой шеренги и несколько десятков из второй, остальные отпрянули, но не повернули назад. Голос царя прогремел, заглушая вопли гибнущих, и уцелевшие почти мгновенно перестроились, образовав снова три, но куда более коротких линии. Впервые прозвучал сигнал, поданный не грохотом барабана. Четырежды, отрывисто и басовито, протрубил громадный рог.

— Это сигнал для тех, кто в кораблях, — спокойно сказал Гектор. — Антифот, конечно, берег их для окончания битвы и для похода в глубь страны, но теперь они ему понадобились срочно. А что там наши корабли? Они должны были успеть.

— Они успели, — ответил Рамзес, морщась от страшного запаха копоти и горелой человеческой плоти. — Ветер немного разнес дым. Смотри!

Так как берег полого уходил вниз, то часть залива, во всяком случае, место, где стояли лестригонские суда, было видно с высоты колесниц.

Едва загремели барабаны захватчиков, подавая сигнал к началу битвы, из-за мыса, прикрывающего вход в узкий залив, выскользнуло около двадцати египетских кораблей. Они шли со свернутыми парусами, а у иных и не могло быть парусов, ибо еще не было мачт: их не успели достроить. Но весла гребцов дружно толкали суда вперед, и они стремительно летели по гладкой воде. Занятые наблюдением за поединком и за началом битвы, два десятка лестригонов, охранявших корабли, не успели заметить этого вторжения.

Одновременно, повинуясь не возгласу, а команде, отданной взмахом флага, все египетские суда развернулись, встав наискосок между судами лестригонов и противоположным берегом. Затем мощный толчок весел послал их вперед. Новый взмах флага — и, когда до кораблей завоевателей оставалось около четверти стадия, на атакующих судах одновременно вспыхнуло пламя. Они занялись в считанные мгновения, и вот уже высокие огненные языки и тучи дыма рванулись к небу. Горючая смесь, подобная той, что была засыпана в ров-ловушку, разгоралась стремительно, огонь почти сразу охватил борта и мачты.

Гребцы-египтяне, само собой, не дожидались этого. Они подожгли горючую смесь и тотчас попрыгали в воду, где их подобрали плывшие следом лодки. Этим лодкам тоже надо было успеть отойти от громадных факелов, в которые превратились корабли — будь ветер в их сторону, могла случиться беда. Но направление ветра тоже было рассчитано заранее.

Меж тем пылающие суда, перед тем получившие сильный разгон, продолжали стремительное движение вперед, и вот они почти одновременно врезались в черные громады чужих кораблей. Укрепленные в носовой части тараны — бревна, обитые медью, с оглушительным треском пробили их борта.

От сильного толчка сорвались и покатились вниз штабеля бревен, укрепленных на досках, положенных наклонно, от кормы к носу. Наклон обеспечивала сама конструкция судов — корма поднималась выше носа, а потому сделать в течение ночи это достаточно примитивное сооружение не составило труда.

Бревна, заранее обильно политые древесным спиртом, тоже горели. Некоторые, правда, угодили в воду, но в большинстве своем они обрушились на лестригонские суда, на дощатые настилы, прикрывавшие нижнюю, потайную часть судна, в которой пряталась засадная армия Антифота. Дувший с залива ветер довершил дело: корабли захватчиков почти моментально охватил огонь.

Это произошло как раз в тот момент, когда прозвучал рог, приказывая сидящим в засаде воинам покинуть тайные укрытия и присоединиться к понесшей невиданные потери основной армии. Однако запасное войско оказалось в положении, почти столь же отчаянном, что и те, кого погубила расставленная Гектором западня. В пробоины, полученные от ударов тарана, хлынула вода. Спрятанные под настилом воины, поняв, что суда сейчас начнут тонуть, бросились к люкам, чтобы выйти наружу. Люки были придавлены бревнами, однако колоссальная сила лестригонов помогла им приподнять крышки, либо просто высадить доски настила. Но, выбравшись на настил, они сразу оказывались среди огня…

Засадная армия пострадала все же меньше, чем те воины, которые ранее угодили в пылающий ров. Получая тяжелые ожоги, многие все-таки выбирались из-под горящих бревен, иные сумели взобраться на борт почти невредимыми. Корабли оседали, заполняясь водой, и те, кто не смог вылезти из тайников, должны были захлебнуться: промежуток между днищем и настилом был совсем невелик. Другие с криками ярости прыгали в воду — многим это было нужно еще и для того, чтобы погасить начавшую тлеть кожу доспехов.

И вот тут случилось совсем уже страшное и необъяснимое… По крайней мере, лестригоны так и не поняли, что произошло. Запылала… сама вода залива! Рыжий дымный огонь охватил всю ее поверхность, от берега почти до самого выхода в море — последние, удирающие на лодках рыбаки едва успели спастись от стремительно бегущей за ними огненной волны. Они, правда, знали, откуда этот огонь взялся, ибо, уплывая, сами вылили в воду смесь масла и древесного спирта.

Лестригоны не слыхали о таких зельях и не понимали, как может гореть вода. Поддавшись внутреннему, первобытному страху перед огнем, возникшим ниоткуда, они стремились скорее выскочить из него, подняться выше над водой, цепляясь за плавающие бревна, тоже горящие, и за борта своих тонущих судов. Им было невдомек, что спастись можно, как раз погрузившись целиком в воду, потому что горел лишь слой масла на самой поверхности.

До берега было близко — не больше шестидесяти локтей, но это расстояние преодолели не все. Кое-кто сообразил, что нужно прыгать в воду с кормы, где огня было меньше, и где волны с залива довольно быстро затушили «пожар воды». Зато там оказалось куда глубже, и тяжесть доспехов потащила воинов на дно.

Сражение происходило на нешироком пространстве между все еще пылающим рвом и раскинутым возле смоковниц лагерем египтян. Те из лестригонов, кому удалось спастись с горящих кораблей, пробились через строй египетских лучников, защищавших береговую полосу, оставив многих из них убитыми, и присоединились к своим товарищам, которые широким клином врубились в линию обороны шерданов. Теперь уже не было ни клина, ни стройных рядов оборонявшихся — все смешалось, и в тучах поднятой пыли были видны лишь мелькающие руки с окровавленным оружием, оскаленные лица и тусклый блеск бронзы и железа.

Лестригоны дрались с отчаянным упорством, хотя устроенные Гектором ловушки вдвое уменьшили их число и подорвали силы: многие из уцелевших получили серьезные ожоги. Одно сознание, что несокрушимый Каррик убит, и сами они понесли такие страшные потери, мешало «людям бездны» проявлять свою обычную дикую свирепость и отвагу. Но они все же не помышляли отступать — бились упорно и злобно.

Впрочем, шерданы не уступали им в ярости. Старые счеты с завоевателями были не у одного этруска Антассы — кое-кому из бывших морских разбойников приходилось если не встречаться с лестригонами, то слышать об их кровавых похождениях, в сравнении с которыми их собственное прошлое казалось мирным и пристойным. К тому же, шерданы искренне любили фараона, оказавшего им столько милостей.

Гектор направил свою колесницу в самый центр сражения, понимая, что лестригоны постараются прежде всего уничтожить именно командующего, и это соберет вокруг него большое число врагов. Он дрался спокойно, сосредоточенно, как всегда. На колесницу накатила настоящая лавина воинов — вскоре оба коня, запряженные в повозку, были убиты, а затем упал, уронив щит, тяжело раненный возница. Прикрытие исчезло, и то, что военачальник оставался на возвышении, из преимущества превратилось в опасность: он лишь чудом успел принять на щит три или четыре молниеносно брошенных в него вражеских копья и порадовался, что у лестригонов почти не осталось луков — многие из них бросили громоздкие луки, перескакивая с помощью копий через пылающий ров.

Царь Трои соскочил с колесницы и могучим рывком опрокинул ее, встав так, чтобы борта повозки защищали ему спину. Теперь он мог видеть всех, кто на него нападал, и хотя против него бились по крайней мере семь или восемь свирепых воинов, троянец спокойно отражал их нападения, вовремя и точно нанося ответные удары. Вот упал один из лестригонов, затем второй, но их место тут же занимали другие: Антифот приказал уничтожить Гектора любой ценой. И, тем не менее, командующий продолжал руководить боем.

Один из египетских воинов ловко вскарабкался на борт поверженной колесницы и, повесив себе на грудь и на спину два громадных полуовальных щита, которые скрыли его почти целиком, стал докладывать командующему обо всем происходящем: с колесницы он хорошо видел поле боя. Гектор отдавал приказы, а юноша во весь голос повторял их, поворачиваясь в ту сторону, где приказ должны были услышать. В конце концов, лестригонское копье поразило смельчака в голову, и он упал под ноги троянскому герою.

Пентесилея сражалась так, как привыкла — верхом. Это был сумасшедший риск — если колесница хоть как-то защищала седока высокими бортами, то на коне амазонка была открыта с ног до головы. Сверкающие троянские доспехи, черная конская грива, развевающаяся над шлемом, блеск мелькающей в воздухе секиры, — все это бесило врагов. На левом краю площадки, где дралась амазонка, шла настоящая охота за нею. Чего ей и было нужно — она, как ураган, носилась взад-вперед, неизвестно как прорываясь сквозь плотные ряды дерущихся, нанося сверху точные, беспощадные удары. Секира одолевала даже толстое железо лестригонских шлемов, и уже не один воин упал с рассеченной головой под ударами Пентесилеи. Вероятно, они не подозревали, что этот безумный всадник — женщина, потому что время от времени окликали ее примерно так:

— Ты, жеребячий сын, куда удираешь!? Иди, я выбью дерьмо из-под твоей гривы!

— Эй, урод из погорелой Трои, скачи сюда! Я перегрызу глотку и тебе, и твоему жеребцу!

Она отвечала не словами, а ударами, всегда стремительными и смертоносными. Впервые после рождения Патрокла Пентесилея вновь испытала кровавое упоение боем.

Ахилл, придя на помощь Рамзесу, после того развернул свою колесницу и снова набросился на врагов. Он использовал привычный ему прием, который всегда применял, когда битва шла на небольшом пространстве: направил боевую повозку вокруг места сражения, захватывая его края и сокрушая на своем пути десятки лестригонов. Каждый удар «пелионского ясеня» уносил, по крайней мере, одну жизнь.

Снадобье египетских лекарей поддерживало силы героя, хотя боль в сломанном плече не исчезла и давала о себе знать, а драться левой рукой было труднее, чем правой. Но Ахилл, пришедший в ярость еще во время поединка с Карриком, теперь дал волю этой ярости и не замечал ничего. Как всегда в бою, он сделался ужасен — его будто безумные, мечущие молнии глаза, гигантский рост, еще увеличенный развевающейся над шлемом гривой, нечеловеческая сила, только что одержанная им победа над непобедимым убийцей, — все это внушило трепет даже не знавшим страха лестригонам. Вольно или невольно, они отступали перед неистовым напором его несущейся во всю мочь колесницы, сжимая пространство боя, и герой с каждым новым кровавым кругом, все сужал и сужал кольцо.

Видимо, лестригоны понимали, что еще несколько кругов ахилловой колесницы, и большая их часть погибнет. Они делали все возможное, чтобы остановить героя — пытались бросать копья в его коней, но те, как заговоренные, уходили от бросков, иные из «людей бездны» кидались прямо под копыта, надеясь, что это задержит полет колесницы, однако кони сминали самоубийц — повозка, подскакивая и кренясь, проносилась над ними.

Еще круг, еще. Копье, пущенное в упор лестригоном, попало в грудь одному из коней. Тот захрипел, стал оседать, и Яхмес ударами меча обрубил упряжь и немного развернул повозку, огибая бьющееся в судорогах тело лошади. Второй конь, раздувая ноздри, понесся еще быстрее, будто не ощущая двойной тяжести влекомой им колесницы, которая несла возницу, гигантского воина и его гигантское копье.

Антифот что-то прокричал издали своим громовым голосом, и, когда колесница Ахилла вошла в очередной поворот, сразу пятеро лестригонов, схватившись за руки, переплетя их, кинулись под копыта коню. Яхмес никак не мог развернуться, конь налетел на живой заслон и тотчас упал с перерезанным горлом. От резкого толчка повозка опрокинулась.

К несчастью, Ахилл упал на правую сторону, ударившись сломанным плечом. От пронзительной боли герой сразу потерял сознание. На какое-то мгновение его заслонило от врагов тело коня и упавшая колесница, но еще миг, и сразу трое лестригонов кинулись к поверженному исполину, спеша прикончить его, пока он не очнулся…

Большинство египтян в это время были далеко. Рядом с Ахиллом оказался только его возница. Яхмес успел соскочить с колесницы до ее падения, поэтому не пострадал, однако великолепно понимал, что не одолеет троих громадных воинов.

— Очнись, Ахилл, очнись! Эти уроды рядом! — что есть силы крикнул Яхмес и, отважно встретив первого из нападавших, с размаху ударил мечом. Железный серп вошел между нагрудником и поясом — воин, корчась, упал к ногам египтянина, но падая, выбил из его руки меч: изогнутое лезвие застряло в теле…

Второй лестригон уже заносил палицу. Если бы Яхмес отскочил, удар, конечно, достался бы не ему: «люди бездны» больше всего на свете хотели убить Ахилла. Однако египтянину даже не пришло в голову спасать себя. Выкрикнув какое-то ругательство, он взмахнул единственным оставшимся в его распоряжении оружием — длинным бичом возницы. Но именно им он владел с поразительным искусством. Тонкий ремень, свистнув в воздухе, обвил рукоять булавы и в следующий миг вырвал ее у воина, совершенно ошалевшего от такой наглости врага. Лестригон еще не успел опомниться, когда новый удар бича рассек ему лицо, и затем бич, продолжая движение, смазал по щеке третьего из нападавших.

Оба воина завопили от ярости и кинулись на юношу с поднятыми мечами. Однако в это мгновение Ахилл очнулся и тотчас оценил происходящее. Его копье отлетело далеко в сторону — герой понял, что никак не успеет его схватить. Он привстал на одно колено, левой рукой достал все еще вращающееся колесо опрокинутой повозки и, рывком отодрав его от оси, швырнул в лестригонов. Этот необычный метательный диск размозжил голову одному из нападавших и, ударив другого в грудь, поверг на землю замертво.

Через несколько мгновений Ахилл уже держал в руке «пелионский ясень», и его удары прикончили еще троих врагов, пытавшихся подоспеть на помощь к своим товарищам.

— Твоя привычка орудовать бичом оказалась полезна, Яхмес! — крикнул герой молодому египтянину. — Как бы там ни было, я обязан тебе жизнью!

— Я пытаюсь отдать долг! — воскликнул юноша.

Антифот в это время, увидав, что убить Ахилла не удалось, но он, по крайней мере, лишился колесницы, вновь закричал что-то свои воинам, и те, начав отступать под натиском египтян, обратились вдруг в бегство! Некоторые прорвались назад, к горящему рву, другие бросились к перешейку возле залива, уже оставленному египетскими воинами. Те, у кого оставались копья, тем же приемом, используя копье, перескакивали через ров.

Поняв, что лестригоны бегут, шерданы с воплями ярости ринулись за ними. Их примеру последовали и более осторожные египтяне — лучники и копейщики, воодушевленные внезапным и поспешным бегством врагов. Правда, никто из них не рискнул сунуться в ров или через него прыгать — воины сворачивали вправо, чтобы пройти по кромке берега.

— Стоять! — что есть силы крикнул Гектор египтянам. — Всем стоять! Стоять, я сказал!

Едва атаковавшие его лестригоны отступили, царь Трои вскочил на опрокинутую колесницу. Только взбираясь на нее, он заметил торчащий из своей правой ноги выше колена обломок копья и с удивлением подумал, что даже не запомнил, в какой момент боя оно вонзилось…

— Стоять! Построиться в три шеренги вдоль рва! Никому не наступать вдоль берега! Мосты сюда! — громовым голосом командовал он.

Египтяне, получившие приказ фараона слушаться каждого слова Гектора, разом прекратили погоню.

— Они могут удрать, Гектор! — закричал со своей колесницы Рамзес. — У них два корабля целы. А если мы дадим им уйти, они соберут все, что осталось от войска, и вернуться сюда, когда здесь не будет вас с Ахиллом! Если мы упустим Антифота, он как-нибудь, но отомстит! Верь мне!

Герой расхохотался. Огромный, весь залитый кровью, своей и чужой, он возвышался над усеянной трупами равниной как некий дух войны, как сам страшный Арес[54], торжествующий среди смерти. Если бы не полученные им раны, к счастью, неопасные, он и вправду казался бы бессмертным и неуязвимым божеством…

— Я и сам знаю, что нельзя упускать лестригонов, Великий Дом! — ответил он на возглас фараона. — Но будь покоен, они никуда не убегут. Они и не собираются убегать!

— Ты думаешь?

Фараон подкатил на своей колеснице к опрокинутой колеснице троянца и тревожно окинул взглядом поле битвы. Египтяне, выполняя приказ, поспешно строились. Человек пятьдесят бежали в сторону лагеря, чтобы принести мосты — заранее сколоченные из тех же пальмовых стволов щиты, которые царь Трои приказал приготовить на случай, если придется одолевать горящий ров.

Гектор, морщась, вытащил из раны на ноге обломок копья и проговорил, не глядя на Рамзеса, напряженно следя за казалось бы, хаотическим отступлением врагов:

— Лестригонов, по моим подсчетам, осталось около пятисот или немного меньше. В любом случае, им не уплыть на двух кораблях — Антифот это отлично знает. Кроме того, он видит и наше войско: у нас теперь чуть более тысячи воинов. С обеих сторон по две трети потерь, если не считать тех, кто попался в обе наши ловушки. Но ведь нас, благодаря этим ловушкам, в начале битвы было в два раза больше, а значит, подсчеты не в нашу пользу. Мы были готовы к этому. Но сейчас никак нельзя ошибиться. Антифот ждал, что египтяне кинутся за ним, что большая их часть побежит берегом, и, когда лестригоны резко развернутся и нападут, наши окажутся зажаты в узком пространстве береговой косы. Тогда численное преимущество перестанет работать на нас… Нет, такого подарка я ему не сделаю!

— Он это уже понял, — усмехнулся фараон. — Смотри-ка — они остановились.

— Ну да. Еще пара сотен шагов, и они вбежали бы в море. Да и залив с их кораблями остался позади, так что понятно — о бегстве они не думали. Видишь, с какой быстротой они перестраиваются? Вот теперь и начнется решающая схватка, и она будет страшнее предыдущей. Эй, воины — опустить мосты! Все на ту сторону! Подать мне колесницу!

Пальмовые щиты упали, перекрывая ров. Египтяне устремились по ним на прибрежную часть равнины.

— Брат, мне тоже нужна новая колесница! — произнес Ахилл, подходя к Гектору.

— Уступи ему свою повозку, Рамзес! — обратился царь Трои к Великому Дому. — Тебе лучше теперь остаться здесь: там будет слишком опасно.

— В лагере найдется лишняя колесница, — довольно резко произнес фараон. — Я слушаюсь тебя во всем, царь — ты умело командуешь боем, однако мною ты не будешь командовать, это моя страна!

— Но ты ранен…

— Это царапина, а не рана. Ты ранен куда сильнее, о твоем брате я и не говорю, но вы оба в бою. Хватит слов: эти твари уже готовятся наступать. Вперед, скорее! Воины, еще одну колесницу сюда!

По тому же проходу между красными кувшинами, проходу, которым, отступая, воспользовались наиболее хладнокровные и наиболее наблюдательные лестригоны, все три колесницы вслед за египетскими воинами миновали ров.

— Я атакую по центру, Ахилл и Пентесилея занимают правый край, чтобы защитить перешеек, ты налево, Великий Дом, но только не опережай воинов! Антасса, прижимать их к морю, и теперь ни шагу назад!

Голос Гектора гремел, заглушая ожившие барабаны лестригонов, которые, впрочем, звучали теперь глуше и тише: большая часть барабанщиков была убита. Антифот тоже что-то кричал своим, и те спешили, чтобы напасть первыми, но на этот раз египтяне успели скорее — стремительная волна атаки хлынула на завоевателей прежде, чем они завершили построение.

Колесница Ахилла первой достигла вражеских рядов. Навстречу герою полетело десятка два копий — на другой стороне рва лестригоны подобрали свое брошенное во время первой переправы оружие. Часть копий Яхмес принял на щит, и они раскололи его на части, но у ног предусмотрительного возницы лежал другой, которым юноша поспешил прикрыть троянского богатыря. Остальные копья Ахилл отбил на лету ударами «пелионского ясеня». Он налетел на лестригонов с удвоенной яростью, быть может потому, что чувствовал, как иссякают его силы: действие лекарства кончалось, боль сломанного плеча разливалась по всему телу, парализуя движения, тьма поднималась в глазах. Вероятно, удар при падении с колесницы тоже сделал свое дело. Герой понимал: долго ему не продержаться.

— Вправо! — крикнул Ахилл Яхмесу.

Он повторял тот же прием — вел колесницу вдоль вражеского строя, нанося удар за ударом, срезая ряд за рядом. «Пелионский ясень» расшибал мощные шлемы, ломал вскинутые навстречу мечи, даже толстые булавы. Это неукротимое и стремительное движение смерти заставляло неустрашимых лестригонов отступать, шарахаться в сторону от колесницы, так страшен был новый натиск троянского богатыря.

— Разворачивай! — снова закричал Ахилл, когда колесница промчалась вдоль правого крыла вражеского строя, оставив на земле не менее двадцати убитых. — Разворачивай скорее!

Яхмес опоздал на какое-то мгновение, и повозка пролетела по открытому месту около сотни локтей, прежде чем повернуть на новый заход. И это сделало ее уязвимой. Сразу несколько копий рванулись навстречу и убили одного из коней. Второй, раненый, осел на задние ноги, высоко вскинув передние, на миг прикрыв собой седока и возницу. Но только на миг…

Взревев от радости, Антифот, все это время следивший за движением колесницы и ждавший, когда она повернет, стремительно выскочил из-за спин своих воинов и, когда раненый конь опрокинулся, с расстояния в сорок шагов что есть силы метнул копье.

Яхмес от толчка упал на колени и не успел поднять щит достаточно высоко. Впрочем, едва ли щит мог устоять против огромного копья, брошенного с невероятной силой и яростью. Копье пробило нагрудник Ахилла и вонзилось в грудь с левой стороны. Герой не вскрикнул, только вздрогнул всем телом и упал навзничь, перелетев через борт колесницы.

В это мгновение лестригоны, казалось, уже проигравшие битву, подумали, что еще могут победить.

Случившееся видели почти все. Антасса и его шерданы, как раз в это время вклинившиеся в первый вражеский ряд, фараон, находившийся на другом краю площадки, но наблюдавший за началом боя со своей колесницы, Гектор, чья боевая повозка достигла линии вражеской обороны, Пентесилея, которая в этот момент сражалась на береговом перешейке, локтях в двухстах от мужа.

Лестригоны оглушительно завопили в диком ликовании, им ответил отчаянный вопль египтян, и Антасса со своими воинами тотчас кинулся к колеснице Ахилла, чтобы прикрыть его. Они были уверены, что герой убит, но не желали отдавать и его тела.

Гектор закричал громче и страшнее всех и совершил, на первый взгляд, совершенно безумный поступок: он направил свою колесницу напролом, сквозь вражеские ряды, далеко вклинившись в них и дав себя окружить. Он оказался далеко от своих воинов, казалось, обрекая себя на гибель. На самом деле это не было безумием: как ни был потрясен царь Трои, он не утратил воли, равно как и не поверил, что Ахилл мертв. Приамид-старший понимал, что сейчас важнее всего отвлечь от брата врагов, а сделать это можно было, только обратив их ярость на себя. От горя и гнева силы героя словно утроились — он рубил направо и налево, непостижимым образом уходя от множества ударов. Его новый возница — опытный немолодой египтянин, прикрыл щитом спину троянца, даже не пытаясь защищать его спереди — Гектора защищала сейчас собственная быстрота движений, его окровавленный громадный меч мелькал в воздухе, как огненное крыло, и порою казалось, что у него в руке десяток мечей.

— Вот вам, псы, ублюдки, тартаровы выродки! — кричал герой. — Вот вам, вот, вот и вот! Ни один из вас не уплывет отсюда, вас сожрут грифы и шакалы! Вот вам, уроды! Вот! Вот! Подыхайте!

Пентесилея видела тот момент, когда копье вонзилось в грудь ее мужа и видела, что оно, скорее всего, попало в сердце. Если это так, то Ахилл упал мертвым, хотя то, что падал он не лицом вниз, а затылком, все же внушило амазонке какую-то надежду. Она поняла, что не поспеет к нему прежде, чем до него добегут лестригоны, однако шерданы успели раньше, а значит, если Ахилл жив, они могли на какое-то время его защитить.

Любая женщина на месте Пентесилеи поступила бы, не рассуждая — робкая обратилась в бегство (но такой не могло оказаться на поле битвы), отважная кинулась к мужу, даже рискуя сразу погибнуть.

Пентесилея была не обычная женщина и даже не обычная амазонка, и поступила совершенно иначе. Развернув коня, она направила его прямо на отделившегося от вражеских рядов царя Антифота. Ей навстречу, занося свои копья, выскочили несколько воинов, но когда копья поразили ее коня, амазонки уже не было в седле — она перелетела в прыжке через голову лошади и через головы напавших на нее лестригонов и, оказавшись теперь с Антифотом лицом к лицу, будто безумная, кинулась к нему. Впервые за все время битвы амазонка закричала. Она кричала не обычным своим низким, почти мужским голосом — ее крик, пронзительный, звонкий, вдруг выдал врагам, что это — женщина. Но ей того и было нужно — Пентесилея действовала совершенно осознанно, хотя египтянам, видевшим ее прыжок и ее атаку, в какой-то миг показалось, что она помешалась.

Вероятно, это же подумал Антифот. Он рассмеялся и, оскалившись, ждал амазонку, выставив вперед меч. В нескольких шагах от него Пентесилея снова взвилась в воздух, занося над головой секиру. Она миновала лезвие меча, успев ногой толкнуть руку царя лестригонов и не дать вскинуть оружие выше. Но реакция Антифота была, пожалуй, не хуже: когда амазонка, как кошка, обрушилась ему на грудь, он левой рукой перехватил ее руку с секирой. Еще миг и железные пальцы лестригона, сжавшись, как клещи, сломали бы запястье женщины, однако этого мига у Антифота не было… Трудно сказать, успел ли он увидеть, как взметнулась левая рука Пентесилеи, во время ее бега и прыжка плотно прижатая к телу. Трудно сказать, заметил ли Антифот короткую белую молнию, сверкнувшую ему в глаза. Во всяком случае, его воинам, находившимся в нескольких шагах, показалось, что амазонка ударила их царя в лоб кулаком. И когда он, не вскрикнув, рухнул лицом вниз, их ошеломила лишь сила удара, сумевшего повергнуть на землю могучего воина. Истина открылась, когда кто-то, подбежав к Антифоту, повернул его: как раз под линией шлема, из правого глаза царя, торчала костяная рукоять боевого ножа амазонки. Лезвие целиком вошло в мозг и принесло мгновенную смерть.

Трудно сказать, заметил ли Антифот белую молнию ножа, сверкнувшую ему в глаза

— Ты — величайший полководец Ойкумены! Только ты мог это сделать! Только ты!

Это было первое, что Гектор расслышал, когда ослабел звон в ушах и небо с землей, странным образом кружившиеся вокруг него в сумасшедшей пляске, вновь заняли свои места. Он осознал, что стоит, прислонившись спиной к своей колеснице, у ног лежит измятый и пробитый в нескольких местах нагрудник (когда он успел снять его?), а возница-египтянин старательно заклеивает рану на боку военачальника второй подряд полосой медового пластыря, через которую снова упрямо проступает кровь.

— Ты спас Египет, спас мое царство! Дух великого Гора в твоей душе!

Рамзес соскочил со своей повозки, стремглав подлетевшей к повозке Гектора, схватил героя за плечи и встряхнул, будто мальчик, заливаясь смехом.

— Это не я спас твое царство, — глухо проговорил Гектор. — Если уж так, то Ахилл это сделал. И твои воины не дрогнули. Да еще ахейцы очень помогли. Если только они ахейцы…

— Кто? — не понял Рамзес.

— Вы зовете их данайцами. Вон, как им рады твои люди!

В это время воины-шерданы с возгласами ликования обнимались с так неожиданно оказавшими им помощь мореплавателями. Многие бойцы Антассы, бывшие морские разбойники, происходили из народов моря — этруски, тавры, киликийцы, и здесь, в Египте, чувствовали родство с этими пришельцами из далеких земель. Гектор, сумев, наконец вслушаться в бессвязный хор голосов, понял, что приезжие говорят на языке, очень близком к критскому наречию, скорее всего, на одном из его диалектов.

Царь Трои огляделся, ища глазами предводителя. И увидел, как тот, отдав своим людям несколько коротких приказаний, сам направился прямо к нему. Не доходя двадцати-двадцати пяти шагов, он остановился, вертикально воткнул в землю свой меч, который так и не успел вложить в ножны, затем, расстегнув ремешок шлема, снял его. Лицо, совсем юное, окруженное густым облаком темно-каштановых волос, было обветрено и покрыто густым загаром. Карие глаза смотрели прямо, почти спокойно. Юноша очень походил на Ахилла, но это уже не поразило Гектора. Он знал теперь, кого видит перед собой, и не удивился словам, которые молодой воин произнес, оказавшись перед ним.

— Здравствуй, царь Гектор! — он говорил, может быть, чуть поспешно, но твердо. — Я — Неоптолем, царь Эпира, сын великого Ахилла. Это я убил пять лет назад твоего отца царя Приама.

Я знаю, — сказал Гектор, так же твердо отвечая на прямой взгляд юноши. И ничего не сказал больше.

— Это был самый страшный и самый отвратительный поступок за всю мою жизнь, — продолжал Неоптолем, переведя дыхание. — Он был совершен в затмении, но это меня не оправдывает. Этому никогда не будет искупления. Ты вправе желать моей смерти. Но сперва выслушай меня.

Гектор так же молча, со все возрастающим изумлением смотрел на юношу, и тот, не прерываясь, заговорил дальше:

— В ту ночь, когда пала Троя, я захватил, как боевую добычу, твоих жену и сына. Я увез их в Эпир. Еще в дороге мне хотелось овладеть Андромахой, однако я понял, что не хочу и не могу сделать ей зло… Я полюбил ее, Гектор. Многие данайские цари грозили мне войной, но я решил на ней жениться и сделать Астианакса своим наследником. Она согласилась, поняв, что иначе ее сын погибнет. В день сочетания, прямо в храме, у алтаря, спартанцы чуть не убили меня… Я выжил чудом. А выздоровев, понял, что не могу по-настоящему стать мужем Андромахи, потому что она не любит меня! Она продолжала любить тебя, хотя какое-то время верила в твою смерть. Я так и не прикоснулся к ней, клянусь в этом всеми богами, памятью моего отца, который был тебе другом — я узнал это уже после… после гибели Трои. Царица Микен Электра рассказала нам, что ты, возможно, жив, что принял участие в эфиопском восстании. И я поехал искать тебя и потратил год, чтобы найти.

— Зачем?! — воскликнул Гектор, уже не скрывая изумления.

— Затем, чтобы сказать: твоя жена ждет тебя! Можешь поехать за нею в любое время. — Она чиста перед тобой — к ней не прикоснулся ни один другой мужчина.

Горячий комок вдруг встал у Гектора в горле. Снова стало звенеть в ушах, и герой удивился, что так твердо держится на ногах.

— Ты ненавидишь меня? — тихо спросил он.

— За что?! — теперь изумление было во взгляде и в голосе Неоптолема.

— За то, что я остался жив… Тогда, в Трое, и теперь здесь…

Юноша вдруг странно, беспомощно улыбнулся.

— Это была самая большая боль… когда мне сказали… когда я понял, что не имею права… Но я и прежде не имел права, просто пытался себя обмануть! За этот год странствий я понял, что хочу тебя найти. И радуюсь, что нашел. Потому что не могу видеть Андромаху несчастной!

На миг он опустил голову, потом опять посмотрел в глаза Гектору.

— Если хочешь, отомсти мне за смерть отца. Я не посмею поднять на тебя оружие.

Гектор вдруг рассмеялся и тут же закашлялся — во рту еще было полно песка и крови. Он с трудом перевел дыхание:

— Даже если бы мне пришла в голову эта безумная мысль — после того, как ты помог нам в сражении, сохранив, по крайней мере, половину жизней всех этих воинов и, возможно, мою… После того, как ты еще раньше спас моих жену и сына — ведь ты спас их, это несомненно… Во всяком случае, Астианакса ахейцы точно убили бы! И даже если бы после этого мне пришло в голову тебе мстить, я бы все равно не смог этого сделать. И царь Приам не обрадовался бы этому. Ты — мой племянник, ты — его родной внук, Неоптолем.

В первое мгновение юноша, казалось, не уловил смысла этих слов. Он пожал плечами, как человек, уверенный, что чего-то не понял, и смущенный своей непонятливостью. Но тут же до него дошло, что слова Гектора могли означать только то, что они действительно означали. Лицо Неоптолема мгновенно залила краска и тут же, как по волшебству, отхлынула…

— Как ты сказал? — спросил он тихо.

Гектор вспомнил, что было с Ахиллом, когда Нестор раскрыл правду о его рождении. Для Неоптолема это мгновение станет, пожалуй, пострашнее…

— Я понимаю, мои слова звучат невероятно, — твердо проговорил царь Трои, — но только это так. Твой отец не был сыном царя Пелея. Когда-то Пелей подобрал его колыбель, унесенную в море. Это было у берегов Троады. Царь Фтии объявил найденыша своим сыном, и из-за этого великий Ахилл двенадцать лет воевал со своими братьями! Уже после гибели Трои открылась правда: твой отец — родной сын Приама и Гекубы, мой брат.

— Кто… — Неоптолем задохнулся, и его голос сорвался на хрип. — Кто такое сказал?!

— Нестор, друг Пелея. Он знал всю правду. А еще раньше Парис, который был изначально повинен в войне и во всех наших бедах, умирая, признался, что он на самом деле не царевич, а самозванец. Не Париса, а Ахилла родила тридцать один год назад царица Гекуба. Как и было предсказано, он стал самым могучим, самым знаменитым и самым бесстрашным из ее сыновей.

— Зевс-громовержец! Я не верю, я не могу… — в эти мгновения на Неоптолема страшно было смотреть. — Вижу, что ты не лжешь, Гектор, но лучше бы ты лгал! Можешь поклясться?

— Клянусь памятью отца, жизнью моей матери, душами жены и сына! — спокойно произнес Гектор. — Клянусь моим мечом, на котором еще не высохла кровь врагов, и всей моей жизнью.

Когда Гектор произнес слова клятвы, юноша пошатнулся.

— Если это так… если так, то я проклят навеки! Я не просто убил семидесятилетнего старика, я убил своего деда!

— Но ты же этого не знал, — напомнил Гектор.

— Да, не знал, но это ничего не исправляет! — пылко воскликнул Неоптолем, и тут же ахнул, пораженный новой мыслью: — А мой отец?! Ты говоришь, правда открылась уже после падения Трои… Значит, он умер, так и не узнав, кто он?!

Юноша проговорил это едва ли не с еще большим отчаянием, и Гектор понял, с какой силой он любит Ахилла, которого никогда не видел и не знал. Решившись, царь Трои шагнул вперед и опустил руку на плечо племянника.

— Неоптолем! Да… Твой отец умер, не узнав правды, но он не совсем умер, то есть, не навсегда… Его оживило одно удивительное средство, которое знает народ амазонок. Именно он спас меня из-под развалин зала титанов в павшей Трое. Он совершил потом еще много подвигов. И эту битву, по сути, тоже выиграл Ахилл!

— Он жив? — выдохнул юноша. — Он здесь?!

— Да. Но он получил в битве очень тяжелые раны, и, возможно, его жизнь еще в опасности. Сейчас я отведу тебя к нему.

— Не надо. Я уже здесь, и нет никакой опасности, Гектор.

Ахилл стоял немного позади колесницы Гектора, левой рукой опираясь на плечо Пентесилеи. Он был без доспехов, в окровавленной и грязной набедренной повязке. Правое плечо скрывал лубок, рука была подвязана к шее, наискосок через грудь тянулись ленты бинтов с проступающими на них пятнами крови. Лицо героя было желтее пергамента — лишь сила воли, да еще снадобья египетских лекарей, помогали ему держаться на ногах.

— В лагерь прибежал египтянин и сказал, что в битву вмешались воины-чужеземцы, и что их вожак очень похож на меня, — тем же, негромким голосом проговорил Ахилл. — Я понял, кто это может быть, и пришел. А вернее сказать, Пентесилея притащила меня на себе. Ну, здравствуй, Неоптолем!

На этот раз фараон, все это время напряженно следивший за разговором Гектора с юным ахейцем, и его воины, плотно их обступившие, поняли все сказанное, хотя и не знали языка. У многих вырвались восторженные крики, а Рамзес поднял руки к небу, вознося благодарность богам.

Что до Неоптолема, то он сделал несколько неверных шагов к Ахиллу, еще не до конца веря, что этот раненый богатырь, такой прекрасный и такой невероятно молодой, и вправду его великий отец. Потом юноша понял, что не бредит и не видит сон.

— Отец! — он протянул руки, но они задрожали, и он тут же их опустил. — Отец, прости меня!

— Это ты меня прости, — спокойно, почти без дрожи в голосе, ответил Ахилл. — Во всем, что с тобой случилось, виноват только я один. На мне куда больше крови и зла. Давай постараемся все это искупить. Если сможем. Ну, подойди, обнимемся наконец, а? Только учти: справа у меня сломана ключица, а слева мою грудь проткнули копьем. Так что не слишком дави. Ты ведь страшно сильный, раз таскаешь мои доспехи…

Общий шум вокруг нарастал, египтяне и чужеземцы толпой обступали героев, кричали, приветствуя их. Громче всех вопили мирмидонцы, иные из которых видели Ахилла прежде и помнили его. Им было совершенно неважно, каким таким образом он умудрился воскреснуть, они были счастливы, что он жив. Герой махнул им левой рукой, которой тоже двигал с трудом, подавляя боль, улыбнулся, затем, не совладав с собою, что есть силы прижал к груди сына, и понял, что земля уходит у него из-под ног.

— Держи меня! — шепнул он Пентесилее и улыбнулся брату, который, заметив, как он пошатнулся, рванулся к нему: — А тебе, Гектор, надо думать, как самому не упасть — ты выглядишь чуть лучше моего… Но все же мы оба выглядим много лучше лестригонов.

— Итак, — торжественно проговорил Александр Георгиевич, совершив ритуальный круг с заварным чайником и поровну влив янтарную заварку в три чашки своих бывших студентов, — итак, я вчера полностью закончил переводить и, надеюсь, вы все, прочитав роман до конца, поможете мне своими советами. Кое-что нужно исправить, кое-что дополнить.

— Что тут еще дополнять?! — изумилась Аня. — Тут и так столько событий, что голова идет кругом!

— По мне, так это — не обижайтесь, Александр Георгиевич, даже интереснее самих греческих мифов, — признался Виктор. — Даже как-то и не вспоминаются прежние сюжеты. А то я вначале думал, что во второй книге будет что-то из «Одиссеи»…

Каверин посмотрел на Сандлера и улыбнулся:

— Ты был очень хорошим студентом, Витя. И главное, что у тебя всегда было хорошо, так это интуиция. Помню, этим отличались твои ответы. И прочитать не прочитаешь, но сам поймешь, почувствуешь, чем там должно кончиться, и как должны дальше развиваться события.

— Но тут-то я не угадал!

Профессор долил в чашки кипятку и уселся в свое кресло.

— Сегодня я хочу по старой памяти почитать вам вслух. И мы вместе посмотрим, что там угадалось, что нет… Одна из самых, на мой взгляд интересных частей романа еще впереди. А коль скоро вы приехали с утра, то я, может, успею прочитать вам и две части…

Шторм усиливался. Ветер, будто исполнившись ненависти к волнам, налетал на них уже не порывами, но давил стеною, при бешеной скорости и силе обретшей почти ощутимую плотность. У волн теперь не оставалось времени, чтобы откатываться назад и затем вздыматься снова — они неслись, спасаясь от лавины ветра, также обратившись в лавину — в единое, гигантское, мчащееся все вперед и вперед тело. Масса воды обрела железно-серый цвет, и белые вспышки пены, то и дело возникающие на высоченных гребнях, делали этот цвет еще гуще, еще мрачнее.

Казалось, ничто не сдержит эту массу в ее движении. Но вечные соперники волн, скалы с обычным своим равнодушием ожидали их ударов. Каждый набег ревущей клокочущей оравы волн невидимо разрушал камень, вырывая его частицы, вытачивая в нем впадины и провалы, однако сотни и сотни лет нужны были морю, чтобы отнять у скал хотя бы пол-локтя пространства, и мириады волн рождались и умирали за это время, видя скалы прежними, все такими же несокрушимыми, неподвижными, твердо и неколебимо встречающими их безумный и бесполезный натиск.

Берег был высок, и даже самые громадные морские валы, расшибаясь о красновато-желтую массу утесов, не доставали жадными брызгами их вершины. А потому среди ребристых уступов этих вершин безбоязненно росли низкие кудрявые сосенки и цепкий шиповник, а во впадинах и щелях гнездились ласточки и голуби, уступая иные утесы чайкам, которых здесь тоже было великое множество, и которые лишь при наступлении настоящей бури попрятались, чувствуя, что ветер вот-вот расшибет их с лета о камни. До этого они носились над вздыбленными волнами, ловя на лету подхваченных пеной рыбок, и кричали, нарушая своими резкими криками монолитный рев шторма. Когда они исчезли, к грохоту расшибающихся о скалы валов не добавлялось более никаких звуков, лишь изредка вопль морского орла[55] прорывался сквозь него, точно крик утопающего, и снова море и скалы вели свой грозный спор вдвоем.

Среди верхних уступов одного из утесов, в небольшой впадине, прислонившись спиной к покрытому тонкой пеленой мха камню, сидел человек. Крохотный костерок, разожженный им на рассвете в небольшой ямке, давно догорел, и сейчас он аккуратно засыпал мелкими камешками и клочками мха темное пятно золы, в которую зарыл скорлупки голубиных яиц — он испек в горячей золе около десятка этих яиц и уже съел их, лишь отчасти утолив голод. Вот уже третий день, кроме яиц, ему ничего не доставалось — буря бушевала давно и не было возможности спуститься к морю и наловить рыбы или хотя бы набрать ракушек.

Человек не боялся рева моря — он хорошо знал, что туда, где он укрылся, волны не достанут. Не достанут здесь и люди, и это устраивало его еще больше…

Если бы кто-то мог увидеть этого человека среди желтоватых скал и вцепившихся в их ребра тощих сосен, то счел бы его здешним, родившимся в этих диких местах — так дик был его вид.

То был мужчина лет сорока, высокий и поджарый — его природная гибкость стала еще виднее благодаря сильной худобе и густому загару, покрывавшему тело сплошь, потому что он был почти нагим. Единственной его одеждой было подобие плаща, сделанного из двух козьих шкур и в жаркие дни спасавшего спину от ожогов. Сейчас этот плащ, превратившийся за пару лет в клочковатые лохмотья, был перекинут через левое плечо и в талии подхвачен сыромятным ремнем. При таком наряде довольно странно выглядели самые настоящие, когда-то прочные и даже красивые сандалии, от которых теперь оставались только сильно разбитые подошвы да остатки прежде высокой шнуровки — каждый ремешок был связан из обрывков и кусочков. На сыромятном поясе висели нож в самодельных ножнах и мешочек, в котором, судя по небольшим размерам, могло быть огниво.

Лицо человека, такое же черное от загара, было тоже худым, от природы тонким и немного резким, но достаточно правильным. Морщины, перерезавшие лоб, и жесткие складки возле губ делали его старше, а нечесаные и грязные, грубо подрезанные ножом волосы и борода, когда-то светло-каштановые, а теперь выгоревшие на солнце и серые от пыли, создавали бы ощущение безумия и одичания, если бы не спокойный, острый, полный воли и силы взгляд серых умных глаз.

Человек смотрел на море. Он не любовался бурей, хотя обычно любил это делать — ревущий шторм часто был в союзе с бурей, сокрушавшей его душу, хотя он ничем и не выдавал ее. Однако сейчас его напряженный взгляд был устремлен на два темных силуэта, мелькавших между волнами. То были корабли. Буря застала их в открытом море, но сила шторма была такова, что кормчим и гребцам не удавалось управлять движением, и волны неумолимо несли оба судна к скалам, которых из-за штормовой мглы мореплаватели могли издали и не заметить. Впрочем, они не сдавались, стараясь направить корабли вдоль прибоя, чтобы пройти мимо берега и снова оказаться в открытом море. Одному из кораблей это уже почти удалось — он шел, сильно кренясь, то и дело взлетая на гребни водяных гор, но с каждым взлетом отвоевывая небольшое расстояние. Второй тоже готов был отдалиться от опасных утесов, но на его пути была невысокая скалистая гряда, лишь чуть выступавшая из воды, и, возможно, кормчий не видел ее — корабль шел прямо на рифы.

Смотревший с утесов человек понимал, что ничем и никак не поможет этим мореплавателям — они бы не увидели и не услышали его, вздумай он закричать или замахать им руками с вершины скалы. Его и в ясную погоду отсюда не заметили, когда год назад мимо этого берега прошел и скрылся в голубом мареве чей-то корабль. Тогда он со всей возможной скоростью спустился со скал, рискуя сорваться и разбиться насмерть, он поплыл за этим кораблем и едва не утонул, потому что плыл до изнеможения и, поняв, что не угонится за судном, с огромным трудом вернулся к берегу. Он надеялся тогда, что его спасут…

От этих терпящих бедствие путешественников он не мог ждать спасения — они сами были на грани гибели. И он от всего сердца желал им спастись, хотя ему это ничем не помогло бы.

Вот новая волна толкнула ближний корабль прямо к косе рифов. С высоты утеса человек не мог слышать оглушительного треска — все поглощал рев моря, однако он увидел, как корабль подскочил, ударившись о камни, как упала его мачта и взлетели вверх резко поднятые гребцами весла. Пять или шесть человек посыпались за борт. Тотчас кормчий дал резкий поворот рулю, и корабль, как ни странно, не потерявший плавучести, отвернул от каменной гряды. Он еще не тонул, и люди в нем еще пытались спастись.

— Какое мужество! — прошептал наблюдатель, невольно стиснув кулаки и задерживая дыхание. — Как у них хватает духа еще бороться… Ого! А что это делает второй!? Афина премудрая, да он с ума сошел!

Второе судно, с которого явно видели беду, постигшую первый корабль, вместо того, чтобы продолжать движение прочь от берега, поспешило на помощь! Точный поворот рулевого весла направил его прямо к накренившемуся, начавшему наполняться водой судну. Вот громадная волна воздела тот и другой корабли вверх, и невредимый подлетел борт о борт к раненому. Наблюдатель видел, как с поврежденного судна один за другим прыгнули на другое человек пятнадцать гребцов. Затем волны разъединили корабли, но упрямый спасатель вновь пошел на сближение, хотя масса воды несла и несла их к утесам.

— Вот что-то новое в человечьем мире! — вновь прошептал наблюдатель. — По крайней мере, что-то редкое и очень особенное… Ведь было ясно, что их не спасти. Да, а вот они их спасают… Ну! Неужели опять сумеет?

Ловкий кормчий сумел. Корабли снова сблизились почти вплотную, и еще человек десять совершили отчаянный прыжок с борта на борт. Правда, на этот раз расстояние было больше, и двое упали в воду, но одного из них подхватили и вытащили гребцы с целого корабля.

Глухой и мощный гул, присоединившийся к вою бури, привлек внимание человека на утесах, и он, повернувшись в ту сторону, откуда этот гул шел, тихо выругался. По бушующей массе моря, сметая пенные горбы волн, шла волна, возле которой эти страшные валы становились маленькими и безобидными. Она была высотой с могучее дерево, либо с башню.

Наблюдатель не удивился этой волне. Во время бушевавших здесь прошлогодних штормов он дважды видел такие — должно быть, в этих местах они рождались не так редко. Как ни велика она, до вершин утесов не достать и ей. Но что теперь будет с терпящими бедствие кораблями?..

Гигантская волна, воя, как сотня бешеных быков, ударилась о скалы, взмыла пенными лохмами до середины их склонов, смешала все в серой мокрой мгле. За нею обвалилась черная, подобная пропасти яма, затем вновь вздыбились украшенные пеной валы, но теперь они уже не казались такими грозными и страшными — чудовищный вал посрамил их величие.

Человек на утесе всмотрелся в кипящую массу воды, пожалуй, и не надеясь увидеть корабли, просто желая убедиться, что их больше нет. Однако, тут же увидел и тот, и другой. Вернее, останки одного из них, вздыбившиеся у подножия его скалы и постепенно сползавшие назад в море, и темную точку второго корабля, конечно, того, что был неповрежден. Он был уже страшно далеко, отброшенный волной-исполином на несколько стадиев, и ветер гнал его дальше и дальше. Даже если бы сумасшедший кормчий вздумал вновь повернуть в надежде помочь еще кому-то, кто не успел перебраться с разбитого корабля на его судно, теперь это уже не удалось бы сделать.

— Сколько их оставалось на первом корабле? — пожав плечами, прошептал наблюдатель. — Десятка полтора-два… Ну… Будем считать, что им повезло — они, по крайней мере, утонули, а не выбрались на этот берег. Утонуть, вероятно, безопаснее… Однако удивительнее всего, что второй корабль устоял перед водяной горой, хотя был еще и с лишним весом! Ну и кормчий у его руля…!

Говоря так, он поднялся, не собираясь никуда идти, а лишь для того, чтобы размять затекшие ноги и плечи и затем снова устроиться между выступами утеса, защищавшими его от ветра и сырости. Он видел, что шторм продлится, по крайней мере, до вечера, а значит, ему едва ли удастся отыскать еще какой-нибудь пищи — все окрестные гнезда, до которых можно было добраться, он разорил еще в прошедший день. Искать другое пристанище в такую непогоду тоже было неразумно, и человек решил остаться на месте. В конце концов, можно пожевать молодые побеги сосны, они мало утоляют голод, но придают сил.

Он откинулся на поросший тощим мхом камень и закрыл глаза. У него не выходили из головы корабли. Эти мореплаватели вели себя необычно. Словно страшный шторм, который обычных людей поверг бы в ужас и лишил воли, вообще их не напугал, словно они привыкли сражаться и не с такими опасностями, словно постоянно бывали на грани смерти… Что ж, встречаются бывалые мореходы, которые и вправду привыкают мериться силами со смертью. Но у таких не в привычке подходить вплотную к тонущему кораблю и спасать его гребцов. Они помнят — в море каждый спасается сам. А у этих все было по-другому. Кто они такие?

— Впрочем, кто бы они ни были, — вновь заговорил он сам с собою, — я их больше не увижу. А жаль!

И, поняв, что ему больше не хочется смотреть на бушующее море, человек на утесе закрыл глаза и задремал, не обращая внимания на рев и грохот внизу.

— Какого сатира рогатого тебе понадобилось кидаться за борт? Что тебя смыло, я не поверю, и не пытайся меня в этом уверить!

— Да я и не пытаюсь. Если бы ты не стоял, как приклеенный, у руля, милый мой брат, а тоже прыгнул бы на второе судно, я бы остался с тобой.

— Но я не мог оставить руль! Тогда нам вообще не удалось бы сблизить корабли. Тут и моей силы едва хватило. Прыгнуть я просто не успел. А ты взял и кинулся меня спасать… Что, я сам бы не выплыл? Это было глупо, Ахилл!

Сказав так, Гектор с досадой швырнул в море половинки пустой раковины. Таких раковин шторм выбросил на прибрежные камни не один десяток, и братья, собрав их в кучку, выбирали наиболее съедобные и, вскрывая лезвием ножа, проглатывали их обитателей. Море выкинуло на берег и немало рыбы, но в том месте, где троянцы спустились к воде, успели похозяйничать чайки, они паслись тут целым стадом, а идти дальше по скользким валунам, облепленным еще более скользкими водорослями, молодым людям пока не хотелось.

Несколько часов, до самого заката, они, помогая друг другу, боролись с волнами, не давая ни выбросить себя на острые скалы, ни утащить далеко в море. Когда стемнело, и шторм ослабел, братья решились подплыть к одному из утесов и при неверном свете звезд сумели ухватиться за неровности камня и взобраться на осаждаемый волнами уступ. Здесь было достаточно места, чтобы лечь, и троянцы в полном изнеможении растянулись на жестком и мокром ложе. У них не было сил говорить. Оба про себя молились за своих близких, за тех, кого гигантский вал, уничтоживший их поврежденное судно, унес на втором корабле.

Отплывая двадцать дней назад из Египта на кораблях Неоптолема, герои решили разделиться. Гектор и Пентесилея поплыли на одном судне, Ахилл на другом, вместе с юным царем Эпира. Амазонке очень не хотелось плыть отдельно от мужа, но она понимала, что отцу с сыном надо о многом поговорить, и даже самый близкий человек может при этой беседе оказаться лишним.

И вот этот страшный шторм, и скалистый берег, нежданно появившийся во мгле, и рифы, не замеченные кормчим… Рулевой поплатился за свою незоркость — его выбросило за борт вместе с четырьмя гребцами. Гектор сам стал к рулю и, заметив, что корабль Неоптолема бесстрашно идет к ним на выручку, сумел преодолеть натиск волн и поставить поврежденное судно почти борт о борт с кораблем племянника. Они дважды смогли проделать это, и более двадцати пяти гребцов перескочили на целое судно и были спасены. Пентесилея прыгнула во время второго захода, сохраняя полное спокойствие.

Но когда Ахилл понял, что Гектор остался у руля обреченного корабля, и увидел, как вырастающая стеной гигантская волна накрывает этот корабль, вместе с тем поднимая и унося ввысь судно Неоптолема, у него вырвалось короткое проклятие, и он кинулся за борт, скользя по склону горы-чудовища вниз, устремляясь вслед за исчезающим в ее чреве кораблем Гектора.

— Когда утихнет шторм, найдешь этот берег! — успел он крикнуть Неоптолему. — Мы выберемся, не бойся! Береги мою жену!

Последние его слова, скорее всего, проглотил вой и рев водяного исполина. Но, пролетая по скользящей и пенящейся, плотной, как масло, воде, Ахилл поймал вдруг себя на мысли, которая, при всей отчаянности положения, рассмешила его: «Бедный мой Неоптолем! Он только и делает, что бережет чужих жен… Что за несправедливость?..»

Гектор успел вылететь из вздыбленного корабля до того, как гигантский вал ударил его о скалы и размозжил в щепы. Герой только чудом сам не врезался в утес — волна оттащила его в самый последний миг, затем снова швырнула навстречу ребристой стене, и он почувствовал, что, даже напрягая все силы, не справится, не сможет отгрести назад. Но толчок о скалу оказался несильным, опять вода милостиво рванулась назад и теперь с неистовой силой понесла Гектора прочь от берега, в море. Вот тут он и увидел рядом возникшего прямо из волны Ахилла, и тот, схватив его за пояс, крикнул:

— Вдвоем выгребем! Р-раз, два, три-и-и!

Их согласные усилия оказались не напрасны. Они и вправду выгребли. Но теперь, утвердившись на плоском выступе утеса, смогли лишь выплюнуть набравшуюся в рот и в горло воду и бессильно вытянуться, прижавшись друг к другу. Кажется, они даже заснули.

А утром, когда рассвело и шторм совсем унялся, братья спустились по почти отвесному утесу к морю и, ощутив жестокий голод, набросились на ракушки. К счастью, им не пришлось искать воду: как раз в этом месте с отвесного берега падал крохотный, брызжущий во все стороны стеклянными искрами водопадик. Он выточил лунку в одном из камней, и в ней бурлила и переливалась лужица, к которой молодые люди по очереди припали солеными воспаленными губами.

— Могло быть хуже! — сказал Гектор после некоторого молчания, поняв, что выговаривать брату за его самоотверженный поступок бессмысленно, тем более, что одному было бы и не выплыть — да, скорее всего так…

— Я уверен, что корабль Неоптолема спасся, — твердо сказал Ахилл. — И они с Пентесилеей сумеют отыскать эту землю и найти нас.

— Надеюсь, — кивнул Гектор. — Кормчий Неоптолема очень опытен. Но ты сказал «уверен», братец… Это именно уверенность, или снова проявляется твое необычное чутье? Ты чувствуешь, что они живы?

— Да, — голос Ахилла звучал твердо. — Да, чувствую.

— Тогда все в порядке, — Гектор перевел дыхание. — А скольких людей мы потеряли, как думаешь? И сколько сейчас на том корабле?

— Утонуло не меньше пятнадцати человек. Все, кто не смог перескочить на второй корабль. Едва ли кто-нибудь еще сумел выгрести в этих волнах… На двух кораблях Неоптолема, когда он приплыл в Египет, было сто двадцать человек. Тридцать восемь погибли в битве с лестригонами. Когда мы отплывали, гребцов на каждом судне было по сорок. Да еще кормчие. Сейчас у Неоптолема двадцать пять — двадцать шесть гребцов прибавилось. В любом случае, корабль несет не так уж много груза. Это не могло помешать ему бороться со штормом.

— Такие корабли и сотню человек несут спокойно, — заметил Гектор, вылавливая в кучке раковин крупную устрицу и с хрустом ее раскрывая. — К тому же, запасы воды и провизии у нас были уже не велики — какой там груз! Только вот сможет ли кормчий отыскать обратное направление? Буря унесла их неведомо, как далеко…

Ахилл всмотрелся в подернутую клочковатыми сизыми облаками линию горизонта и усмехнулся:

— Звезд с неба буря не сдула и не изменила очертания созвездий, Гектор! Опытный мореход найдет дорогу в море так же легко, как мы по карте на земле. Ты же и сам умеешь определять морской путь. И даже я немного умею, хотя и позабыл морские уроки Хирона. Нет, нет, на этот раз мы не потеряемся и не разлучимся, поверь! Знать бы вот только, куда нас занесло! Что это — большая земля, остров?

— Остров, — без раздумий ответил старший брат. — В этой части моря никакой большой земли нет. Мы ведь в Зеленом море, до Эгейского еще плыть и плыть. А острова здесь есть. И их немало.

Он проглотил еще одну устрицу и подставил ладонь под рассыпчатую струйку водопадика, чтобы запить солоноватое угощение.

— Ты обратил внимание на привкус воды? — спросил он брата, сделав глоток и задержав на миг воду во рту.

— Нет, — покачал головой Ахилл. — Слишком хотелось пить. А ну-ка…

Он тоже глотнул и слегка поморщился.

— Сера!

— Вот именно, — усмехнулся Гектор. — Вода со вкусом серы. Странно.

— Я что-то когда-то слышал о таких источниках, — Ахилл нахмурился, пытаясь вспомнить. — Но что?.. Впрочем, разве это важно? Насколько я помню уроки моего учителя о разных веществах, сера ядовита только, когда горит. Эй, постой-ка? Что это плывет?

Он вскочил и указал на нечто выпуклое, мелькающее в волнах прибоя возле камней.

— Похоже на большую рыбу. Может, ее убило ударом о скалы? Надо выловить!

С этими словами Гектор обнажил меч и шагнул в воду, стараясь подцепить непонятный предмет. На обоих братьях были только туники, ременные пояса и сандалии, а меч троянский царь привесил к поясу, едва началась буря — он понимал, что случиться может все, и, если придется покинуть корабль, надо иметь при себе оружие. Ахилл был без меча, а его копье осталось на корабле Неоптолема, однако в последнее время герой, по примеру своей жены, носил на ремне сандалии нож, а на поясе — огниво. Так что братья легко могли добыть огонь — было бы только, что жарить на нем.

Однако вместо рыбьей туши Гектор подтащил к берегу какой-то кожаный мешок со вставленной в один из уголков костяной трубкой, из которой торчала пробка.

— Ба! — расхохотался герой. — Да это ведь один из бурдюков с нашего корабля. В нем было отличное фиванское вино, которое египтяне очень любят. Бурдюк на две трети пуст, потому и плавал.

— Мне куда больше нравится, что на одну треть он наполнен! — в голосе Ахилла послышалось нетерпение. — Раз уж у нас нет мяса на завтрак, и его не добыть, пока мы не взберемся на эти утесы, так подкрепим пока что наши силы вином. После этой мокрой ночи у меня до сих пор все дрожит внутри. Я даже и разбавлять вино не стану.

— Египетские вина в этом и не нуждаются, — заметил Гектор, тоже с немалым удовольствием вытаскивая пробку из горла бурдюка. — Да и совестно портить благородный напиток серой!

Герой несколько раз глотнул, и на его лице расплылась довольная улыбка. Он передал бурдюк брату, и тот также долго от него не отрывался. Вино согрело их и, действительно, вернуло силы. К тому же, выпив, можно сказать, почти на голодный желудок, они ощутили действие хмеля, которое оказалось благотворным — тревога и напряжение ослабели, настроение у обоих поднялось.

— Теперь остается узнать, обитаема ли эта земля, — заметил Гектор. — Если здесь есть люди, возможно они нам помогут.

— Далеко от берега лучше не уходить, — возразил Ахилл. — Корабль может вернуться.

— Не раньше, чем через сутки, а скорее, через двое-трое суток, братец. Не забывай, сколько длилась буря. Она их далеко унесла. И, в любом случае, нам надо добыть себе пищу получше этих скользких тварей. Если здесь кто-нибудь живет, попросим хотя бы пару лепешек и молока.

— А если остров населен дикарями, и они не жалуют чужеземцев? — усмехаясь, спросил младший брат.

Гектор хмыкнул.

— Ну… Тогда придется их обучать гостеприимству. Если серьезно, то я, конечно, ни с кем драться не хочу — надоело. Но если на нас нападут, думаю, мы с тобой не окажемся слабее дикарей? Само собою, если здесь живут не лестригоны.

— Да хоть бы и они! — пожал плечами Ахилл. — У нас уже есть опыт. Эй, брат, постой… Или мне показалось, или я уже точно знаю, что эта земля населена людьми. Посмотри-ка туда… Нет, туда, туда, на ту вершину!

Гектор вскинул голову и тоже заметил на самой вершине утеса, на высоте примерно в полторы сотни локтей, темную человеческую фигурку. Судя по тому, что ее было видно целиком, человек бесстрашно стоял над самым обрывом и, кажется, даже наклонялся, всматриваясь. Рассмотреть его мешали большое расстояние и лучи солнца, поднявшегося уже высоко и светившего братьям почти в глаза.

— Нам его плохо видно, а он нас отлично видит и, судя по всему, сейчас как раз и рассматривает, — заметил Ахилл, не проявляя тревоги, лишь с некоторой досадой. — Мы перед ним, как мухи на тарелке! Интересно, он там действительно один, или это разведчик, и сейчас покажется остальная компания?

— Возможно, — пожал плечами старший брат. — Но если они тут живут тихо и мирно, то появление двух здоровенных чужаков вполне может их насторожить. Эй, наверху!

Крикнув во всю силу голоса, Гектор замахал рукой темной фигурке. Та тотчас махнула в ответ обеими руками и, к изумлению братьев, скользнула вниз с обрыва!

— Аполлон-стреловержец, да он рехнулся! Или он умеет ползать по отвесной стене, будто гусеница?

— Там есть, за что цепляться, — возразил Гектор. — Склон неровный. Но все равно это невероятно опасно. И смотри-ка, лезет! Может, он обезьяна?

Пока они с невольным страхом следили за незнакомцем, тот одолел локтей тридцать головокружительного спуска и пропал из глаз — дальше в склоне была выбоина, круто уходящая вниз, и смельчак явно двинулся по этой, тоже небезопасной, тропе.

— Выбоина заканчивается как раз над тем уступом, с которого мы утром слезли, — заметил Гектор. — Его высота не меньше двадцати локтей. Мы спустились, помогая друг другу, и используя наши пояса. А он что, думает спрыгнуть?

— Тогда он не обезьяна, а белка-летяга! — хмыкнул Ахилл. — Я с такой высоты не стал бы прыгать и на мягкую землю.

— А может, он надеется, что мы будем его ловить? — воскликнул старший брат. — Нет уж, зря рассчитывает…

— Вот только этого от тебя и ждать, братец Гектор! — раздался сверху, с уступа, хорошо знакомый братьям голос. — Такой уж ты добрый!

Оба молодых человека разом вскрикнули, и оба подумали, что им померещилось, потому что этого просто не могло быть. Однако лицо, тут же появившееся над краем уступа — молодое, прекрасное, покрытое золотым загаром, точеные плечи, упругая грудь под черной тканью туники с упавшим на простую ткань черным блеском полураспавшейся косы, — все это могло принадлежать только…

— Пентесилея! — почти разом закричали троянцы.

— Как ты?.. — выдохнул Ахилл и умолк.

— Нет, нет! — она взмахнула рукой. — Ничего не случилось. Корабль Неоптолема не разбился. Просто я решила поплыть за тобой, Ахилл.

— Ты спятила! — закричал он, вспомнив ревущую бездну, из которой спаслись они с Гектором. — Мы едва выгребли вдвоем…

— Я ведь была уже далеко от берега, — невозмутимо сказала амазонка, заплетая конец косы и, кажется, не очень спеша спускаться. — И не стала к нему приближаться, пока волны не ослабели. Ты знаешь, амазонки умеют держаться на воде, почти не расходуя сил. И чем сильнее волна, тем это легче.

Гектор тихо выругался.

— Тебя могло унести куда-нибудь от берега! — воскликнул он.

— Не могло. Тучи разнесло быстро, а я запомнила расположение звезд до начала шторма, и, когда стало возможно, поплыла в нужном направлении. И не так уж долго пришлось плыть. Не сердись, Ахилл, прошу тебя, — тут ее голос просительно дрогнул. — Но мы ведь решили, что больше не будем расставаться… Ну что, ты не злишься? Можно мне спуститься?

Ахилл только горестно мотнул головой.

— Как будто имеет значение, злюсь я или нет… А как ты намерена спускаться?

— Очень просто. Лови! И молодая женщина преспокойно прыгнула вниз с высоты двадцати с лишним локтей. Но расчет был точен — реакция Ахилла не притупилась после ночных приключений, и он ловко поймал амазонку прямо на руки.

— Я выбралась на берег стадиев на пять западнее вас, — рассказывала Пентесилея, покуда они друг за другом поднимались по извилистой и крутой расщелине. — Но еще когда нас несло на эти утесы, я запомнила их форму, запомнила эту приметную группу камней, что торчит внизу. Я подумала, что вас должно вынести именно туда, а потому, поднявшись наверх, пошла вдоль кромки утесов в этом направлении. И увидела вас сверху.

— Ты осматривалась там, наверху? — спросил Гектор, морщась, потому что острый камешек как раз попал в его сандалию и больно впился в пятку. — Что это, по твоему? Остров?

— А что это еще может быть? — удивилась амазонка. — Да, я осматривалась. На запад и на восток кругом море. С севера — горы, скалы, заросли кустов. Судя по всему, остров.

— И, судя по всему, людей на нем нет, — заметил Ахилл.

Пентесилея покачала головой, хотя он шел впереди нее и не мог этого видеть.

— Люди здесь есть, это совершенно очевидно. Я видела тропы, которые протоптали не звери, видела ветви кустов, явно сломанные человеческой рукой. И дикие козы кинулись от меня прочь, едва учуяв — они знают, кто такой человек. А на небольшой поляне, по которой я прошла, должно быть, недавно паслось стадо — я видела овечий и собачий помет.

— Если эти люди разводят овец, то они, по крайней мере, не совершенно дикие, — в раздумье произнес Гектор.

Пентесилея ничего не ответила.

Подъем заканчивался, крутизна утеса сменилась более пологим откосом, и среди трещин камней появились пучки травы и хилые кустики.

Подумав, амазонка снова заговорила:

— У меня какое-то непонятное ощущение… Словно здесь не все нормально.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Ахилл.

— Не знаю. Странно все это выглядит. Та часть острова, куда я приплыла, не такая неприступная, как эти утесы. Там есть неплохая бухта, она далеко вдается в берег, и гряда скал защищает ее от штормов. Если здесь живут люди, и они не дикари, то там должны бы стоять рыбачьи лодки, мог бы быть причал. Ну, положим, причал — уже признак высокого развития, положим лодки могли убрать на время шторма. Но должны быть какие-то колья, к которым их обычно привязывают, должно быть что-то, что в этой бухте говорило бы о присутствии людей. Ничего нет… И эти дикие козы, что так от меня шарахнулись… Да, животные пугаются, видя человека, но то был не испуг — то был ужас, смятение, словно я напала на них. У меня ощущение, что здесь обитает страх. Все кого-то боятся.

— Интересно… — задумчиво проговорил Гектор и ничего не добавил.

— Может здесь водится что-то вроде горных карликов? — предположил Ахилл.

— Они не могли бы заниматься скотоводством, — возразил его брат. — Они боятся света. Но самое странное, что и мне этот остров отчего-то кажется необычным. И я тоже не понимаю, почему.

Путешественники вышли на плато, которое продолжало полого подниматься в северную сторону, переходя затем в склон довольно высокой горы, заросшей кустами и жидким низкорослым сосняком. К востоку плато шло вниз, кусты постепенно становились гуще, но среди них ясно обозначилась неширокая тропа.

— Если бы ее проложили звери, ветви опускались бы ниже, — сказал Гектор и отчего-то нахмурился. — Слонов тут уж точно нет, носорогов тоже, а прочее зверье меньше ростом. Здесь ходят люди. Ну что? Пойдем, узнаем, к кому мы заплыли в гости?

Ни Ахилл ни его жена ничего не возразили, но Пентесилея решительно выступила вперед.

— Гектор, можешь обижаться, но я пойду первая. Я лучше различаю следы и скорее замечу ловушку.

После приключений в пещере горных карликов братьям нечего было возразить на это, и они молча уступили дорогу амазонке.

Но тропа не принесла никаких неожиданностей. Кусты расступились, и путники вышли на широкую открытую площадку, справа ограниченную грядой желто-серых валунов, а слева — почти отвесным склоном, в котором темнело отверстие размером с высокую и широкую дверь.

— А вот и пещера! — прошептал Гектор.

— Да. И либо она искусственная, вырытая людьми, либо люди постарались ее обустроить! — так же тихо отозвался Ахилл. — Прямо вход во дворец!

Действительно, отверстие более всего походило на дворцовые ворота. Его обрамляли высеченные из той же скалы витые колонны с нависающим над ними козырьком, тоже каменным, украшенным резьбой. Внутри, в полутьме, угадывались светлые, должно быть, деревянные, полуоткрытые створки. К этой своеобразной двери вели четыре каменные ступени, покрытые нежно-розовым, с оранжевым узором, ковром.

— Ничего не понимаю! — проговорил Гектор, на всякий случай оставаясь в тени нависающих над тропой кустов. — На этом диком острове какой-то восточный дворец… Резьба на козырьке напоминает персидскую вязь. Отсюда не различить, но мне кажется, там даже какие-то надписи… Точно все это из сказки.

— Вот именно! — Пентесилея тоже стояла среди кустов и смотрела на загадочные двери с явной тревогой. — Надеюсь, в трусости меня никто не заподозрит, но мне это не нравится.

Ахилл тихо рассмеялся.

— Непонятное всегда настораживает. Так или иначе, нам придется узнать, кто хозяин этого жилища.

В это время с противоположной стороны площадки из зарослей показались две женские фигуры. Обе женщины были в светло-желтых накидках, подхваченных поясами, и с такими же покрывалами на голове. Судя по очертаниям фигур и походке, они были молоды, но их лица мешали рассмотреть большие кувшины, которые они несли на плече, точно так же, как носили их троянские и ахейские-девушки. Кувшины были изящной работы с ярким узором. Когда женщины подошли к ступеням, створки дверей как будто открылись шире, и навстречу идущим вынеслись прозрачные облака то ли легкого дыма, то ли тумана, и ветер донес едва уловимый запах какого-то благовония. Женщины вошли одна за другой, а светлый туман продолжал невесомо клубиться над пожухлой травой и плоскими камнями площадки.

— Остается ждать появления ифрита или джинна, как их называют персы! — уже в совершенном недоумении воскликнул Гектор. — Кей обожает рассказывать истории про них и их волшебные чертоги. Ну, а если серьезно, и в самом деле нужно узнать, кто там живет. Прятаться смешно и стыдно.

— Согласен, — Ахилл сделал шаг вперед и поравнялся с братом. — Если позволишь, Гектор, я войду туда и попробую познакомиться с хозяином этой пещеры. Я без оружия (ножа, надеюсь, сразу не заметят), значит, будет понятно, что дурного не замышляю, и, вместе с тем, я вряд ли покажусь им человеком, на которого стоит нападать.

— А может, лучше пойти туда мне? — поспешно вмешалась Пентесилея. — Уж женщина точно не внушит им опасений.

— Женщина в короткой мужской тунике и боевых сандалиях! — покачал головой Гектор. — Нет, не стоит. Если здесь, непонятно откуда взявшись на острове посреди Зеленого моря, объявился какой-то персидский или парфянский царек, то женщина, да еще молодая и красивая, внушит ему только одну мысль… Само собою, ему придется пожалеть о своих намерениях, но нужно ли это нам? Может, стоит пойти мне? Меч я могу оставить. Да, лучше всего, если пойду я!

Но Ахилл, сделав только один шаг, спокойно преградил дорогу брату.

— Гектор, вспомни, как ты каялся в своем безрассудстве, когда мы едва не погибли в проклятой пещере горных карликов! Ты тогда вспомнил, что тебе, царю Трои, не должно было вообще покидать ее, тем более, когда она лежала в руинах и троянцы видели именно в тебе основу ее возрождения. Сейчас, как бы там ни было, мы возвращаемся. Авлона, я знаю, сейчас уже в Трое вместе с нашим маленьким Патроклом, и наша мать, братья, все жители города нас ждут. Можно ли тебе вновь рисковать, вновь идти в незнакомую пещеру? Ты же и сам знаешь, что нельзя!

Гектор, нахмурившись, опустил голову и несколько мгновений молчал. — Почему мы все трое думаем, что там опасность? — наконец, резко спросил он.

— Я не знаю, — Ахилл оглянулся через плечо на расползающийся по площадке туман. — Может, ее там и нет. Но все равно, тебе идти туда не надо. Твои жена и сын ждут тебя. Забыл?

— Может, тогда все пойдем? — спросила Пентесилея и вдруг сама себя оборвала: — Да что за глупости! Что с нами делается? Какая-то дыра в горе пугает нас больше, чем войско лестригонов?!

Все трое в смущении переглянулись. Да, они не могли понять, что их тревожит, а возможно, действительно пугает… Непонятное несоответствие роскошной дворцовой двери в скалистой стене и пустынных окрестностей? Странные женские фигуры и загадочный ароматный туман, клубящийся возле входа в пещеру? Или это ощущение идет из глубины души, из самых тайников подсознания, ибо они, все трое, пережили в жизни столько опасностей и столько смертей, что их души научились ощущать смерть издали? Что это такое? Не странно ли, что трое самых знаменитых воинов Ойкумены в нерешительности стоят у порога пещеры, внешне ничем не опасной?

— Так или иначе, — жестко сказал Ахилл, — раз у всех нас есть сомнение, лучше быть осторожными. Итак, я туда войду и, если вы услышите шум драки, то сразу ко мне присоединитесь. Ну, а если я пойму, что все спокойно, то позову вас войти.

— А если не позовешь, и шума тоже не будет? — спросила Пентесилея.

Ахилл засмеялся.

— Тогда решает Гектор. Но такого не может быть. Меня без шума не возьмут. Сами знаете.

Гектор вздохнул и не без внутреннего усилия сдался.

— Ладно. Иди. Только осторожно. Что, если, к примеру, это пещера циклопа[56]?

— Если верить легендам о размерах циклопов, то в такую дверь ему не пролезть, — пожал плечами Ахилл. — а если верить легендам об их силе, то… я с ним справлюсь!

И, не слушая больше никаких возражений, герой спокойно направился ко входу в пещеру.

Едва он шагнул на покрытые ковром ступени, как из дверей вновь заклубился тот же легкий дым, и в проеме показалась женская фигура в желтом. Женщина низко поклонилась, явно приглашая чужеземца войти.

— Или здешний хозяин удивительно доверчив, или это все же ловушка! — прошептал Гектор. — Похоже, у брата даже не спрашивают, кто он такой!

— Мы отсюда все равно не услышим! — ответила Пентесилея, с напряжением следя за каждым шагом мужа. — И потом, они могут говорить на языке, которого Ахилл не знает! Что тут спросишь?

Между тем герой, несколько мгновений постояв на пороге, прошел в резные двери и исчез, будто растворившись в клубах дыма. Из дверного проема донеслось что-то вроде тонких звуков струн, словно отзвуки незнакомой музыки. И стало совершенно тихо.

Гектор и Пентесилея переглянулись.

— Ни звука, — проговорила амазонка. — И он не зовет нас. Что-то не так… Я пойду за ним!

— Нет, — покачал головой царь Трои. — Пожалуй, сделаем так: пойду туда я, и, если так же исчезну, то ты не выдавай себя — затаись. Через несколько часов стемнеет, вот тогда постарайся проникнуть в пещеру незаметно…

— А не будет поздно?

— Не думаю. Я пойду…

Он вышел из тени кустов и двинулся к загадочному входу. И вот тут откуда-то сверху, с каменистого склона, мимо которого он шел, послышался чей-то тихий голос:

— Стой, Гектор! Ни шагу дальше, или ты погибнешь!

Герой резко остановился, одновременно стремительно повернувшись в ту сторону, откуда его окликнули. Пентесилея, тоже все слышавшая, в одно мгновение оказалась с ним рядом.

— Кто это? — Гектор едва удержался, чтобы не закричать во всю силу. — Кто меня зовет?

— Я тебя зову. Я.

Кусты на склоне зашуршали, и из них появился человек. Косматые волосы и борода, обрывки козьих шкур, скорее не скрывавшие, а подчеркивавшие его наготу, загорелая дочерна кожа, — все, казалось, обличало в нем настоящего дикаря. Но говорил он на довольно чистом критском наречии и приблизился к чужеземцам со смелостью и уверенностью, вовсе не присущими обычно пугливым дикарям.

— Если войдете в эту пещеру, вам конец! — повторил незнакомец, переводя дыхание после стремительного спуска со склона. — Похоже, что ты бессмертен, Гектор, коль скоро второй раз оказываешься жив после того, как никоим образом не мог выжить, но даже в этом случае не рискуй!

— Откуда ты знаешь мое имя?! — выдохнул ошеломленный троянец. — Кто ты такой?!

Незнакомец усмехнулся:

— Не узнаешь? Я, должно быть, изменился… А я сразу узнал и тебя, и прекрасную царицу амазонок, и даже Ахилла, хотя уж его-то увидеть живым не мог и думать… Только вот его я не успел остановить — не успел спуститься. А теперь надо его как-то выручить, раз он угодил в эту западню.

— Да кто ты, в конце концов, и почему мы должны тебе верить? — воскликнула Пентесилея.

— О, сатиры рогатые! — всмотревшись, Гектор вдруг вспомнил… — Или я сошел с ума, или ты… Одиссей?!

— Да, у тебя хорошая память. Это я, — он заметил резкое движение Пентесилеи и предупреждающе поднял руку. — И давайте сейчас без лишних вопросов и всего остального. У нас найдется много взаимных упреков — но потом, потом… Если мы сейчас не поспешим, то ты снова потеряешь своего друга, Гектор. За мной, быстрее!

Троянец и амазонка переглянулись.

— Куда ты нас зовешь? — спросил Гектор. — Ахилл вошел в эти двери…

— А вам в них входить нельзя! — воскликнул итакийский базилевс и тут же понизил голос. — Послушайте, вы вправе мне не доверять, но ведь ты знаешь, Гектор, что я любил Ахилла! Эти двери ведут во дворец ведьмы, колдуньи Цирцеи, и этот дым — дурман, который лишает воли и разума. Но это проходит. Хуже будет, если ваш друг успеет выпить кубок ее вина. Вот тогда… нет, стойте — говорю вам, в двери нельзя! Во дворец можно проникнуть сверху, минуя этот дым, хотя это очень опасно. Мы можем успеть. Скорее!

И Одиссей, повернувшись, стал стремительно и ловко карабкаться по склону.

Подъем был крут. Ребристые камни, меж которых предательски осыпался крупный серый песок, кое-где поросли желтоватой травой, а из расщелин торчали, норовя вцепиться в ноги или поранить ладони, ветви колючих кустов. Изредка попадались сосенки, но хвататься за них нужно было с великой осторожностью — у иных корни держались слабо и ствол тут же наклонялся, грозя упасть. То и дело из-под ног шарахались мелкие рыжеватые крысы и бесшумно ускользали по камням ящерицы, а на плоских уступах, куда удобнее всего было бы поставить ногу, поблескивали тонкие кольца млеющих на солнце змей.

Тем не менее, Одиссей поднимался по склону с необычайной уверенностью — он, определенно, не однажды и не дважды проделал этот путь. Гектор и амазонка не отставали от него, и он в этом не сомневался — за все время пути он ни разу не обернулся, при этом продолжая говорить, быстро, иногда глотая слова, если приходилось переводить дыхание, но ясно и не путано.

— Мы будем наверху через четверть часа. А пока слушайте и, если можно, не перебивайте. Не знаю, слышали ли вы о Цирцее — легенд о ней ходит много… Этой твари не меньше ста лет, а выглядит она юной и прекрасной, потому что поддерживает свою молодость колдовством. Этот остров, как я понял, называется то ли Ээя, то ли Эея, на более звучное имя язык местных жителей не рассчитан. Здесь живет малочисленное племя темнокожих дикарей. Они разводят коз, которых им кто-то когда-то завез, а кроме них, едят еще друг друга — поедают своих же стариков и детей, которые рождаются слабыми, сжирают заболевших и раненых, словом мясной пищи у них вдоволь. Цирцея захватила остров лет шестьдесят назад и сделала людоедов своими слугами, колдовством внушив им полную себе преданность… Раз или два в год шторма обычно прибивают сюда корабли — бывает, финикийские, иногда разбойничьи, и тогда колдунья развлекается. Входя в ее дворец через клубы дурманного дыма, человек становится глуп и благодушен, доверчив как дитя. Колдунья принимает странников, развлекает разговорами — а языков она знает уйму, и потом подносит кубки с вином. Выпив это вино, человек сразу теряет всю силу, а заодно и разум, становится подобен животному! Если Цирцея дает ему понюхать корень какого-то растения, то у него вдруг пробуждается страсть к колдунье, и бессилие на время пропадает. Но околдованный ни на что не способен, кроме любовных ласк, и ведьма тешит с ним свою бешеную плоть…

Я попал на остров Эея два с половиной года назад, со мной на корабле было сорок пять человек, мои спутники итакийцы. Цирцея отравила нас всех! Я один в последнее мгновение ощутил опасность и сумел выпить лишь четверть кубка, что она мне подала, а остальное умудрился незаметно вылить себе за ворот. И все же стал подобен старой тряпке! Не могу описать, что это был за ужас, и не стану описывать… У меня сохранились искры разума, а все мои товарищи превратились в обычную скотину — я видел, как они паслись на склоне горы и ели траву! Один за другим они услаждали грязную страсть ведьмы, и потом их убивали и сжирали людоеды… Я оказался мил Цирцее — меня она поместила в отдельный чертог, даже велела кормить хлебом. Я сумел притвориться безумным, и меня почти не стерегли. Полгода, капля за каплей, ко мне возвращались силы. Ночами я, как маленький мальчик, проделывал упражнения, чтобы укрепить свои мышцы, чтобы вернуть крепость ногам. Это было тяжело. Только спустя месяц я научился твердо стоять на ногах. Но настал день, когда мне удалось плечом выдавить дверь моей темницы, сломать хребет одному из стражей и выбраться из дворца. Слуги ведьмы преследовали меня, и я на их глазах кинулся с обрыва в море, сумел заплыть за одну из скал и сидел в воде не меньше часа, чуть-чуть высовываясь, чтобы вздохнуть, и снова погружаясь. Они поверили, что я утонул. Но я был нагишом, без оружия, совершенно один. На берегу мне удалось найти огниво, его обронил еще кто-то из моих несчастных спутников, а у стража, которого я убил, был при себе нож — я забрал его. И вот уже два года я живу на этом острове, скрываясь, как зверь от охотников, с одной надеждой — что сюда пристанет корабль, что я успею предупредить странников об опасности, и что они возьмут меня с собой… Я видел, как разбился вчера ваш корабль, видел, что второй, вероятно, спасся. Надеюсь, он вернется за вами.

— Вернется, — проговорил Гектор, потрясенный рассказом Одиссея. — Он вернется. Это корабль Неоптолема, сына Ахилла.

— Вот как! — в голосе итакийца не было изумления, хотя это известие его удивило. — Тогда — да, вернется…

— А что, если Ахилл уже выпил эту отраву?! — спросила Пентесилея, и голос ее против воли задрожал.

— Обычно это бывает далеко не сразу, — возразил Одиссей. — Ей хочется еще и разговоров, а после ее вина умеют только мычать! Но теперь тихо — сейчас мы выйдем на тропу, что огибает верхнюю часть дворца-пещеры, и пройдем к окну. На тропе может быть стража.

Тропа шла вдоль пологой вершины холма и была довольно узка. Чтобы караульным было удобнее по ней ходить, ее вымостили плоскими плитами песчаника, из которого, в основном, состоял и склон. По этим плитам нужно было ступать особенно осторожно: шаги обутых в сандалии ног были хорошо слышны в полной тишине знойного послеполуденного безветрия.

Пентесилея шла последней, нарочно отстав шагов на десять от мужчин, чтобы внимательнее вслушиваться. Сама она ступала совершенно бесшумно — ни одна песчинка не скользнула из-под ее ноги.

Одиссей прошел по тропе около сотни шагов, остановился, вслушался и осторожно обогнул выступ, за которым тропа тянулась еще шагов на двести, почти совершенно прямо.

В это мгновение амазонка услышала позади едва слышное шуршание, которое не могло быть ни шелестом ползущей по камням змеи, ни невесомым топотом бегущей по склону крысы. Это песок скрипнул под ногой человека.

Пентесилея обернулась точно в то мгновение, когда из-за камня, откуда-то снизу, на тропу взбежал человек и замер. Это был рослый темнокожий воин в кожаном нагруднике с бронзовыми пластинами и высоком бронзовом шлеме. Он держал в руках лук, тетива была натянута, и острие стрелы смотрело прямо в грудь амазонке.

Она улыбнулась, радуясь, что можно действовать, а не ждать.

Идущие впереди мужчины не успели обернуться, не успели ничего заметить. Все произошло в несколько мгновений. Пентесилея, улыбаясь, с совершенно безмятежным лицом шагнула навстречу стражнику, вытягивая вперед обе руки, словно показывая, что она безоружна. И в следующем шаге, крутым стремительным взмахом ноги ударила воина в живот. Он даже не охнул, только присел и согнулся, притянув к себе лук, и невольно отпустил тетиву. Стрела вонзилась в песок между плитами тропы. Воин попытался выпрямиться, но новый удар, сверху, в затылок, довершил дело. Хруст сломанных позвонков был единственным звуком, нарушившим тишину.

Гектор обернулся. Ветви кустов, окаймлявших тропу снизу, качались, смыкаясь, пропустив скатившееся тело.

— Что там, Пентесилея?

— Обошлось. У нас есть лук и колчан с двумя десятками стрел. Луки у них мощные и наконечники стрел железные. Верно, крадут у тех, кого заманивают в свою нору. Еще далеко, Одиссей?

— Нет. Это здесь. Только тихо…

Итакиец стоял возле полукруглого отверстия, прижавшись к каменистой стене. Затем резко шагнул вперед и, пригибаясь, заглянул внутрь.

— Сюда. Вот! Все, как обычно. Смотрите.

Они наклонились и тут же невольно затаили дыхание, так необычно было то, что они увидели.

Отверстие, с виду обычный вход в горную пещеру, оказалось окном, из которого, с высоты примерно в пятьдесят-шестьдесят локтей, открывался огромный дворцовый зал. Окно располагалось под самым его сводом, сплошь затянутым дымчатой зеленоватой тканью, так что снизу, верно, казалось, будто над волшебным чертогом опрокинулось море… Вдоль стен зала поднимались причудливые колонны, кое-где обвитые ползучими растениями с крупными и яркими цветами. Пол был застелен коврами такой же яркой расцветки, как тот, что покрывал ступени у входа. Посреди стоял низкий стол с разбросанными вокруг него подушками, кожаными и матерчатыми, расшитыми тонким золотым узором, а на самом столе было множество блюд и кувшинов. Сверху можно было разглядеть, что на блюдах темнеют тушки жареных голубей и ломтики козлятины, розовеет тушеная рыба, горками высятся золотистые лепешки и поблескивают крупные грозди спелого винограда.

Вдоль стен чертога стояли высокие светильники, ярко полыхающие, потому что не будь их, пещеру-дворец освещало бы только то самое окно, в которое сейчас смотрели Гектор, Пентесилея и Одиссей.

Между светильниками неподвижно, как бронзовые скульптуры, стояли десятка четыре темнокожих стражников, одетых так же, как тот, который пытался напасть на Пентесилею и вооруженных не только луками, но и довольно длинными прямыми мечами. Девушки, тоже черные, одетые в светлые платья, прислуживали за столом — одна из них ритмично взмахивала опахалом, остальные пять или шесть подносили новые блюда с угощениями.

Однако все это путешественники лишь мельком заметили и отметили про себя. Их взгляды соединились на двух фигурах, привольно раскинувшихся среди подушек. На хозяйке дворца-пещеры и ее госте.

Женщина в пурпурной одежде, словно сотканной из вечерней зари, легкой и почти совершенно прозрачной, стояла на коленях, ласковым движением протягивая герою кисть винограда. Видны были лишь ее точеная полуобнаженная спина и волны каштановых, отливающих золотом волос, переплетенных то ли белым шнуром, то ли нитями жемчуга.

Ахилл полулежал, опираясь на локоть, в самой небрежной и беспечной позе. Его лицо было обращено как раз в сторону смотревших, и Гектора поразила улыбка брата — совершенно детская, исполненная какой-то наивной радости. Вместе с тем, в этой улыбке было нечто настолько не настоящее, не свойственное Ахиллу, что она изменила даже само его лицо.

— Как будто не он! — прошептала амазонка, точно отвечая мыслям Гектора.

— Это действие дурмана! — тоже шепотом ответил Одиссей. — Но колдовским вином она его еще не поила: он ей что-то говорит и еще сознает себя собой, хотя и плохо понимает, что делает…

Цирцея взяла со стола еще одну виноградную гроздь и вновь подала гостю. Мелькнул ее профиль, тонкий, как рельеф камеи, нежный, как у совсем юной девушки. Розовые пальцы оторвали большую виноградину и осторожно поднесли к губам героя, который ухватил маленький плод, невзначай коснувшись ртом и этих мраморных пальчиков.

— Откуда на этом проклятом острове виноград? — спросил Гектор, понимая, что задает дурацкий вопрос и боясь признаться, что совершенно растерялся. — Земля сухая, ветры… Или это тоже колдовство?

— Виноград растет во впадине на вершине центральной горы. — ответил Одиссей. — Там плодородная земля, и ветер туда не достает.

— Что будем делать? — спросила Пентесилея. — Не похоже, чтобы у нас было много времени.

Она рискнула сильнее наклониться, сунув в окно голову, и увидела, что под этим окном тянется узкий, без перил, карниз, а справа и слева от него идут вниз такие же узкие деревянные лесенки.

— Спускаемся и нападаем? — предложила амазонка. — Стражи не больше сорока человек, и мы успеем их перебить, пока не прибегут другие.

— Стой! — Одиссей схватил ее за руку. — Не все так просто, не то я бы их тут уже и сам перебил, за два-то года… Во-первых, проклятая ведьма умеет колдовать, и мы не знаем, что за пакости есть у нее в запасе. А во-вторых — смотрите! Видите, под этой зеленой тряпкой — сеть?

Действительно, почти невидимая на фоне драпировки сводов, в воздухе качалась густая сеть, подвешенная так, что она накрывала половину зала, не доставая лишь той его части, где располагалась во главе стола Цирцея со своим гостем.

— Я давно ее заметил! — той же скороговоркой пояснил итакиец. — В одно мгновение стража отцепит ее от крючьев крепления, и она, как сачок, упадет на любого, кто под ней окажется. Это — тоже ловушка, очевидно, на всякий случай. Мы вряд ли успеем пробежать под ней, даже если спустимся по лестнице так быстро, что стрелы стражников не достанут нас. И незаметно не проскользнешь. Вот если бы чем-то их отвлечь… Тогда бы… Ах, сатиры рогатые! Сейчас будет поздно!

Он воскликнул это, увидав, как одна из служанок по сигналу хозяйки, подала ей небольшой серебряный кувшин с узким и длинным горлом, и как Цирцея, привстав, наполнила серебряную чашу и протянула ее гостю. Ее лица по-прежнему не было видно, но смотревшие были уверены, что она улыбается, сладко и ласково.

— Будь, что будет! — Гектор обнажил меч и рванулся вперед, увидав, что его брат уже протягивает руку, чтобы взять страшный кубок.

— Тихо! — Пентесилея одним змеиным движением выскользнула на карниз и шепнула, не оборачиваясь: — Скройтесь, а когда начнется шум и свалка, спускайтесь и нападайте!

В это время Ахилл взял кубок и поднял к своему лицу. Сознание героя окутывал какой-то странный сладкий туман, ни одна ясная мысль не могла проникнуть сквозь эту завесу. Где-то, на грани реальности, он, быть может, понимал, что происходит что-то не совсем правильное. В какой-то миг он задал себе вопрос: отчего не позвал войти в этот чертог брата и жену, раз вошел с такой абсолютной уверенностью, что здесь нет и не может быть никакой опасности? Но что-то твердило изнутри: «Нельзя, нельзя! Нельзя вообще говорить о них!» И он о них промолчал, лишь назвав себя этой неведомой красавице и сказав, что его корабль разбила буря. Где-то, далеко-далеко, там, где он еще оставался прежним Ахиллом, дрожала и билась другая мысль: «Не то! Здесь что-то не то и не так…» И тут же ее успокаивало точно идущее извне: «Да что такого? Ну, если и не то… Ничего же не будет!..» Такое бывает в тяжком сне, когда знаешь, что необходимо проснуться, но понимаешь, что не проснешься, и успокаиваешь и убаюкиваешь себя тенью мысли — во сне ведь не случится настоящей беды… Однако, ему было при этом хорошо, так хорошо, как давно не бывало. Ему было так спокойно, будто все было уже позади, а вернее, будто ничего и не начиналось…

— Отведай моего десятилетнего вина! — прожурчал голос красавицы, и ее ласковая рука тронула его плечо, как крылышко бабочки, невесомо и осторожно. — Вся сладость и вся пьянящая сила винограда в этом вине!

Отведай моего десятилетнего вина! — прожурчал голос красавицы

— Кто вы такие? Что вам нужно от меня?

В ярости и страхе колдунья говорила, очевидно, своим настоящим голосом, а не тем нежно-звонким голоском, каким приветствовала Ахилла, встретив в своем чертоге. В действительности голос у нее был резким, металлическим, совсем не молодым и не подходил к ее лицу, которое, даже искаженное и вспотевшее, оставалось прекрасным. На вид волшебнице было не более двадцати лет, ее кожа была нежна и светла, как лепесток лилии, а лицо, округлое, с тонкими и мелкими чертами, казалось кротким и невинным. Ее выдавал подбородок, немного крупный для такого нежного личика и достаточно волевой, и глаза, очень светлые, прозрачные, осененные пушистыми ресницами, но будто прячущие в себе что-то тайное, будто постоянно скрывающие свой истинный взгляд.

— Ты не узнаешь меня, ведьма? — Одиссей подступил к ней, не опуская окровавленного меча, который он отобрал у одного из убитых им стражников. — Ты забыла, как два с половиной года назад заманила меня и моих спутников в эту пещеру и опоила отравой? Все мои товарищи погибли — их сожрали твои слуги-людоеды! Ты думала, что я утонул? Но меня не так просто извести, гнусная тварь!

— Я узнала тебя, Одиссей! — Цирцея старалась говорить спокойно, хотя глаза ее метались, скользя по гневным лицам победителей и их оружию. — Да, ты оказался слишком хитер и слишком живуч, чтобы пойти на обед моим слугам или рыбам в море… Но кого это ты сюда привел? И с чего решил, что я собиралась отравить этого красивого великана? Я не всех убиваю!

Итакийский базилевс расхохотался.

— О да! Мои спутники тоже были живы какое-то время — живое мясо хранить удобнее, чем мертвое, Цирцея! И я был жив, ты и меня сочла привлекательным и использовала, чтобы убить, скорее всего, последним… Ты обманула так же сотни людей, тысячи, быть может. Твое зелье делало их идиотами. Но мы на сей раз его не пили, почему же ты думаешь, что кто-нибудь из нас поверит тебе?

Колдунья постаралась улыбнуться, хотя ей явно было трудно это сделать — нож Пентесилеи все так же упирался в ее нежную шею.

— Этот остров в моей власти, — достаточно твердо проговорила Цирцея. — Если вы убьете меня, вы и сами здесь погибнете. Вы перебили мою стражу, но моих слуг еще много за пределами дворца.

— Их на острове всего около трех сотен, — сказал Одиссей. — Считал я их не раз и не два. И для нас четверых это — пустяки. Уж поверь.

— Верю. Но вам будут угрожать не только люди. Я помогу вам отсюда выбраться, если вы не тронете меня.

Гектор быстро посмотрел на Одиссея.

— Насколько можно ей верить? — спросил он.

— Ни на волос! — отозвался итакиец. — Она запугивает нас. Я прожил на этом острове два года, и меня не нашли и не убили, ничего со мной не случилось. Так что не стоит ее слушать — я бы убил ее на месте.

— Отважный воин! — сверкнув глазами, закричала колдунья. — Ну-ну, убей… Да, ты здесь выжил, но ты же не смог отсюда выбраться! И никто не покинет остров без моей помощи!

— Вранье! — сквозь зубы бросил Одиссей.

— Можете проверить! — голос колдуньи сорвался на визг, она видела, что Пентесилее очень хочется последовать совету Одиссея.

Ахилл, сознание которого окончательно прояснилось, только теперь до конца понял, какой опасности избежал. С одной стороны, он проклинал себя за беспечность, с которой вошел в пещеру, уже ощутив странный запах прозрачного дыма, но не поверив своему безошибочному чувству опасности. Но, с другой стороны, он, даже одурманенный этим колдовским дымом, догадался не сказать волшебнице о том, что он на острове не один, и это, возможно, спасло его брата и жену. Равно как очень вовремя им на помощь явился Одиссей!

Между тем Гектор размышлял, не торопясь принимать решение. За последнее время он не раз и не два убеждался, как дорого может стоить любая ошибка. Он и прежде слыхал о колдунье Цирцее, от служивших при дворе его отца персов знал о восточных школах магов и заклинателей, о страшных тайнах, которыми их учили владеть. Царь Трои понимал, что угрозы Циреци могут быть реальны, хотя, возможно, она лишь запугивала путешественников, пытаясь сохранить себе жизнь. А оставлять ее в живых было нельзя — она вновь будет заманивать мореплавателей в свою ловушку и вновь убивать их. Если верить легендам о ней, этой женщине и вправду лет сто с лишним… Кто знает, на сколько еще колдовские снадобья и чародейство могут продлить ее век? Взять с нее клятву? Вздор! Чем она может поклясться? Вряд ли для нее что-то действительно свято. Самому дать ей клятву и потом эту клятву нарушить? Нет, до этого он никогда не опускался и вряд ли сможет это сделать, если бы и захотел.

— Пентесилея, отпусти эту женщину, — спокойно сказал Гектор. — Мы стоим вокруг нее, и у нее вряд ли получится сбежать или что-нибудь против нас сделать. А ты скажи мне, Цирцея, неужто тебе и вправду кажется, что ты такая всемогущая? Ведь ты не богиня. — Я не ниже богов! — воскликнула колдунья, гордо выпрямившись, едва рука амазонки разжалась на ее горле и острый, как бритва, нож исчез в ножнах на ремне боевой сандалии. — Я научилась древним магическим заклинаниям, знаю тайный язык и тайные знаки, которые даруют власть над смертными. Великие подземные демоны и духи воздуха служат мне и исполняют мою волю!

— Это ты служишь им и исполняешь их волю! — проговорил Ахилл, слушавший волшебницу с отвращением. — Коварные и злобные духи умеют пробудить в нас, слабых и глупых, тщеславие и внушить, что мы могущественны. Они любят, когда мы любуемся собой и в этом самолюбовании забываем о добре и справедливости. Наверное, им ничего не стоит и убедить человека, будто они ему повинуются и выполняют его волю, хотя творя зло, он сам выполняет их волю. Они помогают нам тешить свои страстишки, и мы за это по их воле населяем мир смертью и страхом. Ведь демоны сами ничего не могут — чтобы зло обрело плоть, им нужны мы! И мы охотно творим пакости, чтобы только думать, что мы лучше других и больше можем. Дураков они из нас делают, а мы этому радуемся!

— Кто научил тебя так думать? — быстро поворачиваясь к нему, спросила Цирцея. — Откуда ты все это взял?

— Сам понял, — пожал плечами герой. — Правда, меня воспитал великий мудрец, который многое рассказал мне о Боге и о демонах, но потом вся моя жизнь стала для меня хорошим уроком. А ты живешь, видимо, много дольше меня, но ничего не понимаешь. Людей я убил не меньше, чем ты, колдунья — это, увы, очевидно. И многие из этих смертей не к моей чести. Но я ни разу в жизни не убивал для своего удовольствия!

Волшебница рассмеялась.

— Меня радует власть. Радует, когда в моей власти оказываются сильные мужчины, и я могу делать с ними все, что захочу! Обычно мужчины владеют женщинами, а я сама владею ими!

— И что, они от тебя рожают? — спросила Пентесилея так спокойно и небрежно, что все трое мужчин подавились от смеха, хотя до того были совершенно серьезны.

Глаза колдуньи налились злобой, из бледно-серых они вдруг стали по-кошачьи желтыми, и в красивом лице явилось внезапно нечто жуткое, совершенно не человеческое.

— Вы все можете сильно пожалеть… — прошипела красавица. — Я… Я не привыкла, чтобы меня судили!

— А я не привык, чтобы мне угрожали. — спокойно сказал Гектор. — Думаю, мы все же покинем остров без твоего разрешения, Цирцея, потому что едва ли с тобой договоримся. Другое дело, что мне страшно не хотелось бы убивать женщину.

— Зато мне страшно хочется ее убить! — вмешался Одиссей. — На моих глазах погибали мои спутники. Так, что если позволите…

Троянцы невольно взглянули на итакийского базилевса. И в это мгновение ловкие пальцы волшебницы раскрыли оправу крупного перстня на ее левой руке, и небольшая зеленоватая горошина, выкатившись из этой оправы, упала в стоявшую на столе чашу с водой. Раздалось пронзительное шипение, и из чаши тотчас повалил густой сизый дым, точно вода вдруг загорелась.

— Осторожнее! — крикнул Одиссей, шарахаясь в сторону, как от змеи. — Это может быть яд!

Трое путешественников отпрянули, и колдунья, стремительно проскочив между ними, как стрела понеслась к выходу из зала.

— Ах ты, тварь!

Пентесилея, сорвавшись с места, первой бросилась в погоню, на ходу вновь обнажив нож.

— На выходе надо задержать дыхание! — предупредил Одиссей, бросаясь следом. — Там еще курится дурман!

Однако Цирцея не выскочила, как они думали, из пещеры. Отбросив какой-то полог, казавшийся просто драпировкой стены, она устремилась в открывшийся за ним боковой проход.

— Факелы! — закричал Гектор.

Ахилл и Одиссей одновременно сорвали пылающие факелы со стены центрального коридора. В то же время Пентесилея первой проскочила в проход следом за колдуньей. Она понимала опасность и выждала несколько мгновений, пока свет факелов догнал ее, чтобы видеть дорогу и заметить любую возможную ловушку. Пол бокового коридора был ровно выложен каменными плитами, стены и своды тоже были каменные. Возможно, проход был естественным ответвлением горной пещеры, возможно, был пробит руками людей, так или иначе, он, сворачивая, шел в глубь горы и постепенно все круче уходил вверх.

— Если ведьма убежит из пещеры, нам ее не поймать! — задыхаясь от стремительного бега, крикнул Одиссей. — Пещер и расщелин там, наверху, сколько угодно, и она их все знает! А тогда нам нелегко будет отсюда выбраться: у этой твари в запасе сколько угодно гнусных ловушек!

Все понимали, что итакиец прав. Однако колдунья выиграла не менее двух сотен шагов, и догнать ее было нелегко, она неслась, как безумная, высоко подобрав подол своего воздушного платья, уверенно прыгая по каменным плитам. Если бы Пентесилее, когда она изображала ревность, не пришлось бросить добытый на тропе лук, она живо положила бы конец этому бегству, но лука не было — амазонка не успела подобрать его. Правда, расстояние между беглянкой и преследователями все равно быстро сокращалось, и они надеялись вот-вот настичь ее.

Проход еще круче пошел вверх, стал расширяться, и в конце его замерцал дневной свет — коридор выходил на поверхность, вероятно, где-то на горном плато.

— Быстрее! — вновь закричал Одиссей.

И тут произошло то, чего нельзя было ни ожидать, ни предвидеть. Пентесилея была уже в десятке шагов от колдуньи. И внезапно, ступив на одну из плит, по которой Цирцея только что промчалась, амазонка ощутила, как эта плита уходит вниз… Если бы колдунья на бегу перескочила через эту плиту, Пентесилея сделала бы то же самое. Но Цирцея на нее наступила! То ли ловушка была рассчитана именно на второй толчок, то ли касаться плиты можно было лишь в одном каком-то месте, так или иначе, плита встала на ребро и затем перевернулась, заняв прежнее место, с такой стремительностью, что никто не успел бы сделать спасительного шага ни вперед, ни назад… Быстрота реакции на этот раз не выручила царицу амазонок. На глазах своего мужа, бежавшего в двух шагах за нею, на глазах Гектора и Одиссея Пентесилея, не вскрикнув, провалилась в разверзшуюся под ней черноту и исчезла. Миг, и плита вновь была вровень с другими, гладкая и незыблемая…

— Пентесилея! — не закричал, а взвыл Ахилл, кидаясь на колени, отбрасывая факел и пытаясь просунуть пальцы в щели между плитами. — Нет, не может быть! Пентесилея!!!

Щели были слишком узкими, и хотя Гектор, подскочив к брату, тут же попытался всунуть в одну из щелей меч, обоим стало ясно, что плиту не повернуть: даже сумей они поддеть ее мечом, лезвие просто сломалось бы — плита была слишком тяжела…

— Бросьте! — завопил, подбегая, Одиссей. — Может, Пентесилея и жива, но спасти ее можно, только если мы поймаем ведьму! Может быть, эту штуку возможно снова повернуть.

Гектор, не говоря ни слова, перепрыгнул ловушку и вновь кинулся следом за колдуньей, удиравшей теперь с торжествующим визгом и хохотом.

Еще несколько скачков, и Цирцея выбежала в новую просторную пещеру, ярко освещенную, потому что она выходила широким отверстием на поверхность, и за этим отверстием сверкало солнечное небо. Посреди пещеры, будто провалившись сквозь ее свод, возвышался огромный каменный валун, похожий на уснувшего быка.

Миновав проход, волшебница повернулась и дернула за какое-то кольцо в стене пещеры. И перед самым лицом Гектора, уже почти настигшего беглянку, со скрежетом рухнула толстая железная решетка. Герой едва успел отпрянуть, не то она могла расшибить ему голову. Бегущий позади Одиссей налетел на него, и оба с силой ударились о толстые прутья.

— Что, поймали?! — заверещала Цирцея, отбегая шагов на пятьдесят, оборачиваясь и скорчив гнусную гримасу. — Взяли меня, да?! Лягушки тупоголовые! Ваша красотка, думаю, уже подохла, и скоро вы будете с нею вместе! Ха! С кем вздумали тягаться! Со мной, Цирцеей! С великой Цирцеей! Ну, что?! Возьмите меня, если сможете! Тупые бараны! Вот я, вот! Что?! Не достать?!

В бессильной ярости Гектор и Одиссей искали глазами хотя бы пару камней чтобы попытаться через прутья решетки метнуть их в колдунью, но камней не было, а решетка, в этом они убедились тотчас, была невероятно прочна.

— Ну как, поняли, что я сильнее вас всех?! — продолжала вопить колдунья, прыгая, хохоча и гримасничая, как обезьяна. — Вам отсюда не уплыть, так и знайте! Я вас не выпущу! Что смотрите?! Возьмите меня, ну!

Однако Цирцея напрасно решила, что она в безопасности. Дальнейшее произошло с той же стремительностью, как и роковой поворот плиты-ловушки. Ахилл, до того еще пытавшийся, обрывая ногти, просунуть пальцы в щели меж плитами, вскочил с колен и, испустив страшный, совершенно не человеческий вопль, пятью прыжками достиг решетки. Гектор и Одиссей вжались в стену, видя его безумные глаза и понимая, что он сейчас ничего не видит, кроме беснующейся в диком восторге Цирцеи. Ахилл не ударился, как можно было ожидать, о железную решетку — он с разбега ухватился обеими руками за ее прутья и, с тем же чудовищным криком, рванул… Каменный свод содрогнулся, вниз дождем посыпались камни, и вырванная из гнезд решетка с погнутыми прутьями оказалась в руках троянского богатыря.

Цирцея, мгновенно опомнившись, отпрянула, пытаясь скрыться за громадой камня-быка, но было поздно. Ахилл запустил тяжеленную решетку вслед колдунье, словно простой метательный диск. Раздался короткий отчаянный визг, и Цирцея забилась под искореженным железом, раздавленная им, будто муха.

Подбежав к волшебнице, герои увидели, что она еще жива, но, скорее всего, вот-вот испустит дух. Ее ноги, бедра и грудь были придавлены и, судя по всему, переломаны. Она с воем корчилась под тяжелой решеткой, и на глазах остолбеневших людей с нею происходило превращение, настолько страшное и отвратительное, что даже закаленные множеством испытаний мужчины задрожали от ужаса. В считанные мгновения молодость и красота Цирцеи исчезли. Гладкая нежная кожа ее лица, плеч и рук потемнела, увяла, сморщилась, стала сухой и желтой, покрытой буграми и морщинами, как кожа ящерицы. Глаза обрели мерзкий желтый цвет, поблекли и провалились в синеватые, окруженные складками ямы. Раскрытый в крике рот стал беззубым и тоже как будто провалился, волосы исчезли, обнажив лысый морщинистый череп. Красавица Цирцея стала похожа на мумии, которые братьям Приамидам доводилось видеть в Египте, только эта страшная мумия еще жила, извиваясь под тяжестью железной решетки, воя и выкрикивая какие-то несвязные проклятия.

Ахилл, нагнувшись, поднял искореженную решетку и отшвырнул с такой силой, что она влетела обратно в темный подземный коридор.

— Говори, тварь, как поднять плиту?! — крикнул герой. — Как открыть подземелье, куда упала моя жена? Ну?!

— Ты его не откроешь! — прохрипела беззубым ртом колдунья. — Ты меня убил, проклятый, но и вы сдохнете… Все, все сдохнете здесь!

— Раньше нас сдохнешь ты, старуха! — голос Ахилла был так же страшен, как в тот миг, когда он испустил свой дикий вопль. — Но у тебя еще есть полчаса жизни, и я сделаю так, что ты и в Тартаре будешь вечно помнить эти полчаса. Я выдерну твои ноги и руки, раздавлю каждый твой позвонок! Или говори, как попасть в подземелье, или, клянусь, я впервые в жизни буду убивать медленно! Говори!

— Туда можно попасть! — колдунья чуть привстала и левой рукой указала на громадный камень посреди пещеры. — Раз ты выломал решетку, то, возможно, сумеешь сделать и это… Вход в подземную пещеру под этим камнем. Подними его и, быть может, найдешь свою жену… Или то, что от нее осталось!

Ахилл не стал медлить. Отчаяние утроило его силы, и он, бросившись к огромному валуну, ухватился за него в том месте, где был выступ, похожий на бычью голову.

— Гектор, Одиссей, помогите! — закричал он. — Камень подается! Помогите мне!

Действительно, от рывка неимоверной силы темный валун пришел в движение, его край приподнялся, отрываясь от земли. И в тот же миг из образовавшейся щели с жутким шипением вырвались белые, плотные струи и устремились вверх. Ахиллу, продолжавшему с чудовищным напряжением толкать камень, вдруг показалось, что некая сила толкает глыбу снизу, и сила эта не меньше его собственной.

— Стой! — отчаянно закричал Гектор, до которого вдруг дошло, что происходит, — Ахилл, стой! Это не вход в пещеру! Это…

Он не успел договорить. Свист и шипение, став оглушительными, оборвались звуком, подобным удару грома. Каменный валун вздыбился, будто спящий бык вскочил на ноги, затем отлетел в сторону. Столб горячего пара ударил в свод пещеры, и затем вверх рванулся фонтан камней. Пещеру наполнил запах серы.

Толчок вставшего на дыбы валуна отшвырнул Ахилла к стене, и это спасло ему жизнь — пар был раскален, как в печи, камни, летевшие из открывшейся в полу пещеры дыры, тоже были горячее, чем незатухшие угли, и окажись герой на пути страшного фонтана, то был бы мгновенно убит. Удар оглушил Ахилла, он упал, и тут же Гектор, рискуя попасть под раскаленные камни, подбежал к брату и подхватил его на руки. В это время волна горячего пара накрыла визжащую в злобном восторге Цирцею, и ее вопли тут же умолкли.

— Огнедышащая гора! — выдохнул Гектор, вместе с Одиссеем вбегая обратно в коридор. — Проклятая ведьма хотела, чтобы мы все сварились живьем… Мне бы, ослу, сообразить сразу, что неспроста на такой каменистой земле растет виноград![57]

— Пусти, брат! — опомнившись, Ахилл вырвался из железных рук Гектора. — О боги, что я наделал!

— Скорее прочь отсюда! — воскликнул Одиссей, силясь перекричать невероятный грохот. — Чувствуете, как содрогается гора? Нас может в любое мгновение завалить!

— Бегите! — голос Ахилла вновь стал твердым. — А я попытаюсь все же поднять плиту…

Итакиец покачал головой.

— Если там, внизу — огненное жерло горы, то твоя жена погибла, Ахилл…

— Она жива. Я знаю. И ведь из того отверстия не вырвался пар, значит там, быть может, нет огня и серы.

— Давай попробуем, — Гектор взял брата за руку. — Я помогу тебе, хотя и не представляю, как повернуть проклятую плиту. Кстати, все плиты одинаковые. Мы ее найдем?

— На нее упал мой факел, — ответил Ахилл.

— Вот сумасшедшие! — вырвалось у Одиссея.

Гектор посмотрел на него и пожал плечами.

— Тебя ведь никто не держит. Беги.

Итакиец усмехнулся, хотя ему вовсе не было весело.

— Да не потому вы сумасшедшие, Гектор. К чему вам поворачивать эту плиту? Ее же ничем не поддеть! А вот разбить ее вы могли бы. И я бы помог. Это, наверное, известняк, а он не такой уж твердый.

— Разбить? — живо откликнулся Ахилл. — Но чем? Не кулаками же?

— Лбом легче! — не удержался итакиец. — А еще легче прутом от этой решетки. Вон она валяется! Ты ведь сможешь выломать два-три прута, Ахилл?

— Ну и голова у тебя! — выдохнул Гектор, кидаясь к железной решетке.

Отверстое жерло продолжало изрыгать раскаленные пар и камни, и проход уже наполнялся жаром. Когда герои, вооружившись железными прутьями, добежали до плиты-ловушки, там тоже вились белые клубы, и серная вонь вызывала кашель и удушье. Не задерживаясь, все трое стали с двух сторон плиты и обрушили на нее удары железных таранов. Ахилл бил с такой силой, что уже после второго его удара плита треснула посередине, а следующий удар расколол ее, и одна половина, разломившись на три части, провалилась вниз.

Все трое взглянули в пролом и ничего не увидели — должно быть, там была глубокая пропасть. Ахилл опустил вниз свой еще не погасший факел, но осветил только уходящую бесконечно вниз каменную стену. Снизу, из невидимой бездны, тоже поднимался густой серный пар.

— Нет… — глухо произнес Гектор. — Там не выжить! Все кончено.

И тут из-под уцелевшей половины плиты, будто в каком-то страшном сне, протянулась рука. Мокрая от пота, с растопыренными пальцами, она замерла и рванулась вверх, вслепую хватая воздух.

— Пентесилея! — отчаянно вскрикнул Ахилл и, поймав руку, дернул.

Это, действительно, была его жена, но на нее страшно было смотреть — лицо желто-белое, будто воск, губы посинели, глаза закатывались. Она хрипела, не в силах выговорить ни слова. Тело ее, как тряпочное, повисло на руках героя.

— Невероятно! — прошептал Гектор. — Как она удержалась?!

Он стал на колени и тоже сунул внутрь пролома факел. И сразу все понял. Под уцелевшей частью плиты в стене колодца виднелись уходящие вниз железные скобы. Должно быть, когда-то они служили лестницей. За одну из этих скоб и успела ухватиться амазонка, но, скорее всего, держалась она уже из последних сил и последние мгновения — серный туман, исходивший со дна пропасти, отравил ее, и когда плита-ловушка разломилась, молодая женщина была уже почти без сознания.

— Жрицы амазонок знают секрет временной остановки дыхания! — прошептал царь Трои. — Должно быть, цариц тоже учат этому, и только это ее спасло. Любой из нас уже погиб бы в этом колодце. Однако проклятая гора дрожит все сильнее. Нас и вправду может завалить в любой миг. Бежим скорее!

Ахилл понимал, что медлить нельзя. Он вскинул на плечо бесчувственное тело жены к груди и вслед за братом и Одиссеем бросился по коридору назад, в горный чертог Цирцеи. По счастью, никаких новых ловушек на их пути не оказалось. Их преследовал по пятам лишь неистовый грохот вырвавшегося из плена пара и камней. Со свода пещеры-дворца, когда они туда вбежали, сыпались камни, в самом своде обозначилось несколько трещин, и эти трещины все более увеличивались.

— Наружу, наружу, быстрее! — закричал Гектор.

Каменный козырек, украшавший вход в пещеру, рухнул, когда бегущие были в начале тропы. Вслед за тем земля дрогнула так сильно, что все трое попадали ничком. И тотчас раздался такой чудовищный грохот, будто гора разломилась надвое. В ужасе герои обернулись и увидели, как над горным склоном поднимается невиданных размеров багрово-черное облако. Оно разрослось, обволокло половину плато, испуская удушающий запах, и затем из него вырвался и ударил в небо высокий столб огня. Град раскаленных камней и пепла дождем полетел на склон. Должно быть, свод пещеры разрушился, и огонь, камни, пепел не встречали на пути никакого препятствия.

— Прочь отсюда! Вниз! — голос Гектор сорвался на хрип. — Что вы стоите и смотрите? Если помедлим, сгорим! К морю, быстрее!

— Что это, Гектор? Что это такое? — Ахилл расширенными глазами смотрел на рвущееся вверх пламя. — Я выпустил демонов Тартара?!

— Почти так. Это извержение огненной горы. Твой учитель тебе не рассказывал про такие горы?

— Да. Рассказывал. Но мне и в голову не приходило, что это и в самом деле так страшно.

— Да уж, зрелище! — вырвалось у Одиссея. — Будь я один, я бы мог спятить от страха. И что теперь будет? Остров сгорит?

— Хотелось бы верить, что нет, — отозвался Гектор, но его голос прозвучал довольно мрачно. — Раз на склонах горы растет виноград, значит, по ним когда-то текла лава и сделала землю жирной, значит, извержения здесь некогда бывали, и остров уцелел. Но меня мучает одна довольно неприятная мысль, одно воспоминание… Надо добраться до безопасного места, и тогда я вам расскажу. Спускайтесь быстрее!

— Да где тут безопасное место? — на бегу проговорил Ахилл. — Камни летят, будто кто-то бьет нам вслед из пращи, и земля ходит ходуном. Похоже на настоящее землетрясение! Я слыхал о таких…

Обмениваясь восклицаниями, герои стремительно бежали по тропе вниз, к морю. Гектор, лучше других представлявший всю меру опасности, но и знавший о природе этого явления гораздо больше остальных, понимал, что вода не даст им надежной защиты, однако, оставаться в горах было, в любом случае, опаснее.

— Сколько это будет продолжаться? — спросил Одиссей, когда очередной удар снизу едва не сшиб их с ног. — Когда эта треклятая гора уймется? Может, принести жертвы Аиду и Гефесту?[58]

При всей опасности положения, Гектор рассмеялся.

— Это пламя не из Аидова царства, а из самых недр Тартара. Что до Гефеста, то в такой «кузнице» он бы долго не проработал… Нет, тут командуют духи пострашнее, и им наши жертвы не нужны. А продолжаться извержение может и несколько часов, и несколько дней. По расщелине спускаться не будем, это слишком опасно. Идем вдоль обрыва — ведь должен быть и другой спуск.

— В двух стадиях к северу отсюда, — ответил Одиссей. — Я тут все дорожки знаю. Идите за мной.

— Может, остановимся ненадолго? — спросил Ахилл, оглядываясь. — Я боюсь за Пентесилею. Она все еще без памяти. Надо сделать ей искусственное дыхание.

Гектор посмотрел на объятую пламенем вершину, нахмурился, однако кивнул:

— Пожалуй, можно, И мы заодно отдышимся. И если за это время покажется лава, определим, в каком направлении она движется и куда нам, стало быть, надо идти, чтобы она нас не достала.

К заходу солнца подземные толчки стали стихать. Черные облака над вершиной горы рассеялись, и стало видно, что она больше не изрыгает огня. Только столб дыма, уже не черного, а тускло-серого, продолжал исходить из жерла. Лава излилась, суда по всему, на западный склон горы — там задымился и загорелся кустарник. Но движение огненной массы было непродолжительно: как предположил Одиссей, она могла заполнить одну из глубоких расщелин с той стороны склона, и затем иссякла.

Все четверо скитальцев сидели на камнях у самого берега, наблюдая за огнедышащей горой, что, впрочем, не мешало им говорить друг с другом. В конце концов, они все уже слишком много пережили и перенесли, чтобы даже такое невиданное потрясение и такое жуткое зрелище могли надолго лишить их хладнокровия.

Пентесилея рассказала о своем невероятном спасении в нескольких словах: ее еще и теперь мутило и при любой попытке встать на ноги шатало из стороны в сторону.

— Ощущение такое, будто я выпила полбочонка хлебного вина! — невесело пошутила амазонка. — Та пропасть, вероятно, очень глубока, но кто-то прежде спускался в нее, не то откуда бы там ступени?.. Когда я провалилась, я, совершенно не думая, раскинула руки, и одной рукой задела скобу. Ну и, конечно, сжала пальцы, а потом ухватилась и второй рукой. Сразу поняла, что удушливый дым, идущий со дна пропасти, отравит меня, и задержала дыхание. Наши жрицы обучаются этому искусству, и лучшие из воительниц тоже овладевают им. Мы можем не дышать раза в четыре дольше, чем любой обычный человек. Но все-таки я начала задыхаться и стала понемногу вдыхать отравленный воздух. И поняла, что вот-вот сорвусь — я уже теряла сознание, когда услышала, что Ахилл разбивает плиту.

— Мы все ее разбивали, — сказал герой, невольно снова и снова проводя рукой по волосам жены, полулежавшей на его коленях.

— Все разбивали, но разбил ты! — Пентесилея чуть улыбнулась и сжала зубы, чтобы не выдавать тошноты и слабости. — Гектор, эта гора, кажется, унимается? Или нет?

Царь Трои покачал головой, отчего-то все больше мрачнея, будто ему в голову приходили только дурные мысли.

— Пока что извержение стихает, — сказал он. — Однако, это не дает уверенности, что оно не возобновится ночью, или утром, или через день.

— Да почему ты так тревожишься, брат? — удивленно спросил Ахилл. — Хирон говорил мне, что извержения, бывало, уничтожали целые города, бывало, что от них погибали тысячи человек, застигнутые врасплох, но ведь так случается только, когда этот кошмар начинается внезапно. Мы же настороже, мы не дадим этой самой лаве до нас добраться — она движется быстро, но и мы не черепахи! И ведь, в конце концов, это прекратится…

Гектор вздохнул.

— В конце концов, братец, прекращается все. Но во-первых, у огненной горы в запасе не только лава, но, как все вы видели, и горячий пепел, и камни. А еще бывают жгучие тучи[59], которых я не видывал, но в описании извержений, составленном нашими учеными, я читал, что эти тучи носятся быстрее скаковой лошади и накрывают огромное пространство. И внутри такой тучи не выжить никому.

— Да что ты так уж нас пугаешь! — вскричал Одиссей, в это время неспешно жевавший устрицу. — Я ничего не знаю об этих страшных горах, хотя когда-то от кого-то о них слыхал. Но, каковы бы они ни были, пока что мы спаслись. Давайте надеяться, что никаких туч на сей раз не будет, что через сутки-другие покажется корабль Неоптолема, что он не потонул в бурю… Словом, если мы живы до сих пор, то отчего бы нам не остаться живыми и впредь? Мне кажется, что после избавления от плена Цирцеи я уже ничего не боюсь!

Солнце неуклонно двигалось к горизонту. Довольно пологий склон, по которому спустились путники, вода в небольшой продолговатой бухте, скалы, обрамлявшие эту бухту — все окрасилось лучами заката в угрюмый багровый цвет. Это было от того, что алый солнечный диск опускался в море сквозь тусклую пелену полупрозрачных серо-коричневых туч, и они гасили торжествующий блеск его лучей. С востока небо стало серо-синим, и в нем еще мрачнее темнел дымный столб над вершиной горы.

Птиц не было слышно. Даже чайки улетели подальше в море, и их крики изредка долетали издали. Все живое попряталось от землетрясения и огненной бури.

— Не могу больше есть этих слизняков! — воскликнул Ахилл, швыряя в море половинки устричной раковины. — Голод они утоляют лишь отчасти, и от них все время хочется пить.

— На, глотни!

И Гектор протянул брату тот самый бурдюк с остатками вина, который утром они выловили в море. Отправляясь осматривать остров, молодой человек прицепил находку к поясу и успел позабыть о ней. Теперь, на берегу, он заметил болтающийся на боку мешок и, встряхнув его, обнаружил, что вина осталось еще порядочно.

— Всем по глотку-другому не помешает! — заметил Ахилл, с удовольствием отпивая вино. — Если бы еще раздобыть мяса или рыбы…

— Надо сходить на охоту! — проговорил Одиссей, задумчиво осматривая бухту. — Когда мы спускались, ведь не раз видели коз — они бегут с той стороны склона, от пожара спасаются. Схожу-ка я поохочусь, пока еще светло!

Он поднялся, отряхивая мелкие камешки с обрывков своего козьего плаща.

— Не стоит идти одному, — остановил его Гектор. — Людоеды наверняка тоже все побежали на эту сторону острова. И потом, как ты собираешься охотиться, Одиссей? Лука-то нет.

Итакиец в досаде махнул рукой.

— Да уж, оружием мы не богаты. Я пару раз добывал коз, подшибая их камнем — использовал пояс, как пращу. Но тут повезти должно — надо, чтобы добыча оказалась близко. Лук можно было бы сделать вот из этого, да только тетиву не из чего изготовить.

Говоря так, Одиссей показал толстую ветку, ствол какого-то куста, который он подобрал по дороге вниз.

— Дай сюда, — Пентесилея встала и протянула руку. — У меня найдется тетива. Не самая лучшая, но на два-три выстрела сгодится.

Взяв у базилевса мощную, почти прямую ветвь, амазонка ножом быстро вырезала бороздки с обоих концов палки, потом выдернула из своих волос гребни и костяные шпильки, распустила одну косу и аккуратно отрезала длинную тонкую прядь. Затем сделала на одном ее конце петлю, прочно стянула в бороздке и своими ловкими пальцами стремительно скрутила прядку по всей длине. После чего преспокойно согнула твердую, как железо, ветку и закрепила волосяную нить на другом конце.

— Вот. Только надо будет найти еще прямой отросток для стрелы.

— Уф! — вырвалось у Одиссея, изумленного и необычайным способом изготовления тетивы, и еще более силой амазонки. — Я знал, что ты сильнее многих воинов, Пентесилея, но сейчас мне кажется, что ты, во всяком случае, не слабее меня!

— Мы с тобой не сражались, не знаю! — пожала плечами молодая женщина. — Возможно, сейчас ты просто ослабел от долгих испытаний. Ничего, это пройдет. Может, мне пойти с ним на охоту, а, Гектор? Стреляю-то я уж точно не хуже любого из вас.

— С тебя на сегодня хватит! — почти резко бросил царь Трои. — Оставайся с мужем. Я пойду с Одиссеем. И далеко мы не уйдем. У меня нет никакого желания испытывать новые приключения! Брат, соберите пока веток и разожгите костер. Если вдруг в эту ночь корабль Неоптолема приблизится к острову, с него должны увидеть огонь — мы как раз на той стороне, с которой корабль может появиться.

Когда они поднялись на край плато, солнце стояло над горизонтом уже совсем низко. Надо было спешить, но, как назло, никакой дичи не было видно. Гектор лезвием меча срезал тонкую, почти идеально прямую ветку с куста той же породы, из какой был сделан их лук — его тяжелая, твердая древесина отлично подходила для стрелы.

— Ну? — спросил Одиссей, останавливаясь и оглядываясь. — Ты что-то хотел спросить у меня, или как?

— Ничего, — покачал головой Гектор. — Я пошел с тобой действительно потому, что одному тут бродить опасно. Ты очень помог нам, Одиссей. Да, что там! Если бы не ты, мы все могли погибнуть. Мой брат уж точно был на пол шага от гибели… Так что вспоминать прошлое мы не будем. Хватит!

Итакиец усмехнулся.

— Вы с Ахиллом, похоже, всерьез побратались. Слово «брат» у тебя звучит так, как если бы ты говорил действительно об одном из своих братьев.

Гектор хлопнул себя по лбу.

— Ха! Со всеми этими событиями мы забыли тебе сказать. Ахилл и в самом деле мой брат. Самый настоящий.

И в нескольких словах он рассказал ошеломленному базилевсу историю рождения Ахилла, а затем о том, когда и как им открылась правда.

— В жизни не слышал ничего более потрясающего! — воскликнул Одиссей, проводя рукой по лицу, будто проверяя, не во сне ли он все это слышит. — Какое сплетение самых невероятных обстоятельств! Какой ужас!

— Ты о чем это? — спросил Гектор.

— О чем? Да о тех самых двенадцати годах, будь они прокляты! Как же Ахилл пережил это… Впрочем, — резко перебил он самого себя, — это трудно пережить и мне.

— Рад это слышать!

В голосе Гектора, против его воли, послышалось ожесточение, и он, поняв это, тут же добавил, уже мягче и спокойнее:

— Хорошо бы забыть, но, к сожалению, это невозможно… Смотри, Одиссей — козы!

Пара темных силуэтов промелькнула на фоне кустов в трех десятках шагов от них, и базилевс выстрелил вслед животным, почти наугад, не успев прицелиться. Тем не менее, он попал в одну из коз, и та, раненная в ногу, упала и покатилась по каменной осыпи.

— Быстрей! — воскликнул Гектор. — Надо ее подобрать и возвращаться — еще полчаса, и будет совсем темно.

Бегом, рискуя подвернуть ногу на грудах каменных осколков, оба бросились вниз по склону. Раненая коза, поднявшись, и ковыляя на трех ногах, пыталась от них спастись, но троянец свалил ее точным броском камня, попав прямо в голову.

Охотники подошли к затихшему животному и увидели нечто странное: коза лежала как раз посреди спуска, который походил на застывшую реку мелких и крупных камней. Очевидно, когда-то вся вершина холма обрушилась и покатилась вниз, заполняя обломками длинный, на удивление ровный желоб горного склона. И в середине этот каменный поток дымился! Сквозь обломки, как сквозь полуостывшие уголья костра, густыми струями тянулся дым. И тот же серный запах остро проникал в ноздри…

— Это еще что? — в полной растерянности проговорил Одиссей. — Уж не вылезает ли и с этой стороны огонь проклятой горы?!

— Так оно и есть, — кивнул Гектор. — У огненных гор бывает и по пять, и по шесть отверстий. Видишь, на склонах желтые потеки? Это сера. А ниже видны струи застывшей лавы. Скорее всего, здесь еще недавно было жерло, но одно из извержений поколебало вершину, она рухнула и завалила отверстие. Возможно, давление снизу разворотило бы завал, но мой братец позаботился открыть горе другую дыру.

Говоря так, царь Трои тревожно осматривал ущелье, и при этом уже явно все сильнее хмурился.

— Ты скажешь, наконец, что тебя так тревожит? — не выдержал Одиссей. — В жизни не поверю, что ты испугался этого здоровенного кузнечного горна!

— Я не испугался, — покачал головой троянец. — Просто кое-что вспоминаю… Посмотри внимательно на склоны расщелины, Одиссей. Они тебе не кажутся странными?

— Кажутся, — согласился базилевс, — такое впечатление, что расщелина искусственная, что она пробита в склоне какими-то инструментами. Даже видны места сколов, где остались следы зазубрин — будто мощной киркой били… Но ведь остров был населен дикарями, а наша подружка Цирцея появилась на нем, ну… лет этак сто назад. Так кто же мог?..

— Я знаю… кажется, знаю, кто и когда! — прервал итакийца Гектор. — Я почти уверен, что знаю, куда мы попали. И если я прав, то нам и в самом деле грозит страшная опасность. Страшнейшая. И именно после того, как Ахилл своротил этот проклятый камень!

Лицо троянского царя, когда он говорил, было так серьезно и так тревожно, что сомневаться в его словах было невозможно. При всем своем хладнокровии Одиссей почувствовал, что у него замирает сердце.

— Да объясни же, в конце концов, в чем дело, чтоб тебя гарпии облили помоями![60] — воскликнул он. — Фу, прости, я знаю, что у вас в Трое такие грубости не приняты, а уж тем более, в отношении царской особы, но ты своими загадками совершенно задурил мне башку!

— Я непременно все объясню, — согласился Гектор, — но только всем сразу. Все должны знать, что случилось, и что может случиться дальше. Давай побыстрее вернемся, чтобы изжарить нашу добычу и за ужином все обсудить.

С этими словами герой поднял тушу козы, вскинул на плечо и как можно проворнее стал спускаться к морю.

За это время солнце успело опуститься до самого горизонта, сумерки наползали стремительно и неуклонно, и особенно жутко в наступающем полумраке звучал глухой гул продолжавшей дымить огненной горы. Гул, заглушавший даже непрерывный рокот моря, окрашенного заходящим солнцем в цвет крови.

Пентесилея хотела подняться по склону, чтобы нарубить еще веток и нанизать на них козье мясо, но Ахилл решительно запретил ей уходить от костра и бродить по холмам в темноте. Тогда амазонка, со своей обычной изобретательностью, применила другой способ. Войдя по колено в море, она набрала в воде плоских, отполированных прибоем камней и, вытащив их на сушу, побросала в костер. Затем, как всегда быстро, освежевала тушу козы, отсекла самые сочные ее части и нарезала мясо тонкими пластинами. После этого она взяла палку, которая перед тем послужила Одиссею стрелой, и выгребла раскаленные камни из огня, оставив их по краям костра. На них амазонка и разложила еще дымящиеся свежей кровью мясные ломти, а когда от них потянуло ароматом жаркого, той же палочкой перевернула их, чтобы пропечь с другой стороны.

— Готово! — проговорила Пентесилея, поддевая мясо ножом и ломтик за ломтиком складывая на разложенной мехом вверх козьей шкуре.

— Лучше, чем в покоях у колдуньи! — воскликнул Ахилл, хватая кусок мяса, роняя, потому что тот был горяч, затем вновь подхватывая его и с упоением начиная жевать. — В чертоге Цирцеи я и не успел ничего съесть, но уверен, что наше угощение лучше.

— Повспоминай, повспоминай о Цирцее! — полушутя, но с довольно мрачной улыбкой воскликнула Пентесилея. — Ты так нежно смотрел на нее!

— Если бы ты видела, сестрица, во что эта красавица обратилась, когда Ахилл придавил ее железной решеткой, ты посмеялась бы над своей ревностью! — небрежно заметил Гектор, в свою очередь принимаясь за мясо и, точно так же, как его брат, обжигая им пальцы. — О-о-о! Горячо, но ждать невозможно… Очень хочется есть!

Одиссей ел, не произнося ни слова. Он был голоден не менее, а, возможно, и более, чем его спутники, однако у него не выходили из головы загадочные слова Гектора, и он хотел получить им объяснение. Но торопить троянского царя было бы и неучтиво, и неумно, а потому базилевс делал вид, что поглощен едой.

Все это время огнедышащая гора продолжала глухо гудеть, и, хотя в темноте уже не было видно ее окутанной дымом вершины, скитальцы не сомневались, что чудовище не успокоилось до конца.

Кусочек за кусочком Пентесилея укладывала мясо на раскаленные камни, и оно исчезало с той же быстротой, пока от козы, довольно крупной и упитанной, не остался лишь обчищенный скелет, голова да внутренности.

— А жертву богам мы принести забыли! — наконец, нарушил молчание Одиссей, то ли укоризненно, то ли с едва заметной усмешкой.

Гектор развел руками.

— В таком положении трудно решить, к кому из богов следует взывать, а на всех все равно не хватило бы мяса. Надеюсь, боги это сами понимают и не будут обижены…

Путешественники допили остатки вина из заветного бурдюка, затем набрали в него воды из впадавшей в бухту речушки, чтобы запить последние куски козлятины.

— Ну, и когда же ты, царь, расскажешь нам то, о чем начал говорить на горном склоне, в той странной впадине? — наконец, не выдержал Одиссей.

— Сейчас и расскажу, — в свете костра Гектор обвел взглядом лица всех своих спутников и улыбнулся. — Думаю, каждый из вас готов уже к любым новым испытаниям… А об опасности лучше знать заранее, верно? Так вот, если мое предположение правильно, то остров, на котором мы находимся, может вот-вот исчезнуть.

— Как это исчезнуть? — изумилась Пентесилея. — Из-за колдовства, что ли?

— О нет, не из-за колдовства! Я расскажу вам то, что знаю, и вы сами все поймете. Хотя, думаю, Ахилл может кое что знать об этом.

— О чем, Гектор? — спросил младший брат. — Ты, как сфинкс, говоришь загадками[61].

Гектор посмотрел на него и неожиданно спросил:

— Твой великий учитель, который знает, наверное, почти все на свете, конечно, рассказывал тебе о некоторых древних исчезнувших государствах?

— Да, — кивнул Ахилл. — Он рассказывал мне много старых преданий, я всех уже не помню.

— А он говорил тебе об Атлантисе?

Молодой человек встрепенулся.

— Атлантис? Великое морское государство на семи островах? Да, это сказание я помню.

Гектор покачал головой.

— Это не сказание. Атлантис существовал в действительности.

— И в действительности утонул? Взял и ушел в воды моря? — спросил Ахилл и ощутил, как дрогнула лежавшая на его локте рука Пентесилеи.

— Что? — спросила она. — Как это утонул? Такое бывает?

— Послушайте меня! — вновь, уже очень настойчиво произнес Гектор. — Дело в том, что я своими глазами видел записи, сделанные более полутора тысяч лет назад человеком, который был свидетелем последних дней этой земли. Эти восковые таблицы нашел в нашей дворцовой библиотеке неутомимый Полит, для которого искать всевозможные старинные записи и свидетельства, карты, рисунки было интереснее всего остального. Да, Ахилл… если бы наш с тобой брат Полит не погиб двадцати пяти лет от роду, он стал бы одним из величайших ученых Троады и, наверное, всей Ойкумены. Он знал предание об Атлантисе и искал доказательства его реальности. Над ним смеялись, говорили, что это — одна из сказок, придуманных народами моря, но он утверждал, что это не так.

По его мнению, сказки и предания обычно бывают у разных народов сходными, разнятся лишь описания тех, кто в этих сказках действует. Это происходит потому, что люди мечтают и выдумывают примерно одинаково. Но легенда об Атлантисе существует далеко не у всех народов — это во-первых, и во-вторых, она всегда звучит по-разному, очень по-разному, будто до разных краев дошли противоречивые, совершенно отрывочные воспоминания о реальном событии. Так ведь и бывает — никогда даже два человека, только что видевших одно и то же событие, не опишут его совершенно одинаково. И Полит упорно искал среди бесчисленных свитков, папирусов, пергаментов, таблиц нашей библиотеки свидетельства о стране Атлантис. Я помню, как он обрадовался, найдя эти записи! Он прибежал к отцу, прямо в его покои, кричал, размахивал руками… Он говорил, что эта история многому может научить людей. Но у нас шла война, и никому дела не было до открытия Полита! Я один и взялся читать его находку. А теперь ее нет — вся наша библиотека сгорела, Полит умер, и, выходит, я один знаю эту историю.

— Так расскажи ее нам! — в волнении воскликнул Одиссей. — Ты что, тянешь время?

Гектор усмехнулся.

— Да, наверное… Потому что мне очень не хочется, чтобы мое предположение было верно. Ну так вот… В средней части Зеленого моря (я бы даже карту на память нарисовал, если бы было, на чем!), скорее всего, в той самой части, где мы сейчас находимся, располагались когда-то семь больших островов. В незапамятные времена их заселили люди. Предание, изложенное в рукописи, гласит, что предки жителей Атлантиса были, в основном, морские разбойники, нападавшие на прибрежные города Египта, на Персию и Киликию. Однажды могучие народы моря объединились и дали сильный отпор грабителям, и те укрылись на отдаленных ото всех побережий островах. Этих людей было много, они основали на благодатных землях поселения, стали возделывать землю и строить города. И очень скоро обнаружили, что земли семи островов богаты медью и золотом, то есть металлами, которые более всего ценились во всех сколько-нибудь развитых государствах. Они стали добывать эти металлы, торговать ими, и вскоре острова начали процветать, и города на них богатеть. Название Атлантис, если верить рукописи, появилось около двух тысяч лет назад. На семи островах всегда правили двое или трое царей, и они очень часто не ладили между собой, но, в конце концов, договорились объединиться ради того, чтобы совместно добывать драгоценные металлы и как можно выгоднее их менять. Автор рукописи пишет, что этот народ мало интересовало искусство, он был жаден до знаний, но и знания хотел иметь лишь для того, чтобы они помогали ему обогащаться. В рукописи упоминается, что порою цари Атлантиса приглашали переехать в их царство знаменитых египетских или персидских ученых, чтобы те находили новые выгодные способы добычи металлов, а также изобретали различное хитроумное оружие, которое давало бы повелителям страны уверенность, что никто никогда не сумеет на них напасть и отнять их богатство, а значит, их могущество!

Месторождения металлов опустошались с такой быстротой, что вскоре золота и медной руды стало не хватать. Ведь Атлантис добывал их гораздо больше, чем было нужно для его собственных нужд…

На ту пору Атлантисом правил один царь — внешнее объединение страны, наконец, было достигнуто, однако царь очень сильно зависел от Совета избранников. Рукопись не дает толком понять, кто они были и из кого избирались, но ясно, что они имели куда больше прав, чем, скажем, Ареопаг в Афинах. Видимо, это были самые богатые люди Атлантиса, потому что именно они более всех требовали от царя любым способом найти новые залежи дорогих металлов. Плохо помню имя последнего царя этой страны… Кажется, его звали Сам-Прат, или что-то очень похожее. В начале своего правления он пытался высаживать свои войска на побережье Азии и завоевывать чужие земли, если только в этих землях водились медь, золото, либо серебро. Однако с войнами Атлантису не везло: его жители прожили много лет в мире и почти в безделье, и они не умели воевать, к тому же, как признается автор рукописи, боги не дали им настоящей отваги — они уступали в смелости и выносливости привычным к битвам народам моря, и хотя у них было обычно могучее оружие, лучше, чем у всех остальных, им никогда не удавалось закрепиться на завоеванных землях.

В конце концов, ученые Атлантиса подсказали царю и Совету избранников идею, которая может показаться безумием, однако они были уверены в ее осуществлении… Они обнаружили, что металлы можно добывать… со дна моря! Не смотрите на меня так — я не только читал об этом в рукописи, я знаю, что это и в самом деле возможно: ученые Троады тоже обсуждали лет сто назад способы такой добычи руды. Как я понимаю, нужно было устроить вертикальные шахты, которые начинались бы выстроенными на мелководье кирпичными колодцами. Из этих колодцев предстояло потом откачать воду, и затем начать углублять их дно. Скорее всего, жители Атлантиса, используя мастерство сотен специально подготовленных рабов, начали эту работу. И вот тут произошло непоправимое: одна из шахт, уйдя глубоко в подводную часть центрального из семи островов, подошла слишком близко к скрытому внутри острова огню! Летописец упомянул, что когда-то на этом острове была огненная гора и часто происходили извержения, потом гора как будто бы умерла, но на самом деле только уснула — огонь в ней продолжал жить, и вот он прорвался в шахту золотого рудника…

Гектор умолк и, поднявшись, принялся собирать по кромке берега сухие водоросли, которых здесь было много и которые служили неплохим топливом для костра, позволяя путешественникам не совершать опасных восхождений на склон холма, где росли редкие кусты. Троянский царь набрал сразу большущую охапку коричневых высушенных солнцем комьев и сунул в костер. Пламя, начавшее было опадать, сразу высоко взметнулось, раскидывая в стороны яркие рыжие искры.

— Огонь должен быть хорошо виден с моря, — заметил Гектор, вновь усаживаясь на плоский камень и отхлебывая воды из бурдюка.

— Ты что же, не собираешься продолжать свой рассказ? — спросил брата Ахилл, как и остальные, пораженный историей древней страны. — Я уже понимаю, конечно, что должно было произойти…

— А я нет! — воскликнула Пентесилея. — Допустим, огонь попал в шахту. Но шахта ведь проходила сквозь толщу воды! Вода должна была погасить пламя.

— Ты просто не работала в кузнице, — усмехнулся Ахилл.

— Не работала, но бывала не раз, — немного обиженно сказала амазонка. — Ну да, пар от соединения воды и огня должен был разнести шахту…

— Если вылить в раскаленный кузнечный горн бочку воды, горн может разлететься на куски! — проговорил Приамид-младший. — А при очень большом накале может развалиться и вся кузница, если проделать такую штуку… Как я понимаю, в жерле огненной горы жар куда выше, чем в кузнечном горне.

— Правильно понимаешь, — кивнул Гектор. — И произошло именно то, что ты подумал, брат: море, хлынувшее в огненные недра острова, превратилось в пар, и чудовищное давление этого пара разорвало остров на куски!

— Зевс-громовержец! — прошептал пораженный Одиссей. — Никогда не слыхал ни о чем подобном. И что же, все жители погибли?

— Не все, но очень многие. Менее, чем за час, остров разрушился и погрузился в море. Из более чем десяти тысяч населявших его атлантисов только около трех тысяч успели добежать до кораблей и лодок и переплыть на соседние острова. Но и там они не оказались в безопасности: чудовищные волны, вроде той, что разбила недавно наш корабль, возникли на месте морского провала и прошли по архипелагу, неся разрушения и гибель… Правда высокие горы и надежные бухты отчасти защитили островное государство. Но его города сильно пострадали от начавшегося вслед за катастрофой землетрясения, которое продолжалось несколько дней и погубило многих. На остальных шести островах Атлантиса жило, если верить летописцу, еще не менее восьмидесяти тысяч человек. И вскоре всем им стало ясно, что их страна обречена на гибель! Еще на трех островах разом ожили огненные горы, должно быть, разбуженные страшным подводным землетрясением. Вдоль горных склонов открылись огромные трещины, при каждом подземном толчке они расширялись, и ученые Атлантиса вскоре заявили, что история центрального острова повторится: воды моря попадут в огненные недра, и пар разрушит архипелаг, жители которого так высокомерно решились потревожить тайные глубины земли. Уцелеть мог лишь один из семи островов: он находился довольно далеко от остальных, и хотя также имел свою огненную гору, однако на нем не случилось ни одного землетрясения — до поры до времени таившиеся в его глубинах силы молчали.

Гектор перевел дыхание, и, воспользовавшись паузой, Одиссей, до того слушавший молча, вдруг задал вопрос, который уже пришел на ум и всем остальным:

— На этом самом острове мы и находимся — так, что ли?

Царь Трои кивнул и бросил в костер еще одну охапку сухих водорослей.

— Именно так, — сказал он глухо. — Именно так, если не лгала старая летопись, и если я не ошибаюсь. Но одно очень жуткое совпадение подтверждает мою догадку.

— Какое совпадение? — тихо спросил Ахилл.

— Скала, — произнес Гектор, и хотя костер вспыхнул ярче, на его лбу, между бровями, удлинилась темная тень. — Скала, которая закрывала жерло огненной горы и которую ты, братец, сковырнул прочь…

Новый сильный грохот, донесшийся со стороны гор, прервал слова царя. В темное небо взлетели сполохи огня, затем послышался удар, будто некое чудовище из Тартара снизу ударило землю, пытаясь вырваться из ее глубин наружу, что-то глухо затрещало и зарокотало, и берег содрогнулся, а со склонов струями хлынули камни, но, к счастью, ни один из этих каменных потоков не задел путешественников, повскакавших на ноги и в растерянности готовых кинуться в воду.

Столб огня стал выше, над вершиной горы разлилось густое кровавое зарево, и стало видно, что гора вновь изрыгает дым и сыплет в разные стороны камни. Темные облака растекались во все стороны, застилая небо.

— Что это, уж не та ли жгучая туча, про которую ты рассказывал, Гектор? — с тревогой спросил Ахилл.

— Нет! — почти твердо возразил царь. — Я читал, что после того, как из жерла пошла лава, жгучих туч уже не бывает. По крайней мере, сразу не бывает. Однако как сильно трясет!

Толчки продолжались еще некоторое время, затем утихли, однако гора продолжала грохотать, а дым над нею все сгущался и сгущался, став таким черным и плотным, что сквозь него уже не стало видно огня.

— Придется, наверное, убираться с этого острова, не дожидаясь корабля! — воскликнул Гектор. — Только знать бы, куда и на чем? Но я думаю, что, оставшись здесь, мы погибнем…

— Ты не закончил рассказа, — произнесла Пентесилея, вновь усаживаясь на камень, едва только берег перестал содрогаться. — До утра мы, в любом случае, никуда не денемся, значит, будем надеяться на то, что злобные духи этой горы подождут… Так что стало с атлантисами, и почему скала, которую своротил Ахилл, что-то там доказывает?

Гектору явно уже ничего не хотелось рассказывать — его голова была занята лишь мыслями о возможном спасении со злосчастного острова. Однако молодой царь тут же взял себя в руки. Пентесилея была права — ночью они ничего предпринять не могли, и нужно было дождаться рассвета.

— Многие из атлантисов бежали с архипелага на своих кораблях, — продолжил рассказ Гектор, также опускаясь на камень и даже устраиваясь на нем поудобнее, хотя ему казалось, что камень под ним продолжает содрогаться — да, скорее всего, так оно и было. — Часть беглецов добралась до соседних земель, но очень многие погибли, потому что землетрясения продолжались непрерывно, и от этого в окрестных морских водах бушевали жестокие шторма. Царь Сам-Прат, его приближенные, часть воинов и самых именитых горожан, по совету нескольких ученых, решили перебраться на дальний остров. В летописи он называется Эрея.

— А этот Эея! — вскричал Одиссей. — Ну да, сходится!

— Сходится не только название острова, — заметил Гектор. — Слушайте дальше. Остров был мал для всех, кто еще оставался в Атлантисе, и бежавшие перевезли только тех, кого сочли полезными: воинов, хороших ремесленников, наиболее сильных и выносливых рабов. Рабы у них были из Черной земли, в основном, из одного дикого племени, с которым враждовали племена более сильные и охотно продавали богатым купцам Атлантиса пленных врагов. Итак, около двух тысяч человек высадились на острове, на котором жило уже около тысячи человек, земледельцев и виноградарей. Это был единственный из островов архипелага, где не было городов — здесь прежде не жила знать. Для царя прямо в одной из горных пещер был устроен роскошный дворец — полагаю, мы с вами его видели…

Вскоре после переселения началось новое сильное землетрясение, которое ощущалось и на Эрее, а когда оно закончилось, на горизонте, где виднелись очертания двух ближайших островов, не было ничего, кроме бесконечного моря… Царь Сам-Прат послал корабль, чтобы узнать, что с остальными тремя островами. Они тоже исчезли! Исчезли за несколько часов, погрузившись в морскую пучину. Трудно сказать, смог ли кто-то спастись в последние часы…

— Но те, кто был на Эрее, ведь спаслись?

Пентесилея сидела, склонившись над костром, рассыпавшимся во время подземных толчков, и пыталась куском раковины сгрести тлеющие лепешки водорослей и горячие головешки в одну кучу. Голос амазонки прозвучал глухо, потому что она говорила, не поднимая головы.

— Ведь Эрея тогда не потонула?

— Нет. На ней мы и находимся, так что пока она цела, — нервное напряжение было слишком долгим, и Гектор рассмеялся. — Целее некуда! Но еще тогда, очень скоро после происшедшей катастрофы, один из ученых Антлантиса обнаружил, что Эрее угрожает та же страшная опасность. Во время длительных подземных толчков в одном из склонов горного кряжа, который нависал над морем с севера, образовалась очень глубокая трещина. В нее устремились морские воды и заполнили одну из глубоких подземных пещер. А эта пещера, как высчитал ученый, находилась почти под самым жерлом огненной горы. Он предсказал, что после еще нескольких извержений трещины, по которым стекает лава, углубятся, и огненный поток однажды низольется в ту самую пещеру. И так как заполнившая ее вода соединяется с водами моря, произойдет то же самое, что с первым из островов и, скорее всего, со всеми остальными. Смириться с этим атлантисы не хотели, и все тот же ученый предложил выход: с помощью изобретенных им подъемных механизмов втащить на вершину горы громадный кусок скалы, обтесав его перед этим по размерам и форме жерла, и закрыть страшное отверстие. Однако еще раньше необходимо было пробить в противоположном склоне другое жерло, чтобы дать новый выход огню и лаве. Нужно было прорыть целую шахту, создать искусственное ущелье, по которому огненные потоки двигались бы в безопасном направлении.

— Мы с тобой видели эту шахту, когда спускались за убитой козой! — воскликнул Одиссей. — Ты еще тогда заметил, что камни, осыпавшись, закрыли жерло, и потому оттуда идет дым.

— Совершенно верно, — кивнул Гектор. — Словом, конец рассказа уже близок. Атлантисы, возможно, сумели бы жить и дальше на последнем из островов архипелага, однако через некоторое время чернокожие рабы, которых они привезли с собою очень много, взбунтовались против хозяев. Долгое время длились сражения, часть бунтовщиков воины перебили, однако вскоре погибли почти все воины Сам-Прата, а также все жившие на острове земледельцы и мирные виноградари. Тогда царь и его уцелевшие воины и приближенные бежали с острова на нескольких кораблях. Летописец описывает сильнейший шторм, который застиг беглецов в пути, и рассказывает, что ему самому на одном из этих кораблей удалось достичь берегов Азии, а что сталось с остальными кораблями, в том числе с тем, на котором плыл его царь, он не знает. Что до мятежных рабов, то они, надо думать, оставшись хозяевами острова, не смогли пользоваться привезенными сюда орудиями и механизмами, ничего не сумели построить, не научились возделывать землю. Они одичали, став, скорее всего, еще более дикими, чем были их предки из Черной земли. Даже название острова их неповоротливые языки не умели произносить, и вместо Эреи он стал для них Ээей. Явившись сюда, должно быть, лет сто назад, колдунья Цирцея своими чарами подчинила себе дикарей, и они стали служить ей, одновременно оставшись людоедами и разбойниками. Цирцея, я думаю, хорошо изучила остров и догадалась, для чего положен в верхней пещере огромный камень, а, возможно, она от кого-то знала об истории Атлантиса. Потому-то, умирая, эта ведьма и решила напоследок погубить нас всех, использовав невероятную силу Ахилла, которую в тот момент утроило его отчаяние и гнев.

— И я, — растерянно произнес Ахилл, — вынул затычку из огненного жерла и этим погубил весь остров! О, Гермес-обманщик, да я же полный идиот!!!

— В таком состоянии любой бы наделал глупостей! — пожал плечами Одиссей. — Только вот никто другой не сдвинул бы проклятый камень и на одну десятую волоса. Его и сорок человек бы не сдвинули. Да-а-а… Значит, получается, что мы с вами находимся на острове, который вот-вот разлетится на куски, как треснутая глиняная чашка?

— Если извержение не прекратится, то это может произойти в любой момент, — сказал Гектор. — Но мне бы все же хотелось надеяться на лучшее.

— И нам тоже, — проговорила Пентесилея, вслушиваясь в непрерывный грохот. — И нам… Но… Гектор, а успеем ли мы убраться отсюда, если вдруг остров начнет разваливаться? Эти самые атлантисы, как ты говоришь, успели спастись далеко не все, да и те, кто успел, обязаны этим своим кораблям. Разве вплавь мы сможем двигаться так же быстро, как на веслах? Можете упрекать меня в трусости, но только я всей кожей ощущаю, что оставаться здесь — смерть!

Мужчины не знали, что возразить на это — было очевидно, что амазонка права. И вместе с тем все понимали: покинуть Эрею можно, только кинувшись в море и отдавшись на его милость. Без корабля и даже лодки. С единственной надеждой на возвращение Неоптолема. Но если его корабль уцелел, то когда он сумеет вновь добраться сюда?

— Надо все же дождаться рассвета, — сказал Ахилл после нескольких мгновений общего молчания. — Может быть, мы сумеем подняться на скалы, туда, где растут сосны. Они невысокие и корявые, однако что-то вроде плота из них можно сделать. У нас нет веревок, но сгодятся виноградные лозы и, в конце концов, лоскутья нашей одежды. Лучше уплыть отсюда нагишом, чем заживо сгореть или вместе с этим проклятым островом провалиться в Тартар!

Никто не возразил герою. Никто просто не успел ему возразить. Берег под ногами скитальцев вновь содрогнулся, и тут же раздался громовой удар такой чудовищной силы, что у людей явилось ощущение, будто раскалываются их головы. Камни под их ногами встали дыбом, и новый толчок подбросил всех четверых в воздух, точно горсть песка. И, взлетая, люди увидели, как с северной стороны острова взметнулся к небу гигантский столб пара. Озаренный огнем, изрыгаемым горой, этот пар казался красным, будто фонтан крови. Новый чудовищный грохот смешался с шипением и свистом, не менее громкими и пронзительными, и горы, плато, вся видимая часть суши вдруг стала рушиться, оседая, расползаясь, теряя зримую форму.

— В воду! — крикнул Гектор, не понимая, упал он или вновь летит вверх, чувствуя только, что его лицо разбито в кровь, не слыша себя и понимая, что его никто не слышит. — В воду! Скорее!!!

Каким-то образом все четверо скитальцев, упав на камни, не потеряли сознания. Более того — они продолжали видеть друг друга и, хотя никто уже ничего не слышал — все четверо на некоторое время совершенно оглохли — однако все разом поняли, что должны делать. Правда, казалось, что уже ничто им не поможет: крушение происходило со смертельной быстротой. И, тем не менее, люди бросились в воду с содрогающихся скал и, что есть силы, поплыли прочь от острова.

На расстоянии около стадия от берега их догнала и подхватила огромная волна, которая им помогла — она стремительно понесла беглецов в открытое море. Потом их догнал новый вал, еще выше и больше, потом еще один и еще один. В какой-то момент они оказались близко друг от друга и, преодолевая напор воды, постарались соединиться. Ахилл первым сумел схватить руку жены, затем гребень новой волны бросил их в глубокий провал, и Гектор в полном смысле упал на них сверху. Они вцепились друг в друга, теряя голову — не от страха, но от потрясения, которого, казалось, уже не могли выдержать их нервы. Одиссея все трое увидели в свете все того же кровавого зарева и подумали, что он мертв: волна вынесла на поверхность его неподвижное тело, безвольно перевернувшееся несколько раз и затем начавшее погружаться. Братья Приамиды успели с двух сторон подхватить тонущего и, вместе с Пентесилеей, заключили его в кольцо своих судорожно сплетенных рук. Гектор, к которому было обращено пожелтевшее лицо итакийца, заметил, как у того дернулись и покривились губы.

Они не пытались говорить друг с другом, потому что по-прежнему ничего не слышали, да и, даже имея слух, невозможно было бы что-либо различить среди грома, треска, свиста и рева.

Самая громадная волна, такая же, как та, что уничтожила их корабль, а возможно, еще более чудовищная, подхватила их, и они полетели вместе с ее увенчанным пеной гребнем прямо к рваным багровым тучам. И с этой грандиозной вершины те, что оставались в сознании, посмотрели вниз, одновременно, почти неосознанно оглянувшись в ту сторону, где был остров. И с высоты увидали то, чего уже не могло принять их сознание: окутанная пламенем и паром вершина и окружающие ее обломки скал вдруг разом рухнули в темную бездну и провалились. На том месте, где находились останки острова, возникла черная воронка гигантского водоворота, но только на миг — вслед за этим из бездны вздулся водяной горб и вздыбился бешено вертящийся смерч. Зарево погасло, едва провалилась гора, однако сами облака еще светились, будто горели.

А затем вершина волны-исполина ушла вниз, обращаясь в пропасть. И разом наступил полный, непроницаемый мрак.

— Что это? На чем это мы плаваем?

Гектор произнес эти слова и понял, что снова может слышать. Его странный полуобморок (ибо он не полностью потерял сознание, но как бы не до конца воспринимал происходящее) продолжался несколько часов — очнувшись, он увидел, что наступил рассвет, и шторм прекратился.

Море было невиданно спокойно. В его спокойствии, в его ровном, мерном дыхании виделось что-то противоестественное после того хаоса, который царствовал ночью. Грохот, огонь, смерть, водяные хребты и бездны, и вдруг — ровное бирюзовое мерцание, легкая, прозрачная тишина.

И ровный горизонт со всех сторон — ничего, что напоминало бы об острове.

Четверо людей были посреди этого синего круга горизонта. Они плавали, удерживаясь на поверхности. Но что их держало? Гектор понял, что его грудь пересекает какой-то ремень (уже потом он разглядел, что это — пояс его брата), и что этим ремнем он как бы пристегнут к плавающему вплотную предмету. Предмет, с первого взгляда, походил на небольшую тушу странного морского животного, почти совершенно круглого, без лап и плавников.

— Что за поплавок? — прохрипел царь Трои, пытаясь осмотреться и вида рядом мокрые плечи и лица своих спутников. — Слава Тебе, Великий Бог — этого не может быть, но мы все живы… Ахилл, что это за штука?

— А? — молодой человек повернул голову и сморщился. — Прости, Гектор, я еще наполовину глухой. Это… Да это всего лишь бурдюк из-под вина, который мы с тобой нашли на берегу. Я совершенно бессознательно прицепил его к поясу за несколько мгновений до того, как ЭТО началось, а когда шторм стал утихать, вспомнил о нем и надул его. Всех четверых он держит с трудом, поэтому почти весь под водой, но бурдюк большой, и это пока нас выручает.

— Тоже уроки Хирона? — спросил Гектор и выплюнул наполнявшую рот и горло горькую морскую воду.

— Нет, — Ахилл закашлялся. — Это я сам придумал. Лет десять назад, во время войны, нам надо было переправиться через Скамандр. Было сильное половодье, река вздулась и неслась, как бешеная, многие воины боялись ее переплывать. А еще оружие надо было переправить. Ну, и мне пришло в голову… Я в детстве надувал и пускал по воде бараньи пузыри. Иногда цеплял к ним лодочки из коры и сажал в них лягушат. Вот и подумал, что надутые бурдюки выдержат и воинов в доспехах, и наши копья.

— Помню, помню! — подал голос Одиссей, высовываясь с другой стороны «поплавка». — Я еще тогда подумал, что сам не выдумал бы ничего лучше.

Лоб итакийца пересекала глубокая, все еще слабо кровоточившая ссадина. Он разбил голову во время последнего, самого страшного толчка землетрясения и утонул бы, потеряв сознание, если бы не его спутники. Впрочем, сознание в ту ночь теряли все и, вероятно, по несколько раз. Ахилл продержался дольше других, и уже под утро, когда волны стали меньше и начало светать, сумел надуть «поплавок» и поясами, своим и своей жены, а также полосами от набедренных повязок привязал себя и других к этому крохотному плоту.

— Воды у нас, конечно же нет? — спросил Гектор, пытаясь облизать потрескавшиеся губы.

— Есть. Но очень мало. На, пей.

И Пентесилея протянула царю свою кожаную флягу, которую накануне успела наполнить водой в устье впадавшей в бухту речки.

— А остальные пили?

— По паре глотков. Там хватит воды, чтобы напиться еще раза два, — ответила амазонка. — Пей, не то опять потеряешь сознание, а это плохо: тело тяжелеет, поплавок тонет, и остальным приходится прилагать больше сил, чтобы удержаться.

Гектор глотнул два раза и, подавив отчаянное желание сделать третий глоток, вернул флягу женщине. Затем, запрокинув голову, поглядел на небо.

— Солнце уже высоко. Как-то странно сейчас говорить о времени, но, тем не менее, прошли сутки с небольшим с тех пор, как буря выбросила нас на берег Эреи. Остров не оказал нам должного гостеприимства, и мой великий брат стер его с морской карты.

— Если он на ней был! — без обиды, с той же иронией в голосе отозвался Ахилл. — Во всяком случае, Атлантиса на ней не было. Хотя, по правде сказать, я не видел в жизни ни одной морской карты, только слыхал об их существовании. По крайней мере, я избавил мореходов от лишней работы: теперь им не придется рисовать на своих картах остров Эрею.

— Ха! Кажется, ты окончательно стал философом, братец! — воскликнул Приамид-старший. — Но если без шуток, то надо признать, что мы сейчас в одном из самых прескверных положений. Хуже было разве что в пещере горных карликов… Давайте думать, что нам делать. Итак, много ли у нас надежды на то, что вскоре появится корабль Неоптолема?

Одиссей рассмеялся, но его смех прозвучал почти жалобно.

— И раньше-то мы лишь мечтали, чтобы корабль был цел, чтобы он быстро сумел вернуться в эти воды после шторма, надеялись, что кормчий легко найдет остров. Теперь острова нет. Если они и запомнили направление по звездам, которых в ночь шторма почти не было видно, то окажутся в самом нелепом положении: будут знать, что на горизонте должен быть берег, но не увидят его… Ну, а уж заметить нас, плавающих на этом пузыре; и вовсе немыслимо!

— Правильно, — согласился Гектор. — Эта надежда очень мала. Знаем ли мы вблизи какую-нибудь землю? Отвечу сам: не знаем. Во-первых шторм унес нас в сторону от пути, по которому мы плыли, и эта часть моря нам вообще неизвестна. Во-вторых, даже будь поблизости какой-нибудь остров, мы не сможем до него добраться. Наш поплавок — отличная штука, но он, к сожалению, не корабль! Воды у нас, самое большее, на сутки — ну еще сутки можно продержаться…

— Нельзя, — спокойно возразила Пентесилея. — Уже этой ночью, самое большее, на следующий день, мы должны погибнуть от холода.

— От холода? — удивился Одиссей. — И это говорит уроженка скифских степей, привычная к снегу и морозу? Да ведь вода теплая!

— И это говорит бывалый путешественник! — отбила удар амазонка. — А разве сейчас тебя не бьет озноб, а, Одиссей?

Итакиец вынужден был согласиться.

— Есть немного. Но ведь ночью был шторм. За день мы согреемся.

— Ничего подобного. За день мы совсем замерзнем. Вся беда в том, что даже очень теплое море холоднее человеческого тела, а раз так, то оно отнимает у нас наше тепло, и мы постепенно замерзаем. Ахилл это однажды хорошо почувствовал, когда мы с ним плыли на дельфинах.

— Дельфины! — прервал жену Ахилл. — Как же мы о них не подумали?! Раковина ведь при тебе, Пентесилея. Попробуй их позвать.

Из-за выпуклости поплавка герой не видел амазонки, но почувствовал, как та, по своему обыкновению, пожимает плечами.

— Думаешь, у меня не было этой мысли? Но во время землетрясения дельфины не подошли бы и близко к острову: они издали чувствуют любую катастрофу и никогда не станут рисковать. Сейчас уже можно было бы попробовать. Но только дельфины в этих морях дикие, не прирученные, не привыкшие носить на себе людей. На сигнал раковины они все равно отзовутся, но заставить их нас куда-то везти будет почти невозможно. Во всяком случае, даже мне сложно будет справиться с дельфином-дикарем, а остальные просто не смогут ими управлять. Это то же самое, что запрягать в повозку совершенно дикую лошадь, никогда не знавшую узды.

— И потом, куда бы мы на них поплыли? — воскликнул Гектор. — Мы же не знаем, в какой стороне ближайшая земля и куда направлять «морских коней». Фу, а ведь и в самом деле становится прохладно! Может, стоит по очереди отрываться от поплавка и плавать, прилагая усилия? Будет теплее.

— Резкие движения в воде могут привлечь акул, — заметила амазонка. — С одной-двумя мы легко справимся, а если их приплывет целая стая? У меня есть мысль получше. Ну-ка, держите поплавок с трех сторон, и слегка двигайте ногами. Плывите как бы навстречу друг другу.

С этими словами молодая женщина оперлась руками о поплавок и, подтянувшись, встала на него коленями, как становилась на круп коня. При этом бурдюк почти целиком ушел в воду, но оседлавшая его амазонка оказалась вся на поверхности, словно вынырнув из морской глубины.

— Вот! — она раскинула руки и рассмеялась. — Так я очень быстро высохну, и вскоре солнце меня согреет. Потом то же сделает один из вас, потом следующий, и так по очереди. В этом есть и еще одна польза: мне лучше видно горизонт, и я скорее замечу корабль, и с корабля скорее заметят меня.

— И еще! — Ахилл тоже усмехнулся. — Теперь ты — парус!

— Что?

— Парус. Ветер сейчас слабый, но он все же есть. И человеческое тело, подставленное этому ветру, становится парусом для нашего поплавка. Значит, мы, хотя бы немного, но плывем. Значит, у нас больше надежды приплыть к какому-то берегу, либо оказаться на пути корабля, либо… Словом, лучше уж все-таки плыть, чем торчать на месте!

С этим все согласились, и выдумка Пентесилеи в какой-то мере отвлекла скитальцев от тяжелых мыслей и даже, в конце концов, развеселила их. Когда амазонка высохла и согрелась, она соскользнула с поплавка в воду, и на ее место взобрался Одиссей. Однако он был больше и тяжелее женщины, к тому же не обладал такой невероятной ловкостью, и поплавок стал скользить под ним и выворачиваться, будто живой. Итакиец было утвердился на нем коленями, но потерял равновесие, бурдюк перевернулся, и Одиссей рухнул прямо на голову Ахиллу, от неожиданности выпустившему ремень поплавка и погрузившемуся с головой.

— Бегемот неуклюжий! — заорал он, выныривая и отчаянно отплевываясь. — Ты что, верхом никогда не ездил?!

— Всю жизнь езжу на мокрых винных бурдюках! — разозлился Одиссей, вновь атакуя поплавок и так же успешно с него сваливаясь.

Гектор и Пентесилея, наблюдая за ним, против воли стали смеяться, в душе понимая, как нелеп их смех, но не имея сил подавить его. Когда, в конце концов, Одиссею удалось оседлать поплавок, тот так раскачался, что завертелся в разные стороны, и ахейский герой, дабы удержаться, отчаянно замахал руками, бранясь самыми крепкими словами. Тут уже расхохотался и Ахилл. Наконец, продолжая ругаться, сам Одиссей тоже разразился смехом. Они хохотали, как сумасшедшие, давясь попадавшей в рот соленой водой, ногами вздымая фонтаны брызг и чувствуя, что могут досмеяться до обморока.

Одиссея сменил на поплавке Гектор, и бурдюк почти потонул, потому что троянец был куда крупнее итакийца. Ему, однако, удалось не упасть и кое-как утвердиться на скользком пузыре, но при этом у него была самая нелепая поза и самое дикое выражение лица, а потому трое его спутников вновь захохотали, и тут уж Одиссей дал себе волю, придумывая всяческие язвительные шутки и сравнения, на что царь Трои и не подумал обижаться — ему хотелось одного: не свалиться с крутящегося под ним бурдюка…

Так продолжалось несколько часов, и, в конце концов, все четверо изрядно устали. Прилагая массу усилий, они, по крайней мере, не замерзли, тем более что день был жаркий, и вода быстро прогрелась после шторма. Наконец, путешественники решили, что нужно какое-то время передохнуть и, чтобы поддержать силы, выпили еще по паре глотков воды из фляги амазонки. Всем четверым уже очень сильно хотелось есть, но никто об этом не заговаривал, понимая, что пищу взять неоткуда.

Ветер был очень слаб, и волны почти не выделялись на светло-зеленой, пропитанной солнцем поверхности моря. Небо было ярким и высоким, таким высоким, что казалось, будто оно притягивает и манит вверх. Люди хотели бы оторваться от поверхности воды и взлететь в теплую солнечную высоту, но летать они не умели.

Прошло какое-то время, и путешественникам вновь пришлось начать упражнения с поплавком, чтобы предотвратить озноб и не дать телу остыть. Всем троим мужчинам по-прежнему было нелегко сохранять равновесие на крошечной поверхности почти целиком погруженного в воду бурдюка, однако теперь они почти не смеялись — силы у всех кончались, и по мере того, как солнце опускалось к горизонту, предвещая наступление сумерек и ночи, скитальцам делалось все тревожнее. Они отлично понимали, как трудно им будет пережить эту ночь и насколько вероятно, что следующий день окажется для них последним.

— Если мы дотянем до утра, — сказал Ахилл жене, — то ты все же позови утром дельфинов. Ты ведь, скорее всего, сумеешь справиться с каким-нибудь из них и уплыть на нем. Есть ведь надежда, что он принесет тебя к земле. Попробуй…

Она покачала головой.

— Мы решили больше не расставаться, Ахилл. И мы не расстанемся. Раз Тот, кому мы молимся, спасал нас столько раз в самых безнадежных случаях, то Он может это сделать и сейчас. Ты молишься?

— Молюсь, — ответил герой. — Знаю, что и ты тоже. И Гектор. Ладно, пусть все будет по его воле.

— Как вовремя ты это сказал! — воскликнула Пентесилея, в это самое время сменившая на кожаном поплавке Одиссея. — Или я схожу с ума, или чудо, о котором мы просим, Бог нам уже послал… Все смотрите туда! Вон туда! Корабль! Корабль!!!

— Все смотрите туда! — воскликнула Пентесилея, — Вон туда! Корабль! Корабль!!!

Все по очереди, на этот раз с невероятной ловкостью, взобрались на спасительный бурдюк, чтобы увидеть посланное им чудо. Да, ровный светлый квадратик в синем пространстве между морем и небом мог быть только парусом корабля.

— Он приближается! — воскликнул, всмотревшись, Гектор. — Он идет в нашем направлении! Пентесилея, ты лучше всех держишься на этой штуке — поэтому наблюдателем будешь ты. Меняемся местами.

— А по-моему, это неразумно, брат, — возразила амазонка. — Ты в два с лишним раза больше меня, тебя будет виднее издали. Держись, сколько сможешь. Или пускай Ахилл тебя сменит — он такой же большой.

— Да они нас увидят не раньше, чем через полчаса, даже если идут и на парусе и на веслах! — заметил Ахилл. — Мы-то их еще едва видим. Лучше подумаем, не стоит ли оставить поплавок и плыть им навстречу.

— Поплавок оставлять нельзя — нас на нем могут заметить куда скорее, чем просто наши торчащие из воды головы, — решительно сказал Гектор. — И потом, если сейчас отделиться от поплавка, то мы перестанем видеть корабль. Вам там, внизу, его видно?

— Нет! — за всех ответил Одиссей.

— Так куда же мы поплывем? В любом случае, нужно выждать, пока корабль окажется ближе. И молиться, чтобы он не изменил направления.

На это никто ничего не ответил. Все трое думали о том же самом, и у всех в голове была одна и та же мысль, от которой перехватывало дыхание: «А что, если он свернет?!»

Трудно сказать, сколько прошло времени, и корабль показался яснее. Тем, кто был не на поплавке, а в воде, стал виден его белый, упруго выгнутый парус, Гектор, смотревший с возвышения, различил темную черту корпуса, судя по всему, длинного, окаймленного белыми искрами пены — это означало, что весла гребцов работают во всю силу.

— Может, и вправду теперь поплыть им навстречу? — произнес царь Трои, с напряжением следивший за судном. — Если еще какое-то время он сохранит направление, стоит попробовать.

— Парус! — хрипло вскрикнул в это время Ахилл. — Они разворачивают парус! Значит, собираются плыть в другую сторону!

— О, Артемида-дева, только не это! — вырвалось у Пентесилеи.

— Это проделки коварного Посейдона! — скрипнув зубами, сказал Одиссей. — За что-то он нас всех невзлюбил, чтоб у него за это все жертвенники попадали! Я кощунствую, да, но это уже слишком! Это уже сверх всякой меры, слышишь, ты, повелитель морских глубин, обидчивый гордец, которому всегда кажется, что его недостаточно почитают?! Что мы тебе сделали, мокрая твоя душа?! За что ты так упорно хочешь добить нас?! Или тебе мало смертей?! Во всех войнах не гибнет столько людей, сколько пожирает твоя ненасытная бездна!

Ни троянцы, ни амазонка не пытались остановить этот поток брани. В эти мгновения выдержка изменила не только Одиссею. Все четверо неотрывно смотрели в одну сторону…

Теперь стало ясно видно, что парус на судне принял другое положение, и оно направилось в сторону, так, что уже не могло пройти близко от четверых скитальцев, спасающихся на маленьком поплавке. И, скорее всего, их едва ли могли заметить и услышать…

— Надо плыть! — крикнул Ахилл. — Будь, что будет. Я попытаюсь догнать их, а вы пока держитесь за поплавок.

— Стой! — крикнула Пентесилея. — Плыть надо, но не так. Так не догонишь. Я уже дунула в раковину, и вон уже плывут «кони». Теперь только бы достать одного из них!

Путешественники, потрясенные новой опасностью, опасностью лишиться последней надежды, даже не заметили, что амазонка поднесла к губам свой «морской рог» и погрузила его в воду. Зов раковины был не слышен людям, но Пентесилея знала, что дельфины слышат его за десятки стадиев. И едва не закричала от радости, когда заметила показавшиеся неподалеку знакомо изогнутые спинные плавники. Их было пять.

— Ближе они вряд ли подойдут, — сказала амазонка. — Держитесь. А я постараюсь добраться до корабля прежде, чем он удалится от нас.

Она поплыла навстречу дельфинам, не особенно быстро, словно и не собиралась приближаться вплотную. Важно было не испугать «морских коней». Пентесилея знала, что в воде ей ни за что не догнать дельфина, если тот обратится в бегство. Надо было внушить им, что нет никакой опасности, чтобы они захотели подплыть к ней сами. Дельфины — страшно любопытные животные, на это их свойство и рассчитывала амазонка. Пока те приближались, она уже выбрала себе «коня» — того, что плыл впереди. Судя по очертаниям плавника, это был крупный дельфин-самец. С одной стороны, начав сопротивляться, такой зверь может оказаться опасен, может и выиграть схватку в воде, но, вместе с тем, плавает он быстрее остальных, скорее всего, он и умнее других, а значит, раньше поймет, чего от него хотят. Было и еще одно соображение: если оседлать дельфина поменьше, то этот крупный самец, очевидно, вожак небольшой стаи, может напасть на всадницу, чтобы освободить своего товарища…

Как и думала Пентесилея, большой дельфин первым подплыл к ней почти вплотную. Он никогда не видел человека, и его маленькие глазки под здоровенным нависающим лбом выражали некоторое недоумение: что еще за рыба появилась в этих местах? Она не казалась опасной, была не так уж велика, и зверь спокойно обошел ее сбоку, осмотрел и уже собирался отплыть, но тут «рыба» сделала какое-то странное движение, что-то длинное и темное, как щупальце головонога, взвилось над водой, и прежде, чем дельфин успел осознать опасность, его толстую шею резко захлестнула ременная петля. В следующее мгновение Пентесилея вскочила верхом на «морского коня», что есть силы стиснув коленями скользкую кожу.

Будто самый настоящий конь, дельфин взвился над водой, упал, перевернулся и заметался, стараясь сбросить всадницу. Казалось невероятным, что она сохраняет равновесие и удерживается на нем. Это было высшее искусство амазонки-наездницы, которым владеют не все они, и лишь очень немногие умеют покорить дикого дельфина. Обычно дельфинов сперва подманивают и приручают, кормят рыбой, приучают к близости человека, долго играют с ним в воде, после чего он уже спокойно позволяет амазонке сесть на свою спину или, накинув на его тело петлю, плыть, прицепившись к ней. Лишь некоторым удается одолеть неприрученного дельфина, оседлать и подчинить своей воле, так же, как они делают на суше с лошадьми. Обычно царицу амазонок выбирают лишь из тех, кому по силам такой подвиг, хотя главными при выборе всегда остаются доблесть в битвах, находчивость и ум.

Почувствовав, что неведомое существо цепко держится на его спине, огромный дельфин резко ушел в воду. Это было опасно — если он станет погружаться слишком быстро, кровь прихлынет к голове наездницы, и она может погибнуть. Кроме того, дельфин способен оставаться под водой куда дольше человека, и для Пентесилеи существовала вторая опасность — задохнуться. Но она действительно умела очень подолгу не дышать, а что до быстроты погружения, то это ее не особенно пугало: дельфины — прекрасные пловцы, но не самые лучшие ныряльщики, они редко уходят в глубину по прямой и погружаются с небольшой скоростью.

Надо сказать, что вожак дельфиньей стаи и не стал уходить далеко в глубину, скорее всего, потому, что вовсе не догадывался о том, что его нежданный противник не умеет дышать под водой. Он пробкой вылетел наружу, вновь высоко подскочил, упал, перевернулся и хотел завертеться на месте, чтобы таким образом постараться скинуть непрошеную всадницу. Но этого Пентесилея не позволила ему. Плотно стянув ремень на толстом загривке «морского коня», она перегнулась и сделала то, что делают со слишком упрямой лошадью: набросила на глаза животного кусок ткани. То была полоса ее туники, которую молодая женщина заранее оторвала и намотала на руку, а теперь стремительно развернула и накинула так ловко, что тряпка закрыла оба глаза дельфина. Самым трудным было ее закрепить — затянуть ее можно было лишь на утином носу дельфина, но глаза находились куда дальше. Пришлось держать тряпицу согнутой рукой, а для этого почти лечь на спину «коня». Вздумай он теперь подпрыгнуть или нырнуть, всадница почти наверняка не смогла бы удержаться. Однако дельфин замер в воде, лишь мотая головой из стороны в сторону, затем резко дернулся и помчался вперед, полагаясь теперь на быстроту бегства и, видимо, плохо понимая, что нельзя убежать от того, кто сидит на твоей спине. Впрочем, так же поступают олень или кабан, на спину которым вскакивает пантера — они мчатся со страшным всадником на спине, пока не падают мертвыми.

Благодаря ловкости Пентесилеи, с помощью ременного поводка в последний момент развернувшей голову зверя в нужную сторону, дельфин помчался как раз к далекому кораблю, пересекая направление его движения.

Повязка вскоре соскользнула с глаз «морского коня» — Пентесилея не могла удерживаться при такой большой скорости, оставаясь в согнутом положении. Однако «конь» продолжал мчаться по прямой — теперь он был одержим только страхом и желанием избавиться от своей ноши.

Корабль становился все ближе. Амазонка уже различала его высокие стройные борта и отверстия для весел, видела, как эти весла взмахивают и вспенивают воду у бортов. Это был ахейский корабль, и она понимала, что, скорее всего это корабль Неоптолема.

Судно, на парусах и веслах, шло быстро, но все же не с такой скоростью, с какой мчался обезумевший от ужаса дельфин.

Оставалось преодолеть еще три-четыре стадия, когда вдруг «морской конь» — возможно, почувствовав, что всадница стала уставать, решил вновь сделать попытку вырваться. Он внезапно высоко подскочил из воды и на лету перевернулся. Пентесилея усидела во время прыжка, однако при ударе о воду немного съехала вбок, и, чтобы выровнять равновесие, ей пришлось резко вытянуть вперед ноги. И тут же, извернувшись, дельфин ухватил ее левую лодыжку своими острыми, как иглы, зубами. Боль была пронзительной и резкой. Пентесилея выпустила ременную петлю, изогнулась, достала до рукояти ножа. Она любила дельфинов почти так же, как лошадей, и ей не хотелось убивать «морского коня», хотя сейчас тот мог убить ее, а от нее слишком много зависело. Удар ножом в основание верхнего плавника не был смертельным, однако зверь тотчас разжал челюсти. Еще один укол в щеку ниже глаза заставил его отпрянуть, и он уже не думал о новом нападении.

Пентесилея посмотрела в сторону корабля. Тот был близко, очень близко. И, самое главное, ее увидели оттуда! Скорее всего, с корабля заметили выпрыгнувшего из воды огромного дельфина и разглядели фигуру всадницы на нем. Амазонка видела, как сгрудились у правого борта несколько человек, видела, что гребцы оставили весла и привстали со своих мест. Многие указывали на нее, издали долетали изумленные возгласы.

— О боги, они, возможно, думают, что я — нереида или морская нимфа! — прошептала молодая женщина. — Если так, они побоятся приблизиться ко мне…

Она подняла руку, взмахнула ею над водой.

— Помогите! — крикнула она изо всех сил. — Помогите!

Впервые в жизни Пентесилея звала на помощь.

— Помогите! На корабле! Неоптолем!

Она плыла к темному силуэту корабля изо всех сил, из последних сил, ощущая, как немеет левая нога — зубы дельфина нанесли ей серьезные раны.

— Неоптолем!!!

— Я здесь, Пентесилея! Здесь!

Весла гребцов ударили по воде, парус вновь развернулся, и корабль рванулся навстречу плывущей.

— Скорее, скорее! — кричал гребцам стоящий на носу человек, и теперь амазонка уже ясно различала его лицо, прекрасное лицо юноши, так похожего на ее мужа.

— Он жив! — прохрипела женщина, подтянувшись на протянутом ей весле и уже на последнем дыхании переваливаясь через борт. — Ахилл жив, Неоптолем. И Гектор… Мы все. Туда плывите! Скорее…

Меньше, чем через час, корабль достиг поплавка, и всех троих подняли на борт.

— В этом романе соединилась половина всех исторических преданий! — задумчиво проговорил Михаил, когда профессор умолк и потянулся за давно остывшей чашкой. — Тут еще и миф об Атлантиде!

— Историку стыдно так говорить, — заметил Каверин. — Атлантида не миф, это признают теперь даже самые скептически настроенные ученые. Другое дело, где она была и от чего погибла…

— Так вот же рассказывается, от чего! — воскликнул Виктор. — Опять от цивилизации, блин…

Каверин покачал головой:

— Не стоит думать, что это обязательно ТА САМАЯ Атлантида. Гектор называет ее именно так: «Атлантис»: но это может быть, во-первых совпадением. Во-вторых, одинаковые названия встречались в древнем мире нередко: вспомните египетские и троянские Фивы. И, в-третьих, легенда об Атлантиде может быть обобщенной — то есть рассказывать о нескольких произошедших в разное время трагедиях, как об одной. Не потяну я сегодня второй части — устал… Да и время позднее. Даю распечатку с собой. Снова два экземпляра. И приглашаю через месяц на обсуждение.

Ахилл проснулся от резкого толчка и от скрежета, который раздался как будто под самым его ухом. Толчок был так силен, что голова героя мотнулась куда-то в сторону, и он ткнулся затылком обо что-то твердое.

— Что это? Что? Опять землетрясение?

Он стремительно вскочил, мгновенно стряхивая сон, но не удержался на внезапно накренившейся поверхности и упал на одно колено.

Позади послышался негромкий смешок, герой обернулся и, уже до конца очнувшись, понял, что спал на сложенном парусе, в тени кормового возвышения, на котором стоял сейчас его сын Неоптолем, вытаскивая из гнезда рулевое весло. Весла гребцов, как молодой лес, вертикально торчали над бортами, а сами гребцы и все мирмидонские воины сгрудились в передней части корабля, только что глубоко врезавшегося носом в мягкий песчаный берег и от толчка накренившегося на бок. Парус на мачте давно был свернут.

— Все на сушу! — крикнул, возвысив голос, Неоптолем. — Вытаскивайте корабль из воды — нам придется чинить его и заново смолить днище! И не забудьте сразу выставить стражу.

И тут же, улыбнувшись, юноша спрыгнул с кормового настила.

— Доброе утро, отец!

— Доброе утро, Неоптолем. Ничего не понимаю… Куда это мы причалили?

— Кто его знает! На какой-то островок. Скорее всего, он необитаем. У нас почти кончилась пресная вода, а о съестных припасах я и не говорю.

Как только юноша произнес «съестные припасы», Ахилл ощутил мучительные судороги в желудке. Он вспомнил, как их с Гектором и Одиссеем вытащили из воды, и как он, выпив чашку воды, упал на жесткую парусину и мгновенно провалился в сон. Тогда вечерело. Сейчас, судя по солнцу, утро.

— Значит, за ночь мы доплыли до этого острова? — спросил герой сына.

Рядом с ним вновь послышался уже откровенный хохот, и он увидел Гектора, одетого в чистый светлый хитон и, судя по всему, готового вместе со всеми спуститься на незнакомый песчаный берег.

— Здравствуй, братец! — воскликнул он, продолжая смеяться.

— Здравствуй, Гектор! Что тебя так развеселило?

— Прежде всего твои слова. Ты сказал: «доплыли за ночь»… И еще мне очень весело от того, что ты все же проснулся. Если честно, мы все немного испугались… Знаешь, сколько ты спал?

Ахилл в недоумении посмотрел на чисто выбритые щеки брата, затем тронул ладонью свое лицо. Щетина на его щеках была уж точно не двухдневная…

— Я… Я ничего не помню, Гектор. И ничего не понимаю.

— И не можешь помнить! — воскликнула, возникая из-за мачты, Пентесилея. — Ты же спал трое с половиной суток!

— Что, что?!

Должно быть, у Ахилла был совершенно ошарашенный вид, потому что рассмеялись уже все трое. Но при этом они явно испытывали облегчение.

— Мы пытались тебя будить, — сказала амазонка, — но это было бесполезно.

— И опасно! — добавил, ухмыляясь, Гектор. — Ты только что-то бурчал, а когда я попробовал потрясти тебя за плечо, отмахнулся, да так, что я едва не вылетел за борт… Я читал во всяких сказаниях, что бывает такой богатырский сон, что великие богатыри могут спать и по пять, и по шесть суток, но думал, что это все-таки преувеличение сказителей.

— А я решила, что это из-за той дряни, которой мы все надышались в пещере Цирцеи, — вставила амазонка. — Ты ведь перед этим еще и отравился дурманом, которым ведьма окуривала входящих в ее дворец. Вот вместе и получилось такое снотворное. Только все равно это было долго, и мы уж не знали, как быть.

Ахилл снова провел рукой по лицу, испытывая страшное смущение. Он представил себе, как напугал его близких такой долгий сон, и как все это дико выглядело, и ему стало не по себе. Краска разлилась по щекам героя, но выросшая за эти дни щетина отчасти скрыла ее.

— Хорошо бы воды! — проговорил он, отводя глаза и поднимаясь на ноги. — А еда какая-нибудь есть?

— Охотники уже высаживаются на берег, — сказал Неоптолем. — Потерпи, вскоре будет свежая дичь.

— Вскоре?! — не сдержался герой. — Да я сейчас слопаю весло или кусок паруса. Дайте еды, или вам придется меня похоронить на этом берегу!

— Подожди хотя бы, пока воины выволокут судно из воды! — засмеялся Гектор. — А для этого нам всем тоже лучше сойти с него. Мы не такие уж легкие.

Герои последними спрыгнули с носовой части корабля на рыхлый влажный песок. Мирмидонцы уже цепляли канаты к носовой части, чтобы, ухватившись за них, сдвинуть тяжелый груз. Некоторые собирали и относили в глубь пляжа сброшенные с бортов тюки с оружием, пустые бочки для воды, корзины для снеди.

— С пробуждением тебя, Ахилл! — крикнул Одиссей, стоявший по колено в воде, со связкой дротиков на плече.

Его трудно было узнать: хитон до колен, коротко подстриженная борода, аккуратно расчесанные вьющиеся волосы, — все это делало его моложе лет на десять. От лохматого полунагого дикаря с острова Эрея не осталось и следа.

— По пятнадцать человек к бортам с двух сторон, двадцать человек, берись за канат! — командовал кормчий. — По-тяну-ли!

Однако корабль глубоко зарылся килем в песок, да и люди были измотаны долгим переходом и перенесенными испытаниями, и тяжелое большое судно не поддавалось их усилиям.

— Тянем, тянем! Давайте дружнее и сильнее! — закричал Неоптолем, в свою очередь, берясь за канат.

Корабль дрогнул, стронулся с места и вновь увяз в песке.

— Да ну вас всех к лягушкам в болото! — взревел Ахилл. — Так у вас не скоро допросишься куска лепешки! А ну, посторонитесь!

Герой оттолкнул двоих или троих воинов, ухватился обеими руками за выступающий носовой брус, крепче уперся ногами и потянул что есть силы. Упрямое судно резко дернулось и стремительно поползло вперед. Мирмидонцы, тянувшие канат, почувствовали, что груз стал словно вдвое легче, те же, что, стоя по пояс в воде, толкали корабль в борта, просто попадали, потеряв равновесие.

— О, Зевс-громовержец! — вырвалось у кормчего. — В жизни я такого не видывал…

— И это ты с голоду так ослабел? — воскликнул Одиссей. — А что будет, когда ты перекусишь?

— Стойте, достаточно! — закричал Неоптолем. — Корабль уже весь на суше, и уже никакой прилив его не достанет. — Отец, довольно, прошу тебя, или ты оторвешь носовой брус! Эй, что у нас осталось из еды? Сюда ее, скорее — не то мой отец совсем рассердится…

На корабле нашлись только несколько сухих лепешек и вяленая рыба. Возвращаясь после страшного шторма за своим отцом, дядей и мачехой, Неоптолем рисковал остаться вообще безо всяких припасов, потому что они и так уже были на пределе, а юноша потратил лишние двое суток на этот путь, однако ему даже не пришло в голову отказаться от поисков. Его опытный кормчий привел корабль точно к тому месту, где был остров Ээя или Эрея, но острова они не нашли! Решив, что все же отклонились от нужного направления, мореплаватели развернули корабль и стали двигаться по кругу, надеясь, что вот-вот увидят на горизонте очертания скалистого берега, с которым их недавно столкнула роковая буря. По счастливой случайности, а вернее всего, по воле Того, кто уже столько раз спасал троянских героев в самых безысходных случаях, корабль оказался вблизи бурдюка-поплавка. Правда, он чуть не ушел в сторону, но отчаянный подвиг Пентесилеи привел все к благополучному исходу…

В последующие три дня попутный ветер непрерывно наполнял потрепанный парус эпирского судна, и оно уверенно шло к Пелопоннессу, до которого, судя по звездам, оставалось дней пятнадцать пути. Однако, корабль сильно пострадал в шторм и требовал починки, но главное — необходимо было немедленно пополнить запасы пресной воды и провизии.

Явившийся на пути судна небольшой, заросший невысоким лесом островок был новым даром судьбы.

С одной стороны высокие скалистые берега этого кусочка суши почти отвесно обрывались в море, и пристать там было невозможно, зато с юга островок, точно стражи, обступали утесы, и из-за них большие волны во время штормов не добирались до берега — мощные ребристые камни резали их в клочья. К тому же и сам берег здесь изгибался внутрь удобной бухтой, и склон его был пологим, а вдоль воды тянулся очень широкий песчаный пляж. Правда плыть к нему пришлось, минуя эти самые утесы, и это было небезопасно, но для искусного кормчего провести судно при ровном ветре и почти спокойном море мимо скал было делом нетрудным. Он стал на носу, отдав рулевое весло Неоптолему, велел свернуть парус и грести не слишком быстро, и корабль, лавируя между каменными столбами, спокойно подошел к берегу и с ходу зарылся носом в мягкий песок. При этом судно, конечно, встряхнуло, оно накренилось на бок, и этот толчок прервал, наконец, богатырский сон Ахилла.

Привыкшие к нежданным потрясениям скитальцы готовы были встретить и здесь любую неведомую опасность, однако на сей раз их ожидания оказались напрасны — островок был безлюден, тих и не таил в себе ничего, что могло бы стать новым препятствием на их пути домой.

Корабль сильно пострадал во время шторма, на его починку и просмолку днища нужно было потратить не менее двух дней, да и сами мореходы нуждались в отдыхе, а потому Гектор, посоветовавшись со своими спутниками, принял решение сделать остановку на три дня. Всем хотелось как можно скорее продолжить дорогу домой, но все понимали, что царь Трои прав: и корабли, и люди имеют свой предел прочности…

Кормчий Неоптолема — его звали Филиппом, и из сорока девяти лет жизни тридцать он провел в плаваниях — уверенно сказал, что в ближайшие десять-двенадцать дней сильных штормов не будет. Он слишком хорошо знал море, чтобы ошибаться в таких предсказаниях, а значит, время на отдых у скитальцев было.

На островке не было крупных животных, зато здесь во множестве водились кролики, которых истребляли до сих пор только коршуны и совы, а на двух маленьких озерах, спрятанных в чаще леса, гнездились утки и гуси. С северной стороны, на скалах также обитало немало птиц — чайки, бакланы, кайры, морские ласточки густо заселяли утесы. Все это обилие дичи позволило охотникам очень быстро пополнить запасы мяса. Неплохо ловилась и рыба, а на склонах гор удалось набрать несколько мешков лесных орехов. Пресную воду нашли сразу же: из леса, как раз с южной стороны, вытекала речка, бравшая свое начало в одном из лесных озер. Вода в ней была очень чистая, и, к радости Гектора, без малейшего привкуса серы…

Что до кормчего Филиппа, то он больше всего обрадовался, обнаружив на островке небольшую рощицу черных сосен, вполне пригодных для смоловарни. Запас смолы на корабле был, однако две смоляные бочки во время памятного шторма пришлось сбросить за борт, вместе со всем лишним грузом, чтобы облегчить корабль, принявший на борт людей с разбитого судна…

Из пальмовых листьев и потрепанного паруса, давно замененного новым, соорудили несколько навесов. Ночевать в лесу Неоптолем, по совету Гектора, твердо запретил — как ни спокоен казался островок, в чаще вполне могли водиться ядовитые змеи и насекомые.

С починкой корабля и заготовкой съестного путешественники справились за два дня и на третий день отдыхали, нежась в тени навесов и купаясь в теплой, как молоко, воде бухты.

— Ты ведь согласен, что мы должны по пути в Эпир зайти на Итаку и отвезти домой Одиссея, да, брат? — спросил Гектор, вылезая в очередной раз из набегающей на берег невесомой волны и ложась рядом с Ахиллом на горячий песок.

Ахилл лежал на животе и развлекался, играя с пойманным во время купания маленьким, меньше ладони, крабом. Он то отпускал крабика и наблюдал, как тот деловито и упрямо топает на своих членистых ножках к воде, то снова оттаскивал его назад, опрокидывал на спинку, потом переворачивал и выпускал вновь. Краб возмущался таким издевательством, широко раскрывая продолговатый рот и очень забавно пуская пузыри. При его выпученных, сильнее, чем у лягушки, глазах и воинственно поднятых клешнях, казалось, будто он и в самом деле бранится, что есть силы…

— Одиссею мы обязаны жизнью, — проговорил Ахилл, выкапывая рукой ямку в песке, опуская туда своего пленника и наблюдая, как тот из нее вылезает. — Конечно, мы должны довезти его до дому. Итака ведь на пути к Эпиру, да и нам, кстати, неплохо будет сделать еще одну остановку. А почему ты спросил?

— Так ведь корабль не наш, — пожал плечами Гектор. — Он принадлежит Неоптолему, и только он вправе решать, куда этому кораблю плыть. Я не хочу, чтобы твой сын подумал, будто я пытаюсь командовать его людьми и его судном. Наверное, лучше будет, если ты спросишь сына, согласен ли он с нами. Ведь Одиссея он тоже любит…

— Конечно.

Ахилл вынул крабика из ямки и отпустил, дав, наконец, доковылять до воды. Краб окунулся и тотчас пропал. Герой улыбнулся, представив, какое облегчение должно было испытать это маленькое существо, освободившись из плена у неведомого ему гигантского чудовища…

— Ты простил Неоптолема? — спросил Ахилл, не глядя на брата, но чувствуя, что тот пристально на него смотрит. — Ты совсем его простил?

— Да, — ответил Гектор. — А ты?

— Я тоже. Иначе мне пришлось бы не прощать самого себя. Я спросил его, поедет ли он с нами в Трою. Он сказал, что не сможет поехать туда.

— Еще бы! — вырвалось у Гектора. — И я бы не смог… Слушай, Ахилл, долго ли еще тени этой войны будут гоняться за нами, как злобные Эринии? Почему мы, так или иначе, живем мыслями о наших грехах, о том, что мы потеряли? А, брат?

— Потому, наверное, что боль живет дольше радости, — отозвался Ахилл. — Радость сильнее боли, но боль долговечнее. Значит, решено: я скажу Неоптолему, что мы плывем на Итаку. Думаю, он и сам уже это решил.

Герой перевернулся на спину и закрыл глаза, окунувшись в солнечные лучи. Песок высыхал на его груди и бедрах и бесшумно осыпался, вызывая ощущение легкой приятной щекотки.

— Пойдем, — сказал Гектор. — Солнце уже высоко. Лучше забраться в тень и поспать. Или ты за трое суток выспался намного вперед?

— Нет, скорее вернул упущенное! — засмеялся Ахилл. — Последний день на суше перед новым морским походом жалко будет проспать, но пара часов сна не помешает.

Кормчий Филипп оказался прав: штормов больше не было. Сильный, но ровный попутный ветер гнал и гнал вперед корабль Неоптолема, и уже через восемь дней после отплытия с мирного островка мореплаватели достигли юго-западной оконечности Пелопоннесса, миновав остров Кифера[62], и поплыли вдоль извилистых берегов огромного полуострова к Коринфскому заливу, за которым среди нескольких крупных островов располагался остров Итака.

Это были судоходные воды, где ежедневно эпирский корабль встречался с двумя-тремя другими судами и даже с рыбачьими лодками, бесстрашно уходившими далеко от берега. Иногда с других кораблей плывущих окликали, спрашивая, кто они, и куда направляются. В ответ всегда звучало одно и то же: «Царь Эпира Неоптолем возвращается в свое царство!» Путешественники не считали нужным сообщать всем прибрежным жителям, что на пути в Эпир собираются посетить остров Одиссея.

Сам итакийский базилевс давно уже узнал от Неоптолема, что на Итаке в последние несколько лет то и дело появляются знатные ахейцы с разных концов Пелопоннесса и из прочих ахейских земель, одержимые надеждой убедить жену Одиссея царицу Пенелопу, что муж ее погиб и уже не вернется, и она должна вновь выйти замуж. Итака была небогата и невелика, а потому могло показаться странным, что на это царство находится столько охотников, однако Одиссей отлично понимал, кто и почему зарится на его жену и его владения. После окончания Троянской войны многие воины, в основном родня известных царей и небогатые базилевсы, чьи уделы во время их отсутствия захватили соседи, остались ни с чем. Их доли троянской добычи были быстро растрачены и промотаны, их воины и рабы, не получая достойного содержания, роптали и готовы были заниматься грабежом, и любой из таких царьков, потерявших царство, готов был, силой либо хитростью, прихватить себе какой угодно кусок земель, чтобы осесть на нем и стать вновь базилевсом, а не бродягой… Итака, пускай и не большая, располагалась, к тому же, в самых судоходных местах, и в ее гавань нередко заходили и купеческие корабли, и рыбачьи суда, что давало неплохую возможность вести самостоятельную торговлю. В свое время отец Одиссея царь Лаэрт ввел небольшую плату за право стоянки в его гавани — купцы отдавали малую часть товаров, рыбаки платили рыбой, и все были этим довольны. Итака была скромным, но вместе с тем соблазнительным куском для искателей чужих уделов…

— Я высажусь на южной оконечности острова, вдали от гавани, — сказал Одиссей Ахиллу, когда на четвертый день плавания вдоль берегов Пелопоннесса корабль приблизился к острову Закинфу, за которым был узкий вход в Коринфский залив, а дальше лежал большой остров Кефалления и рядом с ним — Итака[63]. — Думается мне, что сразу появиться в городе и объявить, кто я такой, небезопасно. Лучше сперва неузнанным разведать, что творится в моем царстве.

— Ты сомневаешься в своей жене? — спросил Ахилл с обычной своей прямотой, зная, что в этом случае Одиссей не обидится на него.

Итакийский базилевс усмехнулся и качнул головой.

— Может быть, я глуп. Но в Пенелопе я почему-то не сомневаюсь. Да, я по прежнему верю женщине, которую не видел семнадцать лет! Верю, что мой сын и наследник хотел бы узнать о моем возвращении, а не о моей гибели. Странно… Столько раз убеждаться, что верность чаще бывает в сказках, чем в жизни, и верить в нее!

— Почему в сказках? — искренне удивился Ахилл. — Я тоже слышал об изменах и подлостях, но в жизни чаще видел другое.

— И много ты вообще видел? — вновь усмехнулся Одиссей. — На войне ты был с тринадцати лет, двенадцать лет воевал, а потом пять лет, как и я, мотался по чужим землям. Что ты видел-то?

— Видел все эти пять лет, как мой брат Гектор ждет встречи с женой, — спокойно проговорил молодой человек. — А теперь от Неоптолема знаю, что и Андромаха ждала его все эти годы, хотя должна была верить в его гибель. Так что верность — не сказка, Одиссей. Но, наверное, ты прав. Лучше нам проявить осторожность и для начала разузнать, как обстоят дела на Итаке.

— Нам? — удивился Одиссей. — А вы-то при чем? Вы высадите меня на берег и поплывете в Эпир.

Ахилл нахмурился.

— Звучит обидно. Хорошо, что ты сказал это мне, а не Гектору. Он считает, и я считаю, что коль скоро ты помог нам, мы тоже должны тебе помочь и, по крайней мере увериться, что привезли тебя не в ловушку… А я, к тому же, был вроде бы твоим другом целых двенадцать лет!

— Времена меняются, — пожал плечами Одиссей. — Времена меняются, люди тоже. А вот ты не меняешься, Ахилл! Поступайте, как знаете…

Остров Кефалления показался из тумана утром следующего дня. Кораблю предстояло пройти вдоль его высоких скалистых берегов около двух сотен стадиев — Итака находилась северо-восточнее Кефаллении, ближе к полуострову. Ветер оставался попутным и, налегая на весла, можно было достичь Итаки уже ближайшей ночью или следующим утром. Однако кормчий Филипп приказал гребцам не спешить.

— Это плохие места, — объяснил он Неоптолему. — Во-первых, вдоль этих берегов полно подводных камней, которые даже я не все наперечет помню. Продырявить днище тут ничего не стоит, а пристать, чтобы починить, считай, почти некуда — с этой стороны острова ни то что ни одной гавани, а ни одной сносной бухты, куда бы можно было войти кораблю вроде нашего. И второе: в этих местах любят шнырять морские разбойники. Конечно, у нас на судне шестьдесят сильных воинов, да ты, царь, да еще твои отец с дядюшкой, которым, думается мне, ничего не стоит вдвоем перебить целую армию. Но связываться с разбойниками сейчас, когда мы плывем домой… Мне что-то не хочется!

После этих слов опытного морехода Неоптолем выставил наблюдателей с каждого борта и велел внимательно следить за каждым проплывающим мимо или идущим навстречу кораблем: молодой царь неплохо знал отчаянные замашки морских грабителей и вовсе не желал, чтобы его судно протаранили или осыпали дождем стрел, он и так потерял, в общей сложности, больше половины воинов, с которыми год назад покинул Эпир.

Однако, против ожиданий, плавание вдоль неприступных и безлюдных берегов Кефаллении оказалось совершенно спокойным. Кораблей вообще не было видно, и только с десяток крупных рыбачьих лодок встретились мореплавателям.

К полудню следующего дня правее нескончаемых скал появилась на горизонте темная полоска еще одного берега.

— Ну вот, Итака показалась! — объявил Филипп и передал рулевое весло одному из гребцов, чтобы перейти на нос и следить за приближением к острову.

Одиссей уже давно стоял на носу, ожидая появления Итаки, но ничем не выдавая того урагана чувств, который на него обрушился. Его лицо казалось неподвижным, и только глаза, как обычно, его выдавали: в них стояли боль и слезы, но этого никто не видел, ибо он отвернулся ото всех, по привычке опустив голову.

— Афина Паллада! — прошептал он так тихо, что и сам себя не услышал. — Мудрая и великая богиня, помоги мне не сойти с ума!

Спустя еще два часа корабль подошел к южной оконечности острова. В этой части Итака была пустынна — здесь селились только рыбаки, но они предпочитали бухточки и заливы, расположенные западнее. Склоны уступчатых невысоких холмов, спускавшиеся к пологому каменистому пляжу, тоже были каменистыми, заросшими редкой травой, кустарником, да жидкими кущами небольших кипарисов. Земля здесь была малоплодородна, и местные жители не выращивали на ней ни винограда, ни злаков, лишь весной используя эти склоны под овечьи пастбища.

— Здесь пристанем? — спросил Филипп Одиссея.

— Нет, обогнем вон тот мыс, — голос базилевса звучал ровно, и, глядя ему в затылок, никак нельзя было догадаться, что по его лицу бегут слезы. — Там — удобная бухта, обычно довольно безлюдная и тихая. По крайней мере, такой она была семнадцать с небольшим лет назад…

Корабль развернулся и пошел вдоль линии невысоких красноватых утесов, за которыми открылся глубокий дугообразный изгиб берега. Бухту завершала длинная песчаная коса, к которой, действительно, удобно было приставать. И возле этой косы стоял корабль, чуть меньших размеров, чем эпирское судно. Парус на нем был развернут, точно он только что пристал либо вот-вот собирался отплыть. По берегу вблизи корабля сновали человеческие фигуры. И десятка два подозрительно неподвижных фигур лежали, чернея на светлом песке.

— Да уж, бухта тиха и безлюдна, как никогда! — воскликнул Гектор, уже давно стоявший рядом с кормчим и итакийцем. — Что же это они делают, а? У этих, что бегают вокруг корабля, луки в руках. Да, точно луки! И, как мне кажется, они только что стреляли.

— Они перебили тех, что теперь лежат! — крикнула Пентесилея, взбираясь по мачте на перекладину паруса и с высоты озирая происходящее. — Вон-вон, один из лежащих привстал, и лучник тут же добил его стрелой! А другой проткнул лежащего мечом. Я вижу, как солнце блестит на бронзовых лезвиях.

— Ну вот, кажется, и морские разбойники объявились! — Неоптолем тихо выругался и застегнул на талии пояс с привешенным к нему мечом. — Быстрее, Филипп! Надо перехватить этих шакалов!

Кормчий взмахнул рукой, и гребцы резко налегли на весла. Однако с берега успели заметить появление большого корабля, на котором явно было много людей. Убийцы засуетились и бегом кинулись к стоявшему у берега судну. Оно было на плаву, его удерживал лишь канат, намотанный на большой прибрежный камень. Через несколько мгновений узел был развязан, и разбойники (их было человек двадцать пять) живо перемахнули через борт и взялись за весла.

— Наперерез! — закричал Неоптолем. — Не выпускай их в море, Филипп!

— Не выйдет! — возразил кормчий. — Их судно легче и сидит очень неглубоко. А нам на пройти вдоль косы, там мелко. Я это вижу по цвету воды. Можно подойти на небольшой скорости, но они все равно успеют проскочить. Если прикажешь, царь, можно легко догнать их на открытой воде.

— Для чего? — не удержался Гектор. — Что нам с них взять? И кто такие те, кого они перебили? Мы же ничего не знаем! Так стоит ли нам вмешиваться?

— Морских разбойников надо уничтожать везде, где они водятся! Или я не прав? — в негодовании юноша даже позабыл о некоторой робости, которую не мог побороть, когда говорил с Гектором. — Ведь и ты всегда боролся с ними, дядя!

В это время кормчий, наблюдавший за отплытием и беспорядочным бегством чужого корабля, рассмеялся:

— Может, это и разбойники… но только не морские. Они парус повернули неправильно, а уж гребут, кто во что горазд! Сдается мне, что это судно не их, а, возможно тех, на кого они напали. А может быть, все было наоборот… Я бы не стал ввязываться. Лучше высадимся. Может, там не все перебиты, или придет еще кто-нибудь. Вот и узнаем, что у них за драка.

— Надеть доспехи, воины! — скомандовал Неоптолем. — К берегу, Филипп.

Корабль с беглецами успел скрыться за береговой косой, когда эпирское судно осторожно приблизилось к пляжу и стало у того же причального камня. Человек двадцать воинов остались на его борту, остальные сошли на берег.

Вблизи им открылось настоящее побоище. Более двадцати тел лежало в лужах крови, медленно растекавшихся по мелкой прибрежной гальке. Некоторые из убитых успели взяться за оружие — в их руках были обнаженные мечи. Все это были мужчины не старше тридцати лет, определенно ахейцы, одетые большей частью в простые короткие хитоны, некоторые в широких плащах, почти все в кожаных с медными пластинами нагрудниках.

— Итакийцы они, как думаешь? — спросил Ахилл Одиссея, молча, с нахмуренными бровями, ходившего от одного тела к другому.

— Похоже, что да, — ответил тот, еще сильнее хмурясь. — Покрой одежды, ткань плащей, оружие — все вроде бы наше. Но что все это значит, чтоб меня эмпусы[64] высосали досуха?!

— Как это было, Пентесилея? — спросил между тем Гектор стоявшую с ним рядом амазонку. — Откуда на них напали? С корабля?

— Ты и сам видишь, что не с корабля! — ответила молодая женщина, внимательно рассматривая оружие одного из убитых. — Почти все убиты стрелами, с близкого расстояния, и почти все в грудь. В них стреляли во-он из-за тех камней на берегу. Некоторые упали раненые, и их добили мечами или стрелами. Ну, это мы видели… Видимо, их застали врасплох. И мне кажется, что эти люди сошли с того самого корабля, а их убийцы теперь уплыли на нем, завидев нас.

Гектор недоуменно развел руками.

— Глупый и непонятный риск! Если это не их корабль, и если, судя по легкости его движения, да и по его осадке в воде, он был пустой, не груженый товарами, то какого сатира рогатого разбойникам было уплывать на нем, а не скрыться на берегу?

— Не знаю, — задумчиво сказала амазонка. — Могу предположить, что им во что бы то ни стало нужно было увести отсюда этот корабль. Или на нем все же было что-то ценное, что-то, что им жаль было бросить, но трудно было выгрузить и унести… Постой-ка, Гектор! А вот этот человек, кажется, жив!

Действительно, человек, лежавший дальше всех от воды, лицом вниз, вдруг шевельнулся и приподнял голову. Путешественники разглядели молодое, безбородое лицо, искаженное болью, расширенные темные глаза под упавшими на лоб каштановыми волосами. Правая рука юноши крепко сжимала меч. Увидав, что на него смотрят, он сделал невероятное усилие и попытался подняться, но тут же упал вновь. Стрела вертикально торчала из его спины на уровне лопаток.

— Лежи спокойно! — крикнул Гектор, делая шаг к раненому. — Мы поможем тебе.

Раненый вновь напряг все силы и на этот раз привстал, опираясь на левую руку, правой угрожающе приподымая меч.

— Не подходите! — прохрипел он. — Возможно, мне не жить, но первый из вас, кто ко мне приблизится, умрет вместе со мной!

— Не подходите! — прохрипел раненый. — Возможно мне не жить, но первый, кто ко мне приблизится, умрет вместе со мной!

Одиссей не вскрикнул. Даже сейчас его воля оказалась сильнее чувств. Правда, побледнел он так сильно, что спаливший его лицо коричневый загар потускнел и стал серо-желтым. И в глазах, когда Ахилл бросил на него стремительный взгляд, появился ужас…

Гектор первым бросился к юноше, подхватил его и помог лечь — тот истратил последние силы и готов был потерять сознание.

— Кто это сделал? — спросил царь Трои, понимая, что Телемак может и не очнуться больше. — Кто стрелял в тебя? Скажи!

— Я не успел их рассмотреть! — едва слышно произнес юноша. — Но я знаю, кто это… Их… их послали те, что вторглись на наш остров, а в последние дни нагло и подло поселились в нашем доме… Те, что хотят жениться на моей матери и захватить Итаку… Женихи!

— Женихи! — вырвалось у Ахилла. — Но ведь никто не знает наверняка, что царь Одиссей умер!

— Им все равно… — ответил Телемак. — Этому сброду изо всех ахейских земель. Они считают, что один из них станет мужем царицы и… царем! Но мой отец жив. Я отправился в путь, чтобы в этом убедиться.

Эти слова тяжело раненого юноши могли бы показаться бредом, но он говорил очень твердо, хотя голос его был при этом слаб и все время прерывался.

— Куда ты плыл? — спросил Гектор, быстро переглянувшись с братом и избегая смотреть на Одиссея, который молча опустился на колени возле сына и положил ему под голову свернутый плащ. — Слышишь, Телемак, куда ты собирался ехать и отчего отплывал не из гавани, а из этой безлюдной бухты?

— Я отплыл из гавани, из… из города. Но когда мы огибали мыс и шли вдоль острова, на берегу этой бухты показался человек… Он махал нам руками и кричал, чтобы мы пристали. Это был наш раб Ефаний… Я его узнал… Он кричал, что его послала царица. Когда же мы пристали и высадились, в нас стали стрелять!

— Ефаний! — прошептал Одиссей. — Он служил еще моему отцу. И предал!

Телемак не мог слышать этих слов. У него, видимо, темнело в глазах. Он приподнял голову, всматриваясь в лица окруживших его людей.

— Передайте моей матери… передайте, что меня заманили в ловушку… Может быть, и само это известие было ловушкой!

— Какое известие? Какое известие? Скажи! — воскликнул Гектор.

— Нам… Нам сообщили, что в Эпире появился человек, который называет себя Одиссеем, царем Итаки… Я плыл в Эпир, чтобы найти этого человека. Вот только я не помню отца. Когда он уехал воевать, мне было два года. Я… мне снится только его голос!

Юноша улыбнулся, вновь попытавшись привстать, но тут же его глаза закатились, и он потерял сознание.

— Телемак, Телемак, мой мальчик! — крикнул Одиссей, хватая юношу за плечи. — Нет, нет, не умирай! Я — твой отец! Слышишь?! Ты слышишь меня?!

— Не трогай его! — твердо проговорил Ахилл. — И он не слышит. Он без памяти.

— Он умирает? — голос Одиссея был хриплым и сухим.

— Пока нет.

В то время, как Гектор задавал вопросы, а раненый пытался на них ответить, Ахилл тоже опустился возле него на колени, внимательно осмотрел древко стрелы и затем быстрым рывком разорвал прочный кожаный нагрудник. Он порвал его не сбоку, где были застежки, а прямо на спине, так что линия разрыва прошла как раз через отверстие от стрелы. Затем таким же образом герой разорвал пропитанный кровью хитон и осмотрел рану.

— Ну, что с ним? — спросил Гектор брата. — Она же не в сердце? Нет?

— Видимо, сердца она не достала, — нахмурившись, ответил Ахилл. — Не достала чуть-чуть. Ее надо вытащить.

— Тогда почему ты медлишь?

— Потому, что наконечник может застрять под лопаткой, отделиться, и тогда я уже вряд ли что-то сделаю…

— Ахилл! — Одиссей схватил героя за руку и заглянул ему в лицо с выражением такого отчаяния и одновременно такой надежды, что тот испугался. — Ахилл, умоляю тебя!.. Умоляю тебя!

Слово «умоляю» итакийский базилевс произнес, вероятно, впервые в жизни. Ахилл понимал это. Но ответить на эту мольбу он мог только действием.

— Аптечку! — крикнул он. — Быстрее!

Египетская походная аптечка, которую, к счастью, они захватили из лагеря Рамзеса, не потерялась во время шторма — герой был в этом уверен, потому что, очнувшись от своего трехдневного сна, сам осмотрел и с помощью этой аптечки обработал раны на ноге Пентесилеи, оставленные зубами дельфина и довольно медленно заживавшие. В аптечке было и обеззараживающее средство, и кровоостанавливающая мазь, и бутылочка с очень крепким и густым вином, один глоток которого возвращал бодрость и силы.

— Аптечку!

Пентесилея с быстротой оленя кинулась к кораблю. Она не стала тратить времени, не стала обходить судно, чтобы подойти к одному из бортов, и с разбега перемахнула прямо через высокую носовую часть, а через несколько мгновений вновь спрыгнула на берег, прижимая к себе кожаный чехол, в котором лежала плоская сандаловая коробка.

Ахилл вытащил из коробки несколько стеклянных кувшинчиков размером с палец, сверток с медовыми пластырями, мешочек с порошком истолченных целебных трав.

— Воды, и побольше! — проговорил герой, уже ни на кого не глядя, сосредоточившись на черном древке, уродливо и нелепо торчащем меж лопаток Телемака.

Рывок. Герой дернул так резко и так быстро, что остальные не успели уследить за его движением. Они увидели лишь, как он нагнулся, плотно сжимая пальцами древко, и вот он выпрямился с окровавленной стрелой в руке.

— Наконечник на месте! — не скрывая облегчения, воскликнул Неоптолем.

Ахилл как-то странно усмехнулся, слегка потряс стрелой в воздухе, и плоский медный наконечник, бурый от крови, упал на его колени.

— Я чувствовал, что он должен отделиться, — глухо проговорил герой, избегая смотреть в лицо Одиссею. — Он вошел в лопатку и плотно в ней засел. Важно было дернуть так быстро, чтобы он не успел соскочить. Ф-ф-у, как я испугался…

— Почти то же самое было, когда ты вынимал стрелу из меня, тогда, в Трое, помнишь? — улыбаясь и тоже не скрывая облегчения, воскликнул Гектор.

— Тогда было, с одной стороны, проще, — возразил Ахилл. — Тогда стрелу можно было протолкнуть до конца и срезать наконечник. А здесь ее пришлось бы проталкивать прямо через сердце! Но, с другой стороны… с другой стороны, скажу правду: тогда мне было еще страшнее! Тогда мне было так же страшно, как сейчас Одиссею.

Он отбросил стрелу и принялся промывать рану перед тем, как приложить к ней снадобья. Когда Ахилл накладывал пластырь, Телемак вздохнул и открыл глаза.

— Как легко стало! — произнес юноша, и голос его прозвучал куда яснее и громче. — Вы вынули стрелу, да? А мне показалось… Мне показалось, будто я слышал голос отца!

— Тебе не показалось.

Юноша привстал, опираясь на руки, затем медленно обернулся. Казалось, он боится посмотреть на того, чей голос услыхал, находясь в беспамятстве, и счел предсмертным наваждением. Но этот же голос прозвучал снова. Однако это мог быть обман слуха, и, в конце концов, мало ли похожих голосов? И потом, прошло семнадцать лет! Что, если ему просто очень хочется поверить?

Телемак поднял голову и посмотрел в лицо Одиссея. Вернее, в его глаза. И сомнения пропали.

— Ты? — тихо проговорил юноша. — Ведь это ты, отец, да? Клянусь Гермесом, я так и думал… Я так и знал, что когда будет уже совсем плохо, вот тут ты и вернешься!

Некоторое время спустя путешественники разожгли на берегу костры и предали огню тела убитых итакийцев, спутников Телемака. Можно было погрузить их на корабль и отвезти в город, однако приезжие, выслушав рассказ царевича обо всем, что происходило в последнее время на Итаке, решили не появляться там открыто. Многое из услышанного совпадало с тем, что уже раньше говорил Одиссею Неоптолем, но подробности этих событий вызвали у всех настоящее негодование.

— Вот уже более четырех лет на Итаку приезжают ахейцы с разных концов Пелопоннесса и из других земель и сватаются к моей матери, — рассказывал Телемак. Пенелопа все еще красива. Ты сам увидишь, отец, и порадуешься ее красоте. Она отвергала и отвергает всех, кто домогается ее руки, а они твердят ей, что раз ты не вернулся с войны, то тебя уже нет в живых… Это разные люди, в основном те, у кого ничего своего не осталось, либо осталось слишком мало… Первым приехал четыре года назад Лейод, афинянин, за год проигравший в кости и промотавший всю свою военную добычу и, к тому же, перессорившийся со всеми своими родственниками. Он долго уговаривал маму, но она была непреклонна, и он уехал. Но потом вернулся, а с ним еще Эвримах из Микен и Амфином, спартанец, оба они тоже разорились, вернувшись с войны, а Амфином, кроме того, чем-то обидел царя Менелая и предпочел убраться подальше от него. Пенелопа и слышать не хотела о браке с кем бы то ни было — она была твердо уверена, что ты вернешься, отец. А женихи все приезжали и приезжали. Вот уже год, как они и все поселились здесь. К ним присоединились теперь многие из местных, заявляя, что итакийцы имеют больше прав на свою царицу. Как будто кто-то вообще имеет право на мою мать, как на рабыню! Из здешних самый наглый — Алкиной[65].

— Это еще кто? — прервал рассказ сына Одиссей. Отчего я его не знаю? Он что, даже не знатного происхождения?

— Очень даже знатного. Но ему сейчас всего двадцать шесть лет, вот ты и не помнишь его. Зато должен помнить его отца Эвпейта.

— Помню, — Одиссей нахмурился. — Но это всегда был почтенный и мудрый человек. Теперь он должен быть уже стар. И что же, его сын не в отца?

Телемак горько усмехнулся. Он полулежал на сложенном корабельном парусе и положенных поверх него плащах, держа в руке чашку воды с разведенным в ней лечебным египетским вином.

Над бухтой уже опускался вечер, небо темнело, но ало-золотая полоса заката горела ярче озарявших берег лохматых пятен огня. Путешественники расположились у самого конца песчаной косы, подальше от противоположной стороны бухты и от погребальных костров, с наветренной стороны, чтобы запах горящей человеческой плоти не долетал до них. Мирмидонские воины принесли с корабля копченого кроличьего мяса и свежее мясо большой акулы, что попалась на крюк по пути на Итаку. Гребцы, поужинав, ставили в бухте сети, чтобы обеспечить завтрак, а троянцы, Одиссей и его сын устроились у своего костерка, возле самой воды.

— Спрашиваешь, отчего Алкиной не в отца? — повторил Телемак. — Да кто же может знать это? Эвпейт тоже был под Троей, и сын долго рос без него. Но ведь и у других было так же… Во всяком случае, все у нас уважают Эвпейта, и мало кто выносит Алкиноя. Он грубый, дерзкий и неучтивый. И среди всех женихов Пенелопы он — самый навязчивый. Он постоянно оскорбляет мать своими домогательствами, а когда она его укоряет в невежливости и нетерпении, грубит ей и заявляет, что они оказывают ей честь, предлагая стать женой одного из них!

— Даже так? — голос Одиссея дрогнул гневом, но он тут же овладел собой. — Так, значит, честь? Да, Телемак?

— Да, отец. Прежде приезжие женихи жили у здешних искателей маминой руки, и все вместе они разоряли окрестных селян, просто их обирали, потому что у приезжих при себе еще рабы и воины, их надо кормить. А месяц назад, когда мама в очередной раз сказала, что будет ждать твоего возвращения, этот самый Алкиной заявил, что в таком случае, чтобы ей «легче было сделать выбор», они все, вместе с воинами и рабами, поселятся в нашем доме и будут в нем есть и пить, и отказать им, по законам гостеприимства, царица не может! И они живут в нашем дворце, в зале устраивают ежедневные пиршества, они за этот месяц разорили нас и продолжают разорять! Мама сказала им, что не станет никого выбирать, пока не закончит свое покрывало.

— Какое покрывало? — спросил Ахилл, слушавший Телемака почти с таким же гневом, как и Одиссей.

— Мама заявила полгода назад, что во сне видела богиню Афину Палладу, и та велела ей выткать покрывало, на котором была бы вся ее жизнь с Одиссеем, от первого дня, когда он ее встретил в Спарте, потом сватовство, рождение сына, ну, мое рождение, его отъезд. А дальше — его путешествие по морю и подвиги во время войны, те, о которых маме рассказали вернувшиеся воины. И Пенелопа объявила, что пока не выткет покрывало, ни о каком сватовстве не может быть и речи.

— Долгая работа, — заметила Пентесилея. — Скажу честно, я в ткачестве почти ничего не понимаю, но мне все же кажется, что за полгода даже такую работу можно одолеть.

— И, тем не менее, — улыбнулся юноша, — пока что она и половины не соткала. Она показывала свою работу некоторым из женихов, и те сами убеждались, как она медленно движется. Мама говорит, что нити почему-то часто рвутся.

Выражение лица Телемака не оставляло сомнений в том, что он знает тайну Пенелопы и не раскрывает ее лишь из простой осторожности. Но Одиссей, не сомневавшийся в своих спутниках, такой осторожности не проявил.

— Нити рвутся, если их рвать! — воскликнул он. — А если женщина искусна и ловка, то она, я думаю, сумеет и распустить часть ткани так, чтобы на основе станка никаких следов не осталось. Ведь так, сын?

Улыбка Телемака стала еще шире, глаза его блеснули.

— Я могу гордиться не только умом отца, но и умом моей матери! — воскликнул он. — А эти остолопы пока что не догадываются… Но терпение их на пределе, и они уже требуют, чтобы мама сделала выбор, не завершив покрывала. Пока что она грозит им гневом Афины, только это их и удерживает. А три дня назад пришло сообщение, что мой отец объявился в Эпире.

— Совсем интересно! — заметил Неоптолем. — Мое царство не так уж далеко отсюда, так что бы этому Одиссею, если бы он им был, не приплыть сюда, к себе домой, вместо того, чтобы вдруг являться в Эпир?

— Ну, это можно объяснить как раз тем, что здесь бесчинствуют все эти женихи, — предположил Гектор. — и их присутствие небезопасно для царя Итаки. Хотя, зная тебя Одиссей, я бы ни за что не подумал, что ты трусливо скроешься в чужом царстве, а не постараешься навести порядок в своем. Но, в любом случае, кем может быть этот самозванец?

Одиссей пожал плечами:

— Вы же отсюда, как я понимаю, отправляетесь в Эпир, ну вот вы и разберетесь с лже-Одиссеем, А мне придется разбираться с женихами моей жены, которые вселились в мой дом, оскорбляют царицу, а сегодня едва не убили моего сына! Они мне уже слишком много должны.

Гектор задумчиво посмотрел на пламя костерка, затем перевел взгляд на Одиссея:

— Ты собираешься их всех перебить?

— А что мне остается делать? — спросил, в свою очередь, базилевс. — Кстати, сколько их всего, Телемак?

— Женихов сейчас во дворце пятьдесят четыре человека, — ответил юноша. — И с ними еще почти четыре сотни их рабов и воинов.

Ахилл не удержался и присвистнул.

— Одиссей! Я не сомневаюсь в твоей отваге. Но… Ведь кроме себя самого ты можешь рассчитывать только на Телемака, а он сильно ранен и не скоро оправится. И потом, Телемак сказал, что многие из женихов — итакийцы, у них здесь родня. Как ты сможешь успокоить волнение и возможный бунт, если даже тебе удастся силой, либо хитростью их всех истребить? Нет, это — затея для безумца, а ты слишком разумный человек.

Итакиец встал. Пламя костра очертило его мощную фигуру, алым контуром обвело резкое, исхудавшее, но по-прежнему красивое лицо. Искры отразились двумя вспышками и погасли в его глазах.

— Да, Ахилл! Да, ты прав! — впервые голос базилевса сорвался и выдал бешенство. — Да, это только тебе под силу убивать сразу сотни врагов и оставаться невредимым, а я этого не могу… Да, мое положение опасно, может быть, безнадежно. И что ты мне посоветуешь, величайший из воинов? Пойти в свой собственный дом безоружным, низко поклониться этим скотам, дружелюбно их приветствовать и попросить ради всех богов отдать мне мою жену и мое царство?! Так?!

— Да что ты раскричался? — совершенно спокойно проговорил Ахилл. — Разве ты один? Разве мы с тобой не говорили об этом еще на корабле? Я сказал, что мы окажем тебе помощь, если она понадобится, и я не отказываюсь от своих слов.

— А я добавлю, — подхватил Гектор, — что хотел бы впредь видеть тебя союзником, Одиссей. Хоть Итака и мала, хоть она и далеко от Трои, но я не прочь заключить союз со всеми прибрежными государствами. Так надежнее. А потому в моих интересах тебе помочь.

Базилевс усмехнулся немного смущенно.

— Н-н-да! Очень здорово будет, если я верну себе свое царство и свою жену чужими руками… И хорошая же у меня будет слава, если в окрестных землях прослышат, что со мной приехали троянцы и перебили моих соперников!

— А может, удастся их не перебить, а успокоить? — Гектор пожал плечами и вдруг рассмеялся. — Знаешь, и мне, и Ахиллу надоело все время кого-то убивать. Не знаю, как тебе… Если ты будешь один, они вряд ли испугаются, и тогда битвы не миновать, а вместе мы можем убедить их оставить всю эту гнусную затею.

Одиссей задумался и некоторое время разгребал веткой тлеющие угли костра. Когда из-под темных головешек вновь взвились снопом искры, и на подброшенные в костер сучья взобрались алые язычки пламени, стало видно, как переменилось за последние часы лицо итакийца — оно будто посветлело и потеплело. Встреча с сыном растопила многолетний лед, в котором так долго стыла эта отважная душа.

— Я тоже не хотел бы устраивать бойню, — задумчиво проговорил Одиссей. — И буду откровенен: это не потому, что надоело, и не потому, что мне жаль их — они едва не убили Телемака, так что… Но ведь мне жить на этом острове и править им! И не в мою пользу будет этакое жертвоприношение в честь своего возвращения! Однако устроить все нужно очень умно, чтобы все было согласно всяческим законам и угодно богам, и понятно жителям острова, словом, чтобы мы со всех сторон были правы…

— Ну, так придумай, как это сделать! — воскликнул Ахилл. — Это ведь ты у нас хитроумный. Правда, иногда твое хитроумство приводит к печальным событиям, как, скажем, с той клятвой… Ну, когда женихи Елены клялись, что будут помогать тому, кого она выберет.

Одиссей невольно помрачнел.

— Ты бы мог вспомнить что-нибудь не такое мерзкое, Ахилл. За эту клятву я тоже заплатил недешево. Стоп! Клятва… Да… Ахейцы любят клятвы, всякие условия… Если бы этих самых женишков поймать на чем-то подобном, на чем-то, что они не смогут нарушить, на условии, которое окажется невыполнимым… Словом, поставить их перед необходимостью либо отступиться от Пенелопы, либо себя обесчестить. Или…

Он замолчал, казалось, пораженный какой-то внезапной мыслью. Потом вдруг быстро взглянул на Пентесилею, сидевшую вплотную к Ахиллу и в это время перебиравшую у себя на коленях содержимое египетской аптечки: Ахилл собирался поменять повязку на ране Телемака и велел жене достать мазь от воспаления и медовый пластырь. С сосредоточенного лица амазонки базилевс перевел взгляд на своего сына.

— Скажи-ка, Телемак, — спросил он, — а среди этих «героев», что так нагло заняли наш дом, много настоящих силачей? Ну, таких, чтобы, скажем, пальцами согнуть медный наконечник стрелы, чтобы взвалить на плечо бочку с парой медимнов[66]вина и пронести ее хотя бы десяток шагов?

Телемак покачал головой.

— Нет, отец. Некоторые из них, даже многие, действительно люди сильные и ловкие, в состязаниях они будут не последними. Но чтобы гнуть наконечники или таскать такие бочки… Если ты собираешься вызывать их по очереди на поединок, то, мне кажется, ни один не устоит. Да что там, не устоит! И самого первого удара не выдержит. Только они на это не пойдут.

— Не сомневаюсь! — засмеялся Одиссей. — И не много ли чести… Слушай, сын, они ведь думают, что убили тебя, так?

— Наверное, так.

Глаза Одиссея грозно блеснули.

— Ну, так ты явишься во дворец и разочаруешь их! Только надо дождаться, чтобы зажила твоя рана. Дня три-четыре хотя бы. Гектор, мне не хотелось бы вас здесь задерживать… Я знаю, как ты спешишь к жене, но…

Гектор нахмурился.

— Придется нам с ней еще подождать. Впрочем, мы можем поступить умнее. Неоптолем, что, если я попрошу тебя утром отплыть в Эпир? Во-первых узнать, что за самозванец появился там и выдает себя за Одиссея, а во-вторых… Нет, это во-первых! Чтобы она знала. И наш сын…

Бледность, разлившаяся по обветренному лицу Неоптолема, была единственным проявлением смятения. Голос его не дрогнул.

— Я с радостью выполню твою волю, дядя. Но оставлять вас с отцом, когда, быть может, предстоит битва, мне бы не хотелось.

— Надеюсь, битвы не будет, — возразил Гектор. — И потом, не позорь нас! Их же не более пятисот человек, и это не лестригоны. К тому же я прошу тебя уехать еще по одной причине: ты царь соседнего с Итакой царства, и твое появление вместе с Одиссеем могут понять как… словом, если дойдет все же до столкновения, то это могут истолковать неправильно. Поедешь?

— Хорошо, — справившись с собой, согласился Неоптолем. — Но корабль у нас один.

— У Одиссея, надеюсь, найдется для нас судно и гребцы, — сказал царь Трои, улыбнувшись. — Да, Одиссей?

— О, хоть пять кораблей дам, если только верну их! — расхохотался Одиссей. — А теперь нужно придумать, где бы дня на три скрыться нам, то есть нам, оставшимся, чтобы никто на острове не подозревал, что мы здесь… Телемак, кузнец по имени Овмий[67] все так же живет в четырех стадиях от этой бухты?

Юноша кивнул.

— Это прекрасно! Сколь я помню, он верно служил еще моему отцу. И, думаю, к нему нам пойти всего надежнее и всего удобнее. Кстати, для нашего… для моего замысла понадобятся и надежные доспехи, а они есть не у каждого из нас. Что же — туда и отправимся. И вскоре все решится.

Пенелопу разбудило солнце. Десяток солнечных зайчиков просыпался сквозь густую листву, запрыгал по лицу и векам спящей царицы, и она открыла глаза. Ее кровать стояла словно посреди маленькой рощи — ароматные ветви черного тополя со всех сторон окружали ложе, обитое по бокам кожей и прочно вделанное в развилку мощного дерева. Оно, росшее когда-то из земляного пола небольшого дворца, теперь поднималось крепким стволом посреди квадратного промежутка, оставленного меж каменных плит, которыми этот пол покрыли. Тополь растет быстро, и за двадцать с небольшим лет дерево поднялось к потолку, его пропустили, разобрав потолок, и оно оказалось на втором и последнем этаже дома, неся с собою все вверх и вверх кровать, над которой вместо полога клубилась все более пышная листва.

Одиссей сделал эту кровать для себя и своей юной жены, когда двадцать один год назад привез ее из Спарты на Итаку и своими руками, с помощью нескольких рабов, достроил и увеличил дом своего отца Лаэрта. Ему нравился тополь, росший прямо в спальном покое, и он не стал его рубить. Он лишь срезал несколько ветвей в широкой развилке и устроил в ней свое брачное ложе. Пенелопу это привело в восторг — ее ничуть не смущала простота и, по сути, бедность мужнего дома, зато во всем, что она в этом доме видела и находила, чувствовалось воображение и живая изобретательность ее молодого мужа. Ей нравилось думать, что и эта необычная кровать будет подниматься все выше и выше, вместе с ветвями тополя, вместе с нею и с Одиссеем, вознося все выше и выше их радость, их любовь.

И кровать поднималась, поднималась неуклонно, но последние без малого восемнадцать лет Пенелопа спала на ней одна. Одиссея не было рядом, и шорох густых ароматных ветвей лишь дразнил ее, напоминая о горячих объятиях посреди этой крохотной рощи, о могучем теле богатыря, который так нежно любил ее, которого всеми силами души любила она. Его не было, и все, все кругом, все, кто жил в этом доме, все, кто сюда приходил, были уверены, что он умер и никогда не вернется… Только три существа во всем доме верили еще в возвращение Одиссея. Первым был Аргус, старый-престарый пес, которого когда-то Пенелопа щенком привезла из Спарты. Он был прежде веселый и озорной, и Одиссея, тоже веселого и всегда к нему доброго, любил больше всех на свете. Когда царь Итаки уплыл на своем корабле к берегам Троады, Аргус затосковал и с тех пор каждое утро бегал из дворца в гавань, где часами бродил по причалу, ожидая возвращения хозяина. В последнее время ему стало тяжело ходить, он начал прихрамывать на одну лапу, но продолжал совершать свои походы, и все понимали, что верный пес будет ждать хозяина, пока не издохнет… Вторым был черный тополь: ночами Пенелопе казалось, что ветви дерева шепчут ей слова утешения, и что дух прекрасного дерева уверяет ее в обязательном возвращении мужа, советует ждать и никого не слушать… Третьей была она сама, и она верила, возможно, сильнее и тверже, чем старый Аргус. Ее сердце ни разу не дрогнуло и не усомнилось — она ЗНАЛА, что Одиссей жив.

Впрочем, царица была уверена, что верит в возвращение царя и ее сын Телемак. Он много раз говорил, что, скорее всего, ожидание уже бесполезно и надо смириться с неизбежным, но она видела, что сын просто пытается подавить в своей душе отчаяние — не зная отца, по сути, и не видав его, юноша любил Одиссея всеми силами души. Кроме того, будучи воспитан матерью, чувствуя и понимая ее состояние, он отлично знал, что для нее вера в возвращение Одиссея — смысл жизни, единственное, ради чего она дышала, думала, ходила по земле. Телемак вырос, Пенелопа исполнила свой долг матери, и теперь она жила лишь мыслью о встрече с мужем.

— Доброе утро, тополь! — проговорила женщина, садясь на постели и поднимая руки, чтобы коснуться темных, чуть шершавых листьев. — Что же ты не прячешь меня от солнца? Я бы еще поспала!

Она шутила. Спать было уже некогда — давно настало утро, и нужно было приниматься за домашнюю работу, которой с появлением в доме толпы незваных гостей стало куда больше…

Опираясь босыми ногами на толстые ветви развилки, царица спустилась со своего ложа.

За распахнутыми ставнями ее окна открывался небольшой сад, где двое рабов, катая на тележке большую дубовую бочку, старательно поливали кусты шиповника и невысокие деревца слив, покрытые цветами и еще мелкими, зелеными ягодами. Один из рабов черпал воду из бочки деревянным ковшом, другой осторожно рыхлил увлажненную землю небольшими деревянными вилами.

По дорожке между сливами шла, раскачивая крутыми бедрами, молодая рабыня по имени Меланто, неся на плече корзину, полную яиц. Как видно, она дочиста обобрала курятник и спешила угостить завтраком женихов своей госпожи… Наряд на ней был такой, будто она собиралась пойти на праздник, а не заняться ежедневной работой. Малиновый, с желтой отделкой хитон, едва прикрывавший колени, был вместо пояса подвязан половинкой желто-красного платка, а вторая половинка украшала черные вьющиеся волосы рабыни, подстриженные на уровне плеч.

Меланто любовничала с Алкиноем, самым упрямым и нахальным из женихов Пенелопы, по его желанию прислуживала всем прочим женихам, стараясь всячески им угодить, и не скрывала от царицы своей симпатии к тем, кого Пенелопа ненавидела и мечтала изгнать из дворца своего мужа. Она, вероятно, доносила Алкиною и его приятелям, о чем говорит царица с верными ей рабами, скорее всего, пыталась подслушивать те разговоры, которые от нее скрывали, а потому Пенелопа запретила ей в последнее время входить в свои покои.

Царице было, что скрывать. На подставке, возле самого окна, возвышался ткацкий станок, на котором, до половины скрывая основу, пестрело покрывало. Покрывало, над которым она трудилась уже чуть не полгода, на котором изо дня в день создавала прекрасные, будто живые картинки, изображая жизнь мужа, о которой знала только по рассказам. И из ночи в ночь почти вся дневная работа исчезала… Пенелопа говорила, что это ночные духи распускают нити… Не раз и не два присланные разгневанными женихами женщины, которым царица позволяла входить в свои покои, тщательно осматривали станок, но на безупречно натянутых нитях основы не было видно следов челнока, будто ткань действительно доходила лишь до того места, где заканчивалась сцена проводов Одиссея на войну. И клубки были ровные, аккуратные, точно новенькие. Да, сообщали посланные женихами рабыни и местные селянки, их добровольные наложницы, да, тут дело нечисто — человеку вряд ли удалось бы так идеально распустить готовую ткань, не потревожив основы.

Между тем, сотканный рисунок распускала сама Пенелопа и верная старая рабыня, кормилица Одиссея Эвриклея. Эта шестидесятипятилетняя старушка, с круглым и румяным, как яблоко, очень добродушным лицом, в юности была искуснейшей на всей Итаке ткачихой, которую по мастерству сравнивали с легендарной Арахной[68]. К счастью, теперь об этом все забыли. Именно Эвриклея научила Пенелопу, как снимать нити со станка и скручивать в идеально ровные клубки, оставляя основу невозмутимо нетронутой. Они работали вдвоем, не зажигая светильника, вслепую, чтобы свет в окне царицы ни у кого не вызвал подозрений. Работали молча, зная что Меланто, или кто-нибудь из других рабынь, принявших сторону женихов, обязательно подслушивает под дверью.

Пенелопа прекрасно понимала, что ее игра вскоре выведет женихов из себя, что терпению их уже вот-вот придет конец. Но пока ей ничего другого не оставалось. Она будет играть в ночных духов до тех пор, покуда ей это позволяют. А потом? Потом придется решить, бежать ли из своего дворца и потерять все, что еще осталось, или… Умереть? Ей, прежде такой веселой, так отчаянно любившей весь этот мир, думать о смерти? Но, в любом случае, она совершенно твердо знала, что будет жить или умрет только женой Одиссея. Одиссея, и никого иного!

Меланто подняла голову, встретила спокойный презрительный взгляд смотревшей из окна хозяйки и поклонилась неуместно низко, держа перед собой корзину с яйцами, будто нарочно показывая Пенелопе, что без ее разрешения обчистила гнезда несушек. Она явно ждала возмущенного вопроса, чтобы дерзко на него ответить. Но Пенелопа не доставила ей такого удовольствия. Она отвернулась от окна и, взяв со столика гребень и бронзовое зеркало, стала причесываться. Выпрямившись после своего поклона, изменница-рабыня увидала в окне только густые струи пепельно-светлых, волнистых, легких, как утренний ветерок, волос. Волос, которым всегда завидовала, как, впрочем, многие из рабынь и вообще почти все женщины во дворце.

— Погоди-погоди! — прошипела рабыня, входя через задние двери в маленький внутренний двор, где под навесом был устроен очаг и стояли жаровни для приготовления еды, а в углу возвышалась хлебная печь (вторая была в доме, в зимней кухне, где готовили только в самую дурную погоду). Дворик был в левом крыле дворца, в стороне от царских покоев, а потому хлопотавшие там рабы и рабыни могли говорить громко, не боясь, что их отругают за поднятый шум. Две стряпухи, возившиеся у деревянных столов с овощами, и мясник, рубивший на колоде свиную тушу, громко шутили и смеялись, но при появлении Меланто смолкли. Они тоже не любили зловредную красотку, да и шутки, которые они перед ее появлением отпускали, могли показаться обидными женихам царицы, с которыми Меланто была накоротке.

— Погоди-погоди! — продолжала бубнить рабыня, ни на кого не глядя и сердито водружая свою ношу на один из столов. — Погоди, прекраснокудрая царица! Вот вернется твой ненаглядный сыночек и сообщит тебе, что не нашел в Эпире никакого Одиссея, что все это вранье и выдумки! Вот тебе и придется поверить, что давным-давно твой муж сгинул, пропал, что нет его! Вот и обрежешь ты свои шикарные волосы и сожжешь на алтаре! Погоди, погоди…

Почувствовав наступившую во дворе тишину, Меланто сердито оглянулась и, понимая, что с ней не особенно хотят разговаривать, бросила:

— Нажарьте яиц гостям! Им надоело с утра до вечера лопать свинину и баранину с тощими маслинами и луком!

— Что поделать! — спокойно проговорил мясник, смуглый, коренастый раб с мощными крепкими руками. — По нашим садам не бродят жирные цесарки, и коров на наших пастбищах мало. По крайней мере, царское стадо господа гости уже наполовину сожрали. А еще погостят, так и овец со свиньями не останется. Будем надеяться, что все же вернется наш царь. У него как-то всегда все находилось и всегда все было. Он, может, придумает и угощение, достойное своих славных гостей, которым у него в доме так понравилось.

Темные глаза Меланто, толсто подведенные углем, злобно блеснули.

— Вот я расскажу про твои речи, Курий! Думаю, ты дождешься плетей!

— Это от кого, Меланто, ну-ка скажи! — мясник резко отставил в сторону здоровенный рубак и, уперев руки в бока, подошел к рабыне. — Кто здесь смеет наказывать рабов, кроме нашей госпожи-царицы? Да пускай хоть один из тех, кто сейчас собрался в зале, чтобы в очередной раз налопаться и напиться чужой еды и чужого вина, пускай хоть один попробует меня тронуть! Я сам им бока наломаю, поняла! Клянусь Зевсом, защитником домашнего очага, мы пока что на Итаке, а не в каких-нибудь диких землях, где вообще нет законов! Иди, иди, скажи своим любимым гостям, что раб Курий, который одним ударом разрубает половину свиной туши, будет рад, если кто-нибудь из них захочет с ним подраться. Я обязан защищать имущество моих царя и царицы, а я — тоже их имущество и не позволю принести урон моим хозяевам. Так и передай.

Меланто не решилась ничего ответить. Она только пожала плечами и, резко развернувшись, ушла. Курий сплюнул ей вслед и снова взялся за свой рубак, а стряпухи отпустили вслед ушедшей пару-другую смачных бранных слов, правда, не особенно громко…

В это время Пенелопа одна, без помощи служанок, причесалась, обвив свои пепельные косы вокруг головы и украсив их ажурной диадемой из резной кости, со вставленными в нее темными агатами. Эти агаты были цветом точь-в-точь, как ее глаза — карие, большие, глубокие, казавшиеся еще темнее из-за того, что всегда прятались в густой тени полуопущенных, очень длинных и пушистых ресниц. Кроткий, как будто безмятежный взгляд этих глаз вместе с нежной бархатистой кожей щек и слегка вздернутым озорным носиком делали Пенелопу похожей на девочку — в свои тридцать семь лет она выглядела, по крайней мере, лет на десять моложе.

Умываясь над большим глиняным тазом, царица увидала в дрожащей глубине воды свое отражение и улыбнулась… если сейчас Одиссей вернется, он, может быть, еще узнает ее. Все говорят, что она изменилась мало. Может быть, именно потому, что ее жизнь остановилась, обратившись в это самое бесконечное ожидание…

Донесшиеся снизу громкие грубые голоса и выкрики разрушили ее спокойствие. День начинался новой пирушкой незваных гостей в главном зале дворца, в той зале, где двадцать один год назад праздновали свадьбу, ее и Одиссея. Теперь там что ни день наедались и напивались женихи со своими приятелями и своими слугами.

— Они уже не ждут до вечера! Рабы уже с утра потащили им бочонок вина! Как только властительный Зевс терпит эту бесстыжую свору?!

С этими словами в комнату царицы вошла старая Эвриклея, до того отсыпавшаяся в соседнем покое после их с Пенелопой ночных трудов. Шумный завтрак женихов разбудил верную рабыню.

— Да падет на них проклятие! Да будут их дома разорены, как наш из-за их нашествия! Они не чтут богов и не уважают людских законов! Им бы свиней пасти на равнине, а не корчить их себя знатных и благородных людей… Они…

Слова рабыни прервал громкий крик, раздавшийся на лестнице, что вела снизу, из залы, в покои царицы:

— Пенелопа! Блистательная Пенелопа, покажись своим гостям! Мы хотим знать, как подвигается твоя великая работа? Как твое покрывало?

Это был голос Алкиноя, и в нем звучала уже не просто насмешка, но и затаенная угроза.

— Еще немного, — прошептала Пенелопа, — и они посмеют сюда войти. Как думаешь, Эвриклея, скоро ли они решатся?

— Думаю, скоро! — резко проговорила рабыня. — Думаю, они бы давно это сделали, да еще побаиваются, что об этом узнают жители города и всего острова. Чего будут стоить мужчины, если ворвутся в покои царицы? Но, поверь, моя голубка, ждать недолго — они от злости готовы на любую подлость!

— Пенелопа! — второй голос, мягкий и вкрадчивый принадлежал афинянину Лейоду. — Покажись нам, своенравная царица! Сколько еще это будет длиться? Мы не хотим садиться за стол, покуда не пожелаем тебе доброго утра и не узнаем, наконец, что хотя бы на пол-локтя твое покрывало увеличилось…

Они оба ожидали ее на нижней площадке. И оба, по крайней мере, так ей показалось, были слегка навеселе.

«Прежде они начинали пить хотя бы с обеда!» — подумала царица и поймала себя на том, что смотрит на обоих мужчин с почти откровенной ненавистью.

— Мое покрывало вновь уменьшилось почти на столько, на сколько удалось соткать за день! — произнесла она, пытаясь говорить с сожалением. — Вчера я снова приносила жертвы Афине Палладе и просила ее помочь мне завершить работу, но великая богиня не внемлет моим просьбам. Должно быть, богам неугодно мое вторичное замужество. Или… или они не хотят его, зная, что муж мой жив.

Последние слова Пенелопа против воли произнесла резко, и увидела на лицах женихов ярость.

— Он не может быть жив, царица! — злобно проговорил Алкиной. — И не боги, а ты сама — причина «вечно ткущегося» покрывала. Мы не такие ослы, чтобы поверить в твои сказки!

«Как удивительно, что такое красивое лицо может быть так безобразно!» — думала Пенелопа, спокойно глядя в глаза молодого человека.

Алкиной был и в самом деле красив. Высокий, мощно сложенный, с тонким смуглым лицом, он больше походил на южанина с Крита или из Микен, чем на итакийца. Он очень коротко подстригал свою иссиня-черную бороду, и она, точно наведенная кисточкой полоска, подчеркивала его резкие, но правильные черты. Лейод был совсем другой: среднего роста, немного тучный, безбородый, с полным холеным лицом, он казался неизменно добродушным, хотя, как часто думалось царице, был куда хитрее и коварнее Алкиноя.

— Верить или не верить воле богов, твое дело, Алкиной! — твердо сказала Пенелопа, поправляя на плече серебряную застежку. — И в любом случае, я буду ждать возвращения моего сына из Эпира — я же должна знать, что за человек, появившийся там, называет себя Одиссеем…

Алкиной как-то странно усмехнулся, и в его темных глазах, только что очень злых, царице вдруг померещилось веселье, но такое темное и нехорошее, что у нее екнуло сердце.

— Твой сын уплыл пять дней назад! — проговорил молодой итакиец с какой-то странной, почти торжествующей насмешкой. — До Эпира плыть при спокойной погоде — ну, самое большее, сутки с половиной! Ну, положим, сутки на то, чтобы разузнать, что там за Одиссей такой, и кто он на самом деле. Сегодня, в крайнем случае, завтра твой сын должен вернуться, Пенелопа. А если он не вернется…

— Почему? — голос женщины не задрожал, страх, внезапно ледяной иглой кольнувший ее сердце, был только в расширившихся глазах. — Почему Телемак вдруг не вернется? Что ты говоришь, Алкиной?

— Он только хочет сказать, — поспешно воскликнул Лейод, кинув на Алкиноя свирепый взгляд, — он хочет сказать, милостивая царица, что если Телемак задержится в пути, на добрую весть надежды не будет! Если бы он плыл с вестью радостной, то поспешил бы к тебе!

Удар гонга, гулкий и пронзительный, заставил вздрогнуть не только Пенелопу. Отчего-то гонг, повешенный у ворот дворца, гонг, который женихи слыхали не раз и не два, теперь показался им слишком громким и пронзительным.

— Что это? — резко спросил Алкиной. — Кто там так лупит в медяшку?

— Госпожа царица! Госпожа! — дверь, ведущая из нижней залы на лестницу, распахнулась, и в косых солнечных лучах, в тонком столбе играющей на солнце легкой пыли, появился раб Филотий.

— Твой сын вернулся, госпожа! — не скрывая радости крикнул он в ответ на тревожный вопрошающий взгляд Пенелопы. — Он уже у ворот.

— Что?! Что ты сказал?! — вырвалось у Алкиноя. — Это… Ты не ошибся, раб?

Филотий косо глянул на жениха и не удостоил его ответом.

— Телемак вернулся! — в восторге крикнула Пенелопа. — Скорее, скорее, Эвриклея, мое покрывало. Я сама встречу его!

И, набросив на голову тонкую, полупрозрачную ткань поданного рабыней платка, царица бегом кинулась через залу к воротам, уже не обращая внимания на Алкиноя и Лейода и, кажется, не замечая их внезапного испуга и изумления.

— Тише! Говори тише! Или те, кто не знал о нашем замысле, догадаются, и тогда мы пропали! Давай хотя бы отойдем от стола…

— Пошел ты к земляным червякам, поганый трус! Кто знал, кто не знал… Какая теперь разница?! Ты, хитрейший из хитрых, можешь объяснить, что произошло? Ты уверял меня, что своими глазами видел, как он свалился со стрелой в сердце!

— По крайней мере, она вошла в спину как раз против сердца, если только оно у него на том же месте, что у всех людей… Я не знаю… Я не знаю, Алкиной, как можно было не умереть, получив такую рану…

— И ты не подошел и не проверил?

— Да я же говорил тебе: как раз, когда мы вылезли из засады, появился этот неизвестный корабль и собрался причаливать! Как мы могли оставаться на берегу? А если эти мореплаватели заявились бы потом в город, пришли сюда и узнали меня или кого-то из моих воинов?

— Ты просто трусливая дрянь! Ты трусливее любой женщины, Лейод! И я-то, осел, согласился тебе довериться… Надо было мне самому туда пойти!

— Ну да, ну да! И все во дворце говорили бы, что вот — только Телемак за порог, как и Алкиной исчез куда-то. Тебя виднее всех и слышнее всех, дружочек, все на тебя обращают внимание, а потому никак нельзя было отлучаться тебе, никак нельзя!

— Мне нельзя отлучаться, а ты взял и все испортил! Как случилось, ну как случилось, что ты не смог исполнить свой собственный замысел? Почему царицын сыночек жив? Почему?!

Эту перебранку Алкиной и Лейод затеяли прямо за завтраком, что и вправду было небезопасно: среди собравшихся во дворце женихов Пенелопы о задуманном ими убийстве никто из женихов не знал, они им не доверяли, понимая, что при всем своем нахальстве почти все эти люди боятся гнева богов…

Центральный зал во дворце Одиссея был таким же, как почти во всех домах не слишком богатых ахейских базилевсов. Это была просто очень большая комната в средней части дома. Залом ее делали разве что восемь деревянных столбов, на которые опирались широкие балки потолка, столбов, деливших просторное помещение на три нефа[69]. Каменные стены были выбелены и по фризу украшены росписью, не геометрической, а причудливым цветочным плетением. В ранней юности Одиссей, побывав на Крите, увидел такой орнамент в одном из тамошних дворцов и потом, перестраивая свой дворец, нарисовал узор по памяти и приказал рабам воспроизвести его. Кроме этой росписи, зал украшала лишь стоявшая в нише одной из стен статуя Афины, перед которой был устроен небольшой домашний жертвенник. Здесь приносились только бескровные жертвы — плоды, масло, цветы, большой алтарь богини находился в ее храме, который был возведен Одиссеем неподалеку от дворца. Восемь бронзовых светильников, расположенных вдоль стен зала, нельзя было назвать украшениями — они были самой простой, даже грубоватой работы, но были дороги хозяину дома: когда-то их выковал его отец, царь Лаэрт, упражняясь в кузнечном искусстве.

Посреди зала стоял большой стол, к которому в последние дни пришлось приставить еще один, немного меньших размеров: многочисленные гости-женихи не умещались за одним столом. Скамеек и лежанок тоже было куда больше, чем прежде, кроме того, повсюду были разбросаны кожаные подушки и овечьи шкуры. Ненасытные гости, проводившие у стола большую часть дня, даже сдвинули два стоявших вдоль стен массивных сундука и подтащили их к столам. Не всем удавалось разлечься за трапезой, как им хотелось, и лучшие места всегда занимали те, кто был побогаче и понаглее, остальные трапезничали сидя, либо устраивались на полу, на шкурах и подушках. Воины и рабы женихов ели во дворе, однако часто многие из них являлись к хозяйскому пиру, надеясь получить кубок вина и кусок мяса вместо хлеба, маслин и бобов.

И сейчас, за завтраком, в комнате было не менее сотни человек, хотя самих женихов во дворце жило пятьдесят четыре. Стол был обильно, но беспорядочно уставлен блюдами и мисками со снедью — жареной свининой, яйцами, свежеиспеченным хлебом, сухим виноградом и абрикосами, рыбой, запеченной в золе очага, зеленью. Кувшины с вином стояли не только на столе, но и на полу — их было много. Прежде Одиссей и Пенелопа приучали слуг накрывать на стол красиво: все блюда и тарелки рабыни расставляли аккуратно, следили за тем, чтобы они не громоздились в беспорядке, но чтобы на них было приятно смотреть. Для женихов этого усердия никто не проявлял, да и невозможно было при таком количестве едоков приводить стол в порядок. Тарелок вообще не хватало на всех, и лишь Алкиной, Лейод и еще несколько наиболее знатных и наиболее решительных «гостей» ставили перед собою тарелки и наполняли их кусками получше, остальные ели с лепешек или просто со стола, от чего дерево за несколько дней сделалось жирным и покрылось пятнами вина и масла.

Поздний завтрак женихов, как это бывало обычно, уже переходил в обед, когда над одной из дверей (в зале их было две, в обоих его концах) вдруг звонко ударил гонг.

— Это что же? Не царица ли к нам? — воскликнул микенец Эвримах, отрываясь от медного кубка и широко улыбаясь. — Не иначе, как ее сын привез известие, что нет в Эпире никакого Одиссея! Думаю, так оно и есть!

— А кто скажет, отчего Телемак отправился в путь с двадцатью гребцами, а вернулся, как говорят, один? — крикнул с другого конца стола Амфином, рослый белокурый красавец из Спарты. — Случилось что-то? Может, царица Андромаха не слишком ласково приняла сына Одиссея, а? Ха-ха-ха!

— Тихо ты, тихо! Все же мы у них в доме! — зашипел сидевший рядом с Амфиномом Фемий, бедный странствующий певец, забредший в дом Одиссея лишь ради заработка, но оставшийся, потому что женихи его славно кормили за его песни, и втайне надеявшийся, в конце концов, понравиться царице…

Амфином не успел ответить осторожному Фемию. Дверь, над которой висел гонг, распахнулась, и перед собравшимися появился Телемак. Он был одет непривычно торжественно: длинный, ниже колен хитон, красный, с серебряным шитьем, темно-серый плащ, переброшенный через левое плечо и сколотый серебряной застежкой и (что уж совсем всех удивило) — витой серебряный с золотом венец на густых каштановых кудрях. Этот венец, венец царя Лаэрта, Одиссей надевал всего раз в жизни — в день своей свадьбы с Пенелопой.

Богатый наряд юноши так удивил женихов, что почти никто из них не обратил внимания на его бледные щеки и немного запавшие глаза.

— Здравствуйте, благородные гости моего дома! — воскликнул Телемак, немного наклоняя голову. — Прошу вас, оторвитесь от трапезы: я должен сообщить вам важное известие.

Все сразу замолчали. Некоторые даже поставили обратно на стол кубки с вином и отложили мясо и лепешки.

— Я вернулся из Эпира, — проговорил юноша, спокойно обводя глазами всех собравшихся. — И могу сказать всем вам: моего отца там нет.

Среди женихов взлетел было слабый шум, но царевич поднял руку, и все снова умолкли.

— Я только что говорил с моей матерью. Она согласилась со мною, что мы, очевидно, должны смириться с неизбежным. Скорее всего, Одиссея нет в живых.

— А мальчишка не дурак! — довольно громко воскликнул Амфином.

— Это ты обо мне? — Телемак посмотрел в его сторону так спокойно и насмешливо, что наглый спартанец слегка смутился и отвел глаза. — Да, Амфином, мне не в кого быть дураком. И я прекрасно понимаю, что раз мой отец не вернулся, то царица Пенелопа вправе вновь выйти замуж. Возможно, даже должна это сделать, чтобы укрепить царство и положить конец спорам из-за нее между вами, уважаемые и благородные гости!

Женихи вновь зашумели, на этот раз не скрывая радости. Телемак говорил так твердо и так невозмутимо, что заподозрить его в притворстве было невозможно. И только двое заговорщиков, пытавшихся разделаться с царевичем, слушали его в полном недоумении.

— Может, он испугался? — шепнул Алкиной Лейоду. — Испугался и понял, что придется считаться с нами?

— Ох, что-то странно мне это все! — отозвался Лейод, во все глаза смотревший на юношу и отчаянно пытавшийся понять, что же произошло после того, как он со своими воинами сбежал из южной бухты на корабле Телемака, оставив того, как он думал, мертвым, со стрелой в сердце…

— Дайте мне закончить! — возвысил голос Телемак, когда шум и возгласы усилились. — Я сказал все это царице Пенелопе, и она ответила, что подчинится моей воле. Она должна выбрать себе в мужья одного из вас. Но все же, и я, и моя мать, мы оба хотели бы, чтобы выбор был достойным. Царица любила моего отца, и он был достоин ее любви. И я хочу, чтобы тот, кто заменит его, был не хуже.

Женихи умолкли и слушали в напряжении. Они понимали, что им будет предложено какое-то условие. Но какое?

Телемак вновь обвел зал пристальным взглядом и, улыбнувшись самой безмятежной улыбкой, продолжал:

— Больше всего мне хотелось бы, чтобы муж моей матери был так же умен, как мой отец. Но едва ли это возможно…

Несколько возмущенных восклицаний были не слишком громкими и уверенными, большинство женихов промолчали. Однако юноша перевел дыхание и закончил:

— Но едва ли это возможно проверить, вот что я хотел сказать. А вы обиделись? Невозможно устроить состязания, чтобы проверить, кто умнее. Однако, мой отец был еще богатырем и великим воином. И сегодня вечером царица и я — мы предлагаем каждому из вас участвовать в состязании, чтобы доказать свою силу и ловкость.

— Да, да, состязание! Мы хотим состязания! — завопили со всех сторон.

Телемак вновь поднял руку, и вновь они замолчали.

— Сейчас я не стану открывать вам условия состязаний. Вы узнаете их через несколько часов. Но вначале я хочу быть уверенным, что не произойдет никаких неожиданностей.

— О чем ты, доблестный Телемак? — вкрадчиво спросил Аросий, самый старший из женихов, сорокашестилетний итакиец. — Каких неожиданностей ты опасаешься?

— Опасаюсь обиды на победителя, — спокойно пояснил Телемак. — Дело в том, что в нашем доме и в городе упорно говорят, будто вы все заранее между собой сговорились, кто именно должен стать мужем царицы Пенелопы.

— Что за вздор! — крикнул Алкиной. — Кто говорит такое?

— Говорят многие, — с той же невозмутимостью ответил царевич. — Я тоже не очень в это верю, но все же не хотел бы участвовать в сговоре. Мы все должны быть уверены, что именно победитель состязания станет мужем моей матери. А для этого я прошу вас всех дать клятву.

Женихи опять зашумели, и Лейод, до того молчавший, воскликнул:

— Мы готовы поклясться, что выполним любое твое условие, благородный Телемак, если только ты действительно предлагаешь нам состязаться за руку царицы Пенелопы! В чем суть клятвы?

Телемак вновь улыбнулся.

— Сегодня вечером вам предстоит показать свою силу и меткость. И я хочу, чтобы все вы поклялись, что выигравший получит полное право взять в жены царицу Пенелопу, и с того мгновения, как он выиграет, вы все от этого права откажетесь.

— Мы готовы дать такую клятву! — вскочил со своего места Амфином. — И пусть кто-нибудь попробует ее не дать!

— А если не ты выиграешь? — насмешливо спросил спартанца Алкиной.

— Кто выиграет, тот и выиграет! — ответил за Амфинома кто-то из толпы женихов. — Мы все поклянемся, и пускай боги решают, кому повезет.

— Отлично, — кивнул Телемак. — Любой, кто будет в этом зале сегодня вечером, получит возможность принять участие в состязании, чтобы ни у кого не было обиды. И тот, кто выиграет, будет обязан жениться на царице.

— А если выигравший откажется? — воскликнул Аросий. — Тогда как раз мы и заподозрим сговор. Ну как те, кто богаче, подкупят тех, кто беднее?

— Нет, — твердо сказал юноша. — Такой возможности не будет. Вы сейчас дадите клятву, что признаете мужем царицы Пенелопы того, кто окажется победителем, и каждый из вас тут же от нее откажется.

— Ага! — Алкиной вдруг хлопнул себя по лбу. — Ага! Участие смогут принять все… И ты тоже, да, Телемак? И если ты выиграешь, то, уж конечно, на своей матери не женишься! Не Эдип же тебе в пример![70] И тогда мы все останемся в дураках, а царица не выйдет ни за кого. Скажи-ка, что за испытание ты для нас задумал, а то как раз и окажется, что ты в лучшем положении, нежели мы все, потому как уже знаешь, что нам предстоит.

Телемак откровенно расхохотался. Засмеялись и многие из женихов, поскольку предположение Алкиноя и впрямь выглядело смешным.

— Амфином сказал, что я не дурак, — юноша с трудом подавил смех, чтобы вновь заговорить. — Я не дурак, да… Но неужто я вас счел бы такими дураками? Конечно, я не стану сам участвовать в состязании за руку моей матери, а чтобы совсем успокоить тебя, достойный Алкиной, скажу, что мне уж точно не под силу победить: во-первых, я еще не достиг полной мужской силы, а во-вторых… а во-вторых, несколько дней назад меня ужалила оса, ужалила в спину, и очень сильно… Бывает что укусы ос действуют очень неприятно. Я не в полной силе сейчас, так что моего соперничества вам не стоило бы опасаться, даже не будь это настолько нелепо…

Последние слова он произнес таким тоном, что многие из женихов недоуменно переглянулись, а Лейод опустил глаза, избегая прямого взгляда царевича. Алкиной тоже умолк, проглотив приготовленные для возражения слова.

— Мы дадим клятву, и мы готовы состязаться, Телемак! — воскликнул Аросий. — Здесь есть жертвенник, вели привести овцу или барана, и мы тут же принесем жертву и поклянемся соблюсти условия.

— На этом жертвеннике обычно сжигают только масло или плоды, — проговорил Телемак. — В пиршественном зале не пристало резать овец. Однако на этот раз я сделаю исключение. Овцу сейчас приведут. И будем вместе молить богов, чтобы они были благосклонны к нам и дали, наконец, закончить долгий спор.

— Постой, Телемак! — проговорил Лейод, воспользовавшись мгновением внезапно наступившей тишины. — Постой… А ты сам, ты, сын Одиссея и его наследник, разве ты не хочешь стать царем на Итаке? Так чего ради ты так охотно выдаешь замуж свою мать?

Юноша спокойно посмотрел на афинянина и ответил:

— Мне еще рано быть царем, Лейод. И я не уверен, что скоро смогу им быть. Главное для меня — счастье матери и мир на Итаке. Я надеюсь, что смогу обеспечить ее счастье и этот мир. Вот и все.

— Отлично! Даем клятву и состязаемся! — закричал Амфином. — И пускай царица и царство достанутся сильнейшему.

— Они и достанутся сильнейшему, — сказал Телемак и махнул рукой рабу, внесшему в зал белого барашка. — Сюда, к жертвеннику. И позови жреца из храма.

Пенелопа плакала редко. В самые тяжелые дни ее никто не видел плачущей — слезы претили ее жизнерадостному нраву. Из-за этого она многим казалась беспечной, и это не вязалось с ее строгой, замкнутой жизнью в годы отсутствия Одиссея. Даже среди людей, близких к ней, иные думали, что она притворяется — либо напуская на себя суровость и блюдя такую твердую верность, возможно, уже погибшему мужу, либо так часто смеясь и радуясь.

Только Телемак, посвященный во все тайны матери, да еще ее верная старая Эвриклея знали, что творится в душе царицы, знали, что она чистосердечна и в своем умении принимать жизнь светло и благодарно, и в своей неженской твердости, в своей упрямой вере, что ее муж жив, в своем упрямом ожидании. Пенелопа жила этим ожиданием и в нем находила силы и радость. Ее смех и светлая улыбка были так же искренни, как и ее неприятие измены. Она была самой собою.

Телемаку почти не приходилось видеть слез матери. И теперь, когда она плакала, даже не плакала, а рыдала, уткнувшись лицом в подушки, юноша испытывал смятение, которое изо всех сил пытался подавить.

— Мама, прошу тебя… — он хотел говорить твердо, но его голос предательски дрогнул. — Мама, прошу тебя, не плачь! В зале уже зажгли светильники, все собрались, и нам нужно идти.

Она подняла голову и повернула к сыну мокрое от слез лицо. Его вновь, в который уже раз, изумило, что она кажется такой молодой. Ее время будто стояло на месте с тех пор, как корабль Одиссея исчез за горизонтом.

— Не знаю… не знаю, как с этим справиться! — воскликнула царица в отчаянии. — Я боюсь, Телемак! Я боюсь, что увижу его и пойму, что это не он! Понимаешь?

— Это он, — спокойно сказал царевич.

— Да откуда ты знаешь?! Тебе не было двух лет, когда он уехал. Ты не можешь его помнить!

— Я помню его голос. И разве только в этом дело? Я сразу понял, что это он. Мама, не сомневайся! К тому же, с ним были Ахилл и Гектор, а они-то его хорошо знают.

— А откуда ты знаешь наверняка, что они — Ахилл и Гектор? — в волнении царица взмахнула руками. — Их ведь ты тоже никогда не видел. И они должны были погибнуть…

— И отец должен был, — голос Телемака был так тверд, что поневоле его уверенность начала действовать на Пенелопу, и ее смятение почти улеглось. — Мама, если бы ты их увидела, то поняла бы, что это те самые легендарные герои. Других таких нет в Ойкумене. Между прочим, они — родные братья. Великий Ахилл не ахеец, он тоже сын Приама и Гекубы. Ну, скажи мне, могли бы люди, желающие меня обмануть, такое выдумать? Они бы что-нибудь более убедительное сочинили. Вся их история похожа на сказку, но так все и было. И они спасли моего отца. То есть, сперва он спас их, а потом… Послушай, нам нужно идти. Умойся, приведи себя в порядок, и идем. Когда все кончится, отец тебе сам все расскажет.

Она покачала головой, бессознательно поправляя на затылке узел роскошных пепельных волос. Потом посмотрела на сына, и вместо смятения он увидел в ее расширенных глазах страх.

— Когда все кончится, — повторила она глухо. — А ты уверен, что это кончится хорошо? А если они убьют его? Ведь тебя они едва не убили!

Телемак улыбнулся и ласково, уже совсем твердо обнял царицу за плечи.

— Мама! Одиссей могуч, как прежде. И, даже если он не сильнее своих врагов, он умнее их в десятки раз. Но самое главное, что он не один. Надо только ничего не перепутать, не выдать себя, и тогда все будет хорошо.

Пенелопа вскочила, бросив влажную от слез подушку назад, на постель, кинулась к умывальному тазу и, нагнувшись, окунула в него лицо. Потом одернула на себе хитон, поправила шпильки в голове и подхватила с постели покрывало.

— Я верю тебе сын. О, боги, и когда же ты успел вырасти?.. Будто бы еще вчера ты был мальчиком… Идем! Я верю тебе: это он. И я ничего не боюсь.

В зале было не менее полутора сотен человек. Кроме женихов, тут находились некоторые из их воинов и наиболее приближенных рабов, кроме того, во дворец пришло десятка два родственников женихов-итакийцев. Всем хотелось знать, что за состязание ожидает искателей царицыной руки, и кому из них повезет. Одна из больших дверей зала была настежь открыта, и за нею толпились рабы и воины, которых не пригласили войти. Они стояли, образуя неширокий проход, чтобы могли пройти царица и царевич, и, пока их ждали, в зал пробралось несколько нищих, еще с утра пришедших ко дворцу. Весть о состязании быстро облетела город, все ждали, что за состязанием может последовать свадебный пир, и нищие надеялись получить свой кусок со стола. К тому же, все на Итаке знали, что Пенелопа жалует бедняков и никогда не прогонит их, не накормив.

Вслед за тремя-четырьмя известными в городе попрошайками сквозь толпу слуг протиснулись еще двое. Это были явно пришлые бродяги — никто из рабов Пенелопы их не знал. Первым шел, прихрамывая, среднего роста юноша с понуро опущенной головой. Кроме густого загара, его лицо покрывал слой пыли и грязи, мешавший определить возраст. Скорее всего, ему было лет восемнадцать-девятнадцать. Одет он был в некое подобие пеплоса, вернее сказать, просто в большой кусок самого грубого полотна с дырой посередине, в которую бродяга продел голову, подпоясав хламиду веревкой. На голове у него был полотняный колпак, надвинутый до самых глаз. За ним, вцепившись в его плечо, тащился старик, примерно в таких же лохмотьях, только поверх хламиды, свисавшей до самого пола, он был завернут еще и в плащ из драной овчины. Из-под овчинной шапки свисали жесткие космы совершенно седых волос, а седая клочковатая борода скрывала лицо до самых глаз. Впрочем, глаз тоже нельзя было разглядеть — они были закрыты. Закрыты всегда: старик был слеп.

— А эти куда лезут? — завопил, заметив нищих, один из рабов царицы. — И их еще корми с общего стола?! Выставить их отсюда в шею!

— Перестань, Мений! — одернул его Фелотий, вольноотпущенник Одиссея, служивший у Пенелопы домоправителем. — Или ты не знаешь, что госпожа приказала не гнать нищих с пиров и праздников? Делай лучше свое дело: в зале мало вина, возьми двоих рабов да ступай в погреб, нацеди пять-шесть кувшинов.

Однако Мений разозлился еще больше и, не успев заслонить дорогу городским нищим, которые ловко его обошли, попытался оттолкнуть с порога слепца с его провожатым.

— Грязные бродяги! Не хватало тут вони от ваших драных овчин! Вон!

Он схватил за плечо юношу-поводыря и с силой толкнул его. Но, к изумлению грубияна, юноша не только не отступил, но даже не пошатнулся и в ответ дал рабу такого пинка, что тот едва не грохнулся на спину.

— Тебе было сказано нас пропустить! — глухо проговорил поводырь. — Или ты не чтишь богов и не знаешь законов гостеприимства?

Мений задохнулся от злости, но тут поводырь поднял голову, и их взгляды встретились. У нищего были синие большие глаза, такие пронзительно-огненные, полные такой небывалой силы, что рабу стало страшно. Он поперхнулся, проглотив готовое сорваться ругательство, и поспешно втерся спиной в толпу слуг, бормоча что-то о неучтивости молодежи и о том, что вина в погребе не так уж и много, и не послать ли кого-нибудь в другой погреб, что на заднем дворе…

Между тем слуги царицы внесли в зал и установили в конце, перед той дверью, что была закрыта, высокий деревянный ларь, который, к тому же, водрузили на скамью, так что его крышка оказалась на высоте человеческого роста. И тут все увидели, что к этой крышке сверху прибито копье, древко которого далеко выдается вперед, и с него свисают нити толстой пряжи, а на них болтаются и позванивают тонкие серебряные браслеты. Их было девять, и они висели один перед другим, покачиваясь и тускло поблескивая.

Вновь ударил гонг, и под общий шум и возгласы в зал вошла Пенелопа. Позади нее, отстав на два шага, шел Телемак, за ним рабыня Эвриклея и четверо рабов.

— Как же она хороша! — вырвалось у Амфинома, когда царица, придерживая узорчатый край своего покрывала, прошла мимо него. — Умом сознаешь, что ей под сорок, и уж какая там прелесть… А глазами так и ешь ее, так и ешь! У-у-у, как я ее хочу!

— А я хочу только стать царем! — прошептал себе в бороду жених по имени Эвримах. — Да будь она хоть коза козой, я возьму ее ради красавицы по имени Итака. Что она там придумала, а? Она и ее сыночек?

Быть в неведении женихам оставалось недолго. Пенелопа остановилась почти посреди зала, у самого края большого стола. Двое рабов поставили у ее ног небольшую скамью и протянули руки, чтобы помочь на нее встать, но царица сама, легко, будто девочка, вскочила на возвышение. Оглядев зал, приветствовавший ее криками, она подняла руку, и все тут же замолчали.

— Я рада видеть здесь всех вас, достойные жители Итаки! — воскликнула Пенелопа своим чистым и звучным голосом. — Я рада и вам, благородные гости из других ахейских земель. Я ценю ваше упорное ожидание и ваше стремление добиться женитьбы на мне. Моя работа, мое покрывало, не закончено, видно, это не угодно богам, однако, мой сын и я, мы решили положить конец ожиданию и сомнениям. Сегодня вы дали клятву соблюдать условия назначенного вам состязания. А я добавлю, что если его никто вдруг не выиграет, то придется назначить второе… Но, в любом случае, сегодня все решится!

Произнеся эти слова, Пенелопа вновь обвела зал глазами и затем посмотрела на Телемака. Он увидел мелькнувшее в ее глазах смятение и улыбнулся, чтобы поддержать решимость матери. Ее взгляд спрашивал: «Он здесь?»

— Да, — сказал юноша, отвечая на этот немой вопрос, но для всех собравшихся подтверждая заявление царицы.

Пенелопа еле заметно побледнела, но в этом не было ничего странного: все понимали, как трудно далось ей решение.

Царица обернулась, кивнула рабам, и двое из них вышли, но почти сразу вернулись. Они несли, взяв за два конца, огромный лук, сработанный из мощной дубовой ветви, скорее даже из тонкого ствола молодого дуба. Лук был хорошо отполирован и украшен резьбой, медные крючья для тетивы на его концах вызолочены, но позолота от времени наполовину стерлась. Тетива была закреплена на одном конце и свисала свободно.

— Этот лук, — проговорила в наступившей тишине Пенелопа, — этот лук мой муж, царь Итаки Одиссей, вырезал и согнул двадцать два года назад, Тогда ему было девятнадцать лет, как сейчас нашему сыну. Телемак, ты смог бы сейчас согнуть и натянуть лук твоего отца?

— Нет, мама! — твердо ответил царевич. — Боги не дали мне такой могучей силы. Я не согну этот лук.

— Ну вот, — улыбаясь, Пенелопа снова осмотрелась и увидела досаду и злость на многих лицах. — Я хочу, чтобы царство Одиссея досталось сильному и меткому человеку. Хочу, чтобы он был таким же богатырем, каким был Одиссей. Я предлагаю каждому из вас попробовать. И тот, кто сможет согнуть лук, надеть на него тетиву и натянуть его, а затем выстрелить так, чтобы стрела прошла через вон те девять браслетов, — тот и станет моим мужем и царем на Итаке.

Зал снова заколыхался от шума, и снова царица подняла руку.

— Повторяю, я разрешаю попробовать всем — всем, кто находится в этом зале. И если не победит ни один, тогда придется назначить другое испытание, которое будет уже легче. Но только в этом случае. Итак, мои достойные гости, я жду. Кто первый?

Все разом замолчали. Женихи переглядывались, взглядами оценивая друг друга. Не все из них были воинами, но владеть оружием умел каждый, и все сразу поняли, ЧТО им предлагают сделать. Лук был для богатырской руки, и большинство женихов тут же поняли, что не стоит и пытаться… Лишь человек двадцать из пятидесяти решили испытать судьбу.

— Пожалуй, я рискну! — проговорил Аросий, поднимаясь и выходя вперед.

Он был не молод, однако в его фигуре и движениях ощущалась немалая сила, и все затаили дыхание, когда он взял в руки огромный и тяжелый лук. Он поставил его вертикально, прижал ногой нижний крючок и что есть силы надавил сверху грудью, всем весом, при этом напрягая руки, которыми сжал верхнюю часть лука. Толстый дубовый ствол чуть-чуть подался, и жених попытался достать петлей тетивы, которую держал в левой руке, до верхнего крючка. Напрасно! Петля не дотягивалась, и сколько ни старался Аросий, согнуть лук сильнее ему не удалось.

— Ну, я остаюсь без жены! — воскликнул он, махнув рукой и тыльной стороной ладони стирая со лба пот. — Пускай другие пробуют, если у кого сил много!

Следующим вызвался Амфион, но ему не удалось даже чуть-чуть согнуть могучее оружие. Эвримах не придумал ничего лучше, как стать ногами на середину лука и, изогнувшись, зажав в зубах петлю тетивы, руками с двух сторон попытался согнуть лук под собой. Зрелище было преуморительное, тем более, что лук, разумеется, стал выскальзывать из-под ног жениха, и весь зал покатился от хохота. В какой-то момент Эвримаху показалось, что упрямый лук согнулся достаточно, и он перехватил тетиву левой рукой, но для этого лук пришлось выпустить, и все усилия жениха пропали даром. Он отчаянно выругался и, плюнув, оставил свои усилия.

— Ну, не хочешь попытаться? — спросил Алкиной Лейода.

— Мне его не согнуть! — отмахнулся тот. — Одна надежда, что его не согнет никто, и тогда посмотрим, что будет за новое состязание. Еще полтора десятка человек попытались бороться с одиссеевым луком, и всех постигла неудача. Алкиной пробовал одним из последних, и перед тем, как сгибать лук, смазал его салом и разогрел над огнем светильника. Ему казалось, что старое сухое дерево станет тогда более податливым. Молодой итакиец был очень силен, и ему удалось согнуть толстую дубовую ветвь, пожалуй, больше, чем всем остальным. Стиснув зубы, обливаясь потом, он всем телом наваливался сверху на лук, левой рукой притягивая к медному крючку тетиву. Она впилась в его пальцы, по ним стекала кровь, но молодой человек продолжал тянуть. Еще усилие, еще. Оставалось согнуть лук еще на два-три пальца. Но этого Алкиною не удалось! Со стоном он выпустил мощное ложе, уронил лук себе под ноги и, испустив отчаянное ругательство, выпрямился.

— Ты устроила нам ловушку, царица! — крикнул он. — Но погоди же: тебе так и так придется назначать новое состязание, а его кто-нибудь да выиграет!

— Возможно, Алкиной! — вместо Пенелопы отозвался Телемак, все с той же улыбкой наблюдавший за усилиями женихов. — Но и это еще не окончилось. Кто еще хочет попробовать согнуть лук моего отца и выстрелить из него? Испытать судьбу разрешается всем, кто сейчас в этом зале.

— Царевич, а можно мне? — вдруг вызвался мясник Курий. — Что-то все эти хваленые женихи слабоваты! Можно, я попытаюсь?

Телемак испугался. Могучий раб вполне мог справиться с луком, и тогда заговорщики могли угодить в свою собственную ловушку… Юноша думал, как ответить дерзкому мяснику, но тут Пенелопа незаметно наступила ему на ногу и еле слышно шепнула:

— Пускай, пускай! Если он его и натянет, то все равно не попадет в кольца. Стрелять он не умеет.

Царевич перевел дыхание.

— Не слишком учтиво с твоей стороны, Курий, свататься к своей хозяйке, но слово царицы неизменно. Пробуй.

Курий был очень силен, но не слишком ловок. Первым рывком он сумел согнуть лук почти так, как было нужно, но не сумел перехватить тетиву, и толстое древко тут же вырвалось из его рук и вновь разогнулось. А со второй попытки он уже не смог надавить достаточно сильно. Тем не менее, зал, поднявший было раба на смех, шумно его приветствовал. Огорченным женихам было даже весело, что после их поражения к надменной царице сватается ее собственный мясник.

— Ну! — воскликнула Пенелопа. — Я вижу здесь нет никого, кто мог бы равняться силами с Одиссеем. А потому…

— Послушай, царица! Дай попробовать мне! — раздался в это время звучный молодой голос.

И, к изумлению всех, вперед протиснулся и стал перед Пенелопой юноша-поводырь, пришедший во дворец со слепым стариком.

— Ты? — с удивлением проговорила женщина, взглядом невольно окидывая юношу и отмечая, что, несмотря на жалкий вид его лохмотьев и измазанное грязью лицо, он, безусловно, очень красив.

— Но ведь сказано было, что можно всем, — поводырь говорил, а его синие глаза лукаво улыбались царице. — Значит, и я могу… Да?

В зале послышался хохот.

— Пусть, пусть этот заморыш покажет свою богатырскую силу! — завопил кто-то из женихов. — Не иначе, он тут же и выиграет!

— Это — наглость и свинство! — крикнул другой. — Как смеет какой-то грязный нищий тягаться с нами? Мало нам идиота-мясника, так еще терпеть этого попрошайку?! Гнать его палками!

— Нет, — твердо произнесла Пенелопа. — На состязании все равны, я сама дала в этом слово. И уж если позволила рабу быть несколько мгновений моим женихом, то позволю и этому нищему. Возьми лук, юноша.

Поводырь, даже не удостоив взглядом шумевших от возмущения женихов, нагнулся, поднял громадный лук и очень ловко перехватил зубами тетиву. Затем взялся руками за два конца лука, глубоко вздохнул и… одним резким и стремительным движением согнул его! При этом он сделал руками движение, как бы описывая полукруг, так что правая рука оказалась почти на уровне лица. Юноша разжал зубы, петля тетивы упала точно на медный крючок, и поводырь мизинцем правой руки подправил ее так, что она плотно на нем затянулась.

Изумленный зал разом умолк. Потрясение было так сильно, что никто сразу не сумел даже ахнуть, даже вскрикнуть. И в наступившей на несколько мгновений полной, абсолютной тишине ясно прозвучал мелодичный звон тетивы. Стрела сорвалась, полетела и, пройдя через девять серебряных браслетов, вонзилась в деревянный ларь. Состязание было закончено!

— Ты победил, странник! Ты выиграл! — воскликнул среди общего молчания Телемак. — Мать, подойди и подай ему руку!

Пенелопа была потрясена едва ли не больше всех остальных. Она не знала до конца всех подробностей заговора — Телемак опасался, как бы царица нечаянно не выдала себя неосторожным взглядом или словом, и рассказал ей далеко не все, а потому она все время думала, что выиграет состязание именно ее муж, тайком проникший во дворец. Разумеется, он должен быть переодет, чтобы его не узнали, и Пенелопа была готова увидеть на нем самые жалкие лохмотья. Однако, этот синеглазый юноша, который только что явил всем огромную силу, уж никак не мог быть Одиссеем…

— Я… — царица в смятении посмотрела на сына, и его твердый взгляд лишь добавил ей сомнений. — Телемак! Но…

— Мама, мы дали слово! — голос царевича был ровен и спокоен. — Мы обещали всем равные права в состязании. Этот странник должен на тебе жениться.

— Слава победителю! — крикнул кто-то из женихов.

Другой подхватил этот возглас, зал зашумел. Некоторые, не скрывая, хохотали, считая, что Пенелопа получила по заслугам за то, что так долго их морочила. Некоторые, сумев разглядеть поводыря как следует, напротив, решили, что царица будет довольна: в конце концов, она женщина, а силач-нищий так хорош собою, что, умывшись и нарядившись в богатые одежды, наверняка будет ей мил… Иные заметили и то, что, выходя на состязание, он уже больше не хромал.

Юноша опустил лук, с самым невозмутимым видом подошел к Пенелопе и поклонился. Но когда она, невольно содрогнувшись, повинуясь взгляду сына, протянула руку, победитель лишь слегка ее коснулся, но не взял в свою.

— Благодарю тебя, прекрасная царица! — воскликнул он. — И тебя, славный Телемак. Я радуюсь своей победе. Но мужем царицы Пенелопы стать не могу.

Эти слова прозвучали будто раскат грома. Шум на мгновение стих, затем вновь взметнулся и, перекрывая возмущенный рокот, заорал Лейод:

— По условию, он не может отказаться! Клятву он не давал, но это ничего не значит! Не принимаем никаких отговорок! Или он берет в жены Пенелопу, или нас тут всех морочат!..

— В чем дело, странник? — крикнул, заглушая шум, Телемак. — Ты не уважаешь наш дом и мою мать?! Ты не мог не знать условий состязания, их объявили всем. Выигравший должен стать мужем царицы, или все, кто хотел ее руки, должны от нее отказаться. Но у тебя нет права на отказ.

— Есть, — спокойно произнес поводырь, не обращая никакого внимания на вопли женихов. — Состязаться дали право всем без исключения. Но при этом не все могут жениться. Я не могу.

— Если у тебя уже есть жена, тебе придется расторгнуть брак и заключить новый! — выкрикнул Амфином. — Или ты опозоришь царицу и нас всех!

— У меня нет жены, и быть ее не может, — теперь в голосе победителя явственно прозвучал смех. — Жениться может только мужчина. Кто-нибудь будет с этим спорить? Нет? Ну так вот вам доказательство того, что у меня не может быть жены!

Рваная хламида и полотняный колпак упали на пол, и зал взревел от изумления. Рядом с царицей и Телемаком стояла стройная молодая женщина в короткой черной тунике и боевых. — Не может быть! — заорал потрясенный Алкиной. — Не может быть!!! Женщина не могла согнуть этот проклятый лук и из него выстрелить!

— Я могу сделать это еще раз, если у кого-нибудь есть сомнения, — воскликнула победительница. — Мое имя Пентесилея, я — амазонка, и пять лет назад была царицей в Темискире, а царицей избирают не самую слабую… Условия состязания никто не нарушал, просто теперь, согласно данной вами всеми клятве, Пенелопа может не выходить замуж.

— Нас обманули! — взвизгнул Лейод. — Это был заговор, чтобы оставить всех ни с чем! Телемак, ты ответишь за это! Слышишь?!

— Слышу, Лейод, но не боюсь твоих угроз, — возвышая голос, ответил царевич. — Ты умеешь только стрелять в спину. И отвечать теперь придется тебе!

Ошарашенный жених побелел, как известь, и отшатнулся. Алкиной, стоявший с ним рядом, напротив, весь залился краской и, отталкивая других, рванулся вперед.

— Лживый обманщик! — заорал он в лицо Телемаку. — Думаешь, это тебе так и сойдет?!

— Кто тут угрожает в моем доме моему сыну?

Эти слова, прозвучавшие среди общего шума, разом заставили всех умолкнуть. Говоривший не кричал, но его голос был так силен и звучен, что все его услышали. И почти все тут же замерли от ужаса.

Со своего места поднялся… нет, уже не слепой старик-нищий! Никто не успел увидеть среди общего смятения, как он скинул с себя лохмотья, как отцепил и сорвал вместе с овчинной шапкой бороду и седые космы, сделанные из козьего меха, как стер платком пятна угольной пыли со своего лица. Вперед вышел могучий и статный мужчина в боевых доспехах, с мечом у пояса. Его тонкое красивое лицо было гневно нахмурено.

— Кто тут говорит о лжи или об обмане? — воскликнул он резко. — Кто смеет грозить Телемаку? Ты что ли, Алкиной? Или вам всем мало того, что вы год бесчинствовали у меня в доме и посягали на мою жену?! Сегодня вы дали клятву, что оставите ее в покое, если тот, кто сумеет натянуть мой лук и из него выстрелить, не сможет стать мужем царицы. Лук смогла натянуть только женщина, вы все оказались слабее! И чего теперь хотите? Хотите, чтобы и я взял этот лук и доказал, что моя сила при мне? Извольте! Только я буду стрелять не в браслеты!

— Одиссей! — хрипло простонал Лейод. — Это же Одиссей! Мы погибли!

В это время Пентесилея, вновь подхватив лук, протянула его базилевсу вместе с несколькими стрелами. Тотчас в ее руке сверкнула боевая секира.

— Одиссей! — крикнула Пенелопа, уже ничего и никого больше не видя. — Да, это он! Это мой муж!

— Эвриклея, уведи царицу! — приказал Телемак верной рабыне, в свою очередь, поднимая лежавший под столом, заранее припрятанный меч. — Здесь может быть битва, и Пенелопе не пристало оставаться в этом зале.

Старая служанка схватила свою госпожу за руку и потянула к выходу, но Пенелопа оттолкнула ее.

— Оставь! Там столько людей, что опаснее будет продираться сквозь толпу. Я отойду в сторону… О, великие боги! Это он!

— Постойте! — закричал в это время опомнившийся от изумления и страха Аросий. — А кто нам докажет, что это Одиссей? Царица? Но она же его не видела восемнадцать лет!

Базилевс рассмеялся. И его спокойный смех испугал женихов едва ли не больше, чем гневное выражение лица.

— Здесь есть некоторые воины, которые видели меня под Троей — сказал Одиссей. — Они-то наверняка меня узнали. Да и ты, Аросий, меня узнал, не то сейчас не трясся бы, как овечий хвост! Но если все вы тут собираетесь упорствовать в своей наглости, вы, уже нарушившие законы и оскорбившие богов своим поведением в чужом доме — что же, гнев Зевса обрушится на вас! Хотите, чтобы мое имя и мои права здесь подтвердил кто-то, в ком вы не сможете усомниться? Кого не сможете не узнать, если видели хотя бы раз? Ну, будь по вашему… Только не умрите от страха!

При этих словах базилевса в дверях послышался шум, визг служанок, топот ног, и вдруг в зале разом погасли четыре из восьми больших светильников, и стало полутемно. Сделано это было несколькими рабами, которым это заранее приказал Телемак, но всем показалось, будто огонь был задут резким порывом ветра. И в проеме двери, заняв его едва ли не целиком, нарисовалась внезапно колоссальная фигура в сверкающих боевых доспехах. Светлая грива шлема касалась верхней перекладины дверного проема, а невероятных размеров копье было угрожающе наклонено вперед. Лицо гиганта наполовину скрывал опущенный шлем, но все, кто был на Троянской войне, а таких в зале оказалось человек тридцать, и не видя лица, тотчас узнали вошедшего.

— Афина Паллада, защити нас и смилуйся! — взвыл чей-то голос. — Тень мертвеца пришла покарать наше нечестие!..

— Ахилл! Это Ахилл! Все кончено! — взлетели и заметались, будто летучие мыши, потрясенные крики. — Боги, сжальтесь! Все кончено!

Ахилл вошел в зал. Люди рассыпались перед ним, откатываясь назад и в стороны; сминая друг друга, пытаясь втереться в стены или протиснуться назад, к двери, внезапно резко захлопнувшейся. Кто-то рухнул без памяти, кто-то начал дико, истерически хохотать, кто-то упал на колени.

— Что ж вы так? — усмехаясь, спросил герой. — Только что были смелы, и вдруг так гнусно перетрусили! Я пришел, чтобы подтвердить здесь, перед вами, что этот человек — мой друг Одиссей, ваш царь и хозяин в этом доме и на этом острове. Большинство из вас и так узнали его, но смели еще высказывать сомнения. Может, вы еще усомнитесь и в том, что я — Ахилл? А?

— Нет, нет, что ты! — прохрипел Амфином. — Мы все помним тебя и чтим, великий герой! Не забирай нас с собой в царство теней! Верно, ты царствуешь там над мертвыми…

— Царствую над мертвыми? Это интересно! — воскликнул Ахилл. — Вот, пожалуйста, новая легенда, и уже не обо мне живом, а о моей тени… Бр-р!

— Спасайтесь! — закричал кто-то из женихов. — Надо бежать! Так просто тени из Аида не приходят, нам не жить!

Человек двадцать, находившихся ближе всего к противоположным дверям, бросились туда, хотя и эти двери были закрыты. Однако в это самое мгновение створки распахнулись от мощного толчка, и стоявший у дверей ларь рухнул, придавив одного из женихов. И тут уже в ужасе взвыл весь зал: в дверях появился точно такой же великан, в таких же доспехах и в таком же шлеме! Те же черные, как уголь, кудри падали из-под нашлемника на бронзовые наплечники, те же тонкие и прекрасные черты виднелись под выступом шлема. Только копье было обычных размеров, но этого никто не заметил — пораженные ужасом люди были уверены, что призрак Ахилла раздвоился! Сходство братьев Приамидов, с годами еще усилившееся, сработало великолепно.

— Одиссей, прости нас! — завопили сразу несколько голосов. — Мы виноваты перед тобой, но мы же не знали, что ты жив! Прости нас, царь, или мы все погибнем!

— Все, хватит! — крикнул Одиссей. — Телемак, вели зажечь светильники. Это и вправду получилось страшно… Перестаньте вопить, любезные гости. Прежде всего, перед вами не тени мертвецов, а живые люди.

— Ну, мы и живые не безвредны! — усмехнулся Ахилл, снимая шлем, чтобы его лицо можно было лучше рассмотреть. — И мы здесь, чтобы помочь Одиссею, потому что мне он был другом, и еще потому, что он нас спас. Моя жена уже назвала себя — ее имя Пентесилея. Наверное, некоторые ее вспомнили. Битву с амазонками трудно забыть. А моего брата вы узнаете?

— Еще не легче! — простонал Эвримах, зубы которого так стучали, что было слышно на другом конце стола. — Или я совсем спятил, или… или это Гектор!

— А я знаю! Знаю! — вдруг вскрикнул Амфином. — Они же все тут тени! И Одиссей — тень из Аидова царства! И они сейчас всех нас уведут туда! Всех! Никто не спасется!

— Будь мужчиной, Амфином! — укорил микенского жениха Одиссей. — Будь я тенью, у меня не было бы причин приходить сюда переодетым. И Ахилл с Гектором — вполне живые люди. Они пришли помочь мне, но не потому, что я сам не могу справиться с вами. Уж поверьте, у меня хватило бы и сил, и изобретательности, чтобы разделаться с теми, кто оскорбил мой дом и мою жену, кто едва не убил моего сына. Но я пришел сюда не убивать.

В зале при этих словах снова стало тихо. Смятение, ужас, изумление, — все это вместе парализовало толпу еще недавно возбужденных и раздраженных людей.

— Я хочу, — спокойно продолжал базилевс, — чтобы вы все выслушали историю моих скитаний. Это скоро не расскажешь, поэтому я не буду рассказывать подробно, а только самое главное. Вы должны услышать, что случилось со мной, для того, чтобы понять. Понять, отчего мы сейчас не убиваем вас, а говорим с вами. Садитесь снова к столу и слушайте. А рабы покуда принесут еще вина и фруктов.

— Я отплыл от берегов Троады вместе со всеми остальными ахейцами, — ровным голосом начал свой рассказ Одиссей. — Мы увозили с собой много рабов, много троянских сокровищ и были полны радости… Однако богам, наверное, пришлось не по душе наше коварство (как именно мы сумели взять неприступную Трою, думаю, все здесь знают!). Налетевший вскоре ураган потопил три моих корабля из пяти. Два других были унесены в незнакомые воды, и мы долго скитались, пытаясь найти нужное направление — на небе несколько дней подряд были сплошные тучи, ни звездочки. В конце концов, перед нами показались скалистые берега большого острова, и мы решили пристать там. И вскоре раскаялись.

На этом острове как раз в то время поселились лестригоны, гроза всех народов моря. Совсем недавно их войско полностью истребили великие герои Троады Ахилл и Гектор, вместе с отважной царицей амазонок, которая вас так славно обманула, вместе с сыном Ахилла Неоптолемом и, в качестве небольшого дополнения — вместе с армией египетского фараона. А тогда, почти шесть лет назад, лестригоны еще наводили ужас на все моря, и хорошо, что мы вовремя увидели отряд громадных воинов, двинувшийся к стоянке наших кораблей. Часть итакийцев не успели вскочить в свои суда и были убиты. Когда же мы отплыли, злобные чудовища стали кидать с высокого берега громадные камни, и один из кораблей получил пробоину и затонул. Второй тоже был поврежден, и через пару дней, с трудом дотащившись до небольшого пустынного островка, мы целый месяц чинили судно. Затем грянули шторма — еще несколько месяцев пришлось выжидать, питаясь одной рыбой да ракушками. Хорошо еще, что там оказалась вода!

Затем мы поплыли по звездам, уже почти наугад — нас занесло в неведомую область Зеленого моря. Новый шторм разбил корабль о берега острова Огигии[71]. Человек десять из нас погибли, остальным удалось выбраться, но я, борясь с волнами, сломал руку. Мы нашли приют у царицы острова Калипсо, и, на мою голову, она в меня влюбилась! Ей тогда было где-то под пятьдесят, так что и не жди меня дома красавица-жена, я бы вряд ли польстился на эту добрую вдовицу, но у нее были на сей счет иные мысли… Не буду вас всех утомлять, скажу лишь, что руку я лечил около трех месяцев, а после еще год убеждал прекрасную царицу дать нам продовольствия и воды для дороги домой. Как назло, несколько моих гребцов за это время женились на местных девушках и уже никуда плыть не хотели…

Потом — снова шторма и снова потерянный путь — словно звезды сговорились погубить нас! Во время одной из бурь мы видели то, о чем мало кто из мореплавателей может рассказать — почти никто не оставался в живых, увидав такое: громадный водоворот, возникнув прямо посреди моря, едва не поглотил корабль. Усилия гребцов были напрасны, и нас спасло только внезапное исчезновение воронки. Итакийцы были уверены, что это раскрывала свою пасть сама чудовищная Харибда[72].

О своем пребывании на острове Ээя рассказывать не буду, эту историю хорошо знают Гектор и Ахилл — они и спасли меня оттуда, хотя вообще-то и я их спас… Островом повелевала колдунья Цирцея, которая лишила разума и погубила всех моих спутников, а меня держала в плену, пока я не убежал. Долгое время я прятался от ее слуг, и лишь появление отважных троянцев положило конец моему заточению на острове, да и сам остров Ахилл, не долго думая, утопил. Не смотрите так, это правда! И на этом, пожалуй, можно завершить мой рассказ, хотя если бы я рассказывал подробно, слушать пришлось бы куда дольше.

А теперь, любезные женихи моей не овдовевшей супруги, решайте, мог ли я вернуться раньше, чем вернулся?

Сказав это, Одиссей поднялся со скамьи и обвел глазами зал.

— Не мог, — воскликнул Аросий, во время рассказа протиснувшийся ближе и севший за стол напротив царя. — Ты и так совершил подвиг, оставшись в живых, Одиссей. И я вновь прошу у тебя прощения за дерзость и наглость, с которой мы все пытались украсть то, что принадлежит тебе! Но мы думали, что ты умер.

— Я знаю, — просто сказал базилевс. — Но только говори за себя, Аросий. Я не случайно захотел, чтобы все здесь меня выслушали. Все, что мы пережили, я и эти люди, в отваге и мужестве которых вы и прежде не могли бы усомниться, — все нами пережитое, заставляет нас теперь думать и действовать не так, как прежде. Легче всего мне было бы сейчас разделаться со всеми вами и потом гордиться этой победой. Но разве я умею только убивать? Мне жить на этом острове, мне править им, и хорошо ли будет, если я отпраздную свое возвращение ручьями крови? Предлагаю всем вам ответить: вы признаете меня по-прежнему царем на Итаке?

— Да! Да! — раздались со всех сторон возбужденные голоса.

— Ты больше не сможешь усомниться в нас, Одиссей! — воскликнул Эвримах.

— Я уеду домой, в Микены, и всем расскажу и об удивительных твоих странствиях, и о твоем невероятном великодушии.

— Мое великодушие не беспредельно, — покачал головой базилевс. — Единственное, что я хочу знать, чтобы решить, кто здесь все же должен быть наказан, это история нападения на Телемака. Кто убил наших слуг и пытался убить моего сына? Кто из вас?

В зале снова послышался шум, причем большинство женихов были искренне изумлены, и проницательный Одиссей сразу это заметил.

— Неужели кто-то мог такое сделать?! — возмущенно вскрикнул Аросий. — Кто-то напал на тебя, Телемак?

— Мы можем это подтвердить, — проговорил Гектор, тоже внимательно следивший за общей реакцией. — Если бы Ахилл не вытащил стрелу из спины царевича, или если бы эта стрела вошла чуть-чуть глубже, у Одиссея не было бы сына. И вряд ли ваш царь сможет простить вас, не узнав, кто совершил эту гнусность.

— Клянусь, что я об этом даже не слышал! — произнес с жаром Эвримах. — Могу дать клятву у алтаря.

— Я тоже, — подхватил Аросий.

— И я! — закричал кто-то с другого конца стола.

— И я!

— И я!

— Все поклянетесь, или как? — усмехаясь, спросил Одиссей.

— Я скажу, кто это задумал и кто это сделал! — вдруг завопил Лейод. — Я знаю, я слышал, как он отдавал приказания! Вот он! И он же стрелял в Телемака!

Дрожащей от возбуждения рукой афинянин указывал на Алкиноя.

Все ахнули, пораженные. И более всех, вероятно, был поражен сам Алкиной.

— Ах ты… Ах ты, шакалье отродье! — хрипло выдохнул он, вскакивая и бросаясь к Лейоду. — Я убью тебя, ублюдок!

У собравшихся в зале не было никакого оружия, но Алкиной и голыми руками мог бы придушить своего вероломного приятеля, однако Ахилл, вытянув руку, перехватил его за локоть и резко отбросил назад.

— Кому здесь быть убитым, не тебе решать! — спокойно сказал герой.

— То, что мы слышали — ложь? — спросил Одиссей, в упор глядя на Алкиноя.

— Нет! — лицо молодого человека залила пунцовая краска, глаза лихорадочно блестели. — Нет, я действительно согласился с тем, что твоего сына нужно убить, царь. Когда он собрался плыть в Эпир, Лейод, да, да, именно он, сказал мне, что удобнее всего нам будет, если царевич не вернется на Итаку. Тогда никто уже не помешает нам овладеть царицей. Он и придумал, как осуществить убийство, он и подкупил раба, которого, когда все было кончено, сам же убил… Раб должен был выбежать на берег и позвать Телемака, когда корабль будет проходить мимо бухты… Как я понимаю, так он и сделал.

— Вранье, вранье! Вранье! — завизжал Лейод. — Это все его рук дело! Я просто его боялся и не мог ему противостоять! Это он хотел смерти Телемака! Он! Я ни в чем не виноват, царь!

— А ну замолчи! — возвысил голос Одиссей, и афинянин сразу умолк. — Нелегко разобраться, кто из вас лжет… А почему вы решились убить моего сына, зная, что я могу быть в Эпире, так близко от Итаки, и могу явиться и узнать о вашем преступлении? Ну, Алкиной?

— Мы… подумали, что если это даже действительно ты, — проговорил молодой итакиец, — то, вернувшись, ты едва ли легко докажешь, кто ты такой. А если за это время твоя жена выйдет замуж, то вступить в свои права тебе будет еще труднее. А если говорить все до конца…

— Да уж, говори до конца! — грозно нахмурившись, сказал Одиссей.

— А если говорить до конца, то Лейод намекнул мне, что гавань здесь одна, и можно не дать тебе возможности появиться в городе. Но главным было не допустить твоей встречи с Телемаком. Поэтому Лейод отправился в бухту и напал на твоего сына. Воины там были и его, и мои, но им мы даже не объяснили, на кого предстоит напасть, и зачем. Догадываться они могли, однако их винить не в чем — они целиком зависят от нас.

— Этот, по крайней мере, не так мерзко труслив и более честен, — произнес Гектор, выслушав слова Алкиноя. — Но это не доказывает, что он говорит чистую правду.

— Я, я знаю, как оно было на самом деле! — послышался вдруг звонкий женский голос. — Меня выслушайте!

Растолкав сгрудившихся в середине зала женихов и слуг, вперед выбежала рабыня Меланто, растрепанная, с бледным, как свежий холст, лицом. В ее глазах стоял ужас, вероятно, она понимала, что идет на верную смерть, но не остановилась и не заколебалась и, подбежав к Одиссею, кинулась ему в ноги.

Растолкав всех, вперед выбежала Меланто и кинулась в ноги Одиссею

Одиссей вернулся в зал спустя три или четыре часа, уже один, без доспехов, в простом белом хитоне. При этом выражение лица у него было удивительно умиротворенное, почти глупое.

— Хвала богам! — негромко проговорил Ахилл, когда базилевс под громкие приветствия пирующих уселся на свое место. — А я уж боялся, что дерево рухнет…

— А? — удивленно повернулся к нему Одиссей. — Какое дерево?

— Да этот тополь, что растет посреди зала и уходит кроной в потолок, — самым невинным голосом пояснил герой. — Все время, пока тебя не было, он так сотрясался, что я подумал, не подпереть ли его чем-нибудь… И чего только не бывает порой с деревьями! — И в самом деле! — улыбнулся базилевс, тронув ствол тополя и улыбаясь ему, как старому другу. — Знаешь, Ахилл, мне кажется, изменилось все в этом доме — все, но не Пенелопа… Она прежняя. Кто-нибудь нальет мне вина? Или все уже выпили?

Выпито было еще не все. Телемак в отсутствие отца распорядился нацедить вина прошлогоднего изготовления, его подали неразбавленным, и многим оно успело как следует ударить в голову. К чести бывших женихов, в них теперь заговорила совесть, и они, вовсю прославляя великодушие Одиссея, решили хотя бы как-то возместить ему убытки, причиненные их долгим пребыванием во дворце. Аросий предложил на другой же день закупить у прибывших накануне финикийских купцов масла и дорогих тканей, чтобы поднести в дар царю, а из своих собственных подвалов пообещал прислать несколько бочек вина и кувшины с зерном. Другие женихи-итакийцы собирались сделать то же самое, хотя далеко не все были так же богаты, как Аросий.

Вечерело. Длинные тени акаций и олеандров целиком накрыли широкую прогалину, и яркие бабочки, весь день плясавшие над ней игривые весенние танцы, почти сразу попрятались. Подали голос цикады, а из чащи, со стороны озера, донеслись трели лягушек. То был первый день, когда они так распелись, и это означало, что очень скоро на двух-трех плесах, заглубившихся в озерные берега и заросших камышами, вода позеленеет от лягушачьей икры, а потом вскоре появятся смешные хвостатые головастики. Тогда можно будет ловить их кувшином и смотреть, как они забавно крутятся, натыкаясь на стенки, а то доставать одного или двух и рассматривать на ладошке. А иногда тайком приносить во дворец, чтобы под утро выпустить в драгоценную стеклянную чашу, в которой всегда стоят цветы. Эфра каждое утро меняет там воду. Очень смешно бывает, когда она, вдруг увидав в чаше головастиков, взвизгивает и поднимает крик:

— Ах, какой вредный мальчишка! Что опять за гадость ты сюда напустил?! Фу, это подлые лесные сатиры, не иначе, учат тебя диким шуткам!

Впрочем, все это было в прошлом году, а тогда он еще был маленьким. Сейчас он большой, и, наверное, уже стыдно так глупо шалить. Да и у мамы слишком много забот и огорчений — не стоит причинять ей новых…

Астианакс шел по прогалине вдоль зарослей, прислушиваясь к голосам цикад и лягушек, время от времени поглядывая на солнце: до дома ему было идти часа два, и он не хотел тревожить царицу Андромаху, придя затемно. Она вот уже в четвертый раз, скрепя сердце, согласилась отпустить его на охоту одного, однако он чувствовал: это ей дорого стоит. Но ведь сама же не раз ему говорила, что Гектор охотился один с восьми лет!

Астианаксу шел девятый год. Он рос таким же сильным и крепким, как некогда его отец, как его обожаемый Неоптолем, о котором вот уже год с лишним они ничего не слыхали… Он выглядел подростком лет двенадцати, и был достаточно развит, чтобы носить взрослый лук и стрелять из него. Да и уроки Пандиона сделали свое дело — мальчик стрелял метко, в последнее время научился поражать даже птиц на лету. Охота в этот день была для него удачной: царевич нес через плечо связку крупных диких гусей, двух на груди и двух на спине, и втайне испытывал гордость от того, что ему нисколько не тяжело.

Миновав заросли, он пошел по тропинке через виноградник. Лозы цвели, на некоторых уже виднелись пышные, как маленькие елочки, завязи. Мальчик трогал их пальцем, представляя, как месяца через три среди узорных листьев повиснут большие тяжелые грозди, и как весело будет срывать их и откусывать переполненные сладким соком ягоды. Тут же ему вспомнилось, как он принес раненому Неоптолему чашку с огромной виноградной гроздью. Тогда они помирились, чтобы затем подружиться так крепко, словно были ровесниками. Мама говорит, его отец с Ахиллом дружили так же… Где теперь Неоптолем? И отец? Они оба живы, он не допускал и мысли, что это не так. Ведь сколько ему говорили, что Гектор умер, но раз Неоптолем поехал искать его, то найдет живого, и они оба вернутся. Иначе быть не может!

Астианакс поймал себя на том, что изо всех сил удерживает выползающие из глаз слезы. Как это глупо! Думать, что все будет хорошо, и почему-то плакать…

Многострунный звон цикад вдруг прервал пронзительный поросячий визг и затем не менее громкий крик женщины:

— Не смей, не смей, поганец! Не твое!

В ответ раздалась бессвязная брань, женщина отчаянно вскрикнула и разрыдалась, и тут же прозвучал низкий мужской голос:

— Ты что, уже со старухами дерешься, бесстыжий иноземец?! Мама, не трогай их, не то ведь и убьют! А вы, грабители поганые, что же делаете?! Последнее тащите! До лета далеко, чем же нам жить?

— Лягушек лови! — .крикнул в ответ насмешливый голос, и раздался двойной задорный хохот.

Астианакс, не понимая, что происходит, но чувствуя, как резко и отчаянно заколотилось сердце, кинулся в направлении этих голосов, обогнул один ряд лоз, раздвинул сплетение следующего ряда и оказался против пары небольших хижин, окруженных невысокой каменной оградой. Как раз в это время из-за ограды вывалились двое мужчин, одетых то ли как воины, то ли как селяне: в короткие, грубого полотна хитоны, в плащи из овечьих шкур, в сандалии с высокой шнуровкой, с короткими мечами у пояса, в кожаных с медными пластинами шлемах. Один из этих мужчин тащил подмышкой крупного годовалого поросенка, а с плеча его свешивалась плетеная сумка, чем-то плотно набитая. Другой нес, взвалив на плечо, бочонок на полмедимна. Оба весело хохотали. За ними выбежал еще один мужчина, определенно местный селянин, в холщовой хламиде, босой, и немолодая женщина, которая на бегу продолжала плакать и выкрикивать бессвязные проклятия. Из-за изгороди доносился плач еще одной женщины, испуганные голоса детей. Крупная черно-белая собака вылетела с другой стороны изгороди и с лаем ринулась наперерез грабителям (Астианакс уже понял, что эти двое именно грабители), но один из них ударил пса ногой в боевой сандалии, и тот, визжа, покатился по земле.

— Будьте вы прокляты! — закричала, воздевая руки, старуха. — Пускай боги накажут вас, если нет на вас людской управы! Наш царь вернется, вот погодите, вернется!

— Ждите, ждите! — продолжая хохотать, отозвался грабитель с бочонком. — Да только дождетесь ли? Уплыл ваш царь, и, видно, сгинул!

— Врешь, собака! — крикнул Астианакс.

Движением плеча он сбросил свою ношу, почти мгновенно, как учил его Пандион, сорвал с плеча лук, наложил стрелу. Он был в двух десятках шагов от грабителей. Услыхав его возглас, те разом обернулись.

— Это еще что? — немного растерянно проговорил грабитель с поросенком. — Что за мальчишка? Эй, дитя, ты как смеешь так обращаться ко взрослым мужам?

— Не к мужам, а к ворам! — спокойно ответил мальчик. — Вы же грабите этих людей. А я не могу вам позволить. Я — Астианакс, сын царицы Андромахи, наследник царя Неоптолема.

Эти слова смутили, казалось, и селян, и грабителей. Виноградарь переглянулся со своей матерью, то ли удивляясь, то ли сомневаясь. Старуха пожала плечами, а ее сын произнес, опуская голову:

— Спасибо за защиту, царевич! Только ты ведь тоже троянец, и эти люди — троянцы. Верно, ты знаешь о них… Так станешь ли ты выступать против них?

Астианакс не удивился. Он знал, о чем, вернее о ком, говорит селянин.

— Я — троянец, да, — сказал он спокойно. — И я — сын великого Гектора, которого троянцы любили больше всех. А он говорил, что никому никогда не позволит отнимать у людей то, что они посеяли и вырастили. И Неоптолем никогда этого не позволит. Он вернется скоро, а пока его нет, здесь царица — моя мама! И я знаю, что она тоже не даст обижать пахарей и виноградарей! — мальчик повернулся к грабителям. — Если она узнает, что вы тут делаете, она вас накажет. Приказываю вам: верните хозяевам то, что отобрали.

Грабители, в свою очередь, переглянулись. Один из них, тот, что держал поросенка, проговорил:

— А если не вернем, то как? Станешь стрелять в своих, а, сын Гектора?

— Стану! — воскликнул мальчик.

— А промахнуться не боишься? — мрачно спросил грабитель с бочонком.

— Да ты что?! — зашипел ему в спину первый. — Если тронем его, нам не жить…

— Раз я не промахиваюсь в летящих гусей, то в тебя попаду и подавно! — мальчик чувствовал, как его охватывает до того не знакомое бешенство и отчаянное, неведомое, передавшееся с кровью и молоком, желание боя. — Лучше не злите меня.

— А меня и подавно! — раздался за его спиной знакомый могучий голос. — Вы что, потеряли последний стыд, разбойничьи морды?!

— Пандион!

Астианакс круто обернулся и увидал в пяти шагах своего наставника. Мощная фигура воина, облаченного в медные доспехи, будто выросла из зарослей винограда, так бесшумно тот приблизился.

— Никогда не поворачивайся спиной к врагу, царевич! — тихо, укоризненно проговорил Пандион. — Раз лук натянут, значит бой начат, и неважно, что осталось позади. А вы, бродяги, — тут он возвысил голос, — живо кладите на землю чужое добро и убирайтесь, покуда целы! И молите богов, чтобы царица не узнала ваших имен, не то она не простит вам таких похождений.

— Да они тут не одни такие! — возопила старуха, поняв, что дело принимает совсем другой оборот. — Их же целая орава! И как зима наступила, жизни не стало от них, хуже, чем от волков…

Грабители сникли. Они видели, что рука могучего воина лежит на рукояти меча и отлично понимали: этот богатырь один справится с ними двумя, даже без помощи селян и Астианакса.

— Нам тоже что-то есть надо! — угрюмо буркнул грабитель с бочонком.

— Для этого наша царица выделила вам землю и дала зерна для посева, скот дала! — воскликнул Пандион. — Виноградная лоза растет долго, это верно, но уж хлеб-то вы могли себе вырастить да свиней развести. А мясо можно менять на вино. Но вы землю пахать не захотели — все вам выданное сожрали, а потом пошли разбойничать!

— Лето было неурожайное, ничего не росло! — подал голос другой грабитель.

При этих словах поросенок вывернулся из его рук и с пронзительным визгом влетел во двор под задорные детские вопли.

Пандион усмехнулся, довольный поросячьей ловкостью, затем опять нахмурился и заговорил уже совсем резко:

— Да, лето было плохое, но наши-то селяне все равно что-то вырастили! А вы крадете у них плоды такого тяжелого урожая и считаете, что у вас на это есть право! Разбойниками были, ими и остались. Я расскажу царице о ваших выходках. А сейчас живо кладите на землю все, что утащили! Ну. Я жду. Сумку и бочонок на землю, и проваливайте!

Грабители вновь переглянулись и, уже не говоря ни слова, повиновались. Но, уже уходя, один из них крикнул через плечо:

— Видел бы великий Гектор, как его сын помогает притеснять троянцев!

— Был бы здесь мой отец, вы бы не ушли живые! — в ярости крикнул Астианакс, едва удерживаясь, чтобы не спустить тетиву.

Старуха кинулась подбирать лепешки, выброшенные грабителем из сумки, а ее сын подошел к мальчику и низко, почтительно поклонился.

— Спасибо тебе, царевич! Тебе и этому воину. Верно всемогущий Зевс услыхал наши жалобы и привел вас сюда… Эта банда промышляет по всем селениям. И мы, сказать по правде, думали, что раз они троянцы, то наша царица им это дозволяет.

— Да как ты мог такое думать?! — вскрикнул Астианакс, заливаясь краской.

Но Пандион ласково сжал его руку, прося замолчать.

— Царице и без этого нелегко, — проговорил воин, сурово глянув на виноградаря. — Но она справится с ними, будьте уверены! Да вы, в конце концов, и сами давайте отпор. Вон, мальчик восьмилетний едва не перебил их, как гусей, а вы тут только вопили да плакали. Пойдем, царевич! Подбирай свою добычу и пошли, не то скоро станет темнеть. О тебе будут тревожиться.

— Так ты шел за мной следом, да? Ты все время за мной наблюдал, пока я охотился? И те три раза ты тоже незаметно охранял меня? Да?

Они с Пандионом шагали через виноградник, к вершине холма. Длинные тени тополей делали склон, заросший молодой светлой травой, полосатым. Меж этих полос бродили козы, мерно шевеля губами и время от времени принимаясь шутя бодаться меж собой. Свежий корм настроил их на веселый лад.

Увидав, что мальчик вот-вот разрыдается от обиды, воин с ласковой улыбкой погладил его по плечу.

— Ну что ты, в самом деле! Ты же понимаешь: это твоя мама мне приказала. А уж я никак не мог ее ослушаться. Ее надо понять: вон как тут у нас сейчас неспокойно… Ну, перестань, перестань, царевич! Если расплачешься, то как раз и выйдет, что ты еще маленький, а маленького нельзя отпускать одного.

— Ничего я не плачу! — мальчик ладонью смазал со щек влажные дорожки. — Ладно… Раз мама так хочет, я не буду обижаться! А ты тихо ходишь, я даже шороха не слыхал, когда ты за мной шел!

Пандион улыбнулся, поведя плечами под медными наплечниками.

— Это тоже искусство воина, Астианакс. Погоди, и ты этому научишься. Не тяжело тебе нести гусей? Может, отдашь мне?

— Нет, — покачал головой мальчик. — Это — моя добыча, и я сам ее донесу. Слушай, Пандион… — тут он запнулся, но продолжал: — Слушай, а почему эти люди… ну, эти троянцы… почему они грабят селян? И как они тут оказались?

Воин невесело усмехнулся. Он медлил, казалось, решая, стоит ли говорить с восьмилетним мальчиком о серьезных вещах. Угадав его колебания, Астианакс остановился и, снизу засматривая в лицо великану, воскликнул:

— Пандион, расскажи мне, что случилось! Я же вижу, что и мама все время грустная, и Феникс все ходит хмурый, расстроенный! Из-за чего это? Из-за этих людей, да?

Пандион почесал шею под нашлемником, затем, махнув рукой, вовсе снял шлем и сунул его подмышку. Они с Астианаксом уже миновали виноградник и вышли на дорогу, ведущую к городу. Навстречу им протарахтела телега, запряженная парой ослов — торговец вином возвращался домой с опустевшими кувшинами. Больше на дороге не было никого.

— Ладно, — вздохнул воин, — я тебе расскажу. Ты и вправду уже большой. Давай вот сядем на камень. Если хочешь, съедим немного сушеного винограда. Только обещай, что из-за этого не откажешься ужинать. Нет? Ну на, держи.

Он всыпал в ладонь мальчика горсть изюма, а другую горсть кинул себе в рот.

— Понимаешь, царевич… все как-то одно к одному. Вот уже год и четыре месяца, как уехал Неоптолем. Он говорил, что за год управится. Мы все ждем, а от него ни слуху, ни духу. Народ волнуется. Само собой, твоя мама хорошо правит, всем нравится, но не привыкли люди к тому, чтоб ими правила женщина, у нас так не положено. Понимаешь?

— Неоптолем сам приказал всем слушаться маму! — возразил мальчик.

— Ну да — согласился Пандион. — И слушаются. Но думали-то, что это на год, а теперь не понятно, что вообще делать. А вдруг он не вернется? Ты погоди, не прерывай меня. Я знаю — ты любишь его и веришь, что с ним все хорошо… Я тоже верю. Но ждать-то сколько? Это первое. Второе — прошлая зима была очень суровая, снежная, тяжелая, а летом был сильный неурожай. Опять людям плохо. Царица, да хранят ее боги, приказала выдать селянам все запасы зерна из дворцовых подвалов, и селяне выжили, но воины были этим недовольны: им-то выделяют зерно из царских запасов! Пришлось его докупать, и запасов у нас сейчас, считай, нет… Люди в городе волнуются — а ну как опять будет неурожай? Что тогда? Войной на кого-то идти? Это без царя-то? А тут еще этот подарочек…

— Троянцы?

— Ну да, чтоб у них копыта повырастали! Не обижайся, это я не вообще о троянцах, а об этих бродягах только… В прошлом году на соседний город напали морские разбойники. Припыли на трех кораблях, высадились, устроили резню и грабеж. Да не тут-то было! Царица живо про это узнала, послала отряд мирмидонцев, и мы их хорошо вразумили — корабли захватили, один сожгли, правда… Самих разбойников человек двадцать убили, а остальных взяли в плен. Быть бы им рабами в медных рудниках, да тут царице доложили, что они все из Трои. Когда пять лет назад Троя погибла, часть ее жителей, оказывается, убежали не в горы, а добрались до какого-то прибрежного поселка. А там как раз пристали три финикийских корабля. Ну эти отчаянные головы поубивали финикийцев и корабли захватили. Решили: раз у них ничего не осталось, город сгорел, домов нет, то можно стать морскими разбойниками!

— Разве это хорошо? — опустив голову, прошептал мальчик.

— Да чего ж хорошего? Конечно, плохо. Но вот так уж вышло. Само собой, твоей маме стало их жаль. Она им выделила землю неподалеку отсюда и разрешила строить дома да выращивать хлеб. Но хлеб-то как раз и не уродился! Получилось, что разбойники разбойниками и остались. А жители местные этим ужасно недовольны. Вообще недовольны тем, что грабителей простили и поселили на их земле. К тому же никто не знает, когда вернется Неоптолем, если он вообще вернется…

— Он жив! — твердо проговорил Астианакс, но голос у него немного дрогнул. — Дельфийский оракул ответил, что он жив! Мама ведь посылала в Дельфы людей!

— Это было больше трех месяцев назад, царевич. За это время могло многое случиться. Кроме того, немало других бед. Болезнь какая-то вот уже месяц гуляет в городе. Люди маются животом, хотя едят многие один хлеб да маслины. Уже двенадцать человек умерли. Кое-кто говорит, что это Аполлон-стреловержец гневается на жителей Эпира за то, что…

Он осекся, явно сердясь на себя. Но Астианакс, для своего возраста слишком умный и развитый, понял, чего не договорил его наставник.

— За то, что у вас царица — троянка, да?

Впервые в голосе мальчика явственно прозвучал гнев. В темных, глубоких глазах сверкнул такой грозный огонь, что могучий воин против воли отстранился.

«Так каков же был Гектор? — с тайным трепетом подумал он. — И был ли? Может, он вправду жив и вот-вот явится сюда?»

А вслух ответил как можно спокойнее:

— Что бы они там ни думали, что бы ни говорили, я-то служу ей и тебе, царевич. За что же ты сердишься?

Остальной путь до дворца они прошли молча.

Широкая дворцовая терраса была пуста, только между кустами жасмина, покрытого светлой листвой и едва набравшего почки, сновала стайка птиц, склевывая с веток мелких гусениц. Лучи заходящего солнца, уже почти горизонтальные, окрашивали каменные плиты террасы в мягкий розовый цвет.

Поднявшись по лестнице, Астианакс ускорил шаги, но тут же резко остановился, услыхав донесшийся из дворца возбужденный голос матери:

— Я не отменю приказа! Доказательство моей правоты то, что со вчерашнего дня никто больше не заболел.

— Царица, это может быть простым совпадением, а твой приказ ожесточает людей, и без того уже ожесточенных! Сегодня нам удалось спровадить пять-шесть десятков недовольных, но завтра сюда может явиться целая толпа, и что тогда делать? Ты же не прикажешь нам стрелять в них?

Мужской голос принадлежал одному из мирмодонских воинов, в последнее время возглавившему дворцовую охрану, потому что Пандиону было приказано неотлучно быть при наследнике. Этого воина звали Лисипп, он был одним из тех воинов, кто сопровождал Неоптолема в его коротком походе к Трое.

Астианакс кинулся в комнаты, уже не видя, следует ли за ним Пандион.

Андромаха стояла в дверном проеме, ведущем на широкую лестничную площадку. Должно быть, она поднялась по лестнице и собиралась войти в верхние покои, когда воины окликнули ее. Их было трое: Лисипп и еще два молодых мирмидонца, все в доспехах, с оружием.

— Применять оружие против своих подданных! — воскликнула Андромаха. — Как ты мог подумать, Лисипп, что я отдам такой приказ?!

— Тогда прикажи открыть колодец в нижнем городе!

Воин произнес это тихо, с каким-то злобным упорством.

Царица покачала головой. Лучи заходящего солнца, войдя в узкий оконный проем над лестницей, зажгли ее волосы золотым огнем.

— Нельзя. Нельзя этого делать. Я знаю, что в нижнем городе нет других колодцев, и носить воду издалека неудобно. Знаю, что люди никак не связывают болезнь, которая уже стольких поразила, с водой, которую они пьют. Но это действительно может быть от воды! Что-то в нее попало, и она стала опасна… Такое бывает, я не раз слыхала это прежде от лекарей.

— Что могло попасть в нее, благородная царица?! — уже почти с насмешкой вскрикнул Лисипп. — Жаба?! Змея, у которой из пасти непрерывно течет яд?! Болезни насылают боги, когда они чем-то недовольны.

— Это так, — голос царицы по-прежнему был тверд. — Но стрелы Аполлона[75] невидимы и могут попасть во что угодно, не обязательно прямо в человека. Я говорила с Махаоном — он тоже слыхал про такое… про то, что вода может стать причиной болезни. Вы в это не верите, но это правда! А потому нельзя снимать камни с крышки колодца. Утром я прикажу вырыть новый колодец в нижнем городе.

И, мгновение помолчав, возможно, неожиданно для себя, она добавила:

— Прикажу охранять его. И другие колодцы тоже.

Воины в недоумении переглянулись, потом Лисипп пожал плечами, гулко звякнув наплечниками:

— Да, госпожа! Но поймут ли люди-то? Третий день ждут! Как бы нам впрямь не пришлось наставить копья на толпу!

— До этого не дойдет, — отрезала Андромаха. — Ступайте. Я выслушала вас и буду думать над тем, что вы сказали.

Воины вышли через террасу. Они прошли, не заметив Астианакса, стоявшего в полутемной глубине сквозной комнаты, зато натолкнулись на Пандиона, тоже ставшего невольным свидетелем их разговора с царицей.

— Слышали? — прошептал Лисипп. — Верно, мы глупее женщины… А спеси-то, спеси-то троянской сколько! Не видал бы я ее пять лет назад нагишом на нашем корабле, так ведь подумал бы — не богиня ли она с Олимпа!

Пандион, услыхавший все от слова до слова, отреагировал с такой быстротой, что молодые воины не успели уследить за его движениями. Он вдруг, в одно мгновение, возник перед Лисиппом, и тот опомнился, лишь когда железные пальцы великана намертво сдавили его кадык.

— Ты что сказал, изменник?! — хрипло, медленно выговорил Пандион, притянув к себе воина настолько, что их бороды соприкоснулись. — Ты не решил ли изменить клятве, данной царю? Или ты тоже подумал, что наш царь не вернется?! Так у нас есть наследник, а пока он не вырос, есть я, и я-то не предам Неоптолема! Еще услышу хоть что-то, похожее на твои мерзкие слова, учти: меча марать не стану — просто разверну твою башку рожей к заду, чтобы другие научились думать прежде, чем говорить! Глупее женщины! Да ты глупее курицы или каракатицы, если не понимаешь, что разлад в войске хуже любой болезни и любой войны! Ты понял?!

С этими словами могучий воин отшвырнул от себя Лисиппа, как щенка. Тот хватал ртом воздух, не в силах ответить ни слова. Его товарищи тоже в смущении молчали, на всякий случай отойдя подальше от грозного великана.

Глуп или умен был Лисипп, но его опасения оправдались. На другой день, к полудню, через городские ворота ввалилась толпа человек в триста. С громкими криками люди подступили ко дворцу. Рыбаки и виноделы нижнего города, которым утром передали приказ рыть новый колодец, не подчинились. Они ринулись требовать отмены приказа, а заодно разрешения снять камни и крышку со злополучного колодца. Сказать по правде, им не так уж далеко было ходить за водой — два колодца были в полутора стадиях, ниже по склону, среди виноградников, и селяне не мешали горожанам брать оттуда воду — весной ее было вдоволь. Колодец, а также два источника имелись в верхнем городе (если только можно так громко назвать шесть-семь улиц, примыкавших к царскому дворцу, населенных воинами и ремесленниками). Но просить у кого-то поделиться водой «нижние» считали унизительным, а самое главное, приказ царицы казался им просто женской глупостью — они вполне разделяли недоумение воинов-мирмидонцев: ну как может болезнь возникнуть из-за воды?! К тому же не у каждой семьи нижнего города были рабы, а долбить твердую землю… Ну уж нет! Дел с началом весны у всех прибавилось — рыбаки чинили сети и лодки, подолгу пропадая на берегу, виноделы и колбасники (эти, в отличие от кузнецов, кожевников, гончаров, столяров, корабельщиков, тоже жили внизу, за городской стеной) днями дежурили в гавани, где по наступлении спокойной погоды стало приставать немало купеческих судов: они рассчитывали выгодно выменять оставшуюся с зимы снедь и вино на ткани, масло или зерно, которого у своих селян не осталось. А тут вдруг надо рыть какой-то колодец, когда он уже есть!

Андромаха вышла на террасу. В жестокий неурожайный год ей не раз приходилось принимать посланцев горожан и селян, убеждать, обещать, успокаивать, и хотя такой большой толпы недовольных у дворца до сих пор не собиралось, молодая царица без раздумий решилась сама говорить с жителями. Обычно они приветствовали ее поклонами. Поклонились и на этот раз, однако при этом шум не смолк, как бывало прежде, а скорее усилился, возмущенные возгласы раздавались один за другим. Царица подняла руку и стояла так до тех пор, пока толпа не утихла. Потом заговорила. Она старалась говорить как можно тверже и убедительнее, доказывая, что непонятная болезнь, поразившая нижний город, могла произойти из-за нечистой, чем-то зараженной воды. Самое удивительное: ей, кажется, поверили… Какой-то винодел даже припомнил рассказ своего деда о том, как в один сельский колодец попала дохлая собака, ее не заметили, а потом от трупного яда заболели и умерли несколько человек.

— Но можно вычистить колодец, а не закрывать его! — тут же крикнул кто-то из толпы.

Она снова долго убеждала, что это и будет сделано, однако сейчас, весной, воды много, и откачать ее всю нелегко, быстро этого не сделать. А пока нужно обязательно вырыть новый колодец и охранять его, и остальные колодцы тоже.

— Значит, ты думаешь, благородная царица, что воду кто-то травит? — спросил один из старых почтенных горожан. — Но в таком случае, нужно искать злодея! Только не понятно, кому бы и зачем такое делать?..

— Кому-кому? Да проклятым троянцам! — раздался из толпы звенящий ненавистью голос. — Поселили тут разбойников, вот они и пакостят нам, как могут, хотят, чтоб мы со своей земли ушли! Пока они здесь, покоя не будет!

— Тихо ты, тихо! — зашипел в ответ женский голос (среди толпы было несколько женщин). — С ума сошел!

— Да пускай царица слышит! — еще громче гаркнул смутьян, не решаясь, однако, выйти вперед. — Она давно знает, что от ее землячков дорогих уже житья никому нет! Выгнать их к сатирам рогатым, и тогда все будет снова хорошо.

В это время снизу, со стороны гавани, донесся какой-то шум. Словно множество голосов сплелись в нестройном, возбужденном крике. И затем послышался топот сотен ног — еще одна толпа, не меньше той, что собралась возле дворца, бежала, вливаясь в городские ворота. Явственно раздались отдельные вопли, полные смятения, потом женский визг, нестройные рыдания, чья-то отчаянная брань…

— Слышишь, госпожа? — тревожно произнес стоявший рядом с Андромахой старый Феникс. — Что это? Что это может быть?

— Что-то случилось! — воскликнула молодая женщина, внезапно ощутив накативший волной дикий, беспричинный страх, с трудом подавляя его, не давая отразиться на лице. — Сейчас они будут здесь, и тогда…

Темная масса людей появилась в узком просвете улицы и выкатилась на площадку перед дворцовой лестницей, смешиваясь с уже собравшимися там горожанами. Лица, искаженные гневом и отчаянием, беспорядочные движения, дикие вопли, — точно богиня безумия Ата, накрыла всю толпу своим мрачным покрывалом и всех превратила в одержимых…

Но почти тотчас причина этого раскрылась, и, услыхав первые же произнесенные кем-то из пришедших слова, те, кто собрался на площади раньше, тоже обезумели.

— Убит! Неоптолем убит!

Отчаянный рев сотен людей слился воедино и заглушил короткий крик, вырвавшийся в это мгновение у Андромахи. Она пошатнулась. Феникс протянул руку, чтобы подхватить царицу, но у той еще хватило воли отогнать обморок.

— Убили! Убили нашего царя! — выла толпа.

Андромаха поняла, что стража, стоявшая вдоль лестницы, поддается общему смятению и отчаянию — несколько мирмидонцев ринулись вниз, в толпу, с теми же дикими криками…

— Откуда эта весть? Кто принес ее?! — перекрывая рев, гаркнул возникший из-за спины царицы Пандион. — Кто рассказал о гибели царя?

Толпа завопила нестройно и вразнобой, надвигаясь на нижние ступени лестницы. Кто-то что-то отвечал Пандиону, но различить связные слова в общем гуле было невозможно.

В это мгновение Андромаха вдруг овладела собой.

— Вас спросили, откуда пришло известие! — во всю силу дыхания крикнула она. — Кто-нибудь может связно ответить? Ну!

Из толпы выделился высокий старик (кажется, раз или два царица видела его прежде — он приходил во дворец с какими-то просьбами от городских кожевников):

— Только что пришел корабль… На нем приплыл царь Итаки Одиссей, который вернулся после долгих странствий и плывет на свой остров. Он сказал, что видел нашего царя мертвым, да будет проклята эта весть!

Одиссей? Ясное сознание не изменяло Андромахе. Она начала осознавать, что во всем этом что-то не так, не так, как должно быть… Одиссей? Но отчего он по пути на Итаку попал в Эпир? Разве Итака не ближе к Зеленому морю?

— Где Одиссей? — вновь напрягая голос, воскликнула царица. — Пускай его приведут сюда!

— Я здесь, милостивая царица! Я шел к тебе, но толпа меня обогнала.

Раздвинув могучими руками первые ряды продолжавшей бесноваться толпы, вперед вышел рослый мужчина в темном хитоне и плаще. Густые волосы, обильно пробитые сединой, рассыпались по его широким плечам, коротко остриженная борода была почти совсем белой. Он поднялся на несколько ступеней и поклонился.

— Я — Одиссей, царь Итаки, госпожа. Пять лет после окончания войны я скитался по миру, потому что бури и шторма унесли мои корабли далеко от родных берегов. Все мои воины, все мои спутники погибли. В конце концов финикийский корабль довез меня до Эгейского моря, но я узнал, что на Итаке бесчинствуют мои враги. Они хотят вынудить царицу Пенелопу стать женой одного из них — хотят захватить Итаку. А потому я решил вначале высадиться здесь и просить у тебя приюта, чтобы лучше узнать, каковы силы врагов, и что мне делать дальше. Не моя вина, что я привез тебе печальную весть, царица!

— Откуда у тебя эта весть? — Андромаха с трудом узнавала свой голос — он дрожал, ломался и был сух, как у старухи. — Откуда ты узнал о смерти Неоптолема?

— Я видел ее своими глазами, — сказал приезжий и опустил голову. — Это было в Египте, где на краткое время я нашел приют.

— Как это произошло?

Он молчал, казалось, испытывая нерешительность, и она почти взвизгнула:

— Ну!!!

— Его убил Гектор, твой прежний муж, царица. Прости, но ты сама…

Лестница террасы накренилась, стала как-то странно вращаться, затем вдруг встала дыбом. Андромаха поняла, что крепкие руки Пандиона держат ее за локти.

— Ты лжешь! — услыхала она свой странный голос и свой же, совершенно дикий смех.

Ропот и гул толпы, все ближе подступавшей к ней, уже едва доходил до ушей царицы. Она вскинула голову, впилась глазами в худое, серое от пыли лицо приезжего. Что-то было не так в этом лице, что-то остановило взгляд и увело память прочь от происходящего. Но что это было, она не могла сейчас понять…

— Клянусь именами богов, я говорю правду! — его голос дрогнул. — И я не хотел бы говорить тебе этого, но я сам это видел. Гектор знал, что царь Неоптолем убил его отца, и что ты стала женой Неоптолема.

— Боги, боги, какое несчастье! Зачем он поехал?! Зачем я, старый безумец, его не удержал?!

Тихий горестный вопль старого Феникса потонул в реве толпы. Стоявшие впереди слышали слова Одиссея, и волна ярости, еще более сильной, чем только что владевшее толпой отчаяние, захлестнула всех. Кто-то выругался, сразу несколько голосов выкрикнули проклятия. Царица почти не слышала их.

— А что Гектор? — резко спросила она, продолжая неотрывно смотреть в окруженные сетью морщинок глаза приезжего и пытаясь понять, что в них наводит ее на мысль о каком-то нелепом обмане… Возможно, ничего такого не было, просто ее сознание защищалось от неотступно наплывающего безумия…

— Я не видел его после того дня, — сказал приезжий глухо. — Я уплыл на том самом финикийском корабле в день, когда армия царя Египта Рамзеса готовилась к сражению с напавшими на их земли лестригонами. Гектор сражался на стороне фараона, а Неоптолем случайно, именно в то время, приплыл к берегам Египта. Впоследствии, на одном из островов Зеленого моря, от других финикийских купцов, я услыхал весть о том, что египтяне победили страшных и непобедимых лестригонов, но Гектор погиб в бою.

Перед глазами царицы вдруг оказалось небо, подернутое пеной облаков. Своего судорожного отчаянного крика она не услышала, все звуки поглотил оглушительный звон, наполнивший в это мгновение ее голову.

— Вот видите! — из плотной густоты звона донесся чей-то хриплый, каркающий голос. — Она оплакивает не нашего царя, а своего первого мужа, мужеубийцу… убийцу Неоптолема! Из-за нее он погиб!

— Он и уехал из-за нее! Она, эта троянская ведьма, околдовала его — послала на гибель!

В какое-то мгновение до Андромахи дошло, что Пандион, до сих пор державший ее за плечи, оказался между нею и людьми, темной волной взметнувшимися на ступени террасы. В руке воина сверкал меч, солнце отражалось в нем искрами.

— Назад, я сказал! — взревел он. — Кто посмеет прикоснуться к царице, умрет в то же мгновение! Стража, а вы что встали?! Ко мне!

Мирмидонцы подчинились Пандиону, но в их движениях не было обычной быстроты, а в лицах решимости. Они привыкли к мысли, что служат Андромахе, пока в Эпире нет царя. Но сейчас им сообщили о его смерти…

А толпа ревела и металась, все выше накатываясь на ступени дворцовой лестницы. Пандион уже занес меч, чтобы ударить. Рядом с Андромахой оказался приезжий, тот, что принес дикую весть.

— Вставай, госпожа царица! Вставай! Надо уйти во дворец. Люди в отчаянии — это опасно!

Встать? Она только теперь поняла, что полулежит на каменных плитах, неловко опираясь на локоть. Совсем рядом царица увидала пыльный подол темного хитона странника, его ноги, обутые в истертые сандалии. Вдруг словно яркая искра вспыхнула в ее замутненном ужасом сознании — не мысль, а подобие мысли: не так! Что-то не так! Все, что сейчас было сказано, теряет смысл, этому можно не верить, потому что…

— Я схожу с ума! — подумала Андромаха почти равнодушно.

И тут же со страхом:

— Но если толпа в гневе убьет меня, то что будет с Астианаксом?! Надо сказать Пандиону…

Она не успела додумать до конца. Все вдруг изменилось. Между нею и толпой, вернее, между толпой и стоящим с обнаженным мечом Пандионом, явилась высокая мужская фигура в длинном черном одеянии. Громовой голос покрыл рев толпы.

— Назад, люди, стойте! Даже помыслить не смейте коснуться своей царицы, или проклятие Зевса падет на ваши головы! Если царь мертв, такова воля богов, а волей царя было назвать эту женщину своей женой и завещать ей власть над Эпиром! Горе вам уже за то, что посмели роптать! Молите богов, чтобы не обрушили за это на вас новых бедствий…

И толпа умолкла, в смятении отпрянула перед черной фигурой.

— Как бы то ни было, но ты появился вовремя, Гелен! А помог ли в том твой дар пророчества, либо это было счастливое совпадение, сейчас не так уж важно. Еще миг, и мне пришлось бы пролить кровь, а тогда…

Пандион не договорил, покачав головой и сурово нахмурясь.

— А тогда, — закончил вместо него старый Феникс, — гнев толпы мог только возрасти. Если б сейчас люди и утихли, то через какое-то время начался бы настоящий бунт. И так нельзя быть уверенными в том, что он не начнется. Наследник мал, а мысль, что несколько лет подряд Эпиром будет править женщина, неизбежно толкнет народ к недовольству. У нас это не принято. Вон, на Итаке что творится с тех пор, как пропал Одиссей, который сейчас так некстати появился у нас… А ведь когда он уехал, его отец Лаэрт был еще полон сил и какое-то время он правил, потом только захворал, и все свалилось на бедную Пенелопу. Даже Электра, полностью захватив власть в Микенах, якобы повинуется своему мужу, царю Пилату, а не будь его, быть бы и там бунту!

— Наследник мал! — мрачно подхватил Пандион. — А мы сами с собою лукавим, Феникс: после того, что, будь оно проклято, приключилось, народ станет особенно зол именно из-за наследника… И прежде иные роптали, что власть в Эпире унаследует не родной внук Ахилла, а сын Гектора, его врага. Тверди им не тверди, что под конец войны Ахилл с Гектором сдружились и были, что твои братья, никогда до ахейцев это не дойдет! А не дойдет, потому что им это не по нраву! И теперь, когда им рассказали, что Гектор убил царя…

— Ты говоришь: «Им рассказали?» — быстро перебил Феникс. — Ты в этом сомневаешься?

Пандион усмехнулся:

— Нет… Просто не хочется верить в это, вот и все! Что там было в твоем пророчестве, а, Гелен?

— Смерть царя была, увы! — отозвался прорицатель. — А вот кто убил его, Аполлон не открыл мне. Правда, я не думаю, чтобы Одиссею выгодно было придумать такую историю. Он ведь надеется на помощь царицы Андромахи, так с чего же ему рассказывать ей то, чему она уж никак не возрадуется? Я вообще удивляюсь, что, при своей хитрости, Одиссей не додумался скрыть происшедшее…

Этот разговор происходил в одном из покоев дворца, примерно через час после того, как страшное известие приезжего едва не вызвало событий еще более страшных. Появление прорицателя Гелена и его грозные слова усмирили толпу и заставили почти сразу разойтись. Феникс увел с террасы Андромаху. Она ухитрилась не потерять сознания, но шла, опираясь на руку старого царедворца, безучастная и словно окаменевшая. Подбежавшая в коридоре Эфра подхватила свою госпожу под руку, но та вдруг отстранилась и указала рабыне на шедшего позади всех приезжего:

— Эфра, царь Итаки Одисей — гость в моем доме. Найди ему покой, достойный его высокого положения, прикажи подать туда трапезу, потому что мы все уже ели утром… Сама омой ему ноги и подай новую одежду. Ты поняла?

— Да, — сказала рабыня, кланяясь. — А ты, госпожа…

— Мне нужно отдохнуть!

Увидав, что царица отсылает верную Эфру с приезжим и, кажется, хочет остаться одна, Пандион, переглянувшись с Фениксом, кинулся во внутренние покои и, к счастью, сразу нашел Астианакса.

— Быстро иди к матери, царевич! — проговорил воин. — Ей очень нужно сейчас, чтобы ты был рядом… Ничего не спрашивай, беги скорее!

Феникс отвел царицу в ее комнаты и, дождавшись появления мальчика, сразу ушел. Он хотел обсудить происшедшее с Пандионом и Геленом.

Это был тот самый Гелен, которого год с лишним назад привезла в Эпир царица Микен Электра. Тот самый, что, будучи сыном царя Приама от одной из наложниц, на четвертый год Троянской войны принял сторону ахейцев, тот самый, кто когда-то, рискуя собой, спас Ахилла, упавшего в гуще боя со своей колесницы.

С согласия Неоптолема он поселился в Эпире, получил от царя дом, шестерых рабов, четырех рабынь, несколько свиней и небольшой виноградник. Большего он не просил и был всем доволен. После того случая с колесницей у него была серьезно повреждена левая нога, и он немного прихрамывал, но во всем остальном это был человек еще крепкий и здоровый. Он вскоре и в Эпире прославился своим даром прорицателя, прославился больше, чем в Трое, где его искусство всегда затмевал мрачный пророческий дар Кассандры.

Спокойный миролюбивый нрав, умение ладить если не со всеми, то почти со всеми, отсутствие надменности и нарочитой загадочности в поведении, которую чаще всего напускают на себя прорицатели, — все это расположило к Гелену многих. Он вскоре стал помощником жреца в храме Посейдона, и, так как оракула в Эпире не было, к нему стали приходить, испрашивая предсказаний, а иной раз просто советуясь по всякому поводу. Он почти никогда не брал за это платы, разве что небольшую: то корзину плодов, то кувшин вина или масла, то кусок шерстяной ткани на новый плащ, либо просто всякие домашние мелочи, вроде глиняных чашек или мисок.

Во дворце Гелен до поры до времени не появлялся — Андромаха его не звала. Однако, когда стало известно, что он точно предсказал роковой неурожай, и благодаря этому некоторые предусмотрительные селяне все же сумели запасти какое-то количество зерна впрок, приближенные к царице жрецы и воины стали нередко обращаться к нему. В конце-концов его позвал к себе старый Феникс, обеспокоенный долгим отсутствием царя, бесчинствами троянских поселенцев, бывших морских разбойников, и растущим из-за всего этого недовольством жителей. Благодаря этому, Андромаха тоже ближе узнала прежнего родственника и, хотя по-прежнему не питала к нему приязни, однако иной раз с ним беседовала. Умный и спокойный, он внушал ей спокойствие, в котором она нуждалась сейчас более всего…

Гелену минуло сорок восемь лет, он был высок ростом, худощав и довольно статен. Его удлиненное, немного женственное лицо, рамкой обрисовывала короткая темная борода. Глаза, большие, карие, умные и грустные, смотрели из глубоких впадин, из-под длинных, но редких ресниц.

— Одиссею куда выгоднее было бы не рассказывать Андромахе о гибели Неоптолема, — закончил свою мысль прорицатель. — И уж тем более, ему лучше было не говорить ей, кто его убил!

— А о смерти Гектора и подавно выгоднее было молчать! — мрачно добавил Пандион. — Теперь даже мирмидонские воины только и будут говорить о том, что царица прежнего мужа оплакивает горше, чем нашего царя!

— Многое зависит теперь от самой царицы, — задумчиво проговорил Гелен. — Боги поведали мне, что она тоже в большой опасности.

— Но ты усмирил толпу! — воскликнул Феникс.

— Мы все понимаем: это не надолго!

Прорицатель встал со скамьи и подошел кокну. За окном были слышны лишь нестройные крики птиц и далекое блеяние коз, выгнанных на пастбища. Впервые весеннее солнце не просто разогрело, но почти накалило воздух — он тек, струился, дрожал перед глазами, полный запаха наливающихся трав и моря.

— Царь Неоптолем оставил Андромаху править на время своего отсутствия, — сказал Пандион. — И я буду защищать ее, чего бы мне это ни стоило!

— Отсутствие Неоптолема, кажется, уже навсегда, — тихо качая головой, с трудом выговорил Феникс. — Как бы нам ни было жутко это сознавать, но нужно думать, что делать дальше…

— И что ты предлагаешь, Феникс?

Звонкий, спокойный голос Андромахи заставил вздрогнуть всех троих мужчин. Она стояла в дверном проеме, аккуратно расправляя на плече складки белого покрывала. Затем, обнаружив, что застежка приколота криво, сморщилась, отколола ее и стала прикалывать заново, казалось, озабоченная этой застежкой куда больше, чем ответом своего придворного.

— Госпожа?

Феникс изумленно смотрел на нее. «Помешалась?» — мелькнула в его голове испуганная мысль.

— Что мне делать, как вы посоветуете?

Теперь она обращалась ко всем троим.

— Выход, наверное, только один, госпожа, — после нескольких мгновений молчания отозвался Гелен. — Если только… если только царь действительно мертв.

— Ты ведь вопрошал богов! — теперь голос Андромахи прозвучал резко. — Мне не говорили, но я знаю — Феникс тебя просил… И что?

Гелен опустил голову. Его губы вдруг непривычно задрожали, будто прорицатель изо всех сил пытался солгать.

— Он мертв, царица!

Бледное, как воск, лицо Андромахи неожиданно вспыхнуло. И тут же побледнело еще больше.

— Пусть так. Что же я должна сделать теперь?

Неожиданно, вместо Гелена, ей ответил Феникс:

— Царица, как ни страшно сейчас говорить об этом, но… Чтобы Эпир, подобно соседней Итаке, не оказался во власти смуты, ты должна найти себе мужа.

Андромаха повернулась к старику:

— Прямо сейчас, да? Но у меня нет доказательств смерти Неоптолема.

— Разве мало пророчества богов и свидетельства Одиссея?

Она опустила голову, но перед тем старик успел заметить, как странно, мрачно блеснули ее глаза. Феникс невольно вспомнил о кинжале, который она спрятала под хитоном в день своей свадьбы с Неоптолемом. Свадьбы, которой она тогда не хотела…

— Ты тоже так думаешь, Пандион? — царица взглянула на великана-воина с затаенной надеждой.

И не ошиблась.

— Я думаю, что решать тебе, повелительница! — воскликнул Пандион. — А так сразу этого не решить!

— Согласна с тобой.

Она подошла к воину и почти шепотом приказала:

— Ступай к Астианаксу. Постарайся от него не отходить. Он сейчас тревожит меня больше всего.

Потом, уже возвысив голос, царица произнесла:

— Гелен, я благодарна тебе за помощь и за мудрость твоих советов. Прошу тебя не уходить из дворца: мне еще может понадобиться твой дар… А ты, Феникс, ступай за мною. Мне нужно сказать тебе несколько слов.

Она шла быстро — старик едва нагнал ее. Тонкий край покрывала волочился по каменным плитам, и Феникс, нагнувшись, подхватил воздушную ткань.

— Наступишь и споткнешься, госпожа…

Андромаха резко остановилась.

— Послушай, Феникс, ты веришь в это?

— Во что? — растерялся старый придворный.

— В смерть Неоптолема и… в то, что это… Гектор?

— Не знаю.

— Хорошо, — она вздохнула и осторожно обернулась, дабы убедиться, что ни Пандион, ни Гелен не шли за ними следом. — Хорошо, Феникс! Но как ты думаешь: если человек лжет, называя свое имя, если называет себя не тем, кто он на самом деле, то не могут ли оказаться ложью и остальные его слова?

Феникс растерялся. Он уже слишком хорошо знал Андромаху, чтобы не заметить, как неожиданно быстро она пришла в себя после только что пережитого страшного удара.

— Ты говоришь о свидетельстве Одиссея? — быстро спросил старик.

— Я говорю только о том, что он не Одиссей.

Старик остановился так резко, что едва не оступился на совершенно ровных плитах. Они с царицей шли в это время через лестничную площадку, в ее комнаты, куда Фениксу, одному из немногих, был разрешен вход. Да, и у него с самого начала мелькала эта мысль: а что если приезжий не тот, кем он себя называет? Но некоторые из мирмидонцев, что были на войне, будто бы узнали его, об этом уже говорили в толпе. И Гелен прежде не раз и не два видел Одиссея. А самое главное: к чему бы такая ложь? Какой в ней смысл?

— Царица, ты… Ты уверена?

Она посмотрела на него снизу вверх своим особенным, глубоким, спокойным взглядом.

— Уверена. Как в том, что я — Андромаха, а ты — Феникс.

— Но ты ведь видела Одиссея только издали, на поле боя.

— Ничего подобного! Я видела его так же, как сейчас вижу тебя. Он был в Трое, на празднике Аполлона, с Ахиллом и Антилохом. И на стадионе сидел очень близко от нас с Гектором.

Старый придворный чувствовал все большее изумление. Уже не от того, что обнаруживался такой невероятный, по его мнению, бессмысленный обман, но от того, как невероятно твердо держалась, как спокойно и точно рассуждала эта женщина. «Почему бы ей и не царствовать? — мелькнула у него вдруг странная мысль. — Да не у каждого мужчины столько выдержки и разумения… А людям не докажешь!»

— Но прошло пять лет, госпожа! — осторожно возразил он. — Ты точно помнишь облик Одиссея?

— Помню. Этот… приезжий очень на него похож.

Феникс вздохнул.

— Ну тогда… Что-то ты могла позабыть, что-то за эти годы могло в нем измениться.

— Могло, — с тем же почти холодным спокойствием сказала Андромаха. — Но есть приметы, которые не меняются. Цвет глаз у человека всегда один и тот же. У Одиссея глаза серые. А у этого человека они карие. И еще… Эфра! Эфра, ты где?

Они вошли в покои царицы, и рабыня тотчас прибежала на ее зов.

— Ты устроила нашего гостя? — спросила царица, опускаясь в кресло, застеленное светлой шкурой рыси, и указывая Фениксу на другое кресло.

— Я все сделала, как ты велела, госпожа. Сейчас он, кажется, спит.

— А ноги ты ему омыла?

— Само собою.

Андромаха быстро взглянула на Феникса и задала рабыне еще один вопрос:

— Видела, какой у него шрам на левой ноге?

Старуха покачала головой, с выражением недоумения:

— Никакого шрама у него на ноге нет, моя милая госпожа. Ни на левой, ни на правой.

Андромаха сердито пожала плечами:

— Эфра, ты ослепла! У Одиссея на левой ноге, от колена до самой щиколотки — глубокий, рваный шрам. Я его заметила там, на стадионе. А Эней еще спросил базилевса, кто из наших воинов нанес ему такую жестокую рану… На что Одиссей ответил… я даже слова запомнила: «Нет, Эней, никому из троянцев честь этого удара не принадлежит. Это — след от клыков кабана. Я получил рану много лет назад, во время своей самой неудачной охоты!» Так он сказал. Как ты могла не заметить шрама? Он так глубок, что в нем должны были застревать твои пальцы, когда ты омывала ноги гостя!

Рабыня обиделась.

— Ты что-то путаешь, госпожа, либо боги стерли эту отметину с тела базилевса! Нет у него никакого шрама ни на одной из ног. По крайней мере, ниже колена.

— Нет, так нет, — пожала плечами Андромаха и задумчиво, уже почти не глядя на Феникса, проговорила: — Я очень близко увидела его ноги, когда упала, там, на террасе… И сразу не смогла понять, что меня так поразило.

Ошеломленный старик несколько мгновений молчал. В это время рабыня, повинуясь знаку своей госпожи, поднесла ему чашу с водой, подслащеной тростниковым соком, и блюдо с сушеными смоквами. Почти не думая, он взял и надкусил один из плодов.

— Но… Зачем ему это может быть нужно? — выдохнул, наконец, Феникс.

Царица вновь пожала плечами.

— Наверное, он надеется, что Пенелопа не помнит цвета глаза Одиссея и забыла про шрам. Она восемнадцать лет не видела мужа, поэтому кто знает? Другое дело, правду или ложь самозванец рассказал о Неоптолеме? И если это ложь, то что заставило его лгать?

Она помолчала, все более мрачнея, и добавила совсем тихо:

— Или кто?

Астианакс почти не спал в эту ночь. Его комната была смежной с комнатой матери, и, как ни тихо она плакала, он это слышал… Еще год назад мальчик тут же прибежал бы к ней, обнял, стал утешать. Или сам бы заплакал. А теперь вдруг понял: лучше, если мама будет думать, что он спит и ничего не слышит.

Под утро Астианакс уснул, даже увидел что-то во сне. Но вот Тарк ткнулся в плечо влажным кожаным носом, и мальчик резко открыл глаза, понимая, что сон прервался. Пес лизнул его в щеку. Он редко ластился — его ласка обычно означала, что умный зверь чувствует напряжение или слабость хозяина и выказывает ему поддержку. Наверное, Тарк провел ночь в комнате Андромахи, значит, она все-таки была не одна!

Мимо постели мальчика осторожными шагами прошла царица. Она глянула через плечо, увидела приоткрытые глаза сына и улыбнулась — ни взгляд, ни улыбка не выдали ее — казалось, она вовсе не плакала.

— Спи, спи, сыночек! Тарк, не буди его. Идем лучше со мной. Идем, погуляем!

Обиднее всего Астианаксу было тут же понять, что он, выходит, не до конца проснулся, не то бы вскочил и побежал за мамой. Но оцепенение короткого, странного сна оставило его лишь тогда, когда легкие шлепки ее сандалий смолкли на ступенях лестницы.

Мальчик вскочил и бросился к дверям, на ходу надевая тунику. Потом бегом вернулся за своими сандалиями.

Ни на террасе, ни внизу, возле террасы, ее не было, и Астианакс повернул назад — наверное, она вышла с другой стороны дворца. Внутреннего двора здесь не было — небольшая запасная дверь вела к расположенным на отлете хозяйственным постройкам и кузнице. Однако раб Гилл, подметавший землю между кузницей и загоном для овец, сказал, что не видел царицы.

Астианакс вдруг сообразил, что мама скорее всего, и не выходила из дома, она просто прошла в какие-то покои на первом этаже.

В нижних комнатах дворца шла обычная утренняя работа: несколько рабынь сидели за пряжей и шитьем, воины чистили доспехи, собираясь менять ночные посты и совершать назначенные им обходы. Рабы тащили на кухню корзины с сушеными плодами, несли кур и вино. Человек двадцать мирмидонских воинов жили во дворце постоянно, и если с утра они обычно ели по паре лепешек с горсточкой сыра, то обедали основательно. Царица приказала, чтобы им никогда ни в чем не отказывали. Казалось, со вчерашнего дня ничего не изменилось. Но нет! Мальчик несколько раз поймал на себе угрюмые взгляды мирмидонцев, а пройдя мимо двоих воинов, точивших копья, услышал брошенное ему вслед:

— А вот, смотри-ка, и наш царь! Так это мы захватили Трою, или троянцы захватили нас?

Астианакс ощутил какой-то противный холод в спине, но не обернулся. Страшно ему, пожалуй, не было, просто захотелось, чтобы рядом был Пандион.

И тут из-за какой-то двери долетел голос матери:

— Я подумаю над твоими словами, Гелен.

Астианакс остановился, понимая, что раз она не одна, то входить будет не очень хорошо. Лучше подождать в коридоре.

— Мало времени на раздумья, Андромаха, — ответил царице мягкий голос прорицателя. — С одной стороны, эти троянские поселенцы стали очень опасны и могут натворить, что угодно, особенно если прознают, что царь не вернется. С другой стороны — жители Эпира и, самое страшное, мирмидонские воины. Они любили в Неоптолеме память об Ахилле, и его убийства могут не простить… В любом случае, тебе придется как можно скорее выйти замуж, не то погибнете и ты, и ребенок.

— Я знаю, — сказала она. — Так уже было.

— Да. Но тогда было легче — Неоптолем был жив. Не думай, я не бескорыстно делаю тебе это предложение, не только потому, что хочу помочь.

— Я знаю, — снова и так же спокойно проговорила Андромаха.

— Да, ты слишком умна, чтобы не знать. Меня уважают здесь, мне верят. Это первое. И второе — для поселенцев я тоже свой — все-таки троянец. Но я не скрываю корысти — я люблю тебя.

И в третий раз прозвучало такое же ровное, почти равнодушное:

— Я знаю.

— Когда ты ответишь мне? — тихо спросил Гелен.

— Скоро. Завтра, вероятно. А сейчас лучше уйди. Когда Тарк на кого-то вот так смотрит и показывает клыки, это не сулит ничего хорошего.

— Да, — прорицатель усмехнулся, и стало слышно, как он встал со стула или со скамьи. — Сегодня твой пес на меня сердит.

Пока они говорили, мальчик слушал, затаив дыхание. Смысл их разговора дошел до него, когда Гелен уже покинул комнату и, не заметив царевича, прошел мимо. И тут волна гнева охватила Астианакса. Как?! Мало того, что все поверили какому-то приезжему и решили, что его отец убил Неоптолема, так еще этот черный человек хочет взять в жены его маму!

В порыве ярости Астианакс кинулся следом за прорицателем, но споткнулся и едва не упал. Оказывается, слушая столь разозливший его разговор, мальчик успел надеть и зашнуровать только одну сандалию — ремешки второй, болтаясь, мешали идти. Он затянул их и бросился догонять Гелена. Странно — тот или не слышал, что за ним кто-то бежит, или был так занят своими мыслями, что не обратил внимания на звонкие шлепки чьих-то ног позади.

Вот темная фигура идущего растаяла в светлом прямоугольнике запасной двери, и сразу за нею мелькнула чья-то тень — кто-то преградил дорогу Гелену.

— Ну что? Удалось?

— Не все так сразу, — отозвался голос прорицателя. — Завтра все разрешится, но об этом нам с тобой нужно поговорить. Только не здесь.

— Хорошо. Скажи, где.

— У озера. Я буду ждать тебя там через два часа.

Астианакс стоял, прижавшись к стене, слушая, как у него в груди резко и гулко стучит сердце. Мальчик не мог понять смысла происходящего, он понимал только, что этот загадочный разговор невидимого человека и прорицателя каким-то образом связан с Андромахой, Неоптолемом, с ним самим… Что они замышляют?

Астианакс задумался. Два часа. У озера он будет меньше, чем через час. Он-то доберется туда быстро! Но чтобы подслушать, о чем они там станут говорить, лучше прийти раньше. Надо бы сказать кому-то… Маме? Нет, она тогда его не отпустит! Вот Пандион, тот другое дело. Пандион бы сам с ним пошел… Только где он? Ушел проверять посты… Придется идти одному!

Царевич бегом поднялся на второй этаж, влетел в свою комнату, сорвал со стены лук, надел пояс и прицепил свой длинный, почти взрослый кинжал, подарок Неоптолема. Еще недавно он болтался, доставая почти до колена, а сейчас впору…

В соседней комнате Эфра что-то напевала своим хрипловатым голосом, меняя воду в умывальном кувшине. Астианакс дождался, пока рабыня уйдет, и, тихо-тихо ступая, вошел. На небольшом столе возле окна, как обычно, лежали несколько пергаментов, пара тростниковых перьев, стояла круглая глиняная чернильница.

И тут Астианаксу пришла в голову мысль написать маме, куда и для чего он идет. Ведь чужие в ее покои не войдут. Феникс? Ну, ему мама доверяет…

Мальчик обмакнул тростниковое перо, но от волнения его рука задрожала, и первые буквы разъехались и расползлись. Он отбросил запачканный пергамент, взял другой лист и, прикусив кончик языка, старательно вывел: «Мама, может случиться беда». Он задумался. Почему беда? Почему он так написал? Потому что так чувствует… Как объяснить? Не может же он все подробно писать? Это очень долго! Он потряс пером, сгоняя лишние чернила, чтобы снова не испачкать лист, и написал дальше: «Мы в опасности». Мальчик нахмурился. А это и вовсе глупо. Зачем пугать маму? Зачеркнуть? Некогда! Писать ли, куда он пошел? Нельзя! Что, если мама прочитает письмо раньше, чем он услышит разговор Гелена с незнакомцем? Нужно, чтобы она поняла: его, Астианакса нет во дворце из-за важного дела… И мальчик старательно вывел: «Во дворце — враги. Они устроили заговор. Мне нужно пойти за ними».

Шаги Эфры зашуршали в коридоре. Мальчик поспешно встряхнул пергамент и осторожно положил так, чтобы тот был полуприкрыт чернильницей. Пусть не Эфра, а мама или Феникс его найдут. (Он не знал, умеет ли рабыня читать, но все равно, нечего ей видеть это письмо…).

Уже выходя из покоев матери, он вспомнил, что оставил на скамье, возле стола, свои лук и колчан, однако не решился возвращаться: Эфра наверняка уже снова в покоях матери, да и сама Андромаха может вернуться. Лучше не рисковать.

Мальчик прошел террасу. Огляделся. Кажется, никто не видел его. Теперь к озеру. И скорее!

— Ну, ты знаешь мои планы до конца. Но если хочешь от меня помощи, то и я должен знать все: кто ты и чего хочешь. Прежде всего, как твое настоящее имя?

Это были первые слова, которые Астианакс смог расслышать. Он думал, что заговорщики встретятся прямо здесь, возле озера, и спрятался в кустах, на самом берегу, надеясь, что потом сможет незаметно красться за Геленом и незнакомцем, если те пойдут вдоль берега. Однако они, вероятно, встретились на тропе, на подходе к озеру, потому что вышли из зеленого коридора обступающих тропу акаций уже вдвоем, и их разговор начался раньше, чем стал слышен маленькому лазутчику. Зато он сразу узнал этого самого незнакомца — это был не кто иной, как приезжий, назвавший себя Одиссеем и объявивший всем о гибели Гектора и Неоптолема.

Приезжий ничуть не удивился и не возмутился, услыхав вопрос Гелена, стало быть, Гелен знал об его обмане с самого начала.

— Мое имя мало что скажет тебе, — проговорил незнакомец и остановился, дойдя почти до самой воды озера, вернее, до самых кустов, в которых прятался мальчик. — Меня зовут Паламед — я сын Навплия, царя острова Эвбея. Ты должен знать об этом царстве — оно находится по другую сторону полуострова, на берегу Эгейского моря, как раз напротив берегов Троады.

— Знаю я об этом острове, — немного нетерпеливо перебил самозванца Гелен. — Знаю, что он раз в десять больше Итаки, даже, думается мне, больше Эпира, и это не бедная земля. Для чего же ты так рвешься стать царем на Итаке?

Гелен стал напротив собеседника, и край его черного длинного хитона заслонил от Астианакса фигуру и лицо лже-Одиссея. Заговорщики были теперь так близко, что мальчик замер, боясь дышать. Ему даже казалось, что они могут услышать громкое, отчаянное биение его сердца.

Самозванец усмехнулся в ответ на слова Гелена.

— Во-первых, я не старший сын царя Навплия. Отец шесть лет, как умер, и два моих старших брата, перессорившись, до сих пор делят царство между собой и, вероятно, будут его делить, покуда один не убьет другого. Явись я на родину, любезные братья постараются погубить меня — им и прежде не давало покоя то, что я умнее и хитрее, и что отец любит меня больше всех. Они думают, что я погиб, ну и пускай их думают! Однако, дело не в этом, Гелен. Главное, что мне нужно — стать мужем Пенелопы.

Гелен расхохотался и, хохоча, так взмахнул рукой, что задел ветви куста, едва не достав ладонью лица Астианакса. Мальчик отпрянул, ветви хрустнули, но хохот прорицателя заглушил этот звук.

— Ого! — закричал Гелен. — Так, выходит, у наших с тобой поступков одна и та же причина! Ну, ты развеселил меня, дружище! Охо-хо! Я, стало быть, лгу напропалую и плету свою паучью сеть ради того, чтобы заполучить Андромаху, а заодно и Эпир, а ты присвоил себе чужое имя и метишь на чужое царство ради белокурой Пенелопы! Ха-ха-ха! Послушай, а ты хоть видел эту самую Пенелопу в последние годы? Она же почти старуха, у нее — взрослый сын! Андромаха, сам видел, свежа, как яблочко, ей двадцать пять лет, а на вид — не больше двадцати. Но женщина, которой уже чуть ли не сорок, стоит ли того, чтобы ради нее так рисковать? Ты ведь рискуешь не меньше, а больше моего! Я-то, по крайней мере, действительно Гелен и стать царем собираюсь законно, то есть женившись на царице, надеюсь, что и вправду вдовой… А ты? Не лучше ли, раз ты такой хитроумный, как о себе говоришь, извести обоих братцев на Эвбее и заполучить этот жирный кусок, который тогда будет твоим по праву? На что тебе маленькая Итака и ее стареющая царица?

Он снова захохотал, а потому не услышал, как вновь хрустнули ветви куста. Взбешенный его словами об Андромахе, а еще более мерзким тоном, которым эти слова были произнесены, Астианакс едва не выскочил из своего убежища.

Впрочем, Паламеда слова и грубый хохот Гелена, кажется, разозлили почти так же, как царевича. Он прервал собеседника так резко, заговорил с такой злобой в голосе, что Гелен невольно отступил от него на шаг и сразу перестал смеяться.

— Я без тебя знаю, что для меня лучше! И сам могу решить, стоит или не стоит риска то, чего я добиваюсь! Если ты передумал помогать мне после того, как я уже помог тебе, то так и скажи, или…

— Тихо, тихо, тихо! — Гелен мигом опомнился и, возвысив голос, заставил самозванца замолчать. — Я нисколько не передумал, даже не собирался передумать… Нечего злиться! Твоя помощь мне все еще нужна, она будет мне нужна еще какое-то время, так что можешь во мне не сомневаться. Я лишь высказал удивление по поводу твоей приверженности итакийской царице.

— Ты говоришь, что и сам затеял все из-за любви! — чуть спокойнее произнес Паламед.

— Да, говорю. Я не скрываю, что по уши влюблен в Андромаху. Я влюбился в нее в тот день, когда тринадцать лет назад побывал в Фивах. Уже почти пять лет шла война, но ахейцы пока что не штурмовали Фивы — им было выгоднее угонять с прилегающих к городу полей скот, обирать их виноградники и временами подступать к стенам города, требуя от царя Эстиона богатых даров, рабынь и вина. Стенам Фив было далеко до стен Трои, а потому Эстион покорно все отдавал, понимая, что Приам едва ли сможет ему помочь. Правда, пару раз Гектор нападал со своими отрядами на войско Агамемнона под стенами Фив и наносил им немалый урон — уж что-что, а воинское искусство никто не знал лучше, чем мой братец, чтоб ему потошнее было в Аидовом царстве! Во время одного из перемирий Приам отправил в Фивы небольшой караван с лекарствами, а также двух лекарей: ему доложили, что в городе умерло несколько человек от красной язвы. Я тоже поехал — хотелось выбраться за троянскую стену. И вот там-то, в Фивах, я и увидал царевну Андромаху… Ей тогда было двенадцать, она была ребенком, но каким! Я сразу понял, что это будет самая прелестная девушка в троадских землях! И описать не могу, какова была… Струи родника, облака цветущих вишен, ветер, пахнущий спелым виноградом, отражение зари в море — ничто не идет в сравнение! Вернувшись в Трою, я спросил отца, могу ли посвататься к фиванской царевне. Но старый дурень, узнав, что ей двенадцать лет, только руками на меня замахал. Будто у него у гареме не было двенадцатилетних до того, как ему угораздило влюбиться в Гекубу, и он забросил гарем к сатирам на рога… А потом и вовсе сказал, что Эстион вряд ли захочет отдать дочь замуж в Трою: опасно! Вот тогда-то я понял, что ненавижу отца, что сильнее всего хочу проучить его за все… И перешел к ахейцам. А спустя еще четыре года у Агамемнона явилась мысль, наконец, взять и разрушить Фивы. Скажу прямо: я немало укреплял Атрида в этой мысли… Ахейцы взяли город, почти всех мужчин перебили, захватили много женщин. Но Андромахе с ее верной рабыней удалось убежать. Они сумели пробраться в осажденную Трою. Ей было шестнадцать лет. Вскоре до меня дошло, что на ней женился Гектор! Он отнял ее у меня, как отнял право на царскую власть, на любовь отца, на все, что было моим!

У Гелена вырвалось короткое, выразительное ругательство, он сплюнул прямо в куст, но к счастью, не попал в Астианакса, не то мальчик не усидел бы в засаде…

Теперь вдруг засмеялся Паламед.

— У нас, и правда, очень похожие истории! — проговорил он. — Только у меня куда больше причин ненавидеть Одиссея, чем у тебя ненавидеть Гектора. Видишь ли, я в юности часто бывал в Спарте и отчаянно влюбился в дочь дальнего родственника царя Тиндарея — в мою чудесную Пенелопу. Когда в Спарту съехались целой толпой цари и герои, чтобы сосватать дочь царя Елену Прекрасную, царь Итаки Одиссей увидал Пенелопу, предпочел ее Елене, тут же увез и женился на ней! Я думал, что сойду с ума! Самое смешное, что внешне мы с ним и в самом деле похожи, не то я бы не решился сейчас выдавать себя за него. Но на меня Пенелопа даже не смотрела, а в него влюбилась, едва увидев! Вот кто скажет: отчего такое бывает?

— Я не скажу, — пожал плечами Гелен. — Отчего Андромаха влюбилась в Гектора, мне понятно, в Трое от него сходили с ума едва ли не все девушки. Женщины всегда выбирают красавцев и героев, а он был и то, и другое… Да ну его! Ну, так что было дальше?

— А дальше, — вновь усмехнулся Паламед, — я только и думал три года подряд, как отомстить Одиссею. И случай представился. Этот хитрец сам придумал клятву, следуя которой, все, кто сватался к Елене, должны были всегда помогать ее избраннику… Когда Елена сбежала с Парисом, бывшие женихи, хочешь не хочешь, собрались ехать под Трою — воевать. А сам-то Одиссей мечтал никуда не ехать — как же, жена-красавица, сын родился, а тут, на тебе — отвечай за свою же выдумку. И когда несколько послов Атрида Агамемнона прибыли на Итаку звать царя в поход, он, видишь ли, притворился сумасшедшим! Запряг быков и давай пахать взад-вперед одно и то же поле, будто бы не видя, что оно уже вспахано-перепахано… Ему кричат: «Одиссей, Одиссей, очнись! Одиссей, мол, на войну ехать надо!», а он и ухом не ведет! Ну я-то понял, что он нас морочит. И, пока все пытались до него докричаться, побежал к нему в дом, покуда никто не видел, подхватил его сынишку — а тому и года не было, и, вернувшись на поле, положил младенца прямо в борозду, по которой царь вел быков. Что тому было делать? Погубить своего первенца? Делать нечего — остановился!

— А ведь я помню, что было дальше! — воскликнул слушавший со вниманием Гелен. — Когда я перешел на сторону ахейцев, среди них много говорили про это… Говорили, что Одиссей раскрыл измену Паламеда, и что Паламеда за это побили камнями. Это, выходит, тебя?

— Меня, меня! Ты не ошибся.

Гелен в это время немного отступил от куста, и Астианакс увидел в просветах ветвей, как исказилось лицо самозванца. На нем отразилась безумная ненависть…

— Да, Одиссей стал уверять ахейцев, будто я вступил в сговор с Приамом, что по наущению Приама убеждаю их всех оставить осаду Трои и плыть домой. Даже письмо подделал, от Приама ко мне, и сумел так ловко его «перехватить», что все поверили. А в довершение, когда итакиец стал меня обличать, то убедил еще и шатер мой обыскать! В шатре нашли мешок троянского золотишка… И как только не жаль было свое же золото отдавать, чтобы его «обличение» было убедительным!

— То есть, Одиссей тебя попросту оклеветал? — вздохнув с видимым сочувствием, проговорил прорицатель.

Несколько мгновений Паламед молчал, раздумывая, потом воскликнул:

— Самое во всем этом смешное, что то была вообще-то не клевета! Я, действительно, к тому времени вступил в сношения с Приамом и даже помог троянцам в одной их боевой вылазке, из-за которой ахейцы потеряли немало людей. Этим я хотел убедить Агамемнона снять осаду и уехать. Я думал, что торчать под Троей бессмысленно, а если вдруг удастся склонить упрямых Атридов заключить мир и убраться, то, во-первых, Приам и вправду мне немало заплатит, а во-вторых, в суматохе отъезда я могу разделаться как-нибудь с Одиссеем и, вернувшись на Итаку с богатыми дарами, возьму в жены Пенелопу. В то время еще был жив мой отец, я мог надеяться, что он в обход братьев сделает меня своим наследником, и тогда… А, да что там! Мы с Одиссеем оба ненавидели друг друга, оба мечтали друг друга погубить, но он оказался проворнее! Ахейцы поверили в мою измену, хотя Аякс Теламонид и Ахилл сомневались до самого конца, спорили с базилевсами. Но те, увидав золото, закричали: «Смерть! Смерть!» И начали кидать в меня камни. Когда я, весь в крови, упал, Ахилл, наконец, остановил их. Подойдя ко мне, он сказал, что я мертв. Верно, я был и впрямь похож на покойника… Агамемнон стал кричать, что не позволит предать мое тело погребению. Как я потом узнал, Ахилл с Аяксом вечером пришли на берег, где я остался лежать, приготовив все для погребального костра. Они решили не послушаться Атрида. Но меня там уже не было: я очнулся и, боясь, что меня добьют, побрел в сторону Трои. Заметил рыбачью лодку — верно, она отвязалась и уплыла в море. Я сел в нее, нашел на дне весло и стал грести, толком не понимая, куда плыву и зачем. Впереди показался корабль. Это были морские разбойники. Я им рассказал о себе всю правду, потому что врать не имело смысла. Ну, они и предложили мне плыть с ними. Я не отказался! В конце концов, могли ведь и за борт выкинуть…

— Так ты стал разбойником? — задумчиво спросил Гелен.

— Ну да. Я надеялся, как-нибудь добраться до Эвбеи. Однако, через два года наш корабль был потоплен египетским кораблем береговой охраны, почти все разбойники взяты в плен, я в их числе. Нам предложили стать воинами египетской армии, шерданами, и мы, само собою, не отказались — кому же хочется в соляные или медные рудники? Долгое время я честно служил фараону. Потом, ты знаешь, я говорил тебе: было сражение с лестригонами, египетской армией командовал Гектор, и когда битва уже заканчивалась, когда египтяне несли огромные потерли, явился на своем корабле Неоптолем, поддержал нас, и… ну, я тебе все это рассказывал.

— Рассказывал, — все в той же странной задумчивости Гелен ломал веточки куста и обрывал листья. Астианакс стал отодвигаться назад, чтобы прорицатель случайно не зацепил его рукой. — Рассказывал, да… То есть, Неоптолем появился не до битвы с лестригонами, а во время битвы. Он помог Гектору выиграть, и Гектор не собирался его убивать. Тем более, что тот оказался его собственным племянником. Вот уж, кто бы мог подумать! Но ты действительно уверен, Паламед, что во время плавания Ахилл, и Гектор погибли?

— Я же тебе говорил! — почти с досадой воскликнул самозванец. — Я сам вызвался плыть с ними. Думал, что домой, наконец, доберусь, хоть и знал от Неоптолема, что мой отец умер, между братьями — вражда, а меня там вовсе не ждут… Но я узнал и о том, что Одиссей не вернулся с войны! Думал — отчего не попытаться… Не усмехайся — тогда у меня еще не было мысли выдавать себя за Одиссея, но желал я одного: Пенелопы! Я был на корабле Неоптолема, когда разразилась эта буря. Корабль Гектора на наших глазах вдребезги разбило о скалы, и Ахилл, а за ним и его сумасшедшая жена-амазонка кинулись в волны — на помощь Гектору, наверное, хотя какая там могла быть помощь? Наш корабль долго еще мотало по волнам, а потом он черпанул бортом воду… Трое-четверо гребцов вылетели за борт… Я был среди них. К счастью, со мной вместе полетел бочонок из-под питьевой воды, почти пустой. На нем я и продержался до утра, когда шторм стал стихать, а после плавал на этом бочонке еще несколько часов, пока меня совершенно случайно не заметили и не подобрали финикийцы. Их корабль шел к тому самому неведомому острову, на который ночью нас вынесла буря, о который разбился один из наших кораблей. Финикийцы знали его: как-то они там чинили корабль. Правда, кормчий сказал, что об этом острове у мореплавателей идет очень дурная слава — говорят, корабли, приставшие к нему, не возвращаются домой! Потому они решились туда плыть лишь от крайней нужды — у них почти иссякла вода. И что ты думаешь? По пути вновь начался шторм, да такой силы, что мы все были уверены в скорой гибели. Громадные, будто горы волны, вроде той, что налетела позапрошлой ночью и погубила корабль Гектора, подбрасывали финикийское судно, как щепку. А вдали появилось какое-то ужасное зарево и высоченный столб дыма. Потом жуткий грохот будто расколол небо. Кормчий узнал на горизонте очертания острова, к которому плыл, но на глазах у всех нас этот остров окутался клубами дыма или пара, грохот стал просто чудовищным, и все скрыла тьма. Наутро никакого острова уже не было! Кормчий уверен, что как нас ни мотало, он сумел потом восстановить нужное направление. Но остров пропал, ушел на дно моря!

— Ничего себе! — вскричал Гелен. — Слыхал я сказки, которые любил вычитывать в нашей библиотеке мой братец Полит, о какой-то там утонувшей стране, но я никогда ни во что подобное не верил. И вот тебе! Значит, если предположить невероятное — предположить, что Гектор и Ахилл сумели выбраться на этот остров, то они ушли в пучину с ним вместе?

— А куда бы они делись? — переводя дыхание, проговорил Паламед, у которого страшное воспоминание вызвало невольное волнение. — Там вокруг на десятки стадиев нет и не было другой земли.

Гелен задумался. Он вполне верил рассказчику, но какая-то мысль неотвязно его мучила.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Но как я могу быть уверен, что Неоптолем тоже наверняка мертв? Ты же выпал из корабля, когда корабль еще боролся с волнами? А ну, как он сумел одолеть шторм?

Паламед пожал плечами.

— По моему, когда я выпал за борт, корабль уже тонул. Он был перегружен — на него ведь перескочили человек тридцать с корабля Гектора. Да и потрепало его очень сильно. Но, конечно, полной уверенности тут уже нет. Не могу поклясться тебе головой, что царь Эпира никогда не вернется в Эпир. Так что и в твоей игре риска полно. А потому тебе решать, играть ли дальше.

Астианакс слушал, и у него путались мысли. За короткое время разговора он узнал так много неожиданного и ошеломляющего, что готов был совсем потерять голову. Его отец в Египте сражался со страшными лестригонами, и ему помог Неоптолем. Там же был Ахилл, который не умер — ведь отец когда-то был уверен, что это именно так! И Неоптолем — племянник Гектора! Как такое может быть? Что же — его отец и Ахилл — братья?! Но Паламед сказал, что они оба погибли, что Неоптолем тоже, скорее всего, погиб… Да нет, вздор! Это им, Гелену и Паламеду, так хочется, а этого не может быть! Если они столько раз уже не погибли, то спаслись и с того острова, который утонул! И корабль Неоптолема выдержал бурю. Они живы, они приедут, обязательно приедут…

Между тем, заговорщики немного отошли от куста, они говорили теперь, прохаживаясь вдоль воды взад-вперед, и временами их было хуже слышно, но маленький лазутчик угадывал почти все слова, которых не различал. Больше всего он боялся, чтобы эти двое не пошли дальше по берегу — пространство было открытое, красться за ними незаметно он не сможет.

— Играть ли мне дальше? — повторил вопрос Гелен. — Да, Паламед, я буду играть! Я уже начал, а не в моих правилах что-то бросать, не закончив.

— Ну, а если Неоптолем все же вернется?

В голосе Паламеда слышалась усмешка.

— Если он вернется… Ну что ж… Что касается Андромахи, то выгоднее было бы рассказать все наоборот — что это Неоптолем убил Гектора. В этом случае она бы возненавидела Неоптолема. А доказать, что это не так… Попробуй докажи! Однако, я выбрал то, что лучше подействует на жителей Эпира, и не ошибся — они в отчаянии, они в ярости от того, что их царь пал от руки ненавистного троянца. И мне сейчас важно как можно скорее стать мужем Андромахи. Если царь вернется, то, в самом крайнем случае, виноват во лжи будет Одиссей, то есть ты, а тебя здесь уже не будет. Тогда нам с Неоптолемом придется решать, кому быть царем и мужем Андромахи.

— И ты вряд ли одержишь верх, — сказал Паламед.

Прорицатель покачал головой. Его лицо было как раз обращено к Астианаксу, и мальчика поразило страшное, хищное выражение которое вдруг появилось на этом, всегда таком спокойном и ласковом лице.

— Я благородно уступлю! — сказал Гелен и рассмеялся в ответ на недоуменный взгляд ахейца. — Я откажусь от прав на царицу и царство, если царь вернется. Я даже соберусь уехать отсюда… Но перед моим отъездом с царем приключится беда. Или он случайно чем-то отравится, или лошади понесут и вдребезги разобьют его колесницу… Ты сам знаешь, сколько бывает случайностей!

Да, ты тоже умеешь рисковать… — проговорил Паламед задумчиво. — А тебе не жаль будет убить человека, который дал тебе здесь приют и не сделал ничего плохого?

— Жаль. Мне очень жаль его, Паламед, поэтому я очень надеюсь, что он не вернется, и мне не придется этого делать.

Самозванец расхохотался.

— Чудесно! Но… — он резко оборвал смех и нахмурился. — Но мне важно знать вот что: ребенок тебе не мешает?

— Какой ребенок? — недоуменно спросил Гелен.

— Астианакс. Ты ненавидел Гектора, значит ненавидишь и его сына. Но имей в виду, я сорву твои планы, если ты не дашь клятву, что не собираешься убить мальчика. Какие бы счеты мы с тобой ни сводили, восьмилетний ребенок здесь ни при чем!

Лицо Гелена оставалось таким же жестким и злым, но на губах появилась улыбка.

— Зря ты лукавишь, Паламед. Ты ведь отлично знаешь, что я уже не раз и не два нарушал клятвы, а значит, могу тебе поклясться, а потом нарушу любую клятву. Ты просто успокаиваешь таким образом свою совесть. Мол, ты лучше, чем я. Может быть, лучше… Хотя по сути мы — одно и то же. Мы оба предали своих, оба пытаемся стать мужьями чужих жен. А что до мальчишки… Тут ты можешь никаких клятв не требовать — я его пальцем не трону. Потому что взять Андромаху можно только, пока он жив. Пока она за него боится, пока надеется обеспечить ему какое-то будущее, она будет смиряться с обстоятельствами, переступать через свои желания, будет жертвовать. Если его не будет, ее уже ничем не сломишь, ее хрупкий облик — одна видимость, на деле она тверже кремня. Ты доволен?

— Вполне. Раз тебе выгоднее, чтобы мальчик был жив, то я спокоен. А теперь ответь: когда я получу корабль, чтобы отправиться на Итаку?

— Как только я женюсь, — Гелен улыбнулся. — Надеюсь, это произойдет уже завтра. Сегодня еще кое-что должно случиться, и это кое-что поможет царице быстрее принять решение.

Паламед вздохнул.

— Ты хитрее нас с Одиссеем, вместе взятых, Гелен! Словно весь Тартар, со всеми его тварями сидит в твоей голове. Что ты там еще задумал? Опять отравишь колодец, или…

— Стоп, стоп! — взмахнул рукой прорицатель. — Я не говорил тебе, что отравил колодец, так что свои догадки оставь при себе. А о том, что я задумал, ты скоро узнаешь. Потерпи.

— И еще вопрос, — Паламед вновь подошел к кусту и остановился прямо над ним. — Ты сказал, что, возможно, поедешь со мной на Итаку, чтобы подтвердить перед Пенелопой и всей сворой ее женихов, что я — ее муж. Не откажешься ехать?

Гелен пожал плечами.

— От молодой жены уезжать обидно. Но, думаю, поеду. Если ты станешь царем на Итаке, у меня будет хотя бы один надежный союзник. Но если здесь все пройдет не так гладко, как хотелось бы, ехать будет небезопасно. Впрочем, я думаю…

Последней фразы Гелен не успел докончить.

Все время, что Астианакс подслушивал беседу заговорщиков, вокруг него, среди ветвей куста, вился целый рой мошкары. Иногда мушки больно кусали мальчика, и он терпел их укусы, не выдавая себя ни одним движением. Но в тут одна мушка, вертясь у самого его лица, то ли втянутая его дыханием, то ли по собственной неосторожности, влетела прямо в ноздрю маленького лазутчика! Это было так неожиданно, что мальчик даже не успел вспомнить советы Пандиона, как можно удержать чихание. Он и подумать об этом не успел — чихнул так громко, что весь мушиный рой вылетел из куста, пестрым облачком взвившись над зеленой завесой.

Заговорщики, стоявшие как раз над самым кустом, от неожиданности отпрянули и одновременно схватились за оружие.

— Что это?! — завопил лже-Одиссей. — Кусты чихать не умеют! Это твои соглядатаи, Гелен, или кто-то следит и за мной, и за тобой?!

— Это уж точно не мои соглядатаи! — Гелен резким движением обнажил свой короткий меч и замахнулся. — А ну, выходи, кто бы ты ни был, или я изрублю этот проклятый куст в крошево!

— Стой-ка! — Паламед ухватил его за локоть. — Да ведь куст совсем низкий. — Неужто там может поместиться взрослый человек, да спрятаться так, чтобы его было совсем не видно?

Астианакс в первые мгновения испытал одно-единственное желание — выскочить из куста и что было силы кинуться бежать. Но это мгновение ужаса прошло, и он увидел, что заговорщики стоят как раз между ним и кратчайшей дорогой к тропе, а обогнуть их будет нелегко: они, скорее всего, успеют его перехватить. К тому же мысль о бегстве показалась ему позорной — он, сын великого Гектора, кинется, как заяц, улепетывать от этих подлых предателей?! Он помнил рассказы матери о том, что его отец, когда тому было восемь лет, сражался на равных с двумя-тремя опытными воинами. Правда, это были учебные бои, но ведь в учебном бою противники дерутся почти по-настоящему, только не убивают друг друга…

Как змея, он проскользнул под гибкими ветвями и появился перед ошеломленными заговорщиками, правда, по другую сторону куста. Может быть, подсознательно сработала самозащита, а может быть, с той стороны просто было легче пролезть, но, так или иначе, куст оказался между юным лазутчиком и его врагами.

— Я прятался, чтобы узнать ваши мерзкие замыслы! — крикнул мальчик, обнажив кинжал. — И я узнал достаточно, чтобы рассказать царице, кто вы такие на самом деле! Ничего у вас теперь не выйдет!

— Ну вот, Паламед, вот и тот, о ком ты так тревожился… — проговорил Гелен. — Вот теперь мне, скорее всего, на самом деле придется его убить, хотя пока что нужно его взять живого: в моей игре он — слишком важная кость[76].

У Паламеда вырвалось короткое выразительное ругательство, и он тоже вытащил из ножен оружие.

— Попробуйте взять меня! — воскликнул Астианакс. — Посмотрим, как у вас получится! Хоть одну гадкую душу я отправлю к Аиду на суд! У вас души грязные, как жабы из лужи, и Харон[77] будет плеваться, когда такие увидит! Нападайте, ну!

— Попробуйте взять меня! — воскликнул Астианакс

Прилив, в этот день необычайно высокий, начал отступать. Филипп, хорошо знавший коварные скалы, словно караулившие корабли у входа в узкий залив, пристально всматривался, ожидая, когда макушки покрытых водорослями камней выступят над поверхностью. Опытный кормчий мог бы и по памяти провести корабль меж этих скал, но рисковать не хотел — судно было сильно потрепано бурями и хотя шло без груза, все же несло довольно большую тяжесть: двадцать пять воинов-гребцов с погибшего корабля, все с боевыми доспехами, с оружием, — вес немаленький. К тому же, едва они отплыли от Итаки, в днище обнаружилась течь: как ни старательно конопатили и смолили судно во время последней остановки, на безлюдном островке починка оказалась не до конца надежной — одна из досок треснула. Пришлось причаливать к первому встретившемуся на пути рифу, который, к счастью, имел с одной стороны пологий и плоский спуск, и там вновь возиться со смолой — сжечь пять-шесть опустевших бочек и снова конопатить днище и тщательно заделывать брешь. Это задержало их почти на двое суток, и Неоптолем пришел в ярость. Эпир был так близко, а им приходится ждать!

А теперь еще и прилив мешал мореходам, уже видевшим совсем рядом родной берег.

— Если на маяке кто-нибудь дежурит, то нас уже заметили! — сказал один из гребцов, указывая на мощный силуэт каменной башни у входа в бухту. Солнце нас освещает, значит, на таком расстоянии можно уже и парус рассмотреть. То-то сейчас радости будет в городе! А хочется домой!

— А мне хочется или нет? — вдруг спросил себя Неоптолем, и острая боль, которую он все эти дни так упорно не замечал, будто и не ощущая, настигла его и поразила прямо в сердце.

— Посмотрите-ка, что за лодка плывет прямо к нам? — раздался рядом с царем возглас гребца. — Не рыбачья, вроде… Гребец в ней один. Изо всех сил загребает… И вон, на корме еще человек сидит. Рукой нам машет!

— Что им надо-то? — спросил другой гребец, привставая на скамье и всматриваясь.

— Похоже, им надо, чтобы мы раздавили килем их скорлупку! — сердито воскликнул Филипп, меняя положение весла. — Они что, не соображают: Если хотите пристать к кораблю, заходите по борту, нечего лезть под киль!

С кормы приподнялся одетый в черное человек, тот, что так отчаянно махал рукой, привлекая к себе внимание:

— Это корабль царя Неоптолема? Царь на корабле?

— Я на корабле! — отозвался юноша, разом очнувшись от своих мыслей и поднимаясь на нос, чтобы его было лучше видно. — Я возвращаюсь домой. Кто вы, и чего ради так спешите, что не можете подождать, пока корабль причалит в гавани?

Человек в черном вновь отчаянно взмахнул левой рукой. Правая безжизненно висела вдоль тела, будто чужая.

— Не плыви к гавани, царь! — крикнул он. — Во имя Зевса и Афины, дарующей нам мудрость, не плыви туда, или ты погубишь себя и всех нас!

— Что, что? — Неоптолем нагнулся и всматривался, но солнце светило ему в глаза, мешая узнать кричавшего. — Что случилось? Кто ты такой и отчего грозишь мне гибелью? Меня не так легко напугать!

— Не я тебе угрожаю, великий царь, но подлые и бесчестные воры, которые воспользовались твоим отсутствием. Ты не узнаешь меня? Я — Гелен, друг твоего отца, помощник жреца… Дай мне пристать к кораблю, и я все расскажу тебе! Юноша почувствовал, как его сердце забилось не в груди, а где-то в горле.

— Что с царицей?! — закричал он. — Что с царицей и наследником?! Говори! Ну!!!

Лодка была почти у самого борта корабля, и теперь царь видел стоящего на корме суденышка человека в черном, видел бледное, покрытое потом лицо. Правая рука троянца была обмотана куском холста, покрытого большими багровыми пятнами.

— Царица Андромаха жива и наследник тоже, хвала богам! — воскликнул прорицатель. — Но выслушай меня, Неоптолем, умоляю, или случатся великие беды… Только ты сейчас можешь помочь и исправить все, что случилось. Вели, чтобы нас подняли на корабль, а после прикажи кормчему развернуться и идти вдоль берега. В гавани вас ждут убийцы!

Тут же в памяти юноши явился берег недавно оставленной Итаки и безжизненные тела спутников Телемака. Их тоже ждали убийцы… Что же это такое? Или все ахейские земли переполнены подлыми разбойниками?..

Повинуясь знаку царя, несколько гребцов кинули вниз веревочные петли и на них подняли Гелена с его спутником. Еще один гребец спрыгнул в лодку и привязал к ее носу веревку, укрепленную на борту, чтобы суденышко не уплыло прочь.

— Ну? — Неоптолем подступил к человеку в черном, едва сдерживая волнение. — Что случилось? Ты ранен? Кто это сделал?

Гелен, казалось, теряя последние силы, опустился на скамью и с трудом перевел дыхание.

— Около года назад, когда прошло еще не так много времени со дня твоего отъезда, мой царь, на один из городов побережья напали морские разбойники. Три больших корабля пристали к берегу, и на них было полторы сотни головорезов. Городок маленький, они бы там всех перебили, но наша царица, едва прискакал гонец, послала отряд мирмидонцев, и разбойники были разбиты. Большая их часть сдалась в плен. Оказалось, что они родом из Трои, что будто бы стали разбойничать, когда Троя сгорела, и они остались ни с чем. Скорее всего, то была ложь: наверное, это беглые рабы, что бежали из троянских рудников на севере, когда началась война, и уплыли на захваченных финикийских судах. Царю Приаму было не до того, чтобы их преследовать.

— О чем ты говоришь? — в нетерпении крикнул Неоптолем. — Какое мне дело до этих беглых рабов? Говори о том, что произошло здесь!

— Прикажи кормчему идти вдоль берега… — вновь проговорил Гелен. — Я рассказываю подробно, чтобы ты лучше понял…

— Филипп, правь вдоль берега, на север! — не оборачиваясь к кормчему, бросил Неоптолем. — Ну, дальше, Гелен, дальше!

— А дальше царица пожалела этих подлых бродяг и велела выделить им землю и дома неподалеку от Эпиры[79]. И эти уроды, вместо того, чтобы растить хлеб и разводить скот, принялись грабить местных жителей и пьянствовать! Кое-кого из местной молодежи они совратили и подбили на то же самое! Тебя все не было, и они обнаглели… Несколько дней назад захватили и разграбили один из поселков, возле пролива между Эпиром и Керкирой. Царица тут же послала туда почти всех воинов — мирмидонцев. Но это, как оказалось, была уловка — разбойников там было человек двадцать, не больше. Как только уехали воины, не меньше сотни головорезов напали на город. Стражу в гавани и возле дворца они перебили, там было очень немного людей, к тому же часть рабов перешла на их сторону — рабы-то троянцы! Я пытался образумить этих негодяев, ведь я все же их земляк, но они обезумели от вина, украденного из подвалов дворца… Меня ранили в руку, и я с трудом спасся. Царица и наследник успели подняться в башню дворца. Они заперлись там, однако у них очень мало пищи и воды… Мне удалось подкрасться к башне с востока и подать знак царице. Она бросила мне в окно вот это… Прости, все письмо запачкано кровью! Нет, нет, не бойся, это — моя кровь, царица невредима. Пока…

Прорицатель вытащил из складки своего пояса и подал царю смятый кусок пергамента. Тот, действительно, был весь в крови, однако несколько неровных строк на нем можно было разобрать. Неоптолему не доводилось видеть почерка Андромахи — она при нем никогда ничего не писала, но у него и не возникло сомнения в том, что это ее письмо…

Он расправил пергамент на ладони и прочитал:

— «Сибил, предводитель разбойников, требует, чтобы я стала его женой, а он — царем Эпира. Иначе они убьют моего сына. У меня сутки на раздумье. Вдали, на горизонте, показался парус. Если это Неоптолем, предупреди его, Гелен. Сейчас Сибил послал в гавань больше сотни человек, чтобы устроить засаду и убить царя и его людей, когда они пристанут к берегу. На их стороне не только рабы, но и часть воинов — у них луки. Сибил пообещал, что, если Неоптолем попытается захватить дворец, нас с Астианаксом тут же убьют. Главное — спаси царя! Андромаха».

— Зевс-громовержец! — воскликнул Неоптолем. — Какие-то две-три, ну, четыре, быть может, сотни негодяев захватили город, в котором четыре тысячи жителей, и угрожают убить царицу и наследника, а меня собираются подкараулить в гавани и подстрелить, будто гуся! В это же поверить невозможно!

Но тотчас его память вновь услужливо вернула кровавое зрелище: раненого Телемака, убитых воинов на берегу острова Итака… Там бесчинство сотворили даже не морские разбойники, а незваные гости царского дворца!

— А где Пандион?! — голос Неоптолема гневно дрогнул. — Я приказал ему никогда не оставлять царицу и Астианакса! Он что, тоже уехал из города с отрядом мирмидонцев?!

— Пандион убит!.. — Гелен закашлялся и с трудом отдышался. — Только благодаря ему Андромахе с мальчиком удалось скрыться в башне. Но разбойников было много, а он один… Я видел, как он погиб.

Горестный возглас вырвался не только у царя, но и у многих его воинов — почти все они знали и любили могучего великана.

— Куда же мы плывем?! — в ярости крикнул кто-то. — Надо захватить гавань и взять дворец!

— Правильно! Плевать, что нас меньше! Мы воины, а они — лягушки из болота!

— Поворачивай назад, Филипп!

Но Неоптолем поднял руку, и возбужденные возгласы сникли.

— Если мы нападем, эти взбесившиеся негодяи убьют царицу и мальчика. Поэтому сначала нужно их освободить. Мы высадимся за пределами бухты и постараемся напасть внезапно. У нас мало времени.

— Послушай, царь! — подал голос кормчий, все это время невозмутимо исполнявший приказы Неоптолема. — Времени у нас мало, это верно, поэтому надо подумать, как бы предупредить Гектора и твоего отца. Мы ведь на сутки задержались из-за починки судна, а они, может статься, поплыли следом за нами на другой же день. Как бы им не угодить в засаду!

— Во-первых, Гектор собирался задержаться не на день, а на три — четыре, а во-вторых, нужно спешить в любом случае. У нас всего сутки.

Неоптолем порывисто обернулся к кормчему, чтобы ответить, а потому не заметил, как страшно исказилось лицо Гелена, когда Филипп говорил. На один только миг на этом лице появился такой страх, что и самый наивный человек тут же обо всем догадался бы. Но в этот момент никто не смотрел на прорицателя, а в следующее мгновение он уже овладел собой.

— Что я слышу? — воскликнул он. — Ты все-таки нашел Гектора, мой царь? Он жив?! И… твой отец тоже?

Юноша кивнул.

— Да. И через пару дней, я уверен, они будут здесь, а тогда уж мы одолеем любую армию, а не только кучку наглого сброда — неважно, троянцы они, финикийцы, или хоть эфиопы! Но царице даны сутки, и мы должны успеть.

Еще несколько мгновений Гелен боролся с собой. То, что он сейчас услышал, меняло все его планы и, казалось бы, делало невозможным все, что он задумал.

Паламед, а именно он был гребцом в лодке прорицателя, пользуясь тем, что все внимание было обращено на Неоптолема, склонился к уху своего спутника и прошептал:

— Пора исчезать! Ты сам понимаешь: мы проиграли… С Ахиллом и Гектором нечего и думать справиться. Они не только в сто раз сильнее нас, они ничуть не глупее к тому же не так молоды и доверчивы, как Неоптолем…

Возможно, не прояви лже-Одиссей этой робости, Гелен сам решил бы бежать. Здравый смысл подсказывал, что так и нужно сделать. Но чужой страх вызвал в душе троянца бешенство, и он принял самое дерзкое, возможно, самое отчаянное в своей жизни решение.

— Замолчи! одними губами проговорил прорицатель, не поворачивая головы к Паламеду. — Теперь уже поздно… Поздно бежать. Придется играть до конца!

И, поднявшись со скамьи, подошел к Неоптолему:

— Царь! Прикажи причалить и высадиться подальше, за мысом. Разбойники ни в коем случае не должны узнать, что ты в Эпире, или царице и мальчику не жить. Но я знаю, как незаметно проникнуть во дворец, мне открыл эту тайну жрец Посейдона, которому я помогаю в храме. Правда, я поклялся именами богов, что никому не скажу, но выхода теперь нет! Нужно увести оттуда Андромаху и Астианакса, а тогда уже можно напасть и истребить проклятых разбойников всех до единого!

— Ты говоришь о подземном ходе, который прорыт к башне дворца? — живо воскликнул царь. — Я слышал легенду о нем, но не верил в нее…

— Тише, тише! — здоровой рукой Гелен схватил юношу за локоть. — Я давал клятву. И чем меньше людей сейчас узнают об этом, тем лучше. Я покажу проход, но послать со мною ты должен одного-двух воинов, которым доверяешь, как самому себе.

— Я сам пойду с тобой! — сказал Неоптолем.

И повернулся к кормчему:

— Филипп! Идем за мыс и отходим на пятнадцать-шестнадцать стадиев от бухты. Ты знаешь берег — выбери незаметное и безопасное место. Там я скажу, что делать дальше.

Гелен перевел дыхание. Он был совершенно уверен, что Неоптолем решит идти с ним сам, но пока тот не сказал этого, тайный страх мучил обманщика: прояви царь осторожность, весь замысел рухнул бы, как прогнившая стена.

— Почему? — вдруг спросил Неоптолем. — Почему ты рискуешь собой ради царицы, Гелен?

Молодой царь стоял на носу корабля, опираясь руками на борт, и говорил, не поворачивая головы — он знал, что троянец стоит с ним рядом.

— Я знаю, что ты любил моего отца и спас ему жизнь, так говорят, по крайней мере. Но сейчас ты уже второй раз готов отдать свою жизнь ради жены Гектора, которого, как я понимаю, ты ненавидел! Ты ведь понимаешь, что раз Гектор жив, то Андромаха его жена, а не моя. И зачем же ты?..

— А зачем ты отправился искать Гектора и нашел его? — дерзко воскликнул Гелен. — Ради чего, вернее, ради кого ты совершил безумный поступок, которого никто не понимает и никто никогда не поймет? Никто, кроме меня, царь. Я тоже люблю Андромаху! Я любил ее много-много лет, я полюбил ее раньше, чем она стала женой Гектора. Она не знает этого и не узнает никогда. Если ты захочешь хоть немного отблагодарить меня за помощь, то не скажешь ей этого. Я знаю: у меня нет надежды. У тебя надежда была, поэтому ты поступил еще нелепее меня… И все же мы с тобой поступаем одинаково!

— Да, — глухо проговорил Неоптолем, казалось, даже не удивленный признанием троянца. — Да, теперь я понимаю…

И, резко повернувшись, пошел на корму, отдать новые приказания Филиппу.

Корабль причалил пятнадцатью стадиями севернее Эпиры, в небольшом заливе, среди поднимавшихся из воды ребристых, изъеденных ветром скал. Только мореходное искусство Филиппа позволило большому тяжелому судну безнаказанно пройти между этими скалами. На то и был расчет: едва ли кто-то стал бы искать корабль в этом заливе, летом здесь причаливали только рыбачьи лодки, а сейчас, весной, в пору частых штормовых ветров, рыбаки тоже избегали сюда заходить — сильный шторм мог выкинуть на берег легкие лодки либо разбить их о камни.

— Скоро начнет смеркаться, — проговорил Гелен, когда они с царем спустились с корабля на узкий галечный пляж, где воины уже принялись раскладывать и разводить костры, чтобы приготовить ужин. — Под покровом темноты мы проберемся в подземный ход незамеченными.

— Где этот ход? — спросил юноша, переводя взгляд с крутого скалистого обрыва берега на покрытое потом, бледное лицо троянца. — Откуда он идет?

— Он идет из храма Посейдона прямо ко дворцу. Храм охраняют и не впустят туда чужих после захода солнца. А если открыться и сказать, кто ты, о твоем возвращении сразу узнают разбойники: я точно знаю, что среди охранников храма есть те, кто спутался с ними. Но меня впустят в любом случае, а тебя я проведу, сказав, что ты — чужестранец, которому нужно немедленно принести жертву. Это подозрений не вызовет.

— В таком случае, лучше не брать никого третьего, — заметил Неоптолем. — Ведь если мы пройдем через подземный ход прямо в башню, то этим же путем и выведем Андромаху с мальчиком. Сражаться не придется.

— Скорее всего, нет, — кивнул Гелен, внутренне изумляясь тому, как юноша сам идет в расставленные им сети. — Разве что в башне наткнемся на двоих-троих разбойников. Я не уверен, на нижнюю или на верхнюю площадку башенной лестницы выводит проход. По нему уже лет сто никто не ходил.

Неоптолем усмехнулся.

— Ну, с двумя-тремя я справлюсь без шума. А ты как? Умеешь драться левой рукой?

— Не умел бы, так и не ушел бы оттуда живой! — ответил троянец. — Послушай, царь, нам надо укрепить свои силы едой: я больше суток ничего не ел, мой товарищ, что, рискуя жизнью, помог мне добраться до рыбачьей лодки и доплыть до твоего корабля, тоже падает с ног. И тебе, чтобы быть готовым к возможной схватке, надо поесть. Час у нас в запасе, так что поторопи своих людей с приготовлением ужина.

Неоптолем не мог и не хотел думать о еде, все его мысли занимала Андромаха и опасность, угрожавшая ей. Но юноша сумел подавить смятение. В то время, как Гелен и Паламед (само собою, не назвавшийся царю Одиссеем) поглощали разогретую над костром копченую баранину и сваренные в масле бобы, царь едва отщипнул от ячменной лепешки и выпил чашку воды, не притронувшись к вину, привезенному с Итаки. Он почему-то не стал рассказывать Гелену и его спутнику о том, где и из-за чего задержались в пути Ахилл и Гектор, а сам Гелен об этом не спросил, не желая вызывать подозрений излишним любопытством. Возможно, если бы Неоптолем назвал имя Одиссея и сказал, что царь Итаки жив, у Паламеда разом пропала бы охота помогать Гелену. Впрочем, он не мог выдать троянца: его участие во всем уже совершенном было слишком велико…

— Я надену фригийский колпак и плащ, — сказал молодой царь, когда Гелен, вытирая руки широким листом лопуха, встал и отошел от костра. — В полутьме меня едва ли узнают. Плащ прикроет и меч — не то охрана не позволит входить в храм с оружием.

Храм Посейдона находился за пределами городских стен, он был очень древний и стоял здесь, еще когда Эпира была не городом, а лишь большим прибрежным поселком. Его выстроили критские мореходы, спасшиеся на этом берегу во время сильнейшего шторма и, в благодарность за спасение, решившие устроить здесь святилище бога морей. Местные жители охотно им помогли. За несколько месяцев, покуда критяне чинили свой корабль и отдыхали от долгого плавания, над крутым берегом вырос высокий каменный храм. Когда же в этом месте возникла оживленная гавань, где нередко совершали свой торг купцы и останавливались все проходящие мимо этих берегов корабли, мореходы стали жертвовать святилищу щедрые дары, и храм разбогател. Теперь его украшала прекрасная мраморная статуя великого бога, внутри, вокруг алтаря, стояли серебряные светильники, сам алтарь был отделан мрамором и яшмой.

Как и предполагал Гелен, они с Неоптолемом вошли в храм свободно. Двое стражников сразу узнали помощника жреца и без труда поверили его выдумке о чужестранце, которому срочно понадобилось принести жертвы. В доказательство пришедшие показали кувшин с дорогим маслом и мешочек зерна.

— Мы пройдем к малому алтарю в глубине храма, — пояснил Гелен. — Приезжий хочет помолиться подольше и в тишине.

— А ты, небось, поворожишь, чтобы предсказать ему будущее!.. — усмехнулся один из караульных. — Что же, пускай великий бог морей примет вашу жертву благосклонно. Только, если дело важное, лучше было бы пожертвовать ягненка или козленка.

— Я все же не зря вопрошаю богов и знаю, когда и какая жертва им угодна! — спокойно возразил Гелен и жестом поманил за собою Неоптолема в темный боковой проход между высокой стеной и длинным рядом ребристых колонн.

В глубине прохода было совершенно темно — строй колонн перешел в такую же глухую стену, и сюда не добирался ни свет факелов, зажженных возле входа, ни рыжие блики светильников, слабо полыхавших возле главного алтаря, в центре храма.

В этой темноте Гелен шел уверенно, будто видел не хуже кошки. Его шаги гулко отдавались под высокими сводами, и только они помогали Неоптолему правильно выбирать направление.

— Сюда! — прошептал прорицатель, безошибочно находя и сжимая руку царя. — Сверни, не то наткнешься на алтарный камень. Так, теперь проход поворачивает. Еще немного… А теперь стой!

— А стража не заподозрит неладного, если на алтаре не зажжется огонь? — тем же шепотом спросил юноша.

— Они не уйдут от входа, а оттуда ничего не видно… А если и подумают что-то не то, то уже не догонят нас. Сейчас я зажгу факел, но лучше сперва открыть дверь.

— Какую дверь? — не понял Неоптолем.

— Да ту, перед которой мы стоим.

Юноша услышал скрип ключа в замочной скважине и впервые испытал удивление: если подземный ход, в который они идут, такой древний, им давно никто не пользовался, то отчего ключ так легко поворачивается в замке? И откуда вообще у Гелена ключ, если он не ходил прежде по этому проходу, а просто слышал о нем от жреца?

Но он слишком волновался, слишком спешил на помощь к тем, кто был ему дороже всего остального мира, и потому не задумался всерьез над этим обстоятельством.

По его лицу скользнула волна теплого, спертого воздуха, запах влажного камня и земли — запах подземелья. Впереди расцвел оранжевый бутон огня, высветилась уходящая вниз каменная лестница и часть стены, сложенной из того же известняка, из которого был построен храм — когда-то светлого, но ныне покрытого темными потеками, а кое-где — пятнами плесени. Однако, со сводов, должно быть, очень низких, вода не текла, истертые от времени ступени каменной лестницы казались сухими.

— Еще немного, и лестница кончится! — уже не понижая голоса, сказал Гелен. — Я вижу, где она кончается. Теперь нам нужно пройти около сорока стадиев по подземному ходу. Дальше будет проход в башню. — А этот ход нигде не разветвляется? — спросил Неоптолем, по прежнему невольно говоря вполголоса, хотя и понимал, что их уже никто не может услышать. — Мы не пойдем вдруг совсем не в ту сторону?

— Нет, тут нет никаких разветвлений! — твердо возразил Гелен. — Но есть места, где нужно идти осторожно: кое-где плиты подточила вода, под ними могут быть ямы, и можно поломать ноги. Ну ничего, мы заметим неровности пола и, в крайнем случае, поупражняемся в прыжках…

Они шли еще некоторое время молча, осторожно ступая по каменным плитам. Проход постепенно, все заметнее, стал сворачивать вправо, и в какой-то момент когда факел качнулся в руке Гелена и свет метнулся из стороны в сторону, Неоптолем заметил, что стены немного расширились, отступая друг от друга уже не на три-четыре локтя, а локтей на шесть. И, самое странное, проход вновь пошел вниз, хотя если он вел ко дворцу, стоящему на возвышенности, ему давно бы следовало подниматься. Или он завершается очень крутой лестницей, или…

Но Неоптолем не успел спросить Гелена об этом новом странном обстоятельстве. Троянец круто остановился и, посветив факелом, указал вперед:

— Смотри, царь! Вот как раз и яма впереди. К счастью, совсем не широкая. Я перескочу и отойду, чтобы тебе на меня не наткнуться. Ну, давай за мной!

Рыжее пятно факела метнулось вперед, свет скользнул по горбатому своду, затем, как показалось на миг Неоптолему, высветил что-то похожее на толстые прутья решетки, которая находилась где-то впереди, в глубине прохода.

— Это еще что? — успел подумать юноша, легким прыжком перелетая через темное отверстие.

В следующий миг, в тот миг, когда правая нога юноши коснулась пола, раздался громкий скрежещущий звук, точно железо резко и остро скользнуло по железу. Ногу Неоптолема, а затем все тело, и все сознание, и все существо пронзила внезапная чудовищная боль. Сперва был удар, одновременно с ним глухой хруст сломанной кости, и уже будто издали, из затмившего сознание безумия, юноша услышал свой короткий, страшный крик.

Потом был обморок, скорее всего, недолгий — боль была слишком сильна, чтобы подарить спасительное беспамятство надолго. Открыв глаза, юноша увидел каменный пол прямо возле своего лица и скорее догадался, чем почувствовал, что лежит, согнувшись дугой, в самой неловкой позе, своим неестественно скрюченным телом огибая какой-то торчащий из пола предмет, а его правая нога, коленом прижатая к животу, торчит меж двух железных дуг — верхушки этого самого предмета, намертво ее сжавшего. Толстые шипы, хищные зубы железной пасти, глубоко впивались в щиколотку, и тонкие ручейки крови, вытекая из-под них, змеясь по темным плитам, подбирались уже к самому лицу юноши.

— Капкан! — вместе с безумной, непрекращающейся болью, от которой все тело сотрясали жестокие судороги, вошла в сознание столь же безумная мысль.

Он слыхал и прежде о капканах, которые бывают во всяких потайных ходах, но ахейцы нечасто прибегали к таким приспособлениям для защиты своих сокровищ — капканы ставили в лесу, на волков и пантер. Мысль о такой ловушке в подземном проходе даже не могла прийти в голову Неоптолему. Впрочем, почему же — могла, если бы… Если бы не уверенность Гелена!

Еще не осознавая до конца непоправимости происшедшего, силясь только справиться с мучительными судорогами, юноша приподнял голову и огляделся, до крови закусывая губу, чтобы вновь не закричать.

Гелен был рядом — он стоял в глубине прохода, возле той самой железной решетки, что мелькнула в свете факела, когда Неоптолем прыгал. Лицо троянца было спокойно, и не просто спокойно — в нем читалось ясное облегчение и удовлетворение…

Несколько мгновений Неоптолем смотрел на прорицателя. Он не проронил ни слова, уже почти до конца понимая, ЧТО все это означает, но еще пытаясь надеяться на чудо, на то, что сейчас этот человек, которому он так отчаянно поверил, кинется ему на помощь… Неоптолем ясно видел мощь ловушки, видел он и то, что его нога сломана, передавлена толстыми дугами. Но если Гелен не знал об этом капкане, то он… Нет, даже и думать об этом глупо — на лице троянца появилась легкая улыбка: он явно понимал, какая надежда тлеет в душе пойманного им в ловушку царя!

Глухо рыча, опираясь на руки, Неоптолем привстал и сел, согнув левую ногу и ощущая, что боль перемещается из правой ноги в спину и в голову, становясь еще мучительнее, а раздавленная, распухающая на глазах правая нога с каждым мгновением все больше теряет чувствительность.

— Для чего ты это сделал? — вытолкнул он из горла непослушные слова, переставая узнавать свой голос — в нем была только боль и ярость.

— Для чего ты это сделал? — проговорил Неоптолем, переставая узнавать свой голос

— Следующий за этим свиток сильно поврежден, — проговорил профессор, откладывая перевод и заново раскуривая погасшую трубку. — Кстати, это единственный свиток из последней части повести, который имеет повреждения. Скорее всего, он каким-то образом попал в воду. Внутри текст сохранился неплохо, по крайней мере, те слова, что не прочитываются, можно угадать. Но начало совершенно смыто.

— Вот так пряники! — возмутился Виктор. — Это в таком-то месте! Да я бы руки оторвал за такое обращение с раритетами! Ну и козлы же эти турки!

— Да турки-то при чем, Витюн? — прервал приятеля Михаил. — Свиткам три с лишним тысячи лет. Откуда мы знаем, к кому и когда они попадали, и кто именно утопил эту часть текста? И что, Александр Георгиевич, начала совсем не прочитать?

— Только отдельные слова, — Каверин показал лист, на котором были разбросаны десятка три слов. — Прочитать и перевести невозможно, но по этим отдельным словам и по смыслу продолжения можно догадаться, что происходит в этой главе, если принимать мое деление на главы. Как я понял, в городе и во дворце узнают о гибели Пандиона, и это вызывает бунт среди мирмидонской стражи. Одновременно Андромаха узнает, что исчез ее сын. Тут, если только я понял правильно, появляется Гелен, говорит, что троянские поселенцы захватили мальчика и требуют в обмен на его жизнь, чтобы Андромаха стала женой одного из них. Не знаю, точен ли я здесь — возможно, уважаемый прорицатель сразу выдвигает свою кандидатуру, объясняя это тем, что такой вариант устроит и троянцев, ибо он тоже троянец, и жителей Эпира, ибо они ему доверяют, и вообще хотят царя, а не царицу. По одной оставшейся фразе можно догадаться, что Андромаха, скорее всего, поняла игру Гелена. Эта фраза звучит так: «Ты ждал этих обстоятельств, или ты их создал, Гелен?» Думаю, это слова царицы, она слишком умна, чтобы не понять, что к чему.

— А Астианакс-то где? — спросила Аня. — Они его действительно поймали?

— А вот с этим не спеши! — Каверин старательно раскурил трубку, в то время, как молодые люди рассматривали лист с выписанными словами, пытаясь составить свою версию происходящего. — О нем мы в свое время все узнаем. Из начала свитка можно заключить, что Гелен каким-то образом использовал бестолковое письмо, которое маленький лазутчик оставил для своей матери, и которое, очень возможно, нашел наш прорицатель. Не знаю, дописал ли он что-то к написанному Астианаксом, либо подделал его каракули, но мне показалось, что он пытался с помощью письма убедить царицу, будто сын умоляет ее о помощи. И она, судя по всему, очень хорошо понимала, насколько серьезно положение, как велика опасность. То, что ей предлагал Гелен, было отвратительным, но выходом.

Сандлер присвистнул.

— Честное слово! Гелен этот выпадает из галереи образов. Ну в самом деле — такие античные богатыри, такие красивые ребята, и тут такая скотина. Прямо современный тип какой-то вклинился!

— Да он не один там, — возразил Миша. — Парис лучше, что ли?

— С одной стороны, верно, не лучше. Но он хотя бы из мифа…

— Так и Гелен из мифа, еще как из мифа! Только известен куда меньше Париса! — махнул рукой Ларионов. — Про эти его козни там нет ничего, но о том, как он предал Трою, якобы зная заранее, что троянцы потерпят поражение, миф повествует совершенно определенно. И именно он, согласно мифу, становится последним мужем Андромахи, после того, как погибает Неоптолем.

— Об этом и я что-то читал! — нетерпеливо воскликнул Виктор. — Но теперь-то мы знаем, что все это было не так, верно? И Неоптолем не погиб, по крайней мере, не погиб тогда… ну, в храме, у алтаря, когда женился на Андромахе, да и Гектор живехонек. И вообще, логика древних греков эпохи Гомера вполне понятна: не осталось женщине иного выхода, как выйти за предателя и подонка, ну что же — воля богов, значит! Но, как я понимаю, в эпоху, когда писалась наша повесть, женщины думали еще немного иначе?

Каверин, не удержавшись, расхохотался.

— О-ой, Витя, Витя, не стоило тебе бросать институт, честное слово! Ну ничего уже не помнишь, а рассуждаешь абсолютно верно. Да, в Крито-Микенскую эпоху, я уверен, и воспитание, и мировоззрение женщины были куда шире, чем в последующие несколько веков. И это — не отголоски матриархата, а следствие общего высокого уровня развития общества. Да и мужчины были куда образованнее и свободнее. Вместе с тем, до такого маразма, как эмансипации всякие и феминизмы, дело у них не дошло, потому они и заложили, так сказать, фундамент для будущего прихода Православия на их землю. Я говорю, конечно, не о диких по сути ахейских племенах — но Андромаха и не имеет к ним отношения.

— Александр Георгиевич, — вмешался Михаил, едва Каверин умолк, затянувшись трубкой, — все это понятно, и с Геленом, и с поздней трактовкой его образа. Вы нам об этом рассказывали — нивелирование нравственных позиций, и так далее… А что в конце свитка?

— А в конце, — усмехнулся Каверин. — обрывок разговора Андромахи с Фениксом и со слугами. Сперва мне показалось, что, оторванный от начала, он ничего собой не представляет, и его можно опустить, заменив пересказом, но последующие события повести доказали мне, что этот кусочек очень даже нужен. Виктор, будь любезен, не мелькай перед лампой. Лучше сядь.

— Будешь тут сидеть, когда такие мерзости творятся! — взмахнул руками Сандлер. — Хрен знает, что!

— Так в любом случае, все уже кончилось три тысячи лет назад, и беготней взад вперед ничего не изменишь! — Каверин пыхнул трубкой и взял со стола остальные листы. — Итак, начинается остаток смытой главы со слов Феникса:

— … эти троянские разбойники ведь не ограничились грабежом в городке — воины мне сообщили, что бродяги угнали половину овечьего стада, которое паслось на одном из склонов холма, выше городка. А вторая половина овец с перепугу разбежалась. Основные промыслы там — сыроварение и прядение шерсти, так что люди просто в отчаянии. Да у них еще и пастух — человек опасный. Прискакавший из городка воин сообщил совсем неприятную весть — говорит, этот самый пастух рассвирепел от такого бесчинства и, взяв посох, отправился сюда, в Эпиру. Хочет жаловаться тебе, царица!

— Что за чушь! — вырвалось у Андромахи. — Чем может быть опасен пастух? И он ведь идет жаловаться, а не убивать меня, или я не так поняла?

— Ты так поняла, а я сказал, как мне передали, но вся беда в том, что этот пастух может прийти с жалобой, а потом устроить драку. О нем ходят самые дурные слухи. Это Полифем — громадный одноглазый детина невероятной силищи, которого боится вся округа. Он был пьян в тот день, когда троянцы устроили разбой со стадом, но и то троих из них, говорят, искалечил. А теперь вот идет сюда, и я бы не стал пускать его во дворец…

— О боги, мне сейчас только и дел, что до этого Полифема! — не выдержав, закричала царица. — Со мной он драться не будет, а захочет убить, пускай убивает! Это лучше, чем идти за Гелена!

Царица понимала, что совершенно напрасно говорит все это Фениксу, тот ничем не может ей помочь. В глубине души она даже испытывала удивление, видя, что старик до сих пор проявляет к ней сочувствие и выказывает преданность. Он должен был считать ее виновницей смерти Неоптолема… ведь он, наверное, все-таки верил в эту смерть! А она? Андромаха вдруг спросила себя, не начинает ли тоже верить? Иначе разве могло бы сейчас все это происходить? Бунт стражи, готовой убить ее, если она не выйдет замуж и не перестанет быть царицей Эпира, чудовищная наглость бывших морских разбойников, захвативших ее сына и угрожающих его смертью… Все угрожают ей, все! И Гелен, такой преданный, такой спокойный, готовый усмирить общее недовольство, вызволить Астианакса, готовый на все, если только она скажет ему «да». А она скажет, он в этом уверен, потому что у нее больше нет выбора! Выбор был, пока Астианакс оставался рядом, пока его жизни ничто не грозило, и пока возле него был Пандион. Теперь Пандион мертв, а ее сын…

Она не позволила себе думать дальше, она боялась, что следующая мысль сведет ее с ума…

— Отстань от меня, поганец! Убери свои гнусные руки, или я тебе расцарапаю твою наглую морду! Посмей только не пустить меня к моей госпоже!

— Не пущу, пока не покажешь, что у тебя в корзине!

— Я тебе сейчас ее надену на твою башку! Прочь!

Андромаха быстро вышла из своего покоя и вовремя успела удержать Эфру, не то рабыня и впрямь обрушила бы на голову стражнику корзину, полную мотков пряжи.

— Видали! — кричала женщина, в ярости наступая на воина. — Они еще меня тут проверять будут, что я несу! Уроды, даром что троянцы! Ишь, мирмидонцы, видите ли, ушли, не хотят нас охранять, и Гелен поставил этих разбойников на стражу, будто он уже царь, а они тут уже хозяева! Ни войти, ни выйти без их разрешения! Пусть вернут нашего царевича, пока боги их не покарали, всех до единого! Чтоб они язвами покрылись, чтоб у них ногти повылезали, языки пораспухали, чтоб они…

— Хватит! — воскликнула царица и так посмотрела на рабыню, что та сразу замолчала. — Ты и сама знаешь, Эфра: мы сейчас должны подчиниться этим людям, из-за Астианакса должны… Ты, по крайней мере, ходишь, куда хочешь, а я не могу выйти из дворца — Гелен говорит, если разбойники заподозрят меня в намерении бежать, то убьют моего сына. Как будто я куда-то убегу без него!

— Убежишь, не убежишь, а шла бы ты в свои покои, царица! — заметил воин, мрачный тяжеловесный и коренастый детина в некоем подобии троянских доспехов. — В городе — беспорядки, так что спокойнее будет, если ты не станешь бродить одна даже по дворцу…

Говоря это, он самым наглым образом двинулся на Андромаху, побуждая ее отступить к дверям. Но тут из-за спины царицы бесшумно выступил Тарк и, как призрак, вырос между хозяйкой и стражником. Его верхняя губа угрожающе приподнялась, открывая громадные клыки. Обычно вслед за этим выразительным оскалом следовало короткое грозное рычание, но на этот раз его не потребовалось — стражника точно отбросило шагов на пять, прямо к лестнице.

— Я же защищаю тебя, госпожа! — в испуге пробормотал троянец. — Убери ты это тартарово чудище!

— Не смей оскорблять моего пса! — спокойно сказала Андромаха, опуская руку на голову собаки и по привычке ласково погружая пальцы в густой золотистый мех. — Идем, Тарк, идем, не трогай его… Пошли, Эфра!

— Понял, наглый скот?! — крикнула через плечо рабыня. — Сунешься к госпоже, Тарк тебя пополам перекусит!

Уже входя в свои комнаты, Андромаха вдруг остановилась и пристально посмотрела в поднятую к ней большую умную морду Тарка, в его глубоко сидящие волчьи глаза.

— А ведь ты бы мог найти Астианакса, Тарк, да? — шепотом спросила она пса.

Тот вильнул большим пушистым хвостом и открыл пасть в своей особой собачьей «улыбке». Да, он готов был исполнить любой приказ хозяйки, и он наверняка мог по следу найти Астианакса. Но можно ли надеяться, что пес один сможет отнять мальчика у разбойников? И куда они потом денутся? Нет, дать ему приказ — значит послать его на смерть и, вероятно, обречь на смерть сына. Видимо, выход все же только один. Только один!

В то время, как во дворце и в городе происходили все эти события, к берегам Эпира почти одновременно, с разницей в два-три часа, пристали два судна.

Одно — новенький красивый корабль, судя по оснастке и парусам, не ахейский, зашел утром прямо в гавань. Его гребцы, говорившие на критском наречии, объяснили страже, что плывут из Фракии, что у них были товары — дорогие поделочные камни и посуда, и они все успешно выменяли на редкие масла с Крита, хорошее бронзовое оружие и ткани, а сюда заплыли, лишь желая очистить дно корабля от раковин и сменить паруса, а заодно пополнить запасы воды и хлеба перед дорогой назад. К мрачному сообщению стражи о гибели их царя и волнениях в Эпире приезжие отнеслись с равнодушным сочувствием: у них не было ни повода, ни желания как-то вмешиваться в чужие междоусобицы. Однако они не поспешили с отплытием, считая, что их все это не коснется. Наоборот — предложили пришедшим на причал пекарям и колбасникам кое-что из своих товаров в обмен на их снедь, и, покуда шел торг и обсуждение новостей, на берег очень незаметно сошли и потихоньку замешались в редкую толпу зевак двое: юноша лет двадцати с небольшим, в простом широком плаще и фригийской шапочке, и совсем молоденькая девушка, закутанная в темное покрывало. Никто не обратил на них особого внимания, а если бы кто-то вгляделся попристальнее, то смог бы заметить, что под плащом юноши, поверх темно-синего хитона, надеты кожаный с медными пластинами нагрудник, пояс и меч, и (что куда более странно!) такое же снаряжение прячется под скромным покрывалом девушки, только вместо меча к ее поясу приторочена боевая секира. Но приезжие вовсе не желали, чтобы их разглядывали, и исчезли с пристани так незаметно, что, вероятно, за этим не уследили и их спутники с корабля.

Уже когда они покинули берег и пошли вверх по склону, в направлении города, девушка сказала своему спутнику:

— Может, тебе бы и не следовало идти со мной… Тут творится что-то скверное, и рисковать твоей жизнью…

Юноша недоуменно посмотрел на нее.

— И это говоришь ты! Смешно даже слушать!.Другое дело, что это был умный совет: не говорить сразу, кто мы такие и откуда.

— Терсит, видно, не дает глупых советов! — кивнула девушка и понизила голос: — Слушай, давай говорить тише, не то выговор у нас о-очень не местный…

Второй корабль, пришедший к берегам Эпира немного позже, подошел было к его гавани, однако затем поменял направление, проследовал вдоль берега и вскоре зашел в тот самый залив, в пятнадцати стадиях от бухты, где накануне причалил корабль Неоптолема. Его кормчий не был так опытен, как Филипп, и побоялся вести судно меж зубастых рифов, а потому решил пристать прямо у входа в залив. И вот тут те, кто плыл на этом судне — а плыло на нем, не считая тридцати гребцов, всего четверо, увидели в глубине бухты корабль.

— Смотрите! Это наш! — крикнул стоявший на носу человек и замахал рукой людям на берегу: — Хвала богам, он нашелся! Эй, мирмидонцы! Эй! Вы что это делаете здесь, а не в гавани?

— А вы? — ответили им вопросом на вопрос.

— Где царь? Неоптолем где? — крикнул Ахилл: это он стоял на носу корабля.

— Мы ждем его со вчерашнего вечера! — последовал ответ кормчего Филиппа.

Факел трещал и чадил, оставляя на и без того темной стене черные языки копоти. Вероятно, в хранилище храмовых богатств откуда-то проникал свежий воздух, и его слабое движение под сводами подземного коридора колебало пламя.

Неоптолем смотрел на огонь, стараясь успокоить дыхание и заставить себя сидеть, не шевелясь. Только так можно было притупить все нарастающую, одуряющую боль и собраться с мыслями. Первый порыв бешеной ярости, охватившей все его существо, прошел, и на него все сильнее, все тупее наваливалось отчаяние. Он уже понял до конца, как нечеловечески глупо повел себя, поддавшись страху за царицу и от этого утратив разум. Но не стыд мучил его сейчас сильнее всего. Самое страшное было теперь в том, что его ошибка казалась непоправимой! Отдав себя в руки обманщика, оказавшись в его власти, базилевс погубил не только себя. Теперь из-за его ошибки Андромаха тоже оказалась во власти Гелена, а его отцу и Гектору придется выполнять условие этого негодяя! Ведь, судя по всему, Гелен не лгал в отношении Астианакса — мальчика они тоже захватили, значит, и у Андромахи, и у Гектора, и у Ахилла просто не будет выбора… Вот если бы он, Неоптолем, повел себя умнее и осторожнее, если бы разгадал подвох, если бы понял вовремя, что ему расставляют сети, он мог бы сам захватить Гелена, и тогда торг был бы иной. Но теперь он, именно он станет причиной несчастья Андромахи, позора троянского царя, своего дяди, которому придется принять унизительные условия Гелена, и, возможно… возможно, гибели отца! Ведь проклятый прорицатель больше всех боится, конечно же, Ахилла. Ахилл, с его порывистым нравом, может захотеть рассчитаться с обманщиком, даже вначале приняв его условия: а значит, Гелену удобнее всего и ему устроить ловушку — постараться его погубить, свалив гибель героя на троянских разбойников. Конечно, никакого письма отцу и Гектору Неоптолем писать не будет, этого из него не вытянуть никакими муками, но разве Гелен, в крайнем случае, не обойдется без письма? Чтобы убедить Ахилла в бедственном положении сына, он может использовать чье-нибудь свидетельство… Может… может даже Андромаху привести в это подземелье, и тогда… тогда письмо напишет она! Напишет, чтобы спасти царя Эпира и погубить себя!

Подумав об этом, Неоптолем зарычал от бешенства и, забыв обо всем, рванулся из тисков. У него вырвался пронзительный крик — юноша опрокинулся на бок, извиваясь в судорогах. Раздавленная капканом нога давно потеряла чувствительность, но волна жгучей боли поднялась выше, к позвоночнику, затем ударила в сердце.

«Конец!» — подумал он, и ясно-ясно услышал вдруг слабый голос своего умирающего деда, царя Приама: «Бедный мальчик! Ты не доживешь до старости!»

Через какое-то время он вновь пришел в себя, и ему стало стыдно. Мало того, что он так позорно угодил в ловушку, так еще и скис почти сразу… И он — сын величайшего героя Ойкумены? Хорош!

Неоптолем вспомнил рассказ Гектора о том, как тот почти так же, по той же причине, боясь за жизнь брата, дал себя обмануть коварному царю Нубии и оказался в каменном мешке египетской темницы. Да, любовь к близким делает безумцем даже самого мудрого человека. Однако, Гектор ведь выдержал муки заточения! Он продержался не одни сутки, хотя был ранен, измучен жаждой и голодом, закован в тяжелые цепи… И его тогда тоже сводила с ума мысль о своем легковерии и глупой оплошности. Но он, по крайней мере, не мог стать причиной гибели своих родных.

Юноша вновь привстал и сел, сжимая зубы, чтобы снова не закричать. В тусклом свете факела он внимательно осмотрел капкан. Нет, само собой, раскрыть его невозможно — Гелен все продумал. Тем не менее, Неоптолем ухватился за железные скобы обеими руками и, напрягая все силы, рванул. Это стоило ему нового обморока, более глубокого, чем предыдущий. Очнувшись, он глянул на факел. Еще час или чуть больше огонь будет гореть. Что можно сделать за это время? Что-то сделать нужно, нужно выбраться отсюда и успеть предупредить их, отца и Гектора. И тогда вместе они сумеют помочь Андромахе и спасти мальчика.

Неоптолем понимал, что покинуть подземелье возможно, только освободившись из капкана. Разжать его не удастся. А раз так, тогда…

Он отогнал волну страха, на миг затопившего сознание. Раз это нужно сделать, он это сделает. Но сначала следует подумать, как уходить. Гелен наверняка запер дверь, что ведет в подземный ход. На всякий случай — ведь Неоптолему все равно не уйти. Однако едва ли прорицатель поставил там стражу. Значит придется просто сломать дверь. И это легче, чем то, что необходимо сделать в первую очередь…

Базилевс оторвал полосу от хитона, тщательно скрутил ее в жгут и изо всей силы перетянул ногу ниже колена. Потом вытащил меч из ножен, тверже сжал рукоять. Позади — стена, она помешает замахнуться. Но передвинуться он не мог.

— Ты, Бог, который создал небо и землю, который спас моего отца, спас Гектора… который все может… Если Ты действительно есть, то Ты поможешь мне! — прошептал юноша и, взмахнув мечом, резко опустил его на свою опухшую ногу, над железной скобой капкана.

Удар, тупой хруст рассеченной кости, струйки горячей, как огонь, крови, брызнувшей во все стороны, и в лицо ему… И никакой боли. Просто огненная бездна, упавшая откуда-то сверху и разом погасившая сознание.

— Ты что, притащила его на руках?!

— Мне не поднять его на руки, я же не Пентесилея. На спине. И, боюсь, пару раз задела ногу. Видишь, он не приходит в себя. Рана прижжена, но плохо, наверное, он сам прижигал. Факелом… Там его оставлять было нельзя — этот урод, которого он назвал Геленом, может прислать за ним еще десяток-другой разбойников. Они называли себя троянцами. И по выговору — троянцы. Ты был в городе? Разузнал, что здесь творится?

— Здесь творятся ложь и разбой. Мирмидонцы взбунтовались, думая, что царь Неоптолем убит! Дворец охраняют, судя по всему, эти же самые разбойники. Это и вправду троянцы, но на жителей Трои мало походят, скорее на рабов из варварских племен. В городе говорят: они — бывшие морские бродяги. Царице Андромахе не дают выйти из дворца. Что будем делать, Авлона? Вряд ли мы вдвоем их одолеем, а мирмидонские воины могут нам не поверить… не поверить, что их царь жив, что Гектор — брат его отца. На нашем корабле всего двадцать человек гребцов да кормчий, и они все не лучшие воины — их набрали из рыбаков и корабельщиков. И все же мы должны попытаться.

Авлона покачала головой.

— В первую очередь нужно позаботиться о Неоптолеме. Он привез весть от Гектора и Ахилла, он нашел их. И сказал, что они через день-два будут здесь.

— Да?! О, Афина Паллада! Что же ты молчала?!

— Прости. Но я едва дышу… Помоги мне обработать рану. Жгут пришлось снять, не то он потерял бы все, что осталось от ноги. Но теперь рана снова кровоточит. Разведи огонь, Троил.

Юная амазонка и троянский царевич встретились у неширокой реки, возле которой не так давно разошлись. Покинув гавань, Троил направился в город, а Авлона решила зайти в ближайший храм, потому что, при всей своей неопытности в житейских делах, давно успела заметить: добрые горожане ходят в храмы не только (и, возможно, не столько) приносить жертвы богам, сколько судачить о последних новостях. К тому же, храм Посейдона находился на возвышенности — оттуда можно было обозреть берег и горизонт, а у Авлоны все время теплилась надежда, что Гектор и Ахилл должны вот-вот явиться сюда.

— Значит, они победили лестригонов? — воскликнул Троил, вынимая из сумки свернутые полосы чистого холста и горшочки с кровоостанавливающей мазью и противовоспалительным бальзамом, данными им в дорогу лекарем Кеем.

Они расположились среди зарослей граната, совсем недалеко от дороги, но на этом пологом склоне часто устраивались на ночь пастухи и охотники (об этом говорило обилие старых костровищ). Дымок, возникший над кустами, вряд ли мог вызвать подозрение у кого-то из местных жителей.

Небольшой костерок уже разгорелся, и Авлона положила на уголья меч Неоптолема, ожидая, пока широкое лезвие нальется багровым жаром.

— Конечно, они победили, разве они могли не победить? — ответила амазонка. — Интересно, когда они встретили Неоптолема?

— Тогда и встретили, — едва слышно проговорил базилевс, чуть приоткрыв глаза. — Мои корабли подошли к берегам Египта, когда шло сражение. И я успел им помочь…

Он говорил с большим трудом — ему все время казалось, будто язык во рту распух и почти не двигается. Юноша помолчал несколько мгновений, потом перевел глаза на языки костра.

— Хочешь прижечь? — спросил он то ли девушку, то ли Троила. — А не поздно?

— Нет, — помотала головой амазонка. — Не поздно. Только ты не вовремя очнулся.

— Я вытерплю… — он попробовал улыбнуться. — А я знаю, кто ты, и почему так похожа на Андромаху. Ты — ее сестра. Авлона, так? Мне отец рассказал о тебе. Ему ты тоже спасла жизнь.

— Скорее он мне, — девушка наклонилась, поворачивая меч в огне, чтобы лучше прокалить лезвие. — Значит, ты уже знаешь, что твой отец и Гектор — родные братья?

— Знаю. Знаю, что я убил своего деда, и все, что сейчас со мной происходит, это мне за него…

Девушка нахмурилась, вытаскивая меч из огня и протирая раскаленное лезвие куском холстины.

— Разве тебе решать, что, кому и за какой грех причитается? Я вот верю, что все решает Бог. Тот, который один. Я видела, как Он повернул смерч, потому что Ахилл его попросил, и еще послал нам источник в скалах, чтобы спасти твоего отца, и много, чего еще. И Он всегда прощает тех, что жалеют о зле, которое совершили… Ну, терпи, прижигаю.

— Постой! — Неоптолем отвел в сторону руку девушки. — Повремени, Авлона. Я ведь от этого снова потеряю сознание и, возможно, надолго. А я должен вам все рассказать. Все, что произошло, чтобы вы знали, как действовать. Ты назвала имя: Троил. Этот молодой воин — тоже брат Гектора?

Царевич кивнул.

— Младший брат. И твой дядя, хотя разница между нами, кажется, всего три года. Я приплыл с Авлоной из Трои, чтобы встретить братьев. Ты, наверное, хотел рассказать, где они задержались — так, Неоптолем?

— Так. Положи меч назад в огонь, Авлона. И, если можно, дайте мне воды…

Собравшись с силами, Неоптолем коротко рассказал обо всем, что приключилось с ними после отплытия из Египта, подробнее задержавшись на истории Одиссея и Телемака. Он рассказал, как Телемак собрался плыть в Эпир, узнав, что там будто бы появился его отец, как на него напали из засады Лейод и его воины. Рассказал, как Ахиллу удалось извлечь стрелу из опасной раны и спасти сына Одиссея, и как затем троянские герои приняли решение остаться на три-четыре дня, чтобы помочь итакийскому базилевсу вернуть свое царство, не устраивая резни, а его, Неоптолема, Гектор попросил плыть к берегам Эпира немедленно. Базилевс упомянул и о том, что его собственный корабль задержался на небольшом островке из-за течи днища и, значит, если царь Трои и его брат отплыли с Итаки тогда, когда собирались это сделать, то их можно ожидать в Эпире уже в этот, либо на следующий день. В том, что троянским героям удалось так или иначе справиться с женихами Пенелопы и они благополучно уехали, у юноши не было сомнений. Так же подробно Неоптолем пересказал все речи Гелена и все его замыслы.

— Едва ли мой отец и дядя попадутся в такую дурацкую западню, в какую по собственной глупости угодил я, — закончил он, — но кто знает, что еще может изобрести этот ублюдок? Нужно во что бы то ни стало их предупредить, едва они приедут, нужно опередить Гелена! Вы ведь сможете, правда? И все вместе вы ведь поможете Андромахе и Астианаксу?

В слабеющем голосе раненого звучала такая горячая, отчаянная надежда, что даже Троил, испытывавший к племяннику самые противоречивые чувства, улыбнулся и ободряюще кивнул ему:

— Теперь, когда мы все знаем, мы, конечно, их предупредим. Мы знаем даже больше. Я слышал в городе разговоры о том, что царя Неоптолема убил Гектор, и что сообщил эту весть… знаете, кто? Одиссей, царь Итаки! Значит, у Гелена есть сообщник — такой же лжец, как он!

— Это не самое главное! — воскликнула Авлона. — Главное то, что мы знаем, чего хочет Гелен, и как он собирается добиться этого… Ну, Неоптолем, теперь я прижгу рану. Готов?

— Конечно. — он посмотрел снизу вверх в озаренное солнцем, смугло — золотое личико юной амазонки, и на его серых от боли губах появилась ласковая улыбка: — У тебя такая твердая рука, что и больно не будет, наверное. Давай! Не бойся.

— А кто боится? — Авлона ответила улыбкой на улыбку и в мгновение ока прижала налитое огнем лезвие к кровоточащему срезу.

Неоптолем не закричал. Только изогнулся громадной дугой и, резко распрямившись, застыл, вытянувшись на траве.

— Ты не добила его? — не без трепета спросил Троил.

Авлона приложила руку к груди базилевса и вся напряглась.

Потом глубоко вздохнула.

— У-у-ф! Все в порядке. А ведь от таких испытаний всякое может быть… Нет, он крепкий. Дай мне холсты, я его перевяжу. А ты даже побледнел!

Царевич усмехнулся.

— Вспомнил запах горящей плоти… Там, в Трое, этот запах был гораздо сильнее, ты ведь тоже помнишь, сестрица. Но я и в самом деле не хотел, чтобы сын моего брата погиб. Хотя, — тут его голос стал тише и суше, — хотя я все еще помню его с мечом, посреди убитых троянцев.

Авлона обернулась через плечо, продолжая обматывать смоченный снадобьем холст вокруг обрубка ноги. Ее глаза странно блеснули и погасли.

— А я помню Ахилла в колеснице, с окровавленным копьем, и сотни убитых амазонок… И не помню, чтобы мне кто-нибудь в мире был дороже, чем он! Кроме еще Пентесилеи… Что ж, братец, будем множить зло, или победим его, как это сделали Ахилл и Гектор?

Троил вспыхнул и отвернулся.

— Я слабее моих братьев. Но я справлюсь с этим… Послушай, что нам теперь делать? Мы не можем оставить Неоптолема, но ведь кто-то обязательно должен дежурить в гавани — корабль с Итаки может быть там уже сегодня.

Авлона нахмурилась. Затянув потуже повязку, она осторожно сняла со своих колен ногу раненого и задумчиво провела ладонью по своей тунике, будто пытаясь стереть с нее пятна крови. Потом посмотрела на солнце.

— Сейчас примерно час после полудня. Да, возможно, они уже здесь.

— Я ведь только что из города, — возразил Троил. — Если б в гавань вошел корабль, об этом сразу бы стало известно. Вспомни, как орали на берегу, когда мы причаливали! Сюда не так часто заходят большие суда. Нет, сейчас моих братьев здесь нет.

Девушка снова посмотрела на солнце и приложила руку к земле.

— Тихо. Я опасаюсь, что разбойники по приказу Гелена станут искать Неоптолема. Видишь ли, Троил, я — разведчица, и я привыкла просчитывать возможный ход событий. Корабля нет в гавани, но он может быть уже здесь.

— Каким образом?! — рассердился молодой человек. — Да что ты говоришь загадками? Я что, такой дурак и не пойму, если ты объяснишь?

— Да вовсе нет! — впервые за все время разговора Авлона рассмеялась, хотя напряжение и тревога на ее лице не исчезли. — Просто я сама не до конца поняла… Видишь ли, в Эпире не так много кораблей. Сейчас весна, и купеческие суда ушли в плавание, пользуясь хорошей погодой. Гавань почти пуста. У причала я насчитала шесть больших рыбачьих лодок, семь маленьких, один небольшой корабль, который, вероятно, собираются вытащить на берег и смолить: к его носовому брусу привязали веревки. Наш корабль тоже невелик и по виду отличается от ахейских. Если бы у причала был корабль Неоптолема, его было бы видно издалека, во всяком случае, с судна, которое проходит на расстоянии в четыре-пять стадиев. И вот представь, Троил: Гектор и Ахилл приближаются к берегам Эпира. Они имеют основания подозревать, что здесь не все ладно — им известно о появлении самозванца, который зачем-то выдает себя за Одиссея. Возможно, в этом нет угрозы, но возможно, она есть. И вот они подплывают к гавани, куда за трое суток до того должен был причалить корабль Неоптолема. Они не знают, что его задержала починка днища, но, в любом случае, он должен быть здесь. И они видят, что корабля нет. Во-первых, что они думают? Как объясняют его отсутствие?

Троил пожал плечами.

— Ну… Я не знаю.

— Что бы подумал ты?

— Наверное, заподозрил бы неладное. Штормов не было, задержаться на целых три дня корабль едва ли мог, значит, с ним что-то случилось здесь. Не с кораблем, а с теми, кто на нем плыл.

— Правильно! — глаза Авлоны блеснули. — И что бы ты сделал, поняв это?

— Высадился бы на берег и постарался поскорее узнать, что с царем.

Юная амазонка кивнула.

— Да. Ты так бы и поступил. Но Гектор так не поступит. Не поступит по многим причинам. Во-первых, он плывет с Итаки, где власть едва не захватил какой-то сброд женихов Пенелопы. Он понимает, что нечто подобное в отсутствие Неоптолема могло приключиться и в Эпире, а значит — царь здесь может быть уже другой, и он может оказать троянцам враждебный прием, тем более, если уже сделал какое-то зло Неоптолему. Во-вторых, если здесь кто-то захватил власть, то приезжим не дадут правдивых ответов на их вопросы. Конечно, Гектор и Ахилл не испугаются и тысячи вооруженных воинов, они смело примут бой, но ведь в руках неведомых врагов могут быть Андромаха с Астианаксом, сам Неоптолем…

— Да ведь так и есть! — воскликнул царевич. — Неоптолему удалось вырваться такой вот ценой… а твоя сестра и мальчик действительно в руках Гелена.

Авлона нахмурилась.

— Вот видишь. Если это понимаю я, то поймет и Гектор. А раз так, он прикажет кормчему найти удобное место на берегу, какую-то бухту, залив, и пристать, не привлекая внимания. А потом они, как и мы, попробуют все разузнать. Правда, твои братья не знают того, что нам рассказал Неоптолем, и им труднее будет во всем разобраться. Наше дело — найти место, где пристанет, либо уже пристал их корабль. Беда в том, что ни ты, ни я не знаем берегов Эпира.

— Зато их знаю я. Мест, где можно пристать, вблизи Эпиры очень немного… Думаю, найти их будет легко.

Голос Неоптолема был тих и слаб, но говорил он отчетливо, перед каждой фразой старательно облизывая сухие, горячие губы. Едва он очнулся, по его лицу струйками потек пот.

— Выпей воды! — Авлона приподняла голову юноши и поднесла к его губам свою флягу. — Вот. Тебе как? Лучше?

— Да, мне лучше, но дело сейчас не во мне. В пятнадцати стадиях на восток от гавани есть скалистая бухта. Это — ближайшее место, где не только может пристать самый крупный корабль, но где его можно скрыть. Если Одиссей отправил моих отца и дядю с опытным кормчим, то наверняка тот войдет именно в эту бухту, или попытается в нее войти, если вначале будет мешать прилив. А подплыв к бухте, они неизбежно увидят там мой корабль… его легко узнать — по мачте, по форме кормы. Филипп расскажет о появлении Гелена. Но больше он ничего не знает: я, идиот этакий, никому не сказал, куда собираюсь идти с Геленом… Вам нужно пойти к бухте. Сейчас отлив, если они приплывут сегодня, то… Идите туда, слышите! Я могу остаться один.

— Еще что ты придумаешь? — возмутился Троил. — Нет уж, с тобой останется Авлона, а я пойду к этой самой бухте.

— Нет! — твердо возразила амазонка. — Как раз ты останешься, а пойду я. Не обижайся, но я лучше умею находить дорогу, скорее успею спрятаться, если встречу кого-то подозрительного, а главное: в случае, если сюда все же явится погоня, ты легко унесешь Неоптолема, а я его далеко не утащу. Согласись, что я права!

Троил помрачнел, но вынужден был признать правоту лазутчицы.

Неоптолем в нескольких словах объяснил Авлоне, как быстрее дойти берегом до спуска к бухте.

— Ну, я пошла! — она наклонилась к раненому. — Держись.

— Не бойся за меня! — он снова улыбнулся. — И я не буду за тебя бояться: я видел, чего ты стоишь.

Двое разбойников, сбежавших от Авлоны, не вернулись в город. Они предпочли скрыться в лесу, ибо свято поверили, будто видели Андромаху, превратившуюся силой колдовства в грозную амазонку, а потому решили, что появляться в городе для них теперь смерти подобно.

Трупы их предводителя Сибила и еще четверых бывших морских бродяг нашли только к полудню, и только к полудню Гелен узнал об исчезновении своего пленника: обнаружив выбитую дверь потайного хода и спустившись туда, он нашел в створках капкана лишь окровавленный обрубок ноги.

Самодельные стрелы, которыми были убиты трое разбойников, позволили прорицателю догадаться, что беглецу помогли исчезнуть. Однако Гелен приписал этот подвиг местным селянам — у воинов, решил он, таких стрел быть не могло. Троянец утешал себя тем, что без помощи хорошего лекаря Неоптолем никак не сможет выжить: к утру воспаление обязательно его убьет, ну не к утру, так к вечеру, и он едва ли сможет дать о себе знать Андромахе. Но вот его отец и Гектор… Как быть, если они действительно вскоре появятся? У прорицателя оставалось все меньше и меньше запасных костей в его страшной игре. И все же он не остановился.

— Сибил будет ждать до вечера. — сказал он Андромахе, впервые дерзнув войти в ее покои, как если бы он уже имел на это право. — Им нужно быть уверенными, что ты выходишь замуж, царица, и выходишь за троянца… Прости, но я осмелился сказать разбойникам, что ты собираешься выйти за меня. По крайней мере, убедился, что их это устраивает.

Андромаха слушала эту, казалось бы, сбивчивую речь спокойно. Это было то самое отрешенное спокойствие, которое появлялось в ней вместо отчаяния и сбивало с толку многих, кто знал ее недостаточно хорошо. Даже Гелену, при всей его наблюдательности, стало не по себе: он вдруг подумал, что царица читает его мысли…

— Они вернут Астианакса во дворец, как только народу будет объявлено имя нового царя. — произнес прорицатель как можно тверже.

Молодая женщина кивнула.

— Понимаю, — ее голос прозвучал ровно, почти глухо. — Но я ни с кем не войду в храм, и никого не назову моим мужем и царем Эпира, пока не увижу Астианакса живым и невредимым. Ты понял, Гелен? Это ты передашь Сибилу, если только все и вправду зависит от Сибила…

Тут она быстро посмотрела на троянца и так же быстро опустила глаза.

Он не дрогнул.

— Жизнь твоего сына зависит от тебя! — уже почти резко воскликнул он. — В Эпире должен быть царь, и он будет. Что мне передать разбойникам? Ты пойдешь в храм со мной, или с Сибилом, или с кем-то из них? Чьей женой ты будешь, Андромаха?

Этот разговор они вели в комнате, отделявшей спальню царицы от лестницы дворца. В комнате находились еще два человека: старый Феникс и верная Эфра, слушавшая прорицателя с нескрываемым бешенством. Оба молчали, не решаясь вмешаться.

На последний вопрос прорицателя Андромаха не спешила отвечать, и пока она медлила, с лестницы, из-за закрытых дверей, вдруг донесся шум. Кто-то отчаянно кричал внизу, на первом этаже, кто-то бранился, что-то упало, прокатилось по каменным плитам, будто пустая бочка, потом раздался женский визг и вновь гам и брань.

— Что это там? — Андромаха резко обернулась, и дверь распахнулась ей навстречу.

— Царица! — воин-охранник, все из тех же разбойников, от волнения нарушил запрет и переступил порог, оказавшись в комнате. — Там… Тут… Тут этот бешеный пастух ворвался во дворец! Полифем этот, что пришел с северных холмов. Всю стражу разогнал и требует, чтоб его пустили… пустили к тебе, царица!

— Наглец! — ахнул Феникс, для которого это, совсем уже безумное происшествие, оказалось последней каплей. — Грязный наглец! Гнать его отсюда! Гнать!

— Да его не выгонишь! — воин в испуге глянул через плечо. — Он и стадо быков разгонит…

В это время Гелен, шагнув к дверям, выглянул на лестницу и увидел, что внизу столпилось около десятка охранников, пытающихся то ли вытолкать, то ли просто остановить ворвавшегося во дворец человека, однако один за другим отлетали в стороны, а тот, с кем они так тщетно пытались справиться, будто не замечая их усилий, решительно поднимался по лестнице. Воины вопили, ругались, но сам возмутитель порядка орал громче их всех, и его хриплый голос перекрывал весь прочий шум.

— Лягушки болотные, пиявки поганые, ящерицы безмозглые! — ревел он. — Как вы смеете не пускать меня к нашей милостивой царице! У меня скот угнали, и мне же не дают пожаловаться! Да я вас к моим овцам под курдюки затолкаю! Я — Полифем, пастух, я — свободный житель Эпира и могу прийти к царице!

Смутьян легко одолел один из маршей лестницы, и до дверей покоя ему оставалось совсем немного, поэтому Гелен живо отпрянул и, захлопнув дверь, с силой задвинул засов.

— Вот скотина! — то ли со смехом, то ли с яростью вскрикнул прорицатель. — Ко всему, только его тут не хватало!..

Среди этого шума из внутреннего покоя светлой тенью выскользнул и молчаливо лег у ног сидящей в кресле царицы ее верный пес. Казалось, он понимал, что настала пора защитить Андромаху. Верхняя губа Тарка, как обычно в таких случаях, угрожающе приподнялась, открывая клыки. Он не рычал, но его молчание, как и его страшный оскал, говорили сами за себя.

— Я хочу видеть царицу Андромаху! — раздалось уже на верхней площадке.

И дальше произошло то, чего никто даже предположить не мог: удар, нанесенный, скорее всего, ногой, обутой в грубую крестьянскую сандалию, заставил мощную дубовую дверь распахнуться настежь. Нет, она не треснула и не сорвалась с петель: но засов, толстый бронзовый брус, толщиной в два пальца, согнулся и вылетел из скобы. Должно быть, пастух ударил как раз против засова и с такой быстротой, что вся сила его слоновьего пинка пришлась на задвижку…

Эфра завизжала, шарахнулась прочь. И было, от чего! В дверном проеме, казалось, заполняя его целиком, вырос не человек, а некое тартарово чудище. Знаменитый пастух Полифем был гигантского роста, и громадный горб, сгибавший пополам его спину, торчавший выше выставленной вперед головы, почти касался верха дверного косяка. Колоссальную фигуру, будто густая шерсть, покрывало какое-то невероятное одеяние, то ли плащ, то ли пеплос из овечьих шкур, лохмотьями свисавших с плеч, болтавшихся на уровне мощных колен. Эти шкуры в талии, если только то была талия, подхватывала толстая веревка, и на ней, как побрякушки, качались огромный нож в деревянных ножнах, сумка размером с небольшой мешок, пастуший рог, срезанный, должно быть, то ли с Критского быка[80], то ли с Минотавра. Посох, который пастух, войдя, сильно наклонил, не то он не прошел бы в дверь, был и вовсе здоровенным древесным стволом, обвитым, будто тирс менады[81], жгутами плюща, и украшенным на конце замысловатой корягой. Голову Полифема покрывал обычный пастушеский колпак из той же овчины, надвинутый до самых глаз, вернее до глаза, потому что глаз был у пастуха один, поперек второго шла полоса темной кожи, а тот единственный, который смотрел, сверкал, точно у волка, из-под свисающей со лба овечьей шерсти. Внизу лицо Полифема скрывала борода, тоже похожая на косматую овчину. Видна была лишь полоска густого загара и оскаленный в улыбке, неожиданно белозубый рот.

— Привет тебе, великая и славная царица Андромаха! — прогремел великан, кланяясь, насколько мог поклониться горбун. — Я — твой подданный и прошу меня выслушать!

— Да как ты смеешь, невежа! — вскрикнул охранник, тот, что успел войти в комнату и предупредить о явлении смутьяна. — Да ты…

— Пошел с дороги! — взревел пастух.

Не замечая нацеленного ему в грудь меча, он левой рукой (в правой был посох) легко подхватил рослого и мощного воина за край кожаного нагрудника и, слегка развернувшись, просто-напросто вышвырнул его за дверь. Воин с диким воплем полетел в пролет лестницы, а гнавшиеся за Полифемом другие охранники с ужасом, вопя еще громче, кинулись вниз, уже ничуть не желая связываться с чудовищем.

— Милостивая царица, я хочу говорить только с тобой! — рявкнул Полифем, и в голосе его, низком и хриплом, прозвучало бешенство. — Вели всем уйти, чтоб я их тоже не отправил считать ступени! Ну!

— Уйдите все! — спокойно, повелительно произнесла Андромаха в мгновенно наступившей тишине. — Гелен, Феникс, оставьте мои покои. Эфра, ступай в спальню.

— Я не оставлю тебя, царица! — дрогнувшим голосом произнес старый царедворец. — Это же… Это же безумец…

Громадный пастух глянул на него своим единственным глазом и вдруг тихо усмехнулся.

— Ты что, почтенный старец, думаешь, что сможешь защитить царицу ОТ МЕНЯ? А? И неужто думаешь, что я причиню ей вред? Да весь Эпир говорит, какая она добрая! Но я хочу, чтоб мне дали ей одной все обсказать.

Он шагнул вперед, наполняя комнату душным запахом грязной овчины. И в тот же миг громадный золотистый пес, лежавший у ног царицы, сорвался с места.

— Назад, Тарк! Назад! — закричала Андромаха.

Но Тарк впервые не подчинился приказу. Двумя прыжками он пересек комнату и прыгнул на грудь пастуха. Однако то было не нападение! Пес присел на задние лапы, взвизгнув, как щенок, подскочил, норовя лизнуть бородатую физиономию, при этом его пушистый хвост отчаянно мотался из стороны в сторону.

— Боги! — прошептал Феникс. — Да он еще и колдун!

— Ничего я не колдун! — отозвался Полифем, у которого был, как видно, отличный слух. — А вот животина всякая меня, и точно, любит. Ей, животине, плевать, что я горбатый да одноглазый…

И, положив руку на голову пса, пастух произнес еле слышно, так, что слова его различила только Эфра, стоявшая ближе всех:

— Все, Тарк! Тихо. Быстро назад, к Андромахе!

Пес вновь осел на задние ноги, тихо завизжал и медленно, пятясь задом, отполз к креслу царицы, продолжая вилять хвостом.

— Всем выйти, я сказала! — уже резко проговорила Андромаха, делая страшные усилия, чтобы не показать охватившего ее возбуждения. — Я хочу выслушать этого человека, как он просит, один на один. Если Тарк ему доверяет, значит, он не причинит мне вреда. Феникс, Гелен, ступайте!

Прорицатель почувствовал, что нужно уступить. Тем не менее, раз уж он собирался стать царем в Эпире, нельзя было так явно показывать слабость и, тем более, трусость.

— Если ты пришел жаловаться, пастух, — проговорил он, — то жалуйся и мне тоже. Возможно, вскоре мне придется наводить здесь порядок…

Полифем резко, всем телом повернулся к Гелену, и взгляд его единственного глаза заставил прорицателя отшатнуться. В этом взгляде была такая беспредельная ярость и вместе с тем такая нечеловеческая сила, что троянец вдруг ощутил головокружение и понял: это от страха. «Такой взгляд может убить!» — подумал он.

— Иди прочь! — выдохнул ему в лицо Полифем. — Или я тебе ноги оторву!

Ужас помешал Гелену ясно осмыслить эти слова. В хладнокровном состоянии он обязательно сообразил бы, отчего прозвучала именно такая угроза, но сейчас был не в состоянии соображать. Не сказав больше ни слова, он выскочил за дверь. Феникс, поймав успокаивающий взгляд Андромахи, последовал за ним.

— А я никуда не пойду! — крикнула Эфра. — Я только слабая старая женщина, глупая рабыня… Чем я мешаю тебе, страшилище? Я не оставлю мою милую хозяйку, понял?

— Понял! — проговорил совсем другим, ровным и чистым голосом громадный пастух. — Ну и оставайся.

С этими словами он затворил дверь и затем, сжав двумя пальцами согнутый брус засова, выпрямил его, будто тот был сделан из хлебного мякиша, и задвинул в скобу.

Поняв, что никто уже не видит их, Андромаха вскочила на ноги. Все ее напускное спокойствие будто сдуло ветром. Она шаталась, дрожа, прижав руки к груди.

— Боги! — женщина едва не захлебнулась слезами. — Нет, это невозможно!.. Я не хочу, я не хочу сходить с ума! Это… Это…

— Это я! — произнес стоявший в дверях великан.

Рывок — толстая веревка, служившая поясом, лопнула, и весь его дикий наряд свалился с плеч, вместе с громадным уродливым горбом. Он выпрямился, срывая лохматую шапку и бороду, действительно, сделанную из той же овчины и искусно подвязанную к подбородку. Черные волнистые волосы упали на его нагие плечи — он остался в одной набедренной повязке.

— Здравствуй, Андромаха!

— Здравствуй, Ахилл, — прошептала она, не узнавая своего голоса. — Я узнала тебя… И Тарк… Ахилл, ты знаешь о моем муже? Где Гектор?

— В трех десятках стадиев отсюда, — ответил он, опуская на пол свое копье, превращенное с помощью плюща и коряги в посох пастуха. — В бухте, что за мысом. Мы пошли на обман, чтобы сперва найти мальчика. И мы найдем его.

— А… Неоптолем? — уже едва слышно произнесла женщина. — Он?..

— Он там же, — внезапно мрачнея и опуская глаза, ответил герой. — Он сильно ранен, но об этом потом, Андромаха. Я пришел не один.

Спустя самое большее полчаса свирепый Полифем вышел из покоев царицы. Вид у него был довольный, во всяком случае, его единственный глаз блестел и щурился, а рот был оскален в улыбке.

— Мудрая царица обещала, что вернет наше стадо! — рявкнул он, обращаясь к сгрудившимся внизу лестницы рабам и охранникам, на сей раз не решившимся даже близко к нему подступиться. — А я знал и всем говорил, что царица Андромаха женщина добрая и справедливая! Подумаешь, троянка! Не все же они подлецы!

— Ты полегче, верзила, мы тут тоже троянцы… — осмелился подать голос один из бывших морских разбойников, на всякий случай отступая за колонну.

— Лягушки вы болотные, ворье поганое, а не троянцы! — не замедляя шага, ответил Полифем и стремительно вышел из дворца.

Более всего охрану изумило то, что следом за ним выскочил и побежал рядом громадный пес царицы, который прежде ни за что не пошел бы с чужим человеком. Было совершенно очевидно, что Тарк не гонится за пастухом, а именно сопровождает его, и что громила не вызывает у ахиллова пса ни малейшей враждебности.

— Ну, он точно умеет колдовать! — прошептал кто-то, провожая глазами бесформенную фигуру горбуна.

Гелен все это время делал вид, что оставил комнаты Андромахи по доброй воле, не желая ссоры со сварливым селянином. Прорицатель не стал унижаться, ожидая у двери, пока его впустят назад, и прошелся по дворцу, заодно решив отыскать Паламеда, которого не видел с утра. Однако ахейца не было, и слуги сказали, что тоже его не видели.

— Сбежал, что ли? — прошипел себе под нос троянец. — Ну-ну, у него давно ум помутился от страха… Может, теперь он мне и ни к чему? Меньше хлопот. До вечера, в любом случае, все решится. Или почти все!

Когда ему сообщили, что Полифем убрался, прихватив с собой Тарка, Гелен поспешил в покои царицы. То, что гигантский пес послушно ушел с одноглазым пастухом, конечно, изумило прорицателя, однако вместе с тем известие было приятное: Тарк казался ему едва ли не опаснее Пандиона, которого удалось уничтожить, и теперь, когда рядом с Андромахой нет ни того, ни другого, она должна почувствовать себя совершенно беззащитной.

На миг Гелену стало жаль женщину, с которой он вел такую лживую и безжалостную игру. Он все равно любил ее, любил тупо и отчаянно, отлично сознавая, что никогда не получит взаимности, но надеясь получить покорность, единственное, что могло стать ему вознаграждением. Трезво оценивая все последние события, он все больше понимал безвыходность положения, в которое сам себя поставил. Бегство и вероятная смерть Неоптолема отняли у него главное оружие против самого страшного из будущих врагов — Ахилла, что до остального… Остальное было не лучше, и Гелен сознавал, что скорое появление в Эпире троянских героев станет его концом. Может быть, даже всего вероятнее, им придется принять его условия, отдать ему Андромаху, но они ни за что его не простят и, в конце концов, все равно уничтожат. Можно, конечно, прихватить все, какие есть во дворце, богатства — их не так и много, и уехать вместе с молодой женой. Но куда? Ойкумена велика, но он нигде и никому не нужен. Потом, он хотел ведь не только Андромаху — он хотел власти, хотел быть царем в Эпире. А разве теперь это возможно?

Мысль, что можно попробовать разделаться с Гектором и Ахиллом, мелькнула и исчезла — у Гелена было достаточно ума, чтобы посмеяться над такой мыслью.

В любом случае, прорицатель понимал, что и сворачивать уже некуда. Сейчас ему даже не исчезнуть незаметно, как исчез Паламед — за ним наверняка следят троянские поселенцы, его охрана и сообщники, которым он так много наобещал. Хорошо еще, что они не знают о скором приезде троянского царя и его брата. Вот было бы шуму!

При всех этих вполне разумных мыслях, Гелена не покидала какая-то безумная и озорная надежда: а что, если он все же вырвется из замкнутого круга? В любом случае, этой ночью он будет обладать Андромахой, а все остальное… А остальное пускай решится потом!

С этой мыслью он вошел в покои царицы и натолкнулся на Эфру, решительно преградившую ему дорогу.

— Ты дал царице время до вечера, вот и оставь ее в покое — сейчас еще и полдень не наступил! — завопила рабыня. — У госпожи голова разболелась от ругани этого сумасшедшего пастуха, да еще и пес убежал за ним…

Гелен был не особенно расположен слушать Эфру, однако, заглянув в комнату, понял, что лучше и правда не докучать Андромахе, по крайней мере, какое-то время. Царица сидела в кресле, опустив голову, беспомощно сложив руки на коленях. Тонкое светло-серое покрывало, спадая на плечи, полузатеняло ее лицо, и оно казалось от того особенно сумрачным.

— Я не стану тревожить тебя, госпожа! — с порога произнес прорицатель, не пытаясь сдвинуть с места Эфру, но просто делая шаг в сторону, чтобы лучше видеть Андромаху. — Я приду к тебе перед закатом, как мы и решили…

— Я буду тебя ждать, Гелен!

Голос ее прозвучал как-то необычайно глухо, она никогда прежде так не говорила. И, когда царица вскинула голову и посмотрела на него из-под нависающего на лоб покрывала, он вдруг подумал, что и лицо у нее какое-то другое. Оно будто стало резче, острее и вместе с тем показалось совершенно юным, почти детским.

«Такой она и была, когда я ее увидел! — подумал он, пытаясь прогнать пронзившую сердце острую непрошеную боль. — Нет-нет, я же увидел ее совсем маленькой… А такой она выходила за Гектора! Да-да… Только не было этой резкости и твердости. Как глупо шутит память…»

Память Гелена и впрямь шутила с ним в этот день скверные шутки, не то он не удивлялся бы переменам в лице Андромахи — он просто понял бы, что это совсем не ее лицо!

Астианакс не заметил, как заснул. Сон словно вполз в его сознание, осторожно вытеснив реальные ощущения. Только что он видел в просвете черных ветвей небо, густо синее, как траурный плащ, а в этой синеве — серебряное блюдо луны, яркой и торжественной. Богиня Селена справляла праздник полнолуния. Лунный круг вдруг стал расширяться, наплывать на мальчика, словно накрывая его собою. Он не слепил, но ласкал глаза, заставляя их закрываться. Сквозь его сияние проступили очертания гор, каких-то странных гор, синих и гладких, будто их вырезали из камня и отполировали. Мальчик понял, что они приближаются, и ему ужасно захотелось полететь им навстречу. Он не сомневался, что сможет это сделать. Надо только разжать сведенные судорогой руки. Они не хотели разжиматься, к тому же ладони приклеились к толстым ветвям. Что же это такое? Ах да, смола… Постепенно ему удалось оторвать одну ладонь, затем вторую. Сейчас он протянет руки вперед, весь вытянется и полетит… Только надо распрямить тело, которое тоже одеревенело и стало ужасно тяжелым. Но он все равно полетит! Горы остановились вблизи и манят, и манят — они очень красивы, теперь видно, что по синим сверкающим склонам стекают сверкающие ручьи, с уступов сливаются водопады. Он только один раз в жизни видел водопад — они с Неоптолемом ездили верхом в горы и заехали далеко. Это было, когда Неоптолем оправился от ран. Он обещал показать Астианаксу водопад и показал… Ах, как красиво! Скорей, скорей полететь туда, полетать над горами, а потом опуститься и окунуться в такой водопад. Неоптолем говорил, что нырять в водопады опасно — можно разбиться. Но если умеешь летать, то и не разобьешься, ведь так?..

Кто-то сердито застрекотал над самым ухом. Мальчик вздрогнул и открыл глаза. Большая пушистая белка сидела на ветке возле самого его лица и отчаянно ругалась, возмущенная тем, что ночь кончилась, а он все еще здесь. Она еще вчера возмущалась. Но если бы не эта белка, он бы пропал. И сейчас — не разбуди она его, он бы вот-вот свалился!

Кто-то сердито застрекотал над самым его ухом. Мальчик вздрогнул и открыл глаза

— Пастух Полифем существует в реальности, — рассказывал Ахилл, старательно промывая рану на лбу Паламеда и прикладывая к ней клочки мха перед тем, как наложить повязку. — Он действительно одноглазый, хромой, могучий, как бык, и свирепый, как десяток кабанов. У него угнали половину стада, эти вот троянские разбойники и угнали, а он в тот день был пьян и сумел только намять кости троим или четверым. А протрезвев, решил пойти в Эпиру и пожаловаться царице. Да вся беда в том, что в небольшом поселке на берегу моря опять напился. Тут вот мы его и нашли. Я и Одиссей. Настоящий Одиссей, с которым мы собирались разузнать у местных жителей, что случилось, что за самозванец объявился здесь и называет себя царем Итаки, и, наконец, где царь Неоптолем, который вчера утром уже должен был быть здесь, при всех возможных задержках. Тут-то мы и услыхали, как Полифем рассказывает, куда и зачем он идет. Чуть раньше нас отыскала Авлона — она сообщила о том, что произошло с Неоптолемом и что угрожает тебе. Они с Троилом приехали сюда сами, на троянском корабле. Но девочка сумела первой найти Неоптолема и выручить его из беды, хотя то, что с ним случилось, исправить теперь трудно… Мы понимали: надо как-то незаметно проникнуть в город и во дворец, чтобы прежде времени не насторожить Гелена. У меня явилась мысль воспользоваться этим самым пастухом Полифемом. Мы хотели честно с ним договориться, но он был в дурном настроении и полез со мной в драку. А я этого не люблю… Думаю, он до сих пор отдыхает после этой драки. Я вынес его за виноградник, снял овечьи шкуры, и вот тут-то, глядя на его горб, Одиссей воскликнул: «Вот! Вот как можно унести из дворца Андромаху, и никто ничего не заметит!» Верно, он вспомнил Троянского коня… Горб мы сплели из ивовых прутьев, в виде большой корзины, которую привесили к моей спине и скрыли под шкурами. Тогда-то мне и пришла в голову мысль подменить тебя, сестричка, маленькой Авлоной: тогда никто сразу не поймет, что ты покинула дворец. А Тарка я увел, разумеется, для того, чтобы он по следам нашел моего пропавшего племянника, что он и сделал. Да, Астианакс, ты ведь еще не знаешь: твой отец — мой родной брат.

— Вот здорово! — воскликнул мальчик, не столько пораженный, сколько восхищенный этим сообщением. — Значит, и Неоптолем мой брат, да?

— Ну да, двоюродный брат, — Ахилл слегка нахмурился, но тут же ласково подмигнул мальчику. — Ты его любишь, да?

— Да! И я знал, я знал, что он жив! И что отец, и что ты, Ахилл, тоже…

Герой туго затянул повязку на лбу ахейца, опустил его на мягкий мох и затем ласково притянул к себе сидевшего рядом мальчика.

— Наверное, мы все и живы потому, что ты так хотел этого, и твоя мама… Вы молились за нас, поэтому мы выжили. Ну, ты как, а, Паламед?

Раненый шире открыл прищуренные глаза.

— Великолепно! Никак не думал увидеть тебя живым.

— Я тебя тоже. Но так уж получилось…

— Похоже, ты меня не убьешь? — немного удивленно спросил Паламед.

— По твоему, я столько возился, перевязывая тебе голову, чтобы удобнее было расшибить ее кулаком? — без улыбки спросил Ахилл. — Я знаю, сколько ты тут напакостил, знаю, что именно ты помог заманить в ловушку Неоптолема, и этого я тебе никогда не прощу. Но не мне с тобой разбираться. К тому же ты спас жизнь моему племяннику, и он говорит, что ты с самого начала требовал от Гелена, чтобы мальчику ничто не угрожало.

— Это правда, — кивнул Астианакс.

— У меня было только одно безумное желание, — усмехнулся раненый. — Мальчик слышал… Он слышал весь наш разговор с Геленом. Но все это бред. Одиссей, как я понял, жив, и все мои надежды — полная глупость.

— Если ты о Пенелопе, то у тебя не было бы надежды, и будь Одиссей мертв, — спокойно заметил герой. — А теперь, если можешь, вставай. У меня нет желания тащить тебя до наших кораблей на себе. А вот ты, племянник, полезай ко мне на плечи — после суток с лишним, проведенных на этом кедре, думаю, тебе неплохо отдохнуть. И не спорь.

Мальчик и не думал спорить. На широких плечах богатыря ему сразу стало так хорошо и спокойно, что он очень скоро заснул, опустив голову на затылок Ахилла, утонув лицом в его мягких волнистых волосах. Андромаха некоторое время шла рядом, но вскоре Ахилл понял, что она вот-вот станет отставать, и подхватил ее на левую руку, как когда-то, пять лет назад, когда он бегом домчал ее до подножия гор, чтобы жена Гектора успела предупредить жителей троянского поселка о походе ахейцев и о необходимости засыпать подземный ход. Андромаха только улыбнулась, и тоже склонилась к его плечу.

Паламед шел следом, искоса поглядывая на Тарка, бежавшего позади всех и смотревшего на ахейца без злобы, но с настороженностью, не оставлявшей сомнений в приказе, который дал псу его хозяин. Впрочем, Паламед и не собирался бежать, в любом случае он знал, что догнать его быстроногому Ахиллу ничего не стоит — и без Тарка справится.

Три часа спустя, когда солнце уже сильно перевалило за полдень, они оказались над кромкой берега, круто уходившего к заливу, где стояли два корабля — Неоптолема и Одиссея.

На узкой полоске галечного пляжа, окаймлявшего высокие утесы, были разведены несколько костров, в котлах бурлила вода — варилось мясо, гребцы с обоих кораблей либо несли караул, либо занимались ловлей рыбы, либо купались и отдыхали.

Став над самым краем берега, Ахилл высоко поднял обе руки и трижды развел их в стороны. За берегом снизу наблюдали — тотчас все, кто сидел вокруг костров, повскакали на ноги, а трое воинов бегом кинулись к самому высокому утесу и стали карабкаться на него. Один из них тащил зажженный факел.

— Там, на утесе, мы заранее сложили большой костер и покрыли кучей водорослей, — пояснил герой, спуская на землю женщину и мальчика, сонно протиравшего глаза. — Сейчас костер зажгут, и столб дыма подаст сигнал Авлоне. Она должна была после полудня подняться наверх, на башню, либо послать кого-нибудь — Эфру, Феникса, кого-то надежного, чтобы ей вовремя сообщили. Теперь Авлона будет знать, что мы нашли тебя, Астианакс, и она может уходить.

— А если ей не дадут? — в тревоге спросила Андромаха.

— Тогда ее дело — дождаться нас, а уж это она сумеет. До ночи мы возьмем Эпиру. Это ведь просто. Только бы обошлось без лишних смертей!

По крутой тропе они спускались довольно быстро. Как и прежде, последним был Тарк, не сводивший глаз с Паламеда. Что до ахейца, то во время спуска у него явилась малодушная мысль нарочно оступиться и рухнуть с высоты в сотню локтей на жесткую гальку. Это сразу освободило бы его… Но ахеец тут же подумал, что в случайность падения никто не поверит, а показать такую трусость… Нет уж, лучше еще раз взглянуть в глаза Одиссею.

Они одолели две трети спуска, и уже стало возможно без труда разглядеть людей на берегу. Андромаха, шедшая сразу за Ахиллом и Астианаксом, ясно увидела среди стоявших полукругом воинов огромную фигуру в черном хитоне, с волной черных волос, растрепанных ветром. Она видела его еще с самого верха, но старалась не смотреть, боясь, что ошибается, что это — обман зрения, что все это вообще сон и сейчас исчезнет. У нее кружилась голова, она цеплялась за камни, царапая руки, чувствуя, что может упасть. Ахилл, угадав ее состояние, обернулся и предложил:

— Тебя спустить, а?

— Нет, нет! Я сама… Пропустите, пропустите меня!

Она соскользнула по краю тропы, чудом не оступившись и, как сумасшедшая, рванулась вниз, одолев последнюю часть спуска за несколько мгновений, увлекая за собой дождь мелких камешков и песка, скользя, спотыкаясь, но продолжая этот безумный бег. Ахилл только ахнул, не успев ее удержать, однако поняв, что она, невредимая, уже почти внизу, перевел дыхание и подхватил подмышки мальчика, готового ринуться следом за матерью.

Гектор, который тоже увидел ее еще на кромке обрыва, сделал несколько шагов навстречу, испытав запоздалый ужас от ее головокружительного спуска… И тут у великого героя позорно задрожали колени — он лишь страшным усилием заставил себя устоять на ногах.

— Андромаха! — крикнул он хриплым чужим голосом.

— Гектор!

Она протянула руки, уже почти добежала до него, прежняя, юная, с тем же вихрем колдовских бронзовых волос, вся будто горящая в лучах полуденного солнца. В трех шагах круто остановилась, пошатнулась и упала у его ног, коснувшись лбом его сандалий.

— Андромаха!!!

Пораженный и испуганный, он нагнулся, подхватил и поднял ее к своему лицу.

— Что с тобой? Что?

— Здравствуй, Гектор! — выдохнула она. — Прости меня!

— Великий Бог, за что?! Это я… я хотел просить прощения. Я потерял вас, не сумел защитить, не находил так долго. За что мне прощать тебя, жена?

—. Я была женой другого.

— Не была, — его голос стал прежним, но ломался и дрожал. — Я все знаю. Неоптолем рассказал мне…

— Да хватит же вам целоваться! Отец, ты меня не узнал, что ли?

Возмущенный голос Астианакса, успевшего спуститься и подойти вплотную к обнявшимся родителям, вернул их в действительность. Гектор выпустил жену, обернулся и подхватил кинувшегося ему на шею сына.

— Вот это да! Это как же ты так рос, что такой вырос?! Ахилл, ты точно нашел того самого мальчика, а не другого?

— Того, того! — успокоил брата герой. — Другие мальчики не высидят сутки с лишним на верхушке кедра, чтобы не сдаваться врагам, не смогут после этого еще и взяться за меч, и вообще другие мальчики на нас с тобой так не похожи, разве нет?

Наблюдая за всем этим, Паламед, спустившийся с тропы последним, устало опустился прямо на жесткую гальку, трогая рукой повязку на голове, за время пути пропитавшуюся с левой стороны стороны кровью. Однако кровь стала подсыхать и больше не проступала. Почти исчезло и головокружение. Ахеец с интересом осматривал берег и корабли, а Тарк, верный приказу, усевшись в двух шагах от пленного, тянул носом воздух и чуть-чуть косил янтарным глазом на ближайший дымившийся над костром чан.

Крепкая рука легла сзади на плечо ахейца, он вздрогнул и обернулся.

— Ну, здравствуй, Паламед!

Этот голос заставил пленника вздрогнуть. Как ни готовил он себя к встрече со своим заклятым врагом, ее внезапность застигла его врасплох.

Обернувшись, он снизу вверх взглянул на стоявшего рядом человека и с трудом узнал его. Нет, за те восемь с лишним лет, что они не виделись, Одиссей изменился мало. Вернее, изменилось не его лицо, но что-то другое, какая-то глубокая суть, которая почти не меняет черты лица, но заставляет видеть его по иному.

— Здравствуй, Одиссей. Хоть я и не рад тому, что ты здравствуешь.

— Догадываюсь.

Одиссей опустился на землю рядом с Паламедом, и Тарк, приподняв верхнюю губу, чуть слышно рыкнул.

— Я его не украду, пес! — примирительно сказал базилевс, на всякий случай, отодвигаясь чуть дальше. — А тебе, Паламед, хочу сказать совсем немного, так что уж потерпи. Я догадался, вернее, почти догадался, что это ты решил выдать себя за меня. Не удивляйся. Во-первых, мы походим друг на друга внешне, я это и прежде замечал, во-вторых ты тогда исчез с берега явно не смытый волнами, как думали некоторые, и я всегда знал, что ты жив, и не сомневался, что захочешь мне отомстить. А в-третьих, я ведь отлично знал, что ты любишь Пенелопу.

— Чтоб тебя муравьи сожрали! — вскрикнул пленник, сразу утратив все свое хладнокровие. — Какое твое дело, собака?! И как ты мог догадаться об этом? Как?!

Он резко дернулся, порываясь вскочить, но предупреждающий, уже громкий рык Тарка заставил его вновь рухнуть на гальку. Он видел перекушенную шею троянского разбойника, который перед тем его едва не убил, и знал, что Тарку ничего не стоит сделать это и с его шеей…

— За собаку я бы заставил тебя ответить, — спокойно проговорил Одиссей. — Но ты ранен, это во-первых, во-вторых, Тарк вот тоже собака, и я не могу презирать его. Он за всю свою собачью жизнь не совершил и одной сотой тех подлостей, в которых мы с тобой можем упрекнуть себя. Что до Пенелопы, то тут догадаться было нетрудно. Я еще в Спарте понял, что перешел тебе дорогу, но ведь она сама меня выбрала… И вот теперь в Эпире появляется вдруг человек, который выдает себя за меня. Почему в Эпире? Да ясно, почему. Ты решил помочь Гелену захватить власть здесь, а он, небось, обещал тебе помочь одолеть женихов, которые осаждали на Итаке мою жену. Уж не знаю, надеялся ли ты и ее убедить, что ты — это я, в конце концов, после восемнадцати лет отсутствия даже такое возможно, но затея была, в общем, не такая уж глупая… Однако, вот видишь, я жив.

— Да, — сухо бросил Паламед и отвернулся. — Повезло опять тебе.

— Если только это можно назвать везением! — воскликнул Одиссей. — Впрочем, что гневить богов… Да, мне повезло. И тебе, потому что и ты, и я уже должны быть мертвы не по одному разу. Слушай, Паламед, я знаю, что виноват перед тобой.

— Да-а? — не выдержав, пленник усмехнулся. — А я думал, ты считал себя правым. Разве ты не самый умный, не самый находчивый?

— Я виноват перед тобой, как и перед другими, в том, что придумал эту страшную клятву, — продолжал, не слушая его, Одиссей. — Виноват в том, что потом струсил, а сам перед собой оправдывался, тем, что у меня родился сын. Я виноват и в том, что девять лет мучился желанием тебе отомстить за твою выдумку с Телемаком, за мое разоблачение.

— И ты отомстил! — выдохнул Паламед, вновь едва удерживаясь, чтобы не вскочить и не кинуться на базилевса. — Что тебе еще нужно? Теперь я потерял последнее! Скорее всего, меня убьют. Гектор не простит мне помощи Гелену.

— Гектор? Гектор простил мне Троянского коня и падение Трои! Гектор вообще не такой, как мы. И ты спас его сына. Так что, думаю, никто тебе ничего не сделает, Паламед. А я заговорил с тобой потому, что думал — ты тоже изменился…

Голос Одиссея при этих словах показался пленнику таким странным, что он против воли посмотрел ему в лицо. И увидел в спокойных серых глазах искры слез. Это было так невероятно, что Паламед вновь привстал со своего места. На этот раз Тарк не дернулся и не зарычал.

— Изменился? В чем я должен был измениться, Одиссей?

— Я думал, ты тоже хотя бы немного научился прощать.

— А тебе что, нужно мое прощение?

— Да. И твое тоже. Впрочем, я о нем не прошу, — тут голос базилевса стал прежним, спокойным и чуть насмешливым. — Я в последнее время предпочитаю то, что дают добровольно.

— Одиссей! — послышался в это время голос Гектора. — Мы выступаем — терять времени больше нельзя, скоро вечер. Ты с нами?

— А зачем бы я приплыл сюда с Итаки? — воскликнул базилевс, быстро вскакивая на ноги. — Уж не ради беседы с моим давним врагом! Иду.

И он, как ни в чем не бывало, кивнул Паламеду.

— Мне пора. С твоим приятелем Геленом у меня не получится такой мирной беседы.

Итакиец отряхнул с подола мелкую гальку, на ходу надел шлем, который во все время разговора вертел в руках, и пошел к ожидавшим его троянцам.

— Стой! — неожиданно для себя крикнул ему Паламед.

Не останавливаясь, базилевс обернулся.

— Уже некогда, Паламед. Я все тебе сказал.

— Я не все сказал тебе! Послушай…

Пленник рванулся следом, но его тотчас остановил глухой рык гигантского пса.

— Одиссей, да постой ты! — закричал Паламед. — Постой, или этот зверь меня загрызет! Ты же этого не хочешь…

Базилевс сделал несколько шагов назад.

— Слушаю.

— Не думаю, чтобы мы могли простить друга друга, — выдохнул раненый. — Но раз уж так… Не мучай себя воспоминаниями о подложном письме, которое ты мне подбросил, и о том мешке золота… Я действительно был в сговоре с Приамом. Спроси Гектора, возможно, он знает это. Астианакс слышал, как я рассказывал об этом Гелену. Ну? Легче тебе стало?

— Не знаю… — в некотором смущении признался Одиссей. — Сам-то я от этого лучше не становлюсь — что сделал тогда, то и сделал. Но я благодарен тебе. Прощай!

Он быстро пошел к своему кораблю, чтобы надеть доспехи и взять оружие, пока воины-мирмидонцы строились, чтобы выступить в недолгий поход. Их было пятьдесят человек. Кроме них, с Ахиллом и Гектором отправились только Одиссей и Пентесилея. Троилу, рвавшемуся пойти вместе со старшими братьями, Гектор приказал остаться.

— Мы еще поговорим о твоем легкомыслии! — пригрозил он, когда юноша хотел с ним заспорить. — Ты не имел права вообще уезжать из Трои. Авлона могла взять кого-нибудь другого. А ты, как видно, позабыл, что двое из четверых сыновей Приама и так уже далеко от дома, и никак нельзя было оставлять там одного Деифоба. Тебе нужны подвиги, а Трое нужен преемственный царский род. Так что жди здесь, охраняй наследника и царицу, а мы уж как-нибудь справимся с парой сотен разбойников. Филипп! — это относилось уже к старшему кормчему. — Следи за берегом. Если вдруг на нем появимся не мы, а чужие воины, не ждать их приближения! Сталкивайте корабли в воду и отплывайте. Думаю, такого не случится, но осторожность не помешает.

— Хорошо, что ты вспомнил об осторожности, царь! — воскликнул кормчий. — И осторожность подсказывает мне, что отплывать в ближайшие часы от этого берега нельзя ни в коем случае. Это будет опаснее любой битвы.

Заметив недоумевающий взгляд Гектора, Филипп указал на темную линию горизонта.

— Видишь? Вот эти клубящиеся облака и впереди них будто перья? Ураган идет, царь, и я благодарю богов за то, что мы в этой узкой, защищенной со всех сторон бухте. Ветер со стороны берега тоже усиливается — если два эти шквала столкнутся, может быть что угодно, даже смерч! На твоем месте я бы сейчас в поход не отправлялся — вас может смести с берега в море.

— Только не пугай! — воскликнул Гектор, нахмурившись. — Я знаю, что ураган очень опасен, но задерживаться мы не можем. Позаботься о кораблях.

Еще пятнадцати мирмидонцам и двадцати гребцам с корабля Одиссея велено было остаться. Объяснив воинам цель похода, Гектор вновь подошел к Андромахе и спросил:

— Хочешь видеть Неоптолема?

— Да, — без раздумья ответила она.

— Ну, конечно! — он улыбнулся. — Иди, побудь с ним. Он сделал все, что смог, теперь мы должны сделать все, что сможем, чтобы ему было легче.

— Я тоже хочу к Неоптолему! — закричал Астианакс.

Гектор улыбнулся.

— Пойдем. Но если он уснул, лучше его не будить.

Неоптолем, однако, не спал. Андромаха и Астианакс нашли его на одном из кораблей, куда гребцы со всей осторожностью перенесли раненого царя. Здесь было прохладнее, и юношу устроили под навесом, сделанным из запасного паруса, на ложе, сооруженном из пустых мешков, овечьих шкур и еще нескольких кусков парусины. Ахилл напоил сына болеутоляющим питьем из египетской аптечки, и какое-то время молодой человек дремал, убаюканный шорохом волн и мерным поскрипыванием мачты. Но крики воинов, приветствовавших возвращение Ахилла с царицей и наследником, вывели его из дремоты.

— Как ты? — спросил Гектор, перепрыгивая через высокий борт и подходя к раненому.

— Лучше, — он попытался привстать, но ему удалось только приподнять голову. — Дядя, послушай… Мне нужно идти с вами. Жители Эпира должны увидеть царя, и тогда волнения успокоятся.

— И как ты пойдешь? — царь Трои развел руками. — Мы можем, конечно, тебя донести, но тебе это может дорого стоить, во-первых, а во-вторых, это не слишком величественное появление царя перед своим народом после года отсутствия. День-два, и ты оправишься, а тогда уже все станет на свои места. Ну, а пока жителям Эпира хватит появления твоего отца — его ведь многие помнят. Не беспокойся, Неоптолем. И… успокой лучше моего сына, своего друга. А то он рвется с нами в поход.

— Неоптолем, здравствуй! — мальчик кинулся к раненому и обнял его.

— Здравствуй, Неоптолем! — сказала Андромаха, тоже подходя к постели. — Вот ты и вернулся.

Она сумела не только не заплакать, но даже улыбнуться без напряжения, и он понял, какое мужество ей для этого понадобилось.

— Здравствуй, Андромаха! — царь собрал все силы и привстал на локте. — Я сдержал свое слово.

— Неоптолем! Я так ждал тебя! — воскликнул Астианакс. — Тебя ранили, да? Этот проклятый Гелен и его подлые слуги? Ну, отец с Ахиллом им теперь покажут! А знаешь, знаешь, я ведь проткнул Гелену руку кинжалом! Как следует проткнул! А куда ты ранен? Я тебе не делаю больно?

— Нет, царевич! — Неоптолем прижал к себе мальчика и тут же ласково отстранил, любуясь им. — Ого, как ты вырос!.. А ранили меня в ногу. То есть, это я сам себя ранил. Потом покажу. Не сейчас.

— Ну, мы отправляемся! — сказал Гектор, проведя рукой по волосам Андромахи и потрепав плечо сына. — Побудьте с Неоптолемом, хорошо?

И, перемахнув через борт, соскочил на берег.

Ураган, как и предсказывал опытный кормчий, налетел спустя два часа и застал воинов на подходе к городу. Сила ветра была действительно бешеная, поэтому Гектор приказал всем лечь на землю и переждать. Прикрываясь сверху щитами, мирмидонцы заметили, что ветер не имеет определенного направления: он несся вихрящимися кругами, и если вначале мощный шквал летел со стороны моря, то потом он как будто завертелся на месте, воя и свистя, а затем, развернувшись, помчался назад, увлекая с собой тучи вырванной с корнем травы, ветви кустов и деревьев и даже отдельные небольшие деревца.

— Это не так страшно, как смерч в египетской пустыне, но зрелище все равно жуткое! — крикнул Ахилл, приподнимая голову. — Нас он, пожалуй, не унесет, но кого помельче — легко… Впервые вижу, чтобы ветер в течение такого короткого времени мог сменить направление.

— Я о таком слышал, но вижу тоже впервые! — отозвался Гектор. — У дворца, в который мы идем, прочные стены?

— Не шути так, брат! Дворец-то выдержит… Только вот из-за этой бури мы тратим время.

Однако ураган бушевал недолго. Бешеный ветер сник и утих почти так же внезапно, как налетел. Поднявшись, воины уже почти бегом направились к городу. Несколько человек местных жителей, попавшихся им по дороге, поспешно сторонились, хотя привычное вооружение и доспехи мирмидонцев их не пугали — просто люди явно не желали вмешиваться в происходящее. Ахилл остановил пожилого виноградаря, тащившего охапку жердей, которыми собирался подпереть примятые ураганом лозы.

— Что слышно в городе, старик? — спросил молодой человек, сменив свое критское произношение на более жесткий местный выговор.

— Да ничего, — селянин смотрел на него с некоторым недоумением. — А что там может быть? Там дома каменные, их ветру не свалить… У меня вот хижина вся покосилась от этой бури!

— А кроме бури, ничего не происходило? Битвы не было?

— Не-е-ет… Слушай, базилевс, а отчего это ты так похож на нашего покойного царя?

Ахилл усмехнулся, но при этом его глаза так мрачно блеснули, что виноградарь попятился.

— Он не покойный, а совершенно живой и вскоре вернется. Так всем и передай. А похож не я на него, а он на меня.

Возле дворца их встретили трое или четверо рабов, услыхавших топот ног и бряцание оружия. У всех были испуганные, растерянные лица.

— Где царица? — спросила Пентесилея, быстрым взглядом окидывая террасу и башню и убеждаясь, что ни там, ни там не прячутся лучники. — С ней ничего не случилось?

Один из рабов в ответ замотал головой и с самым глупым видом указал наверх. Не на стены или башню, а прямо в небо…

— Где стража? — спросил между тем Гектор. — Где эти разбойники, что захватили дворец?

— Нету, нету! — вскричал второй раб. — Никого нету…

— Ничего не понимаю… — Ахилл переглянулся с братом. — Сдуло их отсюда, что ли?

— Почти так, — послышался с террасы глуховатый старческий голос. — Почти что сдуло. Сбежали все, как крысы сбежали! Сперва попытались убить госпожу, но когда им не удалось, удрали все до единого. Гелен обронил, что у них где-то были наготове корабли, хотя я не представляю, откуда они их взяли: у нас все суда наперечет. А вы кто такие? Я вижу с вами воинов, которые уплыли с нашим царем больше года назад…

Почтенный старец безо всякого страха спускался к толпе вооруженных людей, опираясь на посох и спокойно, хотя и с удивлением оглядывая пришельцев.

— Ты не узнаешь меня, Феникс? — выступил вперед Ахилл. — Совсем не узнаешь?

Старик всмотрелся, отшатнулся, едва не оступившись на лестнице, взмахнул руками и качнулся, выронив посох, который со стуком скатился по ступеням.

— Эгидодержавный Зевс! Нет, нет, я сошел с ума! Этого не может быть! Боги, не отнимайте мой слабый разум! Ахилл?!

— Это я, Феникс, это не моя тень! Я живой!

Он подхватил учителя под руки. Тот сжал его запястья, провел ладонью по плечу:

— Ты… Это ты. Второго такого не было и не будет! Неужели боги возвратили тебя из Царства мертвых, чтобы ты отомстил за своего сына?

— Да, почти так. Но если я буду мстить, то за живого, а не за мертвого. Неоптолем жив. А теперь: где Авлона?

Это имя не удивило Феникса, он, определенно, знал о подмене царицы ее сестрой. Но ответ старика ошеломил всех.

— Она улетела, — сказал он и поежился, глянув вверх, как перед тем смотрел раб.

— Что значит улетела? — воскликнула Пентесилея. — На ком? Ни одной птице ее уже не поднять!

Старик хотел ответить, хотел, как обычно, толково рассказать обо всем произошедшем, но он был слишком потрясен невероятным появлением Ахилла, чтобы спокойно заговорить еще об одном событии, которое потрясло его почти так же сильно. И вместо слов у него вырвались лишь несвязные восклицания. Но ему тотчас пришла на помощь Эфра, уже давно выскочившая на террасу и, в отличие от Феникса, казалось, сохранившая спокойствие. Она сразу узнала Гектора, а Ахилла видела раньше, когда он сутки назад явился во дворец в обличье пастуха Полифема и, сбросив свой наряд, открылся ей и Андромахе. Рабыня давно уже знала, что оба брата живы, что жив и царь Неоптолем, и появление мирмидонского отряда во главе с грозными предводителями не изумило ее.

— Я все расскажу вам, я!

Верная рабыня до земли склонилась перед троянским царем и заговорила, хотя и немного сбивчиво, но все же вразумительно:

— Госпожа Авлона (я-то знала, что госпожу царицу подменили, но, клянусь Артемидой-девой, никому не рассказывала!) Так вот, госпожа Авлона говорила с Геленом два раза — один раз, когда он к ней зашел сразу после ухода Ахилла, тогда я его близко к ней не подпустила, он ничего и не понял! А в другой раз госпожа сама к нему вышла, что-то сказала ему, уж не знаю, что, но, видно, Гелен догадался. И испугался, слов нет! Побелел аж весь, глядит на госпожу, будто на змею! А Авлона еще смеется и говорит: «Так что, Гелен, ты по-прежнему хочешь, чтобы я пошла за тебя замуж?» Тут он и завопил: «Ты не Андромаха! Я же вижу!» А она ему: «Ну да. Об этом давно бы и дурак догадался. Так же, как дурак бы догадался на моем месте, что Астианакс не в твоих руках! Не умеешь сражаться, умей хотя бы проигрывать». Так вот и сказала! Ну, он повернулся и прочь из дворца. А потом уж я слышу, как он созывает своих разбойников, да не только их, а всех, кто был поблизости, горожан, и кричит: «Верные слуги царицы Андромахи! Жители Эпира! Слушайте: вашу царицу убили! Та, что выдает себя за нее, не царица, а колдунья, принявшая ее облик! Нужно ее убить, пока не настала ночь, не то она всех нас погубит! Это — ламия, что по ночам пьет кровь у спящих!» И много еще, каких глупостей нагородил — я чуть не лопнула от злости, аж хотела побежать глаза его поганые выцарапать, чтоб не врал так! Да госпожа Авлона меня не пустила. Говорит: «Видишь, здесь в это верят!» Ну, вообще-то многие и у нас в Трое верят, да может, какие ламии где и водятся, но чтоб так вот сестру госпожи обозвать ламией!.. И тут народ ка-а-ак рванется во дворец! Все точно ополоумели: как же — только что им говорят, что царь убит, а тут и царицу подменили! Госпожа велела мне и Фениксу уйти во внутренние покои и ни за что оттуда не выходить, а сама у всех на глазах (нарочно, чтоб видели!), из окна на крышу, а оттуда, по стене башни, на самый верх! Внутри-то башни эти негодяи дежурили с утра, и было их немало… И тут вот я вспомнила, что госпожа с утра еще зачем-то велела мне подняться на башню и оставить наверху несколько простыней с ее постели и пять шестов из тех, какими мы лозы возле стен подпираем… Я еще думала — зачем это? Мы с Фениксом на террасу выскочили, смотрим — на нас никто уж и внимания не обращает, а эти все негодяи-разбойники орут, стрелы вверх пускают — да, хвала богам, не попали — госпожа лезла быстро! А жители города, что собрались тут, их человек триста было, тоже орут: «Ведьма! Ламия! держите! Царица Андромаха никогда не взобралась бы по стене!» Авлона, голубушка наша, скрылась на крыше, и я думаю — сейчас эти, из башни, вышибут люк и тоже туда взберутся! Что тогда? А ветер уже все сильнее… И тут мы увидали, как госпожа появилась на самом-самом краешке, там, наверху. Стоит в одной тунике, руки раскинула, а к рукам прицеплен шест, а на том шесте, квадратом таким, еще четыре шеста привязаны, и между ними — простыни, она их две вместе сшила, либо просто сцепила чем-то, времени-то почти не было! Ветер дует, с ног сшибает, а она там, наверху. Постояла чуть-чуть, да как прыгнет! И полетела!

— Не может быть! — вырвалось у Ахилла. — Как это полетела?! На шестах и паре простынь?!

— Именно. Именно так! — воскликнул Феникс, покуда рабыня отирала заливший лицо пот и переводила дыхание. — Ветер стал уже просто бешеный… Он подхватил ее и понес, как лоскуток. Прямо к морю! Это было меньше часа назад. Вы чуть-чуть опоздали…

— Она могла полететь, — глухо проговорил Гектор, взглядом оценивая расстояние от земли до верха башни. — Некоторые из наших ученых предлагали такой способ перемещения: на раме с натянутой на нее тканью, с использованием силы ветра. Но это очень опасно. И я не представляю, откуда Авлона узнала об этом изобретении.

— Наверняка сама придумала, — заметила Пентесилея. — Авлона всегда очень любила летать и всегда только и думала, что о путешествиях по воздуху. Когда была маленькая, очень огорчалась, думая, что вырастет, и орлы уже не смогут ее поднимать…

Ахилл покачал головой.

— Она могла погибнуть… При такой силе ветра ее могло или унести прямо в море, или расшибить о скалы. Что мы теперь будем делать, Гектор? Искать Гелена и его разбойников?

Царь Трои отпустил сухое резкое ругательство — Ахилл едва ли не впервые услыхал, чтобы его брат так ругался.

— Подождут! — бросил затем Гектор. — В море еще бушует шторм, и если они осмелились отчалить, то нам будет с ними только меньше хлопот. А искать мы будем Авлону. Брат, прикажи половине воинов остаться здесь для охраны дворца. Остальные пойдут с нами назад, к бухте. Нужно будет осмотреть берег и сверху, и внизу, по береговой полосе. Если девушку сбросило в море, она могла выплыть. Эфра, Феникс, вы уверены, что ее несло к морю, а не в обратную сторону? Ветер менялся несколько раз.

— В то время, как она прыгнула с башни, тучи неслись в сторону моря, — сказал старик. — Ее подхватило и понесло, точно бабочку! Вот горе-то…! Неужто бедная девочка разбилась?

— Не отчаивайся, мой добрый Феникс! — Ахилл нагнулся, поднял посох, который перед тем уронил его учитель, и ласково вложил в его дрожащую руку. — Мы все, кого ты здесь видишь, мертвы уже не по одному разу. И если Гектор с Одиссеем умирали не до конца, то я и моя жена были мертвы по-настоящему. Да, я же не сказал тебе, что я женился! Просто не успел. Это моя жена Пентесилея, царица амазонок. И приемная мать Авлоны, которая тоже, вместе с нами, не раз бывала на самом-самом краешке, но оставалась жива. Я знаю, что она жива и сейчас.

— Знаешь? — с надеждой глянула на мужа амазонка. — А как знаешь? Просто так думаешь, или это снова проявляется твоя… способность чувствовать на расстоянии?

— Я не раз и не два говорил, что не знаю, как это происходит. Но сейчас это именно то самое ощущение. Авлона жива.

Понаблюдав за стремительным движением облаков, кормчий Филипп решительно махнул рукой оставшимся на берегу гребцам и воинам:

— Оставьте-ка свою трапезу! Буря идет очень сильная, такой я, пожалуй, не ждал. А корабли у нас вытащены на берег наполовину, наш, эпирский, и вовсе только носом въехал на гальку. Ветер будет и с той стороны, и с этой, я видывал такие мечущиеся ураганы. Смерч может возникнуть, а это уж будет сквернее некуда! Если корабли снесет в море, от них только щепки останутся. Надо вытолкать их на берег целиком и обложить для верности камнями. С мачт убрать паруса. Да, да, совсем убрать, свернутые они все равно парусят, и мачты могут сломаться. Давайте-ка за дело — пусть у меня вырастет рыбий хвост, если через полчаса буря не начнется… А может, и скорее. Да, и костры погасите. Они далеко от кораблей, но ветер иной раз несет огонь и дальше.

Взобравшись на борт корабля, на котором находились Неоптолем, Андромаха и Астианакс, кормчий почтительно, но твердо проговорил:

— Царь, нам придется затаскивать корабль глубже на берег. Прости, если мы причиним тебе неудобство. А госпожу царицу и наследника я прошу сойти — нас мало, а корабль тяжел. Не гневайтесь.

— Никто и не гневается, — Неоптолем привстал на локте и мысленно оценил высоту корабельного борта. — И отчего ты, Филипп, просишь сойти только царицу и Астианакса? Я тоже сойду.

— Пожалуй, лучше нам тебя вынести, — возразил кормчий. — Эй, воины, сюда!

— Да при чем здесь воины! — уже резко оборвал юноша. — Сам справлюсь. После этого зелья, которым меня напоил отец, я и боли-то не чувствую. Астианакс, ну-ка, дай мне хитон. Вот так. Только последи, чтобы мама не очень испугалась, когда увидит, что со мной произошло.

С этими словами Неоптолем ухватился одной рукой за свесившийся с мачты канат, подтянулся на нем, добрался до борта и затем, опершись на борт обеими руками, ловко перебросил через него свое тело и, под дружный приветственный вопль столпившихся вокруг гребцов, спрыгнул вниз, сумев встать на здоровую ногу. Правда его тут же замутило от приступа боли и слабости, однако он ухитрился никому этого не показать.

— Ну? Что вы так смотрите? Найдет мне кто-нибудь палку, или самому поискать? Хорошо бы с развилкой, чтобы опереться плечом. Мне пришлось долго лежать, и я с удовольствием пройдусь, пока обещанная Филиппом буря еще не началась.

— А лучше сразу отойти поближе к берегу, — посоветовал кормчий. — Вон к тому монолитному выступу. Судя по всему, ни лавины, ни потоки с гор ни разу не спускались по этой глыбе, значит, в случае чего она нас защитит. И едва ли сама обрушится, если только не будет землетрясения… Там, к тому же, торчит несколько скал поменьше, и среди них ветер будет не так страшен. Эй, гребцы, живее, живее! Все лишнее из кораблей вон и за дело!

Астианакс, действительно, сильно возмужал за прошедший год и за те несколько дней испытаний, которые ему пришлось пережить. Неоптолем боялся, что мальчик ахнет и разрыдается, увидев его увечье, но царевич не дрогнул. Если слезы и появились в его глазах, он не дал им вылиться.

— Вот палка, возьми!

И он протянул Неоптолему шест с развилкой, на котором только что крепился чан для приготовления обеда. Как ни крепко его вбили в мелкую гальку, мальчик сумел расшатать и выдернуть палку.

— А другой рукой можешь опереться на мое плечо, — сказал он, подходя к Неоптолему. — Я выдержу, не думай!

Андромаха, глядя на них, улыбнулась. Ее поразило, как в сыновьях Ахилла и Гектора с новой силой проявилась удивительная, могучая дружба, связавшая меж собой двух братьев задолго до того, как они узнали о своем родстве, еще тогда, когда им приходилось быть врагами. Неоптолем и Астианакс теперь любили друг друга так же чисто и самоотверженно, и не приходилось сомневаться, что с годами эта дружба станет только прочнее. Даже если они расстанутся.

«А ведь они расстанутся! — с невольной тоской подумала молодая женщина. — Мы уедем с Гектором в Трою, а Неоптолем… Как сумеет он жить со своей бедой, со своим одиночеством? Но ведь и поехать с нами он ни за что не согласится! Великий и всемогущий Бог! Как-нибудь, ну хоть как-нибудь, помоги ему! Прошу Тебя!»

— Идите скорей к берегу! — крикнула она сыну и Неоптолему. — Филипп прав: вон, облака уже клубятся над самой кромкой, и ветер становится все сильнее. А я послежу, чтобы все самое нужное тоже перенесли подальше от кораблей: не хотелось бы, чтоб пропала аптечка, или что-нибудь еще… Эй, Паламед! — она махнула рукой пленнику, сидевшему на том же месте, под охраной Тарка. — Иди тоже к берегу. Тарк, к берегу! Буря идет!

— Скрывайтесь под выступом скалы! — напутствовал Филипп. — Ветер сейчас с моря, но он переменится, чтоб у меня жабры появились, если не переменится! И тогда сюда вниз полетят всякие неприятные подарки: сучья, камни, может, целые деревья…

Неоптолем шел, опираясь на сучковатую палку, и удивлялся тому, что идти таким образом вроде бы и не очень трудно. На плечо Астианакса юноша старался не давить, и мальчик обиделся:

— Ты думаешь, я такой же слабый, как был год с лишним назад? Я стал куда сильнее, правда!

Молодой царь улыбнулся.

— Вижу. Но ведь я же не смогу всю жизнь на тебе висеть. Все равно должен научиться сам.

Но вскоре поддержка Астианакса очень пригодилась юноше. Ветер, дувший им в спину, стал вдруг так силен, что раненого пошатнуло, и он упал бы, если бы мальчик что есть силы не сдавил его локоть и не подставил ему уже не плечо, а всю спину. Последние шагов двадцать он почти пронес друга на себе, и ветер едва не ударил их о каменную стену берега.

— Вот это ураган! — Неоптолем не сел, а рухнул на камень под скалистым выступом. — Филипп был прав. Эй, гребцы, заканчивайте с кораблями! Если их унесет в море, мы выстроим другие, а если вас расшибет о камни, будет куда хуже! Андромаха, слышишь? Сюда, скорее!

Волны ворвались в узкую, казалось бы, хорошо защищенную от любого шторма бухту, и хотя их сила была все же невелика, пенные гребни взлетели выше бортов выволоченных на берег кораблей, с шумом рухнули на их борта, хлестнули внутрь.

— Правильно ты оттуда ушел! — заметил Астианакс. — Там теперь все равно мокро. Я помогу маме, да?

Андромаха, шатаясь под натиском ветра, тащила к скалам сумку с аптечкой и бинтами, которой путешественники очень дорожили, и мальчик поспешил ей на помощь. Но еще раньше подоспел Троил, вместе с гребцами вытаскивавший корабли на сушу. Покуда люди добирались до скал, ветер внезапно и резко переменился: теперь он дул с берега и был так же силен.

— Вот так разгулялся нынче Борей![82] — завопил Филипп, растирая колено, которым ударился о камень. — Ну, кораблики, благодарите мою мудрость, не то вас уже тащило бы вон из бухты. А ведь здесь, среди скал, ветер куда слабее, чем там, наверху. Лишь бы наших воинов не свалило и не смело этим ураганом!

— Это кого сметет? — крикнул Неоптолем. — Это моих отца с дядей сметет, что ли? Думай, что говоришь!

— Их вряд ли! — отозвался Филипп. — Я бы на месте ветра поостерегся… А других… Эй, смотрите-ка! Какая странная птица! Похоже она зацепилась за сосны!

Люди, скрывавшиеся меж скал, подняли головы и посмотрели на кромку берега в том направлении, куда указывал кормчий. Правда, эту самую кромку видели не все: опасаясь, что летящие с берега трава, сор, листья могут попасть им в глаза, многие не высовывались из-под нависающей над берегом скалы. Однако любопытный Астианакс, не утерпев, выскочил из убежища.

— Никогда таких птиц не видел! — вскричал он. — Больше на летучую мышь похоже. И… Ой! Смотрите! У нее же ноги, как у человека!

Теперь уже почти все вылезли из-под скалы и увидели, что птица, пронесшаяся над кромкой берега и как-то странно зацепившаяся за изогнутую над обрывом сосну, действительно не похожа ни на одну из птиц. Она была белая, крылья ее имели как бы квадратную форму и просвечивали, будто были совсем тонкие. Одно крыло порвалось, из него торчала сосновая ветка. А в середине этих невероятных крыльев угадывалась темная человеческая фигурка, и ясно видны были две ноги, которыми «птица» пыталась достать ствол сосны, чтобы за него уцепиться.

— Да это ведь человек! — вскричал один из гребцов. — Человек, который летел на крыльях! Боги великие! Не иначе, как гарпия… А что, если она на нас нападет?! И с нами ни Ахилла, ни Гектора, ни Одиссея… А наш царь ранен.

— Впервые слышу, чтобы у гарпий были тряпочные крылья! — воскликнул Неоптолем.

Никто не заметил, как он, опираясь на свой костыль, подошел к остальным. Молодой царь стоял, не обращая внимания ни на бешеный ветер, ни на летевшие сверху ветви и траву.

— Что вы — ослепли и не видите, что это полотно, натянутое на какие-то палки? Как эта штука смогла поднять и утащить человека, непонятно, но при таком ветре все может быть… А человека-то надо спасать, или он упадет!

В это самое время ветка сосны, на которой повисли тряпочные крылья, обломилась, и летун обрушился вниз, успев, однако, выдернуть руки из ременных петель на поперечной перекладине квадратной рамы. Пролетев локтей десять, он схватился за ствол другой, более тонкой сосенки. Та угрожающе закачалась, и смотревшим снизу стало ясно, что ее корни долго не выдержат — отважному летуну предстоит все равно упасть, правда, с высоты не в сорок, а примерно в тридцать локтей… При этом он, казалось, не был напуган и спокойно продолжил свои попытки найти опору ногами, но обрыв в этом месте был, как назло, совершенно ровный.

— Авлона! Это же моя Авлона! — в ужасе закричала царица. — Это она!

— Андромаха, не бойся, я спущусь! — долетел с высоты голос девушки.

Но было ясно, что ей не спуститься… Корни сосенки дрогнули, ствол накренился еще ниже…

— Спасите! — крикнула Андромаха. — Спасите мою сестру!

— Паруса! — громовым голосом, в этот миг очень похожим на голос своего отца, воскликнул Неоптолем. — Сюда паруса, скорее! И натянуть их всем вместе!

Почти все сразу поняли замысел молодого царя и кинулись исполнять приказ, однако снятые с мачт паруса лежали свернутые, придавленные камнями, вблизи кораблей — никто не подумал, спасаясь от урагана, захватить их с собой. А времени уже не оставалось. Сосенка снова дрогнула, корни захрустели… Последним усилием девушка попыталась уцепиться руками за шершавый склон, но камень крошился под ее пальцами, сдирая с них кожу.

— Авлона! Прыгай! Сюда! Ну!!!

Упав на колено изуродованной ноги, другой крепко упираясь в землю, Неоптолем запрокинул голову и раскинул руки.

— Прыгай! Я поймаю!

В то мгновение, когда корни маленькой сосны с треском вырвались из камней, юная амазонка обеими ногами оттолкнулась от стены обрыва, перевернулась в воздухе, камнем полетела вниз, затем снова перевернулась, смягчая падение, и упала прямо в подставленные руки Неоптолема.

Юноша, не удержавшись, вскрикнул, опрокинулся на спину, но, прежде, чем потерять сознание, успел выдохнуть:

— Какая же ты легкая… Я думал, будет больнее!..

Гелен хотел убить Авлону уже не рассчитывая, что это ему поможет. Наоборот — если бы он хоть на что-то еще рассчитывал, он бы пальцем ее не тронул. Но рассчитывать было уже не на что — если они поняли, что Астианакс не в его руках, если Андромахе удалось бежать, если Гектор с Ахиллом уже здесь (а они здесь, и даже если Неоптолем до них не добрался, поймут, кто устроил ему ловушку!), — если все это так, то ему конец, конец в любом случае, он не спасется.

В одной из неглубоких прибрежных бухт, расположенной неподалеку от той, где пристал корабль Неоптолема, среди рыбачьих суденышек действительно стояли три небольших корабля — еще зимою он тайком велел их выстроить, думая не о бегстве, а о возможной необходимости отправить куда-либо людей, не оповещая об этом Андромаху. Он думал, что, возможно, придется перехватить Неоптолема до его возвращения в Эпир, если счастливая случайность пошлет ему весть, каким путем он возвращается, о том, что, может быть, понадобится заручиться помощью кого-либо из ахейских царей недовольных воцарением в Эпире троянки. (Впрочем, ему доносили, что окрестные цари совсем не расположены ссориться с Неоптолемом, да и с Андромахой тоже — после того, как с нею помирился Менелай, и эта мысль была отброшена). Так или иначе, корабли у него были, но у него не было и не могло теперь быть надежных гребцов. Морские разбойники, которым он наобещал так много, не простят ему полного краха. Ведь они надеялись, что Гелен станет царем, а они — его войском и приближенными, что будут богаты. А теперь, вместо этого, они теряют все, что им так милостиво даровала Андромаха, более того, вероятная гибель Неоптолема и их участие в устроенной ему ловушке делает их врагами Ахилла, а в том, что Ахилл уничтожит их всех до единого, бродяги не сомневались… И если у них остается возможность сбежать на трех суденышках, которые едва ли выдержат хотя бы один сильный шторм и которые, при необходимости, быстроходный корабль Гектора легко догонит, если даже у них остается такая крошечная возможность, то они едва ли возьмут с собой его, Гелена… Поэтому убийство Авлоны было абсолютно бесполезно для него. Он просто хотел уничтожить хоть кого-то из тех, кто разрушил все его планы, развеял в прах его мечты. Но не получилось и это.

Когда миновал ураган, так неожиданно унесший с вершины дворцовой башни Авлону, все какое-то время оставались в полной растерянности и смятении. Затем прибежал мальчишка и, размахивая руками, сообщил, что со стороны моря идет отряд воинов в доспехах, и впереди них — два большущих великана, страшных и грозных…

Тогда обнаружилось, что половина стражи дворца, то есть половина бродяг, называвшихся стражей, давно сбежали и, очевидно, были уже на полпути к кораблям. Остальные тоже разом обратились в бегство, к счастью для Гелена (если сейчас хотя бы что-то было для него к счастью), совершенно о нем позабыв! В эти мгновения самозванец не знал, от чего ему всего горше — от того, что он вот-вот погибнет, глупо и позорно, или от того, что эти люди, которых он на короткое время так возвысил, даже не одарили его ненавистью. Он просто перестал для них существовать.

Мысль подняться на башню, откуда улетела Авлона, и броситься с нее вниз, промелькнула и пропала. Следом явились иные мысли: утопиться, пронзить себя кинжалом, отравиться. У него были припрятаны остатки яда, которым он недавно отравил злополучный колодец, чтобы вызвать в городе недовольство. Но он отметал эти мысли одну за другой. Нет, надо признаться самому себе: он больше не хочет жить, но он по-прежнему очень боится смерти.

Что ж, остается либо ждать, когда его убьют, избавив от необходимости сделать это самому, либо все же попытаться каким-то образом исчезнуть, скрыться, спастись… В первом случае все кончится быстро — Гелен хорошо знал Гектора и не сомневался, что никакая ненависть не заставит того приговорить кого бы то ни было к долгой и мучительной казни. Во втором случае придется жить в вечном страхе. Ведь найти его могут в любой момент. Хотя… Кто знает?

Он рассуждал так, а сам, между тем, спускался окольными тропами вниз, к морю. В душе он уже решил, что сделает, хотя еще не думал об этом. В море шторм. Значит, на берегу сейчас пустынно. Он спустится и незаметно укроется среди камней, там, в бухте, откуда уже вот-вот отчалят корабли его бывших приспешников. Они все не поместятся в мелкие суденышки, будет драка и резня. На берегу останется много тел. И Гектор с Ахиллом уверятся, что разбойники частью друг друга перебили, частью сбежали. И будут думать, что он сбежал с ними. Правда, Гектор с его умом поймет, что обманщика с собой могут и не взять. Тогда пускай думает, что его утопили или убили раньше. После шторма можно будет набрать раковин и подкрепиться, никуда не высовываясь.

Проходя мимо обносившей чей-то виноградник изгороди, он как бы невзначай снял с одного из шестов объемистую тыквенную бутыль. В нее надо не забыть набрать воды из источника — по дороге он их встретит два. Вода будет, пища тоже. Дня два, а потом… Потом он возьмет одну из рыбачьих лодок и двинется вдоль берега. Куда? Да по дороге можно придумать, равно, как и сочинить историю, которую он потом расскажет в какой-нибудь из прибрежных стран. За те годы, что он здесь живет, его критское наречие почти исчезло, он говорит почти так же, как настоящие ахейцы, и выдаст себя за кого угодно… А там уж… В конце концов, можно где-нибудь снова стать прорицателем, на них спрос в любом краю.

«И это я?! — спросил он себя с невольным ужасом. — Я, который мечтал об Андромахе, о царстве?! Я, который хотел разом отплатить за все годы бесплодных мечтаний и надежд?! Это я, потерявший все, бегу с позором, чтобы затаиться в щелке, высидеть, а потом ускользнуть и вновь где-то кому-то лгать, забыв обо всех великих планах, о любви?! Это я?!»

«Да, это ты! — словно бы ответил кто-то вместо него, но внутри него. — И ты именно такой. Ты великий в своих мыслях, но твое величие заканчивается на мысли о смерти. И раз уж это так, беги, спасайся — умереть достойно ты не сумеешь. Ты все равно покажешь, что тебе страшно!»

Он нашел родник, наполнил бутыль, старательно обвязал ее горлышко концом своего пояса и получше укрепил. Он шел нескорым, спокойным шагом, кутаясь в плащ. Этот плащ он накинул тоже, повинуясь не сознанию, а подсознанию. Его обычную черную длинную одежду здесь знают, а в таких плащах ходят почти все горожане. И погода как раз прохладная после урагана…

В бухточке, где прежде стояли его корабли, были теперь только рыбачьи лодки. Они лежали на берегу кверху днищами, их всегда так оставляли, чтобы внезапный сильный шторм не утащил легкие суденышки в море. Трех кораблей не было, но по некоторым признакам Гелен понял, что, по крайней мере, не все они ушли далеко в море: у выхода из бухты, там, где прибой все еще ревел и белая пена взлетала в рост человека, громоздились обломки кормы, и чуть дальше застряла в камнях сломанная мачта с обрывками паруса. На берегу, меж камней, чайки и бакланы суетились возле каких-то темных пятен, резко вскрикивая, вступая в драку из-за добычи, то разлетаясь, то вновь собираясь к ней. Гелен не стал подходить и смотреть, он знал, что это тела его бывших стражников — или тех, кого убили, чтобы не брать с собой в плаванье, или тех, кто оказался на разбившемся корабле. Тел всего несколько — остальные наверняка утащил шторм. Скольким удалось уплыть? Сколько уже лежат на дне, неподалеку отсюда? Какое ему дело? Все, что было связано с этими людьми, можно позабыть. Нужно позабыть. Это прошлое.

Набрав выброшенных на берег раковин (как хорошо, что чайкам не до них — вон, сколько добычи!), Гелен разбил десятка два устриц и проглотил, запивая водой из бутыли. Потом опомнился: воды не так много, не идти же за ней назад. А впрочем, отчего не идти? Ночью его никто не заметит. Однако ночью он и сам может не найти родника.

Солнце опустилось в густо-кровавые облака. Шторм почти совсем утих, но сделалось еще прохладнее. Гелен с досадой подумал, что можно было взять и два плаща, кто бы заметил, что на одиноком путнике болтается лишний плащ? Да он по дороге никого и не встретил — он же шел тропами, по которым редко кто ходит…

Беглец съел еще несколько устриц, набрал подсохших за день водорослей, соорудил жиденькую подстилку и лег, забившись меж двух высоких валунов, недалеко от воды. Мелькнула мысль, что можно забраться под одну из лодок — там и теплее, и ветер не достанет. Но испугался: а если утром придет хозяин и перевернет лодку? Знает он его в лицо или нет, все равно, нельзя, чтобы его здесь видели. Меж камней его никто не заметит, никто и не полезет сюда.

Он уснул незаметно для себя, и долго-долго во сне плыл куда-то по темной, озаренной лишь минувшим кровавым закатом воде, теряя силы, чувствуя, что руки и ноги немеют, лихорадочно пытаясь нащупать ногой дно и понимая, что дна нет, и берега нет вблизи. Потом что-то ткнуло его в бок, и он, с трудом повернув онемевшую шею, увидел рядом, в воде, тупое рыло и оскаленный рот акулы. В боку, слева, возникла острая, резкая боль.

Беглец вскрикнул и проснулся. Рассвет давно поднялся над подернувшимся туманом морем. Было очень холодно — тело точно окаменело от холода, но хоть и каменное, все равно болело.

Некоторое время Гелен растирал себе руки и ноги, возвращая им чувствительность, но боль не проходила.

Он дотянулся до бутыли и обнаружил, что во сне, вероятно, открывал ее и плохо заткнул пробку — остатки воды вылились. Надо идти к роднику, но как идти, когда так больно? Боль с левой стороны груди сделалась нестерпимой, он пытался и не мог вздохнуть, воздух не проходил через горло. Хриплый крик, крик смертельного страха вырвался у него против воли, он отчаянным усилием попытался подняться, сделал несколько шагов, и тут же с новым криком упал на спину, ударился затылком о камень и потерял сознание.

— Зачем ты меня сюда затащил? У меня уже вся туника мокрая.

— Я тебя не тащил. Ты сама со мной пошла. А мне просто было важно понять, дойду я или нет. По камням, по воде. Дошел. Значит, смогу научиться ходить. Дядя говорит, мастера в Трое умеют делать искусственное продолжение ноги. Такое, что и не заметно ничего. Правда, хромота остается, но костыль не нужен, палки достаточно. Замечательно, да? Он обещал прислать мне такого мастера. Если кто-то из этих мастеров остался в живых…

— Так не поедешь с нами в Трою? Хотя бы на время?

— Нет. Не смотри так. Я не боюсь. Но не могу. Не смогу никогда. И потом, меня здесь не было больше года, и тут такое творилось… Я должен остаться.

Неоптолем и Авлона сидели на мокрых от прибоя камнях, в десятке локтей об берега.

Утро было прозрачное и ласковое. Небо только что растворило в хрустальной голубизне алую кровь рассвета, и далекий горизонт сделался неясным, в кружевной пене легких облаков. Чайки поднялись высоко, не видя добычи вблизи берега. Их крики уносились еще выше, и с берега издали им вторил свист проснувшихся в береговых норках ласточек.

— Послушай, — вновь заговорила девушка. — Я тебя даже не поблагодарила. Ты меня, пожалуй что, спас. Была еще самая крошечная возможность удержаться на утесе, но, скорее всего, я бы упала и покалечилась. И уже когда прыгнула, вспомнила о твоей ране, о том, что тебе будет очень больно. Прости. Я ведь и голос твой не сразу узнала — думала, это Ахилл.

— Он-то поймал бы тебя, как пушинку! — тихо рассмеялся Неоптолем. — Слушай, Авлона, не думай об этом — я рад, что так получилось. Ведь ты тоже меня спасла. И мне очень не хотелось бы, чтобы ты все время мне напоминала о том, что я безногий.

— Я ни разу тебе об этом не напомнила. И вообще об этом не думаю.

— Зачем же пошла со мной вдоль берега? Может, боялась, что я свалюсь?

Она сердито, по-кошачьи фыркнула.

— Боялась бы, так бы и сказала. У амазонок не принято врать. Нет, мне просто хотелось с тобой пойти.

— Я что, нравлюсь тебе?

«Круто забирает!» — подумала Авлона, впрочем, не удивившись его решительности, и ответила не менее решительно: — Да.

— Что, правда?

— Я же говорю, мы не врем. Ну… Стараемся не врать.

Юноша поплескал рукой по воде, пошевелил свой костыль и спросил очень спокойно:

— А ты пойдешь за меня замуж?

Она не помедлила.

— Пойду. Пойду, Неоптолем. Хотя знаю, что ты любишь мою сестру и будешь любить ее всю жизнь.

— Да. Но и ты любишь моего отца. Что, не так?

Вот тут она вдруг смешалась.

— Я об этом никогда не думала. Может быть, даже и так. Но это ничего не значит, понимаешь? Пентесилею я люблю ничуть не меньше, и хочу, чтобы она была самой счастливой. Это правда. Поэтому у меня нет и не может быть боли от того, что твой отец ее любит. А ты мне очень нравишься. Мне в первый раз так нравится мужчина.

— Ты тоже мне нравишься, Авлона! Только не думай, будто я хочу самому себе доказать, что и без ноги могу взять в жены даже самую лучшую девушку.

— Я так не думаю. И не считаю себя самой лучшей девушкой. Сестра действительно прекрасна. А я…

— А вот в этом позволь разбираться нам мужчинам! Но ты, кажется, сказала, что пойдешь за меня замуж?

— Сказала. И пойду. Только тебе придется поехать в Темискиру и выиграть брачные состязания. Амазонку иначе не отдадут замуж.

— Ой! А как я их выиграю без ноги? Бег, например?

— В одном из видов состязаний я могу тебя заменить — правила это допускают. А может заменить кто-то из твоей родни. Пускай Ахилл побежит, за ним и на лошади никто не угонится. А если серьезно, может быть, Пентесилея попросит у Совета разрешения и сама будет состязаться. Это разрешают только родной или приемной матери.

— Нет. Я сам. Сам выиграю. Все, кроме бега. Ну что ты отодвигаешься? Никогда не целовалась?

— Никогда. А ты как думал?

Поцелуй ошеломил Авлону. Она никогда в жизни не думала, что это жаркое объятие губ губами может пролить жар в глубь тела и в глубину души. Девушка чуть не задохнулась, испытывая чувство, близкое к страху, и одновременно с ним — восторг, почти упоение. Это первое в ее жизни властное прикосновение мужчины застигло юную амазонку врасплох, и будь Неоптолем более искушенным и более дерзким, поцелуй мог продлиться, мог вызвать у обоих порыв, с которым ни он, ни она уже не сумели бы справиться.

Юноша опомнился и отшатнулся первым.

— Отодвинься! — вдруг попросил он.

— Почему? Только что ты этого не хотел.

— А теперь хочу. Тебе понравилось?

— Очень! Но ведь это же не все?

Наивность и простодушие девушки заставили Неоптолема расхохотаться. С таким неведением он сталкивался в первый раз.

— Все будет тогда, когда я выиграю состязания и на тебе женюсь. Думаешь, Пентесилея не рассказала мне про ваши обычаи и про эту вашу Чашу, в которой ожил мой отец? Я не хочу, чтобы тебе тоже пришлось в ней плавать.

Теперь расхохоталась Авлона.

— У-у-у, ты вот, о чем! Я, правда, не знала, что это такое, но теперь догадалась. А когда это происходит… ну, бывает еще лучше поцелуя?

— Узнаешь.

Теперь они сидели на расстоянии нескольких локтей друг от друга, старательно разглядывая туманную линию горизонта, будто пытались что-то на ней прочитать.

— Когда возвращаются Ахилл и Пентесилея? — наконец тихо спросила Авлона.

— Они уехали семь дней назад, — ответил юноша. — Отец говорил, что до пещеры Хирона верхом вдоль берега отсюда дней пять. Там они вряд ли будут долго — отцу просто нужно еще раз увидеть учителя. В последний раз, наверное. Значит, еще дня три-четыре, и они вернутся.

Авлона вздохнула.

— Ужасно будет, если старик уже умер…

— Отец говорил, что не верит в это. Ты ведь знаешь, он это иногда чувствует. В любом случае, скоро он будет здесь. И будет очень зол, что я уже не просто встаю, но еще и брожу по всему берегу. Уезжая, он грозил, что привяжет меня к кровати.

Девушка снова рассмеялась:

— Он просто пропустил то время, когда ты был маленьким!

Воздух над водой стал будто бы гуще и дрожал, все более согреваемый солнцем. Чайки спустились ниже и с криками носились взад-вперед, то и дело ныряя за добычей. Рыбешки, которых они выхватывали из зеленоватых, подернутых пеной волн, огоньками сверкали на солнце.

— Меня ждут в городе, — уже другим тоном, совершенно спокойно сказал Неоптолем. — А я немного устал. Приведи лошадей сюда, Авлона.

И, спохватившись, добавил:

— Это не приказ, это просьба. Ты ведь мне еще не жена.

Авлона наклонилась, губами коснулась его соленой от брызг щеки и встала:

— Пентесилея как-то сказала мне, что женой становишься именно в тот момент, когда понимаешь, что самое прекрасное, это когда мужчина тебе приказывает, и для тебя самое радостное — исполнить его приказ. Сейчас приведу.

…Все было прежнее. Нагромождения гигантских глыб, широкий проход меж ними, ступени титанической лестницы, словно нарочно сложенной из плоских камней. Затем — ровное плато, с одного края срезанное пропастью, с двух сторон зажатое скалами, с четвертой завершенное каменной ровной стеной и водопадом. Но все это почему-то стало меньше: и лестница, и громоздкие, поросшие мхом валуны… Даже стена водопада сделалась как будто ниже.

— Что это значит? — прошептал Ахилл, оглядываясь, вновь пытаясь узнать это тысячу раз знакомое место.

— Ты удивляешься, что все стало таким маленьким? — спросила Пентесилея.

Амазонка поднялась на плато вслед за мужем и встала рядом, так же, как он, оглядываясь во все стороны. Но она видела все это впервые.

Герой удивленно посмотрел на нее. Неужели научилась читать его мысли? До сих пор это умел только Гектор…

— Нет, — теперь она ответила уже на его взгляд. — То есть, на этот раз нет. Иногда я действительно знаю, о чем ты думаешь. А сейчас все проще. Ты шел вверх по этим каменным плитам, поднимая ноги выше, чем это было нужно — значит, ожидал более высоких ступеней. И вокруг посмотрел так, точно твой взгляд спотыкается о препятствия, точно стены, скалы, водопад ближе, чем были прежде. Но так и должно быть! Сколько тебе было, когда ты отсюда уехал?

— Тринадцать. Но ростом я уже был со взрослого. Конечно, с тех пор еще здорово вырос, но ведь не в два раза… Семнадцать лет прошло.

Ахилл вновь оглядел плато, скалы, водопад, и его лицо омрачилось.

— Ты боишься туда идти? — вновь угадала Пентесилея. — Боишься, что твоего учителя там больше нет?

— Боюсь. Он и тогда был уже очень стар.

Амазонка покачала головой.

— Во всяком случае, кто-то ходит каждый день по этому плато. На нем много следов. Авлона рассказала бы о них больше, но и я вижу, что ходит человек немолодой, временами опираясь на посох. Какой еще старик мог сюда забраться? Пойдем.

Уверенность жены рассеяла опасения героя, и он решительно зашагал к водопаду. Пространство между стеной воды и отверстием пещеры тоже показалось ему уже, чем прежде, однако в высокий каменный коридор он вошел, как входил раньше, не пригибаясь. Коридор расширился, и вот он, тысячу раз знакомый серый полусумрак пещеры отшельника.

Ахиллу вдруг подумалось, что время повернуло вспять: он увидел знакомую фигуру старика Хирона, как обычно, как всегда, сидевшего на невысокой скамье, возле сложенного из каменных плит очага. Те же белые, как мел, волосы и борода, тот же бронзовый рисунок обрамленного белизною лица, те же сухие темные руки, опущенные меж колен. Только спина мудреца была согнута сильнее, чем прежде.

Сидящий поднял голову:

— Ну, здравствуй, Ахилл!

— Учитель! — герой кинулся к нему, протянув руки, едва не захлебнувшись от радости. — Учитель, дорогой мой! О, какое счастье — ты жив!

— Я тебя ждал, — проговорил старик, с незнакомым усилием отталкиваясь от скамьи и вставая. — Вот ты и вернулся.

Теперь он был ниже своего ученика почти на полголовы, и дело было не только в том, что Ахилл за эти годы сильно вырос. Однако объятия крепких жилистых рук Хирона оказались крепки почти по-старому.

— Как ты рассмотрел меня в темноте прохода? — воскликнул молодой человек. — Я все же изменился за семнадцать лет.

— Ты очень мало изменился, мальчик. И я не рассматривал — я узнал твои шаги. А глаза у меня теперь хуже, что поделаешь. Кто это с тобой?

Он посмотрел через плечо Ахилла на стоявшую в стороне женщину, и его улыбка стала немного лукавой.

— Вот так красавица!

— Это — моя жена, учитель. Ее зовут Пентесилея.

— Амазонка? Вижу, что амазонка. Очень хороша. Она похожа на царицу Ипполиту, не знавшую в битвах поражений.

Пентесилея взглянула на старика с изумлением:

— Здравствуй, мудрый Хирон! Ахилл столько рассказывал о тебе, что я просто мечтала удостоиться этой встречи. Но неужели ты видел великую царицу амазонок Ипполиту? Она погибла сто с лишним лет назад!

— А мне много больше ста! — голубые глаза отшельника смотрели непривычно пристально, и Ахилл понял, что он и вправду видит гораздо хуже прежнего. — Мне теперь лет сто тридцать пять, а то и сто сорок, я уж не очень и помню. И хорошо, что вы пришли теперь. Наверное, вскоре я покину эту пещеру. Не надо так смотреть, мальчик. Неужели ты не понимаешь, что я не бессмертен, а живу и так уже слишком долго. Но я очень хотел тебя дождаться. Очаг разгорелся, я вчера зарезал козленка, и мы сейчас испечем в золе мясо. А вы, покуда готовится еда, принесите с лежанки волчьих шкур и садитесь поближе ко мне. Я хочу послушать, что с вами произошло за эти годы. У меня сейчас здесь никто постоянно не живет, но из ближайшего селения приходит один юноша. Он узнал, что я был твоим учителем, Ахилл, и ему захотелось тоже стать моим учеником. Твоя слава превосходит славу всех героев Ойкумены, и легенд о тебе сложили столько, сколько разве о походе за золотым руном.

— В таком случае, тебе наверняка говорили о том, что я умер! — смеясь, заметил герой.

— Говорили. Лисипп, мой новый ученик, очень красиво описывал твою гибель, раз шесть, и каждый раз по-разному. Ему приходилось слышать много историй об этом. Но я всегда был уверен, что ты жив. И вижу, что ты не только жив, но и счастлив.

— Да, учитель!

Герой опустился на пушистый волчий мех, взял из рук старика медный прут, поворошил уголья в очаге, и сноп золотых искр взвился к каменному своду.

— Да, я счастлив. Я совершил очень много зла и заслуженно перенес очень много испытаний. Но Бог, о котором ты мне говорил, в которого я от всей души верую, был ко мне милосерден. Я обрел свою настоящую родину и вскоре возвращаюсь туда, я нашел мою мать, у меня есть братья, есть жена, о которой я мечтал всю жизнь, у нас растет сын. Только моего друга Патрокла унесла эта проклятая война.

Потом они долго, до глубокой ночи, сидели втроем на покрытых мехом лежанках, ели мясо с лепешками и сухим виноградом, пили вино, которое путники принесли с собою. И старик слушал долгую-долгую историю их скитаний, подвигов, ошибок, разлук и встреч. Из верхней пещеры прибежала веселая рыжая собака, внучка Руты, которую хорошо помнил Ахилл, и, размахивая хвостом, запрыгала вокруг незнакомых людей, сразу почувствовав к ним доверие.

— Отвязалась! — воскликнул старик, поглаживая густую лохматую шерсть. — Ах ты, непоседа! А кому я поручил стеречь козочек? А если они разбредутся? И темно уже… А?

— Хорошо, что мы оставили Тарка внизу — охранять коней! — засмеялся Ахилл. — Он бы не устоял перед такой красавицей.

Герой почти закончил свой рассказ и заговорил о самых последних событиях, происшедших недавно в Эпире. Пентесилея, хотя и знала все не хуже мужа, слушала почти с тем же вниманием, что и его старый учитель.

Когда рассказчик умолк, на какое-то время стало тихо. Только потрескивал жарче разгоревшийся очаг, да повизгивала рыжая Лима, возясь с большой костью, еще горячей, но от того тем более соблазнительной.

В пещере стемнело — лишь рыжий круг, обрисованный огнем очага, выделялся в густом сумраке. Высокие своды стали невидимы, и под ними послышались шорохи и попискивание — это просыпались летучие мыши.

— Вам пора, — Хирон глянул на одно из верхних отверстий пещеры — оно было совсем черным, и в его черноте начали проступать звезды. — Если вы оставили коней там, внизу, под охраной одной лишь собаки, то лучше не рисковать. Да и ехать до ближайшего селения верхом не меньше часа, а скоро ночь.

— Не беспокойся, учитель, — Ахилл на всякий случай вслушался и спокойно откинулся на лежанке. — Тарк не подпустит к лошадям и целую стаю волков. Это не простая собака. А мы, если позволишь, переночуем у тебя, а утром отправимся назад, в Эпир. Ехать-то дней пять, не меньше, при том, что мы будем делать лишь самые короткие остановки. Мой брат Гектор ждет нас, чтобы тотчас отплыть к берегам Трои.

Старик улыбнулся, и его голубые глаза, за эти годы ставшие еще светлее, тоже заулыбались.

— Я буду только рад, если вы останетесь. Но у меня всего две лежанки, наши с тобой, Ахилл. Значит кто-то ляжет на пол.

— Я! — тотчас заявила Пентесилея. — И не на пол, а на землю. Я возьму пару этих волчьих шкур и пойду ночевать туда, вниз. Тарк — отличный сторож, но лошадям все же спокойнее, когда рядом человек. А вам двоим, мне кажется, будет о чем еще поговорить.

— Больше всего меня тревожило, — задумчиво произнес старый отшельник, провожая глазами амазонку, — больше всего меня тревожило, когда я думал о тебе, мой мальчик, вовсе не то, что тебе очень трудно будет остаться в живых в этом мире. Меня тревожило, что тебе, такому чистому и такому пылкому, едва ли удастся найти женщину, которая станет твоей. Ты один из немногих мужчин, кому нужно то, чего у обычных женщин просто нет: способность тебя понять. Ты прав — великий и единственный Бог, наверное, любит тебя.

— Учитель! — Ахилл говорил, не поворачиваясь, аккуратно расстилая пушистый мех на лежанке. — Послушай, я знаю, ты привык жить один, но… Раз ты чувствуешь, что твоя жизнь близится к концу, может, лучше будет встретить последний час среди людей? Почему тебе не поехать со мной в Трою, к моим родным? Если ты хочешь уединения, то поверь, мы сможем тебе устроить все так, как ты пожелаешь — хоть ту же пещеру, но вблизи города. А мы будем приходить к тебе, только когда ты того захочешь.

Герой не видел старика, но почему-то понял: слушая его, тот качает головой и улыбается.

— Я знал, что ты меня позовешь. Но ведь и ты знаешь, что я откажусь!

Ахилл обернулся.

— Знаю. Но почему?

— Мальчик! Я ушел от людей пятьдесят с лишним лет назад и дал себе слово, что не вернусь. Потому что так надо моей душе.

— Не понимаю…

— Я расскажу тебе, Ахилл, расскажу, — старик улыбнулся. — Ты так похож на меня! Был похож. Ты шел той же дорогой, что и я когда-то. Тебе было так же много дано. Ты так же рано стал знаменит и так же рано во всем усомнился. Но ты все-таки успел вовремя понять, как опасно верить только себе. А я когда-то не успел! Я сделал слишком много зла, слишком много добра, слишком много того, что дает на земле славу. И все не мог остановиться. Я верил в свое могущество. Потом потерял все — близких, друзей, любовь к жизни. К счастью, я не поступил самонадеянно и глупо, как поступают почти все разочаровавшиеся. Я себя не убил. Но отказался от своего имени, от всего, что связывало меня с прежней жизнью, и стал странником. Обошел всю Ойкумену, побывал и в таких краях, о которых сейчас никто ничего не знает. Странствовал, учился, познавал. Потом понял, что должен совсем исчезнуть, чтобы не только меня забыли в этом мире, но и я смог его забыть. Не получилось! Время не помогает забыть, просто дает возможность лучше понять прошлое. Знаниями и мудростью, что я накопил за сорок лет странствий, я поделился, пожалуй, только с тобой. У меня и до тебя были ученики, но они приходили за другим… Ты один захотел узнать о тайнах добра и зла, о силе и слабости, о Боге. Поэтому я знал, что ты уцелеешь в этом страшном мире.

Отшельник смотрел на Ахилла с такой нежностью, какой тот никогда прежде не видел, и это испугало героя. Он хотел прервать речь учителя, но Хирон не дал ему заговорить.

— Постой, мальчик, прежде ты был учтив и не перебивал меня. Сейчас ты хочешь, чтобы я снова жил рядом с людьми. Не стоит. Мне легче будет остаться здесь. А юный Лисипп, надеюсь, позаботится о моем погребении.

Молодой человек пристально вгляделся в темное от вечного загара, обточенное всеми ветрами земли лицо учителя.

— Хирон, послушай! — голос героя против воли дрогнул. — Я не сделаю ничего, чего бы ты не захотел. Но раз ты так мне доверяешь, доверься мне до конца. Скажи мне, кто ты? Я никому не открою.

Отшельник усмехнулся.

— Можешь открыть. Я, действительно, скоро умру. А чтобы у тебя не возникло сомнений, пойдем, я кое-что покажу тебе.

Тяжело навалившись на посох, он поднялся с лежанки, взял один из лежавших в углу факелов и, сунув смолистую головку в очаг, зажег его.

Они прошли в глубь основного коридора, к дальней пещере, но, не дойдя до нее, свернули и двинулись по боковому коридору. Ахилл помнил, что в конце его есть еще один, небольшой грот. Становилось все холоднее, со сводов капала вода, летучие мыши, испуганные светом факела, метались под потолком прохода, иногда чиркая крыльями по плечам и лицам идущих.

— Вот.

Гротом боковой коридор завершался, дальше пути не было. У его стены лежал, вдавившись в нее, громадных размеров камень. Когда-то, рассматривая его, Ахилл подумал, что он не из этой пещеры, по цвету он отличался от ее стен. Скорее, это был один из валунов с верхнего плато. Но кто бы смог притащить его сюда?

— Да, — засмеялся Хирон, — этот камешек не отсюда. Это я его принес, когда поселился в пещере и захотел спрятать кое-какие свои сокровища. Я бы, может, и прежде их тебе показал, да вот беда: мне уже лет сорок не сдвинуть камень с места — силы не те. И ты семнадцать лет назад его не своротил бы. А вот теперь, прошу тебя, отодвинь его.

Ахилл осмотрел камень, оценивая его вес, вздохнул и, обхватив обеими руками холодную глыбу, дернул вверх и в сторону. Камень откатился с шумом и грохотом, открывая глубокое темное пространство — еще один грот.

— Ну и сила была у тебя, учитель! — воскликнул молодой человек. — Я бы…

— Не знаю. Скорее всего, был таким же. А теперь я посвечу факелом, а ты вынь оттуда все, что там припрятано.

Углубление оказалось не таким уж просторным — просто большая выемка в скале. На полу этой выемки были положены толстые циновки, а на них… Одну за другой Ахилл вытащил из ниши громадных размеров палицу, кованую, мощную, такую же тяжелую, как памятная ему булава лестригона Каррика, затем львиную шкуру, тоже необычайно большую — лев, что носил ее, был, должно быть, ростом с хорошего быка, затем огромный лук и колчан всего с несколькими стрелами.

— Осторожней! — предупредил Хирон. — Стрелы отравлены, и я уверен, что яд опасен до сих пор. Он извлечен из пасти самой ядовитой твари, что водилась в ахейских землях. Правда, у нее были не две головы, как все болтали, а одна, но эта змеища и с одной головой отправила в царство Аида больше людей, чем все другие змеи, вместе взятые. Я рассказывал тебе о ней. Помнишь?

— Лернейская гидра! — вскрикнул Ахилл. — О, великий Бог! И эта палица… И львиная шкура… И лук, которого никто не натянет!

— Ты натянешь, — спокойно сказал старик. — А я уже не натяну. Поэтому возьми его, если хочешь. Стрелы лучше сжечь: яд — скверная штука. Подло им пользоваться — ты в этом убедился. И шкуру возьми. Когда-то я носил ее вместо плаща. Это был страшный лев, до сих пор не пойму, как он такой вырос и с чего был так свиреп. Он ухитрился выбить у меня из рук копье и разгрыз, будто соломинку. Пришлось полагаться только на силу рук. Я задушил его.

— Ты… — герой задохнулся, потрясенный вдруг открывшейся ему правдой. — Твое имя…

— Я был величайшим героем Ойкумены, — голос отшельника обрел на миг небывалую силу, но тотчас погас, вновь став мягким и ровным. — При жизни обо мне сложили больше легенд, чем об иных богах. Но не менее половины из них — красивые сказки. А главное — все это ничего не стоит.

— Геракл! Великий Геракл! — воскликнул Ахилл. — И я жил с тобой рядом пять лет и не знал…

— И хорошо, что не знал, — рука отшельника твердо сжала плечо троянца. — Геракл умер. Давно. Девяносто лет назад. Да и Хирон, считай, уже мертв. Если уж меня прозвали кентавром и стали в это верить! А теперь идем-ка в нашу теплую, натопленную пещеру, да и ляжем спать. Вам с Пентесилеей завтра в дорогу, а мне хочется еще проводить вас туда, вниз. Думаю, мы видимся в последний раз, мой мальчик.

Но они не спали эту ночь. Говорили и говорили до рассвета. А утром простились. Навсегда.

Год спустя до Ахилла дошла весть о смерти Хирона. А еще через два года он вновь побывал в пещере своего детства и отыскал могилу — небольшой курган, сложенный из неотесанных плит. Герой поднял на вершину этого кургана тот самый громадный камень, что когда-то закрывал потайной грот, и выбил на нем оба великих имени, которые при жизни носил его учитель.