В Сен-Дени Гали оказалась впервые. Покрутившись в незнакомом районе, ее серебристый «мерседес» наконец очутился в плену коротких пестрых улочек. С трудом припарковав автомобиль между мрачноватым «фольксвагеном» и боковушкой кафе, Гали хлопнула дверцей и отправилась на встречу с антикваром.

Парижские блошиные рынки Marches aux Puces — Brocartes — чудесный мир, полный причудливой смеси истины и волшебных обманов. Сюда в определенные дни недели, но обязательно по субботам, собираются коллекционеры и любители старины со всего Парижа и туристы со всего света. Здесь, если повезет, вы можете обнаружить золотую булавку эпохи мадам Помпадур или серебряный подсвечник времен Наполеона III. Точно так же ржавая помятая пуговица, проданная вам честным бутикером как бесценный раритет: «Мсье, она украшала мундир маршала д’Аркура!», в действительности исправно служила офицерскому кителю времен Первой мировой войны. По телефону мсье Тапи довольно толково объяснил, как найти его магазинчик. Минуя множество лавочек, чьи витрины завлекали пышностью подлинной и фальшивой старины, она легко обнаружила скромный на вид бутик. Лики православных святых в серебристых окладах сдержанно глядели сквозь стекло витрины на суетливых посетителей блошиного рынка. «Похоже, мне сюда». Гали уверенно открыла дверь.

— Bonjour, monsieur… Роже Тапи? — прозвучал обворожительный голос, едва замолк дверной колокольчик.

— Я к вашим услугам, мадам.

— Мы договаривались о встрече. Я — мадам Легаре.

— Прошу, — хозяин вышел из-за прилавка и почтительно пододвинул ей чудесное кресло с резной деревянной спинкой и подлокотниками, — здесь вам будет удобно.

Какой мужчина! Сложен великолепно, тонкая хлопковая водолазка облегает мускулистый торс и крепкие руки. Однако, удивительно изящные кисти и тонкие артистичные пальцы. Чувственный рот обещает массу удовольствий, а глаза, боже… жгучие, черные. Определенно в ее вкусе. Мсье Тапи в свою очередь проницательно изучал гостью, пытаясь понять, сколь серьезен визит клиентки.

— Мадам, предмет, о котором вы говорили, при вас?

— Да, мсье Тапи.

Осторожно, приподняв сумку обеими руками, женщина положила ее на столик. Тапи понадобилось менее секунды, чтобы, взглянув на данный аксессуар, оценить статус владелицы. Мягкой шелковистой кожи цвета какао объемистая торбочка-саквояжик от Эрмес (где спокойно уместится огромный том словаря «Ларусс») — так называемая «Келли». Имя принцессы Монако, а в прошлом голливудской знаменитости Грейс Келли сумочка носит благодаря забавному случаю. Много лет назад, когда принцесса Грейс ожидала наследника, весь свет обошел снимок — Грейс, веселая и прелестная, прикрывает явно заметную беременность внушительной торбочкой от Эрмес, — пожалуй, самой престижной фирмы. С тех пор модель, получившая и среди богатейших француженок имя «Келли», баснословно поднялась в цене.

Раскрыв торбочку, Гали вытащила столь же вместительный мешочек алого бархата. Еще одно неторопливое движение, и на свет, во всем великолепии прожитых веков, явилась икона. Едва взглянув на доску, антиквар прошептал: «Минуту, мадам». Мсье Тапи перевернул табличку, висящую на ручке двери, щелкнул замком.

Опытнейший специалист Роже Тапи был известен среди солидной публики коллекционеров — и не только коллекционеров — как один из немногих профессиональных знатоков и ценителей древней русской иконописи. Через его руки прошло немало истинных сокровищ, попавших во Францию вполне легально — их вывозили бежавшие от большевиков в первые годы революции семнадцатого года знатные эмигранты, а дети и внуки продавали. Однако немалую часть составляли ценности, вывезенные контрабандой из Советского Союза, нередко — краденные из музейных запасников. Именно поэтому Тапи держал свою «скромную» лавочку вдали от известных антикварных магазинов, расположенных в центре Парижа. Там часто появлялись сотрудники соответствующих служб, а тесное знакомство с ними не входило в жизненные планы Роже Тапи.

Гали с удовольствием наблюдала, как поползли вверх брови мсье Роже — антиквар держал в руках икону и не верил своим глазам. Подобное он встречал разве что в каталогах «Сотбис». Древние иконописцы не ставили своих имен на досках, но Роже знал — перед ним творение Мастера. Андрей Рублев или Даниил Иконник? Нет, все же — Рублев. К Роже Тапи вернулся дар речи.

— Мадам Легаре, вы действительно намерены продать икону?

— Разумеется, мсье.

— Тогда — прошу простить мое любопытство, мадам, но в данном случае мой вопрос далеко не праздный. Скажите, откуда у вас это сокровище?

— Не стоит извинений, мсье Тапи, вы совершенно правы. Но уверяю вас — мне нечего скрывать.

Гали печально вздохнула: вновь придется вспоминать «трагическое прошлое ее аристократической семьи, пострадавшей от большевиков». Она устроилась поудобнее, выгодно показав роскошную грудь, соблазнительно обтянутую тонким шелком. Мсье Тапи углубился, не поднимая глаз, в тщательное изучение шедевра Рублева.

— Я приехала в Париж из Советского Союза: в Москве вышла замуж за француза. Теперь — гражданка Франции. Икона, которую вы держите в руках, — наша фамильная реликвия. Я принадлежу к старинному русскому роду дворян Бережковских. — Последовал тяжелый вздох. — Из нашей семьи никого не осталось: одни умерли, другие погибли в годы революции или позже, во время репрессий. Единственная живущая на свете представительница рода — это я. Моя прабабушка Ольга служила фрейлиной при дворе царя Александра Второго, и государь был необыкновенно расположен к прелестной и юной фрейлине Бережковской. Вы… понимаете?..

Роже решился поднять глаза, потому как неприлично слушать даму, не обращая на нее внимания. Немедленно последовал очередной вздох, затем коварная Гали, потупив глазки, выпустила из-под пушистых ресниц в разомлевшего антиквара обжигающую стрелу. Могла бы и не стараться: Роже давно понял — ему совершенно все равно, что там сочиняет зеленоглазая «правнучка фрейлины Ольги», — он сделает все, что она скажет. А кто бы устоял?!

А искусительница продолжала:

— На двадцатилетие прабабушки император подарил ей эту икону. Потом ее дочь заказала оклад. У Фаберже.

Слово «дочь» Гали произнесла так проникновенно, с таким значительным оттенком, что у слушателя не оставалось сомнений, кто был отцом дочери фрейлины Ольги. И Гали доверительно прикоснулась нежными пальчиками к плечу Роже.

— Мне удалось вывезти семейное сокровище с помощью французского дипломата, чей статус позволил миновать таможенный досмотр. Он совершил благородный поступок, так как в стране безбожников эта святыня могла погибнуть. Я всегда буду помнить об этом.

— Мадам Легаре, к вашему рассказу я могу только добавить, что, глядя на правнучку, вряд ли можно усомниться в том, что русский император был сражен красотой вашей прабабки. — По уши влюбившийся Роже мужественно направил разговор в деловое русло. — Мне жаль, что на мою долю выпала сомнительная миссия лишить вас — правда, за солидную, весьма солидную сумму! — священной реликвии. Вы окончательно решили расстаться с иконой? Учтите, мадам, — подобные сокровища со временем неуклонно повышаются в цене. Это одно из самых лучших вложений капитала.

Антиквар, не отрываясь, разглядывал Гали, все глубже погружаясь в омут ее неотразимого очарования. Наконец он продолжил:

— Давайте поступим так, мадам. Я сейчас сфотографирую икону. Вы уносите ее домой. В течение недели я проведу все необходимые маркетинговые исследования. В пятницу, если вам это будет удобно, мы встречаемся в каком-нибудь уютном ресторане. Там я расскажу о перспективах продажи вашей иконы. А вы пока обдумайте мой добрый совет — не спешите ее продавать.

Роже почти умоляюще смотрел на Гали: на этот час его меньше всего интересовала судьба иконы. Очарованного француза терзала одна только мысль — встретиться с прелестницей снова, пригласив ее на ужин, а там…

Гали, которой темпераментный (она никогда не ошибалась) южанин нравился все сильнее, успела, однако, подсчитать все возможные выгоды, которые сулило ей данное знакомство. Одарив покоренного антиквара многообещающей улыбкой, она протянула Роже визитку.

— Буду ждать вашего звонка через неделю, скажем — в пятницу. Часов в двенадцать.

С не меньшим трепетом, чем икону, антиквар принял карточку и убрал ее в стол. Он провел Гали в соседнюю комнату, профессионально оборудованную под фотолабораторию, и сделал пять снимков. Расшалившаяся прелестница приложила максимум усилий, чтобы помешать Роже работать. Изображая неподдельный интерес и пользуясь теснотой комнатушки, она почти прислонилась к мужчине, и ее душистые каштановые волосы щекотали лицо несчастного специалиста по русской старине. Бедняга в борьбе с неистовым желанием держался стойко, благословляя полумрак лаборатории. Нельзя сказать, что женщине было бы неприятно, если бы Роже не сумел обуздать естественный природный инстинкт. Напротив — ведь француз являл собой яркий экземпляр галльской мужской красоты и (в чем она нисколько не сомневалась) необузданной страсти. Гали забавлялась пикантностью ситуации, но, оценив (с немалой долей сожаления) мужество и галантность Роже, заманчиво прошептала на прощание: «До пятницы, Роже, — многообещающе опустив обязательное «мсье Тапи». — Нет-нет, не провожайте, я хочу немного побродить здесь».

Разумеется, «бродить» среди толкучки Гали не собиралась. Забравшись в салон «мерседеса», она прикидывала, чем теперь заняться. Вечером они с Пьером приглашены на ужин к Перрелям. Сейчас — она взглянула на крохотные золотые часики (подарок Пьера) — всего-то три апре миди… Время вполне позволяет прогуляться часок-другой и, вернувшись домой, принять ванну, хорошенько отдохнуть. День выдался приятный, один из чудесных дней начала парижской осени. Так куда же, быть может — в Тюильри?

Любимая скамейка оказалась свободна. Уютно прислонившись к нагретой солнцем спинке, Гали блаженно расслабилась. Не то чтобы она нервничала у Тапи, но все же некоторое актерское напряжение для подобных спектаклей требуется. Никогда заранее не знаешь, с кем имеешь дело… «Фамильная реликвия»… «Фрейлина Ольга»… Слышал бы это Бутман! Бедному Эдику, наверное, сейчас здорово икается на зоне. Красиво, главное, грамотно она сдала его властям. А что ей оставалось? Икону-то «фрейлины Ольги» — жемчужину в сокровищнице Эдика — заполучить можно было только таким путем. Мало кто знал, где Бутман хранит свое главное богатство. Гали — знала. И выжидала случая. Он не заставил себя ждать, и тут-то Гали с «чистосердечным раскаянием» отправилась в КГБ разоблачать сломавшего ей жизнь спекулянта, валютчика и торговца краденым антиквариатом товарища Бутмана. А после того как Эдика взяли, она забралась в тайничок, «взяла» икону и еще кое-что по мелочи. Бедолага Бутман понятия не имеет, благодаря кому он валит лес на Севере России. Взамен она согласилась сотрудничать с органами и ничуть об этом не жалеет — «Париж стоит мессы».

Легкий ветерок пробежался по верхушкам каштанов, а затем, прохладный и свежий, он промчался сквозь центральную аллею сада. Когда-то здесь стоял великолепный дворец, построенный для Екатерины Медичи, — «самый обширный и самый дивный в мире». Так считали современники. Ласкающее слух название Тюильри дворец получил от слова tuileries (черепица). Крытый знаменитой французской черепицей, грандиозный в готическом стиле дворец любили Генрих IV и Людовик XIV. Причем один, вслед за другим, пристраивали флигели. Сказочная роскошь дворца привела в исступление толпу черни, ворвавшуюся в Тюильри летом 1792 года. Напрасно Людовик XVI, напялив красный фригийский колпак, из окна раскланивался с бунтовщиками, — во время второго «визита» короля арестовали и отправили в Тампль. А случайный свидетель унижения слабовольного короля, тогда — безработный двадцатитрехлетний офицер, Наполеон Бонапарт через семь лет поселился во дворце как владыка Франции. Император обожал Тюильри.

Гали, которая теперь хорошо знала историю Парижа, полюбила Тюильри с первого взгляда. Она восхищалась дворцом — по счастью, живопись сберегла его облик во всем величии и великолепии. Перед ее глазами с необычной яркостью, как наяву, проплывали картины прошлого. Блестящие кавалеры эпохи Короля-Солнца, смущающие насмешливыми взглядами прелестных жен богатых буржуа (ведь на этих аллеях высший свет мог свободно пересекаться с третьим сословием, вход был запрещен только «лакеям и прохвостам»); молодые, в разукрашенных золотым шитьем мундирах маршалы Наполеона; роскошное убранство дворца… Золото. Богатство. Власть.

Отбившаяся от экскурсии парочка блаженно присела рядом с Гали и, достав бутерброды, принялась уплетать их. Тотчас же к скамейке слетелись местные, наглые до безобразия воробьи, требуя внимания и своей доли у пирующих. Гали пожалела, что ей нечем угостить смелых птичек — ей импонировали те, кто смело, не смущаясь выбором средств, движется к цели. Подбежал маленький абрикосовый пудель, деликатно поставив передние лапки на край скамейки, потребовал ласки. Погладив собаку за шелковым ушком: «Нет, не волнуйтесь, мсье, разве такая прелесть может помешать», Гали улыбнулась хозяину собачки, укорявшего песика за любопытство. Ей вдруг вспомнилась собака, которую очень хотелось погладить, но так и не пришлось…

Собака из прошлой жизни. Каждый день они появлялись на Арбате — великолепный черный дог и сухощавый мужчина лет тридцати… Выходили из-под арки бывшего кинотеатра «Арс» и шли мимо шашлычной «Риони» в сторону Смоленской. Тесного тротуарчика не хватало для двоих, мужчина ступал на мостовую, милиция сердилась и требовала «соблюдать правила». Гали до невозможности нравилась эта собака. Иногда девочка нарочно выходила на улицу, поджидая, когда вначале покажется из-за угла массивная лепная голова собаки, а потом и она сама, легко переступая крепкими лапами по асфальту… Еще Гали, как и все арбатские, знала — собака обожала мороженое, хозяин всегда покупал ей пачку пломбира возле зоомагазина. Громадный черный, идеально воспитанный пес не давал собаконенавистникам повода возопить: «В стране мяса нет, а буржуи собак поразвели!» Но иногда случалось, особенно летом: навстречу собаке попадался кто-нибудь с мороженым. Тогда пес усаживался перед человеком и пристально наблюдал за исчезающим лакомством. Одни смеялись, желая угостить собаку, но хозяин не позволял, другие молча обходили неподвижного пса. Но однажды Гали услышала, как перепуганная тетка заорала: «Милиция, милиция!» И хотя собака никого трогать не собиралась: просто сидела на тротуаре, и все, хозяин заплатил штраф и купил скандалистке мороженое — та со страху уронила вафельный стаканчик на асфальт. Замечательный был тот арбатский пес…

Когда-нибудь у нее тоже будет собака… когда-нибудь. Интересно, а почему Бутман не держал собаку? Уж Эдик-то мог себе позволить, как, впрочем, и многое другое. Она вспомнила, как впервые очутилась в одном из самых красивых домов Москвы. Светло-розовое старинное здание за высокой чугунной оградой привлекало внимание москвичей. Изумительные литые ворота украшены затейливым ажурным орнаментом. И сегодня редкий прохожий, оказавшийся на Сретенском бульваре, не остановится, чтобы полюбоваться работой искусных предков. Сюда, в этот знаменитый дом, где на последнем этаже жил известный — для посвященных — богатый и удачливый коллекционер столицы (и не только) Эдуард Бутман, и привел Гали — тогда еще Галочку Бережковскую — один из ее любовников, знаменитый художник Виктор Храпов. Самый модный дизайнер Советского Союза, Храпов обладал не просто незаурядным талантом, а талантом, весьма разносторонним. Он оформлял уличную рекламу (на сегодняшний день Храпов мог стать легальным столичным миллиардером), иллюстрировал модные журналы, писал декорации к постановкам спектаклей Большого театра и многое другое. Месячные гонорары этого любимца фортуны исчислялись астрономическими по тем временам суммами. Умный, обаятельный и интеллигентный Храпов собирал вокруг себя творческую интеллигенцию, молодых дипломатов, сотрудников Внешторга, ну и, разумеется, женщин, которых он обожал и которые с радостью отвечали ему взаимностью. На даче Виктора в Серебряном Бору его друзей и друзей этих друзей всегда ожидал щедрый стол и интересное общество. Жил художник широко, тратил много, никогда ничего не оставляя на завтрашний день. Мудрое решение: Храпов рано умер от инфаркта, так и не успев осуществить свою заветную мечту — съездить в Париж, пройтись по аллеям Тюильри… Но в то время он был еще очень молодым и полным сил галантным любовником. Однажды Виктор объявил Гале:

— Дарлинг, завтра мы идем к Бутману. Ты довольна?

— А тебя не пугает его всепоглощающая любовь к прекрасному? — кокетливо, со смыслом пропела девушка: от самого же Виктора Галина была с избытком наслышана о том, какой страстный ценитель женских прелестей его друг Эдик.

— Девочка моя, любить прекрасное и уметь оценить его по достоинству — чего же еще желать?

Храпова ничуть не смущала перспектива делить любовницу в постели еще с кем-то, тем более с другом. Виктор был действительно щедрым человеком!

Скрипучий старинный лифт поднял их на шестой этаж. Защелкали — каждый на свой лад — хитрые механизмы полдюжины замков, сейфовая дверь на удивление плавно отворилась и, пропустив гостей, тут же затворилась. Хозяин улыбнулся и приветствовал даму только после того, как запер последний замок. Неудивительно! Квартира, в которой оказалась Бережковская, менее всего напоминала жилой дом.

— Боже, — не удержалась Гали от восторга, — я попала в музей!

— Можно сказать и так, — скромно подтвердил хозяин квартиры, который числился искусствоведом одного из скромных столичных музеев. Сложно сказать, насколько тяготило его обязательное присутствие на рабочем месте пару раз в неделю, но штатная должность избавляла Эдика от конфликта с законом о тунеядстве.

Галя Бережковская переходила от полотна к полотну. Рокотов, Репин, Корин, Пименов… Развешанные по стенам на персидских коврах старинные мечи и шпаги, севрский и мейсенский фарфор за стеклом витрин карельской березы. Обессиленная от нахлынувших эмоций, Галя осторожно присела на краешек явно старинного кресла. Напротив расположился настоящий иконостас, экспонаты которого собраны коллекционером вряд ли исключительно по чердакам русских деревень. Многие, скорее всего, заимствованы частично из некоторых государственных помещений.

— Все иконы — подлинные, не сомневайтесь, — искренне забавлялся Бутман. Восхищение и робость молодой особы ему импонировали. — А вот это колечко, я вижу, очаровало вас не на шутку! Примерьте-ка. — Он лихо надел на безымянный пальчик Гали старинный золотой перстень с роскошным изумрудом, обрамленным девятью бриллиантами. — Его носила когда-то Анна Вырубова — фрейлина последней русской императрицы Александры Федоровны.

— …А эта икона, она очень древняя?

Галя не смогла отвести глаз от сияния, которое излучал лик святого. Доска потемнела, но каким чудом владел неизвестный мастер, если потускневшие краски обладали такой силой!

— Эта? Это работа ученика великого Рублева. У вас, Галочка, отменный вкус и природный дар, который я с удовольствием помогу развить. Я запишу мой номер телефона, и, если вы пожелаете, мой маленький музей с радостью примет дорогую гостью.

— Вы ищете бумагу? Не стоит — я запомню.

Эдуард не подозревал, что встретил женщину, чья феноменальная память станет вызывать у него восхищение, которая так безотказно начнет работать на их общее дело. Бережковская, напротив, вычислила все: богатство хозяина квартиры — именно БОГАТСТВО, которого ей так не хватало в этой жизни; то, что он всенепременно поделится с ней своим интеллектом и эрудицией; и самое главное — Бутман — это трамплин, с которого она взлетит так высоко, как пожелает. Каким образом? Этого она пока еще не знает, но… время покажет и подскажет.

Галочка напомнила о себе через два дня, и одному Богу известно, чего стоило этой юной интриганке выдержать сорок восемь часов ожидания. Разумеется, последовало приглашение в «Арагви» — тот самый известный московский ресторан, где уже с сороковых годов считали обязательным пообедать или поужинать все сколь-либо известные люди. Стены «Арагви», красочно расписанные в стиле грузинского национального фольклора, были свидетелями задушевных бесед Лиона Фейхтвангера, восхищавшегося строительством новой жизни в СССР, с писателем Валентином Катаевым, присутствовали при шумных офицерских застольях маршала Михаила Тухачевского и его друзей-офицеров, которые впоследствии разделят трагическую судьбу опального героя. В отдельных кабинетах ресторана, когда массивные двери украшала вызывающая тоску у любителей грузинской кухни табличка «Свободных мест нет», встречались за ужином или обедом высокопоставленные генералы НКВД, МГБ, а позднее КГБ — со своей особо ценной зарубежной агентурой. В последние годы «холодной войны» там бывали сегодня известные всему миру британцы, а тогда — провалившиеся и выведенные в Москву агенты, работавшие на Советский Союз, Ким Филби и Джорж Блейк. Всех не перечесть…

— Вы знаете, Эдуард, меня очень интересует ваша специальность, — деликатно начала беседу Галя. И попала в яблочко: Бутман никогда не рассматривал свою деятельность как увлечение (словечко «хобби» появится в стране лишь через четверть века), а считал ее уважаемой профессией, которая официально не признана в Советском Союзе. — Мне кажется, что я готова приобщиться к ней, но прекрасно понимаю, что одного желания мало. — Она выдержала робкую паузу. — Вероятно, следует много знать, иметь чутье, способности…

— …И большие деньги, — улыбаясь, закончил фразу Бутман.

— Да, я понимаю. — Галя с умным видом кивнула прелестной головкой. — Но ведь если есть способности и желание, наверное, и деньги обязательно появятся? — с наивным оптимизмом подытожила она.

— Пожалуй, вы правы, — снова улыбнулся коллекционер. И тут им овладела идея, которая в итоге окажется для него роковой. — У меня к вам есть предложение. Раз вам так интересно, чем я занимаюсь, то почему бы мне не поучить вас, а? Если вы всерьез намерены заняться коллекционированием антиквариата.

— С радостью приму такое предложение, но чем смогу быть вам полезной я? — невинно спросила Галя, едва сдерживая готовое прорваться наружу ликование.

— О, детали мы обсудим позже, — многозначительно тихим голосом проговорил Эдуард. В этот момент подошел официант и начал расставлять закуски: лобио, сациви, баклажанчики, сыр, зелень, а затем поставил на стол коллекционную бутылку «Хванчкары». — А сейчас, Галочка, приступим к наслаждению грузинской кухней.

Эту ночь Бережковская провела в спальне Бутмана. Коллекционер оказался искушенным любовником. Галочка не огорчилась, что делового разговора за чудесно проведенной ночью пока не проследовало: Эдик крепко сглотнул наживку, и участь его была предопределена.

Главную заповедь коллекционера «Никогда и ни с кем не делись тем, что знаешь» влюбленный Эдик проигнорировал. Точнее, он не принял в расчет серьезности намерений прелестной содержанки (даже про себя Бутман не смог употребить слово «шлюха», которым не брезговали некоторые пользователи — поклонники Бережковской). Его забавлял наигранный, как ему казалось, ее интерес к истории живописи, ее стремление разобраться в стоимости той или иной вещицы, желание, наконец, выучиться отличать подлинник от искусной подделки. Самоуверенный Бутман, вообразив себя этаким Генри Хиггинсом[1], не заметил, как втянулся в процесс и работал с Галей не как с Элизой Дулитл[1], а как мэтр, желающий воспитать не просто ученика, а получить достойного партнера. На заре их отношений его безумно устраивала «нетребовательность» любовницы.

— Галочка, ты уходишь? — недоуменно вопрошал из-под одеяла утомленный ласками Эдик.

— Пора домой, — спокойно отвечала та. — У тебя ведь на вечер запланирована встреча.

— Останься, как ты можешь мне помешать?

— Позвоню завтра, отдыхай, дорогой.

Нежный поцелуй — и «прекрасное видение» исчезло.

Галочка никогда не жаловалась на соседей по арбатской коммуналке, не интересовалась, куда уходит Эдик и с кем встречается, если он сам не говорил ей о своих планах. Сама Галочка тоже могла исчезнуть на пару дней — в конце концов, она не обязана спать с Бутманом! И наступил момент, когда Эдуард, окончательно плененный Галочкой и уставший от легкости отношений, решительно объявил:

— Дорогая, мне кажется бессмысленной тратой времени твои путешествия на Арбат, на Сретенский бульвар, вновь на Арбат и так далее. Разве нам плохо вдвоем?

И Галя, ликуя, переселилась. Что совершенно не исключало ее интимных свиданий с Храповым и другими. «Только идиоты отказываются от заработка», — полагала Галочка, уверенная, что денег не бывает много. Как, впрочем, и всего остального.

Первое занятие Бутман посвятил вводной лекции.

— Основное в моем деле — это необходимость постоянно учиться, — тоном университетского профессора начал Бутман. — То есть много читать, уметь видеть, сравнивать, анализировать. Чтобы отличить подлинник от талантливой копии, например в живописи, следует знать ее направление, школу, стиль мастера и многое другое. И так во всем. Мир коллекционеров замкнут, ты понимаешь, но без связей внутри этого круга обойтись невозможно. Тебе не скучно? — прервал монолог Эдуард.

— Нисколечко! — воскликнула примерная слушательница. Она дала самой себе обещание стать отличницей в изучении такой замечательной профессии — ведь это ее дорога к вожделенному богатству. — Продолжай, дорогой. И — не щади меня.

Ученицей Галочка оказалась не просто способной, а талантливой. Очень скоро с удивлением это обнаружил Учитель. Она все схватывала на лету. Феноменальная память позволяла ей запоминать с одного раза вещь, картину, колье и потом подробно их описывать. Качество чрезвычайно ценное в их с Бутманом деле. На Галочку работала ее неудержимая тяга к дорогим и красивым вещам, настоящим драгоценностям (на чешскую бижутерию, заполнившую магазины страны, она смотреть не желала) — очень скоро она станет пугать даже Учителя.

Наконец новоявленный профессор Хиггинс решил вывести ученицу в свет.

— Смотри, дорогая. Вот — пастушка мейсенского фарфора. Теперь. Шкатулочка. С виду простенькая, но… И… что бы такое еще?.. Ага, подсвечник. Что сколько стоит, я тебе не скажу. Попробуй продать их или поменять. Круг любителей тебе известен, комиссионные магазины тоже. Постарайся продать подороже. Действуй.

На все про все времени Бутман дал неделю. Каково было его удивление, когда через три дня ему позвонил знакомый продавец из антикварного магазина на Арбате.

— Эдуард, мне вчера принесли шкатулку, любопытная вещица. Загляни. Правда, дороговата. Но девица попалась неуступчивая. Знала, бестия, что в руках держала. Пришлось купить.

— Сколько? — поинтересовался Бутман, узнав по описанию свою собственность. И, услышав ответ, дико захохотал: Галя-Элиза сумела продать шкатулочку вдвое дороже. Торгуясь, поразила антиквара углубленным знанием эпохи и школы, к которой принадлежал мастер, подробно описала двойника шкатулочки. Пастушку она необыкновенно удачно выменяла у их общего знакомого на композицию из пары фигурок оленей (того же производителя). В полтора раза дороже продала и подсвечник.

— Умница моя, — растроганно целовал Галочку любовник. — Похоже, в твоем лице я получил жесткого конкурента. Причем созданного собственными руками.

Бутман и в страшном сне не мог себе представить, до какой степени пророческие слова произнес он той ночью. А Галочка ласкалась, доводила до экстаза мужчину и с нетерпением ожидала того самого дня, когда она наконец заполучит сокровище Бутмана. КАК она это сделает, Галя уже знала, оставалось лишь дождаться случая.

Когда двое живут постоянно бок о бок, то понятно, что жизнь одного ясна и понятна для другого, как раскрытая книга. И наоборот. Однако Бутман не спешил делиться с Гали всеми сторонами своей многогранной деятельности. И на то у него появились веские основания. Но Гали ведь была его ученицей. Очень скоро она обратила внимание на загадочное поведение Эдуарда, когда ему звонит неизвестный ей человек. В этом случае, едва подняв телефонную трубку, Эдуард, прихватив аппарат, уходил в соседнюю комнату. Разговаривал Бутман с таинственным собеседником очень тихо, и Гали, как она ни старалась, ничего не могла слышать. Звонил незнакомец, как правило, по утрам. В этот день Эдуард, любивший элегантные и дорогие вещи, брал с собой почему-то потертый, самый обычный портфель, с какими ходят школьные учителя и младшие научные сотрудники. Возвращался сожитель к вечеру и, почти по-братски целуя Галочку, говорил: «Устал как собака». Далее Эдуард отправлялся в ванную, где полоскался и плескался около часа. Что поездки загородные, любовница поняла сразу: в сухую погоду изящные мужские итальянские туфли покрывались слоем пыли так, что меняли цвет, если же шел дождик, то от налипшей грязи их приходилось бы долго отчищать. Если бы приходилось, правда, надобности в том не было. Как правило, испорченные туфли выбрасывались.

Однажды Эдуард вернулся неожиданно быстро — Галя даже не успела выйти из дома (она собиралась в Третьяковку на выставку икон). Поставив портфель на пол у дивана в гостиной, чего раньше никогда не случалось — Эдик непременно уносил его в кабинет, — Бутман скрылся в ванной. Возможно, потому, что на улице хлестал ливень, промокший насквозь Эдик поспешил под горячий душ и не принял обычной меры предосторожности. «Полчаса у меня есть», — моментально сообразила Галочка и открыла портфель. Ничего особенного: аккуратно сложенное белье, мочалка и мыльница в пластиковом пакете, отдельно — бутылочка польского шампуня и купальная шапочка.

«Странно. К поклонникам общественных бань Эдуарда причислить невозможно: на все приглашения компаньонов он неизменно отказывался: «Обожаю свою собственную ванную, и не уговаривайте». Нет, что-то тут не то…»

Галочка подсунула руку под стопочку белья и нащупала объемистый бумажный пакет. Вытащила его, распаковала. Ее взору предстали пачки иностранных банкнот зеленого цвета, стянутых черной аптечной резинкой. Дрожащими пальцами, опасаясь повредить купюры, Гали сняла резинку и поднесла одну поближе к лицу. С бледно-зеленой бумажки на Галю Бережковскую лукаво, но с пониманием смотрел незнакомый мужчина (видно, тоже из ценителей прекрасного пола!), внизу красовалась цифра 100.

«Доллары. Настоящие доллары!» — едва не закричала Галя. Американскую валюту она держала в руках впервые. Так вот чем занимается тайком от нее дорогой Эдик. Ну, Эдик, погоди. Галя совершенно искренне считала, что ей нанесено оскорбление. Лично ей. А тайничок с валютой конечно же на даче. Где же ему еще быть! Судьба преподнесла ей подарок, осталось грамотно им распорядиться, продумать план действий и шаг за шагом приступить к его исполнению.

Вскоре судьба подбросила ей следующий подарок. В тот день Гали, как всегда, вышла из квартиры Бутмана около десяти часов утра и направилась в Музей изобразительных искусств имени Пушкина, где открылась (впервые в СССР!) выставка картин Пикассо. Пикассо ей активно не нравился. Гали особенно невзлюбила картины художника в период его увлечения кубизмом. Она не видела никакого смысла в уродливом искажении человеческого облика и втискивании его фрагментов в нелепые геометрические формы. Ей несравнимо ближе были картины классической школы. Это касалось не только живописи, но и скульптуры. Гали интуитивно тянулась к творениям старых мастеров. Она видела в них вложенный труд и чувствовала душу создателя. Гали понимала непреходящую ценность этих произведений.

Музей находился в десяти минутах ходьбы от ее «моссельпромовского» дома на Арбате. Она уже две недели не навещала своих, и чувство вины болезненно шевельнулось в сердце. Мама Софья Григорьевна очень переживала, если Гали не появлялась в доме больше недели. Даже если дочь звонила по телефону и говорила, что у нее все в порядке. Для мамы, единственно нежно любимого на свете человека, у нее была отработана легенда: Галочка живет с любимым человеком, который вот-вот получит квартиру. Пока же они снимают комнату и живут в гражданском браке. Распишутся они тогда, когда у них будет на руках ордер на собственное жилье. Тогда она познакомит маму и сестру с любимым мужем. Софья Григорьевна ни о чем дочь не спрашивала. Верила ли она в то, что говорила ей Галочка, или нет, кто знает? Возможно, бедная женщина просто боялась услышать иное. И так соседи, злые языки, многозначительно замолкают, когда девочка проходит мимо…

Глубоко вздохнув и приготовив себя к неприятному испытанию — при встрече с ненавистной коммуналкой, Галина позвонила в дверь. Открыла ей сестра. Изольда обычно радовалась приходу Гали. Та всегда баловала девочку и маму подарочками и вдобавок рассказывала массу интересного. Младшая сестра могла слушать старшую часами. Сегодня, однако, Изольда на удивление независимо обратилась к сестре как к ровеснице.

— Ну как твои дела? — начала девочка с легкой задиристостью в голосе.

— Прекрасно, — озадаченно ответила Гали.

— Галя, похоже, ты сидишь на мели? — продолжила Изольда.

— Это почему же ты так решила?

— Да потому что ты пришла домой с пустыми руками. Обычно ты чем-нибудь балуешь нас.

— Да я просто не успела заглянуть в магазины, иду прямо из Пушкинского… А ты нуждаешься в деньгах?

— Как раз наоборот — я сама могу тебе дать. Сколько ты захочешь.

Гали подумала, что сестра затеяла какую-то детскую игру, и решила подыграть девочке:

— Ну вообще-то я бы не отказалась от кругленькой суммы.

Сестра загадочно улыбнулась и со значительным видом спросила:

— А сумма тебе нужна в рублях или в валюте?

— Конечно, в валюте! Желательно — в американских долларах.

— Сколько тебе нужно долларов? — торжествующе спросила Изольда, радуясь тому, что Гали ведет с ней деловой разговор на равных.

— Ну, скажем, долларов пятьсот, — продолжала забавляться Гали, назвав первую пришедшую на ум цифру.

— Хорошо. Подожди, я сейчас их достану. — С этими словами Изольда полезла на антресоли, сооруженные над входной дверью, и стала там копаться. Надо сказать, что в то время мало кто из советских граждан вообще видел доллары. Обладание ими, да еще и хранение, было преступлением, предусмотренным соответствующей статьей Уголовного кодекса.

Через две минуты Изольда торжествующе положила на стол перед сестрой пять стодолларовых банкнот. Галя посмотрела на доллары и нерешительно произнесла:

— Может, ты мне дашь еще пятьсот… — Сумма по тем временам была даже для Галины — теперь уже не бедной — запредельной.

— Конечно. Ты не стесняйся, проси столько, сколько тебе нужно.

Через две минуты на столе лежала уже тысяча долларов. Гали поняла, что дело серьезное. И игры пора прекратить.

— Немедленно рассказывай мне все по порядку. Откуда «дровишки»? Сколько их у тебя? Кто еще знает о существовании этих денег? Ты хоть представляешь, насколько это опасно?! С этими делами можно загреметь в тюрьму на значительно больший срок, чем отсидел наш милый папаша Наум. Быстро выкладывай все…

Изольда поведала сестре историю, которая со временем обрастет массой выдуманных деталей и несуществовавших подробностей. Однако, впоследствии выйдя за двери народного суда, станет одной из легенд старых арбатских переулков.

…Темной сентябрьской ночью возле старинного двухэтажного особняка стояли трое строительных рабочих. Рядом стрекотал небольшой гусеничный кран, на крючке которого висела большая чугунная болванка, называемая на строительном жаргоне «баба». Особняк уже давно подлежал сносу из-за аварийного состояния.

В один из мощных размахов «баба» снесла нижнюю часть окна и вынесла ее вместе с подоконником и батареей: посыпались кирпичи, дерево с паклей и штукатурка. На землю также упал какой-то странный предмет желтого цвета — оказалось, портфель. Портфель был старинный и, по всей видимости, иностранного производства. У него были два круглых медных запора на широких, обхватывающих портфель ремнях и один такой же замок посередине. Вещь в идеальном состоянии, вполне сгодится. Бригадир поднял портфель с земли и присвистнул: в нем находилось что-то тяжелое. Он попытался открыть замки, но они не поддавались.

— Вась, сходи принеси-ка ключ.

Тот, кого назвали Васей, непонимающе глядел на старшого.

— Ты, чего, Миш, охренел, где я тебе его сейчас найду?

— Тащи монтировку, козел! — гаркнул бригадир.

Вася быстро пошел к крану и через мгновение уже вернулся с требуемым предметом. Когда же портфель (не без труда) открыли и троица склонилась, разглядывая его содержимое, то разом, не сговариваясь, произнесли одно и то же известное русское выражение. В портфеле вперемежку с пачками иностранных денежных купюр и какими-то бумагами лежали склеенные в короткие колбаски царские золотые десятки. Как поступить, было очевидно, и бригадир взялся по справедливости разделить свалившееся с неба сокровище. Он стал двигать по фанере монеты, раскладывая их в кучки, приговаривая, как при детской игре в считалочки:

— Тебе, тебе, мне. Тебе, тебе, мне…

В результате образовались три равные кучки по 250 монет в каждой. Читатель легко может подсчитать общий вес золота, исходя из того, что николаевская десятирублевка весит 8,4 грамма. Итак, в портфеле было 750 монет, или шесть килограмм и триста грамм золота высокой дореволюционной пробы.

Что касается непонятных банкнот и еще каких то бумаг, то на них никто не обратил никакого внимания. Бригадир на правах старшего положил свои монеты обратно в портфель, решив взять его себе. Затем, подумав, засунул туда же лежавшие на доске бумаги — «вдруг сгодится!», накрыв все сверху газетой.

Дома, после смены, бригадир по секрету рассказал жене о найденном кладе. Супруги завернули золотые монеты в полотенце, а сверток запрятали в ящик с нижним бельем платяного шкафа. Утомившись от впечатлений ночной смены, бригадир оставил портфель с «ненужными» бумажками на столике, за которым обычно готовила уроки их шестнадцатилетняя дочь Вера, ученица 9-го класса московской школы. Утром Вера, сообразив, что отец эту «макулатуру» нашел где-то на стройке, принесла на занятия часть банкнот и великодушно отдала их подружке Изольде «поиграть», сообщив при этом, что у нее еще «полно таких же бумажек дома».

Гали немедленно забрала все имевшиеся у Изольды купюры, — валюты оказалось на сумму около двух тысяч долларов. Бережковская-старшая справедливо решила, что эти доллары должны кое-что стоить. Гали, разумеется, не знала о постановлении министерства финансов США двадцатых годов, но врожденная интуиция и чутье подсказали ей, что эти доллары не пропащие. У нее всегда был безошибочный нюх на прибыль. Интересно, как отнесется к случившемуся Бутман? Для начала она показала Эдику всего одну сотню.

— Да, что и говорить, интересная история. — Эдуард задумчиво рассматривал купюры. — Знаешь, дайка мне их все. Тебе же они все равно не нужны. Я поговорю с людьми, которые коллекционируют старые банкноты, и узнаю, сколько они могут стоить, если вообще стоят хоть что-нибудь. Возможно, я их продам, деньги — твои. Правда, вряд ли удастся получить за них больше чем две-три сотни рублей… — И озабоченно добавил: — Ты, кажется, сказала, что есть возможность достать еще таких старых купюр. Сходи к сестре, дай ей рублей пятьдесят и попроси, чтобы она забрала у подруги все, что у нее есть.

Гали вынула из сумочки девятьсот долларов (вторую тысячу она предварительно спрятала) и молча передала ее Эдуарду. Он взял пачку купюр и нарочито небрежно сунул их в один из ящиков красивого старинного секретера — роскошно инкрустированного перламутром, с золочеными бронзовыми накладками. Слишком небрежно! Она хорошо знала эту нарочитую небрежность Эдика, которая означала, что на деле все совершенно не так, как он говорит.

«Ну что ж, подождем, что ты скажешь дальше, мой милый, — подумала Гали. — Видно, придется самой все выяснять, и, кажется, я знаю, кто мне поможет. А пока сделаю вид, что я верю всему, что ты говоришь». Вот он — первый «звонок». Настал тот момент, когда нужно серьезно подумать о новом месте в жизни.

Она решила обратиться к одному из своих любовников — журналисту Мишелю: в дипломатическом корпусе он легко выяснит реальную стоимость старых долларовых купюр. После чего она определится, стоит ли этим заниматься вообще. Прошла неделя, другая с тех пор, как Эдуард забрал у нее партию долларов «на экспертизу». О результатах — молчок.

А скоро Гали получила исчерпывающую информацию. Мишель узнал от американского корреспондента журнала «Ньюсуик», что доллары двадцатых годов двадцатого века — а именно к этому времени относились купюры, найденные в желтом портфеле, — не потеряли своей ценности. Их можно обменять в любом банке США без всякого ущерба. Мишель, конечно, спросил Гали:

— А зачем это тебе, дорогая?

— Подруга нашла старую стодолларовую купюру в коробках с вещами недавно скончавшейся бабушки и не знает, что с ней делать: то ли выбрасывать, то ли оставить на память.

— Пусть полежит еще пару поколений. Со временем возрастет ее коллекционная цена, — с улыбкой заметил Мишель. — Поменять ее на новую купюру можно только в Америке. Но кому захочется возиться ради какой-то сотни….

На этом разговор и закончился.

Про себя Галя уже твердо решила, что через сестру достанет как можно больше старых долларов. А пока постарается реализовать то, что у нее уже было, по цене черного рынка. Стоп…. Вот тут-то и самое слабое место. О кладе уже знают довольно много людей. История эта рано или поздно всплывет. За долларами потянется ниточка, и приведет она к Изольде и к ней. Нет, это не выход. Старые доллары надо использовать иначе. Как — она пока не знала. В голове роились интересные идеи и наработки. Галина почувствовала, что находится на пороге воплощения своей мечты. Она не представляла, что эта дорога ведет в бесконечность и она уже никогда не сможет остановиться, сколько бы ни заработала.

— Эдик, ты мне ничего не говоришь по поводу моих долларов. Удалось что-либо выяснить? — спросила она, пристально изучая выражение лица Эдуарда (хотя по опыту знала, что прочесть на нем что-либо, если хозяин хочет скрыть информацию, практически невозможно). Она восхищалась этой его способностью и старалась перенять ее у него. В последующем Гали этой техникой овладела в совершенстве.

— Знаешь, дорогая, я совсем забыл о них. Ведь эти бумажки давно изъяты из обращения и сегодня практически ничего не стоят. Так, мелочь. Правда, их можно продать за копейки коллекционерам бумажных денег… Да ты не расстраивайся — вот, возьми пока кое-что на карманные расходы. — Эдуард протянул Гали пять сотенных купюр. — Кстати, твоей сестренке удалось получить еще этой макулатуры? Нет? Ну и ладно…

Гали не удивилась, с благодарностью взяла пятьсот рублей и решила пока сделать вид, что поверила Эдуарду. Надо выследить Эдика. Выяснить, с кем встречается. Потом действовать по ситуации. Так-так… И все внезапно встало на свои места…

От реки потянуло прохладой, и Гали, очнувшись от приятных воспоминаний, поднялась со скамейки. Пора возвращаться домой.

В роскошной, обитой шелком спальне, окна которой выходили на бульвар Османн, она попыталась немного поспать перед ужином у Перрелей, но сон не шел. Тогда Гали поднялась, прошлепала босыми ногами в библиотеку, взяла пару журналов «Еllе» и «Vogue», полистала. Бесполезно: растревоженная память не выпускала Галю Бережковскую из того памятного летнего дня, круто переломившего ее судьбу. И не только ее.

В Москве по адресу Большая Лубянка, дом № 14, за коваными железными воротами с небольшим живописным внутренним двором расположен зеленый двухэтажный особняк, построенный московским военным губернатором, офицером, писателем и публицистом графом Федором Васильевичем Ростопчиным. Достопримечательностью этого малоухоженного сегодня дворика является красивый ветвистый дуб, растущий с левой стороны от центрального входа в особняк. Возраст дуба, как утверждают московские летописцы, составляет около двухсот лет. Многое изменилось до неузнаваемости в интерьере особняка, но все же кое-какие реликвии сохранились и по сегодняшний день.

В конце широкой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж особняка, где размещался градоначальник, сохранилось прикрепленное к стене большое старинное зеркало, дающее возможность всяк мимо проходящему оценить свой внешний вид, прежде чем предстать пред начальственные очи. Во времена графа Ростопчина, когда не было камер слежения, помощники графа могли в это зеркало видеть поднимающегося по лестнице визитера и вовремя сообщить графу о его личности, чтобы его превосходительство успел принять соответствующий начальственный облик.

В настоящее время в этом здании находятся офисы Промышленного строительного банка. Во время описываемых нами событий в особняке размещалось Управление КГБ по г. Москве и Московской области. В левой пристройке к особняку, возведенной во времена графа Ростопчина для прислуги, находился КПП. Сотрудники проходили через КПП направо в дверь, ведущую через дворик к центральному входу. Налево вел проход, где сразу с правой стороны имеется небольшая комната — метров десять площадью, в которую по необходимости заходил помощник дежурного для приема граждан. Граждане о такой заманчивой возможности могли узнать из приметной черной вывески, прикрепленной у входа в пристройку. На ней золотыми буквами было написано: «Приемная Управления КГБ по г. Москве и Московской области». Очередей здесь не было.

Стоящий на посту немолодой подтянутый старшина в форме с голубыми петлицами и строгим выражением лица внимательно осмотрел вошедшую молодую девушку — ну прямо иллюстрация из рекламного кинопроспекта. Она, не робея, направилась к старшине:

— Мне надо поговорить с кем-либо из сотрудников по очень важному вопросу.

Старшина, продолжая разглядывать столь необычную посетительницу, снял трубку внутреннего телефона и сообщил дежурному о подошедшей гражданке. Через некоторое время появился молодой человек и, доброжелательно улыбнувшись, пригласил девушку пройти с ним в кабинет.

Комната разочаровывала своей спартанской простотой. Вот тебе и всемогущий Комитет! Глазу не за что уцепиться. К столу, за который уселся молодой человек, буквой «Т» был приставлен маленький столик. По обе его стороны стояли стулья. Слева от хозяина лежала папка с листами писчей бумаги. Посередине стола рядом с папкой — письменный прибор, из которого торчали остро отточенные карандаши. Ансамбль завершали два черных телефона, черная же лампа из тяжелого массивного пластика, графин с водой и два стакана. Вот и все.

Молодой человек доброжелательно улыбался посетительнице: он готов слушать, ему можно, просто необходимо рассказать все. Он пытался выглядеть этаким простецким малым, но холодные внимательные глаза постоянно следили за лицом Галины. Пауза затянулась.

— Я вас слушаю… — Сотрудник вопросительно посмотрел на Гали, ожидая, что она назовет свое имя.

— Галя Бережковская… Галина Наумовна Бережковская, — поправилась Гали. — А вас как я могу называть?

— Петр Андреевич, — ответил молодой человек. — Так что вас привело к нам?

Гали открыла сумочку и, для начала выложив на стол стодолларовую купюру, невинно улыбнулась опешившему оперу. За ней последовали оставшиеся у нее девятьсот долларов из арбатского клада. Не моргнув глазом, она повела опешившему оперу обстоятельный рассказ, отрепетированный и отточенный ею до мельчайших деталей. Галя заранее проработала вопросы, которые, как она полагала, мог задать ей комитетчик. Молодой человек очень быстро понял: прелестная посетительница пришла не зря, ее история имеет определенный оперативный интерес. Извинившись, он прервал рассказ Гали, снял трубку телефона внутренней связи и набрал четырехзначный номер.

— Виктор Федорович, у нас в приемной находится одна гражданка. К нам ее привело дело, которое относится к вашей епархии. Да, да, хорошо.

Он дружелюбно взглянул на Гали и сказал:

— Мы сейчас немножко подождем, придет товарищ, и вы подробно расскажете ему все с самого начала…

Через три часа, отпустив «гражданку Бережковскую», капитан госбезопасности Виктор Федорович Калачев был принят начальником отделения 2-го отдела управления майором Буровым.

— Бутман — довольно известная личность. Проверил его по нашим учетам. На него ничего не имеется. Бутмана хорошо знают в кругах московской интеллигенции, особенно среди коллекционеров, художников и других богемных деятелей. Считается одним из лучших экспертов по части антиквариата. К его услугам прибегала Третьяковка и Пушкинский музей. На Петровке, правда, кое-что есть. Проходил у них как свидетель по делу о пропаже картин русского авангарда у коллекционера Георгия Костаки, — закончил сообщение Виктор.

— Что у нас есть на Бережковскую? — спросил Валерий Алексеевич Буров.

— Довольно занятная дамочка. Начну с внешних данных, так как они многое определяют в ее поведении и судьбе. Очень красивая. Прекрасная фигура. Можно сказать, внешность без недостатков. — Буров поморщился и хмуро посмотрел на Виктора. Он не одобрял, когда при нем поднимали женскую тему. Да еще начинали смаковать. Сам он, если бы не наличие жены и двух сыновей, мог бы сойти за девственника. Виктор понял, что слегка увлекся. — Короче, можно сказать, что лицо у нее без заметных уродств… — закончил он описательную часть. — Ей неполных двадцать лет. Прописана в одной комнате с матерью и младшей сестрой. Отец с семьей не живет. Мать — Софья Григорьевна Бережковская — учительница французского языка. Галина Бережковская закончила десять классов. В настоящее время нигде не учится и не работает. И не работала никогда. Умна, эрудированна и начитанна. Знает хорошо французский язык, владеет разговорным английским. Вертелась в компаниях «золотой молодежи». Сейчас живет за счет состоятельных любовников. Можно сказать, профессиональная содержанка. В последнее время ее часто можно видеть на различных культурных мероприятиях с журналистом французского журнала «Пари матч» — советским гражданином Мишелем Готье. Несмотря на фамилию, парень он наш. — Виктор недвусмысленно сделал ударение на последнем слове. — Общается с французским дипломатом Морисом Дуверже, который тоже на нее не ровно дышит. Дуверже представляет для нас оперативный интерес. Им занимаются ребята из 3-го отдела.

— Ты мне скажи самое главное. Почему Бережковская пришла к нам по собственной инициативе? Что-то я не припомню такого случая, чтобы к нам, так запросто на огонек, заходили, кроме шизиков, граждане, у которых не было бы рыльца в пушку. Что ее заставило прийти на Лубянку? Где и кто наступил ей на хвост? С Петровкой связывался?

— Валерий Алексеевич, это первое, что я старался выяснить. Нет никаких зацепок. На Петровке все чисто. Она твердо стоит на своем — к валюте никакого отношения не имела, никогда этим не занималась. Случайно узнала, что Эдуард занимается валютными операциями. Как честный советский человек решила сообщить об этом в компетентные органы… Все.

— Нелогично — она рубит сук, на котором сидит. Бутман ее содержит. Здесь что-то не так… Ну ничего, выясним. Сейчас нужно срочно по горячим следам заняться этой строительной бригадой. Что и сколько они там нашли. Свяжитесь с Минфином. Что они нам скажут об этих долларах. Может, это действительно макулатура, а может…

Гали прекрасно понимала, что самое слабое место в ее добровольном приходе в приемную КГБ — это собственно мотивация поступка. На двух прошедших встречах с Виктором Федоровичем тот постоянно в той или иной форме возвращался к этому вопросу: в версию искреннего чувства гражданского долга отказывался верить. Однако Гали также понимала и силу своей позиции. А что плохого она сделала? Чего ей бояться? В чем ее можно обвинить и уличить?

Нет, пока все шло нормально.

Гали убедила «дядю Витю», как она про себя окрестила комитетчика, в том, что сдала Эдуарда из женской мстительности и уязвленной гордыни. Как бы нехотя она рассказала Виктору о последнем разговоре с Эдуардом, когда он категорически отказался официально оформить их отношения, на что она так рассчитывала.

— Эдик сказал, что он счастлив жить со мной, содержать меня, но брак не входит в его планы. А мне надоело менять мужчин и квартиры. Я очень хорошо относилась к Эдуарду: он много для меня сделал, многое открыл. Помог найти себя. Я думала, что мы поженимся и мне больше не придется врать матери о том, как я живу. Все рухнуло в одночасье. А тут эти таинственные звонки, внезапные отъезды на целый день, история с портфелем, набитым валютой. Может быть, это и нехорошо, что я пришла к вам, но то, как он повел себя со мною, еще хуже… Ему наплевать на мою жизнь! Пусть он теперь за все, за все заплатит…

— Вы поступили совершенно правильно. Ну а как вы собираетесь жить дальше? На какие деньги? Устраиваться на работу вы, Галя, кажется, не собираетесь.

— Почему, если работа будет по мне — интересная, захватывающая… Я готова работать. К тому ж у меня есть сейчас человек, который меня любит. Он холост. Хотя серьезного разговора у нас еще не было, но он хочет, чтобы я жила у него на квартире. А там что будет — то будет. Бог дал день, Бог даст пищу…

— Ну вот, это больше походит на правду. Значит, дамочка у нас униженная и оскорбленная. — Буров отодвинул запись беседы и посмотрел на Виктора. — Хочет устраиваться на работу. Похвально. Ее б к мартену… А ведь с другой стороны, острая деваха. Я почитал сообщения источников. Смотри, как использует мужиков. Ей всего двадцать лет, а какой расчет! Бьет без промаха. Неординарная личность. Знает языки. Авантюристка. Поработать с ней — отличный агент получится. Давай назначай встречу в гостинице «Центральная». Хватит ей шастать в приемную. Надо привлечь ее к разработке Бутмана. Посмотрим ее в деле. Пусть повременит с уходом от него. Подождет наш французик.

Планы Гали совпадали с комитетскими — она совершенно не собиралась уходить от Эдуарда на этой стадии задуманной ею операции. Наоборот, пользуясь отъездом Мишеля, она проводила с Бутманом почти все его свободное время, демонстрируя благодарную заботу о нем и восхищение его знаниями и умом. Какой мужчина устоит от таких чувств, да еще если это исходит от умной, молодой и фантастически красивой девушки с сексуальностью опытной и зрелой женщины. И Эдуард расслаблялся. Ему не раз приходило в голову серьезно поговорить с Гали об их дальнейшей жизни. Однако что-то его каждый раз останавливало.

Абсолютная способность к мимикрии, скрывающаяся за ней фальшь и холодный расчет, вероятно, были теми причинами, которые сдерживали Эдуарда от серьезного шага. Эти сигналы поступали в его мозг и оседали где-то на уровне подсознания; смутные ощущения и подозрения блокировались там более сильными эмоциями: сексуальным влечением к Гали, обаянием ее неординарной личности, чувством собственной значимости и неуязвимости. Эдуард еще не знал и о других скрытых качествах Гали: о ее безжалостности и коварстве. Расплата за эту слепоту неумолимо приближалась.

Итак, в девять часов утра, как только Эдуард покинул квартиру, раздался телефонный звонок. В трубке зазвучал голос «дяди Вити»:

— Галя, нужно поговорить. Давай встретимся сегодня в одиннадцать часов в гостинице «Центральная». Ты знаешь, где она находится? Вот и хорошо. Третий этаж, номер триста двадцать пять. Жду. — В трубке раздались короткие гудки.

«Забавно, только Эдик за дверь, а они уже звонят. Значит, за ним следят. Уверены, что я дома и одна. Что ж, все идет по плану».

Гали решила пройтись пешком и без пяти одиннадцать вошла в монументальный подъезд гостиницы «Центральная». Она с вызовом миновала бдительного швейцара с его ответственным и решительным видом, как будто он стоял на страже ракетной шахты, вошла в лифт и поднялась на третий этаж. Поравнявшись с администраторшей, Гали, не останавливаясь, небрежно бросила: «Я в триста двадцать пятый». Постучавшись в дверь номера, она тут же услышала: «Войдите!» Голос был не «дяди Витин». Войдя в номер, Гали увидела там Виктора Федоровича и еще какого-то типа, вид которого даже в парилке общественной бани не оставил бы сомнений в его ведомственной принадлежности. Мужчины поднялись с дивана, поздоровались и пригласили Гали присесть в стоящее рядом со столом кресло. Она грациозно и непринужденно села напротив мужчин. Лицо ее было спокойно, никакой робости в ее поведении не наблюдалось. Напротив, держалась она с достоинством и уверенно. Гали внимательно смотрела на чекистов, молча ожидая начала разговора.

Новый комитетчик сразу не понравился Гали по одному существенному для нее признаку. Она всегда при первой же встрече делила мужчин на две категории: «мужиков» и «евнухов». «Мужики» по ее градации были нормальные особи мужского пола со всеми соответствующими реакциями. С «мужиками» проще разговаривать, они всегда учитывали, что она женщина и к тому же прехорошенькая. На «мужиков», в большинстве случаев, можно было как-то воздействовать известными ей способами. Однако даже если такого воздействия и не происходило (в крайне редких случаях), с «мужиками» все равно легче иметь дело. Что касается «евнухов», то она их глубоко презирала, считая ущербными людьми. «Евнухи» в своем большинстве — это нудные и скучные особи. Для нее они были неудобные. На «евнухов» не действовали ее чары. Чекист был явно из этой породы. Да и видом невзрачен: невысокий, сутулый, бледное лицо с глубоко посаженными карими глазами. Хищный с горбинкой нос, опущенные книзу тонкие губы придавали их обладателю вид недоброго и подозрительного человека. Руки его лежали сцепленными на коленях. Он вращал свободными большими пальцами, описывая в воздухе маленькое вертящееся колесико. Темно-коричневый костюм, темно-синяя рубашка и серый галстук, которые никак не вписывались в общую цветовую гамму.

— Меня зовут Валерием Алексеевичем, — заговорил новый комитетчик, бесцеремонно разглядывая Гали, устремив на нее свой холодный взгляд. Он был явно старший. Сделав небольшую паузу, он монотонно, как бы зачитывая передовицу на политзанятии, заговорил: — Галя, от имени Комитета государственной безопасности мы благодарим вас за ваш поступок. Вы честно выполнили свой гражданский долг. Благодаря вашей информации была задержана группа спекулянтов. Казна получила золото, которое так нужно нашему народному хозяйству…

Гали быстро потеряла интерес к тому, что он говорил. Она просто пропускала все мимо ушей в ожидании главного. Это главное Гали сама определила, сама запланировала и вот сейчас ожидала его услышать.

— …Комитет госбезопасности обратил серьезное внимание и на валютчиков, которые наносят нашей стране помимо значительного материального ущерба еще и политический вред. Эдуард Бутман — валютчик. И как нам стало известно, его операции достигают особо крупных размеров. Мы доверяем вам… Вы, Галя, доказали свою гражданскую позицию, и поэтому мы рассчитываем на помощь от вас и в дальнейшем. По крайней мере, до тех пор, пока мы не закончим дело Бутмана.

Гали молча слушала монолог «евнуха», изредка кивала головой, всем своим видом давая понять, что во всем согласна с чекистом.

Валерий Алексеевич, увидев реакцию Гали, понял, что она согласна помогать в разработке Бутмана (иного он и не ждал), и далее продолжил свой монолог в тоне инструктажа:

— Мы бы попросили вас не обострять сейчас отношения с Бутманом. Вести себя с ним так, как будто ничего не случилось. Подождать с уходом к Мишелю Готье, тем паче что Мишель находится сейчас во Франции и, по всей вероятности, там немного задержится. — «Евнух» опять внимательно посмотрел на Гали, пытаясь увидеть ее реакцию на запланированный им прием: «Комитет знает все!» — Вы должны будете замечать все в поведении Бутмана. Сообщать нам о его контактах: старых и новых. Разговорах, которые он будет вести. Присматривайтесь ко всем изменениям в его настроении, если таковые будут. Фиксируйте их. Постарайтесь узнать, чем эти перемены вызваны. Однако делайте это ненавязчиво. Вот вам номера телефонов, по которым вы можете связаться со мной и Виктором Федоровичем. Если вдруг произойдет что-то экстраординарное, звоните по третьему телефону в любое время. Это дежурный по отделу. Назовите свою фамилию и попросите связаться с нами. Меня или Виктора Федоровича разыщут… Телефоны не переписывайте в записную книжку. Возьмите их, запомните, а бумажку потом порвите.

Гали взглянула на бумажку и тут же порвала ее, положив клочки в стоящую на столике пепельницу.

— Уже запомнили? — удивленно спросил «евнух». Тут только вступил в разговор Виктор, который был Гали симпатичен:

— Валерий Алексеевич, у Гали редкая память. Можно только позавидовать. Вы знаете, она меньше чем за полгода прошла курс «истории зарубежного искусства», которую студенты Суриковки мусолят шесть лет. Задайте любой вопрос по теме — ответит!

«Опять демонстрация всевидящего комитетского ока», — отметила про себя Гали. Она действительно была удивлена информированностью чекистов и одновременно польщена такой лестной оценкой своих способностей. «Однако надо быть повнимательнее и обязательно разобраться, кто стучит».

— У вас, Галя, есть к нам вопросы?

— Пока нет, но со временем, я думаю, появятся, — ответила она.

— Это верно. Не стесняйтесь, задавайте их нам. Мы всегда разъясним и поможем. Мы вам тоже будем звонить по мере необходимости, — закончил «дядя Витя».

— Ну, желаем вам успеха. До свидания! — торжественно добавил «евнух» и первый поднялся со стула, давая понять, что разговор закончен.

— Да, любопытная особа. Хладнокровна. Прекрасно владеет собой. Чувствуется уверенность, даже какая-то внутренняя сила. Не по годам… Ты был прав — внешне она просто красавица, — закончил Буров. Последняя фраза очень удивила Виктора: на товарища Бурова это было совсем непохоже. Уж если и он отметил ее внешние данные, то что уж там говорить… «Других мужчин она, видно, просто сводит с ума, заставляя их плясать под свою дудку, да так, что они этого и не замечают, — подумал Виктор. — Что ж, пора писать рапорт…»

Соответствующий рапорт лег на стол начальника управления генерал-майора Николая Степановича Лямина.

Так Галина Бережковская сознательно выбрала свой путь к богатству и ни разу об этом не пожалела. Это было ее призвание.

Гали стала замечать, что в последнее время Эдуард стал нервным, у него пропала характерная для него самоуверенность, он чаще сидел дома, наводя, по какому-то только ему известному принципу, порядок в коллекции. Гали пыталась выяснить у него, в чем дело. Эдуард только отшучивался — так, английский «сплин». Дело, конечно, было не в сей аристократической «болезни». Просто недавно он был в гостях у одного своего хорошего знакомого, с которым у Эдуарда на протяжении многих лет складывались очень доверительные отношения. Этот знакомый, академик, известное медицинское светило и тоже коллекционер, под большим секретом поведал ему, что скоро в Москве развернется жесткая кампания против фарцовщиков, спекулянтов и дельцов теневой экономики:

— Лично Хрущев дал указание КГБ! Придется лечь на дно.

О том, что намерен собрать все имеющееся у него золото и обменять его на валюту, Эдик, естественно, не сообщил. Но Галя не страдала отсутствием интуиции: понимала, что Бутман к чему-то готовится. Нужно было быть вдвойне начеку. К вечеру Эдуард надолго удалился к себе в кабинет, вышел оттуда с портфелем и запер его затем в стоящий в прихожей шкаф. В десять вечера раздался телефонный звонок. Незнакомец вежливо попросил подозвать к телефону Эдуарда. Гали, передав трубку Эдуарду, спокойно, как бы по своим делам, вышла в соседнюю комнату. Она тут же прильнула ухом к двери, которую плотно закрыла за собой. Эдуард говорил вполголоса, но Гали отчетливо слышала содержание разговора:

— Завтра в два я буду в центре… Нет… Давай уж лучше в том же ресторане. Захвати с собой все, как мы договаривались в прошлый раз, только давай без холостых заездов… Хорошо, ровно в три часа… До завтра!

Утром Галочка под предлогом «хочется свежего ситничка» вышла на улицу.

— Виктор Федорович. Звоню из автомата. Вчера в десять вечера он разговаривал по телефону с тем же человеком. — Гали слово в слово повторила разговор Эдуарда. — Затем он долго копался в кабинете, укладывая что-то в свой чемоданчик. Оставил его наготове в прихожей в шкафу. Сейчас дома. Я сказала, что поехала к маме… Что? Да нет, мне надо вернуться и забрать книгу. Я должна сдать ее в библиотеку. Что?.. Забрать все вещи? Не возвращаться? Хорошо.

Войдя в квартиру, Гали быстро собрала в сумку свои немногочисленные вещи, не забыв даже зубную щетку.

«Вот и настал тот миг, ради которого было все задумано и так точно, без малейшего сбоя исполнено», — промелькнуло в голове у Гали. В душе она ликовала. Характерно, что Гали ни разу не подумала об Эдуарде, о том страшном потрясении, которое его ожидает. О его в дальнейшем исковерканной судьбе. В мозгу пульсировала только одна мысль: «Я это сделала! Я добилась всего сама! Я буду богата!»

Она все до мельчайшей подробности продумала заранее. Гали понимала, что будет обыск, будет описано имущество, составлен подробный перечень коллекции. Будут опрошены другие коллекционеры, приятели и знакомые Эдуарда, которые были вхожи к нему в дом.

Гали быстро прошла в кабинет, подошла к письменному столу и из верхнего правого ящика взяла связку ключей. Одним из ключей она открыла дверцу стоящего в углу комнаты шкафа. Затем вынула ящики и, не раздумывая, с точностью опытного хирурга на операции просунула руку вглубь, предварительно повернув голову бронзового орла, гордо восседавшего на массивных золоченых часах. Часы были прикреплены к мраморной панели и очень украшали шкаф. Тут же внутри на задней стенке раскрылась створка, за которой находился небольшой тайник. Гали вытащила из тайника завернутый в бархатную материю тяжелый предмет размером с кейс. Не снимая материи, она знала, что держит в руках бесценный шедевр работы самого Андрея Рублева. Через несколько столетий в Санкт-Петербурге на фабрике Фаберже мастером Михаилом Перхиным для рублевской иконы был сделан роскошный золотой оклад с венчиком. Оклад был усыпан драгоценными камнями и покрыт цветной эмалью с чудесной росписью. Однажды расслабленный обильной выпивкой Эдуард в приступе хвастливой откровенности показал это сокровище Гали.

Гали была уверена, что Эдуард на следствии сам не скажет о существовании иконы. Вероятно, с ней связана какая-то темная история. Да о ней его никто и не спросит. Поэтому он посчитает, что тайник в шкафу не был обнаружен и икона по-прежнему находится на своем месте.

Вот и все. Дело сделано. Нужно было поставить все на место, навести порядок и быстро уезжать.

Через неделю была получена санкция на приобщение Гали к тайному ордену помощников рыцарей плаща и кинжала. Предложение о сотрудничестве Гали приняла легко и с желанием. Она вступала в секретный союз с самой грозной и могущественной машиной Советского государства. Она хотела для начала спрятаться за тем самым щитом, который изображен на эмблеме чекистов. Ей было и страшно, и интересно одновременно. Кто знает, может быть, со временем, когда она всему научится, ей удастся воспользоваться и мечом, чтобы отомстить всем своим обидчикам.

На следующей встрече в номере гостиницы Гали под диктовку Виктора Федоровича написала подписку о согласии добровольно сотрудничать с органами КГБ и подписывать сообщения псевдонимом Гвоздика.

Выйдя из гостиницы, Гали пошла вниз по улице Горького. Но это уже была другая Гали. Это уже были Глаза и Уши карающего государственного органа. Она уже по-другому смотрела на идущих ей навстречу москвичей и гостей столицы. С сегодняшнего дня она получила право выявлять среди них врагов Страны Советов. К ее мнению будут прислушиваться, с ее оценками будут считаться на Лубянке. Она была довольна собой. На этот раз ей сильно повезло. Она поймала встречный ветер. Она станет очень ценным агентом КГБ и с помощью чекистов проложит дорогу к своей мечте.

Суд над Бутманом состоялся. Его дело не привлекло внимание советской общественности. В этом ему повезло. Да и валютное состояние Бутмана не шло ни в какое сравнение с казной Рокотова — телефонного незнакомца. В результате Эдуард получил десять лет лагерей. Он был абсолютно уверен, что это Рокотов вольно или невольно навел чекистов на его след.

«И ведь какой лапочка-дурачок — моего имени ни на следствии, ни на суде не произнес. — Гали сладко потянулась на широкой постели. — Ни разу. Жаль, судьба нас развела, Эдик. Я бы тебя, пожалуй, поблагодарила, мой учитель».

Мы вольны ошибаться в своих прогнозах, и судьбе будет угодно вновь свести Эдуарда и Гали. Только в новом раскладе командовать станет бывшая ученица.

Теперь пришла пора засучить рукава и заняться сколачиванием собственного капитала. Мадам Гали — гражданка Франции и истинная парижанка. Где та девчонка с Арбата, стремительно вырвавшаяся на волю и ошалевшая от этого? Нет и в помине… Гали и Франция, Гали и Париж понравились друг другу с первого взгляда и признались в любви друг к другу в рекордно короткие сроки.

В пятницу, как и обещал, позвонил антиквар Роже Тапи:

— Мадам Легаре, добрый день. Я хотел бы пригласить вас в ресторан. Столик ожидает нас вечером в «Les Ambassadeurs».

Роскошь отеля «Crillion» и волшебная кухня «Les Ambassadeurs» известны далеко за пределами Франции, но посещают его лишь избранные. И дело заключается в первую очередь в размерах кошелька. Существовали, видимо, еще некоторые определенные (неафишируемые) законы, но Гали это не заботило. Столик зарезервирован, и милый Роже готов, судя по всему, тратить на нее любые деньги. Что вполне совпадало с далеко идущими планами прелестницы.

— Рада вас слышать, Роже, — со значением пропела Гали. — Без четверти девять подъезжайте к нашему дому. До вечера.

Так, теперь ей предстояло заняться туалетами. Гали направилась в свою роскошную спальню и распахнула огромный, во всю стену, гардероб. Боже, как далеко в прошлом осталась арбатская девочка, дочка школьной учительницы, пределом мечтаний которой были английские туфельки «Кларк» и контрабандные джинсы «Левис»! И дорогущая московская валютная проститутка, щеголявшая в нарядах, привезенных высокопоставленными содержателями из Италии, в кольцах с настоящими бриллиантами, не выдерживала сравнения с этой холеной добропорядочной (во всяком случае, во мнении полиции и соседей по респектабельному дому на бульваре Османн) замужней дамой, окружение которой состояло из не менее, чем сам дом, достойных парижан. Привычно ловко перебрав обеими руками длинный ряд платьев, Гали выбрала жемчужно-серое шелковое. От Лакруа. К нему — замшевые лодочки, чуть-чуть темнее тоном. Разумеется, на высоком каблуке — высокий каблук — слабость Гали. В недолгом раздумье покрутив головой над десятком раскрытых бархатных ларчиков с драгоценностями, Гали остановилась на колье из розового жемчуга. С выбором сумочки и перчаток приятно-утомительная процедура закончилась. Ванна, хороший здоровый сон и вперед — на подвиги. Разве что бокал сухого мартини? Напиток, полюбившийся еще с Москвы, и ему она останется верна… Позже Гали станет смешивать мартини с водкой, но это будет еще не скоро.

Отель «Crillion» находится на площади Согласия — в самом сердце Парижа. Фасад его величественного здания обращен к Сене, привлекая внимание бесчисленных туристов, не оставляя равнодушными вот уже четвертое столетие и парижан. Дом пережил многое: террор, три революции, был молчаливым свидетелем казни Людовика XVI и его супруги. Перед ним рассталась с жизнью большая часть французской аристократии. Закончили свою жизнь на гильотине и владельцы прекрасного дома. Нынешние хозяева «Crillion» — семья известных французских виноделов Тайтингеров, чье шампанское знаменито и за пределами страны. Кстати, и скотч, который производит это семейство в Шотландии, пользуется огромным успехом у знатоков. Все это Роже с увлечением историка и патриота успел рассказать Гали еще в машине.

В отеле, расположенном бок о бок с американским посольством, останавливаются главы государств, премьер-министры и прочие лица с известными миру именами, да и просто очень богатые люди. Вероятно, им импонирует мощная служба безопасности гостиницы, усиленная специальными мерами, предпринятыми американцами вокруг своего посольства. Дело дошло до того, что туристам запрещают снимать на видеокамеры этот комплекс зданий, если в объектив попадает вход в американское посольство.

У входа в отель элегантный швейцар с почтением открыл дверцы машины, помогая Гали грациозно вылезти из нее. Взяв ключ у Роже, швейцар передал ему жетон, завел автомобиль и поставил его на парковочное место напротив отеля. Гали в сопровождении Роже вошла в вестибюль гостиницы и направились в огромную старинную залу.

«Les Ambassadeurs» расположен в огромном роскошном зале, где в восемнадцатом веке звучала музыка. Галантные кавалеры приглашали дам потанцевать. Прекрасно сохранившийся до наших дней сверкающий пол украшала мозаика, составленная из семи видов итальянского мрамора. Им же были искусно выложены стены и изящная колоннада, обрамляющая зал. Легаре бывал с Гали во многих дорогих ресторанах Парижа, но почему-то не жаловал отель «Crillion». Совершенно придавленная окружающим ее великолепием, собрав в кулак всю волю, Гали пыталась удержаться от рвущихся наружу возгласов восторга. Она старалась показать Роже, что сия обстановка для нее привычна и здесь мадам Легаре как у себя дома. Но спутник Гали прекрасно понимал состояние своей дамы, и не только потому, что ей плохо удавалось скрыть его: она восхищалась интерьером, спрашивала, настоящее ли баккара, из которого сделаны украшения на ослепительных люстрах, — от чуткого Роже не укрылось едва уловимое раздражение, промелькнувшее на прелестном лице. Гали вдруг подумала: «Действительно, такая вызывающая роскошь вполне способна довести до лютой ненависти тех, кому нечем накормить детей… Или мне просто завидно?» Пожалуй, есть немного, но скорее от раздражения на себя самое — ведь она пока не достигла той степени достатка, которая позволяет отождествлять себя с тем, среди чего она сейчас находится. Да, она более чем состоятельная француженка, честно признаться — очень богата. Но разве это то БОГАТСТВО, о котором она мечтала и которого добивается? Господи, у меня все еще впереди! А мсье Тапи (усмехнулась про себя Гали) — очередная ступенька на пути к вожделенной цели — полностью в ее руках. И, совершенно успокоившись, Гали с аппетитом принялась за салат из эндивия.

Замечательным качеством обладала Гали: приняв решение, полностью отключаться от мыслей, особенно неприятных, на отработанную тему. Вот и сейчас — темное облачко раздражения исчезло. Все вокруг радовало и сделалось удивительно близким. Уютный столик, к которому почтительно проводил их метрдотель, позволял любоваться не только роскошным залом, — из широких окон открывалась чудесная панорама площади Согласия — одной из самых больших и красивейших в Европе. Ладони обнимали бокал в форме тюльпана, согревая своим теплом божественный дар французских виноделов — «Наполеон Х.О.», коньяк двадцатилетнего возраста. А Роже, улыбаясь, рассказывал ей о Луи де Бертоне Крийоне — мужественном военачальнике эпохи соперничества трех Генрихов — Генриха III Валуа, Генриха IV Бурбона и главы католической лиги Генриха Гиза.

— Он был храбрым воякой, Генрих Наваррский называл его первым капитаном вселенной. Однако маршалом не сделал. Знаете, мадам, почему король не сделал Крийона маршалом Франции?

Гали, разумеется, не знала, попросила рассказать. Ей было захватывающе интересно с этим образованным, эрудированным и интеллигентным мужчиной.

— Крийон помешал Габриэль де Эстре сделаться королевой Франции. Мужество и незапятнанная честь первого капитана вселенной вошли в историю, — продолжал Роже. — В 1588 году, когда Генрих Гиз, почти оттеснивший короля с его трона, бесстрашно приехал на мирные переговоры в Блуа, Генрих Третий велел Крийону убить герцога. И Крийон знаете что ответил королю? «Сир, вы принимаете меня за другого». Пришлось обойтись в этой грязной игре без него. Вот таков был человек, чье имя украшает фасад замечательного отеля, где мы так великолепно проводим время, мадам.

А мадам совершенно очарована Роже. Ее серо-зеленые глаза, без стеснения изучавшие антиквара, постепенно становились изумрудными, насыщаясь невысказанной страстью. Возбуждало все: его темперамент, утонченные манеры; мужская сила Роже была столь вызывающе притягательна, что Гали, небрежно бросив салфетку на стол, негромко потребовала:

— Едем к вам, Роже.

Это подразумевалось само собой, как нечто естественное и потому неизбежное. О чем оба — мужчина и женщина — знали уже в той крохотной лавочке, спрятанной среди бесчисленных закоулков блошиного рынка в Сен-Дени.

Она в Париже…

Ранним утром Гали босиком выбегала на балкон. Легкая завеса утренней дымки таяла в воздухе, и перед ней расстилался необъятный город. Горбился холмами Монмартр, сияя базиликой Сакре-Кёр, парили над Белой площадью крылья «Мулен-Руж». Перегибаясь через ажурные перила, Гали опускала взгляд: респектабельный бульвар Османн еще спал — отдыхали маркизы витрин роскошных магазинов, у стен кафе высились пирамидки сложенных стульев, лениво двигались автомобили. Минута-другая, и она возвращалась в постель, уютно заворачиваясь в легкое одеяло. Этот нехитрый обязательный ритуал, который истово соблюдала Гали в первые дни Парижа и над которым посмеивался Пьер, когда оставался на ночь, давал ей ощущение реальности происходящего: «Это — не сон, это случилось. Я — в Париже».

Недели через две надобность в утренних свиданиях с городом отпала. Тем более что ранней пташкой мадам Гайяр никогда не была.

Истинный католик Роже не уставал благодарить Мадонну за ниспосланное ему счастье. Сколько оно продлится, Роже не загадывал. Им было так хорошо вдвоем! Смуглый черноволосый мужчина и зеленоглазая женщина в ореоле каштановых локонов (Гали, открыв для себя салоны красоты, с одержимостью неофита раз в неделю меняла имидж), великолепно одетые — они смотрелись обворожительной парой. Даже незнакомые люди при встрече на улице, в ресторане часто улыбались им вслед. И тщеславие Гали расцветало в окружении завистливых или восторженных взглядов. Они идеально подходили друг к другу физически и ждали наступления сумерек с нетерпением гурмана, который с вожделением посматривает в меню, выбирая любимый десерт. Искушенная чувственность Гали, которую старомодный Легаре не сумел да и не мог оценить, получала достойный ответный взрыв страсти в объятиях потомка нарбоннского галла. Однажды, когда влюбленные сидели и пили кофе в одном из бесчисленных уголков Монмартра, Роже решил — пора вернуться к делам, интуитивно угадав — она ждет этого разговора. Гали моментально настроилась на деловой лад. Ее серо-зеленые глаза потемнели, в выражении ласковой безмятежности появилась жесткость, так непохожая на то, что прежде видел в ее глазах влюбленный Роже. Казалось, что лицо ее совершенно изменилось. Исчезло обаяние, напоминающее лицо невинного ребенка с доверчиво распахнутыми широко поставленными глазами. Надо сказать, что в сочетании с недвусмысленным сексуальным языком тела этот контраст убийственно действовал на мужчин, складывая поверженных штабелями возле ее прелестных ножек.

Сейчас напротив Роже сидела женщина более зрелая, более искушенная жизненным опытом — и это ей шло.

«Эта женщина может быть решительной, расчетливой и жестокой, если дело будет касаться ее финансовых интересов», — промелькнуло в голове у Роже.

— Cherie, продолжая наш разговор о твоем шедевре, я еще раз советую тебе не продавать его. Кстати, скажи-ка мне, есть ли у тебя возможность получения других если и не таких дорогих, но все же старых икон из России?

— Да, конечно. У меня остались в Москве друзья, которые занимаются коллекционированием икон, хотя это и преследуется властями. Самое главное, что у меня есть знакомые дипломаты, которые могут провозить их на Запад, минуя таможенные запреты.

— Это очень интересно, и мы еще поговорим об этом. А пока у меня к тебе есть предложение. Оно может показаться тебе необычным. Вкратце — ты можешь оставить свою икону себе, а ее изготовленную копию мы сможем продать, разделив деньги fifty-fifty. Конечно, подлинник нужно будет на какое-то время запрятать. Возможно, положить в банк на хранение, предварительно застраховав его. Это не проблема.

Гали внимательно слушала Роже, делая вид, что крайне удивлена услышанным. В действительности ей еще от Бутмана было хорошо известно о практике подобных мошенничеств.

— А кто же сможет так нарисовать икону? Как сделать подобный оклад? Я с трудом себе могу это представить… — начала Гали.

— Оставь эти заботы мне. Однако если это тебе интересно, то я могу кратко рассказать, как это все делается. Самое главное — иметь перед собой подлинник. Это уже половина успеха. Он у нас есть.

Гали кивнула.

— Всегда найдется художник, который сможет нарисовать лик даже лучше, чем это сделал старый мастер. Однако это совсем не нужно. Нужна только копия. Далее необходима древняя доска и краски, состав которых идентичен тем краскам, которыми пользовался мастер. Это сложнее, но вполне выполнимо, учитывая достижения современной химии. Как известно, в России достаточно старых досок, на которых утеряно изображение в силу того, что иконы в свое время валялись в сараях, на чердаках или на улице. Известен случай, когда прекрасная большая икона, которую выкинули в двадцатые годы из местного храма, в течение долгих лет служила мостком через ручей для жителей деревни. Я думаю, что ты об этом знаешь лучше меня. Вот этот материал и используется при изготовлении подделок. Существует технология искусственного старения дерева, красок. Это происходит при резкой смене температуры. Да всего сразу не расскажешь… Ну и самое главное — это атрибутация произведения искусства. Здесь тоже уйма тонкостей, но я думаю, что пока тебе информации хватит.

Гали снова молча кивнула. Ей это все давно было известно от ее первого учителя.

— Завершающий этап — это продажа изделия. У меня на этот счет имеется довольно оригинальная и безопасная схема.

Роже сделал паузу и внимательно посмотрел на Гали.

— Сейчас ты должна только сказать мне ясно и четко: согласна ли ты пойти этим путем?

— Да, я согласна, — без колебаний и решительно ответила Гали. — Мои — шестьдесят процентов. Твои — сорок.

Роже с улыбкой кивнул головой в знак принятия ее условий.

Генрих IV называл Фонтенбло «очаровательной пустыней».

Нынешний Фонтенбло по-прежнему пленителен, хотя вряд ли его можно назвать пустыней — огромный парк ежедневно топчут тысячи туристов со всего света, дабы полюбоваться дворцом, выстроенным еще Генрихом II и Екатериной Медичи. Однако отшельники в Фонтенбло имеются, во всяком случае — Алан Виар, прослывший в городке чудаком и оригиналом. Соседи недоумевали — чего это мсье Виар такой нелюдим, можно сказать человеконенавистник. Зато собак у Алана много: постепенно прибивались к его дому четвероногие бродяжки и путешественники, получали пищу; если требовалось — Алан выхаживал раненых и покалеченных. Словом, собралась вполне симпатичная компания, готовая за своего благодетеля и повелителя отдать жизнь. Рыжий сеттер Арно, палевая гончая Маду, немецкая овчарка Фисту и громадный неизвестной породы пес, звали которого, разумеется, Портос, составляли центральное ядро собачьего подразделения. Остальная мелкота вроде таксы Вино и дворняжечки Вижу находилась в их непосредственном подчинении. Вся эта компания весьма неодобрительно относилась к жителям Фонтенбло, желающим по-соседски заглянуть к мсье Виару.

Алан не хотел общаться с людьми, скорее всего, из-за поломанной жизни, что, честно говоря, произошло исключительно по его собственной вине. В молодости он талантливо подделывал французские и швейцарские франки, попался на этом деле и отсидел в тюрьме восемь лет. Любое государство сурово наказывает за подобные шалости, поэтому, вернувшись на свободу, Алан переключился на живопись. Жена не пожелала дожидаться мужа-преступника, а дочь, успевшая вырасти, вышла замуж за американца и уехала с ним в Штаты. Там молодожены, не прожив и полугода, быстренько разошлись, и Мари вечерами мыла посуду в итальянском ресторанчике, зарабатывая на учебу в университете. Алан мечтал только об одном — заработать столько денег, чтобы Мари смогла бросить грязные тарелки и спокойно закончить университет.

Алан был непревзойденным копиистом — дубликаты с полотен великих голландцев и итальянцев он писал так, словно его рукой водил автор гениального творения. Известен был лишь узкому кругу поклонников и заинтересованных лиц, среди которых однажды появился и Роже Тапи. Когда парижский антиквар и отшельник Фонтенбло сошлись поближе, Роже узнал печальную историю Алана. Дальновидный и расчетливый, Роже стал заказывать у Алана копии, абсолютно ненужные для дела, раздаривая их друзьям и знакомым. Потом начал поручать художнику реставрацию ценных картин, которые выставлял на аукцион или продавал богатым клиентам. Платил Роже щедро и со временем стал единственным постоянным заказчиком. Их отношения походили на приятельские, насколько позволяла разница в общественном положении. Пришло время, Роже рискнул — он предложил Алану не только написать копию известного полотна, но и состарить картину, сделать ее неотличимой от оригинала. Художник немало удивил антиквара, когда на его пространные объяснения, как и что надобно делать, улыбнулся: он все это знает, более того — у него имеются собственные технологии. Слегка засомневавшийся Роже незамедлительно привез в Фонтенбло пейзаж фламандской школы, старый холст с безграмотной подделкой современников и краски, изготовленные соответственно. Попросив изготовить фальшивку за месяц, Роже через пару недель приехал навестить товарища и заодно посмотреть, как движется дело. Алан принес бутылочку, бокалы и скромненько предложил Роже взглянуть на почти готовую работу. Антиквар был потрясен: он переводил взгляд с подлинника на копию и наоборот и так и не смог обнаружить подделку. Когда же подошел поближе, то лишь по запаху свежей краски определил — это копия! Но и тут Алан уложил парижанина на обе лопатки: «Видишь ли, Роже, ты приехал слишком рано, и я не успел обработать картину до конца. После того как я это сделаю, ни собака, ни чудо техники — прибор не сумеют отличить старинную работу от сделанной сегодня».

Так начался новый этап их содружества. В одной из комнат, о существовании которой нельзя было догадаться, оборудовали «лабораторию». Здесь проводился спектральный анализ, готовились краски по рецептам старых мастеров, установили мощный холодильник, способный работать в режиме особо низких температур. Словом, поставили производство на поток. Мари давным-давно бросила мыть посуду. Денег, присланных отцом, ей хватило не только оплатить весь курс университетского обучения, но и безбедно жить в студенческом общежитии. Вот к этому человеку Роже собирался повезти возлюбленную. Осторожная и эгоистичная Гали быстренько придумала изящный предлог для отказа.

— Милый, я вам буду только мешать. Я давно не была в Фонтенбло и с удовольствием погуляю по парку, схожу на экскурсию во дворец.

Ей совершенно незачем туда соваться. Пусть Роже организовывает все исключительно самостоятельно — за это он получит свои сорок процентов. «Я же всегда могу сказать, что понятия не имела о том, где и как производятся фальшивки». Перспектива для Роже оказаться в тюрьме в случае неудачи ее совершенно не волновала, более того — она об этом даже не думала. Равнодушную к людям вообще и безжалостную, если дело касалось ее интересов, Гали на данный момент беспокоило лишь одно: насколько надежен художник?

— Скажи, милый, твой друг не сможет всучить нам вместо подлинника копию?

— Не волнуйся, дорогая. Алан ничего не знает о специальной изотопной метке, которую я оставляю на подлиннике. Ее можно обнаружить только особым прибором.

Однако если Алан не меньший хитрован и умелец, то где гарантия, что художник не сумеет сконструировать нужное приспособление?

— Ему незачем рубить сук, на котором сидит, — добавил Роже, угадав тревогу Гали. — Я единственный, кто связывает его с этим крайне замкнутым рынком. Ко мне он привык, чувствует себя в безопасности. Да не станет Алан рисковать — вряд ли его привлекает перспектива сесть на второй срок.

Решив, что причин волноваться не осталось, Гали отправилась гулять.

Собственно Фонтенбло — симпатичный крошечный городок. Артиллерийская школа, инженерное училище да замечательная муниципальная библиотека — вот и все достопримечательности. Однако среди прочего, чем заслуженно гордится Республика, библиотека занимает особо почетное место. Четыре гостиницы (в ту пору — три), из них самый известный отель «Наполеон». Дворец существует одновременно в двух ипостасях — он и часть города, и самостоятельный живой организм.

Оставив Роже возле дома Алана, Гали по пути решала задачку: «Подышать воздухом, а потом во дворец? Или сразу к королям, а природа подождет?» Победили короли.

Дворец Фонтенбло с основания наделен необычайной исторической миссией. Именно здесь 21 августа 1560 года Екатерина Медичи собирает нотаблей ради прекращения распри между католиками и гугенотами.

Под этими сводами 22 июля 1762 года Франция тайно отдает Луизиану Испании.

12 апреля 1814 года Наполеон Бонапарт подписывает отречение.

Гали обошла дворец и попала во двор Белой Лошади. Поднялась на «Подкову» — полукруглую лестницу, по которой спускался император в день отречения и где его ждала верная гвардия.

Мимо Гали по специально обустроенной дорожке промчалась парочка велосипедистов. Чудесно здесь, однако пора, и она направилась к условленному месту, где ее уже ждал Роже.

Через три недели она так же, как в свое время Роже, стояла напротив обеих икон и — Бог свидетель — не могла отличить одну от другой. В конце концов взмолилась:

— Роже, перестань мучить меня — покажи, где прабабушкина икона!

Все — до мельчайшей сети паутинок — на иконах было идентично. Роже утверждал, что любой самый тщательный химический анализ красок покажет одинаковость их состава. То же относилось к старому дереву с трещинками. Состаривать дерево почти не пришлось. Доска, на которой была изготовлена копия, была примерно такая же старая, как и подлинник. Возможно, что в свое время на ней был также изображен шедевр древнерусской иконописи, безвозвратно утерянный в хаосе революционных преобразований и варварского обращения со святынями.

Что касается оклада, то с ним все было значительно проще. Мастерство бывшего фальшивомонетчика и тут было на высоте. К тому же Роже имел выход на одного «чистодела», который имел набор печаток с клеймом известных старых ювелиров, включающих марку Фаберже. В свое время он со смехом поведал Роже, что три четверти пасхальных яиц из коллекции известного миллиардера Форбса помечены этим его «парижским» клеймом, привезенным во Францию еще в первую иммиграцию. Что касается драгоценного металла, эмали и камней, то с этим также не было проблем. Чего и говорить: полученная копия была достойна подлинника!

Копия иконы «фрейлины Ольги» оказалась достойной оригинала.

Спустя пару дней Роже позвонил возлюбленной:

— У меня есть кое-что интересное для тебя, дорогая. Не выпить ли нам кофе на набережной Анатоля Франса?

В роскошной библиотеке Роже на столике эпохи позднего Ренессанса лежала стопа русских журналов «Нива» за 1911 год.

Новизна и прелесть новой парижской жизни недолго радовали Гали. Прошел почти год, и мадам Легаре стало «тесновато» во Франции — душа стремилась увидеть иные города и страны. Пьер это чувствовал.

Однажды, собираясь навестить отделение своей фирмы в Праге, он предложил Гали составить ему компанию.

— Удивительный, сказочный город, ты получишь массу удовольствия, дорогая.

Гали не возражала. Остановились они в «Савое», изысканном отеле, уютно вписавшемся в Малу Страну — самый барочный квартал Праги. Где улицы и переулочки располагают к бесцельным прогулкам по городу. Отель пользуется бешеной популярностью у звезд и помнит Тину Тернер и Элтона Джона. Пьер признался, что снял номер в этом отеле исключительно ради Гали.

— Мне как-то безразлично — мраморная у меня ванная или нет.

И выпустил любимую в свободный полет. Сначала Гали решила поводить носом по музеям, но очень быстро поняла, что ничего подобного уровню Эрмитажа, Третьяковки и, само собой, Лувра здесь нет. Ближе всего оказался дворец Шетрнберга, где среди работ Гойи, Эль Греко и Ван Дейка она увидела приличную коллекцию православных икон. Купив каталог, она решила перекусить, а потом навестить дворец выставок. Из кафе Гали вышла полуголодная и злая. То, что в меню называлось «кофе», даже отдаленно не напоминало достойный напиток. Вечером Легаре сконфуженно начнет оправдываться: «Я забыл предупредить тебя, дорогая. Кофе в Праге варить не умеют, на это указывают даже некоторые путеводители». Гали не рискнула экспериментировать с принятием пищи и, спустившись в метро, поехала во дворец выставок. Бывший торговый склад — здание, когда-то считавшееся модернистским, — предлагал любителям искусства на выбор — чешское и французское. Гали интересовали прежде всего постимпрессионисты и скульптуры Родена. Последних она насчитала около десятка. Щедрый Огюст подарил их Чехии в 1902 году, после очередной выставки. Вообще-то Роден не представлял абсолютно никакого профессионального интереса для бизнеса Гали. Иконы — другое дело. Тем не менее чем-то он притягивал ее сознание (не скажем — душу). И Гали знала, что часть работ, причем весьма известных, находятся в музее Алжира, куда она тоже собиралась съездить.

За день до возвращения в Париж Пьер и Гали прогуливались по Карлову мосту. Легаре, который любил Прагу и вполне мог бы зарабатывать, обслуживая туристов, водил Гали от скульптуры к скульптуре.

— Святой Ян Непомуцкий, покровитель утопающих. Видишь, как блестит фигурка на пьедестале? Она отполирована тысячей рук — кто дотронется, у того исполнятся все желания. Кстати, это единственная подлинная бронзовая статуя на мосту.

— Как это?

— Почти все эти замечательные фигуры — копии. Считается, что на воздухе мрамор крошится, а бронза — зеленеет. Вот и переезжают в Лапидарий подлинники, а на их месте появляются копии.

— Не понимаю. Патина — это так благородно. И потом, именно так узнается подлинное произведение искусства.

В чем, в чем, а в подобных вещах Гали разбиралась великолепно.

— Хорошо, дорогая. Не сердись, вот тебе мраморный святой Филипп Бениций. Далее — святой Августин.

Святой Августин… Имя из полузабытого детства, запретные игры с сестрой… Августин на Карловом мосту отличался от терзаемого искушением робкого святого со старинной гравюры. Пылающий непримиримой ненавистью к еретикам, здешний Августин неистово попирал ногами еретические книги.

— Интересно, что помогло святому дойти до жизни такой?

Гали остановилась и потрогала негодующую ступню Августина.

— Тебя так волнует блаженный Августин?

— Так. Ничего особенного. Как я соскучилась по Парижу, Пьер.

Но и в Париже ей порой становилось тесно — хотелось движения. Увидеть мир и себя показать. Гали давно поняла, что одним коридором Москва — Париж и обратно она не ограничится. Ее бизнес достоин большего. Гали умела сочетать приятное с полезным, и все же первые порывы ее ненасытной натуры были вызваны жаждой познания. Ей пока хватало Франции как Европы, но душа стремилась на Восток, туда, где стоит вечный город Иерусалим, цветет Гефсиманский сад; там, как говорила мама, — их историческая родина. Что тянуло Гали в Израиль? Зов предков? Голос крови? Надежда найти спасшегося от рук Моисея Золотого Тельца, причем — в подлиннике? Она и сама не знала, но желание ее росло, будоражило, и наконец Гали попросила Легаре купить ей тур в Израиль.

— Но я не смогу поехать с тобой, дорогая.

— Пьер, в эту страну я сначала поеду одна.

Сначала ей показалось, что в Тель-Авиве по-русски говорит каждый второй — в гостинице, кафе, на улице. Ее культурная программа вобрала в себя все, чем была на протяжении веков отмечена эта земля, на которой оставили свой след разные религии и народы. Гали посетила храм Гроба Господня, побывала в Музее Яд-Вашем и даже засунула записку меж камней Стены Плача. И поехала в Кесарию. Гали не удивилась, обнаружив в себе стремление находить прежде всего следы присутствия Франции. Ей было приятно, что в одиннадцатом веке Кесария была французским городом. А величественная четырехметровой ширины стена построена по приказанию Луи IX. Из вековых кирпичей пробиваются и вырастают роскошные пальмы. Позже она приедет сюда, когда город крестоносцев будет отреставрирован и с вершины подиума взору путешественников откроется гавань. Неравнодушная к замкам и крепостям, она, к сожалению, не смогла посетить Бельвуар — Прекрасный Вид — так называли это место крестоносцы. Но зато увидела Акко (известный также как Акра), сдавшийся Ричарду Львиное Сердце и Филиппу II Августу, возглавлявшим Третий Крестовый поход. В одном из залов подворья госпитальеров (рыцарей ордена Св. Иоанна Иерусалимского) по углам высечен на камнях фамильный герб французских королей — Fleur-de-lis[10].

Однажды утром в ее номере раздался телефонный звонок. «Наверное, Пьер соскучился». Но она ошиблась. Это был голос портье, который на русском языке сказал ей, что в холле гостиницы госпожу Легаре ожидает некий господин. Гали, заинтригованная, быстро оделась и спустилась в холл. Навстречу ей с кресла поднялся среднего роста, крепко сбитый сорокалетний мужчина, который уверенным голосом представился: «Натан, сотрудник службы безопасности». Натан улыбнулся Гали как старой знакомой, которую случайно встретил на улице после долгого перерыва, и предложил ей проехать с ним в штаб-квартиру службы. Гали, не чувствовавшая за собой никаких грехов, согласилась недолго думая и с легким сердцем. Они сели в машину, и через десять минут Натан остановил свою «тойоту» напротив многоэтажного большого универмага, вход в который был расцвечен яркой рекламой. Натан аккуратно, но твердо взял Гали под руку и уверенной походкой подошел к лифту, рассчитанному на восемь — десять человек. Гали, привыкшая в Москве не задавать лишних вопросов сотрудникам спецслужб, покорно последовала за Натаном. В лифт набилось много народу, но скоро в нем остались только Гали и ее «поводырь». Когда двери лифта закрылись за последним пассажиром, Натан достал какой-то металлический предмет, дотронулся им до пульта управления, и лифт поднял их еще на два этажа вверх. Гали казалось, что сейчас они окажутся на крыше универмага. Однако когда двери лифта распахнулись, Гали, к своему удивлению, оказалась в коридоре, обшитом деревом и устланном ковровой дорожкой. Коридор был пуст. Бесчисленное количество массивных дверей создавало впечатление у впервые оказавшегося здесь человека, что он попал в какой-то научно-исследовательский институт или солидный банк. Мягкий свет скрытых за панелями светильников настраивал человека на доверие, стабильность и готовность безропотно следовать своей линии жизни.

Они долго и неторопливо шли по коридору. Наконец Натан открыл дверь, пропустив вперед себя Гали. Они оказались в небольшой, уютно обставленной приемной. За столом секретаря сидела седовласая дама с удивительно живыми глазами. Казалось, она ждала появления Гали. Дама встала и исчезла за массивной двойной дверью. Буквально через несколько секунд она вернулась и предложила Гали пройти в кабинет. Навстречу ей, положив телефонную трубку, встал грузный человек в хорошо сидящем на нем костюме. Про себя Гали оценила его как умного и хитрого игрока, любителя карточных игр, дорогого коньяка и дамского общества.

Гали для себя давно определила, что сочетание таких качеств, как интеллект и хитрость, в одном мужчине встречается довольно редко. Хитрые представители сильной половины человечества зачастую оказывались на поверку глупыми людьми, а умные, которых оказывалось 1 на 10 хитрецов, как правило, были бесхитростными, не могли ловчить, лгать, изворачиваться, комбинировать. Чаще всего они попадали в кабалу к хитрецам и тянули лямку и за себя, и за того парня. Гали почувствовала запах дорогих сигар, когда хозяин кабинета приблизился к ней. Он дольше, чем предполагают в таких случаях правила хорошего тона, рассматривал ее, наконец протянул руку и предложил сесть на диван. Сам он сел напротив и неторопливо начал:

— Госпожа Легаре, я один из руководителей израильской разведывательной службы. У меня есть дела, вы можете себе представить, и поважнее, чем беседовать с бывшей советской гражданкой, удачно вышедшей замуж и при помощи КГБ неплохо устроившейся в Париже. Я не стану скрывать, что мы о вас знаем гораздо больше, чем вы о нас. — Он неслышно рассмеялся. — Мы даже не станем спрашивать вас о том, получили ли вы какие-либо задания по Израилю. Это будет не по-джентльменски. — Он опять рассмеялся своей шутке. — Мы не хотим ставить вас в смешное положение. Ваши отношения с КГБ касаются только вас и этой организации, которую мы очень уважаем.

Мсье Легаре — бизнесмен достаточно известный, и не только во Франции. — «Они знают обо мне все», — подумала Гали, но все же постаралась успокоиться. — Он ненавидит фашизм, предан флагу Франции, и в нем течет еврейская кровь. Не знаю, говорил ли он вам подробно о своем прошлом… Но однажды он помог людям Визенталя в Австрии найти одного из высокопоставленных эсэсовцев, которого наша служба разыскивала со времен окончания Второй мировой войны. Правда, мсье Легаре и не догадывался, что помогает разведке Израиля, он помогал народу Израиля, а это гораздо значимее. Вы еще очень молоды, красивы, полны жизни и амбициозных планов. Вы энергичны и умны не по годам, у вас может быть большое будущее. Вы не похожи на тот тип женщин, которые после выхода замуж рожают детей и становятся, как говорят русские, «клушей». В вас, как я чувствую, слишком много энергии, которая достойна применения к более масштабным делам.

Мы ценим то, что Израиль — одна из первых стран, которую вы решили посетить после того, как обосновались в Париже. Вы, наверно, почувствовали зов предков. Когда вы ступали на камни, которые помнят поступь Давида, вы ощущали, что вы — часть Богом избранного народа. Будьте же достойны ваших предков и не запятнайте ваше имя, — он помедлил, — и имя мсье Легаре двуличием.

Гали вышла из кабинета как в тумане. Ей казалось, что все это происходит не с ней, что она видит какой-то сон. Сейчас она проснется, и все станет на свои места. Она вышла в приемную, где ее дожидался Натан. Видя ее растерянность, он предложил присесть и выпить чашку кофе. Гали отказалась, ей захотелось как можно скорее вернуться к себе в номер, закрыться и во всем разобраться, не торопясь и в деталях, как она умеет это делать. Натан усадил ее в автомобиль, довез до гостиницы, оставил свою визитку с телефонами и, ничего не говоря, исчез в массе машин, снующих по оживленной улице.

Ей захотелось позвонить Легаре и рассказать о случившемся. Но внутренний голос, которому она всегда доверяла в ответственные моменты, шептал ей: «Не торопись, сначала разберись во всем сама». Итак, Легаре имел, а может быть, и сейчас имеет контакты с израильской разведкой. Знает ли об этом КГБ? Может быть, не она, а эти ребята с Лубянки ведут игру, где она всего лишь пешка? Она умела думать за других участников взрослых игр. Гали представила Анатолия, который любил обсуждаемые на встречах ситуации изображать в виде рисунков на листах бумаги. Он вообще неплохо рисовал, поэтому участников комбинации набрасывал, точно улавливая особенности их фигур, затем начинал соединять их стрелками, потом появлялись еще какие-то условные обозначения, и в итоге на листе не оставалось свободного места. Как ни странно, к этому времени вся информация структурировалась, и наступала какая-то ясность. Что, если Анатолий нацелился на Легаре? А она — просто связующее звено? Анатолий всегда уходил от разговоров о Легаре, даже тогда, когда их начинала Гали, пытавшаяся понять хотя бы, почему это куратор не спрашивает о нем. Однажды Анатолий, видимо решив закрыть эту тему, сказал ей, глядя прямо в глаза: «Легаре — твоя опора на Западе, мы не хотим его впутывать в ситуации, в которых он «задымится», и ты окажешься без крыши над головой. Ведь он не дурак и понимает, что мимо КГБ в условиях «холодной войны» не проходит ни один советский человек, выезжающий за границу даже на неделю, а тем более на постоянное место жительства».

Анатолий в свое время посоветовал Гали еще до регистрации брака с Гайяром сообщить Легаре о том, что с ней беседовали «люди в штатском», выясняли ее политические взгляды, настроения, отношение к выезду, особенно давили на то, что она будет приезжать к матери и сестре, и ей не следует забывать интересы Родины. И бедняжке Гали пришлось во всем соглашаться с «рыцарями плаща и кинжала», лить слезы (в умеренных количествах) по поводу отъезда из Москвы. В общем, она должна была прикинуться дурочкой, которая даже не была в комсомоле, чтобы у ребят не разгорелся аппетит… Легаре, к ее удивлению, к ее сбивчивому рассказу отнесся довольно спокойно. Поблагодарил за откровенность, сказал, как бы размышляя вслух: «Может быть, поговорим в моем посольстве со сведущими людьми?» Гали ответила, что не может добавить более того, что уже сказала. Все ее знания о спецслужбах умещаются в чайной ложке, которой она в данный момент помешивала в стакане с томатным соком. Она всего этого боится, еще больше боится за Легаре, но не может скрывать от него все то, что сейчас вокруг них происходит.

Так почему израильтяне решили побеседовать с ней? Может, это Легаре проверяет ее «на вшивость»? А что, если она ему не расскажет о контакте с «Моссад», а он в курсе этого? Он ведь перестанет ей доверять — или нет? Голова шла кругом. Гали вдруг почудилось, что она оказалась между двумя жерновами, которые вот-вот начнут перемалывать ее плоть в какую-то бесформенную массу. Она знала только одно: из любой ситуации она должна получить выгоду, гешефт. Гали еще не знала, что в эту минуту зарождалась стратегия ее жизни, которая через тридцать лет приведет ее к вершине счастья, богатства и абсолютной защищенности. «Моссад» официально зачислил ее в «избранные»? Чудесно. Она должна постараться и стать… ну, чуть-чуть более избранной, чем все они. Помочь Господу Богу, когда он станет раздавать козырные карты…

Она достала визитку сотрудника «Моссад» и набрала номер его телефона. Узнав его по голосу, Гали попросила немедленно встретиться с ней. Натан подъехал минут через десять. Молча открыл дверь автомобиля и на сносном русском спросил: «Какая нужна помощь?» Гали сказала, что хотела бы поговорить с кем-то, кто занимается Советским Союзом.

Гали провели в комнату, которая своим убранством и строгостью обстановки чем-то напоминала «кукушку» (конспиративную квартиру), на которой она встречалась с Анатолием. Диван, журнальный столик, два мягких кресла. Стенка с аккуратно расставленными книгами и журналами, которые никто не берет в руки. Холодильник в углу, бар, плотные гардины на двух окнах, потертый местами ковер на полу, приглушающий звуки шагов, а может, скрывающий от посетителя давно требующий ремонта пол. Пока Гали осматривалась, открылась дверь, которую она даже не заметила, и в комнату вошел мужчина… Он представился Моше, усадил Гали в кресло, достал из холодильника напитки, поставил два бокала на стол, машинально вытащил из кармана пачку сигарет. Вопросительно посмотрел на сидящую перед ним молодую женщину. Высокая грудь, пухлые губы, тонкая талия, длинные стройные ноги, тонкие щиколотки — все говорило о том, что перед ним сидела молодая самка, знающая себе цену и понимающая толк в любовных баталиях…

Моше, тридцатилетний сотрудник израильской контрразведки, по характеру был перфекционистом, — он все делал лучше других: лучше всех стрелял из табельного оружия, лучше всех водил автомашины различных марок. Он прекрасно говорил на иврите, русском и английском языках. Родители его, мариупольские евреи, выехавшие из СССР еще в период первой эмиграционной волны, испытали на себе всю тяжесть адаптации к новым условиям жизни. Сестра Моше погибла на автобусной остановке от гранаты, брошенной палестинским боевиком, и родители делали все, чтобы дать прекрасное образование сыну. Но, прежде всего, Моше был солдатом, армейским офицером, побывавшим под огнем на Голанских высотах. Он имел два ранения и был награжден орденом. Психологи, проверявшие его на детекторе лжи, особо отмечали его искренность и способность переносить большие эмоциональные нагрузки. Моше, с учетом его советского прошлого и знания русского языка, работал в отделе, где отлавливали агентов КГБ из числа тех евреев, которые выезжали из СССР в Израиль навсегда. Многие из них тут же добровольно сообщали о своих отношениях с КГБ, рассказывали о заданиях, оперработниках Комитета, зарабатывая прощение за прошлые грехи. Сейчас перед ним сидела женщина, гражданка Франции. «Зачем же она приехала?» — контрразведчик исключал какой-либо интерес к его стране, кроме корыстного. Красивая, однако, женщина, способная многое натворить…

Капитан отдела контрразведки ДСТ Огюст Лампиду среди коллег был известен как Ален Делон и Москвич. Он действительно слегка походил на обаятельного красавца — кумира всех женщин. Огюст с улыбкой отзывался на знаменитое имя, — слегка вскинув голову и повторяя жест, знакомый миллионам кинозрителей, небрежно поправлял (абсолютно без надобности) легкие темные волосы. Прозвище номер два рекомендовалось произносить исключительно за глаза — рискнувший обратиться к Лампиду подобным образом получал врага на всю оставшуюся жизнь. Лампиду, выпускник Льежского университета — одного из старейших в Европе, — имел степень бакалавра, специализируясь на изучении истории народовольческого движения царской России девятнадцатого века. Предмет изучения (как и русский язык) Огюст знал превосходно — причины раскола партии Бакунина «Земля и воля» на две самостоятельные партии — «Народная воля» и «Черный передел» — с «таким прошлым» Советский Союз способен угрожать всему миру. На жутком терроре революции 1793 года в собственной стране Лампиду, как истинный француз, предпочитал внимание не акцентировать.

Разумеется, амбициозного патриота заметили и, после соответствующей обработки, направили на стажировку в Москву. Исторический факультет МГУ им. Ломоносова пополнился красавцем ученым из Франции. Студенческая компания с восторгом приняла в свои объятия молодого француза, который умел веселиться, всегда готов был помочь и с искренней щедростью водил коллектив в буфет, когда до стипендии оставалась неделя, — он пришел в ужас, обнаружив, насколько его содержание разнится от стипендии товарищей по учебе. Ко всему прочему, способность Огюста говорить на родном языке московских друзей позволяла молодому человеку чувствовать себя как дома в любой компании. Ему пришлось признать, что русские женщины прекрасны, даже несмотря на то что они носят. Не зря Запад исстари ездил в Россию за женами. Огюст хорошо знал историю государства, которое на данном этапе ему откровенно не нравилось. Женщины — другое дело. Стоит ли добавить, что у прекрасной половины факультета обаятельный француз пользовался неизменным успехом.

Наконец влюбился и сам Огюст. Его сердцем завладела синеглазая аспирантка Оля Калинина. Знакомство состоялось в читальном зале «над аркой», под которым имелся знаменитый буфет — он же, в сороковые годы, анатомический театр 2-го МГУ. Оля, нагруженная горой книжек, проходила мимо стола, за которым работал Огюст, и ее роскошная коса коснулась щеки француза.

— Извините, — смутилась девушка, увидев, как он, не поднимая глаз, недовольно дернул плечом. — Не сердитесь, — повторила Оля, и вот тут, на свою беду, Огюст увидел «обидчицу».

— Давайте я помогу донести ваши книги, — пробормотал молодой человек и немедленно представился: — Огюст.

— Оля.

Ольга жила в симпатичной однокомнатной квартире неподалеку от университета. Москвичка, она снимала жилье на пару с подругой, тоже аспиранткой. Наташа вечерами прирабатывала на почте — разносила газеты, сортировала письма. Домой возвращалась поздно. И Ольга, чьи родители оплачивали все расходы дочери, фактически владела квартирой. Роман протекал бурно и красиво. Огюст преподносил любимой духи, всегда дорогие, обязательно — розы. Оля, принимая цветы, встречала его нежным поцелуем и вела в комнату. На белоснежной скатерти ослепительно сверкали в ожидании шампанского два чудесных хрустальных бокала, выпрошенных дома у мамы.

— Отнеси это в морозилку, — просил Огюст девушку, передавая тяжелую бутылку «Советского шампанского». — Полусладкое. Твой вкус.

Естественно, за французским стажером-историком наблюдали, как за каждым иностранцем. Что, кстати, практикуют спецслужбы в любой стране. Визиты Огюста Лампиду не составляли тайны для Комитета государственной безопасности, поэтому Оля вскоре узнала, что встречается с врагом Советского Союза и может получить массу неприятностей. Об отце и говорить нечего — ведущий инженер НИИ Минобороны терял не только работу. Оля испугалась. Между прочим, ее никто не обманывал — Огюст успешно совмещал научный процесс с выполнением поручений французской разведки весьма деликатного характера. Стажировка подходила к концу, она действительно многое дала Лампиду-историку, который умел находить время и на университет, и на романы. И на службу отечеству. Все у него складывалось замечательно, но погубила парня любовь приврать и похвастаться. Причем ему требовалась аудитория. Склонный к авантюризму, честолюбивый Огюст со студенческой скамьи видел себя Джеймсом Бондом — тогда подвиги агента-007 снились ему по ночам, а теперь заветная мечта становилась явью. И поездка в Москву служила первым этапом реализации смелой мечты.

Недели за две до отъезда в Париж Лампиду решил устроить пирушку. По случаю блистательного завершения стажировки и еще более прекрасных перспектив. Пригласил он товарищей из Франции, таких же стажеров. Разумеется, среди них были девушки. Выпили изрядно. Герой дня разошелся и произнес коротенький спич, смысл которого сводился к следующему: «Сегодня я прощаюсь с этой страной. Но завтра я вернусь уже дипломатом, место в нашем посольстве для меня уже готово. И клянусь, что приложу максимум усилий, чтобы разваливать коммунизм изнутри. Салют, камард!» К себе домой Огюст отправился вдвоем с очаровательной Сесиль Лакен — она стажировалась в области русской литературы Серебряного века. Как они провели ночь, Огюст, честно говоря, не помнил — так крепко напился вечером. А наутро во 2-ю службу московского управления из 12-го отдела КГБ СССР пришла дословная запись всех разговорчиков, случившихся на прощальной пирушке Огюста Лампиду. Слова последнего были жирно подчеркнуты красным карандашом. Левый угол страницы занимала резолюция начальника управления генерала Лямина: «Немедленно взять в активную разработку. Пр. переговорить».

Спустя несколько дней Огюст, как обычно, пришел к Ольге. Оба огорчались предстоящей разлукой. «Это ненадолго, дорогая. Я скоро вернусь». Ольга, в отличие от любовника, знала, что больше никогда его не увидит. Истомленные наслаждением, особенно острым перед расставанием, они молча лежали в постели. Вдруг заскрежетал ключ в замке входной двери. «Наташа? — удивился Огюст. — Так рано?»

— Воркуете, голубки?! — Здоровенный мужик принялся дубасить Огюста. — За что, говоришь? А за то, чтобы к чужим женам в кроватку не забирался!

Визжала Оля. На шум прибежали соседи. Появилась милиция. Еще какие-то люди. Через пару часов выяснения отношений и составления протокола Огюст понял, что попался в стандартно устроенную ловушку контрразведки. Зря парень забыл, что он не только стажер. А когда вспомнил, было поздно.

— Я требую представителя французского консульства!

— Пожалуйста, — согласился майор милиции. — Снимаю трубочку.

Приехал сотрудник посольства и увез проштрафившегося Огюста. Карьера секретаря посольства Франции в Советском Союзе бесславно закончилась, не успев начаться. На следующий день Огюст Лампиду возненавидел не только идеологию террористов народной воли и коммунизм, но и все русское. О чем немедленно прознали в ДСТ, где незадачливому стажеру предложили работать в отделе контрразведки. Направление — Советский Союз. А что ему оставалось делать, как не согласиться? Французская контрразведка приобрела в лице незадачливого стажера сотрудника преданного и фанатичного: свирепый защитник западных свобод и ярый русофоб Огюст Лампиду порой озадачивал даже сослуживцев.

Именно этот человек собирался допрашивать Гали.

— Мадам, надеюсь, вы извините нас, но ситуация складывается так, что пришлось причинить вам некоторое неудобство. Понимаю, вы утомлены перелетом, но еще раз — простите.

Обязательное вступление «хорошего» следователя, сменившего «злого», прозвучало на хорошем русском языке. И Гали моментально включила внутренний резерв.

— Я действительно очень устала и хотела бы все-таки знать, какие претензии имеет ко мне ваша служба? Кажется, я ответила на все вопросы вашего коллеги.

— Совершенно верно, но требуется еще кое-что уточнить.

Однако капитана Лампиду интересовала почему-то история ее замужества. В частности, каким образом оформлялся ее выезд во Францию.

Гали прекрасно понимала систему построения беседы, догадывалась, к чему ведет французский «комитетчик», и резко сменила тему:

— Я хочу позвонить. Это срочно.

— Не волнуйтесь — мы заранее предупредили вашего мужа о том, что сами встретим вас. — Огюст изобразил подобие улыбки, весьма ехидной. — Он ждет вас дома.

Ледяные глаза высматривали реакцию «этой русской». Но и Гали прошла неплохую спецшколу — одну из лучших в мире. Теперь она поняла, что они прекрасно осведомлены о ее отношениях с Легаре. Уже легче. «А спать я имею право с любым — Франция свободная страна. О чем эти болваны дээстэшники мне постоянно талдычат». И она опять, слово в слово, повторила Лампиду то, что только что рассказывала его тучному «плохому» коллеге. Охотно, так же как и в «Моссад», «сдала» (с искренним желанием «помочь стране, которая помогла ей обрести свободу») советских кагэбэшников уважаемому «комитетчику» из ДСТ. Да, конечно, перед отъездом в Париж с ней беседовали, корили за то, что «предает родину». Она плакала, но ведь тогда она уже была мадам Гайяр.

Огюст начинал злиться — дама, которая сидела перед ним, совершенно не напоминала десятки своих соотечественниц, заполучивших свободу через постели «Метрополя» и «Националя» в Москве или «Европейской» в Ленинграде. В этом-то плане ее рассказ напоминал как две капли воды слышанное им в этом кабинете десятки раз. Однако… какая у нее превосходная по быстроте реакция и прямо-таки профессиональная память (записную книжку она явно предпочитала носить в своей голове, и извлечь любой телефон из московского прошлого для нее не составляло труда). Новая «подопечная» ДСТ больше походила на деловую француженку, чем на «несчастную русскую». Огюст это уловил.

Она замечательно чувствует собственную выгоду (вот уж от чего Гали никогда не отказывалась) и в таких случаях охотно шла навстречу. Но стоило ей заподозрить, что Лампиду пытается подстроить ей ловушку и загнать своими вопросами в угол, — Москвич немедленно получал жесткий отпор.

Дама держалась спокойно и уверенно. Почувствовав, что больше из мадам Легаре ничего не вытянешь, Огюст решил, что ДСТ ничем не рискует, затевая оперативную игру с КГБ. На этой наглой, красивой мерзавке — Огюст стал не только русофобом, но и ярым женоненавистником — он возьмет реванш.

— Мадам Легаре, полагаю, паспорт гражданки Франции накладывает на вас некоторые обязательства по отношению к нашей стране. И вы должны доказать ей свою лояльность, более того — преданность.

— Мсье Лампиду, я — гражданка Франции. И если выполнить вашу просьбу будет мне по силам — я ведь не Джеймс Бонд, а всего-навсего обыкновенная женщина, — то, разумеется, постараюсь.

— Думаю, вы справитесь. Вы ведь собираетесь в ближайшее время в Москву? Нам интересно, как реагирует советская интеллигенция на процесс Иосифа Бродского, насколько волнует общественность отношение властей к тем художникам, которые не исповедуют в своем творчестве принцип социалистического реализма. Что думают люди о начинающейся кампании против Солженицына? У вас ведь масса знакомых среди художников, писателей, журналистов. Ничего особенного от вас не требуется — просто покрутиться, пообщаться, а когда вернетесь из Москвы — расскажете мне, что происходит в умах советской интеллигенции. Вот и все.

Гали согласно кивнула:

— Возможно, это у меня получится.

— Обязательно получится, мадам Легаре. Вот моя визитка, если что — звоните. Сейчас я вызову машину, и вас отвезут домой.

— Я все-таки хочу позвонить.

— К вашим услугам. — Относительно довольный финалом беседы Огюст пододвинул телефонный аппарат поближе к Гали.

— Пьер, милый, — проворковала она, — я освободилась. Скоро буду дома.

Серийный «ситроен» с вещами Гали отправила вперед, а сама все-таки решила сначала немного прогуляться пешком. Она обернулась, чтобы взглянуть на «Дом» — так любовно называли сотрудники Управления безопасности территорий свое обиталище. Гали мысленно поблагодарила Анатолия за науку, за бесконечные, как ей казалось, часы инструктажа. ДСТ — опасный противник. Первое прикосновение к собственной шкуре она сегодня ощутила. Забавно: когда агент КГБ Гвоздика впервые (а бывать здесь ей придется часто) переступила порог ДСТ, в тот самый день вышел на свободу Жорж Пак. Самый ценный советский агент, когда-либо задержанный во Франции тем самым ДСТ, приговоренный к пожизненному заключению, он был досрочно освобожден после личного вмешательства президента Жоржа Помпиду. «На ход исторических событий влияют два рода людей: те, кто говорит, — политики, и те, кто действует, — разведчики и финансисты», — утверждал знаменитый английский писатель Грэм Грин. Жорж Пак — ярый антикоммунист и ревностный католик — был именно такой личностью. За годы сотрудничества с Кремлем он передал советской разведке план системы защиты Западного Берлина, секретные бюллетени НАТО по изучению Кубы и Африки, схему расположения американских радаров в Турции и многочисленные концепции по эшелонированной обороне западноевропейских стран. Перспективный план НАТО по обороне рубежей в Европе оказался в Москве тоже благодаря Жоржу Паку.

Когда перебежчик с Лубянки Голицын (предают, как известно, свои) предупредил ДСТ, что на самом верху действует агент Кремля, ему сначала не поверили. А когда выяснили где и кто — развели руками. Агентом Кремля оказался руководитель пресс-службы посла Франции в НАТО Жорж Пак. Богат, закончил Высшую школу Эколь Нормаль, где подружился с Жоржем Помпиду; карьерные перспективы — отличные; малейшие зацепки для шантажа — отсутствуют. Пак не попадал ни под одну из известных ДСТ категорий агентов. Никто не мог понять, каким образом завербовали мсье и зачем ему это? Пака взяли под неусыпный контроль. «Шпионы все до одного рано или поздно попадают в картотеку, — считал Роже Бибо, основатель французской контрразведки. — Надо только уметь этой картотекой пользоваться». В субботу 10 августа 1963 года инспектора ДСТ увидели, как на вокзале Сен-Лазар Пак взял билет второго класса до Версаля. Немедленно предупредили коллег в Версале. Жорж сошел с поезда и пересел на местный автобус. Вышел в милом местечке Фошероль. Был полдень, и звонили колокола. Единственная улочка вела от вокзала к главной площади. Жорж прошелся по улице раз, дошел до конца, повернул обратно. Сомнения исключались — Пак кого-то дожидался. Голубой «Пежо-403» с парижским номером медленно вкатывался в Фошероль. А за рулем… Машину вел собственной персоной Владимир Хренов, второй секретарь постоянного представительства СССР при ЮНЕСКО. И хорошо известный ДСТ как полковник КГБ. Все! Минута, и — птичка в клетке. Заморосил дождик, и Пак нырнул в кафе, где сидел за кружкой пива инспектор ДСТ. Он моментально спрятался за широкими листами «Фигаро». «Пежо» проехал через Фошероль, развернулся и снова появился на главной улице. Он искал Пака, а тот пережидал дождик в кафе, нервно поглядывая на часы, и вдруг с оглушительными воплями сирены и мигалкой на площадь влетел эскорт местной жандармерии: у кого-то «увели» мотоцикл, и власть наводила порядок.

Осторожный «пежо» выполнил плавный маневр и отбыл в сторону, противоположную той, откуда явились жандармы…

И хотя контакта не произошло, в ДСТ не сомневались: Жорж Пак — советский разведчик. Его задержали через пару дней с пакетом секретных материалов, когда Пак уходил с работы.

— Я мирный человек, — сказал Жорж Пак, когда ему предоставили слово для защиты. — Я не люблю Советы, но также убежден, что американцы в силу их примитивных концепций являются опасными поджигателями войны. Короче, я решил: чтобы избежать международного конфликта, необходимо уравнять существующие силы.

Невероятно, но факт — француз Жорж Пак, католик и антикоммунист, стал советским разведчиком ради блага всех стран.

Ничего этого Гали не знала. Как и то, что именно ей придется встретить еще одного французского борца с американской гегемонией…

Рядом проезжал серый «пежо». Она подняла руку. Сев в машину, Гали до самого дома придумывала, что и как ей сказать Пьеру. А что услышит она в ответ?

Легаре встретил ее в синем шелковом халате, который так нравился Гали.

Входя в гостиную, Гали еще не имела ясного представления, с чего она начнет разговор: с израильской истории, похожей скорее на лихо закрученный детектив, с вопроса в лоб Пьеру о его тайных связях с людьми Визенталя или с ДСТ.

— Ну наконец-то! До твоего звонка я не находил себе места. Я уже хотел ехать к своему приятелю в ДСТ — выручать тебя. Правда, телефон его, как назло, молчит уже битых три часа. Как ты? С тобой все в порядке? Надеюсь, они принесли тебе извинения?

— Дорогой, все нормально, не волнуйся. Все, что я сейчас хочу, — это принять ванну и выспаться. А потом мы с тобой обо всем поговорим. Хорошо?

Она прижалась к Легаре, нежно обняла его, и так они молча постояли несколько мгновений. Отстранившись, Гали, на ходу снимая одежду, направилась в ванную комнату.

— Принеси мне, милый, немного виски со льдом, — бросила она устало.

Двухчасовой сон вернул Гали относительную бодрость и возбудил у нее зверский аппетит. Обедали молча. Легаре терпеливо ждал, пока Гали сама заговорит.

— Когда-нибудь ты очень пожалеешь, что связал себя с русской шлюхой… — неожиданно резко начала Гали.

— Продолжай.

— Представляешь, весь этот шум они подняли всего-навсего из-за того, что мой московский номер телефона оказался в записной книжке какого-то макаронника. Он в Москве участвовал в переговорах с Внешторгом.

— Поясни, а лучше расскажи все от начала до конца. Меня твое задержание в аэропорту очень беспокоит.

— Ну хорошо, тогда слушай. — И, передразнивая сотрудника ДСТ, произнесла официальным тоном: — Мадам Легаре предъявляется обвинение, хотя пока не официально, в краже конфиденциальной коммерческой информации у государственного служащего Италии. С этим макаронником я однажды встретилась в гостинице «Метрополь» и согласилась зайти к нему в номер выпить бокал мартини. Как ты понимаешь, в этом же ничего нет предосудительного — Гали взглянула на Легаре, ожидая поддержки. Пьер никак не отреагировал. — В его документах, которые находились у него в номере, — продолжала Гали, — была указана окончательная цена сделки, на которую могли пойти итальянцы. Русские каким-то образом узнали эту цифру, в результате чего сэкономили несколько миллионов долларов. Может быть, он сам продал эту цифру русским, а меня решил подставить… Проклятый макаронник! — Гали яростно теребила салфетку.

— Ну а при чем тут Франция? Я что-то не понимаю.

— Это, видимо, был совместный франко-итальянский проект, не знаю точно…. Да какая разница! Я была до крайности возмущена! Наговорила им там всяких гадостей. На этом и расстались. Похоже, они не ожидали от меня такой реакции. И, кажется, мне удалось посеять у них сомнение в моей виновности.

— Они тебя будут еще вызывать? Они заставили тебя подписывать какие-либо бумаги? — с беспокойством спросил Пьер.

— Нет, просто этот тип, который беседовал со мной, дал мне визитку и сказал, что, если я что-то вспомню, они готовы меня выслушать. Вот и все!

— Да, неприятная история…. Не хотелось бы, чтобы в ДСТ на тебя завели досье.

«Мои дела в России идут совсем не плохо, и мне совершенно не нужно никаких осложнений», — подумал он про себя. Вслух же сказал:

— Я постараюсь узнать, что на самом деле за всем этим стоит. Странно, что из-за этой истории они устроили такое шоу в аэропорту…. Тебе следует быть предельно осторожной. Ты новая гражданка Франции и многого не знаешь. Не участвуй ни в каких политических разговорах, держись подальше от коммунистов и других левых.

Гали сделала испуганное лицо.

— Особенно остерегайся сотрудников советского посольства.

— А ты можешь узнать, в чем там, вообще, дело?

— Я постараюсь. Думаю, что смогу.

— Дорогой, для меня самое главное — чтобы ты мне верил. Я очень дорожу нашими отношениями. Ты так много для меня сделал. Далеко не каждый мужчина пойдет на то, на что пошел ты. Я это очень ценю и буду предана тебе до конца… Я не хочу, чтобы между нами были какие-то недоговоренности или тайны. Ведь это такое счастье, как говорят русские, — жить душа в душу.

Гали произнесла это с такой искренностью, с такой эмоциональной убежденностью, что невольно сама на какое-то мгновение поверила своим словам. Но только на мгновение…

— Я очень люблю тебя, а значит, верю и готов…..

Что он готов сделать ради нее, Гали не услышала, так как закрыла ему рот поцелуем.

Он нежно прижал ее к себе, поглаживая по голове, как ребенка. Сквозь тонкую ткань платья она ощущала надежное тепло его ладоней, скользящих по спине. Ее ноги ослабели, и она медленно опустилась на пол.

— Что с тобой, дорогая? — Испуганный Пьер встал на колени рядом с Гали.

Не в силах что-либо ответить, она шмыгнула носом. Пошарила в кармане платья. «Куда делся этот чертов платок?!» Господи, ноготь сломался. Гали заплакала — горько, в голос, как плачут дети. Такое случилось с ней всего один раз в жизни, когда она училась во втором классе. Яркий вишневый, с цветной ажурной сеточкой на заднем колесе велосипед Аньки Калининой снился Гале Бережковской неделю. Анька позволяла дотронуться до блестящего руля и даже позвонить в звоночек, но кататься не разрешала. «Пусть тебе мама купит». Когда восьмилетняя Галя поняла, что велосипеда у нее не будет — «Потому что нет денег, доченька», — она забралась в дальний угол общего коридора и, забившись между пыльными сундуками, дала волю слезам. Приблизительно в это же время, не по возрасту рано, девочка твердо усвоила, что Москва слезам не верит.

Гали не сразу поняла, что плачет, пока заботливые руки Пьера не обхватили ее дрожащее тело. Неприятности последних дней — одно за другим — терзали ее усталую душу. Ненавязчиво предусмотрительный Моше с его вкрадчивой вежливостью: «Ваши отношения с КГБ касаются только вас», Натан: «Я случайно проезжал мимо гостиницы и готов подбросить вас в аэропорт». А этот жирный «жандарм» с глазами, которые одновременно смотрят и влево и вправо! Отвратительный и злобный Огюст: «Проверка на полиграфе — дело добровольное — так диктует закон. Но если вам нечего бояться…» Гали — уверенная и несгибаемая, раз и навсегда принявшая жестокие законы охоты, не совершившая ни одного прокола — рыдала и не могла остановиться. А когда Легаре нежно бормотал:

— Успокойся, родная моя, — он готов был отдать все, что угодно, лишь бы она не плакала, — я рядом, — рыдания становились еще сильнее. Самый совершенный и отлично налаженный механизм работает в строго отведенном режиме. Перегруз не испортит машину, хотя сбой программы произойдет. Обязательно. Гали — Гвоздика — была обыкновенным, из плоти и крови, человеком. Благодаря профессионализму и воле она не допустила «сбоя программы», но живой человек обязан реагировать на стресс. Иначе ему не выжить.

Понемногу Гали начала успокаиваться. Первая улыбка сквозь невысохшие слезы. Все страхи остались позади. «Эге, голубка, так и до истерики недалеко, — осудила себя Гали. — Нехорошо!» Она легко поднялась, мягко отвела руки Пьера:

— Погоди, Пьер. Я — быстро. — Она подошла к бару. Достала бутылку мартини и наполнила снова себе бокал, положив туда два кубика льда с оливкой. Перед тем как подойти к Пьеру, Гали сняла платье, оставшись в одних прозрачных черных трусиках, подчеркивавших ее точеные бедра и готовых соскользнуть на пол в любой момент. Высоко поднятые, закрученные узлом волосы открывали прелестную линию шеи. Непокорный завиток ласкал атласную кожу. Гали, обнаженная, — соперницей ей могла быть разве что Афродита — подошла к Легаре сзади, обняла.

— Вот и я.

Пьер выпустил из рук бокал с мартини. Хрустальные осколки весело брызнули и засияли на паркете. Легаре поднял Гали на руки («о, бедный Пьер!») и отнес в спальню. Они жадно целовались, словно встретились после долгой разлуки, тесно прижимаясь друг к другу, Гали радостно ощущала, как растет и давит на нее мужское естество Легаре. «Халат. Зачем он тебе, Пьер?» — со смехом она избавила любовника от бесполезной одежки. Она сейчас не замечала морщин Пьера, его мягкое, давно потерявшее упругость тело жаждало ее, и Гали отвечала пылко, неистово. Опьяненная вожделением, она ласкала и ласкалась, удивляя самое себя, — такого с ней не случалось уже давно. Она гладила его спину, целовала — от шеи до пяток, испытывая острое наслаждение, когда проводила кончиком языка по самым потаенным уголкам тела Пьера. Она снова и снова хотела чувствовать его в себе. Благодарный за трепетный зов, который вливал в него все новые и новые силы, Легаре яростно вошел в нее, Гали приняла его, обхватив плотную спину мужчины стройными ножками.

— Ты позволишь мне отдохнуть? — Пьер задыхался от усталости и счастья одновременно.

— Ни за что!

Наконец Гали немного устала. И они лежали умиротворенные, напоенные блаженством, переживая — каждый про себя — прекрасные мгновения.

— Пьер, где мы будем ужинать? — нарушила молчание Гали.

— Тебе решать, дорогая. — Легаре с удовольствием остался бы дома.

— Тогда— «Ritz»! — Она вскочила и начала его тормошить.

Солнце устало погружалось за кроны деревьев бульвара. Нагретый за день воздух был плотным и горячим. Гали стояла у окна, провожая взглядом последнюю полоску светила, удалявшегося на покой. Она испытывала какое-то непередаваемое словами состояние единения с окружающим миром. Ей казалось, что в нем должны царствовать мир, покой и гармония. И любовь. В такие моменты она ощущала, что тело теряет границы, она переставала чувствовать его. Казалось, стоит только легонько оттолкнуться от пола — и можно повиснуть в воздухе. Надо было возвращаться в реальный мир. Гали после хорошего секса всегда чувствовала себя просто превосходно. Усталость как рукой снимало, голова становилась ясной: охотник отдохнул и снова вышел на тропу.

Гали решила не форсировать события, хотя ей очень хотелось узнать, что же такого Легаре сделал для израильской разведки, что они знают и помнят его. Внутренний голос подсказывал ей, что надо просто ждать случая, когда эта история всплывет сама по себе.

Через неделю приятель Легаре из ДСТ пригласил его пообедать в небольшой уютный ресторанчик, расположенный в живописном уголке Булонского леса. За столом живо обсуждали последние скандальные истории с премьером Франции и его секретаршей, и Легаре наконец получил долгожданную информацию. Дело выглядело следующим образом: неудачной продажей завода заинтересовалась контрразведка Италии. Через некоторое время они вышли на члена делегации — участника переговоров с Внешторгом, на которого пало подозрение в сотрудничестве с КГБ. Его начали трясти, угрожая всякими неприятностями и даже судебным преследованием. Отбиваясь, он назвал Гали и перевел стрелки на нее, утверждая, что только она могла просмотреть документы по сделке, пока он спал в гостиничном номере. Ему не очень-то поверили, хотя на всякий случай вычислили Гали и направили запрос в ДСТ. Из ДСТ ответили итальянцам, что проведено расследование, изучены все материалы, с мадам Легаре проведена беседа, на которой она категорически отклонила всякие обвинения в своей причастности к этому делу. По результатам расследования написано заключение, из которого явствует, что у Гали «перышки» чистые. Материалы сданы в архив. Вот и все.

Свободный полет «кремлевской ласточки» продолжался…

Почему спецслужбы СССР, Франции и Израиля так «возились» с Гали?

Она интуитивно разгадала, что движет оперативным сотрудником — агентуристом. Им движет запах «жареного»: он нацелен на получение результата на своем участке работы. Запах «жареного» — это в переводе с жаргона получение информации, сигнала о чем-либо, что может нести угрозу безопасности страны. Контрразведчики одним миром мазаны, где бы они ни сидели — в Москве, Париже, Тель-Авиве. Разница только в национальных почерках спецслужб и профессиональных качествах личности опера.

Естественно, КГБ был заинтригован выходом на Гали ДСТ и «Моссад». У кого из начальства поднимется рука сдать такое дело в архив как неперспективное? «Дело хлеба не просит» — часто употреблявшаяся пословица в коридорах Лубянки. Каждый раз, когда Гали приезжала в Москву, она припасала для Анатолия что-нибудь «жареное». При этом она никогда и никому из сотрудников спецслужб не вешала лапшу на уши. Она просто научилась, рассказывая о чем-то оперу, умело расставлять акценты, подогревая к себе интерес. Ни Анатолий, ни Моше, ни Огюст — никто из них не верил Гали полностью (и даже наполовину). Но каждый из них в силу нацеленности на победу рассчитывал, что триумфатором в конечном счете будет он.

ДСТ занималось с Гали, как с действующим агентом КГБ. Она представляет опасность для Франции — следовательно, с нее нельзя спускать глаз. Еще лучше — перевербовать и затеять игру с КГБ. И основания для ее перехода на сторону ДСТ тоже есть. Ведь все-таки Гали уехала из СССР, продемонстрировав и терпение, и выдумку, и хитрость, и актерские способности. Допустим, рассуждал капитан Огюст, она не работает на КГБ. Тогда ей удалось перехитрить Лубянку и улизнуть. И даже получить возможность навещать родственников. «Моссад» тоже ничего не терял, поддерживая контакт с Гали, — секретов ей никаких не доверяли, а даже с паршивой овцы можно содрать клок шерсти…

Гали, как канатоходец, постоянно рисковала, сотрудничая сразу с тремя (!) спецслужбами. Они были сильнее ее — каждая в отдельности и, не дай бог, все вместе взятые. Но в этом риске она находила особое удовольствие. Гали принадлежала к тому типу людей, которые любят играть в «русскую рулетку» с пистолетом. Спецслужбы были ей нужны: КГБ — чтобы приезжать в Москву к матери и сестре; ДСТ — чтобы спокойно обустроиться на новой родине; «Моссад» — кто знает, вдруг пресловутый голос крови когда-нибудь проснется, и ей захочется жить на земле предков. Короче, спецслужбы отнюдь не были лишними в хозяйстве мадам Гали.

Она, в свою очередь, отлично помнила свои обязательства. И счастливый случай, которыми столь богата судьба этой женщины, не заставил себя ждать.

Гали откровенно скучала. Казалось, ужину не будет конца. Хозяин, мсье Житару, старинный приятель Легаре, посадил Гали по левую руку. Время от времени он наклонялся к Гали и шепотом ласково упрекал: «Вы, моя прелесть, поторопились разводиться. Да-да, вы с Пьером поторопились». Гали и Легаре действительно недавно расстались. Для Пьера это была большая трагедия. Слишком много моральных сил, эмоций и денежных затрат стоила ему эта «история любви». Легаре, возможно не признаваясь самому себе, глубоко в душе осознавал, что, в конце концов, все так и должно кончиться. Они были слишком разные — по культуре, мироощущению, по возрасту. Да что у них было общего с самого начала? Только то, что у него при виде Гали появилось неотвратимое желание увезти ее из России, а у Гали такое же желание покинуть эту страну. Но они остались добрыми друзьями, сохранился и общий круг знакомых.

Жан-Мари Житару слыл человеком мягким и всегда переживал за друзей. Справа от хозяина беспрерывно журчала солидная дама, занимая не столько соседей, сколько себя самое. В довершение всего, через стол на Гали откровенно пялился (иначе не скажешь) хрупкий молодой человек. Модно подстриженные густые темные кудри, мягкий овал лица, робкая полуулыбка… «Ну просто готовая модель для журнала мужских причесок, — беззлобно отметила про себя Гали. — Кажется, его зовут Люсьен».

Наконец гости встали из-за стола и разбрелись по огромной квартире мсье Житару. Кто-то направился в курительную — хозяин славился замечательной коллекцией кубинских сигар, которой щедро делился с друзьями. В очаровательной «маленькой» гостиной желающих ждали напитки, мороженое и кофе. Гали еще с порога отметила обилие картин — они располагались на стенах холла, украшали интерьер гостиной и кабинета, — словом, похоже, в доме Житару если и находилось свободное местечко, то его немедленно занимало очередное приобретение хозяина. Мсье Житару, добродушный толстенький убежденный холостяк, был отличным знатоком и любителем живописи. А успешный бизнес позволял ему покупать почти все, что нравилось его душе. Оставив шампанское и мороженое на потом, Гали занялась изучением коллекции, насчитывающей, по ее поверхностному взгляду, около полусотни полотен известных мастеров, начиная с ранних фламандцев. Вдруг она почувствовала чей-то взгляд. Оглянувшись, с удивлением обнаружила, что находится в небольшом овальном зале в полном одиночестве. С недоумением внимательно оглядела стены — пристальный изучающий взгляд принадлежал человеку с известного на весь мир портрета: мудро и скептически смотрел на нее собственной персоной Арман дю Плесси де Ришелье. Всемогущий кардинал. Хозяин дома был горячим поклонником кардинала Ришелье и мог себе позволить великолепную копию с известного портрета. Гали профессиональным оком «ощупала» картину, прикинув, какой «подлинник» она могла бы продать мсье Житару (с помощью Антуана из Фонтенбло, разумеется), если бы портрет не находился в Лувре, если бы его считали потерянным, если бы…

— Между прочим, именно Ришелье был родоначальником дешифровальной службы Франции. И так называемый «черный кабинет» появился указом премьер-министра. Вы помните, мадам, что кардинал исполнял и эту обязанность? — Люсьен Пуатье почти подкрался к Гали. И перегнулся через обтянутое шелком плечо, почти касаясь щеки женщины.

— Да что вы, — вежливо пробормотала Гали, не обратив внимания на «случайный» пассаж Пуатье. Она еще не оправилась от упущенных перспектив. Однако в ее хорошенькой головке, где мозг работал именно на перспективу, немедленно включился сигнал. — Присядем, Люсьен, — указала она на интимный уголок, где притаилось кресло «сиамские близнецы» и перед ним — миниатюрный столик. — Принесете мне мартини и все расскажете подробно.

Окрыленный надеждой, молодой человек мигом обернулся, едва не расплескав прозрачный напиток (себе он тоже налил мартини, хотя предпочел бы коньяк).

— Вам действительно интересно?

— Вы даже себе не представляете, как это мне интересно, — пропела Гали.

Ах, если бы эрудированный сотрудник министерства иностранных дел Франции Люсьен Пуатье мог знать, куда заведет его неистовое желание приобщить новоявленную соотечественницу к историческим ценностям родины, он в одну секунду исчез бы из респектабельного дома. Но, как и большинство представителей сильного пола, он отнес живой интерес собеседницы не на счет занимательной информации, а на счет своих собственных мужских достоинств: «Она согласна меня слушать, значит, я ей…» Его внутренний голос оставался в полной безмятежности, и… и все пошло так, как пошло.

— Ну так вот. Наш король Людовик Тринадцатый был слабым монархом, и вся власть в стране держалась усилиями кардинала.

Гали отпила глоток вина и кивнула— Дюма она прочитала еще в детстве и представление об Анне Австрийской, госпоже де Шеврез и знаменитых мушкетерах имела.

— Первый министр отличался недоверчивостью к окружающим, тем более что вокруг короля постоянно возникали заговоры, да еще шла борьба с гугенотами, — вдохновенно начал рассказывать Люсьен. — Принц Конде, командующий войсками, доставил кардиналу зашифрованное письмо, перехваченное гвардейцами у гонца, отправленного из осажденного города Бельмон. Случайно рядом оказался один из немногих доверенных лиц кардинала — юный Антуан Россиньоль. «Позвольте мне, ваше преосвященство», — и протянул руку к листочку. Ришелье и принц с недоумением переглянулись. Но к вечеру Россиньоль положил перед ними расшифрованную депешу: занудная, полуграмотно написанная ода на условном языке сообщала, что осажденным требуются боеприпасы, и если их не доставят в ближайшие сутки — они сдадутся. Принц Конде с чрезвычайной предупредительностью вернул горожанам Бельмона их расшифрованную депешу. На второй день осажденные подняли белый флаг… Вам и правда интересно?

— Продолжайте, Люсьен, это очень захватывающая история.

История дипломатических отношений Франции и России любопытна захватывающими интригами, постоянно развивающимися внутри этих отношений на протяжении веков. Причем гений Ришелье доказал, что без службы разведки сама по себе дипломатия мало чего стоит. В 1628 году кардинал получил сообщение о том, что московский государь Михаил Федорович намерен возобновить войну против Польши. Казалось бы, каким боком касались Ришелье смутные времена на Руси, оккупированной полками? Не вдаваясь в подробности, скажем лишь одно: благодаря своевременно полученной информации Франция сумела создать мощную европейскую коалицию, направленную против испанских и австрийских Габсбургов, претендовавших на господство в Европе. Можно лишь догадываться, «каким образом получил Ришелье секретную информацию из московского государства, с которым в течение предшествующих полутора десятилетий вообще не было никаких отношений», — писал один из исследователей истории секретной дипломатии и разведки. Историки грешили на друзей— турецких посланников, проговорившихся или продавших информацию, которой, возможно, поделились с ними в Москве как с союзниками. Да, постоянных отношений не было: посольство Франции в Москве открылось лишь в 1702 году, однако… Однако дальновидный Ришелье посылает в Москву с визитом вежливости — галантерейные отношения! — чрезвычайного посланника Людовика XIII. Посланник обернулся в самый раз. Ну и при чем здесь турки?

Когда дипломатические отношения России с Францией приняли официальный характер, пришла пора обзавестись «черным кабинетом» и Москве. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин привлекает к дешифровальной службе Христиана Гольдбаха — известного математика, специалиста по теории чисел. Архивный документ сообщает, что указом императрицы Гольдбах 18 марта 1742 года назначен на «особливую должность». Среди прочих иностранных шифров усердный математик Гольдбах без труда раскрывает шифр французского посланника — маркиза де ля Шетарди. «Сии цифири», как было принято называть подобную переписку в те времена, явили много интересного. На доклад Елизавете Петровне регулярно попадала вся расшифрованная информация — «экстракт» из переписки между собой, донесений и депеш государственных персон, находящихся в разных странах Европы. Что позволяло использовать полученные знания для проведения внешней и внутренней политики в интересах государства Российского.

Шетарди несомненно знал, что дипломатическая почта перлюстрируется, но в силу присущей французам самоуверенности и думать не мог, что она еще и читается. И сидеть бы ему на тепленьком местечке под покровительством Людовика XV, да хамство подвело: в одном из писем, расписывая характер и привычки Елизаветы Петровны, посол заявил, что выглядит императрица «фривольной и распутной женщиной». Наутро маркизу де ля Шетарди, послу его величества короля Франции Людовика XV, вручили ноту, повелевающую убраться за пределы страны в 24 часа. Шетарди возмутился: «Заявляю протест!» Он знал, что его переписка вскрывается, но русские ведь «безбожно глупы» — им никогда не вскрыть шифр. Пришлось зачитать ему впечатляющие отрывки из его писем. Опытный разведчик, Шетарди достойно принял поражение. Он попросил не «читать более» и, поклонившись, вышел. Шетарди покинул Россию на десять часов ранее предписанного.

…Минуют века. И теперь уже секретный агент Комитета государственной безопасности СССР в Париже — Галя Бережковская — заставит сотрудника отдела кодирования МИДа Франции работать на Советский Союз, причем бедняга об этом даже и не догадается. Одним словом — «Cerches la femme»![12]

В поезде Ницца — Париж Люсьен так и не успел посвятить возлюбленную в теорию и практику электромеханических шифраторов — Гали потянуло на ласки, и ликбез пришлось отложить. Но чем глубже становится его финансовая зависимость от Гали, тем чаще он стремится доказать женщине, сколь важна для государства деятельность, которой он занят на службе. Люсьен гордится своей профессиональной эрудицией, а то, что Гали слушает его лекции «с откровенным безразличием», лишь подстегивает самолюбие амбициозного любовника.

— Ты не представляешь, какими космическими темпами совершенствуется наша служба. — В шелковой пижаме от Эрмес, с влажными после душа непокорными кудрями, Люсьен-оратор выглядел весьма забавно. Он стоял посередине огромной спальни в доме Гали, а та, едва прикрыв обнаженные прелести, с глубокой тоской жевала яблоко. — Вот у Гитлера была шифровальная машина «Энигма», — не унимался Пуатье.

— Дай сигарету, милый. Спасибо. Ну и что твоя Эгина?

— Во-первых, не Эгина, а «Энигма», во-вторых, все это уже каменный век. Сейчас в моем отделе такая техника… Супер! И я…

Минут через пятнадцать Люсьен обнаружил откровенно «спящую» Гали, по-детски подложившую руку под румяную щечку.

— Ну уж спать-то я тебе не позволю! — Выскочив из пижамы, Люсьен прыжком очутился рядом с любовницей.

А Гали и не думала спать.

— Дорогая, чуть не забыл, — Люсьен потянулся в блаженной усталости. — Мы собирались в субботу на бега, но — увы — не получится.

— Это еще почему?

— Серьезное дело.

— Партнеры по карточному столу? Знаешь, милый, в последнее время мне что-то не нравится твое поведение. Может, нам…

— Гали, дорогая, любимая, но у меня же все-таки ответственная работа. — Люсьен чуть не плакал от страха, что может потерять любовницу. — Вот ты никогда не слушаешь, когда я тебе рассказываю, чем я занимаюсь.

— Ну и при чем тут суббота? — капризничала Гали. — Не смей прикасаться ко мне. Отодвинься, жарко.

— Хотя бы теперь выслушай, умоляю. Именно в ближайшую субботу сотрудники нашего отдела должны присутствовать на вокзале и наблюдать за погрузкой. Точнее, организовать ее и проследить до отправления поезда.

— В министерстве иностранных дел Франции — трудовой субботник? Наших гоняют на овощную базу и картошку по осени собирать, а ваши клерки мебелишку грузят? Забавно.

— Почти. Только наш груз не столы и стулья, а шифровальные машины для посольства Франции в Советском Союзе. — Люсьен уже не замечал, что перешел границы допустимого.

— Ты не перегрелся, милый? Шифровальные машины, как ты их называешь — чудеса техники, погрузят в товарняк словно дрова?

— Ну да, — обрадовался окончательно потерявший разум Люсьен. — Оформят соответственно, и посольство получит их как груз, не привлекая внимания.

— И почему я должна тебе верить? — начала сдаваться Гали.

— Потому что у тебя нет иного выхода, — заорал Люсьен, понимая, что прощен. — Теперь можно прикоснуться к вашему величеству?

Утром, когда Люсьен ушел в министерство, Гали вызвала парижского куратора операции «Расстроенный рояль» на срочную встречу, позвонив в консульство СССР и спросив у секретаря, готова ли виза для г-на Лафевра. Это была условная фраза. Через три часа они встретились в парке Рояль Монсо.

— Борис, в эту субботу с вокзала Сен-Лазар в товарном вагоне номер три МИД отправляет в СССР шифровальные машины для дипломатической почты. Техника последнего поколения.

— Все?

— Все.

— Молодец!

Через час информацию, полученную от Гвоздики, обсуждали в Первом главном управлении КГБ СССР. На следующий день уже установили маршрут, по которому отправится в Москву специальный состав из Парижа. Выяснилось также, что данный товарный вагон номер 3 следует без сопровождения охраны. В такое даже было трудно поверить… В Польше во время стоянки поезда группа специалистов из оперативнотехнического управления и офицер Первого главного управления аккуратно вскрыли посольские контейнеры и обработали деликатный груз в полном соответствии с заданием.

— Ну как, дорогой, погрузили дровишки? — Воскресным днем любовники нежились на травке скверика Vert-Galant. Скверик носит прозвище, данное Генриху IV — «пылкий любовник». Садик, раскинувшийся на острове Сите, напоминает очертаниями палубу корабля, медленно плывущего по волнам Сены. Великолепная панорама открывается с этих берегов, а сверху покровительственно наблюдает за влюбленными потомками самый галантный король Франции.

— Да, все хорошо. Муторно только возиться, потом в министерство вернулись — всё копошились с бумагами.

— Надеюсь, в ближайшее время субботников не предвидится?

— Лет на двадцать гарантирую: все субботы — наши. — И Люсьен захохотал.

— Чудесно. Идем обедать?

— Согласен. Предлагаю в следующую субботу отправиться в Версаль. Принимается?

— Без возражений! — воскликнула Гали. Похоже, Анатолий-то оказался прав — Люсьен и думать забыл о долгах. Понравилось парнишке верить в русских женщин, которые одевают, обувают и содержат мужчин. Что ж, дружок, пришла пора расставаться.

Она лежала в ванной, погрузившись в душистую пену, наслаждалась нежным ароматом фиалок. Нажала клавишу кассетного магнитофона «Сони». «Que Sera, Sera…» — пела Дорис Дэй. В холле зазвонил телефон. Перезвонят, если очень надобно. Гали вытянулась и закрыла глаза. «Я не могу тебе дать ничего, кроме любви, мой малыш», — искренне обещала голливудская звезда в своей следующей песенке. Телефонную трубку Гали подняла спустя три часа, хотя несчастный аппарат надрывался почти без перерыва. Должен, в конце концов, человек отдохнуть? Она прекрасно знала, кто сходит с ума на том конце провода. Люсьен.

Он влетел в квартиру как безумный:

— В твоих руках моя жизнь!

— Сядь. Выпей. — Гали подала любовнику бокал неразбавленного виски. — Успокойся и все расскажи по порядку.

— В казино, ты понимаешь, люди знакомятся, это в порядке вещей. Сложилась компания, ни к чему не обязывающая, и у нас. Трое. Вполне приличные люди. Один — менеджер у Кардена, второй — биржевой маклер, третий служит в банке. Мы подружились, стали встречаться не только за игрой: сидели в баре за кружкой пива, говорили о разном. Однажды Жерар — тот, что из банка, — предложил: «А не отправиться ли нам, друзья, ко мне домой? Жена с детьми на Ривьере. Стол карточный имеется — по моему заказу сделан. Решайте. Вы, Люсьен, как, не возражаете?»

— И ты, болван, конечно, согласился.

— Ну да, мы все согласились.

— Дальше! Не тяни, ради всего святого.

— Сели. Начали партию в покер.

— Ну?

— Мне страшно не повезло. Ужасно. — Руки Люсьена, красивые, холеные, тряслись, как у последнего пьянчужки. Он совершенно не владел собой, но Гали не знала снисхождения.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч…

— Повтори!

— Пятьдесят тысяч франков. Срок — три дня. — У Люсьена начиналась истерика. — Гали, любимая, прошу. Выручи. В последний раз. Клянусь.

— Нет!

— Умоляю, помоги. Хочешь, на колени перед тобой встану…

— Довольно! С меня хватит. Я сыта по горло твоим нытьем, твоими картами. Ты мне надоел. Уходи и не возвращайся!

— Гали, ты не бросишь меня. — Самообладание окончательно покинуло мужчину.

— Пошел вон! И если сам не уйдешь — вызову полицию.

Когда за несчастным экс-любовником хлопнула дверь, Гали с облегчением опустилась в кресло. Ну слава богу — финита ла комедиа. «Он действительно мне изрядно опротивел…» Ничего — свою дорожку Люсьен сам протоптал. Она хихикнула, вспомнив, как знакомый по общим махинациям торговец-ювелир, товар которого поступал исключительно через контрабандистов, представлял ей «менеджера от Кардена», «банковского служащего» и «биржевого маклера».

— Не сомневайтесь, мадам Легаре, товар — высшей пробы.

— Истинная правда, — подтвердил «менеджер Кардена». — В Париже лучше нас шулеров не найдете.

— Держите, здесь половина. — Гали протянула «менеджеру» пачку купюр. — Остальное — после результата.

— Результат получите в наилучшем виде, мадам.

С результатом они, пожалуй, перестарались. Но будем надеяться, что все пойдет по плану. Во всяком случае, задание куратора — порвать все связи с Валетом — она выполнила на «отлично».

Тем временем несчастный Валет кое-как добрался до ближайшего бара. Ему требовалось хорошенько выпить, чтобы переварить сразу два свалившихся на него несчастья. И он не сразу сообразил, которое страшнее — кошмарный проигрыш или то, что его выгнала Гали. Выходило — последнее. Ибо кто теперь даст за его голову хотя бы сантим?

Скоро весь столик Люсьена был полон картонных кружочков, а он все заказывал и заказывал. И, к немалому своему удивлению, оставался абсолютно трезвым. «Господи, что же мне делать?»

— Мсье разговаривает сам с собой? — К Люсьену, не спрашивая разрешения, подсел элегантный мужчина. — У мсье проблемы, вижу. Может быть, я смогу их решить?

— Попробуйте, — ничему не удивляясь, поскольку находился в шоковом состоянии, рявкнул Люсьен. — Если послезавтра выложите моим партнерам пятьдесят тысяч франков! Но при этом, зарубите себе на носу, — Люсьен все-таки смог опьянеть, — на носу… денег я вам не верну. Ни-ког-да.

— И не надо, — согласился незнакомец.

— А что надо… Денег дадите?

— Совершенно верно, только давайте перейдем в другое место. Где не так накурено, и мы сможем все обсудить.

Незнакомец привел Люсьена в ресторан — тому уже было абсолютно безразлично, куда его ведут. В его воспаленном мозгу жила одна мысль — долг.

— Меня зовут Джек Блэр, я сотрудник английской службы МИ-5.

— Разведка, кажется, — начал трезветь Пуатье.

— Именно. Вы не обижайтесь, но мы за вами давно следим. Знаем — вы игрок. Сегодняшняя ваша проблема вполне решаема, если…

— Если я стану на вас работать.

— Безусловно. Но позвольте изложить наше предложение, и вы поймете: никакого вреда ваша информация для Франции не составит.

— А вы не боитесь, что я сейчас вызову полицию и…

— И меня заберут в ДСТ? Нисколько. Мои документы в абсолютном порядке, а вам, человеку, скажем деликатно, находящемуся в не совсем вменяемом состоянии, вряд ли поверят. Но вы так не поступите, потому что денег, судя по всему, вам взять негде. За неуплату карточных долгов — я знаю, хотя сам карт в руки не беру, — наказывают ужасно.

— Вы правы, я полицию звать не стану. Выкладывайте ваши условия.

— Нас интересует техническая инструкция по эксплуатации шифровальной машины, которую французский МИД лет двадцать уже не использует. Вы же специалист — все знаете лучше меня.

Совершенно успокоился Пуатье, когда услышал название аппарата. На следующий день они встретились в зоопарке и возле павлинов обменялись пакетами. «Вы, мсье Пуатье, не волнуйтесь — больше вы меня не увидите». С возвратом долга Люсьен не стал тянуть и страшно обрадовал шулеров, сообщив: «Деньги есть».

Гали тоже обрадовалась: операция «Расстроенный рояль» продолжается. Валет в порядке. Жив и работает. Разумеется, мадам Легаре беспокоило не самочувствие экс-любовника, а, как всегда, исключительно собственное благополучие.

Жизнь Люсьена мало-помалу вошла в размеренное русло: работа — карты, карты — работа. Затягивалась постепенно рана, которую нанесла Гали. Как вдруг ему домой позвонил Блэр:

— Хочу пригласить вас поужинать, мсье Пуатье.

— Вряд ли у меня найдется свободное время на этой неделе. Позвоните мне… позвоните лучше всего в следующий вторник, мсье Блэр. — Люсьен так и не понял, во что он вляпался, оказав «услугу» доброму англичанину.

— Боюсь, я тоже не располагаю достаточным временем, чтобы ждать так долго. Но если вы заняты, могу подойти к вам в министерство. У меня есть такая возможность. Годится?

— У «Максима» послезавтра, — злобно процедил Люсьен, до которого наконец дошло, что «беспокоить» его будут всю оставшуюся жизнь.

— Один раз я смогу предложить вам ресторан такого класса. В будущем выбирать места буду я.

Пуатье постепенно втянулся в процесс и продавал самую секретную информацию англичанину, а точнее — офицеру внешней разведки СССР. Это была классическая операция вербовки под чужим флагом, проделанная изящно и чисто. Мысль о том, что Гали причастна к сложившейся ситуации, никогда не посещала беднягу Люсьена: они давно уже, с того самого дня, не встречались.

Прошло восемь лет. Ночью 11 января 1983 года в МИД Франции поступила дипломатическая почта из посольства Франции в Москве. Только сам министр, а затем и глава кабинета министров ознакомились с содержанием одного из сообщений, прежде чем оно было передано президенту Республики. В сообщении доводилось до сведения министра о поразительном открытии, сделанном тогда в посольстве Франции начальником службы кодирования. В документе, подписанном Ренаром Баране, первым советником посольства, в частности, говорилось: «Во время ремонта одной из шифровальных машин было обнаружено, что в корпусе одного из конденсаторов содержится сложное электронное устройство, предназначенное, по всей видимости, для передачи во внешнюю электросеть телеграфной информации». В документе далее уточнялось, что аналогичные электронные устройства найдены во всех остальных пяти шифровальных машинах, использовавшихся посольством для связи с Парижем.

Новость была просто ошеломляющая. Она означала, что со дня установки первой шифровальной машины в октябре 1976 года вплоть до января 1983 года КГБ получал информацию обо всех дипломатических шифротелеграммах, принимавшихся и отсылавшихся посольством Франции в Москве, включая самые секретные.

Два лишних проводка, обнаруженных в конденсаторах, были напрямую подсоединены к электросети. Силовой кабель шифровальных машин, следовательно, являлся носителем тока к внешней цепи и передавал информацию прямо на Лубянку. Система функционировала в точности как примитивное устройство для прослушивания телефонных разговоров. Гениальность идеи заключалась в том, что подключение к конденсатору позволяло перехватывать содержание телексов до шифровки, которая практически не поддается прочтению. В результате Лубянка получала «чистые тексты», что в свою очередь позволяло установить систему шифров. Таким образом, КГБ имело возможность читать французские шифротелеграммы практически во всех столицах мира.

Обладая бесценной секретной информацией, Советский Союз мог совершать опережающие действия или играть на внутренних противоречиях среди членов НАТО. Франция ахнула, узнав, что потеряла десятки миллионов, подписывая торговые соглашения с Москвой, только потому, что Советы знали все планы партнера, его возможные уступки и припрятанные козыри. Да всего не стоит и перечислять. В течение восьми лет безотказно работал этот источник наиболее секретной политической информации. Такой оперативный успех был достигнут благодаря тому, что КГБ своевременно получил от своего агента Гвоздики информацию об отправке из Парижа в Москву шести шифровальных машин. Машины отправлялись по две в каждом контейнере по железной дороге в обычных грузовых вагонах, используемых посольствами для перевозок тяжелого и громоздкого оборудования. Эти вагоны проходили в течение двух суток по советской территории.

Операция под названием «Расстроенный рояль» получила самую высокую оценку у руководства КГБ СССР. Сам председатель дал указание руководителям соответствующих подразделений представить к награждению ее непосредственных участников. Никто не был забыт… или почти никто. Сотрудники оперативно-технического управления, которые в максимально короткие сроки, что называется «на ходу», обработали французские шифровальные машины, были награждены орденами Красной Звезды. Их руководитель получил орден Красного Знамени. Сотрудник парижской резидентуры, осуществлявший связь с агентом Гвоздика и проведший операцию по вербовке Валета, был также награжден орденом Красного Знамени. Резидент, который отвечал за все и вся в своей епархии, был представлен к ордену Ленина.

Что касается Анатолия, то с учетом всех его предыдущих заслуг и за воспитание ценного агента он был удостоен высшей ведомственной награды — знак «Почетный сотрудник госбезопасности».

А Валет продолжал добывать материалы для «англичанина» еще долгие годы. Как сложилась его судьба в дальнейшем, Гали было совершенно неинтересно. Она забыла о нем, как только выгнала постылого любовника за дверь.

А как же сама Гали, как наградила ее Родина? Никому и в голову не могла прийти мысль о представлении ее к правительственной награде. Да она вряд ли и нуждалась в ней. Однако во время очередного посещения Москвы она получила благодарность от руководства, что ей было передано через того же Анатолия, а самое главное — ее заверили в том, что в самое ближайшее время ее мать, долгое время стоявшая в очереди на улучшение жилищных условий, получит двухкомнатную квартиру в Новых Черемушках.

— Пижамы. Синяя… черная с золотом… снова синяя. Теперь — халат. Где же он, черт возьми? В ванной, наверное.

Гали бродила по квартире, собирая вещи Люсьена — дабы уничтожить следы пребывания опостылевшего любовника. Огромный бумажный пакет громоздился посреди спальни. Вслед за халатом туда отправились чудесные домашние туфли, флакон туалетной воды, дюжина носовых платков из тончайшего батиста. Увенчала гору роскошная домашняя куртка шоколадного цвета, более напоминающая клубный пиджак.

Оказалось, одного пакета маловато, пришлось доставать еще один. «С ума сойти!» Гали пнула ножкой изящный комодик в стиле хэплуайт, вина которого состояла лишь в том, что Гали, когда Люсьен частенько квартировал на бульваре Османн, предоставила его любовнику: «Чувствуй себя как дома, дорогой».

— И что у нас здесь? — Гали дернула ручку верхнего ящика.

Галстуки от Эрмес, галстуки от Ив Сан Лорана… Стильные, клубные, летние для коктейля. Шелковые и из хлопка, пестрые и однотонные, яркие и строгие, аккуратно переложенные пакетиками саше. Десяток бархатных коробочек выстроился у боковой стенки. Запонки? Белого и желтого золота, серебряные, золотые в форме дисков с памятной гравировкой.

— Ну галстуки — в помойку, а это пусть полежит. Так, что я забыла?

Она вышла в холл, вернулась с четырьмя обувными коробками и с упоением швырнула их в бумажный мешок. «Аппетиты у тебя, мой милый, — Фрэнк Синантра позавидует». Наконец все, что напоминало о Люсьене, было упаковано и сослано в холл.

— И что с этим барахлом делать? Отдам все стукачке (так Гали называла мадам Лепалье, консьержку). Забавно, — усмехнулась Гали, созерцая гору вещей. — В Москве все мои любовники, назначенные Комитетом, были мужиками: водили в рестораны, дарили камушки, наконец — платили! А этот французик галантно забрался не только в постель, но и в кошелек.

Гали от души наслаждалась свободой от надоевшего любовника. Работа есть работа, она знала, на что шла. И вполне искренне служила стране, которая дала ей возможность выбраться сюда, во Францию. «Но Бог свидетель, как он мне надоел…»

Разные мужчины были в ее жизни.

Первый сексуальный опыт с одноклассником — не в счет. «Мужчиной он не был». И не только потому, что не разбудил ее чувственность. Она ждала не только самца, она мечтала о мужчине. Пятнадцатилетняя девочка, в чьем воображении сливались герои-любовники Мопассана и Золя, приукрашенные благородством верных рыцарей Вальтера Скотта. Тот, первый, сам еще мало что умел, но обидело Галю другое — он предал ее. Она хотела быть прекрасной Дамой, душа и плоть настойчиво влекли Галю Бережковскую — уже не девочку, но совсем еще не женщину— на поиски Рыцаря. Робин Гуды из арбатских подворотен, с их «экспроприированными» подарочками и грубой блатной культурой, на эту роль явно не годились. Печально, но кого встретит на этом пути незащищенное открытое сердце, решает случай, который с сотворения мира люди зовут Судьба.

Наступила семнадцатая весна Гали. Она любила весь мир — и он отвечал ей взаимностью.

Восприятие окружающего мира становится острее, и ты можешь почувствовать лапки севшей тебе на бедро стрекозки, которая, немного покрутившись на месте, устраивается поудобнее и замирает, иногда опуская хвост, которым щекочет тебя. И ты не шевелишься, боясь ее спугнуть, и благодаришь ее за доверие. Какие-то токи пробегают по спине вдоль позвоночника. И ты почти перестаешь чувствовать вес своего тела. Оно как бы теряет свои границы и сливается с остальным миром.

А иногда ты оказываешься в каком-то волшебном саду, наполненном ароматом тропических цветов. Опускающееся в море солнце отбрасывает длинные фиолетовые тени от зарослей кустарников, окружающих беседку, в которой ты сидишь. И ты чего-то ждешь, еще не зная чего. Прекрасный юноша идет по дорожке. Сердце твое начинает трепетать, а тело охватывает истома. Он подходит к тебе, берет за руку и долго смотрит влюбленными глазами. Он что-то говорит, но ты его не слышишь. Он садится рядом с тобой, обнимает и нежно целует тебя. И последний луч утопающего в море солнца золотит верхушку кипариса, единственного свидетеля любовных игр…

Как-то подруга Варвара пригласила Галю на вечер в знаменитую сто десятую школу, которую заканчивала сама. Подруга и раньше кое-что рассказывала об этом заведении, где вместе с ней учились отпрыски партийных бонз — приемная дочь Никиты Сергеевича Хрущева, дети маршалов — Буденного, Захарова, Ротмистрова. Один из птенцов михалковского гнезда и множество других счастливчиков.

Список Варвары, как Галя насмешливо называла этот перечень знаменитых фамилий, не слишком волновал ее, но то, что в этой школе преподавали едва ли не лучшие педагоги Москвы, вот это вызывало зависть и уважение к незнакомым сверстникам.

— А что я там делать-то буду? — изумилась Галя. — Ты там своя, а я кто? Это же какой-то бобровник, заповедник.

— Послушай, — изумилась Варвара, — ты будешь его украшением. У всех парней там голова сверху, по две руки и по две ноги, а посредине — член, как описывал человека один гениальный древний грек. Да что я говорю. Ты же сама мне цитировала этого умника. А то, что эти школьники, ха-ха, мнят о себе, — дело третье. Рассказала бы я тебе про одного такого небожителя… Да он передо мной знаешь как извивался… да как червь презренный… А толку от него — что от козла — молока.

— Я же говорю, — упорствовала Галя, — ты своя там.

— Ерунда, — отмахнулась подруга, — времена меняются. И вовсе не факт, что каждому из наших молодых людей готово место наверху.

— Но посредине-то уж точно, — горько усмехнулась Галя.

Вскоре после этого разговора она поняла, что готовится к этому вечеру необычайно тщательно, как будто заранее знает нечто тайное и расставляет невидимые силки. Утром она встала раньше всех и, прокравшись в ванную комнату, долго и упорно терла плечи и упругий живот, как-то по-детски невинно разговаривая с собственным телом:

— Ничего, все у тебя будет, как ты захочешь. Ты ничего не бойся! Твоя хозяйка — охотница, а не дичь.

Потом насухо вытерлась новым полотенцем, которое загодя купила, и тут же чуть не расплакалась, представив, что вскоре «всю эту красоту», как Галя подумала о себе, придется облечь в довольно-таки скромный ситец, хотя и превращенный хорошим портным в миленькое платьице.

— Он ничего не заметит, он будет смотреть мимо тряпок, — решила она, смутно представляя молодого человека, с которым будет общаться на вечере.

Вот такие мысли предшествовали знакомству с Владимиром, а избранника звали именно так, и это имя мгновенно сделалось любимым.

Когда она увидела его, вся эта мысленная шелуха сразу слетела.

Володя Кулябов несомненно был выдающимся молодым человеком, еще мальчишка, нисколько не отягощенный врожденными чертами важности, присущей клану, команде, кругу, к которому он принадлежал, и в то же время — нечто большее, точно он был сделан из другого материала, нежели другие ее сверстники.

Он сам нашел ее в толпе, точно был одарен прямым знанием, точно почувствовал, что возлюбленная непременно должна была появиться здесь, в этот день и час.

Напоследок у Гали мелькнула мысль, что все это подстроено подругой Варварой, которая тут же возникла невесть откуда, подмигнула и снова исчезла.

Володя сразу же заговорил с ней по-французски о всяких пустяках, как будто знал ее с детства, а потом они расстались на пару лет и вот снова вместе. Она растерялась — откуда он знает, что она владеет языком? Но тут же решила, что это божий промысел, и успокоилась. Видать, тут принято калякать на иноземных языках, и ей это на руку. Возможно, Варвара что-то говорила о ней, и, несомненно, комплиментарное, что же в этом дурного-то? А как же иначе, на месте подруги она поступила бы точно так же.

Она приветливо ответила, и беседа развернулась в первом блеске и прелести.

Вечер прошел на одном дыхании, правда, к концу она немного устала и даже осовела (как подумала о себе), вынужденная чуть ли не постоянно смотреть на красивое лицо этого юноши, а то и даже прямо в глаза, то веселые, то крайне серьезные.

Они договорились встретиться на следующий день.

Галя проснулась, несколько недоумевая— что произошло, отчего так переменился мир в мгновение ока? Вчерашние поцелуи порхали вокруг, как бабочки. Поначалу она не смогла вспомнить, как ни силилась, лица своего избранника. Был ли этот строгий юноша, умевший внезапно рассмешить ее точной и едкой характеристикой кого-то из одноклассников, и не сон ли это все?

Она даже потерла лоб, смутно надеясь избежать некой новой ответственности — вдруг все останется по-старому.

Но внезапно лицо Владимира возникло перед ней с такой ясностью, что она вздрогнула. Назад дороги не было.

Галя по старинной детской привычке попыталась вспомнить, что ей приснилось сегодня. И внезапно забеспокоилась. Это был очень странный сон.

Пустынный пляж, серебристый песок, на котором она простерта. Потом ниоткуда возник некий подросток, худой и загорелый. Он приблизился к ней легкой походкой, лишь кое-где проваливаясь в песке и смешно морщась, и, о ужас, тут же беспрепятственно овладел ею, точно делал с ней это всегда.

Без помех добившись своего, он вскочил, отряхнул песок с ладоней и пошел дальше, не сказав ни единого слова.

Картинка мгновенно исчезла, точно подростка унесло вихрем, Галя снова была в комнате на Арбате, с мыслями о Владимире. Привкус горечи, появившийся в этих мыслях, она списала на убожество своего жилища, из которого нужно будет выбраться, приложив неимоверные усилия. Что ж, она это сделает.

Но проклятый сон, который не имел никакого отношения к ее новому другу… Что за изъян в ней? Почему к прекрасному (а Володя был конечно же прекрасен) она автоматически прицепила черт знает что?

Она тут же поняла, что снился ей вовсе не морской берег, а полоска песка на Яузе, недалеко от старинного акведука. Короче говоря, она почувствовала, будто падает с гигантской высоты. Она думала только о Володе Кулябове и поняла, что почти ничего не знает о нем. Он сказал ей, что собирается стать дипломатом, будет учиться в институте международных отношений… Но все эти мысли смело воздушной волной, внутри которой веяли нежные и страстные поцелуи нового друга, рядом с которым ну просто и поставить было некого, настолько генеральский сын был хорош.

Ах как она вчера пела, кривлялась и хвост распушала. Правда, все так смиренно и незаметно для непосвященного, хотя бы и для Володи Кулябова.

«Он будет моим в любом случае, — решила она, — конечно, там генерал и генеральша, летчики-пилоты, бомбы-самолеты. Но я устрою бомбежку любовью, хотя и не вполне представляю, что это такое».

Они встретились в четыре часа на Арбате, возле дома номер тридцать. Это на ходу вчера, уже прощаясь, придумала Галя, не собираясь давать номер телефона своей чудовищной коммуналки. Почему тридцатый? С ним было связано что-то хорошее, детское, может, вкусное мороженое, купленное матерью во время прогулки, может, еще что-то.

Кулябов, сияя, склонил свой безупречный пробор и поцеловал ей руку.

В это время откуда-то сверху долетели звуки фортепиано, причем исполнение было выдающегося качества, точно некий ангел все устроил так, чтобы Галя навсегда запомнила эту встречу, не навязанную никем, молодые люди сами устроили ее, по своей воле.

Они гуляли по Москве до поздней ночи. Возлюбленный был при деньгах, в которых, как видно, никогда не имел недостатка. Это было просто удивительно. Уже скоро Галя знала о нем довольно много, задавая вопросы простодушно и невпопад, чем приводила друга в восхищение, но в то же время эти вопросы били в точку.

Она хотела знать все об этом мальчике из высшего общества.

О семье своей Володя слишком не распространялся. Сказал только, что отец когда-то хотел видеть Владимира военным, но после как-то разом передумал.

Тут же без перехода он стал говорить что-то о будущей карьере, как о чем-то само собой разумеющемся. А будущее он связывал с Европой, а именно — с Францией. Галя точно ждала этого естественного признания, но немного смутилась, потому что соударение мыслей и желаний тут было абсолютным. Она и Владимир как бы оказались слишком близко и раньше, чем нужно.

— А почему ты не хочешь стать военным? — спросила она. — Ты ведь такой — ну, мушкетер.

— Мне говорили друзья, — отмахнулся он. — Мы в сто десятой все как бы мушкетеры. Это внешнее, Галка. Мы с моими приятелями с четвертого класса больше всего любим, ты сейчас удивишься, да, кардинала Ришелье, Талейрана. Не знаю, как так вышло. Войны бывают всякие, но только тайная война решает все.

— Это-то конечно, — согласилась Галя, чувствуя, что сейчас покраснеет.

— В четвертом классе я перестал мечтать о славе, — рассмеялся Володя. — О славе в обычном смысле. Вся слава в этом веке — как это правильно сказать — попилена. С одной стороны — вожди, с другой — малые мира сего, кому по случаю повезло, что на глаза попались. А подлинная слава — она незаметна, но решает все.

— Я думала так же, — ответила Галя.

Она старалась говорить в манере Софьи Григорьевны, разбавляя голос невинными детскими интонациями.

— Ну, Гали, — на французский манер сказал Владимир, — ты типичная отличница, — прямо в глаза ей посмотрел Владимир.

— Не иначе ты тоже, как и моя мама, влюблен во французский язык, — улыбнулась Галя.

— О, как же она права, — обрадовался Володя. — А она кто у тебя?

— Гм, — серьезно задумалась Галя, — говоря просто — литературный спец. Я с детства замучена Прустом, Шекспиром, Беном Джонсоном…

Невинное вранье нисколько ее не смутило. Ведь по сути она была права. Образование матери, полученное до войны, давало право поставить ее, по крайней мере, наравне с генералом, к тому же далеко не первого ряда. То, что Софья Григорьевна не стала профессором, дело случая, рок. Но ничего, она поквитается за мать со всеми.

— А я кардиналом Ришелье, но в равной степени — королем Людовиком Четырнадцатым.

— Король-Солнце? — удивилась Галя. — Он был такой странный и милый.

— Да, он принимал министров и решал великие вопросы, сидя на горшке. Извини, что я так говорю. Но это исторический факт огромного значения — для меня.

Глаза возлюбленного смеялись, мол, мы-то с тобой все понимаем.

— Это ничего, — кивнула она, — и ты хочешь жить за границей?

Она вдруг похолодела от этого вопроса.

— Ну это же не скоро, — развел он руками, — придется мучиться здесь пять лет. А то не выпустят. Но рядом с тобой эти годы пролетят незаметно.

— Да что я, — пренебрежительно отмахнулась Галя, — так, шишка на ровном месте.

— Таких, как ты, я не встречал, — серьезно сказал Володя. — Мне оглушительно повезло.

Они поглядели друг на друга и смутились.

— Ну тогда мне повезло точно так же, — ответила она быстро и весело, сама удивляясь своей наглости. Кажется, она владела ситуацией.

Они зашли в какое-то кафе, где принялись болтать о французской живописи, которую Галя знала довольно прилично. А на ходу добрать то, что было упущено, это не составит никакого труда, ведь возлюбленный будет щедро делиться своими познаниями, а взаимопонимание между ними установилось едва ли не совершенное.

Они сошлись даже на том, что более всего из живописцев любят Камиля Коро.

— Божественный художник, — подытожил Владимир. — Что ты делаешь завтра?

— Как захотим, так и поступим, — ответила Галя.

— Если ты не возражаешь, поедем завтра… ко мне… в Барвиху. Там есть дерево около нашего дома, ну точно прямо с картины Коро. Я устал от Москвы, не знаю, как ты, а я…

— Ужасно устала, — ответила Галя. — Вообще-то я Москву не люблю…

— Ты не права, — усмехнулся он, — я покажу тебе настоящую Москву. А там здорово, поверь мне.

— Где? В настоящей Москве?

— Ну да, и в Барвихе…

— Занятно, — протянула Галя, догадываясь уже, что эта поездка просто так не кончится. — А грозу тоже закажешь?

— Как тебе будет угодно, — улыбнулся он.

Вторая встреча прошла без поцелуев, что немного раздосадовало Галю.

Вот о чем думала она, пробираясь по длинному захламленному коридору в убогую комнату. Настроение было немного подпорчено этими размышлениями.

Обрадовало то, что под настоящей Москвой он подразумевал то, что любил и хорошо знал.

— Мама, — раздраженно потребовала она вечером, — я ничего не знаю о Людовике номер четырнадцать. Как ты могла, мама, лишить меня этого уникального человека? Я чуть было не опростоволосилась. К тому же немедленно должна влюбить себя в Ришелье. Он такой изящный, у него такой нос и такой роскошный воротник. Но я ничего не помню, кроме картинки.

Софья Григорьевна скорчила странную мину, но тут же справилась с ситуацией:

— Ах да, я все собиралась перейти к сложным материям, но ты всегда чем-то занята.

— Вовка, — без всякого перехода объявила Галя, точно мать давно знает ее нового друга, — приглашает меня на свою дачу, в Барвиху. Завтра.

— Вот как? — удивилась мать. — С чего это?

— А ты знаешь, кто это? — нарочито рассеянно поинтересовалась Галя.

— Нет, — честно призналась Софья Григорьевна, — наверное, тот, с кем ты недавно познакомилась в сто десятой.

— В точку, — важно кивнула Галя.

— А родители будут? — спросила мать.

— Вряд ли, — пожала плечами дочь, — по крайней мере, на вечере я их что-то не видела. Родители отдельно, Вовка — сам по себе. Он такой взрослый, умный, ты не бойся, ничего со мной не случится.

— Я и не боюсь, — вздохнула Софья Григорьевна.

Под деревом, действительно как бы сошедшим с картины знаменитого француза, Галя и потеряла девственность. Но никогда в том не раскаивалась. Это великое событие совершилось по ее воле, просто и безукоризненно. Новые ощущения были полной и совершенной неожиданностью. Казалось, что с Гали свалилась ветхая чешуя, кое-как укрывавшая ее неизвестно от чего, и она сделалась доступна не иначе как космосу. Вдобавок ко всему она чувствовала себя охотницей, победительницей, ничуть не умаляя в эти мгновения расторопности возлюбленного.

В детстве тайным развлечением сестричек Бережковских была игра «в святого Августина». Книги — в доме имелась скромная, но прекрасно подобранная библиотека — Софья Григорьевна от девочек не прятала, но одна вещь постоянно находилась под замком. В те дни, когда мать после школы отправлялась на уроки (а значит, будет дома к вечеру), Галя доставала из комода ключ и отпирала заветный ящик письменного стола. На диван водружался огромный альбом репродукций старинных немецких гравюр. Каждый плотный слегка пожелтевший лист оберегала тончайшая папиросная бумага, и девочки старались как можно бережнее обращаться с запретной книгой. Открывалась заветная страница — «Искушение святого Августина». Кто такой Августин и что значит «искушение», Галя и Изольда не знали, однако их завораживали обнаженные тела мужчин и женщин, переплетающиеся в замысловатых позах. От картинки исходила какая-то завораживающая бесовская сила, которая мгновенно захватывала детей, и через несколько минут в комнате начиналась самая настоящая вакханалия. Девочки прыгали и извивались, исполняя неведомый танец, а потом набрасывались друг на друга, подражая изображениям на картинке. Женщиной всегда оказывалась Изольда. Ее пугала неистовая, часто агрессивная страсть, с которой Галя тискала тело младшей сестры. Старшая получала от происходящего явное наслаждение и не скрывала удовлетворения, когда напуганная безудержными ласками-терзаниями младшая просила пощады.

Годам к четырнадцати игры сами собой прекратились, о них обе девочки и не вспоминали. Но однажды, в крошечной кабинке раздевалки на пляже Татарово, Гали обнаженной грудью коснулась мокрой спины своей подруги Люды, или, как ее называли в компании, — Люсьены.

— Прости, но здесь так тесно, — извинилась Галя.

— Зато ведь приятно? — Люсьена откровенно смеялась. Она повернулась и беззастенчиво рассматривала подругу. — Так ты еще не пробовала?.. Не горюй, Галька, все у тебя впереди. Я это вижу.

Мужчины давно не представляли тайны для опытной и просвещенной не по годам Гали Бережковской. Они проложат путь к ее намеченной цели — богатству, и секс с ними — кто говорит о любви? — способ добиться желаемого. Что из того, что данное занятие нравится ей и само по себе, она и не скрывает. Но женщины?..

«Олицетворение» содержания картины «Искушение святого Августина» служило первым всплеском еще не разбуженной чувственности. Московские приключения взрослой Гали не оставляли времени для желаний, дремавших в глубинах подсознания. Только в Париже, в кругу обеспеченных и «раскрепощенных», у нее возникнет сексуальный интерес и к дочерям Евы. Была ли она бисексуальной от природы? Конечно, определенный «гормональный крен» имелся, но, пожалуй, не меньшую, если не большую ответственность за эти эксперименты следует возложить на стереотипы, господствовавшие в головах «избранных», и на… банальное любопытство. И, конечно, на любовь к прогулкам по краю пропасти.

Все, на что накладывалось «табу», Гали пробовала «на зуб»: каков вкус запретного плода. Именно сладость запретного плода станет определяющим моментом всех ее поступков и устремлений. Будь то рискованные поездки с карточкой ассоциации частнопрактикующих врачей на лобовом стекле «мерседеса» или махинации с контрабандным антиквариатом и — как высшая степень приобщения к «деликатесам» цивилизованного мира — чувственные эксперименты с братьями и сестрами по полу. Сексуальная свобода, как известно, не знала границ: двое, иногда трое любовников сразу — обычное дело. Если Гали читала дневники Александры Коллонтай, то с удовольствием поставила бы свою подпись под лозунгом валькирии русской революции: «Конечно, и у женщины бывают периоды повышенных сексуальных запросов… Чем богаче личность, тем любовь многограннее, красивее, богаче, тем меньше места для узкого сексуализма — дорогу крылатому Эросу!»

Вот и Гали иногда хотелось выйти за рамки «узкого сексуализма». И, как типичный представитель «цивилизованного мира», не догадывающийся, какой глубинный смысл потеряла «Камасутра» в западной интерпретации, мадам Гали кинулась порхать от одного запретного плода к другому, пытаясь «поймать кайф» в обманчивой новизне ощущений. И даже убедила себя, что это ей удается: известное дело, сладость запретного плода — не столько на языке, сколько в уме…

Однако именно в кругу, где вращалась успешная и богатая мадам Гали — кругу известных деятелей бизнеса и культуры, — выставлять на всеобщее обозрение свои «нестандартные» увлечения не было принято. Для этого существовали закрытые клубы, куда нередко принимали лишь по рекомендации и где строго соблюдалась тайна любителей «острых ощущений». Одно из таких заведений располагалось вблизи королевского дворца в Версале. Гали познакомили с этим клубом после развода с Легаре, и она стала бывать здесь довольно часто. Приезжала с любовниками, позднее с очередным долгосрочным сожителем — архитектором мсье Рене. Развлечения здешние служили главным образом телу и, увы, тоже могли приедаться. Но однажды Гали удалось поучаствовать в нетрадиционной программе — в остросюжетном психологическом спектакле, ею же и поставленном.

Внешне версальский особняк для экзотических утех весьма непримечателен. Строгий трехэтажный дом, выдержанный в классическом стиле, без излишеств, стоит на поляне в окружении каштанов. Подъездная дорога ведет прямо к парадному входу. Камеры слежения, тогда еще не вошедшие в повсеместную моду для казино и фешенебельных заведений городов Европы, бесцеремонно осматривали прибывающих. Открывались парадные двери, и швейцар, с безупречной внешностью члена палаты лордов английского парламента, приглашал гостей в гардеробную, где не менее вышколенные лакеи принимали шляпы, плащи и шубки. Мраморная широкая лестница в один короткий марш заканчивается круглой площадкой. Замысловатый рисунок площадки, выложенный цветным мрамором, создает иллюзию восточного ковра, сотканного искусными мастерицами далекого прошлого. Три открытые арки — две по краям площадки и одна посередине — завлекают в просторные глубокие залы. Центральный холл замыкали пять ступеней, ведущие в ресторан. Создатель интерьера позаботился о том, чтобы здесь пищу вкушали с наивысшим комфортом: не только компания на четверых или парочка получали максимум удобства, но и любителей уединения дожидались столики на одну персону, заботливо расставленные в разных местах небольшого зала. Принцип клуба, рассчитанного на ограниченное число гостей (и по количеству, и по качеству), весьма справедлив: минимальное число гостей имеет право получить максимум удовольствий.

Здешняя кухня отличалась изысканностью и кулинарного искусства, и оформления подачи кушаний. Лозунг лидеров «новой кухни»: «Долой блюда, да здравствуют тарелки!» — здесь не приветствуется. И блюда севрского фарфора на несколько персон традиционно ставят в центр стола. Гали и Рене, как всегда, уютно устроились у стены.

— Какие устрицы у вас? — Гали обожала бузигские.

— Утром, мадам, как раз доставили именно бузигские.

— Замечательно. Мне с шампиньонами, а тебе, Рене, запеченные… Жареный мерлан, салат, разумеется.

Но сюда приезжают не ради ужина — отличных ресторанов в Париже достаточно. Легкая закуска и бокал вина — лишь некая обязательная прелюдия к действу, которое разворачивается здесь до поздней ночи.

— Хочешь еще устриц?

— Нет, дорогой. Поторопись, видишь — Анри и Луиза уже выходят.

В роскошно обставленной гостиной, стены которой украшали гобелены восемнадцатого века, гости устраивались в креслах. Маленькие столики намекали на то, что сюда подадут вино, кофе или мороженое — все, что пожелаете.

— Вот это номер! — вдруг присвистнула Гали.

— Что случилось, дорогая? — Рене раздражали громкие звуки.

— Ты видишь, кто там сидит?! Да не туда ты смотришь, Рене. Слева от нас. Дама в сиреневом и мужчина, он словно уксусу наглотался.

— А, вижу, ну и что?

— Это же Нина, дочь… — Гали назвала имя одной из самых высокопоставленных персон Советского Союза.

Члены семьи государственных деятелей такого уровня в обязательном порядке сопровождались сотрудниками Комитета государственной безопасности. Спутник Нины действительно сидел с кислым видом: ему порядком надоела высокопоставленная дочка, хотя визит во Францию начался всего четыре дня тому назад. Нина официально входила в состав делегации советских деятелей культуры, что-то вручала французским музыкантам «от имени и по поручению».

Едва слышно журчала музыка, обволакивая присутствующих сладкой истомой. Невидимый Шарль Азнавур упрекал ненасытную «топ атиг» Изабель за чересчур страстный темперамент, но на самом деле всем было ясно, что Изабель — молодец. Соседка Гали поднялась и направилась к лысоватому мужчине напротив. Она положила руку ему на плечо, потом засунула за воротник рубашки, нежно поглаживая спину мужчины. Спутница лысоватого оставалась безучастной к происходящему. Лысоватый усадил даму на колени, начал расстегивать ее блузку и зарылся лицом в грудь женщины. Тем временем к его спутнице устремился высокий мужчина в очках, как две капли воды напоминающий министра республики, на ходу расстегивая «молнию» брюк. Вскоре все происходящее напоминало ожившую картину «Искушение святого Августина», с той разницей, что участники теперешней оргии не утруждали себя полным освобождением от одежд. Совокуплялись жадно и непристойно. Знаменитую актрису повалил на стол иностранный дипломат. Юбка женщины задралась до подбородка, а прекрасные ноги в лаковых лодочках тряслись над пушистым ковром в такт усилиям самца. Двое мужчин — худой верзила и низенький крепыш — долго никак не могли поделить очаровательную блондинку. Наконец, пока крепыш торопливо скинул-таки брюки, а блондинка — трусики, второй готовился к бою, наслаждаясь стонами блондинки. Жалобы Азнавура потонули в общем сопенье, кряхтенье и воплях.

Мужчина, сопровождавший Нину, безуспешно пытался увести даму. Дочь государственного деятеля, раскрыв рот, заглатывала происходящее. Миловидное личико светилось тайной надеждой: а вдруг кто-нибудь пригласит ее разделить радости всеобщего распутства. Однако желающих приобщить Нину к наслаждениям обожравшегося высшего света Франции не находилось. Надо сказать, женщина ничем не рисковала: по неписаным правилам игрищ, если первое прикосновение встречало отказ — попытка не повторялась. Гали, закончившая развлекаться с женой приятеля, который трудился над худощавой немецкой журналисткой, посмотрела в сторону парочки из родной страны. «А не потрепать ли нам залетным птичкам нервы?» — И она развязно шлепнула ладонью по плечу комитетчика:

— А не потрахаться ли нам, дружок?

Услышав родную речь в исполнении французской красотки лесбиянки (бедняга волей-неволей наблюдал процесс общения современных Сафо), парень обомлел. Похоже, лесбиянка — тоже комитетская (он не ошибся!) и заложит его по полной программе. Парень понятия не имел, куда завезла его товарищ Нина; справиться у коллег насчет благонадежности заведения — что он просто обязан был сделать — охранник вовремя не удосужился. И теперь с ужасом думал, как для начала выбраться из окаянного клуба. Капризная принцесса оттягивалась по полной программе и не собиралась лишать себя удовольствия от зрелища, очевидно хорошо ей знакомого, и огрызалась: «Отстань, Витя. Еще рано!» И комитетчик безропотно подчинялся. А что ему оставалось — только скандала для полного счастья не хватало.

Через пятнадцать лет Виктор оставит службу: сотни опытнейших и порядочных офицеров Комитета не могли примириться с тем, как Вадим Бакатин, сдавший американцам систему прослушивания нового здания их посольства, методично разрушал систему государственной безопасности России.

Профессионалов подхватывали «на лету» — не успел Виктор отметить все позиции обходного листа, как уже получил приглашение возглавить отдел, обеспечивающий безопасность бизнеса одной из крупных отечественных компаний. И однажды ему довелось вспомнить свои муки во время версальских забав высокопоставленной дочки, только теперь ему было не страшно, а противно до тошноты, ибо увиденная картинка оказалась еще омерзительней. Пропадавшую трижды в неделю по вечерам жену одного из совладельцев компании он обнаружил в борделе, где жрицами любви служили исключительно замужние и богатые дамы. Обремененные добычей прибыли, их мужья не отличались подвигами на поле семейного секса, и жены решили компенсировать нанесенный им ущерб.

Но это будет потом, а сейчас он, вспотевший до трусов, вглядывался в персонажей, пытаясь определить, кто еще кроме этой бабы здесь «при исполнении»? С карьерой в органах бедняга уже простился и мысленно подсчитывал, сколько ему могут дать. Однако после слов Гали встревожилась и Нина: в случае чего ей тоже нагорит. И лихо. Могут лишить поездок. И откуда взялась эта шлюха? Гали же продолжала развлекаться от души:

— Соглашайся, дружок. Получишь несказанное удовольствие, гарантирую!

Наконец ей надоело издеваться над парнем — коллега все-таки. Нина давно уже была на грани обморока от страха.

— Бери свою даму, мужик. И проваливай. На будущее — интересуйся, куда лезешь.

Пробираясь сквозь слегка притомившихся граждан и не граждан Республики, Виктор пытался сообразить: как понимать эту бабу — заложит или нет?

— Ты с ними знакома? — поинтересовался Рене, когда Гали опустилась в кресло. Он уже привел в порядок свой костюм и возился с галстуком. — Помоги, дорогая. И зачем я его снимал сегодня, сам не пойму?

— Оказывается, в версальском дворце есть зал «Малые забавы». — Гали отпила глоток воды. — Интересно, чем они там занимались?

Конечно, подобные экскурсии возникали скуки ради — когда она отдыхала от очередной интриги и томилась в ожидании следующей. Гали не могла существовать без «дела». И судьба сжалилась над ней — собственной персоной, целый и невредимый, на горизонте появился Эдуард Бутман. Разыскал ее сам, позвонил.

Появление призрака из прошлого ввергло Гали в шок.

Альштадт — не тронутый временем и человеком прекрасный островок Средневековья в центре современного индустриального Кёльна. Множество баров, кафе и кондитерских радуют умученных туристов, желающих вытянуть ноги за кружкой пива или полакомиться миндальными пирожными. В один из таких баров вошли двое — молодая дама и мужчина средних лет. Дама пожелала «столик возле окна — хочу видеть собор».

— Все такая же, — улыбнулся ее спутник, отодвигая тяжелый резной стул, — садись и любуйся.

— А ты почти не изменился, Эдик, — заметила дама, расстилая огромную белоснежную салфетку на точеных коленях, щедро открытых короткой шелковой юбкой.

— Зато ты, Гали, совершенно другая.

— Постарела?

— Упаси боже — возраст ни при чем: ты стала еще прелестнее. Просто сейчас передо мной сидит независимая, крепко стоящая на нашей грешной земле дама. И, судя по всему, отлично обеспеченная. Я угадал?

— Почти.

Галерея «Gali» процветала. Ее посетителями, а значит, и покупателями уже давно стали не только французские коллекционеры. Молва о новом парижском бутике, где выставляется антиквариат, распространилась далеко за пределы Франции: любители старинной бронзы, коллекционного фарфора и «старых» фламандцев, бывая в Париже, непременно посещали галерею мадам Легаре. «Здесь не встретишь подделку», — уверяли собиратели, и слава «Gali» росла, а вместе с нею и доходы Гали. Но как говорится — чем больше имеешь, тем больше хочешь. Гали хотела всегда, и тут как тут опять возник Бутман.

— Ты что-то округлился, Эдик, — заметила Гали шутливо.

— Италия виновата. Пицца, пандольче, мороженое — святой не устоит. За месяц и накопился жирок.

— А что такое — пандольче?

— М-м-м, — замурлыкал Бутман. — Пандольче — это такой хлеб с изюмом, орехами, цукатами…

— Понятно. А кроме сдобной плюшки чем порадует родина Микеланджело?

Информация оказалась весьма любезной сердцу мадам Легаре. И через три дня Гали и Бутман вылетели в Рим.

— Миша Перельман, — представился, целуя руку Гали, пожилой румяный джентльмен — коллега Бутмана по общему бизнесу в Москве.

Афера, предложенная Мишей и Бутманом, ей чрезвычайно понравилась. Ей показали, как искусные ювелиры срабатывали кольца, броши, колье с клеймами самых дорогих фирм Европы. Гали с восторгом любовалась великолепными фальшивками и не могла найти «слабое» место. Стоимость, реальная стоимость поддельных украшений получалась раз в десять меньше настоящих. Продавать же их предполагалось по цене подлинных.

— Представляешь, какой навар! — восхищался Бутман. — Миша производит, мы реализуем во Франции. К тому же золото и камушки в Париже — дорогие.

— Пятьдесят на пятьдесят. — Гали принципами не поступалась. Она также понимала — перевозить контрабанду придется ей. Во всяком случае, на первых порах.

Прокладывать тропу для «заповедных товаров» — так называли контрабанду наши предки — мадам Легаре решила с малого: провезти во Францию только бриллианты.

Золото и камушки всегда были предметами любви нелегальных курьеров, каждая эпоха вносила свои коррективы в методику процесса. В центральном музее Пограничной службы России хранится богатая коллекция тайников, конфискованных у контрабандистов. Особой любовью пользовалась обувь.

Вот элегантная босоножка на высоком каблучке: подошва да узенькая, шитая стразами перепоночка. Однако, килограмм (!) золотых монет исхитрилась запрятать в трех парах роскошной обувки мадам Татусян. Бдительное око контролера на ОКПП «Одесса» лишило даму из Ливана возможности попользоваться привезенным богатством. Наши таможенные инспекторы, люди высокопрофессиональные, говорят, что вычислить «обувщика» непросто, тем более что правила досмотра весьма строги: требовать от каждого, кто проходит таможенный контроль, разуваться запрещено. За излишнее рвение могут и наказать. Другое дело, когда есть сведения, на основании которых таможенники получают приказ досмотреть обувь господина N.

Так случилось вот с этими добротными мужскими туфлями, а точнее — с Михаилом Вархавтичем, попытавшимся пронести на своих ногах своеобразный тайник. Вархавтич, вылетавший рейсом Москва — Варшава, заполняя декларацию, подтвердил, что «золота, платины и других драгоценных металлов, запрещенных к вывозу, не имеет». Однако информация таможенников не совпадала со словами пассажира.

Вархавтича попросили открыть чемоданы и дорожные сумки и вежливо поинтересовались содержимым сумки его жены. Но все было пусто. Процедура досмотра затягивалась, и таможенники начали про себя бранить сверхбдительные органы. Михаила попросили разуться. Не торопясь, он снял одну туфлю, рядышком аккуратно поставил вторую. Спокойствие покинуло Вархавтича, когда таможенник и майор-пограничник обратили внимание на подозрительную мягкость каблуков: прощупывая и прогибая подошвы, постучали ими об пол, услышали характерный перезвон. Лидии и Михаилу Вархафтич оставалось лишь молча наблюдать, как отделенная от стелек подошва открыла неглубокую вмятину, где плотненько устроилась платиновая проволока, а также «три платиновые пластинки и два платиновых перстня». Туфельки попали в музей, супруги — на Лубянку.

Гали, надо понимать, этот музей не посещала. Но туфельки как контейнер для нелегального багажа отвергла сразу. Не стала она запекать бриллианты в пандольче или пиццу. Камушки лежали в шкатулке для рукоделия, перемешанные с хрустальными пуговицами, «бриллиантовыми» стразами и бусами из прозрачного бесцветного кварца. Рисковала? Разумеется, но ведь это — Гали. В аэропорт Леонардо да Винчи ее провожал Бутман. Он вылетал вечерним рейсом. На этом настояла Гали: «Если меня сцапают — я выкручусь. Но если при этом в списке пассажиров обнародуют твое имя… В лучшем случае вышлют в Союз».

Таможенный досмотр Гали прошла беспрепятственно. Но лишь когда лайнер «Alitalia» поднялся в небо, взяв курс на Париж, Эдуард покинул здание аэровокзала.

Французская таможня встретила Гали без итальянского радушия. Контролер ей попался молодой и очень старательный.

— Мадам, прошу ваш багаж.

— Со мной только портплед. — Она потянула замочек «молнии». — Пожалуйста, мсье.

Контролер посмотрел на экран монитора:

— Что у вас в коробке, мадам?

— Так… брошки, бусы, клипсы — все бижутерия.

— Покажите, пожалуйста, коробку, мадам.

Контролер молча ждал. Стараясь не выдать волнения, Гали спокойно поставила шкатулку на стол.

— Откройте, пожалуйста, мадам.

Контролер быстро оглядел содержимое шкатулки. И нажатием кнопки вызвал коллегу.

— Мадам, до прибытия эксперта вам придется пройти со мной. — Пришедший был предельно вежлив, словно полицейский, предъявлявший ордер на арест. Он препроводил Гали в комнату, которая находилась рядом с кабинетом начальника таможни аэропорта.

— Прежде чем я буду отчитываться перед вами, я должна видеть начальника таможни, — с вызовом заявила Гали и решительной походкой направилась к дверям кабинета. Ее никто не решился остановить.

В кабинете было приятно прохладно от слегка гудящих кондиционеров.

— Я вас слушаю, мадам, — поднял глаза от бумаг интересный блондин лет тридцати пяти в хорошо подогнанной темно-синей форме французского «дуайена». Его лицо выражало и любопытство, и неподдельный интерес к посетительнице. В голубых глазах блеснули искорки, по которым Гали моментально определила, в какую категорию мужчин можно записать этого жеребца.

— Я могу присесть, мсье?

— Разумеется, мадам. Воды? — предложил чиновник, заметив разгоряченное и взволнованное лицо прелестной визитерши. Гали, когда это было необходимо, могла входить в образ моментально в лучших традициях системы Станиславского.

Блондин поднялся из-за стола, подошел к Гали, подал ей стакан и стал неторопливо, оценивающе разглядывая Гали, отвинчивать крышку «Эвиана».

— Вы очень любезны, мсье…. Если бы ваши подчиненные были хоть на йоту похожи на своего начальника. — Гали вскинула свои по-кошачьи зеленые глаза на шефа таможни и медленно взяла у него из рук стакан с водой, на какое-то мгновение коснувшись пальцами его руки.

Это было как яркий разряд молнии с оглушительным раскатом грома. Через секунду шеф таможни оказался сверху Гали, которая молниеносно расстегнула его брюки. Поскольку летом трусики Гали считала лишней деталью, пульсирующее естество шеф-дуайена быстро оказалось там, куда его направила неотразимая соблазнительница. Искушенный бонвиван, любимец женщин Анри Кретьен и думать не мог, что «может быть так хорошо!».

— И будет еще не раз, — пообещала Гали, нежно помогая должностному лицу надеть форменную одежду. — Позвони мне завтра.

Шеф таможни лично вывел мадам Легаре на территорию Франции. За этот подвиг он получил статус официального любовника мадам.

А мадам почему-то вспомнила о своей давней юношеской клятве, которую дала себе, получив от жизни еще один, после Володи Кулябова, довольно ощутимый удар.

Гали увлеклась высоким, смуглолицым, голубоглазым Давидом, который был старше ее лет на пять. Независимый, умный, он — что очень важно для нее — обладал внутренней свободой. Это чувствовалось. И положение родителей здесь было ни при чем. Отец его работал в каком-то министерстве, ездил на служебной черной «Волге» с водителем. Мать — красавица грузинка — занимала видный пост в Союзе художников. Учился Давид в «Плешке» — Плехановском институте народного хозяйства. В его компании Галя оказалась благодаря подруге — Люси. Когда ей удавалось потанцевать с юношей, Гали — она не умела сдерживать себя — прижималась к нему всем телом и закрывала глаза. Иногда Давид устраивал пирушки в квартире старшего брата Георгия, который жил один в двухкомнатной квартире. К тридцати годам Георгий успел два раза съездить за границу (по протекции отца) и развестись с женой. Во время частых отъездов Георгия в командировки «хата» отдавалась в распоряжение Давида. Пирушки затягивались далеко за полночь, а то и до утра. Когда подвыпившие пары разбредались по кроватям и диванам, Гали умирала от ревности, когда Давид, не обращая на нее внимания, уводил в спальню свою очередную пассию. Гали готова была его просто убить. Она была самая юная в компании, поэтому к 11 часам вечера Гали выпроваживали домой. Правда, перед этим ей полагалось вымыть всю посуду, убрать мусор и навести относительный порядок. После чего она неизменно принимала душ.

Однажды, из-за шума льющейся воды, Гали не заметила, что кто-то наблюдает за ней. Георгий, вернувшийся на день раньше намеченного срока, открыл дверь своим ключом и увидел на вешалке кучу пальто и плащей. Услышав шум воды, Георгий осторожно приоткрыл дверь в ванную комнату. Красота Гали так возбудила грузина, что он, поспешно сбросив плащ, пиджак и стянув на ходу галстук, ворвался в ванную. Увидев незнакомого мужчину в майке, с полуспущенными брюками и вытаращенными глазами, Гали завизжала так, что зазвенели стекла. Прибежавшие на крик сибариты покатились со смеху и разошлись получать прерванное удовольствие. Гали, вытолкав Георгия, поспешно оделась и понеслась по лестнице вниз, не дожидаясь лифта. Всю дорогу домой ее трясло. Пришла в себя она только на следующий день.

Когда Гали стала понемногу забывать происшествие, неожиданно раздался телефонный звонок. Трубку снял кто-то из проходивших мимо жильцов коммуналки: «Галка, на провод!» Звонил Давид. Очень грустный.

— Ты знаешь, мне так надоели эти шумные компании. Давай сходим в «Ударник» — идет классный фильм. Ты знаешь — это рядом с моим домом. Потом посидим у меня, послушаем Дюка Элингтона. Вдвоем. Да, мой брат… просит передать тебе извинения: он не хотел тебя напугать… Просто ты очень красивая, и он не совладал с собой.

— А он что, будет?

— Нет-нет. Он вернется очень поздно, а скорее всего — вообще не вернется. Его друг защитил диссертацию, и они отмечают это событие в ресторане.

Господи, неужели ты услышал ее молитвы?

Сидя в темном зале, Гали едва следила за тем, что происходит на экране. Шел итальянский фильм «Утраченные грезы», в главной роли звезда шестидесятых годов сексуально-обворожительная Сильвана Пампанини.

Гали прижималась к плечу Давида, изредка бросая на него взгляд. В середине фильма, когда Сильвану соблазняют на заднем сиденье автомобиля, Давид положил руку на бедро Гали и стал ее нежно гладить. Она почувствовала, что голова закружилась, как от бокала шампанского…

Гали прижималась к плечу Давида, изредка бросая на него взгляд. В середине фильма, когда Сильвану соблазняют на заднем сиденье автомобиля, Давид обнял Гали, и его рука более уверенно заскользила по ее бедру. Гали казалось, что сейчас она потеряет сознание…

Дома Давид усадил Гали в ее любимое мягкое кресло, которое всегда было занято другой, приготовил кофе, включил музыку. Гали очутилась на вершине блаженства. Неужели это все происходит с нею? Может быть, она видит это во сне или в тех грезах, которые ее иногда посещали? Давид поставил пластинку и увлек Гали на паркет. Медленный слоуфокс, саксофон, большое красивое тело Давида рядом с ней. Она закрыла глаза. Все остальное было как во сне. Губы Давида, его руки, сжимающие ее грудь… Она отдавалась с радостью и надеждой. Ей хотелось его чувствовать внутри себя и отдаться без остатка. Давид отпивал шампанское и поил ее из губ в губы. Это было впервые и оказалось очень приятным.

Гали забылась легким сном. В комнате было темно. Она проснулась от навалившегося на нее тела. Но это был не Давид! Георгий!!! Из горла вырвался стон отчаяния. Вырваться не было никаких сил. Через несколько минут он, тяжело дыша, уткнулся лицом в подушку. Гали закрылась простыней и горько заплакала…

Зажегся свет. В дверях как ни в чем не бывало стоял Давид с очередной бутылкой шампанского в руках. Гали вскочила и бросилась с кулаками на предателя.

— Как ты мог? Ты все это подстроил! Какая же ты сволочь! Ненавижу!!!

Она вцепилась ему в лицо ногтями и расцарапала щеку до крови. Приподнявшийся на локте Георгий получил удар ногой. Гали бросилась к выходу.

…Утром она обнаружила, что сидит на скамейке, недалеко от своего дома. Тело болело. Еще гаже было на душе. Она не помнила, сколько часов просидела неподвижно. Тупая боль сидела в голове, как гвоздь. Отчаяние все глубже заполняло ее сознание. Как жить дальше?! Как вообще можно жить после этого?! Неожиданно Гали услышала внутри себя незнакомый женский голос:

— Успокойся и приди в себя. Когда-нибудь ты отомстишь тем, кто надругался над тобой. Но не сейчас. Сегодня ты получила жестокий урок. С сегодняшнего дня ты не будешь верить ни одному слову мужчины. Ты не будешь верить ни словам, ни клятвам, ни их поступкам. Ты переживешь боль души и тела. Ты закалишь себя. Ты станешь сильной, богатой и независимой. Ты никому не будешь верить, не будешь надеяться ни на кого. Ты добьешься всего сама, добьешься власти над мужчинами, и они будут покорно служить тебе! Впереди тебя ждут еще более сложные и трудные испытания. После каждого из них ты станешь еще сильнее и целеустремленнее.

Что ж, пока все идет по плану. Гали верна своей клятве. И теперь канал для контрабанды в Италию был открыт.

Но для мадам Легаре это все — мелочь, ерунда. Она ждет крупного масштабного дела, которое позволит ей по-настоящему развернуться. И которое принесет деньги. Ждет и — получает шанс.

В августе уже мало кто выдерживал зной парижских мостовых. Парижане брали отпуска и выезжали из города кто куда, в зависимости от материальных возможностей. Гали тем летом отдыхала в Ницце, и как всегда в отеле «Palace Meterlink», совмещая приятное с полезным. В Монте-Карло проводилась очередная выставка-продажа ювелирных изделий и антиквариата во вместительных залах легендарного «Hotel de Paris». Гали всегда там удавалось удачно что-нибудь продать. Удачно что-нибудь купить там было практически невозможно: цены назначались не просто завышенные, а запредельные, с расчетом на сверхбогатую публику. Поэтому основное удовольствие Гали получала от общения и обмена информацией с приехавшими со всего мира антикварами, ювелирами, знатоками живописи, старыми и начинающими коллекционерами. Последние представляли для нее особый интерес, поскольку именно им она умудрялась продать то, что считала для себя неинтересным и бесполезным. На выставке она зачастую завязывала интересные и ценные знакомства, многие из которых имели неожиданные продолжения.

Сама Гали, как известно, не чуждалась авантюрных поступков, но при этом четко знала, где находится стена с предупреждением: «Не влезай — убьет!» Игрок по натуре, Хатчинсон в пылу азарта действовал все менее осмотрительно, полагаясь на легкомыслие французских бизнесменов и финансистов.

«Еще чуть-чуть, и этот янки пустится во все тяжкие. Будет весьма пикантно, если его снова заметут. — На душе у Гали было неспокойно. — Надо что-то делать. И этот странный звонок из посольства… Тоже неспроста».

Однажды, войдя в офис Хатчинсона, Гали застала его за телефонным разговором. Клиффорд сделал ей знак присесть и подождать. Насколько Гали могла судить, разговор был очень неприятен Хатчинсону. Отвечал он невидимому собеседнику по-военному и на английском языке. Вид у Хатчинсона был озабоченный, он весь как-то сжался, и его голос приобрел настороженную окраску.

— Хорошо, сэр. Я приду обязательно. — И медленно повесил трубку.

— Кто это, Клифф? — Она видела, что Хатчинсон страшно напуган. Он побледнел, и серые пятна расползлись от подмышек по рукавам белоснежной рубашки.

— Американское посольство. Сообщили, что я приглашен на прием четвертого июля по случаю Дня независимости. Официальное приглашение сегодня пришлют в офис. Зачем я им там понадобился? — обескураженно произнес Хатчинсон.

«Зато я, кажется, догадываюсь, зачем ты, «колобок», понадобился «дипломатам». Думаю, если от бабушки ушел, то дедушка не дремлет». Но озвучивать свои опасения не стала, напротив — постаралась успокоить даласского «зека».

— Вероятно, они собирают местных американских бизнесменов на праздник, — сказала Гали. Она решила как можно скорее выяснить, в чем здесь дело. — Видно, ты стал заметной фигурой в Париже, — добавила она, пытаясь поднять упавшее настроение Клиффорда.

— Наверное… — скис Хатчинсон, предчувствуя недоброе.

В толпе приглашенных гостей Клиффорд почувствовал себя легко и свободно. Тревога прошла. Хатчинсон с бокалом бурбона в руке переходил от одной группы гостей к другой. Американское посольство в Париже устраивало подобные мероприятия с размахом, не жалея средств. Виски, шампанское, прекрасные вина. Раскрасневшиеся улыбающиеся лица, взрывы смеха разгоряченных изысканными напитками гостей. Среди приглашенных помимо дипломатического корпуса и официальных лиц с Ке д’Орсе[16] и из Елисейского дворца были известные представители французского общества — преуспевающие бизнесмены, ученые, писатели, актеры.

Хатчинсон подошел поближе к актеру Бельмондо, которого он очень любил за его бесшабашные роли благородных мошенников, детективов или полицейских агентов, орудующих за гранью закона. Тайно Клиффорд пытался найти сходство в действиях киногероя со своими деяниями в реальной жизни. Как ни странно, иногда это у него получалось.

Рядом на некотором расстоянии от кинозвезды стояли молоденькие секретарши посольства, оживленно переговариваясь между собой. С самим же Бельмондо беседовал атташе по культуре посольства г-жа Лоренс — известная своими широкими связями в парижской богеме и бурным романом с одним из «бессмертных» (так во Франции именуют членов академии). Секретарши явно обсуждали мужские достоинства актера, то и дело поглядывая на его широкие плечи, зад и спортивные бедра, плотно обтянутые расклешенными по последней моде брюками.

— Добрый день, господин Хатчинсон, — услышал он позади себя мягкий баритон.

Хатчинсон быстро повернулся и увидел перед собой мужчину среднего роста и средних лет со знакомым тяжелым взглядом, который ему приходилось ощущать на себе во время встреч с представителями правоохранительных органов в Америке.

— Как вам нравится праздник на этом крошечном кусочке нашей родины?

— Простите, сэр… — замешкался Клиффорд.

— Лари. Лари Черчмен. Офицер службы безопасности посольства, — сказал мужчина, протягивая руку Хатчинсону.

— Очень п-приятно, сэр.

— Просто Лари. Какие церемонии между соотечественниками.

— Хорошо, сэр… хорошо, Лари, — как школьник на уроке, повторил Клиффорд. — Рад знакомству, Лари, — закончил он более уверенно.

— Взаимно. Мне бы хотелось встретиться с вами, господин Хатчинсон, в будний день и где-нибудь вне посольства. Как насчет этой пятницы? — И, не дожидаясь ответа, назначил место встречи: — Итак, в двенадцать тридцать у Эйфелевой башни, на стороне, которая ближе к метро Бер Аким. Подходит? Если вас не смущает столь банальный выбор. Приглашаю вас на ланч. Рядом — прекрасный ресторанчик. Там и поговорим. Вспомним о старых добрых временах, когда вы еще работали в компании «Надежное страхование» в Нью-Йорке…

«Дядя Сэм[17] добрался до меня, — мелькнуло в голове Клиффа. — Интересно, а про швейцарский банк они знают?»

Он внутренне напрягся, ожидая, что за этим последует.

— Не обижайтесь, Хатчинсон. Что было, то было. В дальнейшем будем говорить исключительно о приятных вещах… Вы снова преуспевающий бизнесмен, не так ли? До пятницы. О’кей?

Лари Черчмен исчез в толпе гостей так же быстро, как появился.

Настроение у Хатчинсона было вконец испорчено. Проклиная Дядю Сэма, он медленно пошел к выходу, минуя веселящиеся группки гостей.

В субботу утром, как они уговорились заранее, Гали отправилась с Клиффордом на праздник вина в Реймс. Столица шампанских вин открывала в этот день двери винных хранилищ и щедро угощала любителей самого прекрасного напитка на земле. Редкому гостю фестиваля удавалось пройти от начала до конца улицу, растянувшуюся на восемнадцать километров, которая полностью занята винными погребами. За весьма умеренную плату желающих возили на экскурсию в подземелья старинных заводов, где дозревали лучшие французские марки шампанского. Со смехом усаживались люди в небольшие, почти детские вагончики и путешествовали по таинственным полутемным тоннелям, выдолбленным в скале три столетия назад. В воздухе парил терпкий запах винограда — Гали давно заметила, что каждый тоннель имеет свой особенный аромат. А вдоль стен бесконечными рядами в специальных гнездах полулежали под определенным углом бутылки. Их вручную ежедневно поворачивали на несколько градусов потомственные виноделы. Трюк заключался в том, чтобы по прошествии положенного срока горлышки бутылок стояли строго перпендикулярно полу! А на пробке образовывался винный камень, который потом удалялся вместе с пробкой и горлышком посредством заморозки. Только после этого шампанское считалось созревшим, и им заполнялись новые бутылки.

Хатчинсон перекатывал во рту жгучие пузырьки: он ценил шампанское, конечно, но с большим удовольствием выпил бы виски. Но, не желая сердить Гали, изображал интерес к истории напитка.

— Дорогая, скажи, пожалуйста, Периньон изобрел только эту марку или еще какую-то?

Они сидели во дворике маленькой домашней винодельни — Гали любила, после огромных заводов, заехать вот в такое хозяйство, пригубить вина, послушать хозяев о превратностях погоды и «грязных фокусах правительства, всегда готового выбить из честного крестьянина последнее».

— Твое невежество меня восхищает. Кажется, не первый день во Франции, а… Итак, слушайте, господа заморские туристы. В Шампани производили прекрасные вина. Но! Создателем именно того благородного шампанского, играющего в бокале, шампанского, которое прославило Францию и которое мы пьем по сей день, является Дом Периньон. Монах-бенедиктинец знал законы химии и физики, а главное — он был потрясающим дегустатором. Бог одарил его необыкновенной остротой восприятия и тонким и изощренным вкусом, возможно — в качестве своеобразной компенсации потерянного зрения. Представляешь, Дом Периньон, попробовав одну ягодку, мог безошибочно назвать не только виноградник, откуда она взята, но и участок, и даже конкретную лозу! Он знал лозы Шампани как собственных детей. Его поразительная вкусовая и обонятельная память сыграла решающую роль в создании нового — для того времени — шампанского вина. Купажирование в подвластной ему винодельне поднялось на фантастическую высоту. Дом Периньон так составлял купажи виноматериалов, поступавших из разных виноградников, что смесь обладала более высокими достоинствами, чем отдельно взятые компоненты, и потрясающим букетом. И с тех пор качественное шампанское — всегда сложный купаж вин не только из разных виноградников, но и разных лет урожая (между прочим, во Франции такой купаж разрешен только в Шампани!). А вообще происходило все с благословения архиепископа Реймского — Генриха Савойского. Ну, собор я тебе покажу попозже.

Клифф поморщился. Фрески и красоты знаменитого собора его мало волновали, но он знал: Гали не откажет себе в удовольствии еще раз взглянуть на витражи Шагала.