Бывший офицер спецназа Андрей Русаков, оказавшийся волею судьбы в XVII веке, при дворе князя Иеремии Вишневецкого, и назначенный его первым советником, взялся за осуществление задуманного плана. Оторвавшись от преследования казаков гетмана Хмельницкого, Андрей начал, наконец, производство новых для этой эпохи видов боевой техники и приступил к обучению личного состава. Тем временем разгорается пламя войны, начатой Хмельницким. Польский сейм посылает на подавление восстания большое войско, в Москве напряженно думают, как лучше поступить с Хмельницким – поддержать или отказать в помощи, чтобы не портить отношений с Речью Посполитой. У Андрея полно своих забот, а тут еще любимая женщина преподнесла нежданный сюрприз…
v 1.0 – создание fb2 – Alena
© Давыдов Б., 2016
© ООО «Издательство «Э», 2016
Мужчина старался говорить с безупречной вежливостью, как и подобало благородному шляхтичу. Но казалось, что каждое слово застревает у него в горле:
– Прошу мою крулевну войти в этот скромный дом, стать в нем полновластной хозяйкой! Все, что имею, брошу к ее ногам!
Женщина с застывшим, напряженным лицом, даже не повернув к нему головы, кивнула:
– Теперь я вижу, что была несправедлива к пану…
– Як бога кохам, слова моей богини, будто бальзам на рану! – торопливо воскликнул Данило Чаплинский, просияв. – Хвала Езусу, наши ссоры, недоразумения – в прошлом! Теперь ничто не помешает нашему счастью…
– Пан не дослушал меня! – с ледяным презрением перебила Елена. – Я хотела сказать: хоть в чем-то пан не соврал! Теперь я вижу, что он все-таки способен хоть изредка говорить правду! Дом действительно скромен. Даже очень скромен! По сравнению с Суботовым…
Гордо вскинув голову, она жестом поманила за собой камеристку и пошла к парадному входу. Прислуга, выстроившаяся по обе стороны аллеи, торопливо и низко кланялась, испуганно косясь на новую хозяйку.
Чаплинскому, до боли стиснувшему кулаки, вдруг страстно, безумно захотелось выхватить у кучера кнут, размахнуться и ожечь ее что есть силы поперек спины. Пусть это позорно и недостойно шляхтича, но лишь бы согнать с этих змеиных губ презрительную усмешку, услышать пронзительный бабий визг… С великим трудом подстароста чигиринский одолел дьявольское искушение. От лютой обиды, жгучего стыда и ненависти перехватило дыхание, кровь прилила к голове.
«Дьяволица… Будь ты проклята! Зачем, зачем только попалась мне на глаза?!»
Дьяк Астафьев, опасливо косясь на рассерженного царя, договорил:
– Уж не прогневайся, государь… Все перерыли, со всем тщанием! Стены и те простукали, потайные ходы выискивая… Ушел лиходей! И след простыл.
Алексей Михайлович как-то странно дернул головой, сердито, по-кошачьи, фыркнув.
– А что ж люди, которые снаружи стерегли? Спали, что ли?
– Боже упаси! – торопливо закрестился перепуганный дьяк. – Глаз с Англицкого подворья не спускали…
– Ну, так где же он? Где этот Андрюшка?! – голос царя, налившись силой, загудел, задребезжал, лицо покраснело от ярости. – Упустили, щучьи дети?!
Дьяк, всхлипнув, повалился на колени:
– Твой топор – моя голова, государь… Коли хочешь – вели казнить. Только Христом Богом клянусь, сам не ведаю, каким чудом тот лиходей скрылся! Уж не нечистая ли сила ему помогла?..
– Чур меня, чур! – едва не подскочил на месте юный царь, осенив себя крестным знамением. – Типун тебе на язык!
– Прости, государь… То по глупости, по испугу…
Алексей Михайлович перевел дыхание, силясь прогнать подступившую ярость. Негоже государю в гнев впадать, это смертный грех и делу не подмога, а лишь помеха… Вон как дьяк перепугался: лицо белое, губы трясутся, пот течет ручьем… С такого человека много ли толку?
– Встань! – махнул рукой царь. – Нечего в ногах валяться, пыль собирать… И не трясись, как заяц! Что упустил лиходея – не похвалю. Но и казнить не буду. Оплошал – сам и исправишь. Воля моя такова: искать Андрюшку денно и нощно! Найти хоть на краю земли! Живым взять и сюда, в Москву! Чует сердце, не просто так он начал народ баламутить…
– Будет сделано, государь! – выдохнул взмокший дьяк. – Живота не пожалею, все силы отдам, до последней капли… Изловим подлеца! Все до донышка выложит: по чьей воле али уговору подбивал на лихое дело люд православный! Какому заморскому государю служил!
– Вот-вот! – кивнул Алексей Михайлович. – Вижу, понимаешь ты меня. Наверняка следы за границу ведут… А пока Андрюшка не пойман, возьмись-ка за тех воров, что на него показали, да покрепче! Прежде всего за упертых, кои только под пыткой и заговорили… И тех, что сразу языки развязали, – тоже на дыбу! Нечего их жалеть, смутьянов! За то, что по их милости на Москве творилось, шкуру заживо драть надобно… Учини допрос строгий да усердно сверяй с прежними сказками[1]: не начнут ли переменные речи[2] молвить?
– Учиню, государь! – сверкнул глазами дьяк. – Проклянут воры тот день и час, когда решились против помазанника Божьего выступить!
– Только не переусердствуй! – наставительно погрозил пальцем царь. – С покойников-то какой спрос…
– Боже упаси! Живы останутся! Пока ты, государь, казнить их не повелишь. Или, может, пожелаешь милость свою им оказать…
Алексей Михайлович вновь как-то странно фыркнул. «Будто кот чихает!» – подумалось вдруг дьяку, и он тотчас же опасливо поежился. Хоть никто мыслей его подслушать не мог.
– Кому-то, может, и окажу! – усмехнулся юный царь. – Хоть все до единого смерти повинны, а все ж вины их разные… А вот Андрюшка пусть и не мечтает! Такой лютой казни злодея предадим – сам царь Иоанн лопнул бы от зависти! Прости, Господи… – усердно и торопливо закрестился он, кладя поясные поклоны перед иконостасом.
Дьяк поспешил последовать его примеру.
– Что тебе потребно для розыска? – обернулся к нему царь, выпрямившись. – Людей, денег? Бери, требуй моим именем! Грамоту тебе на то дам, действуй! Ни перед кем не отчитывайся, ничьего позволения не спрашивай! Дело-то больно важное, государственное… Ты, дьяче, теперь важнее иного думного боярина, пусть хоть от самого Рюрика род свой ведет! Только передо мною одним будешь ответ держать, ясно? Но гляди у меня, вольности лишней не бери, страх Божий не забывай. А не то… Я тих, добр, но могу и по-настоящему прогневаться!
– Государь, да чтоб мне…
– Помолчи! – оборвал дьяка Алексей Михайлович. – Верю тебе! Верю. Однако же предупредить не лишне. Вон Морозову тоже верил, а что вышло в итоге?! Ступай, дьяче! Принимайся за дело.
Застолье шло уже не первый час, съедено-выпито было столько, что иному стороннему наблюдателю сделалось бы дурно при одной мысли: «Как в них помещается?!» Но люди, собравшиеся за гетманским столом, хоть и дышали с натугой, утирая взмокшие лбы, и распустили пояса, явно не собирались расходиться.
Сыны сурового времени, они знали цену маленьким житейским радостям и отдавались им всей душой, не признавая меры. Коль стол ломится от яств, а радушный хозяин без устали потчует, упрашивая отведать то одного, то другого блюда, как тут устоять?! Да ежели еще усердные джуры без устали наполняют кубки, чем только велишь… А выбор хоть самому королю впору: добрая обжигающая горилка, хмельной мед, взятые в добычу под Корсунем вина италийские, угорские, французские (ни в чем не оказывали себе паны, точно не на битву собирались, а на приятную прогулку!). Словом, гости отдали обильную дань гетманским запасам. И сам хозяин не ударил в грязь лицом, показав, что не только на поле брани может вести за собой.
– Браты-товарищи! – громко произнес Хмельницкий, опершись левой ладонью на столешницу, чтобы подняться. Сидевший рядом генеральный писарь Выговский, поспешно отставив кубок, подхватил гетмана под локоть, осторожно подтолкнул кверху, помогая. Богдан, поблагодарив кивком, выпрямился, мысленно отметив: пора бы уже заканчивать, ноги будто чужие, и в голове гудит. – Вот что сказать вам хочу… Великое дело мы затеяли! Поначалу и не верилось, что фортуна к нам благоволить будет. Всего два месяца назад сколько нас было? Шесть реестровых полков, и только! Курам на смех!..
– Почто обижаешь, батьку? – тут же вскинулся здоровенный казак, лицо которого пересекал наискось белесый сабельный шрам. Оно – с резкими чертами, суровое, будто вытесанное из каменной глыбы, сейчас было растерянным, как у ребенка. – Неужто мои брацлавцы не казаки?! Иль в доблести другому полку уступят?!
– Да не о том речь, Данило! – махнул рукой Хмельницкий. – Я хочу сказать, что сила наша возросла многократно! И за столь дивно малый срок! Было шесть полков – стало без малого двадцать. И это только начало! Завтра тридцать будет, послезавтра все сорок! Великая сила! Кто сможет ее одолеть?
– Никто! – заревели дружным хором десятки луженых глоток. Да так, что стража у входа в первый миг встрепенулась, гадая, не бежать ли на шум…
Казак со шрамом, всхлипнув, воздел над головой наполненный кубок:
– Батьку Богдане, отец наш! Да я за тобой – хоть в пекло! И весь мой Брацлавский полк пойдет, до последнего казака! Слышите, панове полковники?! Это говорю я, Данило Нечай!
– И я пойду со своими чигиринцами! – взревел полковник Федор Якубовский, сверкая глазами, будто хищный зверь.
– И я с черкассцами! – подхватил Иван Вороненко.
– А мои переяславцы самыми первыми пойдут! – потряс кулаком здоровенный верзила Федор Лобода.
– А вот тебе! – ехидно оскалившись, сунул ему под нос дулю Мартын Небаба. – Разве только за моими черниговцами поспешат…
– Да я тебя!!! – кулак Лободы смачно впечатался в Мартынову скулу. Командир черниговцев, нелепо дрыгнув ногами, брякнулся спиной на пол.
Сидевший по правую руку от переяславского полковника командир Нежинского полка Прокоп Шумейко, грузный, как медведь, и примерно такой же сильный, изумленно поднял брови:
– Моего друга бить?!
И в следующий миг, опередив негодующий окрик гетмана «А ну, унялись!», коротким и точным ударом в ухо свалил Лободу.
Когда через некоторое время в гетманскую горницу осторожно заглянул дежурный казак, он застал дивную картину: паны полковники, по-прежнему сидя по обе стороны длинного стола, тяжело, хрипло дышали и яростно сверкали друг на друга глазами, точно коты в начале весны. По крайней мере, те, у кого глаза не превратились в узенькие щелки из-за быстро распухающих и темнеющих «гуль». У иных были изрядно прорежены чуприны[3], у кого-то порваны вороты расшитых рубах… Сам пан гетман, возвышаясь над ними, гневный и непреклонный, был удивительно похож на строгого наставника, обращающегося к непослушным бурсакам. Недоставало только скамьи для порки и пучка розог.
– …Христом Богом клянусь: ежели еще хоть раз позволите себе такое непотребство… – Хмельницкий, краем глаза заметив вошедшего, гневно стукнул кулаком по столу: – Что такое? Почему явился без вызова?! Я же велел: не беспокоить без серьезной причины!
– П-посол к твоей гетманской милости… – с немалым трудом вымолвил изрядно напуганный казак. – Просит допустить! Привез лист [4] от воеводы киевского и брацлавского Адама Киселя…
– Посол?! – гетман яростно тряхнул головой, приходя в себя и отгоняя обуявший его гнев. – Кто таков? Как его имя?
– Не знаю, пане гетмане… Он не назвался. Но грамоту от воеводы показывал, там все честь по чести… Послан, мол, к тебе с листом!
– А в грамоте что, имени его не было?
Казак растерянно захлопал глазами, силясь вспомнить. Гетман, досадливо поморщившись, махнул рукой.
– Ладно, чего уж там! Зараз сам назовется. А ну, браты-товарищи, сдвиньтесь-ка поплотнее, место послу освободите! Гей, джуры, живо кубок для гостя, блюдо, нож да вилку! Попотчуем ляха по-нашему, по-казачьему… Чтобы не жаловался потом пану Киселю, будто гетман Войска Запорожского его голодом морил! – обернулся к казаку: – Дайте ему умыться с дороги, примите оружие да ведите сюда. И поживее!
Федор Лобода, один глаз которого заплыл, а из уголка рта стекла тонкая струйка крови, начавшая запекаться, болезненно морщась, зажимая ладонью правое ухо, взмолился:
– Батьку!
– Что, Федоре? – с подозрительно-ласковым участием спросил Хмельницкий.
– Батьку, не срами! Чтобы в таком непотребном виде – и перед ляхом?! Позволь уйти…
– И мне позволь! – набравшись храбрости, кое-как двигая разбитыми губами, попросил Мартын Пушкарь – командир Полтавского полка, коему особенно досталось. Видимо, за то, что поначалу полез разнимать дерущихся. Известно же, что такова участь миротворцев: получать и с одной, и с другой стороны…
– И мне! – сгорая от стыда, произнес Кондрат Бурляй, начальник Гадячского полка, придерживая разорванную почти до пояса рубаху. – Срам-то какой!
– Цыть!!! – рыкнул гетман, гневно насупившись. – Поздно вы, панове полковники, про срам вспомнили! Нет уж, воля моя – оставайтесь! Покрасуетесь перед ляхом боевыми ранами, авось поумнеете…
Елена, медленно обведя глазами комнату, откинулась на высокую узкую спинку старого кресла. У нее был вид женщины, пытающейся пробудиться от ночного кошмара.
– Пани… – не выдержав, всхлипнула Дануся, ее личная камеристка, бывшая заодно и наперсницей. – Пани, як бога кохам… Не надо так, заклинаю! Точно в собственную могилу глядите…
Бывшая любовница казачьего сотника, а ныне – законная супруга беглого подстаросты чигиринского, улыбнулась. И ее улыбка была так страшна, что у верной Дануси застучали зубы.
– Ты права, милая… Вот в нее-то и гляжу! Сама выкопала, сама к краю подошла. Осталось только закрыть глаза, помолиться, воскликнуть: «Создатель, прими мою душу!» И вниз…
– Пани! – служанка в отчаянии заломила руки, упав на колени. – Не надо отчаиваться! Езус милостив, все еще можно исправить!
– Как?! – с безнадежным равнодушием человека, приговоренного к смерти, пожала плечиками Елена. – Ты же видишь, надежды нет. Сладкоголосый соловей обернулся бесстыдным вруном, ничтожеством… Вот он, его пышный маеток! – со злым, истеричным смешком пани Чаплинская обвела рукой по сторонам. – Да в Суботове хата управителя была лучше! А как разливался-то, какие богатства сулил! Помнишь?
– Помню, пани… Прямо сладкой истомой грудь сводило от его слов, сердце замирало! Такое являлось в мечтах! Будет, думала, пани Елена блистать в столице. Да так блистать, что самое пышное панство, ее увидев, покой и сон потеряет, богатыми дарами завалит с головой… Может, от щедрот пани тогда и мне чего перепадет… – Дануся вздохнула, покачала головой, словно пытаясь отогнать навязчивое видение.
– Да, сердце замирало! – с горькой усмешкой кивнула Елена. – Как же не замереть ему от таких-то обещаний? Палацы в Варшаве и Кракове, балы, пышные выезды, золоченые кареты с лучшими кровными лошадьми… Будет, мол, богиня моя с серебряных блюд кушать, из золотых кубков пить, диамантами да жемчугами осыплю с ног до головы… Мерзавец! Негодяй! – ее прекрасное лицо, искаженное от злобы, сейчас казалось на редкость отталкивающим.
Камеристка торопливо, услужливо подхватила:
– Все они такие, мужчины! Нельзя им верить, даже в малости, пользуются женской слабостью и доверчивостью… Подлецы! Обманщики! Все до одного!
– Замолчи, дура! – Елена, с поразительным проворством перегнувшись через подлокотник, влепила Данусе пощечину. – Не смей!
Камеристка сдавленно ахнула, точно воздух попал не в то горло. На глазах застыли слезы, а личико приняло такое ошеломленно-испуганное выражение, что госпожа, уже готовая хлестнуть ее по другой щеке, смутилась и опустила руку.
– Не смей, слышишь? – уже спокойнее, но с явственно различимой угрозой повторила пани Чаплинская. – Богдан не такой! Жаль, что я поняла это слишком поздно…
К середине третьих суток, пошедших после переправы через Днепр, князь приказал остановиться на отдых до следующего утра. То ли он понял, что человеческие и конские силы не беспредельны, то ли решил, что погоня в ближайшее время точно не угрожает… А скорее всего просто подчинился необходимости: ведь путь снова преградила река. Конечно, по сравнению с Днепром она казалась узенькой, какой-то несерьезной, но о том, чтобы переправиться с ходу, не могло быть и речи. У нас ведь по-прежнему были и артиллерия, и обоз, хоть и изрядно уменьшившийся, но все еще внушительный.
– Река Тетерев! – вытянув руку в сторону блеснувшей впереди серебристой ленты, объявил Тадеуш.
И в его голосе только глухой не расслышал бы страстную надежду: может, ясновельможный князь разрешит искупаться… А если еще сделать большой привал, хоть на пару часов… Матка Бозка, какое это было бы блаженство!
Я всецело разделял его надежду. Восемь дней форсированного марша на пределе человеческих возможностей – это вам не шутка. Даже мой внутренний голос, наплевав на дисциплину и субординацию, начал бесстыдно намекать, что только последняя сволочь так обращается с собственным организмом…
А как устали другие, особенно женщины, вообще страшно подумать. Особенно если учесть адскую непрерывную тряску: ведь в экипажах той эпохи не было рессор! Любой толчок чувствительно отдавался… э-э-э… в том самом месте, которое у дам такое восхитительно округлое и соблазни– тельное…
Кстати, это еще одна новинка, которую обязательно надо внедрить! Чтобы было удобно ездить и самому князю: пусть видит, что пан первый советник радеет о своем сюзерене, и особенно – его супруге. Женщины, как ни крути, существа слабые, в комфорте нуждаются…
При мысли о Гризельде сразу как-то нехорошо засосало под ложечкой. Ведь влюбилась, чертова баба, влюбилась по уши! Ее взгляды, украдкой бросаемые во время того ужина, невозможно истолковать иначе… Мать вашу, вот не было печали! Нет, никто не спорит, очень лестно, ведь и женщина красивая, в самом соку, и не кто-нибудь – княгиня! А на фига козе баян??! Это ж такой сюрприз – злейшему врагу не пожелаешь! Что теперь делать?!
«Ты что, маленький? Тебе объяснение нужно?! – искренне изумился противный голос. – Баба – она и в Африке баба…»
Я, рассвирепев, отправил его по такому запутанному и дальнему маршруту, что и сам смутился: не чересчур ли?
Вид у Дануси был, словно у пса, которого обожаемый хозяин неизвестно за что вдруг вытянул арапником по спине.
– Пани… – всхлипнула камеристка. – За что? Уж я ли не была верна…
– За то, что забылась, позволила себе лишнее! – жестко отчеканила Елена. – На многое я смотрела сквозь пальцы, а все же есть вещи, которые никому прощать нельзя.
– Я же не думала-а-аа… – всхлипы перешли в горький плач.
– Ну, так впредь будешь думать! – усмехнулась пани Чаплинская. – Это для твоей же пользы: после моей смерти, если тебя в живых оставят, пойдешь в услужение к другой хозяйке. А будет ли она такой же доброй да снисходительной, как я, – неведомо… Так что заранее учись сдерживать язык!
Дануся яростно замотала головой:
– И слышать про такое не хочу! Пани Елена будет жить еще долго-долго!
– Твои бы слова да Езусу в уши! – вздохнула госпожа, махнув рукой. – Но что толку мечтать о несбыточном? Упустила свое счастье, погналась за призрачной мечтой… Хорошо говорят хлопы: близок локоть, да не укусишь! Но кто же мог знать, что так все повернется?! Что скромный сотник, на которого ополчилось все панство, станет гетманом?!
– Никто не мог знать… – с опаской прошептала Дануся.
Елена в отчаянии заломила руки. Глухой стон вырвался из высокой, упругой груди:
– Еще вчера – затравленный скиталец, оскорбленный и ограбленный, лишенный имущества, чести… А сегодня – гетман! Словно степной пожар, всюду распространяется ужас от одного грозного имени его! Паны, арендаторы, позабыв и про спесь, и про выгоду, бегут, словно зайцы! Только и слышно: «Хмельницкий, Хмельницкий!» Кричат, что у него уже сто тысяч войска, что взял богатейшую добычу в лагере Потоцкого, не сегодня завтра вторгнется в коронные земли, дойдет до самой Варшавы… О-о-ооо, какая же я дура! Могла быть рядом с ним, могла все держать в своих руках… Ведь имела же над ним такую власть! И что теперь?! – Внезапно, без всякого перехода, она спросила: —Как думаешь, он убьет меня сразу, без мучений? Или отдаст катам?
У камеристки побледнело личико.
– Матка Бозка… – чуть слышно прошептала она трясущимися губами. – Да что такое пришло в голову пани?! Как это – убьет?! За что?! Ведь пани увезли силой, против ее воли, и венчаться заставили тоже насильно, под угрозой смерти…
Раздался безжизненный, деревянный смех.
– По-твоему, он поверит в такую чепуху? Богдан – зрелый муж, а не глупый мальчик…
– Если пани по-настоящему постарается, то он и не в такое поверит! – убежденно воскликнула Дануся.
Не знаю, как выглядел Днепр, когда великий князь Владимир, используя то уговоры, то угрозы, загнал туда киевлян креститься. Но, думаю, весьма похоже на свой приток Тетерев. Разве что киевляне все-таки лезли в днепровскую воду не в чем мать родила, а в нательных рубахах… впрочем, откуда такая уверенность? До принятия христианства наши предки особой стыдливостью не страдали.
Вишневецкий, будто услышав мысленные коллективные мольбы, разрешил купание. Само собой, не всем сразу, а поочередно. Те, чья очередь была первой, буквально бросились к берегу, на ходу срывая одежду, скидывая сапоги. Вода в мгновение ока вскипела, взбитая в белую пену, заполненная голыми телами. Крепкий, ядреный запах застарелого прокисшего пота пополз по округе, заставив страдальчески морщиться женщин, которым торопливо обустраивали купальни в почтительном отдалении от неподобающего зрелища. Как и подобало благовоспитанным дамам, они деликатно пялились в противоположную сторону, рассматривая траву, небо и облака, ожидая сигнала к собственному омовению. Во главе с ясновельможной княгиней… глаза бы ее не видели!
Я успел заметить и ее взгляд, украдкой брошенный в мою сторону, и реакцию толстой тетки с измученным потным лицом, стоявшей неподалеку от Гризельды… Черт, а ведь что-то подозревает, зараза! Устала так, что ноги подгибаются, а глазки-то зоркие, и извилины работают, работают… Тьфу ты! Лишь бы не начала трепаться направо-налево! А княгиня-то хороша: никакой выдержки! Неужели я такой обаятельный, что бабы последних остатков ума лишаются, на меня взглянув?.. Кстати, кто эта тетка? По-моему, жена княжеского управителя… Блин!!! А ну как проболтается мужу? Хорошо, если у того хватит ума отмахнуться, приняв это за обычные бабские сплетни… А если настучит князю?! Вот будто других проблем мало!.. Не приведи боже дойдет до ушей Иеремии, что тогда?!..
От горестных мыслей меня отвлек вестовой:
– Проше ясновельможного пана первого советника… Его княжья мосць просит пана в свою палатку, тотчас же!
При всей своей выдержке я чуть не вздрогнул.
«Неужели уже дошло?!»
Пани Чаплинская покачала головой, усмехнувшись:
– Как бы ни старалась, не поверит… Да он и слушать меня не станет!
– Станет, як бога кохам, станет! – горячо затараторила Дануся. – Он же был в ручках пани, как воск, как игрушка… Пани Елена вертела им, как хотела! Да мужчина, который любил женщину с такой дикой, необузданной страстью, который в самые горячие мгновения рычал, точно хищный зверь… Ой!.. – камеристка, испуганно запнувшись, прижала ладони к щекам. Видимо, опасаясь новой оплеухи.
Елена, вздрогнув, залилась краской: то ли от смущения, то ли от гнева.
– Ты что, подслушивала под дверью, мерзавка?!
Дануся торопливо перекрестилась:
– Да чтоб провалиться мне на этом самом месте, чтоб гром меня разразил… И в мыслях не имела! Разве можно? Хвала Езусу, я порядочная девушка… Носу из своей комнаты не высовывала!
– Тогда откуда знаешь?!
– Так ведь уши-то мне затыкать не приказывали. А слух у меня всегда был острым! Разве ж я виновата, что все было слышно?
– Матка Бозка! – Елена, простонав, схватилась за голову. Нестерпимый жар опалил ее щеки и уши. – Стыд-то какой!
Дануся улыбнулась – смущенно, но и озорно.
– Что ж тут стыдного? Коли сам Езус не нашел другого способа род человеческий продолжать, значит, то Ему угодно! Пани не краснеть нужно, а думать: как снова власть взять над паном сотником… Точнее, уже над паном гетманом! Как сделать, чтобы снова зверем рычал, пани гетманшу обнимая…
Все тот же дежурный казак опасливо развел руками:
– Не прогневайся, пане гетмане… Уперся лях, не желает саблю отдавать! Мол, невместно это с шляхетским гонором и званию посла противно. Шляхтич без сабли – что без шаровар… Силой отнимать не осмелились, посол все-таки! Как твоя гетманская милость распорядится: отобрать или все же с нею впустить?
– Ишь ты! – покачал головой Хмельницкий. – Видать, храброго и спесивого мужа выбрал пан воевода… Ну-ка, браты-товарищи, что посоветуете? Уважить гонор или спесь сбить, по носу щелкнуть?
Федор Лобода, по-прежнему прижимая правую ладонь к уху (знатно «приложил» его Прокоп Шумейко, чего уж там!), негодующе потряс левым кулаком:
– Никакого уважения! Ляху палец протяни – всю руку откусит!
– Хорошо сказано! – поддержал Матвей Гладкий, командир Миргородского полка – один из немногих, не понесших никакого ущерба ни в обличье, ни в одежде. Потому что не лез в свару, ограничившись негодующими окриками: «Прекратите, панове, как не стыдно!» – Мало ли что посол! Нехай ляхи у себя свои порядки держат, а здесь пусть нашу волю уважают. Отобрать саблю!
– И я так мыслю! – прорычал Данило Нечай, зло сверкая единственным видимым глазом – второй скрылся за распухшим желваком. – Кабы друг был, пусть хоть гармату[5] сюда тащит. А врагу – дулю с маком! Ничего, перетерпит урон своему гонору! Стыд не дым, глаза не ест…
– Верно, верно! – враз подхватило сразу несколько голосов.
Гетман вскинул ладонь, прекращая начинающийся гвалт.
– Ну а ты что посоветуешь, Иване? – спросил он, обернувшись к генеральному писарю.
– Я?.. – по всему было видно, что вопрос застал Выговского врасплох. – Если его гетманской милости угодно знать мнение мое… – генеральный писарь, облизнув губы, откашлялся, лихорадочно обдумывая, что лучше сказать. – Мыслю так: негоже насмехаться и куражиться над посланником, чей бы он ни был. Даже будь он послан злейшим ненавистником Войска Запорожского и всего православного люда, таким, к примеру, как князь Ярема Вишневецкий, и то лучше было бы принять его со всем уважением, как пышного гостя. – Голос Выговского, поначалу неуверенный, запинающийся, теперь окреп, налился силой и твердостью. – А пан Адам Кисель такой же православный, как и мы все, панове! Опять же, ни казаков, ни поспольство он не обижал, веру нашу не притеснял. Зачем же его посланника сразу за врага считать, даже не зная, что в привезенном листе? Коли обидим этого шляхтича – обидим и самого пана Киселя, а надо ли это нам? Ой, не надо, панове! Потому мой совет, – Выговский поклонился гетману, – впустить сюда посла с саблею, как он и хочет. А на всякий случай, ради пущей беспеки[6], посадить его поодаль от его гетманской милости.
Побагровевший Прокоп Шумейко, едва дождавшись, пока генеральный писарь умолкнет, грохнул пудовым кулачищем по столешнице. Подпрыгнула, задребезжала посуда.
– Правильно бают: как волка ни корми, он все в лес глядит! Вот и явил нутро свое ляшское! Не слухай его, батьку, уж он присоветует…
– Молчать! – Хмельницкий, вскинув голову, так глянул на командира нежинцев, что тот поперхнулся на полуслове.
Яростно раздувая ноздри, гетман обвел нехорошим, цепким взглядом присутствующих.
– А теперь крепко запомните, панове полковники! Ежели кто еще хоть раз попрекнет генерального писаря его прошлым… Гнев мой вы знаете! Кулакам волю давать да рубить сплеча – на то большого ума не надо! А кто из вас красно да убедительно писать умеет? Кто лист государю московскому составит, да чтобы ни в единой букве урона чести царской не нашли? Кто в дипломатии силен? Может, ты, Прокопе?! Уж не оказать ли тебе честь, генеральным писарем сделав? – Хмельницкий язвительно усмехнулся. – А то гляди, у меня это быстро…
– Батьку! – чуть не взвыл перепуганный Шумейко. – Да ты никак шутишь?! Из меня писарь, а того пуще, дипломат – как из моего жеребца крымский хан, прости господи…
– Хорошо, что сам это понимаешь… Ну, так запомни мое предупреждение! И впредь постарайся, чтобы голова раньше языка работала! Иване, – повернулся Хмельницкий к писарю, нервно кусающему губы от обиды, – ступай к послу, объяви мою волю. Скажи ему так: из уважения к его милости воеводе киевскому и брацлавскому, а также к личности храброго шляхтича, столь нелегкий и опасный путь проделавшего, гетман Войска Запорожского зовет посла в покои свои как пышного гостя, при оружии. И веди сюда с почетом.
Дьяк Астафьев, шумно пыхтя, утер платком взмокшее лицо. От несусветной духоты кровь прилила к голове, перехватывало дыхание. Больше всего он сейчас хотел скинуть кафтан, но нельзя: приличия надо блюсти… Даже в застенке.
– Ну-ка, еще добавь! – кивнул он палачу. – Только гляди у меня, не переусердствуй… А то живо на его месте окажешься!
Заплечных дел мастер, коего звали Мартынкой Сусловым, чуть заметно усмехнулся: шалишь, дьяче! Скорее тебя на дыбе подтянут, чем меня! Дьяков-то на Москве – куда ни плюнь, попадешь, а такие каты, как я, на вес золота… Промолчал, отступая и занося кнут, лишь кивнул с притворным испугом: не извольте, мол, беспокоиться, Афанасий Петрович, все сделаем, как надо…
С шипящим свистом длинный сыромятный ремень метнулся вперед, рассекая воздух, потом раздался сочный, хлюпающий звук, тотчас же заглушенный истошным воем: «Уа-а-ааа!!!» Дьяк поморщился, нехорошим словом помянув упрямого вора, из-за которого уже не только исподнее, но и все прочее платье – хоть выкручивай… Пот градом катится, духотища-то какая! От раскаленных углей жаром так и несет, хоть и постарался сесть как можно поодаль, у самых дверей… Ох, тяжка ты, служба царева, тяжка!
«Ничего, потерплю… Дождусь, чтобы и Андрюшку вот так же… для начала! Поймет вор и лиходей, каково это – народ на смуту толкать против самого царя! Всю шкуру кнутом обдерем, как липку! А уж потом, после малого роздыха…» Дьяк мотнул головой, прогоняя приятное видение. Дело – поначалу.
Мартынка новым, точно выверенным движением, полоснул висящего. Такой же хриплый вой, отразившись от стен и сводчатого потолка, опять стегнул по ушам… Потом – еще раз, и еще… Астафьев, болезненно поморщившись, протянул вбок руку. Подскочивший стрелец поспешно плеснул из глиняного горшка квасу в кубок, поднес с поклоном. Дьяк жадно, в два глотка, осушил, облегченно вздохнул, утирая ладонью мокрые губы… Когда был отсчитан двенадцатый удар, подал знак палачу: хватит!
– Ну что, Егорка, память не воротилась? Начнешь говорить или… – Дьяк сделал зловещую паузу.
Висевший на вывернутых руках голый человек с хриплым, рыдающим стоном кое-как выдавил:
– Боярин… Милостивец… Да я все, как есть, скажу… Повели снять, мочи нету…
– Ну, давно бы так! – усмехнулся Астафьев, пропустив мимо ушей звание, ему не принадлежавшее. (Точнее, не пропустил, конечно, ведь слаб человек, искусу подвержен, на лесть падок… Еще раз подумал: коли, с Божьей помощью, изловит злодея Андрюшку, государь наверняка его боярином сделает!) – Или мне много радости людей мучить, хотя бы и воров? Я вот думаю: не совсем ты пропащий, страх Божий еще не позабыл, к бунтарям да смутьянам не по злой воле примкнул, не по корысти, а едино лишь по глупости, по темноте своей… Иль ошибаюсь?
– Истинно так, милостивец… – с огромным трудом человек двигал распухшими, искусанными в кровь, губами. – По темноте… Вели снять Христа ради!..
– Сейчас велю. Но помни: ежели начнешь юлить да выкручиваться – темнотой уже не прикроешься! Понял??! – взревел вдруг Астафьев, срываясь с табурета, точно ткнули его чем-то острым пониже спины. Подскочил к Егорке, поднял голову, уставился немигающим, яростным взглядом прямо в глаза, обезумевшие от страданий. – Понял, спрашиваю?!
Тот сдавленно охнул, дернулся, пытаясь что-то прохрипеть… Дьяк разобрал первый слог: «По…» Но тут в глотке у висевшего заклокотало, тело выгнулось, хлынул поток рвоты. Астафьев едва успел отскочить, зажав нос…
– С-скотина вонючая… – выругался дьяк, приметив, что вор все-таки забрызгал рукав его кафтана. Пусть самую малость, а все же как досадно! Сморщившись, повелительным жестом подозвал стрельца. Тот поспешно макнул тряпицу в ведро с водой, выжал, протер рукав. Астафьев придирчиво оглядел себя – не попало ли еще куда? – снова сел на табурет, велел палачу:
– Снимай подлеца! Руки вправь, окати водой… Сейчас заговорит! А не то, Христос свидетель, я ему такую темноту покажу!.. Собственной блевотиной захлебнется, собака!
С каждым шагом, неумолимо приближавшим меня к палатке князя, настроение неуклонно ухудшалось, пока не достигло отметки «совсем хреново». Вот тут я неподдельно рассердился прежде всего на себя. А заодно на пана Беджиховского, именно в эту минуту украдкой шмыгнувшего в какой-то возок… Точнее, это пану казалось, что «украдкой», а у меня-то с боковым зрением пока все в порядке, слава богу.
Поведение Беджиховского мне весьма не понравилось. Выражение его лица, когда он смотрел в мою сторону, – еще меньше… Конечно, в том, что подчиненные не любят своих начальников, нет ничего странного. Смысл анекдота про письмо солдата-срочника родителям: «Милые мама и папа! У меня все в порядке. Прошу вас: купите поросеночка, хорошо кормите, заботьтесь. Пусть растет большим и здоровым! Назовите его «Сержант Петренко». Приду со службы – своими руками зарежу!!!» – я давно и хорошо понял много лет назад, на собственном опыте. Но все-таки… ой, не к добру! Особенно если учесть, что шмыгнул-то он в возок пана советника Доминика Груховского… Тем более что в открывшемся проеме возка, когда распахнулась дверца, я все тем же боковым зрением разглядел и лисий профиль святого отца Микульского, и надменную пухлощекую физиономию пана Ярослава Качиньского…
Много я бы дал, чтобы услышать, о чем сейчас там говорят. Но что толку мечтать о несбыточном! Рядом топает княжий посланец, чтоб ему… И ведь не скажешь: ступай, мил-человек, доложи его княжьей мосьци, что я прибуду через считаные минуты. Уж что-что, а дисциплину Иеремия навел у себя хорошую, раз приказал человеку: «сопроводить», то будьте уверены, ни на шаг от меня не отойдет, доставит к самой палатке… Ну, положим, погрузить его в глубокий сон – пара пустяков… Может, даже поверит, придя в себя, что ему солнышко голову напекло… хотя это уже на грани идиотизма. Но как быть с кучей ненужных свидетелей?! Едва ли они спокойно будут смотреть на то, как пан первый советник «вырубает» княжьего слугу, а потом с невинным видом торчит у возка другого советника!
То, что против меня (а заодно и против Тадеуша) плетут заговор – это даже к гадалке не ходи… Ну что же, пан Беджиховский, пеняй на себя! Сам выбрал свою судьбу. Я тебе не благородный рыцарь Пшекшивильский-Подопригорский…
Может, поляк, появившийся на пороге гетманской горницы, в первое мгновение и был шокирован, углядев такое количество подбитых глаз, расквашенных носов и порванных рубах, но быстро взял себя в руки. Хмельницкий, внимательно смотревший на него, в душе одобрительно усмехнулся: «И впрямь, доброго посланника выбрал пан Кисель!»
С виду шляхтичу было около тридцати лет. Хотя поручиться в том никто не мог бы: в эту пору юноши, закаляясь в походах и бесконечных стычках, мужали очень рано. Пережитые испытания, лишения меняли их облик, делая черты резче и серьезнее… Довольно высокого роста, подтянутый, с тонкими, аккуратно подкрученными усиками, коротко-стриженый, он смотрел на гетмана без тени страха или угодничества, скорее даже с каким-то вызовом. В правой руке шляхтич держал свиток, скрепленный большой красной печатью, левая покоилась на оголовье рукояти той самой сабли, которую он так упорно не хотел отдавать.
– Ротмистр Станислав Квятковский, личный посланник его милости сенатора Речи Посполитой, воеводы киевского и брацлавского, ясновельможного пана Адама Киселя! – громким, уверенным голосом отчеканил поляк, сопроводив свои слова коротким, по-военному четким наклоном головы. – Направлен его милостью к сотнику чигиринскому Зиновию-Богдану… – возмущенный гул, раздавшийся за столом, который в долю мгновения усилился до негодующего ропота, ничуть его не смутил, лишь заставил повысить голос, договорив: – Хмельницкому с личным посланием! Которое обязан вручить означенному сотнику в собственные руки. – И поляк, еще раз склонив голову, поднял на уровень плеча свиток, показывая всем присутствующим.
Прокоп Шумейко, не выдержав, зарычал:
– Батьку, хоть и прогневайся, а не могу терпеть и молчать! Лях тебя бесчестит в твоем же доме!
– Ты гетман наш, всем Войском Запорожским избранный! – поддержал полковник Гладкий. – Пусть так тебя и именует! Или едет обратно, откуда явился!
Хмельницкий повелительным жестом осадил уже готового взорваться Нечая – у того и старый шрам побагровел, так злился командир Брацлавского полка, – повернулся к ротмистру, нахмурившись, буравя его тяжелым взглядом:
– Пан слышит, что говорят мои полковники?
– Слышу! – твердо ответил Квятковский, в голосе которого при всем желании нельзя было различить даже тени испуга. – Твою особу, пане, они могут именовать как им угодно. Но до тех пор, пока звание твое не утверждено Сеймом, ты гетманом не являешься. Потому не требуй от меня, чтобы я произносил слова, противные и шляхетскому гонору, и служебному долгу…
Нечай все-таки вскочил на ноги, потрясая стиснутыми кулаками:
– Да что же это такое, браты-товарищи?! Неужто стерпим?! Я его зараз… – у брацлавского полковника перехватило дыхание от ярости.
– На бога! – умоляюще замахал руками Выговский, чувствуя и понимая, что сейчас может случиться непоправимое. – То ж посол, панове! Посол! Персона неприкосновенная…
– А мы не гордые, прикоснемся! – рыкнул Федор Лобода, поднимаясь вслед за Нечаем.
Хмельницкий, сверкнув глазами, вскричал «Тихо!» и с такой силой стукнул кулаком по столешнице, что распаленные вояки враз умолкли. Видно, вспомнили недавнее грозное предостережение про «непотребства».
Гетман, снова повернувшись к поляку, окинул его внимательным, изучающим взглядом и вдруг улыбнулся:
– Да, не ошибся ясновельможный пан Кисель, хорошего посланца выбрал! Что же, не буду принуждать пана к чему-либо невместному. Тем паче, что звание мое мне вольные казаки дали, и это для меня дороже хоть ста решений Сейма… Прошу пана ротмистра сюда, на почетное место, рядом со мной!
Дьяк Астафьев, с должной робостью и смирением понизив голос и всем видом своим выражая негодование, продолжил речь:
– А еще сказывал он, Егорка, что злодей Андрюшка подбивал люд православный по латынскому образцу креститься да папу римского чтить. Тем, кто сделает сие по доброй воле, сулил ласку короля Владислава, когда тот на престол твой взойдет, а также выгоды всяческие! Тем же упорным, кои от веры отцов-дедов отступать не хотели, грозил королевской немилостью и бедами великими…
– Ах, мерзавец! – возбужденно потряс кулаком юный царь.
– Истинно, государь, мерзавец, да еще какой!
– Ты крепко Егорку этого спрашивал, с пристрастием? Уж не врет ли? О таком и помыслить боязно… Чтоб веру святую переменить!
Дьяк усердно закивал:
– Трижды пытан был Егорка, государь… Кнутом били, веником жгли…[7] Стоял на своем твердо, переменных речей не молвил! Да не он один, иные воры то же самое говорили. Сомнений нет: подлец Андрюшка в угоду Речи Посполитой действовал! Надо полагать, и бежал туда же…
«Попробовали бы иное говорить… – мысленно усмехнулся Астафьев. – Раз сам государь первым решил, что следы за границу ведут…»
– Вот же наградил Господь соседями! – досадливо поморщился, точно от зубной боли, Алексей Михайлович. – За какие только грехи?! Со счету можно сбиться, сколько бед и беспокойств от них!
– Истинно, государь… – с хорошо наигранной скорбью вздохнул дьяк. – Крымская татарва – нехристи гололобые, что с них взять?! Эти же хоть и христиане, а много хуже всякой татарвы, прости, Господи… – Астафьев широко перекрестился, поклонившись на иконостас.
– Гонцов послал? Чтобы передали волю мою?
– Давно послал, государь! Еще когда ты изволил сказывать, что иноземцам злодей Андрюшка служил… Границу стеречь будут – муха не пролетит!
– Мухи-то пускай летают, на здоровье! – махнул рукой Алексей Михайлович. – А вот Андрюшку чтоб изловили! Ежели он, подлец, еще границу не перешел… А коли успел, коли уже в Речи Посполитой – придумай, как бы оттуда его вытащить! За это головой ответишь.
Лицо пана Качиньского, и обычно-то надутое, вечно недовольное, теперь приняло особенно капризный и в то же время растерянный вид. Будто у избалованного ребенка, который, привыкнув добиваться всего слезами и истериками, вдруг с удивлением обнаружил, что на родителей это больше не действует.
– Панове, як бога кохам, так больше продолжаться не может! Князь окончательно попал под влияние проклятого схизматика! – возбужденным, визгливым голосом выкрикивал он, стиснув пухлые кулачки. – Мало того, что по наущению московита мы побросали в лагере перед Днепром часть имущества…
– Вообще-то, справедливости ради надо признать, что это был дельный совет! – вмешался пан Груховский. Не потому, что чувствовал хоть что-то доброе к московиту, а просто не устоял перед возможностью уязвить давнего соперника, ткнув его носом в ошибку. – Ведь именно благодаря этому мы выиграли несколько драгоценных часов. Тех самых часов, которые, возможно, спасли всех присутствующих, включая ясновельможного пана! – Груховский с медовой улыбкой склонил голову в сторону Качиньского. – Согласитесь, что сохраненная жизнь куда ценнее оставленного в лагере добра.
– Поистине так! – перекрестился иезуит Микульский.
Беджиховский свирепо шмыгнул носом, вполголоса помянув нехорошими словами и московита, и мать его московитскую, и бабку… Ему до сих пор невыносимо жаль было большого сундука с отрезами тканей, бельем и посудой, коим пришлось пожертвовать. Будь проклятый схизматик умнее, наверняка придумал бы способ, чтобы и к Днепру вовремя успеть, и имущество благородных шляхтичей сохранить!
– Пан находится в присутствии духовной особы! – упрекнул его иезуит. Но как-то сдержанно, неубедительно, словно мыслями святой отец был где-то далеко-далеко.
– Пшепрашем…[8] – процедил сквозь зубы Беджиховский, всем своим видом показывая, что извиняется только по необходимости.
Качиньский, с трудом сдержав клокочущее в нем раздражение, снова заговорил:
– Пусть и так, что с того? Это не изменяет главного: московит входит в силу с поразительной быстротой, которой мы от него никак не ожидали! Его влияние на князя растет не по дням – по часам! Поистине призадумаешься, не обошлось ли тут без нечистой силы…
– Ой! – дернувшись, подскочил побледневший святой отец, будто его без предупреждения кольнули чем-то острым пониже спины. – Заклинаю, не надо об этом! И без того… Кхм-ммм! – иезуит, торопливо оборвав себя на полуслове, сделал вид, будто воздух попал не в то горло.
Пан Груховский уставился на него пронзительным взглядом, весьма далеким от христианского смирения и почтения к сану.
– Прошу его мосць договорить! И без того – что?.. Сейчас не время для тайн, тем более меж своими…
Еще минуту назад я думал, что отметка «Совсем хреново» – это предел, ниже которого падать некуда. Во всяком случае, для человека с моим жизненным опытом. Но оказалось, что паскудное настроение так не считает. Оставив эту отметку далеко позади, оно неудержимо устремилось к рубежу «Полный…».
Потому что то самое шестое чувство, которое меня никогда не подводило, вдруг властно напомнило о себе. А вслед за ним опять прорезался внутренний голос, вроде бы загнанный в такую даль!
«Эх, Андрюха, не тот ты уже, не тот! Как же мог не сделать самого элементарного?»
На этот раз я никуда не стал его отправлять. Возразить-то было нечего! И никакой ссылкой на усталость и нервное напряжение не оправдаешься…
К своему стыду, я даже не попытался вообразить, как действовал бы, будь на месте Максима Кривоноса. Да, мы отгородились от преследователей широкой и глубокой рекой, уничтожили «понтонный» мост… во всяком случае, в его средней части. Заодно пустили ко дну все лодки, находившиеся в пределах досягаемости. Но разве из этого следует, что погони можно уже не опасаться? Особенно, зная, что вражеский предводитель одержим местью? Да ни в коем случае!
Я постарался вспомнить карту Украины. Мы форсировали Днепр выше Киева, оставив его примерно в пятидесяти километрах к югу. Мостов в городе, кажется тогда не было… Да и весь он вроде бы в ту пору располагался на правом, высоком, берегу реки. Но все равно какая-никакая переправа должна же быть налажена! Всякие там паромы… Да и лодок наверняка хоть отбавляй. Так что Кривонос довольно быстро оказался бы на другом берегу. Хотя город еще под властью пана Адама Киселя… Стоп!!!
Хотелось хлопнуть себя по лбу, обозвав вдобавок непечатными словами. Сдержался только потому, что рядом был княжий порученец. Пану первому советнику негоже ронять свой авторитет.
Как я мог забыть! Ведь люди Хмельницкого заняли Киев в самом начале июня! Так что теперь примчавшемуся Максиму будет обеспечен и самый радушный прием, и полное содействие в переправе. Он, конечно, потерял время. Сначала ему надо было добраться до Киева, это как минимум несколько часов, даже если гнать коней галопом. Но если кони свежие, а они у него были заморенные погоней… Положим, на дорогу до Киева ушел весь остаток дня. Потом – переправить через широкую преграду большой конный отряд… А перед этим дать хотя бы пару часов на отдых, ведь люди и лошади не железные. И снова бросился в погоню, зная, что нам путь преградит река Тетерев… Так сколько же, черт побери, у него могло уйти времени на все это? Какая у нас фора?
К явному недовольству и даже неприкрытому ужасу полковников, Хмельницкий и впрямь посадил пана Квятковского по правую руку от себя. Возражения и ропот были пресечены гневным возгласом: «Такова воля моя, панове! То – посол!» Ну а молодой поляк занял предложенное ему место с таким невозмутимо-самодовольным видом, будто ничего другого и не ожидал. Чем вызвал яростный зубовный скрежет, донесшийся со всех концов длинного стола (ничуть, впрочем, его не смутивший).
Гетман, желая разрядить напряжение, тут же передал врученный ему свиток генеральному писарю, по-прежнему сидевшему слева от него:
– У меня нет секретов от сподвижников моих, храбрых товарищей! Пусть все узнают, что пожелал написать мне пан воевода! По слову моему начнешь зачитывать, Иване, да громко, чтоб ни единого слова мимо ушей не пролетело…
– Однако же обязан заметить пану сотнику, – тут же вскинулся Квятковский, упорно не называя Богдана гетманом, – что слова ясновельможного пана сенатора были предназначены лишь для его особы!
– То не беда, – торопливо ответил Хмельницкий, предупреждая вспышку ярости все того же Данилы Нечая, – сподвижники мои надежны, и далее этой горницы содержимое листа не уйдет. Ведь так, панове?
«Сподвижники» ответили утвердительным глухим ворчанием, испепеляя надменного ляха нехорошим коллективным взглядом.
– Что ж, пан сотник в этом доме хозяин, ему и решать, – скептически протянул Квятковский, пожав плечами. Ротмистр и тоном, и видом своим демонстрировал, что он очень сомневается в разумности такого решения.
Федор Лобода, свирепо засопев, как потревоженный медведь, чуть не прожег поляка единственным уцелевшим глазом:
– Да не будь ты послом…
– О, ничуть не сомневаюсь, что моя участь была бы крайне печальна! – с притворным испугом захлопал веками Квятковский. – Дрожу от одной мысли, что сделал бы со мной столь храбрый и заслуженный муж, неустрашимый в сече! Я вижу, пан до сих пор носит боевые отметины, полученные при Корсуне? – Ротмистр выразительно уставился на здоровенную красно-сизую «гулю», украсившую другой глаз Лободы.
Часть панов полковников (особливо из тех, кто недолюбливал командира переяславцев) так и грохнула раскатистым, заливистым хохотом. Смеялся, утирая слезы, даже Прокоп Шумейко, совсем недавно ругавший ляха. Другая часть, негодующе потрясая кулаками и топая, загалдела, требуя от Богдана, чтобы укоротил язык дерзкому. Шум и гвалт поднялся такой, что в горницу, переборов страх перед гетманским запретом, влетели казаки: уж не смертоубийство ли началось, борони боже?..
Княжеский советник пан Доминик Груховский, растерянно моргая, уставился на святого отца, словно пытаясь понять: не ослышался ли он? Потом перевел взгляд на своего извечного соперника и увидел на его пухлощеком лице целую гамму чувств, начиная с ошеломленного недоверия и заканчивая злобным торжеством.
– Но это же… Это просто… У меня нет слов! – кое-как выговорил Груховский.
– А какие слова тут еще нужны, проше ясновельможного пана советника? – тут же влез Беджиховский. – Схватить московитянку, осмотреть и, коли сыщутся эти пятна – на костер, как ведьму! После допроса с пристрастием, разумеется…
– Ну а коли никаких пятен там не будет?! – чуть не взмолился ксендз Микульский. – Пан легко может представить, в каком глупом положении мы тогда окажемся! Еще раз говорю, все это известно лишь со слов пани Катарины, которая случайно услышала разговор покоевок…
– Дыма без огня не бывает! – упрямо стоял на своем Беджиховский. – Можно ли помыслить, чтобы какая-то покоевка ни с того ни с сего возвела поклеп на знатную пани, пусть и схизматичку?! Да ни за что нас свете! Она же знает, чем ей это гро– зит!
– Да, в словах пана есть логика, – кивнул Качиньский. – Однако ж и его мосць абсолютно прав: тут нужна сугубая осторожность. Крайне досадно, что эта самая Зося бесследно исчезла… Во всяком случае, учинив ей допыт, можно было бы определить: действительно ли она видела эти пятна или они просто померещились глупой бабе…
– Она вовсе не глупая! – машинально возразил Микульский и тут же умолк, покраснев. В таких интимных подробностях припомнилась ему последняя встреча с Зосей.
– Тем более! – радостно подхватил Беджиховский. – Раз не глупая, ей точно не померещилось и ничего она не придумывала… Панове, вы только представьте, какая великая удача! Мы ломаем головы, как отвадить проклятого московита от князя, а тут причина – лучше не придумаешь! Ведь он же ее жених, верно? Это ж такая компрометация – як бога кохам, нарочно сделать нельзя! Невеста – ведьма! Хоть бы клялся всеми святыми, что понятия об этом не имел, кто ему поверит?!
Груховский кивнул, хоть и не совсем уверенно. Хотел что-то сказать, но промолчал, выжидая.
Качиньский, сдвинув брови, напряженно размышлял, отчего его лицо стало выглядеть еще капризнее.
– Конечно, соблазн велик… – задумчиво протянул он наконец. – Однако же и риск немалый! Мы должны сначала убедиться. Нужны неопровержимые доказательства! Ошибка тут недопустима.
– Совершенно верно! – поддержал Груховский, хоть с явной неохотой. – Конечно, трудно представить, что покоевка оболгала московитскую княжну, тут я согласен с паном Беджиховским. Если бы по злобе, за обиду – это можно понять. Однако же они прежде не встречались, а московитка еще была в беспамятстве! Так что обидеть покоевку она ничем не могла. Эта Зося скорее всего действительно что-то увидела на ее теле. Но что именно – вот в чем вопрос! И ясновельможный пан советник совершенно прав: сначала надо получить доказательства, а потом уж предъявлять обвинения.
– А-а-ааа, пышное панство! – заскрежетал зубами Беджиховский, вне себя от нетерпеливой злости. Подумать только: презренный выскочка-московит, по наущению которого он, потомственный шляхтич с длиннейшей родословной, был назначен помощником к какому-то схизматскому правнуку, уже почти в руках, а эти… «Подождать, убедиться…» Дождетесь, что пан Анджей на шею князю сядет и ножки свесит! Вот тогда его оттуда не стащите! Доказательства вам нужны?! Будут! Погодите немного!..
Распахнув дверь возка, он буквально выпрыгнул наружу, прежде чем его успели остановить.
Вид костра, разведенного совсем недалеко от входа в огромную палатку Иеремии, больше напоминавшую шатер, оптимизма мне не прибавил. Хотя он уже явно угасал. Настроение же не скакнуло с отметки «Полный…» на еще более паскудную по одной-единственной причине: было некуда. Даже теоретически я никогда не рассматривал такую возможность.
«Э-э-э… Андрюха, тебе это ничего не напоминает?» – с непривычной робостью промямлил внутренний голос.
Напоминало, еще как! В памяти тут же всплыли многочисленные страницы трилогии Старицкого, на коих красочно описывались переносные жаровни, служившие неплохим дополнением к переносным же дыбам. А также раскаленные на этих самых жаровнях железные полосы, клещи и прочий походно-полевой реквизит, используемый для средневековых форсированных допросов.
Если скажу, что не испугался, это будет глупым и неуклюжим враньем. И к тому же бессмысленным. Я до сих пор жив только потому, что давно и крепко усвоил истину: бояться не стыдно. Даже герой и тот боится смерти, а еще больше – смерти медленной и мучительной. Так что ничего постыдного в самом факте испуга нет. Напротив, он мобилизует все силы, впрыскивая в кровь адреналин.
Нельзя лишь дать страху овладеть собой, отшибить разум и лишить самообладания. Потому что тогда – точно конец.
На ничтожную долю секунды мелькнула дикая, шальная мысль: «выключить» вестового, прыгнуть в седло княжеского коня (возражения конюха не волнуют, в крайнем случае потрачу на него еще пару секунд), помчаться в ту сторону, где собрались для водных процедур бабы… пардон, ясновельможные пани и панны со своими служанками, по пути – прихватить запасную лошадь для Анжелы… Слава богу, тут же прогнал ее. Шансов – ноль целых ноль десятых. Или застрелят, или догонят. Не такие уж мы классные наездники, чтобы состязаться с уланами.
В конце концов, не безумец же князь! Я ему очень нужен! Конечно, ревность – страшная штука, но даже если какая-то сволочь успела натрепать про страстные Гризельдины взгляды, подозрения – еще не уверенность…
Стоявшие у входа стражники вытянулись в струнку. А их старший, с нашивками вахмистра, почтительно склонился, отодвигая полог:
– Его княжья мосць ждет ясновельможного пана первого советника… Уже все готово!
В голосе вахмистра слышались зловещие нотки. Или мне только показалось?
Сделав несколько коротких, быстрых вдохов-выдохов, чтобы унять заколотившееся сердце, я вошел внутрь, постаравшись принять почтительно-серьезный вид. Глянет со стороны любой поляк – ни дать ни взять верноподданный спешит засвидетельствовать свое почтение сюзерену.
Ручаюсь, никто из них не понял бы, что видит боевую пружину, сжатую до предела. Готовую в любой момент сбросить стопор, распрямиться и хлестнуть так, что мало не покажется никому…
«Что может быть хуже голых мужчин?!» – в сердцах воскликнула однажды прелестная китаяночка Мулан, отправившаяся на войну под именем сводного брата Пинга и быстро понявшая все неудобства своего положения… Особенно при водных процедурах.
Анжела обожала этот диснеевский мультик, а эпизод на берегу водоема приводил ее в восторг, смешанный с экстазом. И, естественно, ей в голову не могло прийти, что наступит день, когда она уверенно ответит на этот вопрос: «Куча голых баб!»
Нет, застенчивость тут была никаким боком. Ею, как и излишним ханжеством, достойная дочь двадцать первого века сроду не страдала, хотя попытки двух знакомых по конной секции, убежденных нудисток, затащить ее на пляж к «братьям и сестрам» в Серебряном Бору были решительно отвергнуты. Анжела терпеливо объяснила, что дело тут вовсе не в ложной стыдливости – ведь микроскопический треугольный лоскутик на лобке и нашлепки на сосках можно принять за купальный костюм только при плохом зрении или с перепою. И уж тем более она не боится посягательств мужчин, распаленных видом ее девственно обнаженных прелестей… Да знает, знает, что серебряноборскую братию ими не распалишь! Просто не считает нужным избавляться от этих «остатков». Во-первых, ультрафиолет очень вреден для женских сосков, взрослым девкам знать бы надо! Во-вторых, этот песочек, чтоб ему, обладает подлой способностью забиваться в самые укромные места даже при наличии трусиков! А уж без них… А кто знает, сколько глистов и прочей гадости на этом серебряноборском пляже! Опять-таки и собачки там бегают, лапки задирают… Извините, уподобляйтесь Еве до грехопадения, на здоровье. Но без меня. Пусть трусики и впрямь микроскопические, а все же в них спокойнее.
Вроде растолковала ясно, четко, подробно… Не дошло. Вновь принялись уговаривать, божась, что песочек там чуть ли не стерильный. Тогда Анжела психанула, подробно объяснив, куда им надо пойти со своими правилами «единения с природой» и чем там заняться. Обиделись, отстали.
И вот теперь красавица-блондинка, растерянно озираясь по сторонам, впервые пожалела, что не поддалась на уговоры. Поскольку тогда она едва ли привлекла бы внимание толпы голых полячек во главе с ясновельможной княгиней Гризельдой! А также ввергла дочерей семнадцатого века в состояние, которое решительно невозможно описать одним словом, даже при всем желании. Впрочем, в двух или даже трех – тоже.
Хотя справедливости ради надо сразу указать, что сначала Анжелина нагота привлекла внимание всего одной полячки – толстой пани Катарины. Она же, побледнев и застучав зубами, испустила такой вопль, будто увидела в воде возле себя дохлую мышку. А потом, закатив глаза и схватившись… скажем деликатно, за то место, где полагается быть сердцу, завалилась набок, чуть не придавив родную дочку. Агнешка самоотверженно пыталась удержать мамулю, но добилась лишь того, что в воду шлепнулись обе. Приливная волна хлестнула на берег.
Естественно, через несколько мгновений вокруг них собралась толпа. Как всегда бывает в подобных случаях, все дамы загалдели одновременно. Одна шумная пани доказывала, что пани Катарину больно ущипнул рак. Другая с презрительным смешком ответила, что на песчаном мелководье раки не попадаются. Третья с ядовитой вежливостью тут же указала, что по-настоящему благородная пани в таких хлопских мелочах вовсе ничего не смыслит, а вот всякие случайные выскочки, которых зачем-то пустили меж вельможной шляхты… Четвертая гневно поинтересовалась, кого это имеют в виду. Пятая… Словом, если бы озадаченная и рассерженная Гризельда, выбежав из своей персональной купальни – участка берега, огражденного полотнищами, – не повысила голос, потребовав тишины, эта самая тишина установилась бы ой как не скоро!
– Так что все-таки произошло?! – строго спросила княгиня у пани Катарины, которую кое-как привели в чувство.
Бедная женщина, трясясь, как груда студня (и в прямом, и в переносном смысле), с трудом промямлила:
– Вот они… Ведьмины пятна!
И, торопливо перекрестившись, шепча посеревшими губами: «Матка Бозка, смилуйся и защити…», поочередно указала на соски и лобок Анжелы.
Добрая выпивка (а особливо еще под сытную, обильную закуску) способна творить чудеса, это известно всем.
Пан ротмистр Квятковский, как и подобало природному поляку, сначала всячески держал дистанцию меж собой и «схизматиками», оказывая – и то скрепя сердце – уважение одному лишь Хмельницкому. Как-никак хозяин, да еще бывший генеральный писарь войска реестрового. Но после того как по настоянию самозваного гетмана сперва выпили за здоровье дорогого гостя, то бишь самого Квятковского, потом – за здоровье ясновельможного пана сенатора Адама Киселя, пославшего его сюда с листом, а почти сразу же вслед за этим помянули душу безвременно усопшего короля Владислава, ротмистр почувствовал, как что-то теплое шевельнулось в душе. Уж до того трогательную речь произнес сотник Чигиринский! Прямо голос дрожал, когда перечислял достоинства покойника: такой-де был умный, великодушный, благородный, с таким подлинно христианским смирением и мужеством нес свой тяжкий крест, подвергаясь злобной хуле и нападкам беззаконников-магнатов. Отцом родным был для всех детей Речи Посполитой, не различая и не выделяя никого ни по вере, ни по языку, как и подобает мудрому справедливому родителю. И вот призвал его теперь Господь, а дети осиротели… Плачьте же, плачьте, панове! И самозванец впрямь всхлипнул, утер слезы, заблестевшие на глазах. А сподвижники его по мятежу просто возрыдали! Грубиян с подбитым глазом, который грозился «дотронуться» до особы посла, вообще затрясся, закрывая лицо ладонями…
«Ну, хамское быдло, конечно… – подумал растроганный ротмистр, с удивлением и растерянностью чувствуя, как запершило в собственном горле. – Но что-то человеческое в них еще осталось! Какая-то искорка теплится…»
Выждав приличествующее время, он напомнил самозванцу про послание ясновельможного пана сенатора: пора, мол, вскрыть и прочесть! На что тут же услышал, что к столь важному делу немыслимо приступать, покуда пышный гость, осчастлививший его скромный дом своим визитом, не утолил голод. Слава богу, никто еще не упрекал Зиновия-Богдана Хмельницкого в неучтивости и нарушении обычаев гостеприимства! Ротмистр хотел было возразить, что он уже вполне сыт и самое время приступить к делу… но обнаружил, что его кубок снова наполнен до краев. Самозваный гетман громовым голосом призвал всех присутствующих выпить за славу и процветание их любимой отчизны, раскинувшейся «от можа до можа». Ясное дело, увильнуть было немыслимо. Потом без перерыва выпили еще за родителей пана ротмистра, осчастлививших Отчизну столь славным сыном. Потом кто-то из панов полковников, сидевший рядом с послом, еле ворочая заплетающимся языком, ехидно заметил, что сын, похоже, и впрямь славный, но вот в питье с казаками ему явно не тягаться… Ну а смолчать в ответ на столь наглое высказывание было бы противно чести шляхетской!
Выхватить саблю ротмистру не дали, буквально повиснув у него на руках. Опускаться же до хлопского мордобоя было бы еще противнее для той самой чести. Поэтому кипевшему от негодования Квятковскому оставалось лишь одно: осрамить наглеца, доказав делом свое первенство! И он, гордо вскинув голову, вызвал обидчика, коим оказался полковник Матвей Гладкий, на состязание. Все тут же встрепенулись, одобрительно загалдели, затопали… Самозванец, с доброй улыбкой глядя на ротмистра, кивнул, хлопнул в ладони и велел джурам подать еще горилки.
– Да побольше, хлопцы! – уточнил он. – Бо противники достойны друг друга, ей-ей…
Князь покачал головой – не в знак отрицания, а просто, как человек, услышавший нечто совсем неожиданное, что несколько обескуражило, сбило с толку.
– Я уже неоднократно убеждался, что советы пана очень полезны, – задумчиво произнес он. – Но сейчас, признаюсь, в замешательстве! На чем основаны подобные опасения?
Ну, и что ему ответить? Сослаться на загадочное «шестое чувство»? Или на реальную историю? Можно, конечно… только в реальности-то Максим Кривонос дважды разбил отряды князя – под Староконстантиновым и под Махновкой… Нет, к Нестору Ивановичу, еще не рожденному на свет, эта Махновка не имеет ни малейшего отношения… Главное – что она на правом берегу Днепра, а не на левом, как Гуляй-Поле!..
– Дело в том, ясновельможный, – я постарался придать и своему лицу, и голосу максимальную серьезность, насколько это возможно для голого человека, сидящего в переносной походной ванне, – что на самом деле, то есть согласно реальному ходу событий… э-э-э… Кривонос переправился через Днепр. И преследовал твою княжью мосць весьма долго и упорно…
– Вот же назойливый мерзавец, пся крев! – нахмурился Вишневецкий, сохранивший внушительный вид, даже будучи в чем мать родила. Князь занимал вторую ванну, стоявшую почти впритык с тою, где нежился его первый советник. – Самое интересное, я уже голову сломал, пытаясь вспомнить его мальчишку, и не могу! Ну никак не приходит на ум, за что я мог казнить этого щенка! Может, так распорядился один из моих старост?
– Не исключено, ясновельможный, – кивнул я. – Однако же горе отца от этого меньше не становится.
– Поговорим об этом позже, – недовольно отрезал Вишневецкий. Точь-в-точь как несколько дней назад. – Так, значит, пан первый советник настаивает на своем предложении?
Ох, как не хотелось отвечать утвердительно! Ванна, пусть и тесная, казалась такой уютной, горячая вода нежила, расслабляла…
– Настаиваю, ясновельможный! – с чуть слышным вздохом сказал я.
Князь тоже вздохнул, но довольно шумно.
– Что скажут дамы – страшно даже представить! – задумчиво протянул он. – Особенно ясновельможная княгиня…
– Но ведь это для их же блага… – пожал я плечами.
– Пан надеется, что они это поймут? – как-то невесело рассмеялся Иеремия.
– Ничуть не надеюсь, ясновельможный. Но так надо!
Вишневецкий после чуть заметной паузы кивнул:
– Надо – значит, надо… Но, тысяча дьяблов, пусть хоть сам Хмельницкий гнался бы за нами со всем своим войском, а мы еще час отдохнем. Гей, слуги! – Он хлопнул в мокрые ладони, воздев их над головой. – Еще воды, да погорячее!
Откинулся полог, в палатку поспешно вбежали люди с ведрами, от которых шел пар.
«Час так час…» – подумал я, откинувшись затылком на деревянную стенку ванной, и закрыл глаза. Хорошо-то как, о боже… Как мало надо усталому человеку, чтобы чувствовать себя счастливым!
Я входил в эту палатку, готовый ко всему. Но только не к виду двух ванн с горячей водой, в одной из которых плескалось бренное тело моего господина и повелителя, будущего короля Речи Посполитой. Князь с довольной улыбкой предложил мне занять свободную емкость, не забыв уточнить, что это – великая честь, узнав о которой, паны Груховский и Качиньский позеленеют от бессильной злобы.
Надеюсь, моего замешательства он даже не заметил. Или приписал обалдению от столь высокой чести… Не объяснять же ему, что у меня в эти секунды с плеч свалился камень весом под добрый центнер!
– Матка Бозка! – с нескрываемым уважением и завистью произнесла княгиня Гризельда. – Поистине, это хороший урок всем нам: никогда никого не презирать! Мы считали московитов невежественными и отсталыми, а они… – судя по порозовевшим щекам княгини, она уже мысленно пользовалась всеми благами московитской цивилизации, столь красочно описанными княжной Милославской. Впрочем, если учесть, что точно так же смущенно зарделись лица у всей женской аудитории, обступившей московитку полукругом, Гризельда явно не была одинока в своих мечтах. Даже служанки, скромно толпившиеся немного поодаль, затаили дыхание, чтобы ничего не пропустить.
Если бы кто-то сказал Анжеле, что наступит день, когда ей придется читать лекции доброй сотне совершенно голых женщин, она или расхохоталась бы шутнику в лицо, или приняла его за ненормального. Особенно если бы он уточнил, что и сама лекторша будет в костюме Евы. Тем не менее это произошло. Благодаря микроскопическому купальнику, несусветно жаркому московскому маю и глупому суеверию толстой тетки Катарины… Ох, неужели Агнешка, когда родит, тоже так расплывется?! Генетика – страшная штука…
Сначала она ничего не поняла. Потом, когда до нее дошло, в чем дело, бедную блондинку обуял самый настоящий ужас. Поскольку у нее хватило ума понять, что положение очень серьезное! Средние века все-таки… Она в полном одиночестве, среди толпы религиозных фанатичек. Ну, пусть даже не фанатичек… хрен редьки не слаще!
До сего дня Анжела понятия не имела, что в минуту серьезной опасности организм человека способен творить чудеса. Причем отнюдь не только в физическом смысле… Ужас очень быстро исчез из ее светловолосой головки, вытесненный холодной, безупречной логикой – той самой, над которой всласть поиздевались в тысячах анекдотов про блондинок.
– А-а-ааа, вот вы о чем! – с доброй улыбкой протянула она, оглядев свое тело, будто увидела его впервые в жизни. – Так у нас в Москве с недавних пор принято, чтобы благородные женщины принимали солнечные ванны! Конечно, это позволено не всем, а только самым знатным, из древних родов, ведущих начало от… – Анжела, на секунду запнувшись, лихорадочно старалась вспомнить, как же звали этого чертова варяга, призванного на княжение. Не вспомнила, но выкрутилась, договорив: – От основателей державы российской! Например, из рода Милославских! – и смерила толпу обступивших ее полячек снисходительным взглядом барыни, решившей пообщаться с «подлым народом». – Лекари утверждают, что это очень полезно для женского здоровья, а особенно для кожи: она тогда становится гладкой, упругой, красивой, шелковистой, без единого прыщика, словно у ребенка…
Глаза у дочерей Речи Посполитой сразу загорелись неподдельным любопытством, и Анжела поняла, что попала в свою стихию. Только толстая пани Катарина, поднявшая тревогу, все еще не сдава– лась:
– Так что же, там дамы из знатных семейств разгуливают… в непотребном виде?! И, проше княжну, что это все-таки за следы?!
Взгляд, которым наградила ее Анжела, мог бы вогнать в краску каменную половецкую бабу. Так, наверное, могла бы посмотреть дама из высшего общества на неотесанную бедную родственницу-провинциалку, заявившуюся к ней в гости без приглашения.
– Я как раз собиралась об этом рассказать… Но у благородных польских пани, я погляжу, принято перебивать, не дослушав?..
Пани Катарина, на которую полячки уставились коллективным взглядом василиска, зарделась от стыда, замахав руками: да сохрани Матка Бозка, ни за что на свете…
Князь, повелительным взмахом руки отослав слуг с пустыми ведрами, пристально посмотрел мне в глаза:
– Я дал слово не торопить пана первого советника, не допытываться, что же за чудесные новинки он хочет внедрить. И я сдержу его. Однако у меня есть некие сомнения и опасения… Буду рад, если пан Анджей их развеет.
– Почту за честь! – тут же откликнулся я.
– Положим, мы дождемся и позора под Пилявцами, и многократного усиления Хмельницкого. Сейм, как предсказывает пан Анджей, переборет свою гордыню и призовет меня: приходи, мол, князь Иеремия-Михаил, спасай Отчизну! Разумеется, я не откажу. Но – пан первый советник особо указывал – нам надо одержать такую впечатляющую победу, продемонстрировать такую мощь, чтобы внушить Сейму самый настоящий страх. То есть это должна быть не просто победа над бунтовщиками, а разгром. Полный, абсолютный, беспощадный. Пан Анджей согласен со мной?
– Полностью согласен, ясновельможный!
– Вот тут и возникает вопрос, каким образом достичь подобного разгрома? Казаки, надо отдать им должное, дерутся с отчаянной храбростью. Конечно, – Вишневецкий снисходительно усмехнулся, – я не раз уж бивал их! И против удара моих гусар им не выстоять… Да не только им – ни одна армия мира не сдержит атаки гусарских хоругвей!
Я решил не возражать.
– Но ведь такое бывало и прежде. Почуяв, что проигрывают, они просто-напросто кинутся врассыпную, разделятся на великое множество мелких загонов, чтобы потом воссоединиться вновь. Как пролитая капля ртути! Да, мы одержим победу, но едва ли она будет равнозначна разгрому. И очень сомневаюсь, что члены Сейма придут в благоговейный трепет… – Иеремия выразительно уставился на меня, точно приглашая: ну, любезный, я жду твоего ответа!
Умен, негодяй! Бесспорно, умен… Впрочем, на глупца и я не сделал бы ставку. Ну, что ему сказать?
– Сомнения твоей княжьей мосци вполне естественны и понятны, – осторожно начал я, тщательно подбирая слова. – Тем не менее мы добьемся своего! И победа будет сокрушительной, и магнаты Речи Посполитой придут в ужас… Прошу ясновельможного еще немного подождать. Как только мы окажемся в безопасном месте, я посвящу его во все. Слово офицера! – Видя, что князь недовольно хмурится, я поспешно договорил: – Пока же могу лишь намекнуть: прославленным княжьим гусарам в грядущей победе будет отведена очень скромная роль. Их роль сыграют совсем другие войска!
– Какие, проше пана Анджея? – нетерпеливо вскинулся Иеремия.
И я решился. В конце концов, немного раньше, немного позже…
– Ясновельможный наверняка помнит, как он спрашивал меня о танках? Так вот, я создам нечто подобное. Быстрота, маневренность, огневая мощь! Против такого сочетания не устоит никто.
– Подробнее, як бога кохам! Подробнее! – чуть не подскочил в ванне князь.
– Что же, если ясновельможному угодно…
И я начал рассказ. Конечно, ограничившись лишь общей картиной, без указания деталей. Но и в таком виде он произвел просто ошеломляющее впечатление. Князь не смог (да, наверное, и не захотел) скрыть эмоций:
– Матка Бозка! Поистине, все гениальное – просто! Казалось бы, такая простая, естественная, вещь… В самом деле: на ближней дистанции не требуется ни особой точности боя, ни даже силы… Конная артиллерия! Кто бы мог подумать… Подпустить бунтарей вплотную, а затем – быстрый разворот и залп! В упор! Картечью! О-о-о, не хотел бы быть на их месте…
– И я не хотел бы…
– Однако же, проше пана, как утаить сие мероприятие от Хмельницкого да и от Сейма? Конечно, можно принять самые строгие меры секретности, карать смертью за развязывание языков… Но – выплавку столь великого множества пушек едва ли можно удержать в тайне! Купить на стороне? Тоже не выход… Что предлагает пан первый советник?
– Я уже думал об этом… Заверяю твою княжью мосць, что секретность будет соблюдена. Однако для этого совершенно необходимо соблюдение некоторых условий… – Я, многозначительно умолкнув, уставился на князя.
– Каких именно? Пусть пан говорит совершенно откровенно, ничего не скрывая!
– Первое и самое важное условие – это абсолютное доверие княжьей мосци! Увы, не сомневаюсь, что завистники и недоброжелатели постараются настроить ясновельможного князя против меня. Не брезгуя буквально ничем – ни мелкими подлостями, ни самыми гнусными и нелепыми измышлениями…
Я мысленно аплодировал сам себе: хорошо подвел дело к главному! Так, теперь еще немного благородного негодования в голосе…
– Они могут взывать к набожности ясновельможного: дескать, убежденный католик приблизил к себе какого-то схизматика! Они наверняка будут говорить всякие гадости про мою спутницу, упрекая нас в грехе. Или измыслят про нее еще какую-то гнусность. Даже… Даже допускаю, что они начнут нашептывать князю совсем уж невозможные и бесстыдные вещи! Например, что будто бы ясновельможная княгиня Гризельда одарила меня своей благосклонностью… – Я с сокрушенно-горестным видом вздохнул и пожал плечами.
Иеремия расхохотался:
– Хотел бы я взглянуть на смельчака, который рискнет сказать мне такое! Пан первый советник наверняка имеет в виду Груховского с Качиньским? У них духу не хватит! Может, мой исповедник? – новый взрыв хохота потряс его худощавое тело. – Или… этот, как его, Беджиховский?
– Не исключено, что именно Беджиховский… – скорбно вздохнул я. – Идя к ясновельможному, я видел, как он, украдкой озираясь, садился в возок пана Груховского, где уже находились паны Качиньский и Микульский… Похоже, речь идет о самом настоящем заговоре!..
У входа в палатку вдруг раздался шум, послышались испуганные голоса стражников: «На бога, не можно! Ясновельможный принимает ванну!», перекрытые могучим ревом пана Дышкевича: «Прочь с дороги!», затем полог палатки откинулся… и нашим взорам предстал разъяренный начальник личной княжеской охраны. В могучих ручищах пана Дышкевича что-то жалобно извивалось и трепыхалось. При более тщательном рассмотрении это «что-то» оказалось тем самым паном Беджиховским.
Швырнув его к своим ногам, Дышкевич проревел:
– Проше твою княжью мосць… Вот он, паскудник, лайдак! Подглядывал, пся крев, за ясновельможной княгиней!!!
Ротмистр Квятковский, не посрамив ни имени своего, ни шляхетского звания, одержал победу над полковником Гладким. Какая-то незамутненная часть сознания все-таки нашептывала, что не будь дьяблов схизматик уже в изрядном подпитии к началу состязания, еще неизвестно, чье лицо первым уткнулось бы в столешницу с громовым храпом. Но эта здравая мысль тут же сменилась ликующим торжеством… тем паче, что самозваный гетман провозгласил тост за победителя, и уклониться опять-таки было немыслимо, да и не хотелось, если честно…
Стены гетманской горницы плясали перед глазами, в ушах раздавался непрерывно усиливающийся звон, а душе было одновременно и тоскливо до одури, и до невозможности хорошо. Осоловевший победитель вдруг с удивлением обнаружил, что сидит не рядом с Хмельницким, а бок о бок со здоровенным громилой Прокопом Шумейко, бережно обнимая его за талию, словно хрупкую красуню[9]. Могучая ручища командира нежинцев, соответственно, покоилась на плече у поляка. Вдребезги пьяный Прокоп убеждал Станислава Квятковского, что тот дуже гарный и справный хлопец, хоть и лях клятый. Снова проявились какие-то остатки трезвомыслия, настоятельно побуждавшие потребовать сатисфакции за столь нестерпимое оскорбление, противное польскому гонору. К потрясению и ужасу пана ротмистра, вместо этого он издал какой-то неразборчивый горловой всхлип и, смахнув рукавом набежавшую слезу, тотчас же, без самой малой паузы, затянул сильным, звучным тенором песню. Про какую-то дивчину, которая несла воду…
Возрыдавший от нахлынувших чувств Прокоп Шумейко сграбастал его в свои медвежьи объятия, стиснув так, что чуть не хрустнули ребра, смачно, от души, троекратно облобызал, после чего сам подхватил ту же песню могучим хриплым басом.
Все прочие паны полковники, которые еще могли что-то соображать, довольно дружным хором подхватили припев, начисто заглушив и жалобные хрипы полузадушенного пана ротмистра, и всполошенные призывы генерального писаря Выговского: «На бога, осторожно! Задавите посла!»
Со страдальческим стоном приподнял было голову и разлепил сомкнутые веки пробудившийся полковник Матвей Гладкий, силясь понять: что за чертов шум его потревожил. Не понял и улегся снова.
Гетман, у которого тоже в голове стоял изрядный шум, иезуитски усмехнулся.
– А что, Иване, вскрывай-ка лист пана сенатора! – приказал он Выговскому. – Вот зараз и прочтешь…
Пан Беджиховский, выбравшись из возка заговорщиков, впрыгнул в седло запасного коня и дал шпоры. Первая, самая сильная, злость понемногу унялась, и в голову пришла вполне ясная мысль: кратчайшей дорогой к месту, где купаются дамы, не прорваться, там выставлены надежные караулы… Да и не на виду у всего лагеря же это делать! Придется добираться кружным путем, обогнув кромку леса. А если попадутся дозоры – сделать вид, будто едет княжью волю передать: ясновельможный, мол, приказал усилить бдительность на тот случай, если объявятся загоны бунтовщиков…
Так и случилось. Пару раз его окликали: кто едет да по какой надобности? Хорошо поставленным начальственным голосом пан Беджиховский выкладывал только что сочиненную легенду и добавлял от себя, строго грозя пальцем: «Так чтобы смотрели в оба!» После чего, свернув с опушки на первую подходящую тропу, ведущую к реке, углубился в лес. А вскоре свернул и с тропы, спешился, завел коня в заросли погуще, привязал к молодому деревцу. Запомнил место, на всякий случай сделал кинжалом насечки на нескольких стволах, вернулся к тропе и пошел вдоль нее, скрываясь за кустами.
Вскоре впереди просветлело и донесся многоголосый женский гомон. Пана Беджиховского вдруг прошиб пот, и не только потому, что день был очень жарким… Торопливо перекрестившись, он прошептал: «Матка Бозка, прости меня, грешного…» – утер взмокший лоб рукавом жупана и продолжил движение, стараясь ступать совершенно бесшумно. Легонький хруст тонких сухих веток под ногами казался ему артиллерийской канонадой. Пан нервно вздрагивал и шептал пересохшими губами молитвы, обращенные ко всем святым угодникам сразу.
«Это же ради святого дела, як бога кохам! Для нашей матери-церкви! Этим рохлям нужны доказательства?! Добуду! Своими глазами увижу! Прости, Господи…»
Даже самый опытный разведчик, много лет успешно выдававший себя за совершенно другого человека в глубоком вражеском тылу, может внезапно проколоться. Ведь человеческий организм – не машина! Секундная расслабленность, потеря бдительности – и вот уже тщательно загнанный вглубь, усыпленный, рефлекс вдруг пробуждается, срывая с хозяина маску…
Анжела опытной разведчицей не была. Впрочем, неопытной – тоже. А сделала за эти дни куда больше, чем можно было ожидать от человека, попавшего в ее положение… Да еще только что, испытав сильнейший испуг, вывернулась из очень опасной ситуации! На чистом везении, сполна использовав принцип «Нахальство – второе счастье». Так стоит ли удивляться, что перетянутые нервы дали сбой, перенапряженный организм, избежав опасности, позорно расслабился, и она, продолжая рассказывать полячкам про быт «благородных московитянок», утратила контроль за собой, перепутала эпохи?
Она заподозрила неладное, только когда одна из полячек с неподдельным любопытством спросила:
– Проше ясновельможную княжну, а что такое – «витамин Е»?
– И кто такой пан Тампакс? – подхватила другая. – Судя по тому, с каким уважением упоминает его княжна, это важная особа? А ведь имя явно не московитское!
У Анжелы чуть не подкосились ноги. Сердце на несколько мгновений прекратило бой, затем забухало с утроенной силой. Она отчаянно пыталась найти подходящие ответы, но в голове крутилась одна-единственная мысль: «Влипла, идиотка… И себя подставила, и Андрея!»
Неизвестно, чем бы все кончилось, но тут откуда-то сзади и сверху донесся сухой треск, перекрытый пронзительным воплем, и надломившаяся ветка старой липы рухнула вниз. Вместе с забравшимся на нее паном Беджиховским, прямой обзор которому перекрывали натянутые у купален полотнища…
На пару секунд наступила гробовая, зловещая тишина. А потом, не сговариваясь, многие десятки женщин испустили жуткий, душераздирающий визг.
Каким чудом на добрую сотню шагов вверх и вниз по течению не всплыла кверху брюхом оглушенная рыба – ведомо только одному Езусу…
Генеральный писарь Выговский, напрягая последние силы, чтобы не отбросить лист его ясновельможной милости пана сенатора и не уткнуться лицом в ладони, разразившись истеричным хохотом, голосом, дрожащим от натуги, продолжал:
– «И ты сам, пане, поднимал саблю за Речь Посполитую, рискуя жизнью на поле боя. Отвага твоя и заслуги всем ведомы…»
– Герой, як бога кохам! Настоящий герой! Пусть пан гетман позволит… – И вдребезги пьяный ротмистр Квятковский снова обнимал Богдана. Тот с ласковой снисходительностью строгого, но понимающего отца – дескать, перебрал парубок, сил не рассчитал, с кем того греха не случалось! – похлопывал его по плечу и спине, осторожно прикладываясь губами к щекам.
– Слава батьку нашему! Слава гетману!!! – ревели нестройным хором осоловевшие паны полковники. Матвей Гладкий уже не поднимал головы со стола, только временами вздрагивал, причмокивая губами.
Пан генеральный писарь, с видом человека, смирившегося со злой судьбой и оставившего попытки разобраться, куда эта самая судьба его занесла – то ли в придорожный шинок, то ли в лечебницу для душевнобольных, – продолжал чтение:
– «Мне хорошо известно, сколько велики и тяжки обиды, понесенные паном по вине злобного, недалекого человека, коего молодой, неопытный пан Конецпольский имел несчастье сделать правой своей рукой, назначив подстаростой чигиринским. Всей душой сочувствую пану и соболезную, а также всецело разделяю праведный его гнев…»
– К-ктт-то посмел обидет-ть пана гетмана?! Покажите мне этого лайдака! На кусочки порублю, пся крев!!! – вскинулся ротмистр, в самом деле потянув из ножен саблю. Хмельницкий торопливо кивнул джурам. Те подскочили, повисли на руках Квятковского, начали успокаивать: негоже, мол, благородному шляхтичу марать клинок свой кровью такой паскуды! Пьяный посланец воеводы киевского и брацлавского, хлопая ресницами, кивал, глупо улыбался: и впрямь негоже… Лучше на палю!
– Твой обидчик, виновник бед твоих – Чаплинский, с него и надо взыскивать! – продолжал генеральный писарь.
– Взыщу, Господь свидетель! Уж так взыщу, когда поймаю!.. – проревел Богдан, бешено вращая глазами, налитыми кровью. Молоточки с силой бухали в виски, ломило в затылке. Боль утраты, которую не смогло приглушить ни время, ни даже огромное количество спиртного, властно овладела всем его существом и требовала выхода.
Даже вдрызг пьяные «сподвижники» его испуганно притихли: так подействовал облик гетмана. Выговский с трудом заставил себя продолжать:
– «Ведаю, что пытался ты найти на него управу в столице и не добился своего, лишь вынес насмешки и унижения…»
– То святая правда! – рыкнул гетман, ударив ладонью по столу. – Стоял перед ними, бесстыжими, про смертную обиду свою говорил, про муки сына моего, канчуками засеченного по приказу змеи этой – Чаплинского… Взывал к справедливости, к правосудию! Не сдержал слез, панове полковники! Никогда не плакал, а тут не сдержался! А они… Они смеялись надо мною! Злорадствовали! Упивались горем моим и унижением!
– Отольются им насмешки эти, батьку! – потряс кулаками Федор Лобода.
– Истинно, отольются! – рявкнул побагровевший Данило Нечай.
– Позор сенаторам, як бога кохам, позор! – всхлипнул пан ротмистр, закрыв лицо руками. – Однако же пан Адам Кисель не был в их числе…
– Пан Кисель – отец наш и благодетель! – кивнул Хмельницкий. – Кабы все сенаторы были такими, благодетельствовала бы Отчизна в мире и процветании! Продолжай, Иване.
– Как пан прикажет это понимать?! – в голосе Иеремии Вишневецкого было не больше тепла, чем в здоровенном куске льда.
Честно говоря, я был очень рад, что этот негодующий вопрос задали не мне. И даже в чем-то сочувствовал незадачливому пану Беджиховскому, распростертому у подножия княжеской ванны в самой нелепой и унизительной позе. Поскольку ничего хорошего ждать ему не приходилось.
«А не фиг подглядывать за чужими бабами!» – мелькнула вдруг злорадная мысль.
– Я… Езус свидетель… Ведьма! Она ведьма!!! – зашелся вдруг в истеричном плаче пан Беджиховский, дергая кадыком. – Дьябловы пятна…
– Что-что?! – брови князя поползли вверх. – Пан совсем сошел с ума или еще не совсем?! Сказать такое про ясновельможную княгиню…
– Ах, да при чем тут княгиня, проше ясновельможного! – чуть не взвыл пан Беджиховский, и впрямь похожий на безумца. – Речь идет о московитянке! О его невесте! – трясущейся рукой он ткнул в мою сторону. – У нее на теле дьябловы пятна!
Вот тут-то мне показалось, что я сижу не в горячей ванне, а в ледяной горной речке.
«Свернуть шею уроду!» – пришла на ум вполне резонная мысль. Но прогнал ее, хоть и с немалым трудом. Настолько невыносимо было думать, что это ничтожество, спрятавшись за кустами, бесстыдно пялилось похотливыми глазками на мою Анжелу…
Князь был ошарашен, но не подал виду. Точнее, почти не подал.
– Пан видел их сам, собственными глазами? – голос Иеремии ничуть не потеплел.
– Нет, проше ясновельможного… Их видела пани Катарина Краливская… Точнее, не она, а покоевка Зося, которая потом бесследно исчезла!
– И слов какой-то покоевки оказалось достаточно, чтобы пан, позабыв про всякий стыд и шляхетскую честь, рискнул подглядывать за благородными дамами?! В том числе за ясновельможной княгиней Гризельдой?!
– Да упаси Матка Бозка!!! – чуть не взвыл ошалевший от ужаса Беджиховский. – На кой мне княгиня?! Что я, голых баб не видал?! Ой…
– Что??! – голос князя, завибрировав, взлетел в недосягаемые высоты. – Да как… Пан Дышкевич!
– Весь внимание! – вытянулся в струнку гигант.
– Взять мерзавца! Отобрать саблю, исключить из реестра! В цепи, как последнего хлопа! Я подумаю на досуге, что с ним делать…
Генеральный писарь Выговский, торопливо смахнув рукавом пот со лба, продолжил чтение:
– «…Подумай, ведь и куда более славным и известным мужам случалось терпеть поношения, неправедные суды, великие обиды и несправедливости… И что же? Разве винили они в бедах своих отчизну, разве призывали на борьбу с ней ее злейших врагов, разве терзали родную землю, заливая ее кровью? Ведь ты христианин, той же святой грецкой веры, что и я…»
Тяжкий вздох прокатился по гетманской горнице. Слова пана сенатора тронули присутствующих. Кто-то попробовал было грозно рыкнуть, кто-то глумливо усмехнулся, но большинство смущенно потупили взгляд.
– Дальше, дальше, Иване! – потребовал Хмельницкий, голос которого как-то странно дрогнул.
– «…А первейший долг христианина – верить, что все в мире происходит только по воле Его. И Он же, страдавший на кресте за весь род людской, каждого наградит и каждому воздаст. Коль случается так, что достойный терпит муки и незаслуженные обиды – значит, в том есть какой-то Божий промысел, недоступный пониманию смертных. Ибо пути Господни неисповедимы. Подумай об этом, пане, обратись мыслями к Нему в смиренных молитвах, и сам тогда увидишь и поймешь, что избрал неверный путь, позволив обиде и гневу затмить свой разум!»
Гетман, помрачнев, подпер кулаком подбородок. Выговский, опасливо покосившись на него, после чуть затянувшейся паузы продолжил:
– «…Да, в отечестве нашем, к великому сожалению, многое скверно. Многое надобно менять и улучшать. Но не таким же способом, который ты избрал, разжигая повсюду нетерпимую вражду, возбуждая дикие инстинкты неразумной черни и проливая кровь христианскую! Подумай и вот о чем: разъярить чернь легко, а успокоить – неизмеримо труднее. Ты рассылаешь повсюду универсалы, призывая ее к неповиновению панам своим, пуще того – к их истреблению, а что будешь с нею делать после? Как приведешь к повиновению?»
– Истинно, истинно так! – выкрикнул вдруг Мартын Небаба. – Хорошо говорит пан воевода! Поспольство будто обезумело…
– Не перебивай, Мартыне! – сверкнул глазами Хмельницкий. – Дай дослушать! – И кивнул генеральному писарю: не задерживай, мол.
Тот, переведя дух, торопливо зачастил:
– «…Если дикий зверь попробует вкус человечины, он так и будет упорно нападать на людей, пока его не убьют. Точно так же и тебе придется восстанавливать порядок и спокойствие ужасными мерами, пролив новые потоки крови, поистине подобные рекам.
Терпением, воззванием к разуму и смиренными просьбами можно гораздо скорее добиться и справедливости, и прекращения гонений на православную веру, и возврата тех привилеев, коих за бесчинства и мятежи было лишено Войско Запорожское десять лет тому назад. Ибо не все же члены Сейма безрассудны и погрязли в распрях да интригах! Хвала Господу, среди них хватает вполне разумных, достойных панов. С ними и можно, и нужно договариваться.
Потому прошу тебя и заклинаю: отринь гнев свой, хоть тысячу раз и справедливый! Гнев, который, осмелюсь напомнить, есть смертный грех. Остановись, пока не поздно! Вложи меч в ножны и вступи в переговоры с Сеймом. Чтобы славное имя Хмельницких могло и впредь произноситься в Речи Посполитой с уважением и гордостью.
Поступи так хотя бы ради памяти безвременно скончавшегося короля нашего Владислава, который всегда благоволил и тебе, и всему Войску Запорожскому! Уверен: будь он жив, сам обратился бы к тебе с увещеванием, прося пощадить Отчизну».
Выговский прекратил чтение, поклонился гетману.
Наступила тишина – нехорошая, зловещая. Даже сваленный убойной дозой горилки пан полковник Гладкий перестал храпеть, будто почуяв, что сейчас не время.
– Все, Иване? – напряженным, дребезжащим голосом, спросил Богдан.
– Все, ясновельможный!
– Ну, что же… – гетман, кое-как выпрямившись во весь немалый рост свой, криво усмехнулся. – Красно написал воевода, ничего не скажешь! И слова-то какие, за душу берущие… Ну, что скажет пан посланец? Согласен с ясновельможным паном Адамом Киселем?
Ротмистр Квятковский, перед глазами которого все плыло, а в ушах неумолимо нарастал звон, героическим усилием сосредоточился, кивнул головой:
– Полностью согласен… Перебори обиду свою, пане… Согласись на переговоры!..
– Обиду? – возвысил голос Хмельницкий, перекрывая вспыхнувший было гвалт полковников, встрепенувшихся от этих слов поляка. – Господь мне свидетель, – и гетман торопливо перекрестился, обернувшись к иконе, – если бы дело было лишь в моей обиде! Перемог бы, пусть сердце кровавыми слезами плакало! Стерпел бы, сцепив зубы! Неужто пан ротмистр думает, что все войско Запорожское, все поспольство поднялось, чтобы отплатить за обиду мою? Нет, не я один обижен – весь народ православный, вся земля наша! Многие годы копилась та обида, переполнялась чаша народного терпения, а ныне перехлестнуло через край! Нету терпения более!
– Святые слова! – возопил Прокоп Шумейко.
– Ни убавить, ни прибавить! – хлопнул ладонью по столу Кондрат Бурляй.
– Но ведь кровь… бесчинства… – кое-как пытался возразить, с трудом ворочая языком, пьяный пан Квятковский.
– То правда, – развел руками Хмельницкий, скорбно вздохнув. – Увы, везде быть не могу, да и мыслимо ли сдержать реку народного гнева? О бесчинствах сожалею всей душой, безвинно погибших горько оплакиваю… Бог даст, вскоре успокоится народ, опомнится.
Когда за «Стивеном», тащившим истошно орущего и упирающегося пана Беджиховского, задернулся полог палатки, я скорбно вздохнул:
– Похоже, что мои недоброжелатели решили больше не ждать… Вот они – те гнусные и бредовые измышления, о которых я предупреждал ясновельможного! И это лишь начало, в следующий раз они еще что-то придумают.
Иеремия презрительно хмыкнул:
– Они будут тратить время впустую! Надеюсь, пан первый советник не считает, что меня можно обвести вокруг пальца?
– Конечно же нет! Но повторяю, для меня очень важно полное доверие ясновельможного князя. Дел предстоит много, а тратить время и силы на опровержение всяких поклепов… – Я развел руками, всем видом говоря: тут и без слов все понятно.
– Думаю, пан уже не раз имел возможность убедиться, что я полностью доверяю ему! – внушительно, даже с некоторой обидой в голосе сказал Вишневецкий.
Я тут же поклонился, прижав ладонь к сердцу: тронут, мол, и благодарен…
– Тем не менее ради предотвращения вздорных слухов и сплетен я осмеливаюсь попросить ясновельможного о некоторых вещах…
– О чем именно?
– Во-первых, приказать княжескому управителю, чтобы тот пресек болтовню своей супруги по поводу этих самых… э-э-э… дьявольских пятен, померещившихся то ли пани Катарине, то ли ее служанке.
– Охотно. Более того, я сам ей это прикажу! Пани Катарина усердна и абсолютно честна, но вот насчет ума… – князь многозначительно хмыкнул. – Конечно, нельзя быть уверенным, что она уже не разнесла эту сплетню среди дам, но больше болтать не будет, уверяю… Что еще, пане?
– Во-вторых, сразу же, как только мы окажемся в безопасном месте, обвенчать нас с княжною. – Я лукаво подмигнул, произнося титул. – Прошу прощения, я не знаком с особенностями свадебных обрядов в Речи Посполитой! – В частности, не знаю, существовали ли в семнадцатом веке посаженые отцы… Не то непременно и покорнейше попросил бы ясновельможного оказать нам такую великую честь.
Казак, соскочив с коня, рванулся к атаману. Глаза его лихорадочно блестели, пересохшие от жары и пыли губы растянулись в широкой улыбке:
– Ярема стал лагерем! На берегу Тетерева!
Шумно выдохнул Кривонос, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Подался навстречу, прожигая казака бешеным взглядом.
– Сам видел?! Или с чьих слов говоришь?
– Сам, батьку! Над шатром – княжеский штандарт! Ни рвов, ни вала… Опасности не чуют! По всему видать – стали надолго.
– Господи, благодарю! – всхлипнул атаман, закрестившись. – Наконец-то! Услышал ты молитвы мои! – Внезапно ослабевшие ноги чуть не подкосились, но Лысенко-Вовчур успел подхватить, усадил, повелительно кивнул джуре: быстрее, шевелись! Михайло с негромким вздохом достал из сумы пляшку с горилкой, ворча под нос обычное: «Ох, сопьется батьку!» Лысенко нетерпеливо выхватил у него наполненную чарку, протянул Кривоносу:
– Ну-ка, пей! Полегчает…
Атаман проглотил обжигающую жидкость в один миг, рыкнул, переводя дыхание. Кровавая муть, заволокшая взор, рассеялась, мускулы снова налились силой. Кривонос вскочил на ноги:
– Добре! Ну, с божьей помощью в полночь и двинемся! Перед рассветом возьмем его, сатану, когда сон самый сладкий да крепкий… А ты, Вовчуре, скулил: «Коней напрасно заморим, а не догоним…» Однако же догнали! Ох, потешимся, отведем душу!
Я и не подозревал, что Тадеуш способен на такую ярость. Даже тонкие усики новоиспеченного полковника, казалось, возбужденно вздыбились. Кровь прихлынула к лицу, голос стал хриплым и прерывистым.
– Все имущество мое, сабля, сама жизнь – в распоряжении пана Анджея! И я готов повиноваться ему где угодно и когда угодно, слепо и без рассуждений. Но не сейчас, проше пана! Задета моя честь! То – дело шляхетского гонору, а над этим не властен не только первый советник ясновельможного, но даже Сейм! Мерзавец Беджиховский оскорбил мою невесту, бесстыдно подглядывая за ее наготой, и должен за это ответить! Я немедленно пошлю ему вызов!
«О-ох, польский гонор, хвостом его… по всем местам! – мысленно застонал я. – Ну вот что с ним делать?!»
Целая вереница вариантов, включая новый вывих лучезапястного сустава, пронеслась в моей голове и была отвергнута. Наверное, лучше все-таки так…
– Разве пан забыл, что задета не только его честь, но и моя?! – с хорошо поставленным негодованием произнес я. – Беджиховский подглядывал также и за моей невестой! Кстати, если уж на то пошло, оскорблен и наш сюзерен! Ведь там присутствовала княгиня Гризельда… э-э-э… точно в таком же одеянии…
Тадеуш, закашлявшись, еще больше покраснел.
– Стало быть, по естественному праву старшинства первым должен требовать удовлетворения ясновельможный князь Иеремия, затем – я. И только потом пан Тадеуш! У пана есть возражения?
Пшекшивильский-Подопригорский зарычал, стиснув ладонями виски:
– Ах, какие же тут могут быть возражения! Пан Анджей прав, как всегда! Его слова – будто сабельное лезвие, такая в них холодная, неумолимая логика… Но как тяжело, как невыносимо думать, что оскорбитель умрет не от моей руки! – Он яростно замотал головой. – Однако… Не хочет же пан сказать, что пресветлый князь сам вступит в поединок с этим негодяем?!
Я усмехнулся.
– Конечно же нет… Можно отомстить и по-иному. Могу заверить: Беджиховский горько пожалеет о своем безрассудстве!
– Неужели его будут пытать?! – ахнул Тадеуш, изменившись в лице. – Но проше пана… Ведь он все-таки шляхтич, хоть и подлец!
– Мы – точно не будем! – тихо, но внушительно сказал я. – А за других поручиться не могу…
Совсем молодая женщина, осторожно коснувшись набухшего живота сестры, умильно улыбнулась, хоть лицо ее было напряжено, а в глазах стояли слезы:
– Ох, толкается! Завидую тебе, Марьюшка… Тотчас же после свадьбы понесла! Коль сына родишь – государь осыплет милостями великими! А мне, видать, надеяться уж не на что… Мало того, что муж немолод, так еще в ссылку услали…
Мария Ильинична досадливо поморщилась. И жаль было младшую сестру, и вместе с тем тайная злость брала: ну к чему снова заводить разговор об одном и том же? Ясно же было сказано: государь сильно прогневался, пока хлопотать бессмысленно, только хуже будет.
– Не в ссылку, глупенькая! – царица постаралась, чтобы голос прозвучал ласково, по-родственному. – Алешенька спас его от лютующей черни! Неужто сама не понимаешь?
– Да где уж мне понять! – по-простонародному всхлипнула Анна Ильинична. – Во всей Москве надежного места не сыскалось, чтобы царского советчика да шурина укрыть от подлого люда! Вот награда-то вышла, за труды его, за хлопоты… Вот она – благодарность царская!
Мария Ильинична гневно сдвинула брови, кровь бросилась в лицо. Хоть и родная сестра, а понимать надо, кому и что говоришь!
– Придержи язык! – повысив голос, топнула ножкой и тут же охнула, схватилась за живот: ребенок от испуга забился, заметался с удвоенной силой. Анна мгновенно осеклась, заломила руки:
– Ох, горе мне, окаянной! Прости, сестрица. По глупости, истинно по глупости сказала… Дитятко потревожила… Прости!
Мария Ильинична, выдохнув, кивнула:
– Бог простит… Только все ж следи за словами! А коль услышал бы кто?! Тотчас бы донесли, и что тогда?
– А что было бы? – с неожиданной дерзостью выпалила вдруг младшая. – Неужто царскую свояченицу и на дыбу?
– Тьфу, типун тебе на язык! – не на шутку рассердилась Мария Ильинична. – Мало тебя батюшка вицами порол, мало!
– Да уж не меньше, чем тебя! – обиженно огрызнулась младшая.
И сестры вдруг дружно, не сговариваясь, прыснули в ладоши.
– А ведь узнай он, что будущую царицу по заду прутиками охаживает, перепугался бы вусмерть! – хихикнула Анна Ильинична. – Небось до ночи молился бы, лоб отбивая перед иконостасом…
– Пожалуй, так… – улыбнулась старшая. И, решив довести дело до конца, покуда напряжение спало, без перерыва продолжила, коснувшись сестриной руки: – Аннушка, наберись терпения! Что обещала – помню, не забуду. Но не время сейчас, не время, пойми! Алешенька разгневался по-настоящему. Что уж говорить – сильно подвел его Борис Иванович!
– Так един лишь Бог без греха! – взмолилась Анна. – Коль виноват – отслужит, искупит! Сестрица, заступись! Царь же в твоих руках – будто воск мягкий… Он же мальчик еще совсем, прости меня, грешную…
– Напрасно ты так думаешь! – покачала головой Мария Ильинична.
– А неужто я не права? – вдруг озорно усмехнулась младшая сестра. – Ему ж еще двадцати нету, а ты пятью годами старше! Вот как на духу, – понизила голос Анна, – кто из вас больше испугался в свадебную ночь-то? Уж не он ли?
Царица снова вспыхнула, но уже не только от гнева, но и от смущения. И неизвестно, чего было больше…
– Ну, вот видишь! – с чуть различимым ехидством проворковала Анна. – Ты, сестрица, его девства лишила! Дитя его носишь… Значит, власть над ним имеешь, да еще какую! Так отплати добром за добро! Ведь если бы не Борис Иванович, не бывать тебе царицей, женился бы твой Алешенька на Евфимии… Ой… – Она вдруг осеклась на полуслове, инстинктивно прикрыв ладонью рот.
Мария Ильинична встрепенулась, подалась к сестре:
– Ну-ка, договаривай! При чем тут Морозов? С Евфимкой падучая приключилась, потому царь ее в жены и не взял… Какая ж государыня из хворой! Или ты знаешь что-то?!
– Сестрица, не слушай… Сама не знаю, что сболтнула сдуру… Дозволь уйти, не надо тебе утомляться в твоем-то положении! – захлопотала младшая, торопливо поднимаясь.
– Нет уж, погоди! – тут же ухватила ее за рукав старшая. – Кому сказано, договаривай! Да чтобы ни словечка от себя не измыслила!
Анна растерянно хлопала глазами, губы ее дрожали…
– Сестрица, не прогневайся… Грех, конечно… Так тебе ж на пользу вышло да и мне! Неужто было бы лучше, стань царицею Евфимия Всеволожская?!
– Не ходи вокруг да около! – прикрикнула Мария Ильинична. – Говори, как есть! Что сделал Борис Иванович?!
– Государю Евфимка понравилась, ни на какую другую и глядеть не хотел… – торопливо забормотала младшая сестра. – Да что тут говорить, сама, чай, знаешь… Ну, точно околдовала его эта змеища! Тогда Борис Иванович перемолвился с одной сенной девкой, что при матушке-царице состояла, посулил разные выгоды да вечную благодарность свою, и золотишка отсыпал, а как же! Кто ж за просто так рисковое дело сделает! Вот девка-то, когда Евфимку к обряду готовила, ей так волосы стянула, что хоть криком кричи… А пожаловаться побоялась: совсем молодая да глупая… Или, может, думала, что так и надо, потому и терпела до последнего.
– Пресвятая Богородица! – ахнула Мария Ильинична, закрестившись.
– Обряд-то долгий, а волосы натянуты – и не моргнешь, больно! Ну, Евфимка не выдержала, в обморок упала… Тотчас же шум поднялся: невеста царская, мол, падучей страдает! Воровство против великого государя, злоумышление: хворую пытались подсунуть! Невестин отец-то клялся и божился, что никакой падучей у нее сроду не было, да разве ж мыслимо одному многих перекричать?
– А с теми многими тоже Борис Иванович загодя разговаривал? – каким-то мертвым голосом спросила Мария Ильинична. – Золотом осыпал, ласку свою сулил?
– Ясное дело, разговаривал! Правда, всего с двумя, которые погорластее. Мол, есть у меня подозрение, что больна царская невеста, так вы уж, ежели что… Сама знаешь: главное – начать, а остальные уж подхватят!
Выждав малую паузу, Анна договорила:
– Так что, сестрица, если бы не Борис Иванович, не выйти бы тебе за государя! Теперь знаешь все. Ты в долгу у него, а долги возвращать надобно.
– А бедную Евфимку со всем семейством ее – в ссылку, в Cибирь… – прошептала царица, словно не слыша, что говорила младшая.
– Так ведь вернули немного погодя! – отмахнулась Анна. – Ничего худого с ними не случилось.
– Да, конечно… Ничего худого! Только ошельмовали, опозорили на все государство! – голос Марии Ильиничны зазвенел, налившись силой. – Ступай, сестра! И более о муже своем не напоминай. Противен он мне! Слово сдержу, но слышать о нем не желаю!
Кривонос, тяжело дыша и стиснув зубы, смотрел из укрытия на княжеский шатер, буквально пожирая его глазами. Так обезумевший от голода хищник следил бы за ничего не подозревающей дичью.
Сонный беззащитный лагерь лежал перед ним как на ладони. Во многих местах тлели догорающие костры, изредка доносилось конское ржанье. И ни рва, ни частокола, ни кольца из возов… Ничего! Ляхи не ждали нападения. Решили, что уже в безопасности… Расслабился сатана, ирод Ярема, утратил осторожность… Вот тебе и полководец, на всю Европу прославленный!
– Гляди, батьку! – прошептал казак. – Его, сатаны, штандарт!
– Вижу… – хрипло отозвался атаман, с немалым усилием выдавив это короткое слово: так пересохло в горле от страшного волнения. – Ну, с нами Бог и казачья слава!
Бесшумно отполз, поднялся, прильнул к шее гнедого, всхлипнув:
– Черте… Друже! Дождались, ей-ей, дождались! Не подведи!
Жеребец негромко всхрапнул, дернул головой, словно кивая… Кривонос, едва коснувшись носком стремени, впрыгнул в успевшее остыть седло, рывком вынес саблю из ножен:
– За мной, хлопцы! Всех крошить, кроме Яремы! Его – живым брать! Вперед!!!
С хрустом сминая кусты и молоденький подлесок, понеслась из лесу казачья лава. Тысячеголосый, дикий, пронзительный вопль, от которого у самого отчаянного смельчака заледенела бы кровь в жилах, прокатился над предрассветной равниной, над темной водой Тетерева, подернутой серым клубящимся туманом, над другим его берегом, постепенно теряя силу свою и утихая…
В лагере раздались всполошенные крики, заметались фигуры, освещенные пламенем костров… Ликующе взревел Кривонос, вздымая саблю над головой:
– Не уйдете, пся крев! Попались!!!
Остатки холодного разума, не приглушенные лютой злобой, пытались послать сигнал: что-то мало мечущихся ляхов, мало! Но атаман, сжигаемый жаждой мести, не обратил на то внимания. Вид врагов, в панике устремившихся к речному берегу, лишь подстегнул его… Лишь когда предрассветную мглу прорезала яркая вспышка пламени, почти мгновенно превратившаяся в бушующую огненную стену, до затуманенного рассудка Кривоноса дошло: проклятый Ярема вновь обвел его вокруг пальца.
Лагерь был покинут. Лишь кое-где, на стороне, обращенной к лесу, остались настоящие палатки; дальше же, вплоть до речного берега, их изображали куски домотканой материи, закрепленные на кольях. Точно таким же муляжом оказался и шатер князя, с грубым подобием штандарта на вкопанном в землю шесте.
А те ляхи, которые оставались в лагере, сбивая с толку дозорных, дождались начала атаки и спокойно ушли через брод, наверняка разведанный загодя. Умело изобразив панику и отгородившись от погони огненной завесой. Судя по тому, с какой легкостью и силой вспыхнуло пламя, люди Яремы натаскали не только бревна и хворост, но и сухую солому с камышом… Может, еще и полили чем-то горючим! Преследовать их в темноте, не зная броду, было невозможно.
Дикий, нечеловеческий рев Кривоноса перекрыл даже треск и гул бушевавшего пламени. Черт испуганно дернулся, припадая на задние ноги.
Лысенко-Вовчур на всякий случай подался в сторону… Атаман, отшвырнув саблю и потрясая стиснутыми кулаками, уставившись обезумевшим взглядом в небо, изрыгал дикую богохульную ругань, и по его лицу текли слезы. Самые матерые казаки, которых, казалось, пронять уже ничего не может, торопливо крестились, дрожа и ожидая, что сейчас сверкнет молния и испепелит нечестивца.
Каким чудом острый слух Вовчура уловил умоляющий крик: «На бога! Литосци!»[10], донесшийся из-под куска материи, изображавшей Яремин штандарт, известно одному лишь Богу, которого как раз в этот момент крыл последними словами Кривонос. Соскочив с седла, атаманов помощник кинулся вперед, рывком сорвал полотнище, прикрывавшее вход в «шатер»… Обезумевший от ужаса человек, скорчившийся на земле, хотел было инстинктивно отпрянуть, но не смог – помешала короткая цепь, которой он был прикован к шесту.
– Литосци! Як бога кохам, – пролепетал он трясущимися губами.
– Ты кто такой?! – рыкнул Вовчур, грозно насупив брови.
– П-пан Юр-рек Б-беджихов-вский… – кое-как выдавил поляк.
– Почему прикован?! Кто так велел?
– К-князь В-Вишневецкий… По н-наущению п-проклятого м-московита, тысяча д-дьяблов ему в печенку!!!
И пан Беджиховский вдруг разрыдался – истерично, визгливо, содрогаясь всем телом.
Ротмистр Станислав Квятковский с пронзительным, страдальческим стоном попробовал приоткрыть глаза. Голова трещала так, будто ее стискивали, закручивая обмотанную веревку с помощью вставленного штыря. Неукротимая тошнота волнами подкатывала к горлу. А во рту, судя по ощущениям, похоже, ночевал, попутно справив все полагающиеся дела, любимый жеребец пана ротмистра, на котором он и прибыл к мятежному самозваному гетману…
«Матка Бозка, помилосердствуй… – мысленно взмолился поляк. – Ну на какого дьябла надо было столько пить…»
Какие-то остатки разума, не спасовавшие перед чудовищной дозой принятой горилки, напомнили ротмистру, как он вчера обнимал Прокопа Шумейко, напевая какую-то хлопскую песенку. А потом – как клялся в любви и уважении к «пану гетману», грозя собственноручно изрубить в лапшу его обидчиков. И даже пытался выхватить саблю… Квятковский снова крепко зажмурил отекшие веки, приоткрывшиеся было: такой жгучий стыд опалил его лицо.
«Позор, як бога кохам… А если про то проведает ясновельможный пан сенатор… Срам на всю Речь Посполитую! О-о-о, голова-а-ааа…»
– Ну, вот пан и пробудился! – послышался сбоку веселый голос. – И то сказать, за полдень перевалило! Ну-ка, с божьей помощью – чарочку горилки! Это с похмелья первое дело. Враз полегчает.
И ротмистр Квятковский, снова с великим трудом приоткрывший глаза, обнаружил у самого носа наполненную до краев чарку, поднесенную чьей-то заботливой рукой.
Мучительный стон истязуемого в аду грешника вырвался из его груди.
Ничто не вечно в нашем грешном мире. Всему рано или поздно приходит конец. Вот и беспорядки, сотрясавшие всю Москву, коим суждено было через пару столетий войти в историю под названием Соляной бунт, понемногу утихли, унялись. Потому как нельзя же с утра до ночи только глотки драть да заниматься всяческими непотребствами! Человек – не лошадь двужильная, в конце концов утомится и скандалить, и крушить, и грабить, и даже насиловать. Хоть и весьма сладостен последний грех, а надо же и меру знать, совесть иметь! Чай, не басурмане гололобые, в Христа все-таки веруют.
Огромный город, подобно пьянчуге, который еле пробудился после тяжкого запоя и с тупым ужасом взирал на учиненный в беспамятстве разгром, понемногу начал приходить в себя. А осмелевшие власти взялись за наведение порядка. Ну, заодно и за расправу. Правда, с опаской, втихаря, чтобы снова не взбаламутить только-только угасший котел… Хватали пока немногих, без лишнего шуму. Но душу из них вынимали со всем усердием, не ведая ни жалости, ни устали.
Дьяк Петр Афанасьевич Астафьев, почерневший и осунувшийся, не вылезал из застенков Разбойного приказа. Кнутобойный мастер Мартынка Суслов, валящийся с ног от усталости, в конце концов решительно заявил, что не управляется, даже с тремя подручными. И потребовал себе еще нескольких катов в подчинение: дескать, государев кат – тоже человек, и негоже его гонять и в хвост, и в гриву, без роздыху, аки скотину бессловесную, прости господи! На это возразить было нечего, и дьяк дал добро. Для порядку пригрозив: «За них головой отвечаешь! Следи, чтоб усердны были да лишнего не болтали».
А болтать и впрямь не стоило. Ведь жуткая картина раскрываемого заговора могла бы вогнать в испарину даже храбреца. Все новые и новые воры, вздергиваемые на дыбу, с зубовным скрежетом и рыдающим хрипом рассказывали про злодея Андрюшку да про его богомерзкие речи. Выходило, что прислуживал он не только Речи Посполитой, но и шведскому королю, да в придачу – турецкому султану. Упоминался и крымский хан Ислам-Гирей, но гораздо реже.
Дьяк в полном исступлении топал ногами, кричал: «Врете, окаянные! Не может того быть!» Мартынка и прочие каты попеременно орудовали кнутами, горящими вениками, заостренными клиньями, вгоняя их ворам под ногти… Кто-то брал свои слова обратно, а иные стояли насмерть: и свеям служил Андрюшка, и османам, и крымчакам.
Астафьев, хватаясь за раскалывающуюся голову, пытался найти ответ: то ли вправду можно одновременно стольким хозяевам служить, то ли на воров от страха да лютых мук умопомрачение нашло. А главное, что царю-то докладывать?!
Тем паче что государь в последние дни был хмур да раздражителен. Судя по слухам, доходящим до Астафьева (а сколько в них было достоверного, одному Создателю ведомо), – из-за матушки-царицы. То ли Марии Ильиничне – свят-свят! – стало худо, то ли позволила себе лишнее, опечалив помазанника Божьего… Известно же – баба на сносях порой невыносимой становится, будь она царицей, будь простой поломойкой. То в крик ударяется, то в слезы, и не поймешь, по какой причине. Попытаешься по-доброму утешить – только хуже сделаешь. А поучить уму-разуму – ни-ни, младенчику повредить можно… Так что изволь терпеть, пока не опрастается. Будь ты царь, будь мужик крепостной. Тьфу!..
Ходили также сплетни (передаваемые, ясное дело, с особой бережливостью), будто Мария Ильинична, презрев государев запрет, вновь взялась ходатайствовать за боярина Морозова. Сними, дескать, великий государь, с него опалу, он и так уж наказан достаточно – и немилостью твоей, и страхом перед лютующим подлым людом. Царь, ясное дело, осерчал, царица расстроилась… А, расстроившись, учинила венценосному супругу громкий скандал со слезами да жалобами. Отчего царь-батюшка, не привыкший к такому обращению, чуть в «изумление» не впал…
«Сопляк он еще, а не батюшка! – со снисходительной беззлобностью человека средних лет подумал Астафьев. Но тут же усердно закрестился, снова шепча: – Свят-свят…» Настолько явственно представил себя на дыбе – за «поносные слова» на священную государеву особу…
Хорошего настроения эти мысли, ясное дело, не прибавляли. Если бы про Андрюшку, подлеца, удалось хоть что-то проведать! Дьяк истово молил о том создателя, даже не подозревая, что мольбы его в ближайшее время будут услышаны и результат отнюдь не порадует…
Люди, набранные им по цареву повелению, трудились усердно, с полным осознанием важности миссии своей. Ну, еще и потому, конечно, что жалованье было положено хорошее. Кто же, будучи в здравом уме, откажется от такой службы! Все были дворянами-новиками[11]. Астафьев специально отобрал, чтобы из самых худородных: тем усерднее будут службу справлять, стараясь наверх выбиться.
– Отчитываться будете передо мною одним! – наставительно сказал он, прохаживаясь перед застывшим строем, будто воевода перед робкими новобранцами. – Более ни перед кем. Кроме великого государя, конечно! – торопливо поправился. – Но государь до вас едва ли снизойдет, так что я вам и начальник, и отец родной! Глядите у меня, вольности лишней не берите, страх Божий не забывайте! А то… Я тих, добр, но могу и по-настоящему прогневаться! (Хороша, хороша была та фраза царская, чего уж там… Крепко в память врезалась.)
Новики торопливо замотали головами, всем видом показывая: да сохрани Боже, да ни за что…
– Верю, верю! – снисходительно кивнул Астафьев. – А предупредить все-таки не лишне. Увы, слаб человек, искусу подвержен… Вон государь наш боярину Морозову верил, и чем тот ему отплатил? Прости, Господи! – вздохнув, перекрестился.
«Доверяй, но проверяй!» – это правило Астафьев блюл неустанно. Но пока к новикам не за что было придраться: службу несли усердно и про страх Божий не забывали. Несколько человек, посланные в приграничье, объезжали рубежную полосу, нагоняя должный страх на стражу (чтобы следила за всеми подходами к рубежу в оба глаза, денно и нощно, а от взяток шарахалась, словно праведник от беса-искусителя). А заодно посещали трактиры да постоялые дворы, заводя словно невзначай разговор: не объявлялся ли человек из Москвы с такими-то приметами? Другие, возглавив стрелецкие команды, переворачивали верх дном окрестности Москвы: может, злодей Андрюшка оказался хитрее, чем думали, и не ударился в бега, а затаился под самым боком, в надежде, что здесь-то искать не будут! Трясли и помещиков, и старост, грозя великим гневом государевым и встречей с Мартынкой Сусловым за утайку сведений. Третьи, кои показались дьяку самыми толковыми, были пристроены к самой ответственной же работе: собирать по крохам информацию, доходящую из-за рубежа. Слушать, о чем иноземные гости[12] с русскими купцами бают, письма перехваченные вскрывать… Ну а новик Степка Олсуфьев, сразу приглянувшийся Астафьеву тем, что смотрел на него хоть и с почтением, однако без малейшей робости или заискивания (трусов и подхалимов дьяк втайне недолюбливал) был пристроен на самое ответственное место – в Посольский приказ. С одним-единственным и крайне ответственным поручением: читать все, что приходит из Европы. А особливо – из Речи Посполитой. Начиная от газет, заканчивая анонимными доносами.
Думный дьяк Григорий Львов попытался было упереться: что, дескать, за дела, сопливому новику здесь делать нечего! Не по чину такая честь! Но Астафьев мигом поставил его на место, произнеся волшебные слова: «Волею великого государя!» И добавил, что сие делается, дабы разыскать и покарать виновника лютой смерти другого думного дьяка, Назария Чистого, растерзанного беснующейся толпой. После чего Львов, долгие годы водивший дружбу с Чистым, сверкнул глазами и поклялся, что ежели кто из приказа посмеет не то что обидеть новика, а хоть слово непочтительное молвить – своей рукой за волосы оттаскает невежу. Пусть трудится во славу государя и Отечества, ничего не страшась.
Вот с того дня и засел Степка в Посольском приказе. Читал все, что ему каждое утро на стол вываливали. С величайшим тщанием, до боли в глазах, всматривался в каждую строчку – не мелькнет ли где заветное имя. Уж так ему хотелось отыскать вора и злодея, первым на след напасть! На сон грядущий молился усердно, прося и Богородицу, и Сына Ее ниспослать удачу. Но дни шли, а злодей Андрюшка нигде не поминался… Дьяк все нетерпеливее спрашивал при встречах: «Ну что, опять ничего не нашел?!» Да таким резким и сердитым голосом, словно ленивый Степка в этом виноват… Иной обиделся бы, а новик по доброте душевной и не думал. Чай, бедному Петру Афанасьичу тоже несладко приходится, когда царь-батюшка его недовольно вопрошает: «Ну что, не нашел еще?!» С прежним усердием продолжал читать да молиться…
И вот однажды молитвы его были услышаны.
За тысячу с лишним верст от Москвы бывший подстароста Данило Чаплинский, убедившись, что его «крулевна» не собирается менять гнев на милость, пустился во все тяжкие. Оскорбленное самолюбие, подстегнутое к тому же жгучим стыдом и паническим страхом, вскипело, образовав смесь, хуже которой и не представишь.
Пану Чаплинскому всюду мерещились казаки, подосланные Хмельницким, чтобы выкрасть его из маетка и отвезти к самозваному гетману, на жуткие пытки и смерть. Он стал бояться спать ночью, вздрагивая от малейшего шороха. Чтобы заглушить терзавший его ужас, пил без просыпу. А напившись, шел, шатаясь, к Данусе, камеристке своей «крулевны», и с дьявольским хохотом насиловал ее, мучил, заставляя делать такое, на что не согласилась бы, пожалуй, последняя шлюха в самом дешевом портовом притоне. При этом называя Еленой.
Засыпал пан Данило, лишь когда за окном начинало сереть. Тогда трясущаяся Дануся на цыпочках, затаив дыхание, кралась в опочивальню госпожи. И долго беззвучно рыдала, уткнувшись мокрым лицом ей в грудь.
– Терпи, милая… – шептала Елена, нежно поглаживая ее по голове. – Господь терпел и нам велел. Время придет – пан за все ответит. И за твои слезы тоже!
– Ах, почему я не такая смелая, как пани!.. – всхлипывала Дануся. – Если бы я тоже сразу сказала ему: «Зарежу пана во сне, а потом убью себя, рука не дрогнет!» Побоялась… И вот теперь…
– Терпи! – торопливо повторяла Елена с окаменевшим лицом. Потому что и сама не была уверена: хватило бы духу привести свою угрозу в исполнение, если бы пьяный Чаплинский не оставил ее в покое.
Лысенко-Вовчур, не уступая Кривоносу в храбрости, все-таки был не столь жесток. Вовсе не потому, что смущала пролитая кровь или страшил гнев Божий. Повидал и пережил атаманов помощник за свою буйную жизнь столько, что на десятерых бы хватило. Время же было суровое, к жалости не располагающее. Мягкосердечный человек на его месте или сошел бы с ума, или руки бы на себя наложил. В лучшем случае – спился бы вконец, став непригодным к реестровой службе. А это для казаков было хуже смерти.
Что же касалось Страшного суда, то Лысенко успокаивал свою совесть простым, но убедительным доводом: «вольные лыцари» же не абы кого рубят да на копья поднимают, а врагов Христовых! С турками, татарами все без лишних слов ясно, с жидами-христопродавцами – тем более, а что касается ляхов… Так ведь неправильно верующий христианин-еретик еще хуже жида-арендатора или татарина гололобого. Господь за то не осудит. Особливо если богатые дары в церковь принести, попам червонцев отсыпать…
Порой, правда, совесть никак не желала униматься, ехидно вопрошая: ну, с мужчинами-то, по крайней мере, понятно, те могут за себя в бою постоять. Жинки – то законная добыча казака, испокон веку так повелось, не нами начато, не нами и кончится… Грех, конечно… Ну так добавить попам, чтобы отмолили, и всех дел. А беззащитные детишки – их-то за что? Сколько ни твердил себе казак, что из маленького ляха непременно вырастет пан – угнетатель православного люда, а из крохотного жиденка – новый арендатор, на душе все-таки было неспокойно… И приходилось пить едва ли не наравне с Кривоносом, чтобы добрая горилка выбила из головы ненужные мысли. А поутру, проснувшись да опохмелившись, Лысенко-Вовчур с облегчением убеждался: совесть притихла.
Так что был он настоящим казаком и достойным сыном своего времени. Но вместе с тем не только храбрым и жестоким, но и расчетливым, а когда надо, и хитрым. И даже осторожным. За что особенно ценили его казаки – точь-в-точь как любимца всего Войска Запорожского, Ивана Богуна. И никому из них, даже самому горячему и нетерпеливому на язык, не пришла бы в голову шальная мысль называть Вовчура трусом.
Именно поэтому и остался в живых пан Беджиховский. Хоть люто рычал Кривонос, пытаясь дотянуться до обезумевшего от ужаса поляка, хоть грозил ослушникам гневом и страшными карами, а из железных рук помощника своего Вовчура и верного джуры Михайлы не вырвался.
– Уймись, батьку! – твердил Лысенко, напрягая все силы, чтобы сдержать атамана. – Лях нам нужен! Его Ярема велел приковать! Сначала хоть допыт сделаем…
Но имя лютого врага, только что снова обведшего его вокруг пальца, только подстегивало Кривоноса… Почуяв, что силы иссякают, Вовчур во всю мощь луженой глотки рыкнул, обернувшись к казакам, испуганно толпящимся у входа в «княжий шатер»:
– Батько обезумел! Вяжите его! Я отвечаю!!!
И, как ни сопротивлялся Кривонос, как ни крыл самыми черными словами «зрадников», его все же спеленали попонами, а поверху стянули крепкой веревкой. Вовчур, тяжело дыша и утирая пот с лица, велел вынести атамана наружу и обливать холодной водой, пока не успокоится. Еще раз рыкнул, заметив, что казаки заколебались: «На мне спрос!» Потом повернулся к поляку:
– А вот зараз, пане, я тебя слухаю. Давай выкладывай все, без утайки! А заупрямишься – батька нашего развяжу да к тебе пущу…
Огромный шмель, с басовитым жужжанием круживший над цветами, наконец-то снизился, неторопливо выбрал место и, устроившись удобнее, заработал длинным хоботком. Юноша снова, в который уже раз, поймал себя на мысли: экие крупные они тут, шмели-то, вымахали! Впрочем, как и пчелы. И цветы пышные, яркие, невиданной величины… В Суботове таких сроду не бывало.
«Солнце здесь дюже жаркое, вот все в рост и идет… Кроме людишек, спасибо, господи! Была бы татарва росту саженного да в плечах, как нас двое, – как с ними тогда биться?! Впрочем, хоть и мелковат народец, а пакостлив-то, пакостлив! Сколь горя принес люду православному…»
Шестнадцатилетний гетманенок Тимош Хмельницкий, заставив себя изобразить на лице самое почтительное, любезное выражение, склонил голову:
– За ласку твою, великий хан, да за заботу, как о пышном госте, век буду признателен. О том уже не раз батьку отписывал и при встрече непременно скажу, что владыка крымский держал меня при себе, как сына родного! О лучшем обхождении и мечтать-то грешно…
Сидевший напротив мужчина средних лет, с худощавым скуластым лицом, довольно улыбнулся, обнажив крепкие, чуть желтоватые зубы.
– Аллах повелел оказывать гостю почет! А уж если этот гость – сын лучшего друга моего, то и почет должен быть особым! Больше скажу, твой почтенный отец мне как брат! Всевышний захотел призвать к себе любимого брата моего, Мухаммеда… – С тяжелым вздохом повелитель Крыма воздел ладони к небу. Точнее, к резному своду беседки, где они сидели. – Эта утрата до сих пор жжет мое сердце! Ах, как она тяжела!
«И ведь не покраснеет, собака! – с невольным восхищением подумал Тимош. – Сам же братца из ханов пинком турнул, на него султану с три короба наклепав…»
– Но знакомство с твоим почтенным отцом в немалой мере восполнило ее! – медовым голосом продолжал Ислам-Гирей. – Поистине, он настоящий удалец, батыр! Какая жалость, что не родился Зиновий-Богдан татарином…
«Хвала господу!!!» – мысленно возопил Тимош, лишь чудом удержавшись от того, чтобы не выкрикнуть эти слова прямо в лицо хану. Вместо этого скромно пожал плечами: ну, что поделать, раз так судьба распорядилась!
Ему показалось, что в глазах Ислам-Гирея мелькнуло плохо скрытое разочарование, которое, впрочем, быстро сменилось одобрением.
– И сын его, я вижу, достоин своего славного отца! Думаю, очень скоро слава о подвигах твоих разнесется повсюду…
– Это мое заветное желание, славный хан! – воскликнул Тимош, не сдержавшись. Тем более что тут-то кривить душой не было нужды. – Хочу хоть в малой степени сравниться с батьком!
Крымчак улыбнулся, кивнул.
– Достойные слова… Твой отец не только храбр и умен, он еще умеет держать слово. Мои храбрецы взяли богатую добычу, взяли большой ясырь… Тугай-бей очень доволен! Значит, и я доволен тоже.
«Еще бы… Ты ж с Тугай-бея наверняка большую часть вытряс…»
Хан откинулся на спинку мягкого ложа, прикрыл глаза, видимо, о чем-то размышляя. Наступила пауза. Тимошу не терпелось узнать, когда же, наконец, ему можно будет покинуть опостылевший Бахчисарай. Но за долгие месяцы, проведенные во дворце в заложниках, он успел понять: торопиться здесь не принято. Татарва с молоком матери впитала, что все случается лишь по воле Аллаха, значит, спешка не только бессмысленна, но и невежлива. Хоть он «гяур», да еще и «почетный гость», и ему простится многое, даже чудовищно скверные манеры (ну, что взять с неверных?!), а все-таки искушать судьбу не надо. Опять же хан здесь главный, как ни крути. И старше его в несколько раз. Значит, надо ждать, пока сам заговорит. Не заснет же он, в самом деле…
– Да, Тугай-бей доволен… – повторил, словно почуяв мысли юноши, хан. – Но не всем. Случилось кое-что, его разгневавшее. А мурза Перекопа – не последний человек в моем ханстве. Раз он разгневался, я тоже не могу оставаться спокойным. Хан должен держаться заодно с мурзами, понимаешь? – Ислам-Гирей теперь смотрел на Тимоша без прежней доброжелательности. И весь его облик в мгновение ока, как по волшебству, переменился. Глаза стали холодными, колючими. Неестественно большая, пухлая нижняя губа напоминала то ли безобразно жирного червя, то ли пиявку, насытившуюся кровью. Даже крупный горбатый нос крымчака показался гетманенку похожим на клюв стервятника.
«Тьфу ты! И впрямь – вылитый стервятник… Помоги, Боже!»
– Но что могло так огорчить достопочтенного Тугай-бея? – осторожно подбирая слова, начал Тимош. Он был сбит с толку, озадачен да и испуган, если честно. – И знает ли мой батько, что его друг и побратим в гневе?
– Знает! – довольно резко ответил хан. – Уж ему-то Тугай-бей пожаловался сразу! Я говорил, твой отец умеет держать слово. И до поры мы в этом не сомневались. Но почему же он тогда не приказал разыскать и покарать нечестивцев, поднявших грязные руки свои на воинов Аллаха?!
Снова наступила пауза. Очень нехорошая, зловещая. Ислам-Гирей, нахмурившись, смотрел пря– мо в глаза гетманенку, будто хотел прожечь его взглядом.
– Великому хану угодно говорить загадками… – собрав все свое мужество, пожал плечами Тимош. Ему было страшно. Богдан, расставаясь, шепнул ему: «Не бойся, сынку! Ничего не бойся! Не осмелится пес тебе навредить, побоится мести!» Но отец сейчас был очень далеко, а ханские палачи – рядом, только кликни… Чего стоило гетманенку сохранить спокойный вид и твердость в голосе, лишь он один и знал.
– По уговору с твоим отцом, скрепленному клятвой, мы могли набирать ясырь. Конечно, только среди католиков! – уточнил со снисходительной усмешкой хан, приметив, как окаменело на мгновение лицо юноши. – Согласись, это очень небольшая награда за ту великую услугу, которую правоверные оказали казакам! Но даже такая мелочь показалась чрезмерной кому-то из людей твоего отца. На воинов Тугай-бея, которые вели пленных, напали казаки! Перебили всех, кроме одного. Вот он и добрался до Тугай-бея, рассказал об этом неслыханном бесчинстве…
«Да как только земля под ним, бесстыжим, не разверзнется?! Ему ли о бесчинствах говорить, псу гололобому!»
– Мурза Перекопа тотчас написал гетману, потребовал розыска злодеев, справедливого суда и кары. И что же? Твой отец прислал ответное письмо. Выразил сожаление, но отговорился: дескать, везде быть не могу, за всеми уследить не в состоянии. К тому же нет никаких доказательств, что это сделали именно казаки! Могли быть и поселяне, и просто разбойники… Мало ли сейчас вооруженного люда! – Хан негодующе фыркнул. – Ну, что ты скажешь, сын своего отца? Достойный ли это ответ, подобающий гетману и союзнику? Поистине, Тугай-бей имеет все причины быть разгневанным! А вслед за ним – я!
– О господи… За что же мне такое счастье? – тихо всхлипнула Анжела, припав мокрой щекой к моей груди.
– Сам не знаю! – с шутливой нежностью отозвался я, поглаживая растрепавшуюся золотисто-медовую шевелюру жены. Ну, прямо шелк, текущий между пальцев, пришла вдруг мысль на ум, и я даже немного испугался: что-то слишком сентиментальным становлюсь… А-а-а, ладно! Молодожену это простительно. – Наверное, все-таки есть за что…
– Самодовольный, самоуверенный, как все мужики! – тут же с притворным возмущением фыркнула моя ненаглядная блондинка. Или, может, не с притворным… Разбираться времени не было. Да и желания, честно говоря, тоже. Вот другое желание вновь нарастало, причем со скоростью, удивившей меня самого.
«Гляди-ка, отставник, а потенция, как у первогодка!» – тут же влез ехидный голос. И услышав мысленное направление, по которому ему следовало убраться, искренне изумился: «Э-э-э… Ты уверен, что именно туда?! Я вам не помешаю?..»
Теперь уже я не был в этом уверен. Но менять вводную было поздно. Поскольку, ощутив оное «нарастание», к делу подключилась Анжела, моментально забывшая про мою самоуверенность и самодовольство… Ох, хотел бы я посмотреть на тех идиотов, которые искренне уверены, что блондинки холоднее брюнеток! Любимая моя, ненаглядная, ненасытная-я-я…
Потом, когда мы снова тяжело дышали, восстанавливая дыхание – точнее, я-то его восстановил очень быстро, но ведь в XXI веке было равноправие, так что польстим немного слабому полу, – мысль «за что мне такое счастье?» пришла уже в мою голову. Ответа я не знал. Но зато очень хорошо понимал одно: если Анжеле будет грозить опасность, вырву глотку кому угодно. Глаза выдавлю, шею сломаю. Хоть пресветлому князю Иеремии. Невзирая на последствия.
– А ведь ты, мой любимый, двоеженец… – с приторной укоризной выдохнула женушка, снова укладываясь разгоряченной щечкой мне на грудь. – Ведь не развелся же, правильно? И не стыдно?
– Не-а! – совершенно искренне отозвался я.
– Бессовестный! – это слово прозвучало с такой игривой нежностью, что организм чуть снова не отреагировал должным образом. Но, немного подумав, решил все же передохнуть.
«Правильно, рассчитывай силы! – снова не утерпел противный голос. – И так уже из-за свадьбы график работ нарушен…»
Я задумался, куда бы его отправить… Но тут снова послышался голос Анжелы:
– Андрюша!
– Что, любимая?
– Ты только не возражай… И не смейся! Я хочу, чтобы ты дал мне одно обещание.
– А какое?
– Нет, так не пойдет! Сначала дай слово, что исполнишь!
Я медленно покачал головой:
– Прости, любимая, но ты знала, за кого выходишь. Для спецуры невыполнимых задач нет – раз. Но именно поэтому она обещаниями не разбрасывается – два. Не упрямься, объясни, в чем дело!
Анжела резко отодвинулась, отвернулась. Судя по обиженному сопению, молодая жена всерьез раздумывала, не устроить ли сцену в брачную ночь. Но все-таки здравый смысл взял верх.
– Андрюша, ты знаешь мое прошлое…
– Мне наплевать на него! – со всей искренностью и страстью воскликнул я.
– Подожди, не перебивай… – ее голос нервно завибрировал. – Да, я была дрянью. Подстилкой. Содержанкой. Но это все осталось там, в нашем мире… Клянусь всем, что мне дорого, я люблю тебя одного. И буду любить, пока жива. И ни один мужик, кроме тебя, ко мне не прикоснется. Но если вдруг… уж не знаю, каким чудом или колдовством… Дай слово, что тогда убьешь меня!
Хорошо, что меня не видели мои ребята… Нет, божественно красивая голая блондиночка рядом с их командиром привлекла бы, конечно, их внимание, но лишь в пределах допустимого и естественного мужского интереса. А вот растерянная, недоумевающая командирская физиономия точно ввергла бы в ступор.
– Ну?! – нетерпеливо воскликнула Анжела.
«Не запрягла еще, не нукай!» – пришла в голову старая-престарая фраза. Естественно, там и оставшаяся. Про тупость военных не зря ходят анекдоты, но в спецуре все-таки дураки не водятся. Потому что не выживают… Экзаменатор-то больно суровый, а шанса на пересдачу может и не быть.
Вместо этого я привлек ее к себе, нежно поцеловал ушко, тихо выдохнул:
– Даю слово… Убью… – И после короткой паузы добавил чуть различимым шепотом: – Его!
– А меня?! – вскинулась было моя лапушка, но ее протестующий возглас был тут же погашен…
– А тебе – надеру задницу! А потом надену пояс верности! И под арест! На хлеб и воду!.. – с притворной свирепостью рычал я, покрывая страстными поцелуями ее тело.
«Глаза бы мои не смотрели… – простонал противный голос. – Сексуальный маньяк, ей-богу! Второй Гришка Распутин нашелся!..»
– Я тебе такой пояс покажу… – шептала женушка, закрыв глаза и лихорадочно гладя мое лицо, волосы, шею. – Домострой развел, блин… Да я тут борьбу за равноправие начну… Мы вас, мужиков, в ежовые рукавицы… А-а-а… Мой любимы-ы-ыййй…
Степке Олсуфьеву, худородному новику, и в страшном сне не могло померещиться, что он рискнет повысить голос на думного дьяка. И впрямь – не рискнул. Хоть искушение было диавольское.
– Григорий Васильевич, батюшка… – чуть не плакал Степка, умоляюще глядя на главу Посольского приказа и нетерпеливо ерзая с ноги на ногу, точно чувствовал позыв к малой нужде. – Христом Богом молю – дозвольте! Дело-то первостепенной важности! Объявился подлец Андрюшка наконец-то! Петр Афанасьич весь уж исстрадался, этого известия дожидаючись…
– Нет, и не проси! – отрезал, сдвинув брови, думный дьяк. – Сам знаю, сколь важно дело, и Астафьева зело уважаю. А только порядок есть порядок. Выносить письма иль иные документы из Приказа без повеления великого государя нельзя. Сделай список[13] и беги с ним к Петру Афанасьичу, порадуй. – Видя, что новик от отчаяния вот-вот расплачется, смягчился, заговорил успокаивающе: – Сам помысли, велика ли беда от столь малого промедления? Ждали долго, получасом больше, получасом меньше… А ежели поспешишь, так еще скорее управишься.
По-отечески положил руку на плечо новику, после чего кивнул: ступай, мол, и без тебя дел хватает. Не отвлекай.
Вот и пришлось Степке переписывать письмо, пришедшее из канцелярии гетмана Войска Запорожского… Весь извелся, чуть клякс не насажал: руки-то тряслись от нетерпения и жгучей обиды. Хорошо ему, старому пню (Степка, по свойственной молодежи привычке, скопом зачислял всех мужей старше тридцати пяти годов в старики), рассуждать: погоди, мол, еще немного! Каких-то полчаса, подумаешь! Да тут каждая лишняя минута адовы муки приносит…
Ясное дело, и строки вышли кривоватые, и несколько раз ошибся, херить[14] пришлось. Ну да ничего, авось Петр Афанасьич в вину не поставит. Спешка-то ради благого дела была!
Кое-как закончил список, торопливо посыпал песочком, стряхнул. Чуть ли не бегом домчался до подьячего, воротил драгоценное письмо, выскочил во двор. И там уж, не сдержавшись, крикнул во все горло:
– Коня мне! Живо! Дело государево!
Свадьба была устроена наспех, чуть ли не тайком, и самым скромным образом, что вызвало большое неудовольствие ясновельможного: невместно, мол, его первому советнику так принижать и себя, и свою невесту! Это же невольно бросает тень и на самого князя! Мне стоило немалых усилий убедить Иеремию, что самому очень жаль, но так будет лучше: ни к чему привлекать к моей скромной персоне лишнее внимание, время еще не пришло… Пока мне лучше оставаться в тени, и моей суженой – тоже. Князь в конце концов согласился, хоть и весьма неохотно:
– Только из уважения к пану первому советнику… Ох, не нравится мне это!
Вторая моя просьба – выделить нам с молодой женой отдельное «жилое помещение» – поначалу была воспринята с полной благосклонностью: мол, о чем разговор! Конечно же, у пана первого советника с супругой будет свой дом! Но когда Иеремия узнал, о какой «жилплощади» идет речь, он чуть не подскочил в кресле:
– Надеюсь, пан шутит?!
И снова пришлось потратить немало времени и нервов, убеждая и упрашивая… Я его уломал, конечно, но изрядно утомился. А князь, похоже, окончательно решил, что все люди нашего времени были с «приветом»… Но все-таки дал добро. Как я и надеялся, окончательно сломил его сопротивление аргумент, что именно таким образом лучше всего удастся сохранить секретность. А также клятвенные заверения, что супруга никоим образом не будет в обиде, не испытает бытовых неудобств и не сочтет подобное обращение неучтивостью. (Все-таки польская галантность – не пустой звук, черт побери! Все эти «Падам до нужек» и прочее…)
– Заверяю ясновельможного, там будут и устроены комнаты, и приведены в надлежащий вид. Я лично прослежу, чтобы их украсили, сделали уютными. Тем более в выбранном мною месте будет жить не одна дама, а две…
– Пан первый советник решил перейти в магометанство и завести гарем? – с ехидством, к которому, однако, примешивалось нескрываемое опасение, осведомился мой господин и повелитель. – Похоже, я вскоре перестану удивляться чему бы то ни было!
Я сдержанно улыбнулся, всем своим видом давая понять: ценю юмор княжьей мосьци…
– Дело в том, что мой помощник, полковник Пшекшивильский-Подопригорский, должен быть все время рядом со мной. Как для работы по внедрению тех самых… э-э-э… новшеств, так и для обучения, о котором шла речь в кабинете ясновельможного, в Лубенском замке. А пан полковник собирается жениться. Я же не настолько жесток, чтобы разлучить его с очаровательной молодой женушкой… Ничего, как говорится, в тесноте, да не в обиде!
– Эх, молодость, молодость… – с улыбкой покачал головой Иеремия. – Попался, значит, в сети Гименея наш бравый улан! А на ком он хочет жениться?
Услышав мой ответ, князь буквально остолбенел:
– Так пан собирается поселить на той лесопилке еще и дочку моего управителя?! Матка Бозка! О-о-о, что скажет по этому поводу пани Катарина Краливская – страшно представить!
– Пан Тадеуш – воин! – с преувеличенной суровостью отчеканил я. – Вот пусть и учится воевать с тещей…
Хмельницкий с настороженным вниманием рассматривал пленного. То, что услышал гетман, потрясло его, просто не укладывалось в голове! Тем не менее поляк не лгал: уж в этом-то Богдан мог поклясться. Панический страх, плескавшийся в глазах пана, был весьма красноречив. А слова лились с его языка непрерывным потоком, без всякого принуждения…
– Учти: я проверю все, что ты мне сказал! – строго насупившись, на всякий случай пригрозил Хмельницкий. – Проверю со всем тщанием! И если узнаю, что пытался меня обмануть хотя бы в малости… Участь твоя будет страшной. Поэтому советую: коли врешь – признайся, повинись! А то потом поздно будет!
– Як Бога кохам, правду говорю, одну лишь святую правду! – всхлипнул Юрек Беджиховский, истово закрестившись. – Проклятый московит…
И снова полились горькие жалобы на мерзкого пришельца из Московии и его полюбовницу, именующую себя княжной Анной Милославской… А также на бестолкового князя Иеремию, подпавшего под их влияние. В результате чего прославленный благородный шляхтич был ошельмован, опозорен, прикован к столбу, словно медведь на ярмарке, прости Езус…
Богдан растерянно взглянул на генерального писаря, мысленно вопрошая: «Ну, и как все это понимать?!» Выговский ответил ему точно таким же взглядом.
Хлопнула входная дверь. Гетман гневно вскинулся было, но тут же ахнул, просияв:
– Сынку!
Тимош, оттолкнув казака, умоляюще твердившего: «Не велено никого пускать!», кинулся к отцу. Богдан, сорвавшись с кресла, шагнул навстречу:
– Ну, наконец-то… Слава богу! Ох, как же боялся за тебя, как скучал!
– А уж как я скучал, батьку! – дрожащим голосом вымолвил гетманенок, лишь чудом не ударившись в слезы, недостойные казака.
– Листы твои до меня дошли. Но все ли было так, как ты описывал? Не обижал ли хан, не грозил ли? Каково тебе, бедному, пришлось…
– Пустое, батьку! – улыбнулся Тимош, отступив, когда отец разомкнул объятия. – Теперь все позади. Хоть не скрою: напугал он меня изрядно перед самым отъездом, и было из-за чего… – Гетманенок, осекшись, с подозрением взглянул на пана Беджиховского, по-прежнему стоявшего на коленях: – А это кто такой? При нем говорить можно?
– Пленный, коего прислал мне Кривонос, – отозвался Богдан, с нежностью глядя на сына. – Покуда пусть посидит под стражею, потом еще раз с ним потолкую… Гей, Иване! – Гетман обратился к генеральному писарю: – Распорядись-ка насчет этого пана, а потом вели накрывать стол: радость-то у нас какая! Сам Бог велел возвращение сына отпраздновать! Ох, попируем!
Выговский склонил голову:
– Будет исполнено, пане гетмане! И впрямь, радость великая! – повернувшись к Беджиховскому, приказал: – Вставай, пан, да следуй за мною! И не вздумай бежать – хуже будет.
– Як Бога кохам… да ни за что на свете… – заторопился поляк.
Выйдя за дверь, Выговский подозвал стражу:
– За этим паном следить строго, но обращаться вежливо, держать в пристойном помещении! Пищи и питья не жалеть! Головой за него отвечаете! Он гетману нашему может быть полезен. Если поведет себя с умом… – многозначительно усмехнулся, глядя прямо в глаза поляку. – Ступай, пане, отдыхай, приходи в себя… Вижу, крепко тебя напугали казаки Кривоноса! Ничего, жив остался – и слава богу.
«Перетрусил изрядно… Вот и хорошо! Такой-то мне и нужен!»
Пан Беджиховский, если уж начистоту, не был трусом. Безудержным хвастуном, самодовольным болваном – да. Но и в бою был не из последних. И поединщиком слыл отменным, а просто так, за красивые глаза, такую честь никому не окажут.
Но все это осталось в прошлом. То ли правдива хлопская поговорка «на миру и смерть красна», то ли по какой другой причине, но пан Беджиховский, оказавшись лицом к лицу со страшным предводителем бунтарей, о лютой жестокости которого уже ходили легенды, вмиг утратил всю храбрость. До последней капли. Слепой, животный страх овладел всем его существом, властно подчинив себе, заставив забыть и о шляхетском гоноре, и о верности присяге, и об интересах Отчизны.
Поэтому, когда хрипящего от бешенства Кривоноса связали и вынесли из самодельного шатра, он готов был со слезами кинуться на шею Лысенко-Вовчуру. И кинулся бы, если бы не проклятая цепь… А потом, услышав требование: «Рассказывай все, что знаешь!», тут же развязал язык.
Торопливо, давясь истеричным хохотом вперемешку со слезами, рассказывал. Не жалея черных слов ни для клятого московита, ни для его белокурой «ведьмы» – княжны Милославской… Атаманов помощник слушал, недоверчиво крутя бритой головой, не в силах скрыть изумления. Переспрашивал, уточняя, грозил: не вздумай врать, за то лютые пытки ждут! Пан Беджиховский божился, крестился и снова говорил, говорил…
К концу его рассказа Лысенко твердо пришел к выводу: как угодно, но этого «языка» надо уберечь от Кривоноса, живьем доставить к гетману. Пусть батько Богдан разбирается, у него голова светлая. Тут такое дело – сам черт ногу сломит… Уж если Москва решила влезть в заваруху, да еще так странно…
Кликнув казаков, он на всякий случай уточнил: пришел ли в себя атаман, успокоился ли. Услыхав: «Пуще прежнего лютует, уж сколько воды вылили – без толку!», скорбно вздохнул, насупился. И отдал приказание, напоследок добавив:
– Ежели пан по дороге сбежит или с его головы хоть волос упадет… Вы мой гнев знаете, други! Умрите, а к гетману доставьте! Скажете там: Кривонос прислал, пленный много знает, для гетмана важен! А перед батьком Максимом я отвечу, не бойтесь.
И пана Беджиховского, торопливо освобожденного от цепи, повезли под усиленным конвоем к Хмельницкому. Какого страху он натерпелся, какие мытарства пережил за бесконечные часы скачки и кратких привалов, ловя ненавидящие взгляды мятежников, чувствуя, что они с трудом одолевают дьявольское искушение нарушить приказ и расправиться с ним, – словами описать невозможно. Язык человеческий слишком беден для этого.
В общем, к тому времени, когда перед ними показалась Белая Церковь, в замке которой устроил себе штаб-квартиру самозваный гетман, пан Беджиховский был уже на грани умопомешательства. И строгий взгляд Хмельницкого, когда его к нему привели, явился последней каплей. Раньше пан готов был поклясться: скорее умрет, чем склонит колени перед презренным схизматиком, да еще бунтарем. А тут словно кто-то ударил сзади по ногам. Бухнулся на паркет с таким усердием, точно перед самой почитаемой иконой. Нервная дрожь прошла по всему телу, на глазах выступили слезы.
Сидевший сбоку от Хмельницкого худощавый узколицый человек торопливо промолвил, улыбнувшись:
– Дозволь, пане гетмане, мне несколько слов пленному сказать! – И, дождавшись утвердительного кивка, произнес, глядя прямо в глаза Беджиховскому:
– Не бойся, пане, гетман наш хоть строг, но справедлив и великодушен. Я – Иван Выговский, шляхтич, ныне генеральный писарь Войска Запорожского, тому живой пример! Служил молодому Потоцкому, сражался против его гетманской милости. Попал в плен под Желтыми Водами. А глянь на меня: жив, здоров, благополучен, чего и тебе желаю. Служу его милости, получаю заботу его и ласку. Потому, что повел себя разумно. Ты понимаешь, пане? Отвечай на вопросы честно, без утайки, расскажи все, что тебе ведомо, тогда и жизнь свою сохранишь, и… – Многозначительно умолкнув, договорил после паузы: – Кто знает!
Пан Беджиховский закивал со всем усердием: конечно же, он готов вести себя разумно! И выложил все, до донышка.
Гетман, помрачнев, сердито хлопнул кулаком по столу:
– Я и тогда подумал, и сейчас мыслю: Кривонос это! Более некому! Ну вот что делать с ним, ослушником?!
– Так ведь это лишь предположения… – заторопился Выговский, пытаясь успокоить Богдана. – Доказательств-то пока никаких…
– Вернется – будут! – сквозь зубы прошипел Хмельницкий. – И ему допыт учиню, и казакам… Из-за него, подлеца, сыну опасность грозила! Не прощу!
Теперь заторопился и Тимош:
– Пустое, батьку! Не гневись! Ведь все обошлось, слава богу… А что до опасности – так я ведь тоже казак, дело привычное.
Гетман растроганно всхлипнул, снова прижав сына к груди:
– И впрямь добрым казаком стал! Жаль, не дожила мать, порадовалась бы… Гей, Иване, наливай-ка еще! Выпьем за здравие Тимоша Хмельницкого, будущего гетмана Войска Запорожского! Э-э-э, да ты уже пьян, что ли? Чего мимо льешь?
– Видать, и вправду пьян… – смущенно пробормотал Выговский. – Ишь, горилка в голову ударила… Звиняйте, пане гетмане!
Тимош, смущенный донельзя словами отца, как-то странно взглянул на генерального писаря:
– Так ведь и выпили-то всего ничего…
– Голова моя, видно, не так крепка на выпивку! – вымученно улыбнулся Выговский. – Ей привычнее с бумагами управляться. Ну, за здравие пана будущего гетмана! Дай Боже гетману нашему подольше здравствовать, однако же никто из нас не вечен, и так уж заведено, что сын рано или поздно сменяет отца. Когда настанет час пану Тимошу взять булаву, пусть будет он мужем зрелым, храбрым, рассудительным и справедливым. Слава!
– Слава! – громко возгласил Богдан, подняв чарку.
– Благодарствую, батьку! – дрожащим от волнения голосом отозвался гетманенок. – И тебе благодарствую, Иване Остаповичу!
«Вырос, и впрямь вырос, змееныш… Ну, ничего, храбрецу – первая пуля. На войне это дело обычное».
– Будь у меня такой сын – гордился бы! – с улыбкой промолвил генеральный писарь, отставив опустевшую чарку. – А заодно уже и голову бы ломал: какую невесту ему найти!
Тимош засопел, покраснев:
– Скажешь тоже, Иване Остаповичу… До девок ли ныне, когда война идет!
Гетман и генеральный писарь, переглянувшись, лукаво улыбнулись. Выговский, деликатно прикрыв рот ладонью, подавил смешок, потом вкрадчиво заговорил:
– Война войной, а про долг христианский забывать негоже. Как в Библии сказано: «Плодитесь и размножайтесь!» Ежели бы люди в войнах не женились, детей не рожали – род людской давно бы пресекся! Опять же удачный союз может увеличить нашу силу, новые сабли дать, а это ой как нелишне! Вот, к примеру, у господаря валашского две дочери есть, да сказывают, что старшая из них – красы неописуемой…
«А главное – господарь то в одну заваруху влезает, то в другую… Ежели выдаст дочку за Тимоша – рано или поздно попросит помощи. Отказать родичу немыслимо, это дело святое. И за чужими спинами Тимош прятаться не станет – настоящий казак! А мне только того и надо».
– Что, сынку, а ведь пан генеральный писарь дело говорит! – рассмеялся вдруг Богдан. – Я же вижу, у тебя прямо глаза загорелись, как услышал про красу неписаную! Эх, молодость, молодость… Подумаю о том, Иване. А пока – разливай-ка еще! Да постарайся мимо чарки не попадать…
Опрокинув еще одну чарку, гетман решительно отставил ее подальше в сторону:
– А вот теперь хватит. Для разговора нужны трезвые головы!
Никого больше в горнице не было. Гетман специально велел джурам не входить – сами, мол, за столом управимся! Во-первых, не хотел, чтобы чужие люди видели его любящий взгляд, устремленный на сына. Вроде и ничего дурного в том нет, отцовская любовь – дело святое… а все же как-то неловко. Во-вторых, разговор, который он хотел провести с генеральным писарем, не предназначался для лишних ушей. Мелькнула, правда, мысль, что и Тимошу рановато знать про такое… но Хмельницкий быстро отогнал ее прочь. Столько сына не видел, душою извелся, и вдруг – ступай-ка за дверь, мал еще! Обидится, чего доброго. Опять же будущего гетмана надо готовить загодя, вот пусть и учится, привыкает…
На всякий случай Богдан предупредил:
– О том, что здесь услышишь, никому не сказывай, ни единой живой душе! Даже попу на исповеди – ни полслова!
Тимош усердно закивал, даже перекрестился.
– Ну, Иване, поведай сыну, что нам этот самый Беджиховский наплел… – распорядился гетман. – А я заодно еще раз послушаю, не лишне будет.
– Воля твоя, милостивый пане… – Выговский, умело делая вид, что язык немного заплетается от горилки, принялся рассказывать. Начал с того, откуда взялся пленный поляк, потом перешел к невероятным сведениям, касающимся «московита» пана Анджея и его «белокурой стервы», которую величают точно так же, как родную сестру жены государя московского Алексея Михайловича.
У Тимоша глаза чуть не вылезли из орбит.
– А… не брешет ли лях? – робко спросил гетманенок.
– Проверю, конечно! – кивнул Богдан. – И как следует! Но не похоже, чтобы брехал. Перепугался, как заяц, зубами чуть не ляскал! Ну, сынку, что думаешь об этом? Говори как есть, хочу тебя послушать!
– Ибо сказано: «Порой мудрость глаголет устами юных!» – поспешно ввернул Выговский.
Гетманенок растерянно развел руками:
– Боюсь и подумать! Ежели он правду говорил… Что ж получается? Какую-то бабу выдают за царскую свояченицу, она – при князе Яреме, злейшем ненавистнике нашем… Да и Москву он тоже ненавидит! А этот пан Анджей, по прозвищу Русаков, – кто он? Откуда взялся? Почему Ярема его первым советником сделал? Похоже, дело пахнет новым самозванцем…
– Вот-вот! – рыкнул Богдан, насупив брови. – И я о том же помыслил! Хитер Ярема, змей подколодный, ох, хитер! Новое Смутное время решил устроить! Ясное дело, тогда у царя московского руки будут связаны, до помощи ли нам. Дай боже самому на троне усидеть! Но как бы Ярема сам себя не перехитрил… Что, Иване, ответа из Москвы до сих пор не было? И сегодня ничего не пришло?
– Нет, пане гетмане, не было… Уж с ним бы я тотчас к твоей милости прибежал, минуты лишней не потратив!
– Ничего, теперь там зашевелятся… Слушай волю мою: как хмель из головы уйдет, тотчас же новый лист царю Алексею пиши! Так, мол, и так, великий государь, снова просим заботой твоей и лаской нас осчастливить, и защиту от магнатов-своевольников дать. Заодно же предупреждаем о лихом деле и заговоре, что против тебя в Речи Посполитой затевают… И про Анджея этого напиши, и про бабу-самозванку… Да особый упор сделай, что покровительствует им князь Ярема! Понял ли?
Выговский кивнул:
– Все сделаю, как надо, пане гетмане! Уж напишу – в Кремле все подскочат!
Вот так и попало в Посольский приказ письмо, доставленное посланцами гетмана с великим береженьем. В коем все Войско Запорожское во главе с Зиновием-Богданом Хмельницким било челом «премудрому и премилостивейшему» Алексею свет Михайловичу Романову, превознося до небес его добродетели и слезно жалуясь на горькие обиды вере православной, чинимые беззаконцами-магнатами, во главе с «наилютейшим хищным волком» князем Вишневецким, который в безмерном коварстве своем замыслил… И далее шло подробное описание того, что наплел пан Беджиховский.
Письмо оное и углядел новик Степка Олсуфьев, уже начавший терять надежду отыскать «подлеца Андрюшку». После чего, бесплодно попрепиравшись с думным дьяком Львовым, торопливо сделал с него список и помчался к Петру Афанасьичу Астафьеву, пугая встречных прохожих видом своим (лицо точно было словно у безумного), а также гортанными воплями:
– Пр-р-рочь с дороги-и-и!!! Дело государево!!!
Дьяк Астафьев, едва лишь увидел новика в дверях, догадался без слов. Схватившись за сердце, ахнул:
– Что, объявился Андрюшка?!
– Объявился, вор… – кое-как вымолвил внезапно охрипший Степка, кланяясь в пояс и протягивая драгоценный список.
За который, к слову, тут же получил выволочку. Возмущенный дьяк, едва кинув взгляд на бумагу, вскипел, топнул сапогом:
– Разиня! Всю бумагу изгадил, одни подчерки да кляксы… Откуда руки только растут!
И принялся торопливо читать, не обращая внимания на чуть на расплакавшегося от жгучей обиды новика.
Впрочем, Степка был отходчивым. К тому же понимал: и впрямь виноват. Спешил, руки тряслись, вот и замарал список… Успокоился, подумав: «Ничего, Петр Афанасьич не со зла… Извелся, дожидаючись, вот и вскипел, не сдержался. Остынет – похвалит».
Нет, не похвалил дьяк. Видать, потому, что слишком уж сильно список подействовал.
– Само письмо читал?! – спросил он Степку чужим, незнакомым голосом, оторвавшись наконец от бумаги. Вид у него был будто у человека, услыхавшего свой смертный приговор.
– Ч-читал… – промямлил бедный новик, даже не удивившись глупости вопроса. Ясное дело, а как же можно список сделать без чтения!
– О том, что в нем был, – ни слова! Ни полслова! Никому!!! Ясно?! – Глаза дьяка полыхнули каким-то свирепым пламенем.
– Яс-сно, б-бат-тюшк-ка… Н-не из-звольт-те б-бес-сп-пок-коит-ться… – У перепуганного Степки зубы в пляс пустились.
Дьяк, сгорбившись, грузно протопал в красный угол, опустился на колени перед иконостасом:
– Господи помилуй! Дай силы и мужества! Мне ж с этим к государю идти!!!
Голос Астафьева прервался от всхлипа, плечи затряслись. Он будто постарел за считаные мгновения на многие годы. Степка сам чуть не прослезился от страха и жалости, глядя на грозного начальника и представляя, каково придется ему пред светлыми очами царскими…
На удивление, обошлось лишь испугом, хоть и немалым.
Алексей Михайлович, торопливо прочтя список и отмахнувшись от робких разъяснений дьяка (спешил, дескать, новик, приставленный к Посольскому приказу, оттого и клякс насажал, и подчерки всюду, уж прости великодушно, государь), сначала помолчал, глядя куда-то в сторону. Только жила на шее трепетала, наливаясь, да темнело лицо. Потом взглянул прямо в глаза Астафьеву. Обомлевшему дьяку померещилось и вовсе чудное: будто исчезла куда-то небольшая, аккуратно подстриженная борода царя-батюшки, да и одежа его будничная испарилась, а сам государь и великий князь всея Руси стал выше ростом, тощим, как жердь, одетым по немецкой моде в какой-то кургузый кафтанчик с большими накладными карманами, короткие штаны, чулки и башмаки диковинного вида, гладко выбритым и круглолицым, аки кот (тьфу ты, господи, что за наваждение!) А глазищи его безумные так и прожигали, в трепет вгоняя… Хотел уже Астафьев, облившийся холодным потом, возопить дурным гласом: «Чур, чур меня!», но тут развеялось наваждение, и снова обрел царь прежний облик. Хотя глядел сердито, что уж там…
– Дождались! – вымолвил Алексей Михайлович, скрипнув зубами. – Я так и думал: новой Смутой грозят! Ах, щучьи дети… А все твоя вина! Не упустил бы Андрюшку… – голос царя, налившись силой, загудел и бил по ушам, словно молот кузнечный по наковальне.
Ноги бедного дьяка уже начали подгибаться, но на колени упасть не успел: государь жестом остановил, приказывая стоять по-прежнему:
– Да что толку в поклонах твоих! Хоть лоб отбей, Андрюшка уже у князя Вишневецкого! Упустили вора! Ох, беда-то какая! Только-только с бунтом управились, а тут – на тебе! Ну, что теперь делать?! Что скажешь? Как отвести угрозу сию?
– Извести вора! – собрав остатки храбрости, кое-как вымолвил Астафьев. – Вместе с самозванкой, которая смеет за твою, государь, свояченицу себя выдавать! Заслать надежного человека, чтобы их прирезал или яду подсыпал…
– Ты от страха, я гляжу, ума лишился! – оборвал царь. – Уж Вишневецкий-то, поди, их бережет как зеницу ока. Иль ты на его месте не берег бы? И стражники к ним наверняка приставлены, и пищу пробуют… Не подберешься.
– А ежели подкупить кого из стражников либо слуг? Людишки-то слабы, государь, к искусу склонны… Посулить золотишка, да побольше, они сами все сделают!
– Побольше! – ехидно, по-простонародному передразнил государь. – В казне у нас, сам ведаешь, негусто. Иначе не пришлось бы с солью этой распроклятой… Прости, Господи! – Он торопливо перекрестился, обернувшись к иконостасу.
– Так вели забрать в казну имущество Морозова! – не утерпел дьяк. – Чтобы хоть тем искупил вину свою великую!
– Ты говори, да не заговаривайся! – повысил голос царь, нахмурившись. – Хоть Борис Иванович во многом и винен, а всему есть предел. Будто мало мне… Кх-м! – торопливо закашлялся самодержец, сделав вид, что воздух попал не в то горло. И очень неумело, к слову.
Дьяк Астафьев тоже сделал вид, что ничего не заметил.
«Значит, правду баяли, будто царица снова за Морозова просила, презрев запрет, да еще с шумом и слезами… Ох, бабы! Да что же с ними делать-то?!»
– Ради такого никаких денег не жаль, – промолвил царь. – Хоть казна и оскудела, а отвести Смуту надобно любой ценой. Думай, кому дело сие поручить можно. А заодно поразмысли, нет ли других путей. Главное, нужно следить за каждым шагом вора Андрюшки! Ведать о том, что они с князем Вишневецким замышляют, что делают! Подбери человека потолковее… И не одного! К гетману этому самозваному, к Хмельницкому, тоже нужно надежного человека приставить. Чует сердце, не прост он, ох не прост! В письмах смиренен да учтив, помощи нашей просит, под руку нашу стремится со всем войском своим да народом, а как на деле? Не вышло бы худа! Есть ли резон Вечный мир[15] с Речью Посполитой рушить? О господи, как же тяжко бремя государево…
– Войны с ляхами да литвинами не нужно, сохрани боже! – закрестился дьяк. – А вот использовать Хмельницкого ради твоей, государь, да отечества нашего выгоды – другое дело. Коль у врага-соседа в его дому свары да беспорядки, он ослабнет, а другим соседям от того одна польза.
– Истинно так! – кивнул царь. – Вот, к примеру, Иоанн Васильевич выждал, покуда ханства татарские ослабеют, а потом уж припомнил им вековечные обиды. Всю Волгу-матушку, со всеми окрестными землями да народами навечно под свою руку забрал! А почему? Не стало прежней Орды, распалась на части, а они перегрызлись меж собою. Вот тут-то конец им и пришел! – Глаза Алексея Михайловича сверкнули, словно представил себя на месте молодого царя Ивана, еще не ставшего Грозным, который посылал войско штурмовать Казань. – За все расплатились!
– Золотые слова, государь! – угодливо склонил голову Астафьев. – Вот пусть Хмельницкий и грызется с Речью Посполитой. Коли угодно тебе будет, можно ему и помочь… Втайне, конечно! – торопливо уточнил дьяк. – Чтобы не дать повода к войне. Опять же он защищает святую веру от поругания! До чего дошло, чтобы храмы православные в аренду жидам и латынам сдавать! Как только земля под святотатцами-магнатами не разверзлась?! Богохульники окаянные…
– Веру защищает, спору нет, а только и себя не забывает, – вздохнул Алексей Михайлович. – Хитер он, гетман этот, ох хитер! А также смел и умен, этого не отнять. Будто волк. Ну да ничего, и самого матерого волка затравить можно при надобности. Пусть пока чужих овечек режет. А коли начнет наших таскать, тут ему и конец! Ступай, дьяче. Помысли о моих словах, прикинь, что и как делать. А я о Хмельницком да о самозванцах этих – нахмурившись, потряс исчерканным листом, зажатым в руке, – с думными боярами говорить буду. Дело сложное, тут все надобно взвесить, и как следует.
– Ну, как пан чувствует себя? – в голосе Хмельницкого звучала истинно отцовская забота. – Хорошо ли почивал, не беспокоило ли что-то?
Ротмистр Квятковский, постаравшись принять браво-беззаботный вид, подобающий благородному шляхтичу, отозвался бодро и громко:
– Хвала Езусу и гостеприимству пана гетмана, все в лучшем виде!
– И слава богу! – улыбнулся Богдан, отметив, что упрямый поляк перестал называть его сотником. Поистине, добрая казацкая горилка, да еще принятая в неимоверных количествах, творит чудеса. Конечно, брешет про «лучший вид», тяжкое похмелье так просто не скроешь… ну да ладно. – Уж очень приятно мне общество пана ротмистра, не буду скрывать. Был бы рад, если бы пан погостил у меня подольше. Но служба и долг перед отчизной прежде всего, понимаю… Вот мой ответ ясновельможному сенатору Киселю. – Хмельницкий протянул свиток, украшенный его личной печатью. – Для пущей беспеки дам пану ротмистру хорошую охрану, чтобы не случилось по пути какой беды, борони Боже.
– Не угодно ли пану гетману передать что-то на словах? – спросил Квятковский, принимая письмо.
– Пусть пан передаст ясновельможному, что не только я и мои полковники, но и все войско, и весь народ православный безмерно уважают его и чтят. В нем видим мы надежду свою и защиту от злобы и произвола магнатов, вроде князя Вишневецкого. Хотим мира и спокойствия, но за свои права готовы драться. Да, вот так, слово в слово.
– Будет исполнено! – кивнул поляк и тут же скривился, зашипел, не сдержавшись: такая боль прострелила голову.
Хмельницкий деликатно сделал вид, что ничего не заметил и не услышал.
– Ну что же, легкой дороги пану ротмистру! Даст Бог, когда-нибудь еще увидимся.
– То мое заветное желание! – отозвался Квятковский. Он вновь со смущением и злостью ощутил, что не может побороть симпатию к этому бунтарю и схизматику. Да и не очень хочет, ежели начистоту… – Дай Матка Бозка, чтобы довелось мне принять пана гетмана, как пышного гостя, когда в крае установится спокойствие. Хоть дом мой скромен, но постараюсь не ударить в грязь лицом!
– Достойные слова столь же достойного мужа! – растроганно молвил Хмельницкий. Он тоже чувствовал неподдельную симпатию к этому заносчивому, горячему человеку, годящемуся ему в сыновья. «Это ты теперь добрый, а коли выпадет встретиться на поле брани – рубанешь, и рука не дрогнет…» – мелькнула грустная мысль. Но гетман сразу же прогнал ее. Незачем душу терзать, ведь радость-то какая: Тимош живым из Бахчисарая вернулся!
Дождавшись, пока за ротмистром закроется дверь, Богдан хлопнул в ладони. Торопливо вбежал джура.
– Что с полковником Гладким? Пришел ли в себя?
– Пришел, пане гетмане! Ох и худо же ему было! Насилу отлили холодной водой, а после он еще рассолу огуречного попил без меры. Полегчало, хотя пока еще ходит нетвердо, лицом бледный да за голову держится.
– Еще бы! – усмехнулся Хмельницкий. – Столько выпил вчера! Да и соперник у него достойный был, ей-ей достойный! Ну что же, пострадал за дело. И честь Войска Запорожского не посрамил, и язык ляху развязал… А чего же только рассолу, разве горилки ему не поднесли?
– Подносили, пане гетмане! Так он сперва зарычал, как дикий зверь, да за саблю чуть не схватился, а потом заплакал, будто жинка. Мол, уберите ее, проклятую, видеть не могу!
– Ох, бедняга! – рассмеялся гетман, не сдержавшись. – Это как же погано ему было! Ну ладно, до вечера оклемается, с Божьей помощью. А ты теперь ступай, покличь ко мне генерального писаря.
Елена медленно перевела взгляд с Дануси, белой как мел и трясущейся от страха, на пана Чаплинского. Шляхтич неподвижно распростерся на полу возле кровати с окровавленной головой.
– Меня теперь казнят, пани?! – еле выговорила камеристка.
Бывшая любовница казачьего сотника нагнулась, преодолев страх и отвращение (винным перегаром от пана Данила несло так, что тошнота подкатила к горлу), коснулась кончиками пальцев его шеи, пытаясь уловить биение пульса. Разочарованно выдохнула:
– Жив, негодяй… Чем это ты его?
– Подсвечником, пани… Вот этим подсвечником! Як Бога кохам, не могла больше терпеть! – Дануся истерично разрыдалась, подвывая, как собачонка, которую жестоко пнули. – Что со мной теперь будет, пани, что будет?!
– Да ничего не будет! – устало махнула рукой Елена. – Подсвечник-то оботри как следует, чтобы следов крови не осталось, а тряпку сожги. Сам спьяну упал, сам голову расшиб. О пол… Нет, о ночной горшок! Так и правдоподобнее, и по заслугам. – Елена криво усмехнулась. – Вот это всем и говори, и крепко стой на своем.
– Так ведь пан-то…
– А он ничего не вспомнит. – Елена брезгливо сморщилась. – Пьян, пся крев, как последний хлоп!
Пани Катарина Краливская, придирчиво оглядев, как кипит работа на лесопилке и вокруг нее, тяжело вздохнула. Стоявший рядом муж насторожился, встрепенувшись. Долголетний супружеский опыт подсказывал, что этот вздох предвещает неприятный разговор.
И предчувствия не обманули княжеского управителя.
– Адам! – в это короткое обращение жена умудрилась вложить столько упрека, горького разочарования и затаенной надежды, что пан Краливский сразу испытал жгучие угрызения совести, даже не зная за собой никакой вины. – Неужели ты и теперь промолчишь?! Наша единственная доченька, наша Агнуся… – дородная дама всхлипнула. – Такой ли судьбы мы хотели для своей плоти и крови?
Пан Краливский растерянно пожал плечами:
– Но что тебя пугает, милая? Пан Тадеуш без ума от Агнешки, он так ее любит, что жизнь за нее отдаст, не колеблясь…
– Ах, эти мужчины! – простонала супруга, заламывая руки. – Да где это видано, чтобы благородную пани сразу после свадьбы везли в хлопскую избу?! Если это любовь, что же тогда называть издевательством?!
– Ты, как всегда, преувеличиваешь! – возразил пан Адам, хоть и не совсем уверенно. – Во-первых, это не хлопская изба, а дом владельца лесопилки…
– Спасибо, утешил! – с ядовитой медовостью в голосе перебила спутница жизни. – Хата хозяина лесопилки! Достойное место для благородной шляхтянки, дочери управителя княжеского замка, вышедшей за полковника. Нечего сказать!
– Ну, может, и не вполне достойное… – пожал плечами муж. – Но сам князь распорядился, чтобы пан первый советник с супругой и Агнуся с Тадеушем жили там. Значит, дело решено. По какой причине был отдан сей приказ, мне неведомо, да и не желаю лезть в княжеские дела без спросу. Ты же сама знаешь, как он этого не любит! Кроме того, я доподлинно знаю, что дом хорошо обустроили и обставили мебелью из личных запасов ясновельможного. То есть Агнешке не на что жаловаться… Разве что за исключением тесноты. – Видя, как наползают слезы на глаза женушки, управитель поспешил договорить: – Так вспомни пословицу «В тесноте, да не в обиде»!
Пани Катарина разрыдалась:
– Ты даже начал пользоваться хлопскими пословицами! И это родной отец! Изверг бесчувственный… Ах, оставь меня, не трогай! – И она поспешно удалилась, оставив мужа, даже не пытавшегося дотронуться до нее, в полной растерянности.
– Холера! – с чувством произнес пан Адам, качая головой.
Чтобы немного успокоиться, он еще раз пристально вгляделся в картину, представшую взору. Строительство частокола шло полным ходом. Десятки людей обтесывали топорами бревна, заостряя их с одной стороны. Затем другие, подхватив, передавали их по цепочке к вырытому рву, который опоясывал лесопилку на изрядном удалении. Землекопы, дождавшись, пока бревна установят вертикально, тут же хватали лопаты и забрасывали промежутки землей, затем плотно утрамбовывали жердями-толкушками, а под конец – собственными ногами. Работа велась быстро и дружно, никто не пытался увильнуть или замедлить темп.
Неподалеку от дома проворно разгружали телеги с бревнами. Только их относили в другую сторону и аккуратно складывали под навес – видимо, для какой-то особенной цели. Опытный глаз управителя тут же подметил, что эти бревна были дубовыми, в отличие от сосновых, идущих на ограду.
«Молодец первый советник, хорошо все устроил! – вынужден был признать пан Краливский. – Только на какого дьябла ему столько дубовых бревен? Может, решил пристройку к дому сделать? А, ладно, меня не касается».
Я усмехнулся, наблюдая через раскрытое окно за тестем и тещей Тадеуша. Судя по выражению лица дородной пани, ее оживленной жестикуляции, а затем – демонстративному уходу в слезах, бедному муженьку опять был обеспечен приступ головной боли. А судя по его лицу, пан Адам напряженно размышлял, не приступить ли все-таки к воспитанию спутницы жизни в духе Домостроя… Стоп! Это меня уже понесло в сторону. Домострой-то был в России, а ляхи как раз кичились тем, что их женщины куда свободнее московитянок…
Можно было не сомневаться: пани Катарина снова насела на супруга, упрекая в том, что позволил упрятать их доченьку в неподобающее по статусу жилье. А муженек в который раз развел руками: ничего не могут сделать. Приказ ясновельможного князя! Вот потому и рассорились… Ладно, их проблемы. Во всяком случае, ни моя женушка, ни Агнешка никаких претензий по поводу «жилищных условий» не высказывают. Пока. А что до полковника Пшекшивильского-Подопригорского, он вообще сиял:
– Ах, как мудро придумал пан первый советник! И впрямь, о тесноте ли надо думать, когда речь идет о столь важных делах! Главное – все близко, удобно. А уж когда будет возведен частокол, тут будет настоящая крепость. Ни один лазутчик не проберется! – готов был поклясться, мысленно Тадеуш добавил: «И теща – тоже».
Улыбнувшись, я вернулся к чертежам. Если только довольно корявые рисунки (ну не обучали владеть гусиным пером, не обучали, уж извините!) заслуживали столь громкого названия…
– Як Бога кохам, то – позор, невместный со званием шляхтича! – проскрежетал зубами молодой поляк, торопливо утерев пот со лба. – Позор! Спаси и помилуй, Матка Бозка! Что бы сказали мои предки?!
Вздохнув так тяжело, будто на его плечи взвалили персональную ответственность за всю Речь Посполитую, он снова ухватился за ручку огромной пилы и резко потянул ее вверх. Наточенные зубья полотна, сверкающего на солнце, вгрызлись в дубовое полено.
«Вж-ж-жжж… Вж-ж-жжж…»
– У пана еще есть силы думать, что бы они сказали?! – донесся снизу полузадушенный всхлип напарника. – Пусть пан тянет, не сбивается с ритма! И так уже сердце где-то в глотке!
– Эх… Сейчас бы в трактир, а потом – в постель с красоткой! – чуть не заплакал верхний пильщик. – Уж там я бы с ритма точно не сбился!
– Ручаюсь, пану было бы не до красоток… И не надо про постель, молю ранами Езуса! Я устал как собака! Лечь бы да закрыть глаза!
– Можно подумать, я не устал! Ах, дьяблов первый советник! Это же работа для презренных хлопов! В крайнем случае жолнеров… Но не для благородной шляхты!
– Так пусть пан пойдет и скажет ему это в лицо! И пусть тянет, во имя Яна Крестителя! Тянет хорошенько, чтобы пила не застревала! У меня руки уже отсыхают!
– А у меня будто нет?! Уж если это – обучение московитскому искусству «ближнего боя», или как он там болтал, то что же тогда называть черной работой?!
– Оставить разговоры!!! – рыкнул незаметно подобравшийся полковник Пшекшивильский-Подопригорский. И, торопливо покосившись на открытое окно, добавил шепотом: – Не взыщите, панове, сами виноваты. Пан первый советник предупреждал же, что любой его приказ должен исполняться немедленно и без рассуждений! А силой вас сюда никто не тянул, сами просились.
– Так ежели приказ противоречит чести шляхетской! – чуть не взвыл верхний, продолжая тем не менее усердно пилить.
– То невместно с гонором польским, на Бога, невместно… – подхватил второй, поддерживая ритм.
– Я вижу, панове желают работать до заката? – пожал плечами молодой полковник. – А потом еще с полчасика походить гусиным шагом?
– Чем??! – ахнул верхний пильщик, лицо которого, и без того багровое от натуги, стало еще темнее.
– Сам в точности еще не знаю, – покачал головой Пшекшивильский-Подопригорский. – Но судя по словам пана первого советника, это что-то очень эффективное. Так что не нарывайтесь на неприятности, панове! Пилите, пилите…
«Пилите, Шура, пилите! Они золотые!» – усмехнулся я, бесшумно отходя от окна. Ничего, ребятушки, дисциплину у вас наведу. Вы быстро выбросите из головы все эти бредни: «позорно, невместно…»
Алексей Михайлович, ощущая несвойственное ему смирение и даже робость, рассматривал двух старцев, сидящих напротив. Хоть и твердил себе, что государю, помазаннику Божьему, надобно всегда чувствовать превосходство перед любым подданным своим, сколь бы родовитым и влиятельным тот ни был, а ничего не мог с собой поделать. Слишком уж известные и заслуженные мужи явились на его зов.
Потому сразу после поклонов и приветствий учтиво предложил сесть, да не поодаль, на лавки у самой стены покоя, а рядом с собой, на немецкие стульчики с высокими спинками.
Старики упирались недолго, только для порядку, чтобы даже малого урону чести царской не нанести. Уселись с видимым облегчением, расправив полы одежд: и то сказать, ноги-то гудят от старости, да еще зной летний измотал вконец.
– Федор Иванович! – переведя дух, обратился юный царь к седому как лунь боярину Шереметеву. – И ты, Алексей Михайлович, тезка мой! – это обращение последовало уже к боярину Львову. – Рад видеть вас. Чту и лета ваши почтенные, и заслуги великие. Скорблю, что удалились от двора моего, хоть и понимаю: едино лишь из-за старости и недугов, на государевой службе полученных. Бог свидетель, сейчас советы ваши мудрые ой как надобны!
– Спасибо на добром слове, государь! – почтительно склонил голову Шереметев. Взмокшая лысина так и засверкала в свете лампад да свечей. – Хоть старость свое берет, а постараюсь тебе еще послужить. Как служил деду твоему и родителю, верой и правдой. Чтобы, когда Господь призовет вскоре, мог с чистой душой и совестью предстать перед судом его.
– Да зачем думать о смерти, Федор Иванович! Бог даст, ты еще долго проживешь… – заторопился царь, но слова его прозвучали не слишком-то уверенно.
Старик с печально-мудрой улыбкой покачал головой:
– Нет, государь, конец мой уже близок. Чую и понимаю. Одно лишь желание: напоследок удалиться в святую обитель да принять постриг… Был Федором, а закончить путь земной хочу иноком Феодосием. Больно уж нравится имя это, зело благолепное! – улыбнулся умиленно, но тут же, спохватившись, перевел разговор: – Однако же покуда еще есть силы и разум, отдам их к твоей государевой пользе! Ты сказывал, что советы наши нужны? Поведай же, что тревожит, покоя лишает! А уж мы с Алексеем Михайловичем постараемся.
– Истинно, истинно так! – торопливо кивнул Львов.
– Беда грозит государству нашему! – с дрожью в голосе произнес юный самодержец. – Пришедшая, откуда не ждали. Выслушайте же и поразмыслите: как лучше поступить? Страшусь я ошибки, ибо цена ее велика будет! С Боярской думой решать буду, как заведено, но прежде хочу ваше мнение узнать. Вы – мужи многомудрые и преданность свою много раз выказывали, потому мне особенно дороги как советчики.
И царь сначала подробно рассказал старым боярам о письмах Хмельницкого с просьбами принять его «под высокую государеву руку» вместе со всем войском Запорожским и людом православным. А потом – о «подлеце и воре Андрюшке» и его «бабе-самозванке», оказавшихся у князя Вишневецкого, «святой веры изменника».
– Что думаешь о сем, Федор Иванович? – с волнением спросил он Шереметева, когда рассказ подошел к концу. – Говори как есть, ничего не боясь и не скрывая!
Старик ответил не сразу. Какое-то время молчал, судорожно стискивая узловатыми высохшими руками посох. Видимо, слова царские потрясли до глубины души.
– Сам ведаешь, государь, всегда я служил роду Романовых, – наконец негромко отозвался боярин. – Еще во времена, когда никто и помыслить не мог, сколь высоко он вознесется! Сколь сил положил на Земском соборе, уговаривая да упрашивая, чтобы отца твоего, юного отрока, царем избрали! Сколь долго склонял и его, и матушку его, бабку твою, волю Собора не отвергать и венец царский принять! Ох и нелегко же было… – Шереметев покачал головой. – Деда твоего, страдальца, из плена польского встречал, до Москвы вез с великим бережением. С поляками да литвинами вел переговоры, торгуясь яростно, словно гость[16] какой, а не боярин. Лишь бы государству была польза…
– Да то и мне ведомо, и всей Руси! – нетерпеливо подскочил Алексей Михайлович. – Заслуги твои велики! Ты совет дай!
– Не серчай, государь, и дослушай, уважь древние годы мои, – почтительно, но с достоинством отозвался старик. – Это я к тому говорю, что опыт имею немалый и нрав польских да литовских людей изучил изрядно. Вот потому и советую: под свою руку Хмельницкого с его войском не бери. Хоть и соблазн великий, и защита веры православной – святое дело, а вреда будет больше, чем пользы. Поддерживай, чтобы был гетман этот самозваный занозой в боку Речи Посполитой, а на войну с нею не иди! Вот мой совет. А что до Андрюшки и его бабы – любой ценой извести надобно. Ни перед чем не остановясь.
– А ты что скажешь, Алексей Михайлович? – после паузы обратился царь к своему тезке.
Боярин Львов неторопливо огладил длинную седую бороду, видимо, собираясь с мыслями.
– Про Андрюшку и самозванку эту – согласен с Федором Ивановичем. Сорную траву надобно изничтожать, да вовремя, не то разрастется и все жито задавит! А вот про защиту братьев наших единоверных – не взыщи, боярин, не соглашусь с тобой. – старик покачал головой, развел руками. – Да, хлопот и опасностей будет немало, а выгод все же больше. Лишь бы делать все разумно, с бережением, каждый шаг взвешивая. Только помыслить: сколь новых земель можно привесть под твою руку, государь! А повезет – так вместе с Киевом!
– Так ведь война будет! – вскинулся Шереметев. – А всего четырнадцатый год пошел, как мир заключили!
– Что ж, повоюем. Не впервой, – пожал плечами Львов. – Уж тебе ли, Федор Иванович, войны бояться… Мало ли бился с теми же поляками да литвинами?
– Вот потому я и против. Спесивые они да гонористые без меры, а воевать умеют, того не отнять. Быстро не сладим, на годы затянется, а в казне у нас… – Шереметев горестно вздохнул, скривился, будто почуял дурной запах. – Уж прости, государь, что о худом напоминаю. Да еще когда Москва от бунта не оправилась.
– Не за что прощения просить, Федор Иванович! – торопливо воскликнул царь. – Будь ты главным советчиком моим, а не Морозов, не дошло бы дело до бунта… Ох, грехи наши тяжкие! – перекрестился, обернувшись к иконе. – Однако чудится мне, что ты не договариваешь. Или не так?
Шереметев несколько секунд испытующе глядел на юношу, годящегося ему во внуки.
– Так, государь. Хоть и тяжко говорить мне такое, православных братьев хаять, а все же скажу. Не столь война меня пугает, сколь ненадежность Хмельницкого и людей его. Пусть ты помазанник божий и самодержец, а я пожил куда поболе и повидал многое… Людишки тамошние привыкли бузить да предавать. Для них сие – как нам в баню сходить в субботу. Напрасно, что ли, Войско Запорожское лишили всех привилеев?[17] Я дивлюсь долготерпению короля и Сейма! Да случись такое в твоем государстве – каленым железом сию скверну выжгли бы! Люди забыли бы место, где стояла Сечь!
– Негоже, боярин, говорить такое про братьев по вере. Ой, негоже! – нахмурился Львов. – Да, грешны они во многом, спору нет, но ведь веру святую защищают да с врагами нашими рубятся!
– Ой ли? – усмехнулся Шереметев. – А кто тридцать лет назад огнем и мечом по южному порубежью нашему прошел? Позабыл уже про Сагайдачного? Сколь городов да крепостей он пожег, сколь душ православных сгубил да татарам в полон отдал! А разве в Смуту не служили запорожцы самозванцу?
– Разве я спорю? Да только не зря же говорят: «Кто старое помянет, тому глаз вон!»
– А кто забудет – тому оба! – не удержавшись, съехидничал Шереметев.
Царь хотел было вмешаться, видя, как багровеет лицо Львова, но не успел.
– Постыдись, боярин! – с обидой и укором выкрикнул государев тезка, сдвинув брови. – Сам же говорил, что о жизни вечной пора думать! Пошто грех на душу берешь, дурные советы царю подавая?! Пошто ко мне, как к врагу?! Аль завидуешь? До сих пор обида гложет, что покойный государь после того, как преставился князь Черкасский[18], меня к себе приблизил, тебя отодвинув? Аль не можешь простить, что московский люд мне «ура!» кричал, а от тебя отворачивался? Так любовь черни-то – будто весеннее солнышко: сейчас тепло, а к вечеру – студено! Двор-то мой пограбили да сожгли, сам чудом спасся! Запамятовал?
– Кто дурные советы дает?! Кто завидует?! Я?.. – ахнул Шереметев, схватившись за сердце.
– Ну не я же!
– Да как язык твой… Суда Божьего не боишься? Он-то все видит!
– Видит, да не скоро скажет! – горько усмехнулся Львов.
– Богохульник!!!
– А ты…
– Ну-ка, довольно! – вскричал молодой царь, вскочив с кресла. Глаза его метали молнии, лицо гневно зарумянилось.
Опомнившись, старики тоже вскочили так скоро, как позволили больные ноги, стали кланяться да каяться, прося прощения…
– Бог простит! – все еще сердито, но уже тише проворчал венценосец. – Ну не совестно ли?! Я совета жду, а они словно юнцы неразумные… Садитесь! И говорите – по одному, степенно, без лая да обид.
Шереметев, тяжело дыша, утер платком испарину.
– Государь, Христом Богом клянусь, совет мой был от сердца да от разума! Откажи Хмельницкому! Помогай, коль захочешь, но втайне. Война с Речью Посполитой нам не надобна! Не бери его под руку свою! Ведь предаст тебя гетман этот, ей-ей предаст! А не он, так другой. За помощь нашу да за кровь пролитую одна лишь черная неблагодарность выйдет. Помяни мое слово!
– Да отчего предаст-то?! – не утерпел Львов. – И неужто не побоится крестное целование нарушить, душу свою погубить?
– Кабы запорожцы того боялись, не всаживали бы нож в спину Речи Посполитой! – сурово отрезал Шереметев. – Забыл, князь, сколько раз они бунты учиняли? Сколько раз каялись, прощения просили, присягали на верность, а потом – снова за свое? Ненадежен этот люд! Переменчив да к буйству склонен! Живет грабежом, порядку не знает и знать не хочет…
– Мы их укротим! – уверенно заявил Львов. – Они оттого и бунтуют, и буйствуют, что твердой власти там нет. Да и Владислав, король покойный, слишком распустил их, позволял больше, чем надо. Вот и распоясались… Великий государь, – приложив ладонь к сердцу, взглянул он на царя, – поверь, и мой совет искренен! Во многом прав Федор Иванович, однако же коль явить запорожцам не только ласку твою, но и силу, и разумную строгость, можно привести их к покорности. Самый строптивый конь и тот смиряется, чуя крепкую руку и узду! А коль надобно, то и плеть.
– Ой, не скажи, князь! – проворчал Шереметев. – Бывают такие кони, что любого седока скинут.
– Зато помысли, какие выгоды великие ждут! – продолжал Львов, впившись глазами в царя. – Святую веру защитим от поругания, православным братьям поможем, границы державы твоей расширим! Златоглавый Киев, когда-то всему миру славный, нашим будет! А запорожцы станут надежную сторожу держать против крымских собак гололобых! Опять же Речь Посполитую ослабим… И всего-то нужно – принять Хмельницкого под руку твою!
– Один одно говорит, другой – другое… – тяжело вздохнул царь. – И вроде все резонно, по делу! Ну, словно как в притче про Соломона! «Ты прав, и ты – тоже прав!» Вот только я-то не Соломон, мудрости его не имею.
Наступали самые длинные дни. Лето выдалось знойным, а работы было столько, что к вечеру даже я чувствовал усталость. Про моих «подвластных», начиная с Тадеуша, заканчивая последним жолнером, и говорить нечего. Но ребята крепились, молодцы! Может, от безысходности, ибо случаев убедиться, что от пана первого советника ждать снисхождения не приходится, у них было достаточно.
– Ничего, панове! Тяжело в учении, легко в бою! – приговаривал я, без зазрения совести «приватизировав» известную фразу Суворова.
Лесопилка с прилегающей территорией, выделенная мне князем в качестве «базы», давно уже была обустроена и ограждена. Лишние деревья выкорчевали, ямы засыпали и утрамбовали. Крепкий частокол высотой в три человеческих роста огораживал круг диаметром примерно в триста метров. В центре находилась сама лесопилка с запрудой и водяным колесом, и домом, по-прежнему не дававшем покоя теще Тадеуша. Слабым утешением ей мог послужить тот факт, что я велел снести старую маленькую баню и построить взамен куда более просторную и удобную. С нами же две благородные пани, тысяча дьяблов, им требуется какой-никакой комфорт!
Также неподалеку от дома по моему приказу обустроили летнюю кухню (и так духота, нечего дома лишний жар разводить!), кузню и склады. А с северной стороны вкопали еще один частокол, чуть пониже, образовав нечто вроде большой цитадели. Только предназначалась она не для обороны в случае вражеского прорыва на основную территорию, а для совсем других надобностей.
Попасть внутрь «базы» можно было через единственные ворота, возле которых установили сторожевую башенку. Два промежутка в ограде, там, где протекал полноводный ручей, заколотили горизонтальными бревнами, нижний ярус которых шел почти вровень с уровнем воды. А в русло ручья вбили частые железные прутья. Конечно, боевых пловцов в те времена вроде не было, но предосторожность никогда не будет лишней.
«Эти казаки, пся крев, могли под водой плавать, дыша через полые тростинки!» – думал я, с опаской ловя себя на мысли, что начал рассуждать как настоящий шляхтич.
Конечно, не помешало бы еще проволочное ограждение… Стоп! Не время. Этак и о минах-ловушках призадумаешься. Прежде всего – те самые «чудесные новинки». Клятвенно обещанные мною будущему королю Речи Посполитой. Терпение князя-то не бесконечное…
– Все произошло именно так, как рассказывал пан! – возбужденно жестикулируя, Иеремия ходил взад-вперед и покачивал головой, словно сам дивился тому, что случилось. – Сейм назначил трех региментариев[19]. Трех!!! Словно горького примера Теренция Варрона и Эмилия Павла недостаточно[20]. Тех самых – Перину, Дитыну и Латыну! Высокородным панам Владиславу-Доминику Заславскому, Александру Конецпольскому и Николаю Остророгу доверили спасение отчизны. Заславский, судя по его виду, напряженно раздумывал, сколько перин и ванн взять с собой и достаточно ли удобно будет на войне. Конецпольский в это время загадочно улыбался и причмокивал губами, словно грезя об амурных викториях. А Остророг, конечно же, не удержался и произнес длиннейшую речь, столь обильно пересыпаемую учеными словами и цитатами, что члены Сейма начали зевать. Хотя можно было ограничиться одной фразой: «Благодарим высокое панство за доверие, постараемся оправдать его!» Многие изумленно косились на меня, будто ожидая подвоха или недоумевая, отчего я промолчал. Ах, если бы не наш план, уж я нашел бы что им сказать! Бездельники, глупцы, хвастуны! – глаза князя метнули молнии, но он быстро овладел собой. – Раз только такой ценой можно спасти отечество, пусть будет что будет. Хотя и жолнеров, и шляхтичей, обреченных на напрасную гибель, все-таки жалко.
– Увы, другого выхода нет! – подтвердил я.
– Войска будут собираться во Львове, – продолжал Иеремия. – Хмельницкий же, судя по донесениям лазутчиков, выступил из Белой Церкви, держа направление к Пилявецкому замку. Видимо, именно там хочет устроить опорную позицию. Что же, резонно: местность благоприятствует обороне. Река с топкими берегами, через которую есть один-единственный мост, помешает нашей атаке, а с башни замка, расположенного на холме, можно видеть все на многие мили окрест. Так что и внезапного обходного маневра не получится… Пан говорил, что войско региментариев попусту тратило время под Пилявцами? – внезапно обратился он ко мне.
– Совершенно верно, попусту.
– Неудивительно, с такими-то полководцами! – презрительно фыркнул Вишневецкий. – Ну а то, что праздность губительна в любом деле, особенно же на войне, и говорить нечего.
Наступила пауза. Ясновельможный продолжал расхаживать по залу, сцепив руки за спиной, словно собираясь с мыслями. Я терпеливо ждал.
– У пана есть все, что потребно для осуществления его плана? – спросил вдруг князь, резко повернувшись ко мне.
– Абсолютно все.
– Достаточно ли людей, денег?
– Более чем достаточно, княже.
– Если понадобится еще что-то или нужны будут мои письменные распоряжения, пусть пан обращается ко мне без всяких стеснений!
– Непременно, княже. Но, полагаю, мне не придется тревожить ясновельможного. Всего в достатке, а люди трудятся в полную силу. Особенно старается мой помощник, полковник Пшекшивильский-Подопригорский. Я им доволен!
– Управляющий моего лубенского замка тоже доволен своим зятем. – В глазах Иеремии мелькнула на мгновение какая-то затаенная боль. Видимо, представил, что могло остаться от его замка. – Чего не скажешь о его супруге! – Тут князь озорно усмехнулся. – Ничего, дело житейское… Кстати, что за странные слухи дошли до меня? Будто бы пан подвергает шляхту телесным наказаниям? Признаться, не могу в это поверить!
Я невольно напрягся. Нажаловались? Или кто-то распустил язык? Или… что вернее, у него на «базе» есть глаза и уши? Наверняка есть, князь был бы глупцом, если бы об этом не позаботился…
– Ясновельможный правильно делает, что не верит! – улыбнулся я, почтительно склонив голову. – Ибо это никакое не наказание.
– А что же тогда? – брови Иеремии недоуменно взметнулись.
– Трудотерапия! Точнее, воспитательная работа! – моя улыбка стала еще шире и добрее. – Внедрение хоть каких-то азов дисциплины. Осмелюсь напомнить, что ясновельможный князь предоставил мне полную свободу действий. Чем я, с его милостивого дозволения, и пользуюсь, в пределах своих командирских полномочий.
– Кх-м! – будущий король покачал головой, осмысливая услышанное. – Конечно, дисциплина – святое дело. И все же… Есть ведь разница между простолюдином и шляхтичем!
– Совершенно верно! И заключается она в том, что поскольку шляхтичу больше дозволено, то и спрос с него должен быть строже. Особенно в военное время. Ведь именно дворянство – становой хребет державы.
– Что же… – как-то неопределенно протянул князь. По его лицу невозможно было догадаться, согласен ли он с моими словами или нет. – Я уже неоднократно говорил, что полностью доверяю пану. А судить буду по результатам. Пусть пан первый советник действует и постарается меня не разочаровать.
– Ну и что мне делать, как войну вести, коль под началом такие вот ослушники? – в голосе Хмельницкого звучал не гнев, а какая-то сердитая безнадежность. Словно гетман сам хорошо понимал тщетность увещеваний своих. – Что творишь ты, Максиме? Шляхту ненавидишь, маетки их разоряешь, а сам-то ничем не лучше!
– Батьку! – протестующее вскинулся было Кривонос, но Хмельницкий повелительным жестом велел ему умолкнуть.
– А что, не так говорю? Такой же непокорный да гонористый! На приказы, на интересы наши общие – плевать! Лишь бы потешить самолюбие свое да волю дать дурной головушке.
– Обида, пане гетмане! – захрипел Максим, наливаясь багровым румянцем.
– Это чем же я тебя обидел? Сказано было ясно: татар не трогать, в дела их не лезть! А ты что натворил?! Признаешься иль изворачиваться будешь? Может, дать тебе прочесть лист Тугай-бея? Иль казакам твоим допыт учинить?
– Не нужно никакого допыта! – зло отрезал Кривонос. – И юлить не стану. Порубал собак басурманских и пленных освободил. Что было, то было.
– Стало быть, признаешься, что мой приказ нарушил!
– Да, нарушил, батьку! – взревел Кривонос, потрясая кулаками. – Потому что хоть и огрубело сердце мое, а все же жалость туда прокралась! Не смог я вынести позора. Кабы не маленький хлопчик, что плакал: «Тату, проси казаков, они ж браты наши!» – может, и сдержался бы. А тут… Сына вспомнил. Кровь в голову ударила, рука сама за саблю… Ну и… Сам понимаешь.
– Понимаю… – вздохнул Хмельницкий, лицо которого как-то странно исказилось. Гетман прошелся по горнице, потом вновь подступил к Кривоносу вплотную. – Видать, только у тебя сердце есть и лишь ты сына оплакиваешь. А у других горя нет! Моего сына, видно, канчуками не засекли до смерти. У многих добрых казаков детей да батьков на пали не сажали, не вешали… Один ты пострадал!
– Зачем ты так… – гневно, но с заметным смущением начал было Кривонос, но гетман тотчас перебил его:
– Молчать! Ты свое дело сделал, теперь слушай! Расхлебывать-то мне придется.
– Словно мало забот да хлопот у пана гетмана, так еще и от собственных полковников новые беды! – укоризненно вздохнул Выговский, примостившийся за столом с чернильницей и листами бумаги.
Невероятным усилием удержался Кривонос от бешеной ругани. Лишь метнул в генерального писаря ненавидящий взгляд.
– Ты глазами-то не сверкай! – топнул Хмельницкий. И, переведя дух, заговорил уже спокойнее, хоть с явным осуждением: – Пойми, Максиме, на войне не только рубить да стрелять надо. Войну и по-другому ведут! Союзник, пусть даже такой поганый и ненадежный, как крымчаки, все же лучше, чем открытый враг. Не одолеем мы Речь Посполитую, имея враждебный Крым за спиною! Думаешь, у меня сердце не болит? Я не проливаю слез, представляя, как живой товар с арканом на шее гонят в Кафу? Да будь моя воля… – Гетман машинально стиснул рукоять сабли. – А только другого выхода нет. Терпеть надо! Хоть и больно, и позорно. Ты вот не вытерпел, посек татар, освободил ясырь. А что в итоге? Тугай-бей разгневался, хану жалобу накропал, тот тоже – на дыбы… Сыну моему Тимошу страшная опасность грозила! Да это еще полбеды. Ты подумал, что будет, ежели хан откажет нам в помощи или тоже хуже – ударит в спину?! Вот потому-то ублажать его нужно, союзника клятого, не давать повода для вражды. Это – дипломатия! Мать ее… – по-простонародному выругался Хмельницкий, устало махнув рукой.
С протяжным стоном закрыл Кривонос пылавшее от гнева и стыда лицо.
– Отрадно видеть, что хоть и с опозданием, осознал ты ошибку свою! – наставительно промолвил Выговский.
– Молчи, Христа ради, а то я что-то страшное сотворю! – рявкнул на генерального писаря Кривонос. И тотчас, без малейшей паузы, заговорил, обращаясь к гетману. Голос его дрожал, но звучал твердо: —Батьку, прости, если можешь! Сам все понимаю. Не вытерпел и подвел тебя. Обругай меня, дурня, хоть самыми черными словами. Полковничий пернач отбери. Да прикажи казнить, если хочешь! Не бесчесть только. Или пошли в самое пекло вину искупить. Все для тебя сделаю!
– В пекло, говоришь? – усмехнулся Хмельницкий. – Пожалуй, стоит. Ох, Максиме, кабы к горячности твоей да к бесстрашию еще и рассудительность Богуна или Морозенка добавить, цены бы тебе не было! Ладно, больше говорить о том не будем. – Гетман вдруг понизил голос: – Ты бы, чертяка, хоть живых басурман не оставлял! Раз уж приказ мой нарушил, клал бы там всех до последнего! Как же вы татарина-то упустили?!
– Очень уж добрый конь был под ним, батьку! – сконфуженно развел руками Кривонос. – Не хуже моего Черта.
– Эх… Ну, ладно! Хану отпишу, что виновника отыскал, да взять живым не удалось: отстреливался и рубился отчаянно, пришлось убить. Может, успокоится, пес!
– Дай-то Бог… – проворчал Кривонос, утирая пот со лба. – Да что же я за невезучий такой! И Ярему, змея проклятого, упустил, и тебя с ханом чуть не столкнул. Ну вот почему?! – в голосе его зазвучала какая-то беспомощная, по-детски наивная обида.
Хмельницкий, улыбнувшись, положил руку ему на плечо.
– Успокойся, Максиме. Вся война еще впереди, успеешь с Яремой встретиться. Что не догнал – плохо, а вот что гнал его, как трусливого зайца, – совсем другое дело! Ты только помысли: прославленный князь, всей Европе известный, бежал от казаков да «подлого люда», им презираемого! Побоялся остановиться и в честный бой вступить. Это дорогого стоит!
Кривонос медленно покачал головой:
– Ох, батьку! Чует сердце, дело тут не в трусости. Уж кем-кем, а трусом Ярема сроду не был. Раз бежал, от боя уклонившись, значит, что-то задумал. Уж не по наущению ли этого странного советчика из Москвы? Сам не пойму, в чем причина, а только не к добру это. Не к добру!
Гетман и генеральный писарь молниеносно переглянулись.
– Откуда знаешь про советчика? – насторожился Хмельницкий. – Лысенко сказал?
– Кто ж еще… Я, когда в себя пришел, готов был с ним на саблях рубиться! За то, что пленного поляка отправил к тебе, не дал казнить. Он говорит: больно важный человек, мол, для гетмана, много знает. Я взъярился пуще прежнего: ты мне зубы не заговаривай, что простой пан может знать?! Ну, он и рассказал, что пленный наплел. Только тогда я и успокоился. Может, и впрямь надо было в живых оставить… – Кривонос осекся, видя, как посуровело лицо гетмана. – Батьку, это что, тайна? Ежели так, слово даю: никому не проболтаюсь!
– Тайна! – кивнул Хмельницкий. – Боюсь, уже выболтанная каждому встречному да поперечному! Лысенко – добрый казак, только во хмелю у кого угодно язык развяжется. Ну да ладно. Рано или поздно о том бы узнали…
– Ибо как сказал некий мудрец, имя коего, к сожалению, запамятовал: «Что знают двое, то знает и свинья!» – со вздохом вымолвил Выговский.
Кривонос побагровел, насупился:
– Ты кого со свиньею сравнил, душа чернильная?!
– Никого, пане! То – лишь мудрость народная, – вежливо ответил генеральный писарь, с трудом сдержав усмешку.
Доподлинно неизвестно, с какого именно времени вошла в обиход поговорка «Москва слезам не верит». Очень даже может быть, что с царствования «тишайшего» Алексея Михайловича Романова…
Бунтарей и погромщиков, взятых после Соляного бунта, изрядно помучив и выпытав все, что они знали (а также что не знали и лишь измыслили, чтобы от лютых мук избавиться), большей частью перевешали. Несмотря на их слезные покаяния и мольбы о пощаде, включая злополучного Егорку, который первым раскололся, наговорив дьяку Астафьеву на «вора и подлеца Андрюшку» с три короба. Жизнь сохранили лишь некоторым, загнав в лесную глушь на такие тяжкие работы, что неведомо, радовались ли они царской милости или проклинали ее.
Боярская дума, которую созвал царь, дабы обсудить челобитную гетмана войска Запорожского, изнывая от жары и ответственности, павшей на плечи, спорила целый день. В итоге большинством голосов пришли к мнению: бунтарей, сиречь братьев православных, поддержать, но втайне, всячески скрывая свое участие. На письмо Хмельницкого ответить с ласкою, но уклончиво, выразить восхищение храбростью защитников святой веры, но ничего твердо не обещая. Намекнуть лишь, что если новоизбранный король Речи Посполитой станет вместе с беззаконниками-магнатами притеснять православный люд, вот тогда уже государь и великий князь всея Руси сможет оказать Войску Запорожскому и более весомую поддержку. Пусть воюют, Речь Посполитую ослабляя, а там видно будет… Заодно же постановили: просить Хмельницкого, чтобы прислал он в Москву того самого ляха Беджиховского, который поведал о воре Андрюшке, втершемся в доверие к князю Вишневецкому, злодею и вероотступнику. Чтобы расспросить его как следует да сравнить с тем, что пойманные воры под пыткой сказывали. Особенно насчет внешности Андрюшки.
Что же касается войны с Речью Посполитой, решили к ней на всякий случай готовиться, но всячески избегать, ибо казна оскудела, народишко обнищал, да и нельзя же воевать вечно! Мир тоже надобен…
– Вот последняя сводка, пане! – четко, по-военному отрапортовал Тадеуш, подавая мне большой исписанный лист.
Я быстро пробежал его глазами, машинально отмечая: «чурбаков дубовых – столько-то, из них распиленных вдоль… обручей стальных стяжных – столько-то, изделий «номер 2» (тут я иронично хмыкнул, с трудом сдержав озорную усмешку) – столько-то…» Да, работа проведена большая! Еще немного, и будет достигнуто расчетное количество.
– Благодарю пана! – кивнул я. – А также всех непосредственных исполнителей. Что же, пора приступать к главному.
Советник князя пан Доминик Груховский, опасливо оглядевшись по сторонам (словно желал убедиться, что в комнате, кроме него, советника Качиньского и духовника Микульского, больше никого нет), заговорил быстрым скрипучим голосом:
– Панове, оправдались самые худшие наши ожидания! Проклятый московит вошел в полную силу. Князь слушается его во всем.
– Ну, положим, пан несколько преувеличивает… – пожал плечами Качиньский.
– Если и преувеличивает, то в малости! – решительно заявил иезуит. – Увы, мы можем лишь гадать, что такого наплел князю этот московитский выскочка и чем его улестил. Факт остается фактом: князь предоставил ему полную свободу действий! И поди узнай, что творится в той крепости, каких сюрпризов нам ожидать.
– Если бы болван Беджиховский не умудрился вляпаться в совершенно дурацкую историю, – сверкнул глазами Качиньский, – у нас была бы информация из первых рук! Ах, панове, какая досада, что мы не успели его остановить!
– Да как тут остановишь?! Он выскочил из моего возка, будто ошпаренный! – проворчал Груховский. – Не терпелось разглядеть те самые дьябловы пятна на теле московитянки! Прости, Матка Бозка! – он размашисто перекрестился.
– Все же интересно, разглядел или нет? – машинально спросил Микульский. И тут же, покраснев, запнулся и вслед за паном советником осенил себя крестным знамением.
Качиньский усмехнулся:
– Судя по тому, как визжали женщины, а особенно – как рвал и метал князь, Беджиховский и впрямь кое-что успел увидеть… Не предназначенное для его взора. Поэтому и был брошен казакам на расправу. Упокой, Езус, грешную душу его! Хоть был спесивый дурачок, бахвал и скандалист, а столь ужасной участи все же не заслуживал.
– Да уж… – вздохнул Микульский. – Надеюсь, они хотя бы не терзали его слишком долго.
– Так все-таки, есть там эти треклятые пятна или нет?! – не выдержав, хлопнул ладонью по крышке стола Груховский. – Как бы узнать?
– Пан советник собирается засесть на высоком дереве с подзорной трубой возле той крепости? – ядовито-медовый голос Качиньского можно было мазать на хлеб. – И следить за московитян– кой?
– Если это шутка, то чрезвычайно неудачная! – отрезал Груховский. – Если же всерьез, пану надо обратиться к лекарю!
– Это к какому же, проше пана?! – зашипел Качиньский.
– Панове, панове! – поспешил вмешаться иезуит, видя, что дело может дойти до свары. – Не время ссориться! Тем более что пятна нам, увы, ничем не помогут. Это не дьябловы отметины, к великому сожалению!
– А что же это, проше ксендза? – изумленно выпучил глаза Качиньский, отчего его кругленькое надутое личико стало выглядеть еще нелепее.
– И откуда его мосць это знает? – подхватил Груховский.
– Источник информации весьма надежен. Пани Катарина Краливская! – пояснил иезуит.
– И что же она рассказала? – допытывался Груховский.
– Пане, мне неловко… – смущенно развел руками иезуит. – К тому же это было сказано с условием, что все останется между нами!
– Ах, не время скромничать и упираться! – нетерпеливо воскликнул Качиньский. – К тому же «цель оправдывает средства». Прошу заметить, весьма мудрые слова.
Микульский растерянно переводил взгляд с одного советника на другого.
– Но все-таки… Ладно! Но прошу вас, панове, дать мне слово, что больше никому не расскажете!
– Никому! – согласным хором отозвались два заклятых «друга».
Хотя дел было выше крыши, но поддержание мира и порядка в семье – вещь святая. Особенно когда и так чувствуешь вину перед своей половиной за то, что не предоставил ей возможность сугубо дамских развлечений вроде походов по магазинам и бесконечных разговоров с другими женщинами.
Место, выбранное мною в качестве базы, должно было удовлетворять двум строгим требованиям: надежной изоляции от «внешнего мира» и максимальной доступности качественной древесины. Кроме того, было бы желательно, чтобы при необходимости я мог достаточно быстро добраться до князя. Лесопилка, расположенная на берегу полноводного ручья неподалеку от одного из волынских поместий Вишневецкого, вполне удовлетворяла этим условиям. Благо поместье это находилось почти на самой границе коронных земель, куда бунтовщики пока еще боялись соваться. Обнести надежной оградой, установить строгий пропускной режим – и можно спокойно готовить те самые «чудесные новинки», которые нетерпеливо ждет будущий король Речи Посполитой… А заодно наслаждаться медовым месяцем и прочими прелестями супружеской жизни.
Вот только женщина – существо более требовательное. Тут и физиология, и психология, и масса прочих вещей… Если какой-никакой комфорт Анжеле и Агнешеке удалось обеспечить (скромный дом владельца лесопилки благодаря княжеским деньгам и мастерам преобразился как по волшебству), то как быть с обществом и развлечениями? Здесь уже никакие компромиссы были недопустимы. Успех всего нашего дела зависел от максимальной внезапности. А женская болтливость не зря стала предметом анекдотов.
Анжела сама призналась, что чуть не провалила нас, когда читала «лекцию» в наспех оборудованной купальне на берегу Тетерева. У меня не повернулся язык выбранить ее: она и так держалась просто замечательно, с блеском сыграла свою роль! Даже удержался от хохота, хоть это уже граничило с подвигом: настолько явственно представилась картина с голой лекторшей и такой же аудиторией. Правда, все-таки издал сдавленный смешок, услышав про вопрос полячки, касающийся «пана Тампакса», но тут же взял себя в руки.
– Умница! Все хорошо, что хорошо кончается! – похвалил я женушку. – Но впредь постарайся все-таки быть внимательнее, следи за каждым словом и жестом.
– Постараюсь, – кивнула Анжела. – Хотя тут и притворяться-то не перед кем. Одна Агнуся да еще пара служанок.
В ее голосе отчетливо слышался… Нет, не упрек. И не возмущение. Тем более не назревающий предвестник скандала. А точнее… Ну, только женщины могут вложить в едва различимую интонацию всю гамму чувств, типа: «Мне чего-то не хватает, и я сама не знаю, чего именно, точнее знаю, конечно, но специально не скажу, если любишь – сам догадаешься, а если не догадаешься, значит, зря я не послушалась мамочку».
Возникшую проблему надо решать сразу же, без задержек, – это правило я выучил накрепко. И хоть дел было полно, а погода стояла жаркая…
Вскоре Анжела и думать забыла про скуку, отсутствие женского общества и прочие неудобства. Судя по едва различимым звукам, которые доносились с половины дома, занятой семейством моего первого помощника, у Тадеуша возникли примерно такие же сложности. И он также рьяно взялся за их решение, дабы выбить ненужные и несвоевременные мысли из головы прекрасной Агнешки. Кстати, мне только показалось, что красавица брюнетка как-то странно смотрит на меня и торопливо отводит взгляд, будто… Стоп, Андрюха! Этак ты вообразишь, что все бабы Речи Посполитой, начиная с Гризельды, готовы тебе отдаться! Скромнее надо быть.
– Дай Езус всяческого благополучия и долгих лет жизни наставнице супруги пана Анджея! – смущенно понизив голос, сказал Тадеуш, когда через некоторое время мы пошли в «цитадель» наблюдать за ходом подготовительных работ.
– Какой наставнице? – удивился я. И чуть не поперхнулся, услышав ответ простодушного поляка:
– Пани Камасутре!
Изрядно удивленные и смущенные паны советники уставились друг на друга, словно боясь поверить тому, что услышали. Потом перевели взгляд на духовника князя, пытаясь уловить признаки насмешки на его лице.
– Я лишь повторил то, что услышал от пани Катарины! – пояснил иезуит. – Но готов поклясться: она ничего не выдумала и не шутила.
– Матка Бозка! – вздохнул пан Груховский, машинально посмотрев на собственную грудь, а потом опустив взор немного ниже. – Московиты рехнулись, як Бога кохам, рехнулись! Езус лишил их разума. Чтобы знатные пани, хоть и схизматички, разгуливали почти в одеянии Евы… Создателю впору снова насылать серный и огненный дождь! Только уже не на Содом с Гоморрой, а на Москву!
– Ну, не совсем… э-э-э… – прокряхтел покрасневший Качиньский. – Если пани Катарина правильно поняла московитянку и если его мосць ничего не напутал… Самые… э-э-э… места все же прикрыты. К тому же не разгуливают, а наверняка находятся в приватном помещении, за надежной оградой… Прости, Езус! – Советник торопливо осенил себя крестным знамением. Судя по выражению лица и заметавшимся блудливым глазкам, перед мысленным взором княжеского советника вставали картины – одна другой слаще и греховнее.
– Московитянку необходимо любой ценой уничтожить! – решительно заявил Груховский. – Или в крайнем случае добиться ее удаления. Страшно подумать, какие мысли она сумеет внушить нашим женам и дочерям! Падение нравов и так бьет все пределы, а если добавить ее слова… Не удивлюсь, если вскоре и наши женщины захотят… э-э-э… принимать солнечные ванны в таком срамном виде!
– Должен признаться: мне уже задавали подобные вопросы на исповеди, – тяжело вздохнул иезуит. – Не грешно ли, дескать, обнажать тело ради того, чтобы кожа стала гладкой и шелковистой, без единого прыщика… Тьфу!
– Уж не ясновельможная ли княгиня Гризельда?! – ахнул Груховский, изменившись в лице.
– Кто же еще! – покачал головой духовник. – Только, панове, умоляю: никому ни полслова! Княжеский гнев все знают…
Я со строгой придирчивостью, а также с затаенной гордостью оглядел плоды наших коллективных усилий: опытные образцы пушек, которым надлежало стать основой могучей конной артиллерии князя Вишневецкого. Изготовленные из лучших дубовых бревен, какие только удалось разыскать во всей округе, скрепленные тугими стальными кольцами, они были готовы к испытаниям.
Да, именно деревянные орудия, сравнительно небольшие и малокалиберные, но смертельно опасные при стрельбе картечью на ближние дистанции (чуть ли не в упор!) должны были обрушить на войско Хмельницкого целый шквал огня, выбить его конницу и внушить панический страх. Благодаря невиданной прежде многочисленности.
И не надо усмехаться или опасливо крутить пальцем у виска! Пушки из дерева использовались и в ту эпоху, и в более ранние времена. Причем даже в качестве осадных орудий! Конечно, к долгой стрельбе они были непригодны: либо канал ствола прогорал так, что использовать ядра или бомбы становилось невозможно, либо ствол просто разрывало ко всем чертям. Но несколько выстрелов каждая такая пушка вполне могла выдержать, а больше от нее и не требовалось.
Зато преимуществ! Дешевизна изготовления – раз. Практически неиссякаемый запас сырья – два.
– Ясновельможный пан первый советник прикажет приступать к испытаниям? – вытянувшись в струнку, спросил вахмистр Балмута.
– Приступайте! – кивнул я, направляясь в укрытие и потянув за рукав Тадеуша. Тот поначалу упирался, явно намереваясь продемонстрировать истинно польское презрение к опасности… Ох, шляхетский гонор, чтоб ему! Пришлось вполголоса пояснить, что это приказ. Лишь тогда молодой полковник, всем видом показывая, что вовсе не струсил, упаси Матка Бозка, а только вынужден подчиниться суровой необходимости, зашел вслед за мной под защиту высокой бревенчатой стенки, в которой были проделаны крохотные смотровые щели.
Балмута хорошо поставленным командным голосом стал отдавать распоряжения. «Орудийная прислуга», сорвавшись с места, кинулась заряжать пушки.
В первой «опытной партии» было пять совершенно одинаковых образцов. Задача стояла простейшая: определить, при какой величине заряда ствол разорвется. Чтобы, упаси боже, в реальном бою не допустить оплошности, могущей повлиять на его исход.
А заодно мне хотелось проверить правильность утверждения, касающегося будто бы малой эффективности одного вида оружия, которое было придумано нашим знаменитым соотечественником в середине XVIII века. Я тут ничем не рисковал: подтвердится, что критики были правы, – просто не будем изготавливать такие пушки. Выяснится, что ошибались, – нам же лучше… Останется только опытным путем установить, до какой дистанции действует положительный эффект.
Мои люди действовали настолько четко, дружно и слаженно, что я испытал законную гордость. Не зря старался! Хотя, конечно, тут и немалая заслуга Тадеуша.
В считаные секунды пушки были заряжены. Затем пришла очередь клиньев-упоров, надежно зафиксировавших орудийные стволы в коробчатых лафетах. Вот уже насыпан порох в запальники, затем туда же вставлены тонкие фитили, различающиеся по длине… Я специально отдал такое распоряжение, чтобы слишком сильный грохот пушечного залпа не перепугал женщин. Пусть уж стреляют поочередно, небольшая задержка не помешает.
– Запаливай! – рявкнул Балмута.
Щелкнули огнива, с негромким шипением разгорелись крохотные язычки пламени, бегущего по шнурам…
– В укрытие! – раздалась новая зычная команда.
В мгновение ока орудийная прислуга оказалась за точно такой же стеной из бревен, как мы с Тадеушем, чуть не затоптав по пути немолодого грузного вахмистра. Судя по выражению лица Балмуты, ему очень хотелось обложить подчиненных крепчайшим польским матом, но, видимо, постеснялся делать это в присутствии «ясновельможного пана первого советника».
Огонь почти добрался до запальника первой пушки. Я вдруг с удивлением осознал, что очень волнуюсь! Ну как мальчишка, впервые тайком взрывавший в лесу самодельную петарду или охотничий патрон, стянутый из отцовского сейфа…
Грохот, раздавшийся в практически замкнутом пространстве, показался даже громче, чем он был на самом деле. Пушка изрыгнула плотный сизо-серый дым, в толще которого отчетливо виднелся ярко-оранжевый конус пламени. Запахло едкой кислятиной. Из середины деревянного щита, выкрашенного белой краской и установленного прямо напротив дульного среза, в двадцати пяти шагах, так и брызнули тонкие щепы. Он наверняка упал бы, если бы не был надежно подперт бревнами, вкопанными в землю.
Почти сразу же грянула вторая пушка, заряд которой был усилен примерно наполовину. Соответственно, шуму получилось больше, а ущерб, понесенный щитом, оказался существеннее. Выбоины буквально усеяли его среднюю часть.
Перед третьим выстрелом я на всякий случай прикрыл ладонями уши, приказав Тадеушу сделать то же самое. Поэтому грохот показался мне совсем несильным, а вид отдельных сквозных отверстий в щите доставил самое настоящее удовольствие.
«Маньяк-разрушитель!» – влез противный внутренний голос. Ясное дело, тут же отправленный по вполне определенному адресу.
Четвертый выстрел проделал в щите такие дыры, куда мог бы пролезть кулак. Я машинально отметил: «Выдержала двойной заряд…»
Пятый не причинил щиту практически никаких повреждений. Потому что ствол пушки разорвало на куски, часть которых с большой силой саданула по нашей защитной стенке, заставив нас с Тадеушем инстинктивно отпрянуть.
«А вот тройной – уже перебор…»
Взяв заранее припасенную мерную рейку, я прошелся вдоль щитов, внимательно оценивая вид и степень нанесенного ущерба. А также произведя измерения и диктуя данные Тадеушу. Тот, как примерный ученик, аккуратно записывал все мелом на гладко обструганной дощечке (не брать же с собой в «цитадель» бумагу, перья и чернильницу!).
– Готовить к стрельбе вторую партию! – управившись с этой работой, приказал я. – Величины зарядов – те же!
Торопливо выбежав из укрытия, подгоняемая вахмистром, прислуга рьяно принялась за дело. Через считаные минуты новые пять пушек с фитилями, торчащими из запальных отверстий, грозно уставились жерлами – только идеально круглыми, «обычными» – на запасные щиты.
– Командуйте, вахмистр! – сказал я Балмуте, вновь направляясь в укрытие. На этот раз Тадеуш последовал за мной без напоминания.
И опять загремели выстрелы, разделенные малыми промежутками. Только на сей раз уцелела даже пушка, куда забили тройной заряд пороха. Точнее, почти уцелела: на поверхности ствола образовались трещины. От полного разрушения и разлета обломков спасли лишь стяжные кольца.
«Так, рисковать не будем. Даже двойной заряд – и то много. От полутора до одной целой семидесяти пяти сотых… Хватит с лихвой!»
Я снова осмотрел щиты, не сдержав довольной улыбки. По всему выходило, что критики генерал-фельдцейхмейстера графа Шувалова были, мягко скажем, не совсем правы. При стрельбе пушек из первой партии получился существенно больший угол разлета картечи по горизонту! Стало быть, в бою будет обеспечено большее поражение живой силы противника…
«Почему же заявили, что никакого эффекта шуваловские гаубицы не дают? Что они бесполезны? Зависть, происки недоброжелателей или просто некомпетентность? Кто знает… Возможен и такой вариант: эффект наблюдался лишь на ближней дистанции, а уже на средней практически исчезал. Проверим!»
Бурный и сумасбродный XVIII век дал миру многих людей, чья жизнь была подобна ярко вспыхнувшему метеору.
Родившись в семье мелкопоместного дворянина, сделать умопомрачительную карьеру, стать в тридцать три года генерал-лейтенантом, чуть позже – сенатором Российской империи, а в тридцать пять лет получить графский титул – это, знаете ли, достижение! И пусть злые языки вволю шептались, что причиной тому – покровительство могущественного старшего брата (именно шептались, и то с опаской, ибо оный братец возглавлял Тайную канцелярию, наводившую ужас на всю державу), а кроме того – благоволение императрицы Елизаветы Петровны к его супруге, так ведь злые языки всегда найдут, к чему придраться. Святого и то вымажут с ног до головы.
Постельные утехи той же Елизаветы, фаворитом которой был двоюродный брат упомянутого сенатора и графа (по совместительству – меценат и будущий основатель Московского университета), конечно, тоже способствовали его карьере. К чему отрицать очевидное?
Однако я твердо уверен: никакое покровительство не помогло бы Петру Ивановичу Шувалову стать тем, кем он в итоге стал, будь этот человек полной бездарностью. Да, повезло – оказался в нужное время в нужном месте… Как сказал поэт: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». Не удалось бы цесаревне Елизавете свергнуть младенца-императора Иоанна Антоновича (точнее его мать, регентшу Анну Леопольдовну) – полетела бы ее голова. Вместе с головами гвардейцев из Преображенского полка, ворвавшихся ночью в Зимний дворец… Среди коих чуть ли не самыми активными были братья Александр и Петр Шуваловы.
Но – удалось. «Немцы» были свергнуты и заточены, дщерь Петрова взошла на престол, а на бунтарей, ставших лейб-компанцами, пролился золотой дождь вкупе с высочайшим благоволением. Тридцатилетний Петр Шувалов стал генерал-майором и гвардейским подпоручиком (не удивляйтесь, в ту пору даже младшие гвардейские чины ценились очень высоко, а гвардейским полковником мог числиться лишь сам монарх). А уж потом… Одно лишь перечисление званий и регалий заняло бы массу времени. Но, повторяю, по заслугам. Ибо человек был незаурядный, как и брат его Александр. Умный, прозорливый, хваткий.
Святыми братья отнюдь не были и на монаршью благодарность особо не полагались. Поскольку хорошо знали, сколь краткосрочна она и ненадежна. Пример фельдмаршала Миниха, верой и правдой служившего престолу российскому, который сверг всесильного Бирона и получил вместо ожидаемой награды опалу и отставку, был слишком уж показателен. Особенно если учесть, что оный Миних после воцарения Елизаветы был приговорен к отсечению головы, уже на эшафоте замененному ссылкой в Сибирь. Потому братья решили подстраховаться, действуя по правилу: «Баба – она и на троне баба».
О том, что Елизавета, еще будучи цесаревной, строгостью нравов и скромностью отнюдь не страдала, ведали многие. Но помалкивали, опасаясь порки кнутом и каторжных работ. Ну, а когда она стала императрицей, сплетники и подавно прикусили языки: за «поносные слова» на священную особу государыни можно было тех самых языков запросто лишиться. Времена, знаете ли, были суровые… Поэтому про амуры матушки государыни с «ночным императором» Алексеем Разумовским, сыном простого казака, бывшим певчим в церковном хоре, которому судьба дала один шанс из миллиона, и тот с блеском его использовал, все знали, конечно… Но лишнего не говорили. И даже не усмехались – борони Боже!
Братья Шуваловы тоже лишнего себе не позволяли. Но смену «ночному императору» начали готовить загодя, со всей тщательностью, памятуя о тяге Елизаветы к молоденьким и статным паренькам. Каким когда-то был всесильный Разумовский, сразивший цесаревну внешностью Аполлона вкупе с ангельским голосом.
Самой подходящей кандидатурой показался им двоюродный братец Ванечка. Тоже Шувалов. Вошедший в возраст, когда подрастающий барчук начинает бегать за служанками.
Красивого юношу пристроили при дворе, сделав пажом, уповая на то, что рано или поздно «матушка», летами и вправду годившаяся ему в матери, обратит внимание и допустит к телу. Пока же этого не произошло, вели себя разумно, врагов старались не наживать, потихоньку налаживали полезные связи с влиятельными лицами. Еще раз скажу: умным человеком был Петр Иванович! Да и старшего братца никто не решился бы назвать дурачком.
Ждать пришлось долго, но судьба благоволит терпеливым. Настал срок, когда императрица сделала своим фаворитом двадцатидвухлетнего камер-юнкера Ивана Ивановича Шувалова, при этом отнюдь не охладев к прежнему «ночному императору». У Алексея Разумовского хватило ума не ставить венценосную любовницу перед выбором: «Или он, или я!» У молодого Ивана Ивановича, ошалевшего от свалившейся на него великой удачи, – тем более. Кое-как перебороли ревность и зажили дружной шведской семейкой, по расписанию… Стоп, Андрюха! Ишь куда тебя потянуло!
Словом, вот с этой минуты звезда Петра Ивановича засияла особенно ярко. Но, повторяю, не столько благодаря высокому покровительству, сколько потому, что был он умным, энергичным, заботился о пользе государственной. Хотя, конечно, и о своей выгоде отнюдь не забывал, так что с того? Бессребреников-то в любую эпоху можно было по пальцам посчитать.
Много полезных дел успел совершить граф и сенатор. Особенно же став генерал-фельдцейхмейстером, то есть возглавив всю русскую артиллерию. Именно про его «секретные гаубицы» знаменитый король Фридрих II, он же – Фридрих Великий, если верить историческим источникам, сказал после разгрома под Кунерсдорфом: «Эти русские пушки – порождение дьявола!» Такой страшный урон нанесли они в тот день королевской пехоте, буквально выкашивая ее картечью.
Правильно говорят: «Все гениальное – просто!» Не удивлюсь, если граф Шувалов, рьяно взявшийся за наведение порядка в своем ведомстве и для начала искоренивший чудовищное разнообразие типов орудий и калибров, делавшее проблему снабжения боеприпасами невероятно сложной, вдруг огрел себя кулаком по сиятельному лбу и промолвил что-то вроде: «Ах, дубина стоеросовая, как же раньше до сего не додумался?! Ведь все же так просто, ясно!» И тут же повелел воплотить свой замысел в жизнь. То есть в серийное производство. История не сохранила сведений, были ли сначала хотя бы изготовлены опытные образцы, проведены испытания… Вполне возможно, что были. Хотя, зная энергичность натуры графа, не терпевшего даже малого промедления, если уж осенила идея, ручаться в том нельзя. А уж возразить всесильному начальнику, да еще двоюродному брату фаворита матушки государыни… Думаю, едва ли в артиллерийском ведомстве нашелся бы такой храбрец.
Секрет так называемых шуваловских гаубиц заключался в расширении канала ствола. Вместо привычного круглого отверстия дульный срез «украшала» горизонтальная щель. При взгляде спереди могло показаться, что орудие ехидно ухмыляется: погоди, мол, немножко, сейчас угощу, да так, что добавки не попросишь… Смысл новшества заключался в том, чтобы картечь, вылетавшая из ствола, рассеивалась сильнее обычного и поражала большее пространство. А если учесть, что в те времена (да и вплоть до середины XIX века) пехота вела атаку в плотно сомкнутых шеренгах, результат предугадать нетрудно.
Вроде бы проще некуда… Но – никто до Петра Шувалова о том не додумался! Как в случае с тем самым яйцом, поставить на торец которое удалось одному лишь Колумбу.
Шуваловские гаубицы стали самой настоящей государственной тайной. Со всех мастеров, принимавших хоть какое-то участие в их производстве, а также со всех членов орудийных расчетов взяли, выражаясь современным языком, «подписку о неразглашении». Наказанием за нарушение была «бесчестная смерть». Дульные срезы закрывались специальными плотными крышками, снимать кои дозволяли только во время стрельб… Невероятно, но факт: при таком обилии лиц, имевших сведения о новом секретном оружии, оно оставалось тайной вплоть до Кунерсдорфа. Когда Фридрих, ободренный быстрым, хоть и кровопролитным, взятием первого опорного пункта русских, высоты Мюльберг, бросил все силы на решающий штурм второй высоты – Шпицберг, где располагался центр позиции генерал-аншефа Салтыкова.
Удобного подхода к Шпицбергу не было, местность изобиловала болотистыми ручьями, топкие берега которых замедляли продвижение. Устраивать же гати в разгар сражения, да под непрерывным огнем врага, было немыслимо. И прославленная прусская пехота, вымуштрованная по принципу «Солдат должен бояться своего капрала больше, чем неприятеля!», бросилась на штурм, невольно сгрудившись на узком сухом пространстве.
Вот тут-то по ней ударили залпами батареи шуваловских гаубиц… До поры до времени молчавшие на тщательно устроенных позициях.
Судя по дошедшим сведениям, хоть и противоречивым, эффект их огня на ближней дистанции был ужасающим. Наверное, сам русский главнокомандующий, генерал-аншеф Петр Семенович Салтыков, следя за баталией в подзорную трубу с левого фланга позиции, на высоте Юденберг (названной так потому, что там было старое еврейское кладбище), вздыхая, приговаривал: «Увы нам, грешным… Хоть и басурмане гибнут, а все же люди… Так их, ребятушки, так! А ну, еще – залпом!»
Завистников у графа, как легко можно догадаться, было – хоть отбавляй.
Потому-то почти сразу после Кунерсдорфской виктории пошли сплетни, что ничего выдающегося в новом секретном оружии нет, да и особой пользы, если разобраться, тоже. Мол, ядрами да гранатами шуваловские гаубицы стреляют куда хуже, чем обычные орудия! Именно благодаря тому же конусообразному расширению канала ствола. (А кто спорит? В конце концов, можно забивать гвозди и микроскопом, но лучше использовать молоток. Петр Иванович-то создавал такие гаубицы специально для стрельбы картечью!) Более того, поползли упорные слухи, что король Фридрих, мол, выражая свой страх перед «дьявольскими русскими пушками», имел в виду отнюдь не гаубицы графа Шувалова, а внедренные им же единороги – совершенно другой тип орудий…
Как говорится, «на каждый роток не накинешь платок». А тут еще на графа свалился целый ряд несчастий. Сначала умерла жена Мавра Егоровна, которую он, хоть обвенчался с нею по расчету и изменял неоднократно, все же любил и был искренне привязан. Почти сразу же в мир иной ушел старший сын. Петр Иванович тяжело перенес эти утраты. Но человек не может скорбеть вечно. Выждав срок, приличествующий трауру, Шувалов обвенчался с дочерью сенатора и действительного тайного советника Василия Ивановича Одоевского – молодой красавицей Анной. Казалось бы, живи да радуйся…
Менее чем через год жена умерла при родах. Пятидесятилетний граф был буквально сражен этим несчастьем, поседел и сгорбился, будто старик. А в декабре того же 1761 года из жизни уходит матушка-государыня Елизавета Петровна, двадцать лет назад возведенная им и такими же буйными гвардейцами на престол. Это было последней каплей.
Петр Иванович Шувалов отдал Богу душу в январе 1762 года, успев получить от нового императора Петра Федоровича чин генерал-фельдмар– шала…
Часть этих сведений я сообщил Тадеушу еще перед началом работ на лесопилке. Поскольку мой первый помощник и друг должен быть в курсе дела. Разумеется, только то, что ему полагалось знать, с поправкой на время и ситуацию! Граф Шувалов в моем изложении стал мало кому известным простолюдином, изобретателем-самородком, жившим в первой половине XVII века, который долго, упорно и безрезультатно пытался «пробить» свое новшество. Не дождавшись понимания у ответственных лиц, начал подавать челобитные на высочайшее имя и сумел-таки получить одобрение царя-батюшки с приказом изготовить опытный образец и провести испытания. После чего на радостях тут же ушел в запой. Пил без просыпу, довел дело до белой горячки, от которой и скончался. (Увы, не первый такой случай на Руси-матушке и не последний!) Изобретение же было благополучно похерено в горе бумаг, ибо никто после смерти самородка не пожелал взваливать на себя лишнюю обузу и ответственность.
– Поистине удивительно! – покачал головой Тадеуш. – Ведь московитский царь для своих подданных как воплощение Бога на земле! Чтобы к его приказам можно было относиться с такой небрежностью, не страшась жестокого наказания…
Я только пожал плечами: мол, разгильдяев и лодырей везде хватает. После чего изложил вполне правдоподобную версию, как сам узнал о том изобретении, коему надлежало внести решающий вклад в победу над Хмельницким.
Мой помощник, во всяком случае, принял ее за чистую монету. Если у него и возникли какие-то вопросы, он предпочел держать их при себе.
– Вот срочное донесение, пане гетмане! – почтительно молвил Выговский, протягивая бумагу. – Ляхи идут на нас!
Хмельницкий торопливо выхватил лист, начал читать… Лицо сначала окаменело, потом вдруг озарилось улыбкой, больше похожей на ехидную усмешку. Гетман рассмеялся.
– Ну и ну! Видать, совсем плохи дела у Речи Посполитой, если лучших полководцев не смогли найти. Заславский, Конецпольский и Остророг! Перина, Дитына и Латына! – снова раздался смех, в котором отчетливо слышались издевательские нотки.
Генеральный писарь удержался от смеха, лишь растянул губы в улыбке.
– Да еще тридцать два комиссара! Тридцать два! Ты понимаешь, Иване? Мало им трех командиров, они еще и должны решать все совместно с тремя десятками советчиков! Ну, это просто что-то… Слов нет! В Варшаве что, вовсе разума лишились?
Выговский только развел руками: мол, рад бы ответить на вопрос пана гетмана, но бессилен, ибо заглянуть в чужую голову невозможно.
– Так! – решительно хлопнул ладонью по столу гетман. – Приказываю: немедля отправить гонцов ко всем полковникам, звать сюда! И чтобы Кривонос непременно был. – Хмельницкий лукаво улыбнулся. – В самое пекло просил послать, чертяка? Будет ему пекло… Уцелеет – прощу самовольство. Погибнет – оплачу и помяну, как доброго казака.
Елена, с трудом сдерживая тошноту, смотрела прямо в глаза человеку, который когда-то казался ей образцом галантного рыцарства. И ужасалась, в который раз уже мысленно простонав: «Ой, дура я, какая же дура!»
Пан Данило Чаплинский, бывший подстароста чигиринский, давно уже утратил прежний самоуверенно-франтоватый вид. Опухший от беспробудного пьянства, терзаемый постоянным страхом, он был похож на смертника, ожидающего, когда за ним явятся, чтобы отвести на эшафот. Лицо шляхтича отекло, под глазами набрякли темные мешки, лоб избороздили глубокие морщины. А неистребимый запах перегара, которым было пропитано дыхание Чаплинского, казалось, заодно въелся не только в кожу и волосы пана, но и в одежду. Тоже, кстати, давно утратившую прежнюю аккуратность.
Когда трясущаяся рука шляхтича понесла ко рту очередной кубок, Елена не выдержала:
– Может быть, хватит?!
Голос ее прозвучал резко, почти грубо. И в нем отчетливо слышались истеричные нотки.
Презрительно усмехнувшись, Чаплинский залпом опорожнил кубок. Поставил его на скатерть, чуть не опрокинув, затем оглядел женщину с ног до головы, будто впервые увидел ее, и только тогда отозвался:
– О, пани уже заговорила, как базарная торговка… Похоже, я был прав! Низкую породу можно прикрыть, но рано или поздно она себя покажет.
И расхохотался. Громко, глумливо, сотрясаясь всем обрюзглым телом и брызгая слюной.
– Негодяй… – прохрипела Елена, испепеляя любовника убийственным взглядом.
– Может, и негодяй! – кивнул Чаплинский, снова потянувшись к бутылке. – Зато родовитый шляхтич, с кости и крови.
– Родовитый шляхтич! – ехидно повторила Елена. – Который напивается, как свинья, чтобы прогнать страх, и в пьяном виде творит непотребства! Да еще падает и расшибает лоб! – Хоть бывшая любовница сотника Войска Запорожского кипела от гнева, но не проговорилась, не подвела верную камеристку. – Глаза бы мои не глядели!
– Так пусть пани не смотрит, никто не неволит, – усмехнулся Чаплинский, кое-как наполнив кубок и при этом пролив на скатерть изрядную порцию. – Или вообще уходит отсюда. На все четыре стороны. Может, даже к своему… как его? Хмелю? Матка Бозка, что за имя…
Елена вскочила, будто подброшенная мощной пружиной. Лицо ее пылало, глаза метали искры.
– Вот как? Пан настолько унизился… – Женщина сглотнула воздух, переведя дыхание. Внутри все тряслось, клокотало. И только сейчас она вспомнила, что при этой невозможной, невероятно позорной сцене присутствовали посторонние! Щеки и уши, и без того жарко горевшие, зарделись так, что казалось: сейчас вспыхнут. Обернувшись к слугам, которые тряслись от страха у двери, Елена закричала, стиснув кулачки и топнув:
– Вон! Сейчас же!
– Стоять!!! Ни с места! – тотчас же взревел пан Данило, налившись кровью. – Не то запорю, пся крев! Я здесь хозяин! Меня слушать!
Слуги, метнувшиеся было к дверному проему, растерянно застыли на месте.
– Ну что же… – Елена, презрительно вскинув голову, вышла из-за стола. – Пусть будет, как угодно пану! Но даю слово: пан пожалеет о том, что сказал, и горько! Будет потом в ногах валяться, умоляя о прощении.
– Как говорят хлопы, когда рак на горе свистнет! – расхохотался бывший подстароста и снова припал к кубку.
Елена поспешно вышла. Сил хватило только на то, чтобы сохранить брезгливо-гордый вид до своей комнаты. А там, заперев дверь, она упала на кровать и затряслась в рыданиях.
Но быстро пришла в себя. Циничная расчетливость, давно ставшая ее второй натурой, подсказала: сколько ни плачь, слезами горю не поможешь. Чаплинский не из тех, кто может размякнуть при виде женских слез. Тем более устыдиться и попросить прощения.
Сама натворила дел – сама и исправляй. Не дожидаясь, пока унизят и покарают по-настоящему.
Вот теперь у нее исчезли последние сомнения: надо возвращаться к Богдану! Любой ценой! Упасть на колени, взмолиться, побожиться, что Чаплинский увез ее силой, что склонял к бесстыдной связи, попеременно суля все мирские блага, грозя голодом, пытками… Но она не уступила, не изменяла своему любимому Богдану, о котором думала денно и нощно, орошая слезами подушку. Вот и ее верная камеристка Дануся может подтвердить! На бедняжку обрушился гнев разочарованного злодея, сколько ей вынести пришлось, язык не повернется рассказать…
Словно почувствовав, что пани думает о ней, Дануся застучала в дверь, негромко назвала себя. Елена торопливо отперла, впустила камеристку.
– Ох, пани! – всхлипнула было Дануся, заламывая руки. – Я все слышала! Вот негодяй!
– Не время плакать! – оборвала ее госпожа. – Пора приниматься за дело.
Лицо камеристки на мгновение исказилось ужасом, почти сразу сменившимся пониманием, участием и облегчением:
– Хвала Езусу! А я уж перепугалась, что пани решила смертный грех на душу взять… И вправду пора! Давно пора пани гетманшей становиться. Пока красота от горя да слез совсем не исчезла.
Елена невольно вздрогнула. Хоть и была уверена в Данусиной преданности, хоть и привыкла, что та все замечает и умна, а все же осознание того, что твои мысли, самые потаенные, доступны чужому человеку, неприятно царапнуло. А еще большую неприятность доставила последняя фраза камеристки.
– Я… стала такой страшной? Непривлекательной? Говори как есть, одну правду! – голос ее прозвучал хрипло, испуганно.
– Як бога кохам, вовсе не страшной, нет! – заторопилась Дануся. – Но то, что пани пережила, наложило отпечаток. Врать не буду. Еще бы, после стольких-то страданий…
Елена торопливо подошла к высокому зеркалу, придирчиво оглядела себя. Словно и не смотрелась в него совсем недавно.
– Ох, Матка Бозка! Эти морщинки… Тени под глазами… Негодяй, подлец, столько плакать заставил! Убить его мало! – Женщина растерянно всплеснула руками. – Ну вот как теперь очаровывать Богдана?! – в ее глазах мелькнул вдруг панический испуг. – Может, и на теле… Ну-ка, помоги раздеться! Живо!
– Пани, да там все в порядке! – попробовала возразить растерявшаяся Дануся, но Елена повторила приказ, топнув и нахмурившись. Камеристка заторопилась, захлопотала, расстегивая крючки и распуская шнуровку.
Через несколько минут потенциальная пани гетманша крутилась перед зеркалом в чем мать родила, изгибаясь и оглядывая себя со всех сторон. Трогала и приподнимала упругие груди, поглаживала гладкие бока, бедра, живот, ягодицы, пытаясь обнаружить хоть едва заметные морщинки или дряблость кожи. Долгий осмотр, похоже, ее удовлетворил. Повеселевшая Елена приказала:
– Одевай! Все в порядке, хвала Божьей Матери.
– А я что говорила? – заулыбалась Дануся, поднимая с пола ворох нижних юбок. – Пани – просто чудо! Товар наилучший, какого и в столице не сыщешь! Ой… – Она растерянно осеклась, инстинктивно прижала ладони к щекам, ожидая оплеухи за такую возмутительную дерзость. Кружевное белье вновь рассыпалось по полу.
Елена после паузы, показавшейся камеристке вечностью, усмехнулась:
– Не трясись, как овца! Чего уж там, правду сказала! Именно – товар. Ну так постараюсь продать его подороже…
Хмельницкий нетерпеливо двинулся навстречу высокому тощему человеку с изможденным лицом, в запыленной монашеской одежде, одновременно сделав успокаивающий жест джурам: мол, все в порядке, никакой опасности. Сам плотно прикрыл дверь и, оставшись наедине с пришельцем, расплылся в радостной улыбке:
– Не чаял видеть так скоро! Устал, панотче?[21]
– Устал, пане гетмане, не скрою. – голос визитера прозвучал хрипло, надсадно. – Ног не чую, в горле пересохло… Сведения-то больно важные, вот и спешил доставить!
– Господь наградит тебя за усердие твое. Ты садись, дай ногам отдых. Вот сюда, здесь удобнее будет… Что хочешь выпить – меду, мальвазии? Есть и угорские вина, и французские. Или нашей доброй горилки? Только скажи!
Человек смущенно улыбнулся:
– В грех вгоняешь, гетмане! Постный день ведь… А, ладно! Сам нагрешу – сам и отмолю. Мальвазии! Уж больно сладка да вкусна она, окаянная. Прости, Господи! – Он осенил себя крестным знамением.
Хмельницкий не стал звать слуг. Сам доверху наполнил кубок, поднес с легким поклоном, как самому пышному гостю.
– Ох, за ласку эту да за почет и тебе часть грехов простится, гетмане! – промолвил улыбающийся монах, с наслаждением втягивая густое ароматное вино. – Благодарствую! Сразу полегчало. Вот теперь, с Божьей помощью, можно и о делах поговорить. – Лицо его тотчас стало суровым, сосредоточенным. Отставив пустой кубок, он полез за пазуху, извлек маленький кожаный мешочек. Распустил завязки, осторожно извлек сложенный в несколько раз листок тончайшей бумаги.
– От Верещаки?[22] – не утерпев, спросил гетман.
– От него… Да будет Божье благословение на этом почтенном муже, храбром и благородном! Ведь по краю пропасти ходит… Раскроют его ляхи – едва ли темницей отделается.
– Будь он благословен! – повторил Хмельницкий. – Что в донесении?
– Коли нужно тебе будет, я расшифрую да запишу, – произнес монах. – Но могу и на словах передать, все, что от него слышал.
– Говори! – кивнул гетман, усаживаясь ближе. – А потом, как передохнешь, можно и записать. Память-то человеческая ненадежна, а scripta sunt reliquiae[23], как хорошо сказали римляне.
– Истинно… Дело такое, пане гетмане: хоть Сейм и послал против тебя трех региментариев, единства там нет. Тех, которые кроют тебя бранью, называют бунтарем, погубителем отчизны, татарским прихвостнем да висельником – прости, пане, не мои слова! – больше. Сторонники мира пока в меньшинстве, однако же влиятельны. Сам коронный канцлер Оссолинский среди них, да воевода киевский Кисель, да маршалок[24] Казановский.
– И пан Адам Казановский! – одобрительно кивнул гетман. – Что же, муж достойный и рассудительный да и храбростью не обделен. Видел я его в битве при Хотине… Эх, славное было дело! – суровое лицо Хмельницкого смягчилось. Гетман на мгновение прикрыл глаза, вспоминая тот кровавый сентябрь, чуть не оборвавший его собственную жизнь. – И ведь были союзниками с ляхами, добрыми товарищами. Плечом к плечу рубились… Боже милостивый, и тридцати лет не минуло, а теперь – лютые враги! Ладно, панотче, нет толку душу воспоминаниями травить. А кто же за войну? Первым, конечно, был Ярема?
– В том-то и дело, что нет! – покачал головой визитер. – Как ни странно, он отмолчался! Сидел, словно и не слышал, что вокруг творится!
– Что?! – густые брови гетмана поползли кверху. Хмельницкий, при всей своей выдержке, не мог скрыть изумления. – Ярема – и отмолчался? Не требовал рубить нас, стрелять, жечь? Не призывал на пали сажать, кожу драть заживо?
– Нет! Верещака не менее тебя был изумлен… Говорил, что князя будто подменили. Хоть и язвителен был, и по коронному гетману Потоцкому прошелся нещадно, и кое-что нелестное промолвил про региментариев, но тем и ограничился. Решайте, мол, что хотите, мое дело – сторона. Сам на себя был не похож!
Хмельницкий вскочил, прошелся взад-вперед, сцепив за спиной руки. На лицо гетмана будто наползла тень.
– Не пойму, в чем причина, а только не к добру это. Ох, не к добру! – сказал он наконец. – Надобно крепко помыслить! А что еще сообщил Верещака?
– Что до выборов нового короля, то претендентов было трое: угорский князь Ракоши да королевские братья: Ян-Казимир и Карл-Фердинанд…
– Однако! – не сдержавшись, перебил монаха гетман. – Угорец-то, если верить слухам, совсем слаб здоровьем, не сегодня завтра помрет, какой из него король? Чем они думают, в Сейме?!
– Тайна сия велика есть! – вздохнул служитель Божий.
– Так на ком все-таки остановили выбор? Кто стал королем?
– Пока еще не выбрали. Но по всему видно, что будет Ян-Казимир! – ответил монах. – У него самая сильная поддержка, а особенно важно, что примас[25] Лубенский высказался в его пользу. Ты же знаешь, пане, сколь влиятельна церковь. Хоть «Богу – богово, а кесарю – кесарево», а все-таки…
– То для нас плохо! – насупился гетман. – Ян-Казимир католик ревностный, а пуще того – иезуит. От иезуита добра не жди! Больно уж ретивы они да настойчивы, меры не знают! Про таких как раз и сложена поговорка: заставь, дескать, дурного Богу молиться, так он себе лоб расшибет. А послушаешь любого иезуита, с языка вроде мед течет, и мысли такие благочестивые… Все – «аd maiorem Dei gloriam»![26] Святые праведники, да и только! Агнцы Божии! Однако же шкура у них овечья, а натура-то волчья. А, ладно! – Хмельницкий махнул рукой. – Ян-Казимир так Ян-Казимир. Что еще?
– Сейм рассмотрел требование крымского хана о дани: и за этот год, и за три предыдущих, что не платили.
– Вот как! – Хмельницкий невольно вздрогнул, подался ближе к монаху. – И каков же был ответ?
– Споры были жаркие, ругань – того пуще… В итоге порешили: ответить, что денег в казне нет, а если бы и были, то шляхетская честь не позволила бы платить неверным. Дани не будет, угроз хана не боятся. Хочет хан мира – значит, будет мир. Хочет войны – так тому и быть.
– Господи, услышал ты мои молитвы! – горячо воскликнул гетман, подняв глаза и сложив руки. – Я пуще всего боялся, как бы паны с татарвой не замирились! Ведь мы б тогда очутились между двух огней! А теперь есть и передышка, и союзник – какой-никакой.
– Да… – как-то неопределенно протянул монах, лицо которого помрачнело при слове «союзник». – Нелегко тебе, пане гетмане! Все надо в голове держать, обо всем думать, за все отвечать. Сам сию ношу великую на себя взвалил!
Хмельницкий хотел было ответить, но тут раздался стук, дверь отворилась и со словами «Дозволишь, пане гетмане?» вошел Выговский. Монах смерил генерального писаря настороженным, оценивающим взглядом.
– Что тебе, Иване? – спросил гетман. – Отчего без вызова? Или что-то срочное?
– Срочное, ясновельможный пане! Прости, оттого и осмелился побеспокоить. Ты велел лист крымскому хану сегодня же послать, так хотел бы уточнить кое-что…
– После, Иване! Не взыщи, дело у меня важное и неотложное. Покуда ступай, я за тобой сам пошлю, как только освобожусь.
Генеральный писарь после чуть заметной задержки поклонился и вышел.
– Кто таков? – спросил монах, насторожившись. Да так строго, будто он был здесь главный и имел право учинять допыт самому гетману Войска Запорожского.
Хмельницкий безропотно объяснил. Рассказал, кем был Выговский, как попал к нему после битвы у Желтых Вод… Монах внимательно слушал, качая головой.
– Вот мой добрый совет: будь с ним осторожнее! – заявил он, когда гетман умолк. – Сам не знаю отчего, а только он мне сразу не понравился. Чутье же меня редко подводит… Лис он. Хитрый лис! А точнее – тот самый волк в овечьей шкуре, про каких твоя гетманская милость говорила.
Гетман после долгой паузы улыбнулся, пожал плечами:
– Прости, панотче, но любой человек, даже самый умный и проницательный, может ошибиться. Один лишь Создатель без греха, а мы-то простые смертные… Выговский верен мне, я в том не сомневаюсь. Умен, пишет отменно, добрый совет может дать. А коль считает себя правым, то и спорит, и возражает! Не раз это бывало. Сам помысли, панотче, разве предатель и лицемер так поступал бы? Да ни за что! Он бы в рот мне глядел, каждое слово повторяя.
– Ну, может быть… – с явным сомнением протянул монах. – А все же помни мои слова, ясновельможный пане! Как говорится, «доверяй, но проверяй».
– Можешь быть спокойным, панотче. Я только потому живым и остался, что этому мудрому правилу следовал!
И едва лишь эти слова сорвались с губ Хмельницкого, его сердце будто сжала ледяная рука. Ах, наивный, слепой глупец! Где же раньше было это мудрое правило, когда принимал в своем доме змею Чаплинского!
«Любый мой, коханый, свет очей моих! Пишу тебе, горькими слезами обливаясь, и не ведаю, дойдет ли эта весточка до тебя, не перехватят ли ее злобные псы в человечьем облике, что по приказу похитителя и тюремщика моего караулят денно и нощно…»
Елена улыбнулась, перечитав. Ох, какое хорошее начало! Поистине, каменное сердце должно быть у мужчины, если он после таких слов разорвет письмо в клочья или бросит в огонь, не читая дальше.
«Клянусь тебе памятью родителей моих, всем, что дорого мне в этом мире, ранами Создателя клянусь: Чаплинский силой увез меня из Суботова. И он, и помощники его лишь злорадно посмеялись над упреками моими, взываньями к чести шляхетской, над мольбами сжалиться и не разлучать с человеком, коего люблю всем сердцем и буду любить, пока жива. Грубо схватили, затолкали в повозку… Что я, слабая женщина, могла сделать?! Лишь молить Матерь Божью, чтобы вразумила она этих негодяев, внушила им стыд и раскаяние. Но, увы, то ли не дошли мои молитвы до Богородицы, то ли грешные эти души были настолько черны и запятнаны, что даже заступничество Ее не помогло! Единственное утешение, что не пострадала моя женская честь. Ибо тогда, да простит меня Создатель, я бы наложила на себя руки от позора и отчаяния, погубив навеки душу свою. А если бы хватило сил и храбрости, то и Чаплинского сначала зарезала…»
– Прочти! – велела Елена камеристке. – Как думаешь, убедительно ли? Поверит?
Дануся внимательно вчиталась в текст письма, покачивая головой, сдвинув тонкие брови.
– Будь я на его месте, рыдала бы! Вот только… – камеристка замялась.
– Что? Говори все, как думаешь!
– Строки-то больно ровные, аккуратные. Ведь если у пани душа болела от горя, да она еще боялась, что застанут ее за таким письмом, то и почерк должен дрожать! И одну-две капли воды не помешало бы… Будто пани и вправду плакала! – Дануся лукаво усмехнулась.
Госпожа, просияв, крепко обняла служанку.
– Умница ты моя! Светлая голова!
– Так ведь, пани, сам Господь создал нас слабыми… Потому мы должны одолевать мужчин хитростью, – скромно потупилась камеристка.
– Коли все выйдет так, как задумали, озолочу тебя! – пообещала Елена, вновь берясь за перо. – Что же, значит, этот лист будет образцом… А когда начну набело переписывать, уже и строки запляшут от горя, и слезами закапаю! – бывшая любовница казачьего сотника криво усмехнулась.
Новые слова начали ложиться на бумагу:
«Куда меня привезли, где держат – неведомо. Слугам и стражникам про то велено молчать, под страхом великого гнева Чаплинского и жестокой кары. Верной моей Данусе, которую со мной, хвала Матери Божьей, не разлучили, удалось украдкой подслушать разговор слуг, где упоминались какие-то местечки, только она с испугу не запомнила названий. Поняла лишь, что мы где-то в Литве. Вокруг одни дремучие леса, страх и тоску нагоняют. Как вспомню наш хутор, где мы с тобой, коханый, так счастливы были, да вольный простор вокруг, сразу текут слезы. Изнемогаю я здесь, как та самая птичка в клетке. Да там еще и клетка золотой была, а меня лишили самого необходимого, как хлопку последнюю. Постельного белья и того не допросишься, неделями сплю на одних и тех же драных простынях, а вместо перины – охапка соломы. Из посуды – оловянная тарелка да глиняная миска. Мой мучитель грозит, что коли не уступлю ему и на бесстыдную связь не соглашусь, то и того лишит. Буду, мол, спать на голых досках и с пола есть, как собака…»
Елена ненадолго задумалась, не переигрывает ли. Потом тряхнула золотистыми волосами: ничего! Должно подействовать.
«Но никогда он этого не дождется! Знай, коханый мой Богдане, что только ты один в исстрадавшемся сердце моем! Каждый час, каждую минуту вспоминаю добрые слова твои, крепкие твои объятия, пылкие ласки и горячий шепот… Прости, Богородица! Хоть и не венчаны мы с тобой были, а для меня то – высшее счастье. Боже, Боже, увидеть бы тебя еще хоть на мгновение! Воскликнуть бы: «Люблю тебя, одного тебя!», припасть к груди твоей могучей… А порой одолевают черные мысли, и страх поселяется в сердце. Вдруг ты поверил наговорам да сплетням? Ведь сколько завистников отравляли счастье наше в Суботове! Сколько злых языков, чтобы им отсохнуть, трепали и твое имя, и мое! Чужая радость таким – лютая беда. Богдане, ненаглядный мой, ты же не поверишь злым наветам на твою Елену? Не послушаешь черных воронов? Если усомнишься во мне, если хоть на миг подумаешь, что я сама, добровольно, уехала со змеем этим коварным Чаплинским, выродком и позором шляхетского сословия, я умру от отчаяния! Мне жизнь тогда не нужна будет. Иссохну от тоски, сгорблюсь, как старуха, начну волчицей выть, смерть призывая! Нет мне жизни без тебя, сокол мой ясный, герой мой бесстрашный! Найди меня, выручи из беды, вызволи из заточения! Самым святым, что есть у тебя, заклинаю.
Несчастная и вечно любящая тебя Елена».
– Матерь Божья! Я что, в самом деле, разрыдалась?! – ахнула женщина, изумленно глядя на расплывшиеся чернильные кляксы.
– Ах, пани просто чудо! – всплеснула руками Дануся. – Вот же наградил Езус талантом!
Хмельницкий, собираясь с мыслями и стараясь унять закипевшее напряжение, неторопливо оглядел полковников, которые сидели за столом, не отрывая от гетмана глаз.
«Боже, пошли терпения и выдержки! Да что же за люди такие?! Ведь не простые полуграмотные казаки! А за деревьями леса не видят. Все им просто, все понятно, прут напролом, будто бык, с цепи сорвавшийся…»
– Панове! Браты-товарищи мои! – в голосе гетмана, безмерно усталом, отчетливо прорезался стальной лязг. – Никого обидеть не хочу. Но скажу прямо, как есть: дивлюсь я вам! Мужи вы умные, опытные, многое повидали и испытали. Отчего же приходится самые простые вещи по многу раз объяснять, да еще и без толку?! В одно ухо влетает, из другого вылетает… Прости господи! – Хмельницкий раздраженно хлопнул ладонью по столешнице.
– Ты тоже не обижайся, батьку, но коли многие одного человека не понимают, так, может быть, он-то и не прав? – вскинулся Мартын Небаба.
Остальные поддержали согласным гулом, хоть и негромко, и вразнобой.
– Вот как заговорил ты, Мартыне! – Хмельницкий вскинул голову. Затрепетали ноздри от гнева, губы плотно сжались. Усилием воли гетман одолел злость. «Спокойно, спокойно… – твердил он себе. – Криком да бранью ничего не добьешься, только еще упрямее станут. Убеждать надо, терпеливо да настойчиво».
– В чем же я не прав? Коль уж сам сказал такое, не отмалчивайся, продолжай!
Небаба не успел ответить. За него высказался Прокоп Шумейко:
– Недруги наши силы копят под Львовом, а ты не велишь на них идти!
– Доверился ты ляхам! – поддержал Данило Нечай. – Листы им шлешь, в переговоры вступил, а им только того и нужно. Лях – враг наш, и веры ему быть не может. Вот чем с ним нужно говорить! – и брацлавский полковник схватился за рукоять сабли. Застарелый шрам, пересекавший его лицо, побагровел от возбуждения.
– Зачем попусту время тратишь? Зачем послов в Варшаву отправил? – не утерпел Иван Вороненко, черкасский полковник. – Неужто веришь, что спесивые паны согласятся на твои условия?
– Меня казаки каждый день пытают: «Почему гетман медлит, трусит, что ли, или вовсе с ляхами примириться решил? Так ведь мы молчать не будем, соберем Черную Раду и кликнем: «Геть!» Что мне им отвечать, как успокоить? – подхватил Мартын Пушкарь, командир полтавцев.
– Крымские собаки кучу людей наших в полон угнали, а ты запретил их трогать! – угрожающе прорычал Федор Якубовский. Глаза чигиринского полковника метали молнии.
– Пошто так ведешь себя? Дай ответ, гетмане! – насупившись, потребовал переяславский полковник Федор Лобода.
– Браты-товарищи, да что это с вами?! Уймитесь, не наседайте так… – вскинулся было Кривонос, защищая Богдана, и тут же изумленно умолк. Остальные тоже растерянно притихли. Так поразила их реакция гетмана.
Хмельницкий с мучительным, протяжным стоном закрыл лицо руками.
– Господь Вседержитель! – воскликнул он, всхлипнув. – Страдалец за весь род людской! Прогневался ты на землю нашу, на народ ее! Лишил разума! Отчего?! Чем мы провинились перед тобой?! Горе, горе! Беда нас ждет великая!
Если бы гетман начал кричать, ругаться, грозить жестокими карами, это лишь подлило бы масла в огонь. Но вид плачущего героя, любимца фортуны, бессчетное количество раз доказавшего и храбрость свою, и удачливость, буквально ошеломил полковников. Что-то шевельнулось в их огрубелых душах. Они смущенно заерзали, загомонили, перебивая друг друга: «Да что ты, батьку! Не нужно… Коли сказали что лишнее – прости… Мы же за тебя в огонь и в воду…»
– Да как же вам не совестно, панове! До чего довели пана гетмана! – с хорошо наигранным возмущением воскликнул Выговский.
– Всем богата земля наша, – заговорил Хмельницкий, немного упокоившись и утерев слезы. – Щедро хлеб родит, изобильна лесами да дичью, в реках и ставках – рыбы сколь угодно. И народ ведь хороший! Люди у нас трудолюбивые, в Бога веруют! И храбры! А вот ума… – Стиснув ладонями виски, гетман сокрушенно покачал головой. – Как дети малые, ей-ей! Наисложнейшая задача, над которой даже гениус голову сломал бы, для них проще некуда. Главное – собраться купой, бузить да орать: «Геть!!!» А потом удивляются: почему же стало еще поганее?
– Зачем ты так… – смущенно попробовал возразить Мартын Небаба.
– А что, неправду я говорю? – повысил голос Хмельницкий. – И вы такие же, ничем не лучше! Даже хуже! Ибо, как мудро говорили римляне, «что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку». Ладно еще простые казаки, но вы-то, панове! Уж коль дослужились до полковников, так разум же должен быть! Неужто самим тяжело додуматься, почему я так поступаю? Или, по-вашему, гетман Войска Запорожского, поднявший вас на борьбу, в бой водивший, и вправду в одночасье стал трусом, глупцом или зрадником?! – горько усмехнувшись, Хмельницкий договорил: – Ох, не хочу быть дурным пророком, но боюсь, что много зла и горя еще отчизна наша хлебнет! И при нашей жизни, и много позднее, когда уже внуков наших на свете не будет. Именно из-за такой глупости! Дай Боже, чтобы ошибся, но чует сердце – так и случится!
Глазами, покрасневшими от пролитых слез, Хмельницкий обвел пристыженных соратников. Кто-то смущенно опустил взгляд, кто-то упрямо набычился, с трудом сдерживая желание возразить… Один лишь Кривонос глядел на него спокойно, уверенно (видимо, хорошо подействовала та выволочка за уничтожение татар!), да генеральный писарь всем видом изображал готовность немедленно исполнить любое повеление обожаемого пана гетмана.
«Лис он. Хитрый лис!» – вспомнились вдруг слова монаха, и, несмотря на жаркую духоту, по спине будто провели куском льда. Хмельницкий невольно вздрогнул.
– Что, что такое, пане гетмане? – всполошился Выговский. – Худо? Может, позвать лекаря?
– Не нужно! – голос гетмана прозвучал резко, почти грубо, и генеральный писарь обиженно поднял брови. На его лице так и читалось: «Я же всей душой помочь хотел, от чистого сердца…» – Слушайте меня, панове полковники! Так и быть, еще раз все объясню, да так подробно, как только сумею. Что непонятно будет – спрашивайте, не стесняйтесь. Но ежели и после станете оспаривать решения мои, мешать делу нашему великому, не сумеете своих же казаков в покорности держать, то вот вам крест святой, – и Богдан действительно широко перекрестился, – власть применю! Разжалую из полковников к такой-то бисовой матери, а самым виновным, по крайней необходимости, и головы велю посечь! Всем ясно? Теперь навострите уши и ум, панове!
Первый пункт моего плана (изготовление опытных образцов пушек с расширением канала ствола по типу «шуваловских гаубиц», а затем – начало поточного производства) был благополучно выполнен. Прошу поверить, что это потребовало немало сил, времени и нервов! Казалось бы, чего проще – власть практически неограниченная, людей и ресурсов – сколько угодно, есть база, склады, кузница и техника, если столь громким термином можно назвать весьма примитивные средневековые механизмы на водяной лесопилке… Отдавай приказы да строго контролируй исполнение, лично или через Тадеуша, только и дел!
Ага, как же!
Начнем с того, что я столкнулся с совершенно другой измерительной системой. Это в моем мире можно было дать техническое задание, обозначив все параметры в килограммах и метрах. Здесь же любой исполнитель, даже самый добросовестный и дисциплинированный, растерянно выпучил бы глаза, промямлив: «А понятнее, проше ясновельможного пана?»
Насколько я помнил, в России примерно в ту же эпоху использовались такие меры длины, как локоть, сажень и верста. Причем видов этих самых саженей было – мамочка моя дорогая! Простая, большая, косая, городовая, царская, маховая… Даже морская, по-моему, была. Их точные величины, увы, не удержались в памяти. Знал бы в детстве, что понадобятся, – вызубрил бы наизусть. С локтями и верстами, кажется, ситуация была не лучше…
На всякий случай я расспросил Тадеуша еще по дороге к Днепру. И с трудом подавил тяжелый вздох. Оказалось, что как в Великопольше, так и в Великом княжестве Литовском творилась та же самая чертовщина! В середине XVII века там использовалось такое количество мер, что впору было схватиться за голову. Причем хорошо знакомый мне термин «шаг» означал меру длины, равную половине какого-то «прута». Я даже не успел удивиться, почему прутики в Речи Посполитой такие большие, за полтора метра, как выяснилось, что этот самый «прут» составляет целых две с половиной сажени! Тут я напрягся. И не зря. Окольными путями, с немалым трудом, мне удалось сопоставить данные, щедро предоставляемые Тадеушем, с привычными мерами длин. По всему выходило, что «прут» – почти четыре с половиной метра, а «шаг», соответственно, составляет около двух с четвертью… Ну и ну!
Стало ясно: без разработки строгих стандартов о каком-либо поточном производстве не может быть и речи. Ну не может начальник отдавать приказы типа: «А сделайте-ка мне хреновину размером примерно в две с половиной фиговины…» Авторитет сразу же упадет ниже плинтуса. Самому тупому подчиненному станет ясно: невежда! Хочешь не хочешь, а придется внедрять метрическую систему. Хотя бы на одном, отдельно взятом участке.
Я начал действовать, взяв в качестве эталона свой собственный рост, который составлял ровно 180 сантиметров. (Незначительными суточными колебаниями, за счет уплотнения межпозвонковых хрящей пришлось пренебречь.) По моему приказу плотник изготовил дубовую рейку, постаравшись с максимальной точностью подогнать ее под длину тела ясновельможного пана первого советника. Судя по испуганному лицу парня, он всерьез призадумался: не собирается ли странный московит заказать себе заранее гроб.
Далее, изрядно повозившись с палочками разной длины, я сумел разметить эту рейку, разделив ее на 18 практически одинаковых участков – дециметров. После чего для большей надежности измерил рост Анжелы, заставив ее разуться и придавив пышную копну волос на макушке (слава богу, помнила его – 169 сантиметров!) Точность оказалась вполне удовлетворительной. Может, и была крохотная погрешность, но в наших условиях ею смело можно было пренебречь.
– Ты так сияешь, словно получил Нобелевскую премию! – не удержалась от ехидства моя благоверная.
Я провел чернильную линию на зарубке, обозначающей метр, и приказал тому же плотнику изготовить пятьдесят таких реек, заодно разметив каждую на десять одинаковых частей, по представленному образцу. После чего уточнил:
– А каждую из меньших частей, соответственно, разметишь еще на десять одинаковых. Работу выполнить максимально точно и ответственно, особо не спешить, но и не затягивать, в рот даже капли хмельного не брать, на посторонние мысли не отвлекаться! Брак повлечет наказание по законам военного времени… тьфу, вызовет немилость князя! Аккуратность, напротив, будет вознаграждена. Все ясно? Вопросов нет? Выполнять!
– С-слуш-шаюсь, яс-сновельмож-жный п-пане! – пролепетал бедняга. Похоже, он окончательно поверил, что все московиты тронулись умом.
Разумеется, мне приходила мысль, не лучше ли изготовить металлические «эталоны». Немного подумав, я отказался. Во-первых, из дерева их можно сделать быстрее и проще. Во-вторых, выдержанная дубовая древесина – отличный материал, долговечный, прочный. Колебания длины из-за перепадов температуры и влажности будут, конечно… Так у нас же не высокоточное производство! В-третьих, сталь от колебаний температуры тоже расширяется и сужается будь здоров! Не зря знаменитый эталон метра был изготовлен из сплава платины и иридия, чтобы свести эти самые изменения длины к наивозможнейшему минимуму… Ничего, обойдемся деревом.
Почему я заказал целых пятьдесят эталонов, когда для начала могло понадобиться не более двух десятков? «Запас карман не тянет» – раз. Потом, когда события помчатся со скоростью перепуганной лошади, некогда будет восполнять недостачу! «Подчиненные постоянно должны быть чем-то заняты!» – два. Хорошее правило, хоть может показаться туповатым… Все равно время пока есть, сооружение полноценной ограды вокруг лесопилки займет минимум неделю. Вот пусть лучше потрудится, чем баклуши бить да сплетничать. Наконец, дам возможность человеку проявить себя – три. Парень вроде исполнительный, усердный, теперь проверю, как у него обстоит дело с организаторскими способностями. Хватит ума поручить помощникам черновую работу (резку и обтесывание заготовок под мерные рейки) и требовательности, чтобы заставить их трудиться на совесть – повышу в звании… Тьфу, поручу более сложную и ответственную задачу! Нужны ведь и опытные образцы пушек, и лафеты к ним, да чтобы были прочными, надежными и в то же время относительно легкими. Чтобы лошадкам не пришлось везти слишком большой груз…
Лошади! Проблема номер два, и очень трудная. У меня хватило самокритики признать: хотя я неплохо разбираюсь в этих замечательных животных и умею ездить верхом, этого недостаточно. Даже если бросить всю работу на будущей базе и целиком заняться одной лишь подготовкой тягловой силы для конной артиллерии князя, нет никаких гарантий успеха. Тут нужно много людей и настоящих профессионалов! Которые возились с лошадьми с детства, умеют с ними обращаться, дрессировать, заставлять вести себя так, как нужно человеку. И понимают лошадей!
«Запомни, Андрюха, – не раз говорил мне дед, – конь – он как человек! Только немой. Разные они, кони. У каждого свой характер. Любить их надо. Понимать надо. А порой и жестким быть, суровым, не без этого… Есть такие кони, как и люди, которые понимают и признают только силу».
Эх, дедушка, дорогой мой, царство тебе небесное… Как же ты был бы мне нужен сейчас, в середине XVII века! Как пригодились бы и твой опыт, и умение понять характер чуть ли не любой лошади!
Естественно, пришлось обратиться к Тадеушу, поставить перед ним четкую задачу. Новоиспеченный полковник не подвел. Буквально за несколько дней после прибытия в «пункт назначения» он нашел нужных людей, объяснил, что нам необходимо, подробно растолковал, каких результатов и примерно к каким срокам мы ждем. Заодно произнес магические слова: «Действую именем и властью пресветлого князя Вишневецкого!» Упоминание грозного магната произвело должное впечатление. Наряду с деньгами, щедро уплаченными в виде задатка. Известно же: хочешь добиться хорошего результата – умело сочетай кнут и пряник.
Проблемой номер три было масштабное производство стальной проволоки. Увы, этот процесс я представлял лишь приблизительно и чисто теоретически. Помнил только, что первый волочильный стан (так вроде он назывался) был запущен в Англии еще в XVI веке, и его работу хранили в строжайшем секрете. Конечно, при острой необходимости можно было разработать конструкцию какого-нибудь механизма, или на тягловой силе в виде лошадей, а еще лучше – волов, или используя все то же колесо лесопилки с примитивным редуктором, который приводил бы во вращение барабан. Но тут снова выручил Тадеуш, заверив, что проволоку производят во многих местах и в достаточных количествах. А иначе из чего же делать кольчуги да бармицы![27]
Я вздохнул с облегчением. Одной заботой меньше… Теперь нужно было лишь рассчитать, какое количество проволоки и к какому сроку нам понадобится, выбрать пару поставщиков надежнее, заключить с ними договор, попутно оговорив всякие форс-мажоры и штрафные санкции… Господи, да что же меня все на современный язык тянет!
Генеральный писарь с понимающим и участливым видом развел руками:
– Не так давно милостивый пан гетман говорил мне: «Многие казаки до сих пор на тебя косо смотрят, но ты прости им, придет время – все наладится». А сейчас я осмелюсь сказать: не гневайся на своих полковников, ясновельможный пане! Прости, что не сразу постигают они всю глубину замыслов твоих, не всегда могут вникнуть в твои мудрые мысли. Уж так заведено, что во всяком народе умных людей меньше, чем глупцов, а гении, подобные пану гетману, и вовсе наперечет! Настанет время, когда сами все поймут, и тогда устыдятся, что не верили своему вождю…
– Довольно, довольно, Иване! – поморщился Хмельницкий, как от зубной боли. – Уж наговорил! В гениусы произвел… Лесть тебе не к лицу.
– Лесть?! – горькая обида так и зазвучала в голосе Выговского. – Господь свидетель, и в мыслях не имел! Да чтобы земля подо мной разверзлась! Я от чистого сердца пекусь о ясновельможном пане гетмане. Больно мне видеть, как страдает он из-за непонимания ближайших сподвижников своих, как мучается! Ведь человек не из железа сотворен, а от благополучия пана гетмана зависит все дело наше. Если он тяжко захворает или вовсе случится непоправимое, – Выговский поспешно перекрестился, воскликнув: «Сохрани, Господи, и помилуй от такого несчастья!» – кто сможет повести войско и народ к победе?
«А ведь вправду, кто?» – мысленно задал себе тот же вопрос Хмельницкий. И ответ был неутешительным. Тимош еще слишком юн, а выделить кого-то из полковников – неминуемо начнутся обиды, свары…
– За понимание да сочувствие спасибо, Иване, – сказал гетман, тщетно пытаясь прогнать сомнения, порожденные словами святого отца. Кто же, в самом деле, этот человек – хитрый лис или честный помощник, изменник, выжидающий удобного момента, или верный друг? – Не бойся, я еще достаточно крепок, хоть и немолод. А споры – обычное дело, даже меж самыми близкими людьми случаются. Было бы куда хуже, если бы полковники мои во всем соглашались, поддакивали, а втайне за моей спиной вели темные дела. Не так ли? – И Хмельницкий испытующе посмотрел прямо в глаза генеральному писарю.
Ни один мускул не дрогнул на лице Выговского.
– Истинно так, ясновельможный!
«Нет, не может быть… Панотец ошибся! Не железные же у него нервы!»
Четвертой и весьма важной проблемой было массовое производство рессор. Как для моих будущих артиллерийских повозок (я голову сломал, пытаясь подобрать для них подходящее определение, но кроме слова «тачанка», почему-то ничего не приходило на ум), так и для княжеских карет и возков. Должен я заботиться о своем повелителе и благодетеле, черт побери, или не должен? Тем более что он все нетерпеливее намекает при каждой встрече, что очень хочется взглянуть на «чудесные новинки»! Вот пусть получит и оценит.
Представьте себе, вплоть до XVIII века даже самые знатные и богатые люди немилосердно тряслись при поездках, отбивая себе те места, которые, по меткому выражению Дюма-отца, можно было показывать только аптекарям. Конечно, сиденья в каретах были достаточно мягкими, но от толчков это спасало лишь в малой степени. Тем более что до внедрения эластичных покрышек еще оставалось несколько столетий, и вся тряска передавалась кузову, подвешенному к корпусу на прочных ремнях или цепях. А никаких промежуточных элементов, способных поглотить хотя бы часть вибрации, тогда не существовало!
Как это раздражало и выматывало, можно только догадываться. Особенно если учесть, что ни автобанов с зеркально гладкой поверхностью, ни даже простых бетонок тогда тоже не наблюдалось. А вот проселочных дорог, засыпанных камнями всех форм и размеров, было сколько угодно… Что же, настала пора исправлять ситуацию.
Неизвестно, что подумал князь, услышав просьбу временно предоставить в мое распоряжение одну из его карет. Может, окончательно утвердился в мысли, что все жители XXI века были со странностями. Но лишь уточнил: «Это необходимо?» И, получив утвердительный ответ, тотчас вызвал одного из своих приближенных и отдал приказ. Я так и не понял, какое звание носил тот человек – дворецкий, эконом, подскарбий?[28] Да и не особенно это интересовало, если честно. Главное, что карета в скором времени прибыла на «базу».
Об устройстве рессор я имел лишь весьма приблизительные, поверхностные знания. Но сразу решил действовать по принципу «Что просто, то надежно», не возясь с изготовлением пружин. Черт его знает, удастся ли сделать по-настоящему качественные пружины, не будем рисковать.
Кузнец, получив чертеж с указанием приблизительных размеров, а также одну из изготовленных мерных реек, выслушал строгое напутствие: «Чтобы получились упругими!», поклонился и заверил, что все исполнит в точности. Он отковал несколько пар изогнутых стальных полос, пробил в них отверстия для крепежа. И я начал экспериментировать… Попутно озадачивая кузнеца новыми заданиями. В конце концов кузов кареты был укреплен на верхних «пакетах» полос, скрепленных с нижними «пакетами» при помощи примитивных, но очень крепких хомутов. К нижним же «пакетам» заодно прикрепили толстые стальные скобы с круглыми отверстиями, через которые проходили колесные оси.
«Подшипники! Нужны подшипники!!!» – отчаянно вопил внутренний голос. Я был полностью с ним согласен, но все-таки велел заткнуться. Располагая производственной базой XVII века, о подшипниках можно лишь мечтать. Ладно, пока обойдемся обычной смазкой, чтобы ось не перегревалась…
– Ясновельможный князь хотел собственными глазами увидеть новшества? – почтительно молвил я, объявившись с этой самой каретой у главного входа в поместье Иеремии. – Его желание – закон! Прошу княжескую мосць не только осмотреть сие интересное приспособление, но и испытать в действии.
Иеремия не заставил себя упрашивать дважды. Его глаза буквально загорелись, каждый жест выдавал нетерпение. Оказавшись возле кареты, он тотчас распахнул дверцу, заглянул внутрь, ощупал обивку. Потом обошел карету со всех сторон, не отрывая глаз от кузова, видимо, пытаясь рассмотреть какое-то чудесное оружие, тщательно спрятанное от чужих глаз…
– Проше пана! – голос будущего короля Речи Посполитой зазвучал с недоумением и обидой, словно у ребенка, которому обещали хороший подарок, а подсунули пустышку. – Но… где же?!
– Пусть ясновельможный князь сядет в карету и велит кучеру объехать вокруг дома, да не степенным шагом, а побыстрее! – улыбнулся я.
– Кх-м!!! – недовольно закашлялся Иеремия. Судя по его лицу, он вначале раздумывал, уж не насмехается ли над ним первый советник. Но потом все-таки сделал, как ему говорили. Хлопнула дверца кареты, кучер прикрикнул и взмахнул хлыстом, лошади, тронувшись, быстро перешли на крупную рысь.
Я буквально впился взглядом в кузов. Конечно, перед тем, как представлять работу на суд князя, сначала провел испытания, а потом приказал сделать то же самое Тадеушу и расспросил о впечатлениях. (Мой помощник попробовал было заартачиться: негоже, дескать, простому полковнику в княжеской карете разъезжать, но я указал, что это в интересах общего дела, да и он вовсе не простой полковник, а особенный.) Результаты оказались более чем удовлетворительными, особенно с учетом нашего, весьма примитивного технического оснащения… Но законов подлости-то никто не отменял! Возьмет и лопнет проклятая рессора, наградив сиятельное седалище увесистым толчком. Или колесо вдруг слетит с оси… Поэтому я неподдельно волновался, особенно когда карета скрылась из виду, завернув за угол княжеского особняка.
Но удача была в тот день на моей стороне. Вскоре послышался топот и стук колес, показались кони, мгновением позже – кучер на облучке кареты (слава богу, невредимой), в окошке которой виднелась сияющая княжеская физиономия. Даже с большого расстояния было видно, что Иеремия просто в восторге.
«На роже блины можно жарить без смальца! – прокомментировал неугомонный внутренний голос. – Начальство довольно, проси чего хочешь, не откажет. Хоть орден, хоть поместье с парой сотен душ…»
Я опять приказал ему заткнуться и не отвлекать от дела.
– Потрясающе! Езус-Мария, это просто чудо какое-то! – возбужденно воскликнул Вишневецкий, спрыгнув со ступеньки-подставки на землю. – Ни малейшей тряски! Если бы мне кто-то сказал, что подобное возможно, я просто рассмеялся бы выдумщику в лицо. На Бога, как пану это удалось?
Я, почтительно склонив голову, заверил, что мне очень приятна его похвала. После чего попросил нагнуться и осмотреть «новшество», объяснив его суть. Иеремия с горящими глазами осматривал рессоры, время от времени одобрительно комментируя мой доклад. Судя по виду князя, он готов был даже встать на четвереньки, чтобы улучшить обзор, но не позволила шляхетская гордость.
– Чудесно! Я очень доволен, – заявил он, выпрямившись. – Ничуть не сомневался, что пан Анджей сдержит обещания, но так приятно увидеть это собственными глазами! А уж как будет довольна ясновельможная княгиня… Гей, слуги! Передать княгине мою просьбу явиться сюда, да поскорее!
«О черт… Вот это совсем лишнее…»
– Ясновельможный князь позволит мне отлучиться? – заторопился я. – Господь свидетель, дел столько, что минуты свободной нет…
– Ни в коем случае! Я хочу, чтобы вы непременно присутствовали и услышали похвалу княгини. В конце концов, небольшая задержка не столь уж страшна. Да и нельзя же все время истязать себя работой, нужен и отдых!
«Задержка-то не страшна… А вот любовная дурь ее сиятельства – даже очень!»
Гризельда не заставила себя долго ждать. Неудивительно: все люди, окружавшие князя, давно привыкли, что его просьба – это приказ, отданный в вежливой форме.
– О, как я рада видеть пана первого советника! – ее лицо расплылось в искренней, не показной улыбке. – Увы, он посещает наш дом столь редко, что я уж начала опасаться, не обидела ли пана, сама того не заметив, упаси Матка Бозка!
– Также безмерно рад видеть ясновельможную княгиню. – Я почтительно склонил голову, стараясь не встречаться с ней взглядом. – И, разумеется, ни о каких обидах не может быть и речи! Прошу простить, но время сейчас суровое, а служба его княжьей мосьци поглощает все силы.
«Да, вот так хорошо! Чтобы и понятно было: дескать, не до тебя сейчас, и вместе с тем не оскорбительно. «Все муки ада – ничто по сравнению с местью отвергнутой женщины». Не помню, кто так сказал, но в самую точку!»
– Пан Анджей и впрямь старается без устали, – подхватил Иеремия. – И вот первый результат его усилий! Прошу мою крулевну сесть в карету, проехать вокруг дома.
Я торопливо распахнул дверцу, снова склонив голову. Со стороны – обычный галантный жест. А глаза-то смотрят на землю! Меньше шансов, что Гризельда начнет подавать призывные сигналы…
«Крулевна», не споря, заняла место в кузове. Снова щелкнул бич, лошади рванулись вперед, описали круг. Результат эксперимента явно пришелся княгине по вкусу, и она отреагировала еще эмоциональнее мужа:
– Восхитительно! Чудесно! Ах, пане, неужели это специально для меня? Я же так страдаю от тряски, потом долго не могу прийти в себя, все из рук валится… А теперь все будет в порядке! Пан так любезен! У меня просто нет слов! Но как же, как это удалось сделать? Я сгораю от любопытства!
«О, черт! И вот что теперь ответить?! Скажу, что для нее – князь может рассердиться… Не скажу – обидится она. Не было печали!»
– Все, что я делаю, идет на пользу пресветлому князю, – осторожно начал отвечать я, подбирая слова. – И, разумеется, его даме сердца! Очень рад, что ясновельможная княгиня одобрила и оценила это удобство. А в чем заключается его секрет, полагаю, лучше меня расскажет его княжья мосць, которому я дал подробные объяснения. Меня же призывают неотложные дела, поэтому еще раз прошу ясновельможного князя разрешить мне удалиться. Военное время… – Я сокрушенно развел руками.
– Жаль! – искренне огорчился Иеремия. – Я бы хотел, чтобы пан разделил с нами трапезу. Но не смею настаивать, поскольку хорошо знаю, сколько важнейших и неотложных дел у пана Анджея. Буду с нетерпением ждать других чудесных новинок! А эту карету я отныне отдаю в полное владение моей крулевне, – он с любовью посмотрел на супругу. – Воину тряска не страшна, а вот прекрасных дам от нее нужно оберегать!
– Право, панове, это уже чересчур! – голос человека с умным проницательным лицом и длинными, аккуратно закрученными усами прозвучал недовольно, но с какой-то безнадежной усталостью. Словно он сам в глубине души сознавал всю тщетность проявлений своего недовольства. – Я, разумеется, тоже далек от совершенства, поэтому ни от кого не требую обходиться самым малым, подобно прославленному Диогену, или вести праведную жизнь, уподобившись святым великомученикам. Homo ex natura est imperfectum![29] Святых в нашем грешном мире можно по пальцам сосчитать, посему я на многое готов смотреть сквозь те же пальцы. Но, як бога кохам, нельзя же понимать выражение et ego enim ferre me[30] настолько буквально! Чем дольше я смотрю на наш лагерь, а особенно на царящие в нем порядки, тем сильнее мои сомнения: понимают ли наши люди, что прибыли на войну, а отнюдь не in a beatus ferias?[31] Повсюду возы и кареты, сервизы и перины, вино – рекой, игра в карты – с утра до вечера, а уж что касается плотского греха… Прости, Матка Бозка! – Он набожно перекрестился.
Сидевший напротив дородный мужчина, облаченный в столь пышные и дорогие одежды, что любой щеголь завистливо вздохнул бы, усмехнулся, скривив полные чувственные губы:
– Высокая образованность пана ведома всей Речи Посполитой, но ради ран Христовых, нельзя ли хоть здесь обойтись без вездесущей латыни?! В конце концов, как правильно заметил пан, мы на войне, а не на ученом диспуте!
– Со всем уважением к пану Заславскому, осмелюсь указать, что латынь – праматерь всех знаний! – вспыхнул Николай Остророг, один из трех региментариев. – Она подобна фундаменту, на коем стоит всякое строение! А ведь любому известно, что bonum fundamentum – bonum et domi…[32]
– На бога, пане, перестаньте! – Владислав-Доминик Заславский-Острожский, махнув пухлой рукой, уселся в кресле удобнее, отчего его необъятное тело заколыхалось, будто густое желе. – Ну, надоело же! Сколько можно?!
– А я не могу понять, чем недоволен ясновельможный пан подчаший[33], – торопливо произнес, обращаясь к Остророгу, чтобы подавить в зародыше начинающуюся ссору, Александр Конецпольский, самый молодой региментарий из этой троицы. – Конечно, если бы нам противостоял опасный и умелый враг, то требовались бы и суровая дисциплина, и всяческие разумные ограничения. Тогда пан был бы совершенно прав! Но кто против нас? Зрадники, быдло! Ну, может, еще пара-другая тысяча татар. Неужто нам бояться этого жалкого сброда?
– Я вижу, что пан великий коронный хорунжий, подобно многим нашим людям, тоже решил, что может разогнать взбунтовавшееся быдло одними лишь канчуками! – нахмурился Остророг. – А между тем недооценка противника, каким бы он ни был, очень опасна! На бога, вспомните, чем закончилась битва при Каннах!
– Пан говорит так торжественно, словно сам в ней участвовал! – ехидно скривился Заславский. – Вот только на чьей стороне?
– Если это шутка, то чрезвычайно неудачная! – побагровевший Остророг начал нервно пощипывать кончик уса, что было признаком сильнейшего раздражения. – Ну а если пан великий коронный конюший в самом деле не знает, когда и меж кем произошла сия битва… Тут мне останется только развести руками и воскликнуть: satur venter non studet libenter![34] Увы, святая правда!
Конецпольский, не сдержавшись, прыснул в ладони.
Теперь уже начал багроветь Заславский.
– Сатур вентер… это же «набитая утроба», так?!
– Точнее, брюхо, – с ядовитой вежливостью ответил Остророг. – Также вместо определения «набитое» можно использовать «сытое», «объевшееся», «обожравшееся», если совсем уж по-простонародному, проше пана…
– Что пан подчаший себе позволяет?! – взревел Заславский, ударив кулаком по столу. Жалобно задребезжала посуда. – Я не только великий коронный конюший, но и староста луцкий, воевода сандомирский! Богатство и слава рода нашего… – от злости у князя перехватило дыхание.
– На бога, не надо так волноваться! – с притворным беспокойством вплеснул руками Остророг. – При дородности его мосьци это может закончиться апоплексическим ударом, упаси Матка Бозка и нас, и всю Речь Посполитую от такого несчастья!
– Оставьте мою дородность в покое!!!
– Панове, панове… – торопливо забормотал Конецпольский. – Держите себя в руках! На нас уже не только шляхтичи, но и слуги с жолнерами оборачиваются… Ох, надо было устроить совет в шатре!
– Я именно это и предлагал, но шатер показался пану великому конюшему коронному, а также старосте луцкому и воеводе сандомирскому слишком душным! – Голос Остророга можно было мазать на ломти хлеба вместо меда. – А может, и слишком тесным, кто знает… – Коронный подчаший с улыбкой скользнул глазами по необъятной фигуре Заславского.
– Сатисфакции!!! – завопил Владислав-Доминик, пытаясь выбраться из кресла и инстинктивно нашаривая рукой эфес отсутствующей сабли.
Гроза собирается долго. Сначала воздух становится душным, неестественно плотным – кажется, что можно его потрогать. Потом постепенно темнеет небо, затягиваясь мутно-серой пеленой. Вслед за этим наползает зловещая чернота, издалека доносятся приглушенные раскаты… А вот потом уже небо вспарывает первая ослепительная молния и начинается ливень.
Что Анжела не в духе, я почувствовал задолго до объяснения, больше напоминающего бурную супружескую сцену. Но, признаюсь честно и откровенно, не придал этому особого значения. Скучно женщине. Жара допекает. Развлечений – ноль. С Агнешкой наверняка уже все секреты обсудили много раз… Понятно, даже жалко, но что я могу поделать? Раз уж перенеслись почти на четыре сотни лет назад, нужно смириться. Тем более дел у мужа по горло… В конце концов, домашней работой не перегружена, есть служанки! Будь довольна тем, что есть, радуйся жизни.
Моя благоверная радоваться вовсе не собиралась. В тот вечер я почувствовал это сразу. Женщины, знаете ли, умеют говорить… даже когда молчат. А молчание Анжелы было таким красноречивым!
– Что случилось? – задал я естественный вопрос.
– Ничего! – отозвалась женушка. Вложив в это единственное короткое слово целую гамму чувств. Как умеют делать только женщины.
Правдоподобия в ее ответе было не больше, чем в словах уставшего до полусмерти «салаги», будто служба ему очень нравится, именно об этом он мечтал на гражданке днем и ночью.
– Не обманывай! Я же вижу… – начал было я. И тут грянул первый раскат грома.
– Неужели?! – ядовито-медовый голосок любимой блондинки перебил меня на полуслове. – Вот я точно кое-что вижу! Представь себе, не слепая!
– И что именно?! – Я начал заводиться, поскольку, как девяносто девять процентов мужчин, терпеть не могу все эти бабские выкрутасы. Чем-то недовольна – объясни ясно и четко, что именно тебя не устраивает! Без дурацких сцен. Тем более день выдался тяжелым…
– Вот! Уже кричишь на меня! – Анжела всхлипнула. – Дура я! Ой, дура… Влюбилась по уши, поверила… А у тебя одна Гризельда на уме! Ненавижу ее, стерву!
На выражение моего лица в этот миг стоило посмотреть… наверное. В зеркало я взглянуть не догадался. Не до того было, знаете ли…
– Э-э-э… С тобой все в порядке?
– Еще издеваешься! – глаза моей половины метали молнии. – Может, скажешь, что не делал для нее карету?! О княгине, значит, заботишься, а о жене… – ее голос прервался.
Ну, и вот что делать в такой ситуации? Я машинально подметил, что с половины дома, занятой семейством Тадеуша, тоже доносятся едва различимые звуки супружеской сцены. Ох, бабы, бабы! Никакая эпоха вас не изменит!
– Любимая, да что тебе в голову взбрело? – торопливо забормотал я, борясь с искушением показать моей благоверной кое-что… в смысле, кто в доме хозяин. – Это же для князя! Ну, чтобы он был доволен!..
– И как, был? – уперев руки в бока, ехидно поинтересовалась Анжела.
– Очень!
– А она?! – топнув, вскричала женушка.
– Еще больше… Погоди, погоди! Да при чем тут она?!
– При том!!! – Анжела, распахнув дверь, побежала в спальню, упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и зарыдала – горько, безутешно.
Я мысленно помянул и ее, и мать ее, и мать матери ее… Незлым тихим словом.
«Да что на нее нашло? Какая муха укусила? Может…» – я напряг память, стараясь вспомнить, когда у женушки в последний раз были те самые пресловутые «дни». Ни хрена не вспомнил и разозлился. В конце концов, не девочка-подросток, должна уже научиться гасить буйство гормонов!
Рыдания вскоре прекратились. Но не успел я этому обрадоваться, как вместо них начался тонкий пронзительный скулеж, перемежаемый всхлипами и жалобами на подлых мужиков, которые спят и видят, как бы досадить бедным беззащитным женщинам. Напрягая слух, я разобрал нечто подобное, доносившееся с половины Тадеуша.
«Ну, стервы! Да что же с вами делать?!»
Я решил, что из чистого принципа не подойду к ней. Один раз дашь слабину – привыкнет добиваться своего слезами и жалобами. Ничего, пусть поплачет, от этого еще никто не умирал. А со мной такие фокусы не пройдут. Должна сама понять, что вела себя глупо и эгоистично, и сделать вы– воды.
– Проше ясновельможного пана первого советника… – раздался вдруг тихий женский голос, и я от неожиданности чуть не вздрогнул. А потом едва не сорвал злость на служанке, ни в чем не повинной. Ну да, подошла бесшумно, но я-то обязан был услышать! Даже будучи поглощен невеселыми мыслями о прелестях супружества…
– Что такое? – усилием воли я заставил себя произнести эти слова достаточно спокойно, хотя внутри все кипело.
– Пусть ясновельможный пан не прогневается… – Женщина, явно смущаясь, говорила робко, буквально выдавливая слова. – Но, на бога, не нужно сердить пани! Ребеночку от этого может быть плохо, упаси Матка Бозка!
– Какому еще ребе… – я поперхнулся на полуслове, уставившись на женщину округленными глазами. А потом схватился за голову, вскочил, едва не опрокинув стул, и побежал в спальню. Хорошо еще, что догадался по пути затворить за собой дверь: посторонним не нужно видеть семейные сцены.
Анжела все так же мочила слезами подушку, пронзительно подвывая и всхлипывая. Я бухнулся на колени возле кровати, припал губами к разметавшемуся золотистому шелку, стал целовать, шепча какие-то бессмысленно-трогательные слова…
– Догадался, наконец-то? – сквозь слезы улыбнулась моя ненаглядная. – Господи, ну почему эти мужики такие глупые?
Я решил не возражать. Все равно же – без толку… Женщины не виноваты, что никакой логики у них нет, не было и не будет. Такими их природа создала.
– Солнышко мое… – прошептал я, нежно поглаживая ее раскрасневшееся ушко. И тут меня просто обожгла одна мысль…
– Дорогая, а что, Агнешка… – не договорив, я потрогал свой живот.
Анжела кивнула, расплывшись в улыбке.
«Да они что, сговорились?!» – возопил внутренний голос.
До «сатисфакции», коей требовал задетый за живое князь Заславский, дело все же не дошло. Не только молодой Конецпольский, но и многие комиссары из числа тех тридцати двух, что были приставлены к региментариям в качестве советчиков, яростно воспротивились, взывая и к благоразумию, и к соблюдениям интересов Отчизны.
– Шляхетский гонор – дело святое, но бывают моменты, когда и его надобно укротить! Где это видано, чтобы начальники войска вместо помощи друг другу враждовали, да еще рубились, на радость неприятелю! – твердили они, возбужденно сверкая глазами и вздымая руки к небу. – Неужто паны региментарии желают не только причинить вред Речи Посполитой, но и порадовать презренных хлопов и зрадников?!
Остророг, степенно кивая, заявил, что полностью согласен со сказанным. После чего вновь произнес длинную латинскую фразу, заставившую Заславского заскрежетать зубами. Но, видя, что он остался в одиночестве, великий коронный конюший счел за лучшее нехотя согласиться.
– Будь по-вашему, панове! Ради общих интересов я готов забыть обидные слова пана подчашего, – со спесивым видом промолвил он, в глубине души радуясь, что дело не дошло до поединка. Куда ему рубиться на саблях, с его-то весом и одышкой! Даже если противником был бы какой-то «книжник», наверное, уже успевший позабыть, как держат оружие…
– Вот и слава Езусу! – с облегчением вздохнув, воскликнул Конецпольский. – Благодарю вас за участие, панове, – произнес он, обращаясь к комиссарам, – а теперь попрошу оставить нас, дабы мы смогли продолжить прерванный совет.
– Однако осмелюсь напомнить ясновельможному пану региментарию, что мы посланы сюда Сеймом, дабы любое ваше решение было согласовано с нами! – тотчас вспыхнул один из комиссаров. – И изгонять нас, как каких-то мальчишек…
Другие поддержали его слова хоть и нестройным, но вполне согласным гулом.
– Когда решение будет принято, мы не преминем ознакомить вас с ним и попросить поддержки! – умиротворяющим тоном произнес Остророг. – Теперь же, панове, не стоит превращать военный совет в чересчур многолюдное сборище! Ибо, хотя quaestiones vero, qui natus est in[35], но quae est in modum…[36]
– Пан подчаший снова начинает?! – не утерпев, вскипел Заславский.
Хмельницкий, усмехнувшись, оторвался от подзорной трубы. Хоть расстояние, отделявшее смотровую площадку одной из башен Пилявицкого замка до шатра, увенчанного штандартом с гербом Заславских, было велико, а все же можно было кое-что разглядеть и разобрать.
– Словно бездомные псы из-за кости грызутся! – весело произнес гетман, обращаясь к Кривоносу. – Жаль, не слышно их лая… И это – магнаты, цвет Речи Посполитой! Стыд, да и только.
– Бог даст, мы их сами загрызем! До косточек белых обглодаем! – прорычал Кривонос, побагровев от ярости. Вид огромного польского лагеря, раскинувшегося по другую сторону узкой речушки Пилявки, действовал на него, как красная тряпка на быка.
– Вот именно это я и хочу сделать, – кивнул Хмельницкий. – Потому и ждал, не обращая внимания на гвалт: «Гетман на ляхов не идет, листы им шлет, струсил или измену замыслил?» Чтобы сами они сюда явились да оказались на невыгодной позиции. Гляди, Максиме: хоть речка и неширока, а берега у нее топкие. Одни болота! Стало быть, их конница завязнет, с ходу не преодолеет. Только один переход через реку и есть – вон та гребля[37]. Да пара бродов, что на днях наши молодцы разведали. Для быстрой атаки, да еще крупными силами, этого мало. К тому же подходы к гребле я велел укрепить валами и окопами… Ну, это ладно! А вот теперь поговорим о деле. Помнишь, как я тебя распекал за нарушение моего приказа? Что ты тогда ответил? «Хоть в самое пекло пошли, только прости».
– Помню, батьку! – торжественно сказал Кривонос, приложив загрубелую ладонь к сердцу. – И не отказываюсь от слов своих!
– Ну, так погляди, какое оно будет, твое пекло! – Хмельницкий указал на небольшой лесок почти напротив замка, по ту сторону Пилявки. – Вон там ты и схоронишься с полком своим. В самый глухой час ночи перейдешь реку вброд, займешь позицию и затаишься в засаде, да чтобы ни одна ляшская душа не увидела и не услышала! И что бы ни случилось – терпи и жди моего сигнала! Когда над вот этой башней взовьется столб дыма – тогда и ударь на врага. Без сигнала – не смей! Понял ли?
– Понял, батьку!
Гетман испытующе поглядел казаку прямо в глаза.
– Гляди у меня, Максиме! Один раз простил я несдержанность твою, хоть большой бедой она могла обернуться. А вот второй раз прощения не будет. На самое опасное дело посылаю тебя, именно – в пекло… Не подведи же!
– Не подведу, батьку, будь спокоен! – перекрестился Кривонос. – Вот только… А ежели дождь будет, да такой сильный, что костра не запалить? Какого тогда сигнала мне дожидаться?
– Ну, ежели в ненастье… – Хмельницкий на мгновение задумался. – Тогда, как подойдет срок, здесь вывесят мое знамя! Уж его-то разглядишь, даже в ливень. После паузы гетман произнес, отчетливо выговаривая каждое слово: —Осознаешь ли, какой опасности подвергаешься? Коли обнаружат ляхи до срока, боюсь, не сносить тебе головы. Я на помощь прийти не успею… Речка помешает с берегами топкими, чтобы им… – Хмельницкий вздохнул, развел руками.
– Что же, коли так, дорого жизнь продам! – прорычал Кривонос, оскалив зубы. – Об одном только буду сожалеть: что не умрет змей Ярема от моей руки! Ведь не явился он сюда, перевертыш, душегуб проклятый… Батьку, ты хоть что-то понимаешь?! Почему так? Ведь не струсил же он, на бога, не струсил!
– Пока не понимаю, – покачал головой Хмельницкий. – Но узнаю непременно! Чует сердце: большую пакость готовит нам Ярема…
– Ну почему ты сразу не сказала? Почему?! – растерянно твердил я в промежутках между поцелуями.
– Только мужчины могут задавать такие вопросы! – искренне вознегодовала моя сияющая половина. – Я же хотела сделать тебе сюрприз!!!
«Да уж… Сюрприз получился первосортный! – подумал я, в очередной раз сраженный женской логикой. – Что для меня, что для Тадеуша…»
– Что они творят, проклятые! – яростно твердил Кривонос, качая головой. – Нашли-таки броды! Или, борони Боже, среди наших иуды отыскались, перебежчики?!
– Так ляхи все же не дураки, батьку! – пробасил Вовчур. – Коль нужен другой берег, а гребля в наших руках, как же без бродов? Вот и отыскали! Всех-то дел: полазить в воде с шестами…
– А куда же наши хлопцы смотрели? Почему не стреляли? – не унимался Кривонос. – Расставили бы секреты[38] в зарослях у воды, тут и слепой бы не промахнулся! С такого-то расстояния!
– Где секреты ставить – в самой топи? Чтобы порох отсырел? – хмыкнул Вовчур. И тут же встрепенулся: – Глянь, они и на греблю полезли! Ох, и жарко же там! Много крови сегодня прольется, и ляшской, и казачьей!
– Бог и Матерь его пречистая в помощь вам, браты-товарищи… – прошептал Кривонос, до боли стиснув кулаки. – Простите, что здесь сижу, со стороны смотрю. Приказ имею, не могу по-другому!
Осенний утренний туман уже рассеялся, и картина начавшегося боя была как на ладони. Ведь опушку леса, где прятались казаки, и ближайший брод, по которому через Пилявку лезли драгуны, взбивая воду в грязную пену, отделяла какая-то верста. А до гребли, окутанной плотным пороховым дымом, на подходах к которой кипела особенно жаркая схватка, было менее двух верст. На пределе видимости, у самого горизонта, можно было разглядеть и дальний брод, где копошились крохотные, едва различимые фигурки людей, порой сливающиеся в сплошную массу.
– Тьфу ты, черт! Прорвались, проклятые! – шипел Вовчур. – Глянь, Максиме, уже на том берегу!
– Вижу, не слепой! – зло отмахнулся Кривонос. – Держитесь, хлопцы! Стойте насмерть! Ах, если бы не приказ гетмана… – и атаман, чуть не плача, потряс кулаками. С какой-то отчаянной надеждой поглядел в левую сторону, где высился Пилявецкий замок – нет ли дымного столба над башней?
– Терпи, батьку! – спокойно и внушительно произнес Вовчур. – Я тоже в бой рвусь, и сердце болит… А куда денешься! Надо ждать сигнала – значит, будем дожидаться.
Драгуны, хоть и ценою немалых потерь, смяли казачьи заслоны у брода, частью зарубив, частью – втоптав в вязкую болотистую грязь. И теперь через Пилявку сплошным потоком лезла пехота, спеша закрепиться на вражьем берегу. Такой же поток буквально залил передовые укрепления казаков, выстроенные на подходе к гребле. Беспощадный огонь из мушкетов и пищалей, производимый почти в упор, разил поляков и литвинов. Но все-таки не смог сдержать их бешеного натиска. Устилая путь окровавленными телами павших, воины региментариев преодолели валы и ворвались на казачьи позиции. Началась яростная рукопашная схватка.
– Ах, сучьи дети! – бормотал Кривонос. – Храбры, ей-ей храбры! Врать не стану… Ну же, браты-товарищи! Отбейтесь! Покажите клятым ляхам, где раки зимуют!
– Не отобьются, батьку, – угрюмо пробасил Вовчур. – Сила ломит силу. Вон, погляди, за греблю отходят…
Кривонос застонал, стиснув ладонями голову.
– Да как же так?! Ведь мы ж их и под Желтыми Водами, и под Корсунем… Куда подевалась доблесть казачья?!
– Ничего еще не ясно, батьку! – строго произнес Вовчур. – Бой только начался. Уймись, не терзай себя.
– Ха! Ну и кто из нас оказался прав? – ликовал тучный Заславский, хлопая себя ладонями по бедрам. – Гляньте, пане коронный подчаший: бегут! Бегут, презренные зрадники, хлопы! Это им не с малыми силами нашими сражаться! Это не Корсунь, тем паче не Желтые Воды! Коронное войско втопчет взбунтовавшееся быдло в грязь! Вон, наши прапоры уже на том берегу!
– Пан великий конюший коронный явно спешит радоваться, – пожал плечами Остророг. – Да, начало боя за нами, но ведь победа еще не достигнута. Как мудро говорили римляне, finem – causa coronam![39]
– Матка Бозка, пошли мне терпения! – вскричал Заславский, хватаясь за виски. – Проше пана подчашего, а как будет по-латыни: «От лишней учености – один вред!»?
– У пана было достаточно времени, чтобы самому выучить латынь! – вспыхнул Остророг. – Хотя, конечно, если до полудня нежиться в постели…
– Панове, панове! – взмолился Конецпольский. – Ну не время же ссориться! На нас комиссары смотрят и другие достойные шляхтичи… Не говоря уже про простых жолнеров! В конце концов, идет сражение! А вы… Прошу, перестаньте!
– Мне никто не смеет указывать! – взорвался Заславский.
– Я не указываю, я советую! – начал злиться Конецпольский.
– Пусть пан засунет свои советы… Кх-м! – побагровевший Заславский поперхнулся на полуслове, видимо, осознав, что зашел слишком далеко.
– Куда именно, проше пана великого конюшего коронного? – звенящим от негодования голосом спросил Конецпольский, хватаясь за рукоять сабли. – Договаривайте!
– Панове, панове! – теперь всполошился Остророг. – Як бога кохам, довольно! На нас уже половина лагеря обернулась…
Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут к региментариям подскакал драгунский ротмистр. Он тяжело дышал, его лицо было запачкано кровью и пороховой копотью, но глаза сияли.
– Ясновельможное панство! Заслоны бунтарей у брода частью уничтожены, частью обращены в бегство. На том берегу создан надежный плацдарм, сейчас его укрепляют. Меня прислали к панам региментариям, чтобы передать просьбу всех товарищей моих, храбрых сынов Речи Посполитой: немедленно переправить через реку крупные силы и начать штурм Пилявицкого замка! На бога, сегодня можно закончить войну полным разгромом злодея Хмельницкого! А его самого взять в плен и привезти в Варшаву для суда и казни! Молю панов региментариев не медлить! Дорога каждая минута. – драгун тяжело дышал то ли от усталости, то ли от волнения.
– Так и нужно сделать! – пухлое лицо Заславского буквально засияло каким-то восторженно-безумным светом. – Матка Бозка, сама судьба посылает нам великую удачу! Презренный бунтарь, зрадник будет пленен, его быдло рассеяно и перебито, в отчизне настанет покой и благоденствие, а наша слава прогремит на всю Речь Посполитую! – судя по виду региментария, он уже представлял себя во главе триумфальной процессии. – Я приказываю тотчас же…
– Проше пана великого коронного конюшего, он ничего не может приказывать самостоятельно! – вежливо, но твердо осадил Остророг. – Хвала Езусу, у нас не римская армия, где консулы командовали то ли по очереди, то ли по жребию. Именно поэтому Рим и постигло великое несчастье у Канн… Ясновельможному пану, я вижу, не терпится сыграть роль Теренция Варрона? Но я, благодарение всем святым, не Эмилий Павел! И пан третий региментарий, – Остророг почтительно кивнул в сторону Конецпольского, – тоже! Мы не позволим пану великому коронному конюшему вершить все по его прихоти. У нас, если пан запамятовал, коллегиум! Решение должно быть единогласным либо принятым большинством голосов.
– Вот именно! – ехидно произнес Конецпольский, по-прежнему сердито глядя на Заславского. – Мы наделены Сеймом равными правами!
– Проше ясновельможное панство, – не выдержал ротмистр, – так что мне передать моим товарищам, которые достигли успеха, не щадя не только крови своей, но и самой жизни, и теперь ждут ответа?
– Передайте, что региментарии будут держать совет! – отозвался Остророг. – Дело слишком важное и ответственное, чтобы решать его сгоряча. – Видя, как мрачнеет лицо драгуна, коронный подчаший торопливо добавил: – Отправляйтесь же, пане!
Ротмистр, яростно заскрежетав зубами, дал шпоры коню.
– Vae ovis praecepit leonum![40] – донесся прощальный крик, хоть и заглушенный топотом копыт, но вполне разборчивый.
– Еще один ученый книжник?! – вознегодовал Заславский. – Что он сказал?!
– Я… Я не вполне разобрал, было шумно, – замялся покрасневший Остророг. – Кажется, что-то про львов.
– Ох, что делается! Вот это я понимаю: польский гонор! – хохотнул Хмельницкий, удобнее опершись локтем о край смотровой площадки и вновь прильнув к окуляру трубы. – Чуть до драки не дошло! Заславский-то лишь чудом не лопнул… Да комиссары эти вокруг бегают, суетятся, будто бабы на базаре. Честное слово, свечку поставлю за здравие членов Сейма! Это какую же услугу нам оказали, нарочно придумать было нельзя… – Гетман внезапно вздрогнул, услышав сзади тяжелый топот. Резко обернулся, схватившись за рукоять пистоли, но сразу облегченно вздохнул, увидев: свои! А в следующую секунду гневно нахмурился.
– Панове полковники, что делаете здесь? Почему оставили своих людей?
– Батьку! – тяжело дыша после быстрого бега вверх по крутой лестнице, промолвил Александр Морозенко, один из полковников, успевших присоединиться к войску гетмана перед самой битвой. – Что делать думаешь? Ты глянь, сколько ляхов уже на нашем берегу! Как саранча кишат! А от тебя – ни сигнала, ни приказа какого…
– Ты бы показался казакам, войско бы объехал, что ли! – воскликнул Матвей Гладкий. – Где это видано, чтобы начальник от пуль да ядер в тылу хоронился, словно до боя ему и дела нет!
– Сам знаю, где мне лучше быть! – отрезал Хмельницкий. После чего повернулся к Морозенку. – По-твоему, я этих ляхов не видел? – голос гетмана загудел, налился раздраженной силой, взгляд стал суровым и тяжелым. И Морозенко, бесстрашный храбрец, перед которым трепетали враги, вдруг почувствовал смущение, очень сходное с испугом.
– Думаю, видел… батьку… – с натугой произнес он.
– Правильно думаешь! Пусть себе кишат. Нам это пока не опасно, а завтра раздавим их к бисовой матери. Тех, кто не успеет по броду обратно сбежать иль плавом[41] спастись, – усмехнулся гетман.
– А коли они до темноты на нас попрут?! – не выдержал Мартын Небаба. – Ведь тогда осадят замок, чтобы мне лопнуть!
– Даже если осадят, несколько дней мы бы продержались. Стены крепкие, высокие, пороху, провизии да воды достаточно. А татары уже на подходе.
Полковники, ахнув, быстро переглянулись.
– Татары? – переспросил Морозенко.
– Точно ли на подходе? Не брешет ли хан? – недоверчиво поднял брови Гладкий. – С него, собаки басурманской, станется…
– А много их? – насторожился Небаба.
– Достаточно, чтобы коронное войско от испуга превратилось в бабский табор, – строго произнес Хмельницкий. – А теперь возвращайтесь к полкам своим! И больше чтобы я без вызова здесь ни одного из вас не видел! Покуда я гетман и держу булаву, сам буду решать и отдавать приказы. Понадобится совет – спрошу, не сомневайтесь. А непрошеных советов во время боя не потерплю! Ступайте, живо! – Густые брови Богдана гневно сдвинулись, лицо потемнело от гнева.
Полковники исполнили приказ, но с явной неохотой. А Гладкий даже недовольно пробурчал, уходя: «Ишь как власть в голову ударила! Ничего, сами выбрали – сами и сместим!» Тихо, под нос, но разобрать было можно.
– Неужто стерпишь ты такую дерзость, ясновельможный гетмане?! – вскинулся Выговский.
Богдан горько усмехнулся:
– А кто меня совсем недавно уговаривал их простить? Мол, сами осознают да устыдятся… Ладно, не о том сейчас думать надо! С Божьей помощью одолеем врага, тогда и разберемся!
И гетман снова прильнул к подзорной трубе.
Кровавый сентябрьский день подошел к концу, и измученные люди с обеих сторон наконец-то смогли перевести дух. Всюду, куда ни брось взгляд, громоздились изувеченные тела – изрешеченные картечью, разорванные ядрами, пробитые пулями, проткнутые копьями и кинжалами, посеченные саблями и палашами, растоптанные конскими копытами. Время от времени из этих страшных куч доносились слабые призывы раненых о помощи, прерываемые то мольбой, то самой черной и богохульной руганью. Но мало кто рисковал прийти страдальцам на помощь, опасаясь нарваться на вражескую пулю. Да и сил на доброе дело уже не было, ведь бой кипел почти десять часов под– ряд!
В сыром, быстро свежеющем воздухе остро пахло кисловатой пороховой гарью. Со стороны коронного войска доносился ликующий пьяный гогот: поляки и литвины бахвалились удалью своей и огромным уроном, который они нанесли в этот день «дьябловым схизматикам». В казачьем же лагере и новых, наспех отрытых и укрепленных валами и частоколами окопах, напротив, царило угрюмое и зловещее молчание, лишь изредка прерываемое крепким словцом по адресу «клятых ляхов». Точно так же молчал и Пилявецкий замок.
– Все пьют и пьют! – покачал головой Остророг. – Как в них только влезает?! А главное, как они собираются завтра воевать, будучи в таком состоянии? Конечно, bonum vinum laetificat cor hominis[42], и все-таки…
– А пан подчаший все лезет и лезет со своей латынью! – зло скривился Заславский.
– А согласия среди панов региментариев все нет и нет! – бессильно махнул рукой Конецпольский. – Як бога кохам, если бы знал, какой будет среди нашего триумвирата разлад и позорище, ни за какую награду не согласился бы на эту должность!
Хмельницкий молча смотрел на стоящего перед ним казака, без шапки, со связанными за спиной руками.
– Вот он, паскудник! – угодливо заговорил Выговский. – Доложили, что ругал твою ясновельможную милость, да такими подлыми и черными словами, что на бумаге написать боязно – задымится! Мало того, грозился застрелить пана гетмана!
Богдан поднял брови – то ли от удивления, то ли от недоверия.
– Застрелить? Да он, песий сын, сейчас с пяти шагов в лошадь не попадет! Пьян вусмерть!
– Обида, пане гетмане! – вскинулся связанный, с трудом ворочая языком и распространяя по покою запах крепчайшего перегара. – Вовсе не пьяный… В меру выпил.
– Тьфу! Вонища-то какая! – поморщился Хмельницкий. – Иване, вели джурам окна открыть, чтобы выветрилось… Что же ты делаешь, подлец, а?! – обернулся он к казаку. – Или не знал, что полагается за пьянство во время сражения?
– Так все равно же пропадать! – с тупым равнодушием пьяного ответил казак. – Уж коли ты струсил.
– Хамское быдло! – взвизгнул Выговский, бросаясь вперед и занося руку для пощечины. Гетман едва успел удержать генерального писаря.
– Связанного бить – много ума и смелости не нужно! Остынь! Кстати, развяжите этого дурня. Не враг же он и не шпыгун[43]. Просто на голову слабый, как я погляжу.
Бывают обстоятельства, когда любой мужчина чувствует себя не только счастливым, но и растерянным. Сообщение: «Дорогой, ты станешь папой!» как раз относится к ним.
Мысли заметались в моей голове, как целый табун перепуганных лошадок… кстати, мы же с Тадеушем как раз собирались завтра в «ревизионную поездку» по конным заводам… или как они тут называются… Тьфу! Ну вот что теперь делать?! По закону подлости на ум тотчас пришла информация об ужасных санитарно-гигиенических порядках в средневековой Европе, о зачаточном уровне медицины, о том, что масса женщин умирала при родах… Усилием воли я взял себя в руки. Первый советник князя Вишневецкого – это вам не какой-нибудь рядовой! Вытребую самую лучшую акушерку, какую только можно сыскать во всей Речи Посполитой! Ох ты боже мой, ведь теперь от встреч с ясновельможной княгиней не отвертишься. Беременность жены – это же такое событие! Наверняка захочет посетить будущую мамочку, поболтать о своем, о женском, собственным опытом поделиться… Как отреагирует Анжела? Сможет ли удержаться от сцен ревности? Беременные – они же себя не контролируют… У меня снова раздался в ушах негодующий крик любимой блондиночки: «Ненавижу ее, стерву!»
– Андрюшенька, не дури! – Анжела, рассмеявшись, ласково погладила меня по руке. – На тебя смотреть страшно, такое лицо! Беременность – это же не болезнь. Все будет в порядке. И потом, я уверена, ты найдешь для меня лучшую акушерку во всей Речи Посполитой! В конце концов, именем князя потребуешь! Первый советник князя Вишневецкого – не какой-нибудь рядовой.
Я вздрогнул всем телом. Блин горелый, она что, мысли читает?!
– Как… догадалась, о чем я думаю? – мой голос прозвучал неестественно, хрипло.
– Да у тебя все на лбу написано! Аршинными буквами! Глупенький ты мой, ненаглядный… – Анжела, приподнявшись, обвила мою шею руками. – И вообще… Знаешь, мне ужасно хочется секса!
– Э-э-э… Что, прямо сейчас?! – от растерянности я не нашел слов умнее.
– А что тебя смущает? – женушка прильнула нежными губами к пересохшему от волнения рту пана первого советника. – Ну же, не упрямься! Беременных нельзя расстраивать!
«Шантажистка! – мысленно вздохнул я, отвечая на ее поцелуй и чувствуя, как нарастает возбуждение. – А не повредим ли… А-а-а, не мы первые, не мы последние…»
– Так что же будем делать завтра? На бога, составим ли мы, наконец, хоть какой-то план?! – начал закипать Конецпольский, из последних сил сдерживаясь, чтобы не устроить бурную сцену.
– Я не потерплю подобного тона! – тут же откликнулся Заславский. – Пусть пан не забывается, ведь я не только старше его, но и занимаю более высокие должности…
– Ха! Сейм дал нам равные права. Стало быть, пану великому коронному конюшему невместно кичиться! – ехидно сказал Конецпольский.
– Кто кичится? Я?! – потряс пухлыми кулаками Заславский.
– Ну не я же, хвала Матке Бозке! – ядовито откликнулся Конецпольский.
– Панове, панове… – растерянно бормотал Остророг, у которого даже кончики усов, всегда закрученные кверху, теперь уныло повисли. Судя по виду коронного подчашего, он успел много раз пожалеть, что не отказался от должности региментария. – Прошу, успокойтесь! Не забывайте: сonventio prospere agit, et contra – cadere[44].
– До дьбяла эту проклятую латынь!!! – дружным хором взревели остальные члены триумвирата.
Хмельницкий смотрел на мертвецки пьяного человека с жалостью, к которой примешивалась гневная брезгливость, усилием воли подавляя угрызения совести.
«Так надо. Всех не пожалеешь. Ради великой цели приходится жертвовать малым… Тем паче негодный казак! Тьфу! Что это за воин, который в бою напивается, да еще грозит смертью своему вождю? Много ли от него проку? Пусть лучше делу нашему послужит даже таким вот образом… Прости, Господи! Сам понимаю, грех это…»
– Ну, полегчало на душе? – с доброй улыбкой обратился он к пьянчуге. – Теперь все понял?
Казак ошалело водил по сторонам восторженно-глупыми глазами, перед которыми все плыло. Он понимал только одно: ему очень хорошо! А батько Хмель – самый лучший пан во всем белом свете. Так угостить простого казака, не пожалев доброй горилки, да хмельного меду, да вин угорских, какие только старшина и пьет! Благодетель, батько родной…
– Г-Гетмане… Любый мой… Да я за тебя… Да хоть в пекло… – пьяная счастливая слеза покатилась по замурзанной щеке.
«Туда ты и отправишься, бедняга… Сам того не ведая!»
– Ну, вот видишь! – кивнул Хмельницкий. – А ты гетмана своего трусом считал. Застрелить грозился!
– П-прости, Христа р-ради… Язык мой п-поганый…
– Да простил уже! Я ведь понимаю, ты не по злому умыслу грозил, а по незнанию. Но теперь-то все ясно? Я только потому и медлил, что татарскую подмогу ждал! А они уже близко. Передовые мурзы завтра к ночи прибудут, а с ними целых сорок тысяч сабель! А еще через день-другой сам хан со всей ордой пожалует… И вот тогда мы недругов с пылью смешаем, в грязь втопчем!
– И-истинно, втоп-пчем… – бормотал пьяный, запинаясь, с трудом ворочая окостеневшим языком.
– Ну, выпей же напоследок, друже, и ступай спать. С Богом! – Хмельницкий подал знак, и джура проворно поднес казаку наполненный до краев кубок угорского.
Тот трясущимися руками принял новую порцию, начал через силу пить, пролив часть на пол. Генеральный писарь состроил страдальческую гримасу. Господи, какое вино зря тратится! И было бы кому, а тут… презренному хаму! Добрая порция канчуков была бы в самый раз, а не угорское!
– Ну, все, хватит! Меры преступать все же не нужно. Ступай с Богом! Проводите! – Хмельницкий подмигнул казакам. – Чтобы дошел куда надо, не заплутал по дороге.
– Батьку, позволь… – Пьяный раскрыл объятия, обдав гетмана густым перегаром. Но казаки быстро подхватили его под руки и вывели из комнаты.
Гетман, вздохнув с таким облегчением, будто с его плеч сняли тяжкий груз, торопливо перекрестился:
– Прости, Боже! Дай ему сил и выдержки… Ну и ума пошли, хоть совсем немного! Чтобы ничего не напутал.
Владислав-Доминик Заславский, изо всех сил борясь с зевотой, покрасневшими злыми глазами обвел коллег по триумвирату.
– Во имя ран Христовых, давайте определяться, наконец! Я хочу спать!
– Да, объятия Морфея сладки, особенно, проше пана великого коронного конюшего, на такой пышной перине, какую пан привез из Варшавы, – с медово-ядовитой вежливостью кивнул Остророг. – Однако же ради интересов отчизны иной раз можно пренебречь удобствами и отдыхом.
– Если бы паны региментарии в самом деле пеклись об интересах отчизны, наши советы не напоминали бы базарный гвалт! – с демонстративной резкостью произнес Конецпольский, также отчаянно желавший заснуть. Он чувствовал страшную усталость, и не столько телесную, сколько душевную.
– Пан великий коронный хорунжий преувеличивает с пылкостью, свойственной его молодым летам! – усмехнулся Остророг. – Во всяком случае, вместо слов «базарный гвалт» было бы уместнее употребить «заседания Сейма».
– До дьябла, надоело! – рявкнул Заславский, окончательно истощив терпение. – Одно из двух: или мы немедленно согласуем план завтрашней битвы, или… Матка Бозка, что случилось?! Почему без вызова?! – тучный региментарий гневно сдвинул брови, увидев, как в его шатер, резко отодвинув полог, буквально вбежал начальник стражи. Сразу же послышался возбужденный многоголосый гул у входа, донеслись ликующие крики: «Поймали!»
– Проше ясновельможное панство… Поймали казака! Пьян, пся крев, как последнее быдло, вот и заблудился, к нам вышел. Тут-то его дозорцы и скрутили… Что панство велит с ним делать – оставить для допыта или казнить, и каким способом?
– О, это подарок судьбы! – возбужденно забормотал Остророг. – «Язык» нам очень пригодится! Можно будет узнать, что замыслил проклятый Хмельницкий, да уточнить, каковы его силы.
– Много ли знает простой казак? – недоверчиво покачал головой Конецпольский. – Проще расстрелять его, и дело с концом. Ну, или повесить, чтобы не тратить порох и пули на подлого зрад– ника…
– Много знает бунтарь или мало, а все же лучше, чем ничего! – внушительно произнес Заславский. – Давайте его сюда!
– Только, проше ясновельможного региментария, я еще раз скажу: он вдребезги пьян! – растерянно вымолвил шляхтич. – Боюсь, в таком состоянии от пленного ничего не добиться.
– Так распорядитесь лить на него холодную воду, пока не протрезвеет, пся крев! Не жалеть воды! – рассердился Заславский. – А как только у него в башке просветлеет – сюда, на допыт.
Пани Катарина Краливская проснулась в слезах. И, как полагалось заботливой и верной супруге, тут же, всхлипывая, растолкала мужа. Ибо не зря же говорится при святом венчании, что быть мужу и жене отныне и навсегда вместе и в радости, и в горе…
– Адам! – голос женщины дрожал, как перетянутая струна, которая вот-вот лопнет. – Мне приснился ужасный сон! Наша Агнусенька, наша милая девочка… О горе! Зачем мы только согласились выдать ее за этого полковника! Что теперь делать, Матка Бозка, что делать?!
Супруг спросонья хлопал глазами, не сразу сообразив, в чем причина переполоха и о чем вообще идет речь.
– А тебе, я вижу, по-прежнему на все наплевать! – голос пани Катарины мог бы растрогать самое каменное сердце.
– Да что случилось, Катю? – всполошился пан Адам, усилием воли подавив вспышку раздражения.
– Мне приснилось… О Езус! Что Агнуська забеременела…
– Так это же хорошо! Как сам Господь заповедал – «плодитесь и размножайтесь»… Зачем реветь?
– Ты даже не дослушал меня! Как обычно!
– А ты не делай паузы после каждой фразы! Как обычно! – не вытерпев, съехидничал пан Адам.
Пани Катарина разрыдалась. Пышная фигура тряслась, как груда студня. Потоком лились слезы и жалобы на мерзкий мужской пол, созданный по необъяснимой прихоти Создателя на страдания и погибель несчастным женщинам.
– Матка Бозка, и угораздило же меня породниться с этими Занусскими! – простонал муж, схватившись за голову. – Будто не видел, какие они зануды!
– Уж лучше быть занудами, чем бессердечными чурбанами, как все Краливские! – тотчас отозвалась пани Катарина.
– Холера!!! – рявкнул пан Адам. – Сейчас же объясняй, что тебе приснилось!
– Вот теперь ничего не скажу! Ни слова!
– Ну и не надо! – охотно согласился муж, снова приняв горизонтальную позу и устраиваясь удобнее.
Пани Катарина издала сдавленный горловой звук, словно чем-то подавилась.
– И это отец! Вы только поглядите на него! Родную дочку мучают и унижают, а ему все равно! Откуда только такие берутся…
– Кто мучает?! Кто унижает?! – не выдержал пан Адам, резко повернувшись к жене.
– Какая разница! – фыркнула супруга. – Можно подумать, тебе до этого есть дело.
– Драть надо было вовремя… – скрипнул зубами пан Адам, снова принимая удобную позу.
Наступила тишина, которую через некоторое время нарушила, естественно, пани Катарина:
– Так ты будешь слушать или нет?!
– Выкладывай! – в голосе управителя лубенского замка отчетливо слышался скрежет затачиваемых ножей.
Насквозь мокрый казак ошалело водил выпученными глазами по сторонам и стучал зубами от холода. Хотя было еще лишь начало осени, но в ночном воздухе уже чувствовалась свежесть, да к тому же дул ветер.
– Заерзал, будто рыба на сковороде! – усмехнулся Заславский. – Что, схизматик, теперь понял, в чьи руки попал? Вот теперь расскажешь нам все, что знаешь, да гляди, не смей врать! А то будет пытка.
– Но в достаточной ли степени он протрезвел? – усомнился Остророг. – По-моему, еще не соображает. Посмотрите только в его глаза! Глупые, как у коровы… Может, лучше подождать?
– Да сколько можно ждать, до утра, что ли? – возразил Конецпольский. – В любом случае разум к нему быстро вернется, когда пятки поджарят… Я за то, чтобы начать допыт немедленно.
– Я того же мнения! – кивнул Заславский.
– Однако, панове, пьяный человек может нагородить любую чушь! – не уступал Остророг.
– Ничего, хмель у него быстро выветрится. Ручаюсь! – нахмурился Заславский. – Отвечай, собака! Как зовут тебя?
– Нечипор Нетудыхатка… – все еще с трудом ворочая языком, но вполне разборчиво отозвался пленный.
– Тьфу! Да что же за дурацкие прозвища у этих схизматиков! – скривился молодой региментарий. – Нетудыхатка! Куда ни глянь – Перебейнос, Пивторакожуха, Непийпыво да Небийбатька… А теперь еще и Нетудыхатка. Ужас…
– Пане Конецпольский, прошу не перебивать и не мешать допыту… – начал было Заславский с раздражением, но тут великого коронного конюшего снова перебили. Самым непочтительным образом. Пленный загоготал, сотрясаясь всем телом и распространяя на много шагов вокруг себя ядреный запах перегара.
– Ясновельможный пане Конецпольский! – произнес он, кое-как успокоившись. – На бога, исполните просьбу простого казака! Скиньте шаровары, уж больно охота поглядеть на польский конец… Гы-ы-ы-ы!..
Грянул общий хохот, впрочем, вперемешку с негодующими криками.
– Быдло!!! – завопил региментарий, замахиваясь. Сдержал себя только чудом, видимо, вспомнив, что не к лицу благородному пану и магнату распускать руки, подобно презренным хлопам. – А ну, живо несите сюда дыбу, жаровню, железо! Мы с этим хамом по-иному толковать будем!
– Представляешь? – торопливо бормотала, давясь слезами, пани Катарина. – Агнусеньке плохо, ее тошнит, а этот грубый мужлан буквально силой заставляет исполнять супружеский долг… Невмоготу ему, видите ли, самцу похотливому!
– Что за ерунда! Пан Тадеуш – благородный шляхтич и безумно ее любит! – не выдержав такой вопиющей несправедливости, возразил супруг. – Он не стал бы так поступать.
– Вот она, мужская солидарность! – вспыхнула жена. – Родной дочери не жалко!
– Вот она, бабская глупость! – разъярился пан Адам. – Это же сон, только сон! Хоть и дурацкий… А ты в слезы ударилась!
– Пенек бесчувственный! – зарыдала пани Катарина, уткнувшись лицом в подушку.
– О Езус! – схватился за голову супруг. – Послушай, милая, может, это ты беременная?! Судя по поведению…
– Я??! – у жены от потрясения и негодования мгновенно высохли слезы.
– Ну не я же, хвала Матке Бозке! – резонно отозвался муж, снова занимая удобную позицию для сна. – А теперь умолкни, ради ран Христовых! И постарайся больше меня не будить. Искренне советую, а то за себя не ручаюсь!
– Ну, как чувствует себя ясновельможное хлопское быдло? – с ядовитой ехидностью осведомился Заславский. – Судя по роже, немножечко больно, так?
Висящий на вывернутых руках казак изрыгнул такие крепчайшие ругательства, что даже видавшие виды шляхтичи, столпившиеся вокруг и с интересом наблюдавшие за ходом допроса, закрутили головами. Кто-то, негодуя, потребовал: «Жечь собаку! Каленым железом!», кто-то предлагал спустить с него кожу полосами… Но нашлись и такие, которые вполголоса одобряли: «Храбр, пес, мужествен, хоть и схизматик…»
– Поджарить пятки! – захрипев от ярости, выкрикнул Конецпольский. – Да чтобы проняло как следует!
Здоровенный кат в кожаном фартуке, лоснящийся от пота, торопливо начал подкладывать под ноги казаку раскаленные угли, сгребая их в горку железной лопаткой. Нетудыхатка яростно заскрипел зубами, дернулся, начал подгибать колени к животу…
– Ага, затанцевал, пся крев! – хлопнул в ладони Заславский. – Да как затанцевал! Любо-дорого глядеть… Ну-ка, а теперь железом его, железом!
Кат ухватил длинными клещами раскаленную добела полосу железа, торчащую из жаровни, и поднес ее к дергающимся ногам казака. Раздалось громкое шипение, тотчас заглушенное криком. В сыром ночном воздухе отвратительно запахло горелой плотью.
– Будешь говорить, пся крев?! – заорал Конецпольский, позабыв о сдержанности, подобающей магнату и великому коронному хорунжему. – А то ведь всю шкуру спалим!
– Б-буду… – раздался в ответ рыдающий всхлип.
– Пока отойди, но будь поблизости! – велел кату Заславский. – А ты, хлоп, помни: если упрешься или начнешь врать, возобновим пытку! Теперь говори: почему был пьян, как свинья? Или ваш гетман-самозванец дозволяет пить во время сражения?
– Борони Боже… – прерывающимся от боли голосом отозвался казак. – Батько Хмель канчуками велит бить за такое, а то и головы сечь…
– Так отчего же ты напился?!
– Сам пан гетман меня угостил… Как же тут не напиться? Честь-то какая!
– Быдло! – заорал Заславский, побагровев. – Еще хочешь каленого железа?! Я ведь предупреждал, чтобы не смел врать!
– Не вру, милостивый пане, святую правду говорю! Сам пан гетман мне подносил и горилки, и меду, и даже такие вина, что простой казак сроду не пьет!
– По-моему, у него помутилось в голове от мук! – вздохнул Остророг, который, будучи более мягкосердечным, нежели коллеги по триумвирату, не получал никакого удовольствия от вида чужих страданий. – Что за чепуху он несет, помилуй Матка Бозка…
– Помутилось – прояснеет! Как там говорят хлопы? Клин клином вышибают! – взревел Заславский. – А ну, опять железа! – приказал он кату.
– На бога! – завопил мученик. – Не вру, правду ска… А-а-ааа!!!
Снова отвратительно запахло горелым мясом. Пан Конецпольский торопливо достал из кармана надушенный платочек, приложил к ноздрям. Остророг отвернулся.
– Пока довольно! – велел кату Заславский. – Ну, подлец, теперь-то скажешь правду? Или с тебя кожу по кусочкам снимать?
– Матерью Божьей клянусь… Ранами Господа… Не врал! Гетман наш угощал меня, на радостях!
– Это на каких же радостях?! Что шкуру свою сумел в этот день уберечь?!
– Что татары уже близко… Завтра к вечеру он мурз ждет, а за ними и сам хан поспешает… Со всей ордой… Будет еще через день-два.
Раздался дружный потрясенный вздох.
– Татары?! – переспросил Отсророг. – Матка Бозка! Это же полностью меняет всю обстановку! Quod malum![45]
– Врет! Як бога кохам, врет! – вскинулся Конецпольский. – Иначе наши разведчики доложили бы, что татары на подходе.
– Не вру, одну лишь правду говорю! Святую правду! – корчась на дыбе и болтая обожженными ногами, всхлипнул казак.
– А сколько татар приведут мурзы, не говорил твой собачий гетман?! – крикнул Заславский.
– Говорил… Сорок тысяч или около того.
– О Езус! – схватился за голову один из комиссаров. – Сорок тысяч! Да ведь тогда подлые хлопы нас просто раздавят! А уж если подойдет вся орда…
– Не верю! Врет схизматик! – продолжал упорствовать Конецпольский.
– А вот сейчас проверим! – прохрипел Заславский и снова кивнул кату. – Жги!
– Ну, как себя чувствует пан полковник в роли будущего отца? – с благодушной ехидностью спросил я Тадеуша.
Мы сидели возле дома, наслаждаясь вечерней прохладой и покоем. На темном небе отчетливо виднелся Млечный Путь, откуда-то доносилось громкое и пронзительное уханье совы.
– Если честно, сам не знаю, что и ответить! – сказал мой помощник. – С одной стороны, безмерно счастлив и горд. С другой же… Боюсь за Агнешку! Она еще такая молодая, хрупкая… Опять же не знаю, как сие положение отразится на ее характере. Во всяком случае… Кх-м! – полковник неумело сделал вид, что поперхнулся.
– Что, уже начались супружеские сцены? – сочувственно уточнил я. – Не волнуйтесь, пане, это естественное явление… – Тут я вовремя спохватился, вспомнив, что ни о каких гормонах в XVII веке и не слыхивали. – После родов все наладится, а пока пану нужно просто потерпеть, быть внимательным и снисходительным.
«Ага! Чтобы окончательно сели на шею!» – тут же проявился противный внутренний голос. Отправленный куда обычно.
– К этому-то я готов! – искренне воскликнул поляк. – Но вот что касается… э-э-э… наиболее приватных сторон супружеской жизни… Кх-м!
– Да пусть пан перестанет стесняться! – махнул я рукой. – В конце концов, мы не совсем чужие люди… Что, пани тоже… э-э-э… начала проявлять инициативу?
В темноте не было видно, покраснел ли Тадуеш. Но, судя по его смущенному тону, да.
– Я как-то… Я не привык к такому… – негромко, запинаясь, сказал он.
– А как же «Да здравствует пани Камасутра!» – не удержавшись, поддел я его.
– Ах, проше пана! Это же совсем другое дело! Ведь инициативу-то проявлял я, Агнуся только отзывалась. – и после небольшой паузы Тадеуш сладострастно вздохнул: – но зато как! А вот теперь… Ну, как-то неестественно это, не по Божьим заповедям… Женщине ведь положено играть в этом… э-э-э… деле вторую роль.
– Выбросьте это из головы! – решительно заявил я. – Во всяком случае, во время беременности супруги. Поверьте: вам же лучше будет.
– Что теперь скажешь? – хрипел Заславский, утирая пот, обильно струившийся по его жирному лицу. – По-прежнему упорствуешь? Твой собачий гетман говорил про татар? Или ты все выдумал?! Отвечай!!!
Нетудыхатка, страшно истерзанный, каким-то чудом еще цеплявшийся за жизнь, с трудом прошептал:
– Г-говорил… Придут мурзы… А за ними хан придет…
– А сколько конников у мурз? Сорок тысяч?!
– С-сорок…
– Я по-прежнему уверен, что этот пес врет! – вскричал Конецпольский, отодвинув надушенный платочек от лица. – Он хочет сбить нас с толку!
Остророг, пощипывая кончик уса, покачал лысой головой:
– Но зачем ему врать? С какой целью?
– На бога, какая цель может быть у презренного быдла? Он сам того не знает! Просто хочет досадить нам, посмеяться…
– Не слишком ли дорогой ценой? – недоверчиво воскликнул коронный подчаший. – Переносить такие муки, рисковать самой жизнью, и только для того, чтобы досадить врагу? Не могу поверить.
– А, что такое говорит пан! Быдлу своей жизни не жалко. Оно же не знает ей цену! – отмахнулся Конецпольский.
– Весьма спорное утверждение! – сердито воскликнул Отсророг. – Но в любом случае он твердо стоит на своем…
– Проше ясновельможное панство, – вмешался кат. – Не стоит, а стоял. Сдох, пес! Вон, глаза уже остекленели… Извольте убедиться.
– Тысяча дьяблов!!! – взревел Заславский, грозя ему кулаком. – А ты куда глядел?! Не мог остановиться вовремя? Откуда только взяли такого болвана и неумеху! Ты не заплечных дел мастер, а мясник!
– Проше ясновельможного пана региментария, – с испугом, но твердо ответил кат, – я всего лишь исполнял его указания! А также указания другого ясновельможного пана, – последовал поклон в сторону Конецпольского.
– А-а-а… – досадливо махнул рукой Заславский. – Прошу панов региментариев в мой шатер! Надо продолжить совет и решить, как следует вести завтра сражение с учетом этих сведений.
– Это надо понимать так, что нас на совет не приглашают? – тут же вскинулся один из комиссаров.
– Именно так, пане! Мы и втроем-то никак не могли прийти к согласию, а уж если будет такая купа…[46]
– Однако же воля Сейма…
– Да чтобы вас… с этой волей и с Сеймом заодно!!! – рассвирепевший великий коронный конюший уже не контролировал себя. – Не мешайтесь под ногами!
И он, резко повернувшись, направился в свой шатер так быстро, как только позволял огромный избыточный вес. Конецпольский и Остророг двинулись следом, не обращая внимания на возмущенный гул: «Как?! Не уважать Сейм?! Неслыханно! Да что паны региментарии себе позволяют? Не позволим!»
Хмельницкий, обмакнув перо в чернильницу, провел несколько маленьких отрезков на карте, изображавшей окрестности Пилявецкого замка.
– Вот тут поставим пушки. Все, какие сможем перевезти к рассвету.
– Проше пана гетмана… – заволновался Морозенко. – А как же гребля да броды?
– Их будем оборонять мушкетами и рушницами. Ну и копьями да саблями, коли дойдет до рукопашной, ясное дело…
– А ну как не удержим без пушек? Если ляхи не на замок полезут…
– А они на него полезут! – хлопнул ладонью по столу гетман.
– Да кто может это знать? – не утерпел Гладкий.
– Я знаю! – голос Хмельницкого прозвучал сурово, но печально. – Дорогой ценой выведал, лишний грех на душу взял. Не баламутьте же мне ее попусту, панове полковники! Господь свидетель, и без того тяжко…
Пухлое лицо Заславского от недосыпа и усталости сильно отекло и теперь казалось круглым, как тарелка. Покрасневшие глаза, которые великий коронный конюший яростно тер кулаками, смотрели сердито, с какой-то бессильной злостью.
– Будем исходить из того, что проклятый зрадник не соврал. Татары идут на соединение с Хмелем, и уже завтра к ночи его силы вырастут почти вдвое. А уж когда подойдет хан… – Заславский заскрежетал зубами. – Что будем делать, панове?
– Я по-прежнему сомневаюсь, можно ли ему верить! – покачал головой Конецпольский. – Однако независимо ни от чего, завтра нужно втоптать в землю взбунтовавшееся быдло! И захватить замок вместе с Хмельницким и его ближайшим охвостьем. Предлагаю: не тратить сил на овладение вторым бродом и образование плацдарма за греблей. Вместо этого еще до рассвета сосредоточить большую и лучшую часть войска на захваченном берегу напротив замка. И с первыми лучами солнца – на приступ! Созданное численное превосходство и наш боевой дух позволят смести заслоны бунтарей. Увидев же, что замок окружен, они наверняка решат, что бой проигран, и начнут разбегаться, чтобы спасти свои шкуры. Таким образом мы сможем одержать полную победу. Ну а татары, если они и впрямь прибудут, останутся ни с чем. Казаков здесь они уже не отыщут, а сражаться с нами в одиночку не рискнут.
– Согласен! – кивнул Остророг. – Этих ненасытных хищников интересуют только добыча и дань, больше ничего. В крайнем случае с ними можно будет договориться, отдать какую-то часть добра, которое захватим в казачьем лагере… Главное – разбить Хмельницкого!
– Слава Езусу, похоже, мы все же пришли к согласию! – Заславский, не удержавшись, зевнул, прикрыв рот пухлой ладонью. – Гей, стража! Немедля звать сюда полковников и начальников отрядов! Отдадим приказы и наконец-то сможем хоть немного поспать. У меня глаза давно слипа– ются…
– Не у вас одного, пане великий коронный конюший! – вздохнул Остророг. – Но что поделать! Servite patria – non facile…[47]
– А-а-а! – застонал Заславский, хватаясь за голову. – Довольно латыни, во имя ран Христовых!
Плотный предрассветный туман, клубящийся над Пилявкой и ее топкими берегами, густо поросшими камышом, порозовел под первыми солнечными лучами и понемногу начал исчезать. Постепенно сквозь редеющую пелену проступали ряды коронного войска, буквально затопившего отвоеванный накануне плацдарм. Посередине сгрудилась пехота: жолнеры и наемники из немецких земель, на левом фланге теснились драгуны и уланы, а на правом – гусары с длинными копьями, в тяжелой защитной броне, с крыльями, грозно шелестящими за спиной на ветру. Дымились фитили, зловеще поблескивали клинки и наконечники.
«Настал решающий час… Помоги нам, Боже!» – мысленно взмолился Богдан, озиравший эту картину все с той же башни.
– Пан гетман, как всегда, оказался прав! – восторженно произнес Выговский, стоявший сбоку и немного сзади. – Вот же наградил Господь светлым умом! Почти все вражьи силы – здесь, напротив замка! Интересно, что теперь скажут полковники, эти упрямцы?
Еще недавно такие слова неприятно царапнули бы слух, вызвали недовольство, и гетман снова указал бы генеральному писарю, что не нуждается в льстивых похвалах. Теперь же… Что-то надломилось в душе Хмельницкого. Он смертельно устал бороться со своими же соратниками, бесконечно объяснять и втолковывать ясные и понятные вещи, оправдываться вновь и вновь, усилием воли сдерживая злость, желание грохнуть кулаком по столу и повысить голос… А вчера вечером, еще и испытывая угрызения совести из-за того, что сам же фактически послал на лютые муки и, возможно, смерть пусть плохого, но своего же казака, единоверца, гетман сдержался просто чудом. Да еще так некстати вспомнилась угроза Гладкого: «Сами выбрали – сами и сместим!» Слепцы… Им кажется, что довольно сместить одного, поставить другого, и все сразу будет в порядке, словно по волшебству…
Гетману вдруг до озноба, до боли сердечной захотелось поддержки, одобрения. Это же такое счастье: знать, что есть люди, которые тебе полностью доверяют, не усомнятся и не отшатнутся при первых же трудностях, не будут терзать бесконечными укорами и обвинениями… И слова Выговского прозвучали в самый нужный момент. Теперь у Богдана не осталось сомнений: панотец ошибся, напрасно подозревал генерального писаря в затаенном коварстве. Выговский верен ему, а главное – понимает!
– Спасибо тебе, Иване! – растроганно вымолвил гетман. – А что до полковников… Какая разница, что скажут! Главное, чтобы все по плану шло. Тогда и татары не очень-то… – он осекся на полуслове. – Двинулись, двинулись! А ну, сигнал пушкарям! Быстро!
К краю площадки торопливо подскочил казак, вскинул дуло мушкета в небо. Грохнул выстрел.
– Неужто сигнал?! – вздрогнул Кривонос, напряженно следивший, что творилось на том берегу Пилявки. – Что скажешь, Вовчуре? Дымок-то слабый… Разве это столб? А если вдруг?! – гримаса мучительного сомнения исказила его лицо, и сейчас оно казалось просто зловещим.
Лысенко покачал бритой головой:
– Нет, не может быть. То не для нас сигнал, для кого другого… А, вот для кого! – губы Вовчура расплылись в торжествующе-злорадной ухмылке. – Глянь, как их косить начали! Со всех сторон! Картечью!
Сгрудившиеся на ограниченном пространстве люди оказались под убийственным перекрестным огнем. Только с тылу, где текла Пилявка, в них не летела смерть. А с фронта и флангов разила картечь. Небольшое расстояние и скученность – о такой мишени любой пушкарь мог лишь мечтать.
Дико, пронзительно ржали лошади, валясь на полном скаку и давя всадников. Пехота падала целыми рядами. Тех немногих, которые в отчаянном порыве, хрипя и яростно ругаясь, сумели-таки добраться до казачьих окопов и возов, сцепленных меж собой, убивали в упор из пищалей и мушкетов, или попросту протыкали копьями.
Не прошло и нескольких минут, как поле боя уподобилось сущему аду. Точнее, это был уже не бой, а истребление. Потому, когда кто-то, первым дрогнувший, помчался к броду через Пилявку, истошно вопя: «Нас предали!», за ним тотчас устремился десяток. А за десятком – добрая сотня… После чего коронное войско превратилось в бегущую толпу, охваченную паникой.
Что творилось на берегу и в воде – трудно описать, ибо человеческий язык слишком беден для этого. Пилявка чуть не выплеснулась из берегов, жадно принимая в свои прохладные вечные объятия многие сотни тонущих. Доспехи и сапоги, которые не успели сбросить на бегу, неумолимо тянули ко дну. Люди, не умевшие плавать, мертвой хваткой утопающего вцеплялись в более умелых товарищей, губя вместе с собой и их тоже. Узкий брод не мог сразу вместить всех, и там разыгрывались сцены, способные потрясти самую загрубелую душу. Паника и страстное желание оказаться подальше от разразившегося кошмара заставили забыть и про польский гонор, и про все христианские заповеди.
– Батьку, да подай же сигнал, Христа ради! – чуть не плакал Кривонос, грызя от бешеного возбуждения костяшки пальцев. – Ведь это же такая удача! Прямо навстречу, да на выходе из воды – в капусту порубить! Неужто сам не видишь?!
– Успокойся! – раздраженно одернул его Вовчур. – Гетман знает, что делает. Хоть вражин картечью и повыбило, а все же их куда больше, чем нас…
– И что с того?! – вскипел Кривонос.
– Как что? Ляхов да литвинов порубаем изрядно, спору нет, да только и сами поляжем. А ведь батько Хмель на нас надеется!
– Уж не струсил ли ты, Вовчуре?! – лицо Максима, и без того потемневшее от прихлынувшей крови, стало совсем багровым.
Лысенко вздрогнул, как от удара.
– Кабы не твое горе, рубились бы насмерть за такие слова! – негромко, но внушительно произнес он, окаменев лицом. – Никому другому их бы не спустил!
Зарычал Кривонос, стиснул ладонями голову, прогоняя приступ безумия. Уже готовый накатить…
– Прости, друже! – опомнившись, сконфуженно промолвил он. – Сам не пойму, как брякнул.
– Прощаю! – кивнул Вовчур. – А все же следи за языком.
На молодого пана Конецпольского было страшно смотреть. Его лицо посерело, губы тряслись.
– Матка Бозка! Да что же это такое?! Не коронное войско, а быдло, самое настоящее быдло! – завопил он, заламывая руки, лишь чудом не сорвавшись на визг. – Гляньте, панове! Давят друг друга, как бараны, и топят! О Езус, лучше умереть, чем видеть такой позор…
– Если бы пан великий коронный хорунжий согласился вчера со мной, что нужно немедленно атаковать замок, не тратя время на бесплодные советы, не было бы этого позора! – рыкнул Заславский, сам разъяренный и потрясенный до глубины души. – Кстати, пана коронного подчашего это тоже касается!
– Задним умом мы все крепки! – огрызнулся Остророг. – А если бы пан великий коронный конюший меньше нежился на своей любимой перине, уделяя больше времени и сил непосредственным обязанностям…
– Оставьте мою перину в покое!!!
– Хорошо, хорошо, на бога, не надо так волноваться! При дородности пана…
– И мою дородность – тоже!!!
– Хватит! – топнул Конецпольский, сжав кулаки. – Сил уже нет слушать вашу грызню!
– А с чего это пан великий коронный хорунжий затыкает нам рты?! – вскипел Остророг. – Уж не для того ли, чтобы отвлечь внимание от собственной неразумности и преступной небрежности, которая, Езус свидетель, слишком дорого обошлась отечеству нашему и благородному панству?
Конецпольский побагровел от ярости.
– Если пан подчаший имеет в виду историю с подстаростой чигиринским и его вражду с Хмельницким, то я не обязан давать отчета в своих поступках! Я действовал в пределах прав своих и полномочий! И того же мнения был Сейм, куда Хмельницкий обратился с жалобой.
– Я это хорошо помню, поскольку присутствовал на том заседании и тщетно просил отнестись к жалобе чигиринского сотника со всем вниманием и серьезностью! – сурово отчеканил Остророг. – Увы, большинство поддержало пана великого коронного хорунжего. Мало того, по личному приказу пана Хмельницкий был схвачен и посажен под арест…
– Я был обманут, введен в заблуждение! – вскричал Конецпольский. – Но потом, разобравшись, сам велел его освободить!
– Подозреваю, что пан был введен в заблуждение своим ближайшим подвластным, тем же подстаростой чигиринским, который жестоко оскорбил Хмельницкого, – безжалостно усмехнулся коронный подчаший. – И результат мы видим, – он указал на картину панического бегства, развернувшуюся прямо перед членами триумвирата. – Хмельницкий посчитал себя кровно обиженным, поднял бунт. А ведь еще в прошлом году он мирно жил в своем маетке, даже не помышляя ни о какой зраде!
– Пан сам сказал, что мы все крепки задним умом! – зло огрызнулся Конецпольский. – Какой смысл рассуждать о том, что было? Минувшего не воротишь! Теперь надо думать, как действовать дальше.
– Наконец-то разумные слова! – ехидно скривился Заславский. – Да, надо думать, и как следует! Учитывая, что ожидаемая победа обернулась неудачей, а к ночи должны подойти татары. Слава Езусу, что пока не вся орда, но сорок тысяч – это тоже очень много… Ради ран Христовых, что вам еще?! – рявкнул он, обернувшись к депутации от комиссаров, которая с решительным видом направлялась к региментариям.
– Ясновельможное панство! – заговорил тот, кто шел впереди. – Учитывая ужасное и позорное поражение, понесенное в результате выполнения плана, принятого панами региментариями без совета и согласия комиссаров, выбранных и утвержденных Сеймом, что само по себе недопустимо и является грубым нарушением…
– На бога, короче! – простонал Заславский, хватаясь за голову.
– Что же, как угодно пану… Если короче, вы отныне не примете ни одного решения без нашего участия! Иначе мы немедленно известим Сейм о вашем самоуправстве и потребуем предания коронному суду!
– Ох, Иване, многое я бы дал, чтобы услышать, о чем они там лаются! – захохотал гетман, разглядывая это зрелище в подзорную трубу. – Боже милостивый, ну и страсти кипят!
Хмельницкий смеялся очень громко, почти истерично, даже не думая, что столь высокой особе надо бы вести себя сдержаннее, да еще на глазах у подчиненных. Дикое нервное напряжение последних двух дней, огромный риск, увенчавшийся блестящим успехом, – все это властно потребовало выхода. И гетман дал волю эмоциям.
– Да о чем бы ни лаялись, исход боя-то ясен! – улыбнулся Выговский. – Слава нашему гетману!
И казаки на башне дружно подхватили:
– Слава!
Одному Создателю ведомо, какие душевные муки испытал Кривонос за двое суток, нетерпеливо ожидая сигнала, как сверлил глазами башню Пилявецкого замка, страшась отвести от нее взгляд: а ну как в этом самый миг взметнется столб дыма? Он осунулся, превратился в комок нервов, даже начал ругать верного своего Черта, обзывая «бисовой тварыной». Лысенко-Вовчур, махнув рукой на безнадежное дело, перестал уговаривать и утешать полковника. Охота страдать – так пусть страдает, не дитя малое, чтобы потакать капризам.
Кривонос немного приободрился лишь на вторую ночь, когда к нему привели переплывшего через Пилявку казака, посланного гетманом. Хмельницкий велел передать, что завтра будет решающий день, в коем ему, Максиму, отведена одна из главных ролей. И что вместе с ним на врага ударят татары, передовые отряды которых пришли на помощь казачьему войску. Перед рассветом, в самый глухой час они начнут переправу, чтобы занять позицию за лесной опушкой, рядом с полком Кривоноса.
– Явились-таки, псы басурманские! – яростно выругался полковник. – К шапочному разбору! Когда нужны были, не поспешали. А вот нынче, чтобы пограбить да взять ясырь… – Кривонос сплюнул с отвращением. – Что-то еще гетман велел мне передать?
– Велел! – с явным смущением отозвался казак. – Чтобы, когда будет сигнал, ты и твои люди татар изображали.
– Что?! – у Максима перехватило дыхание от потрясения и злости. – Да ты никак пьян или шутки шутить вздумал?!
– Трезв я, как стекло, и не шучу! – обиженно вскинулся посланец. – Передаю волю гетмана, слово в слово. Велел он вам головы обвязать, кожухи наизнанку напялить да вопить «Алла!» что есть мочи, не жалея глоток. Чтобы паны подумали, будто татар и вправду тьма, да перелякались[48] до мокрых шаровар…
Кривонос на время даже потерял дар речи. За него в разговор вступил Лысенко:
– А сколько их, собак этих, на самом-то деле?
– Пара тысяч всего! – скривился казак. – Или, может, три… Но не больше. Карабач-мурза привел… Остальные то ли будут, то ли нет, и не скоро. Только ляхам про то знать не надо. Они же думают, что татар сорок тысяч, а то и поболе! А чтобы и дальше так думали, гетман велел… Да вот, гляньте сами! Началось!
На том берегу реки загорелись многочисленные огни, послышались ликующие хоровые выкрики, забили барабаны и затрубили рожки, донесся тысячеголосый вопль: «Алла!» В черное небо начали взлетать шутихи, оставляя за собой яркие дымные полосы, а затем рассыпаясь с грохотом на тысячи искр.
– Вот, будто самых дорогих гостей встречают! – усмехнулся казак. – Со стороны можно подумать, что и впрямь пришла большая подмога…
– Ну что же… – придя в себя, с натугой вымолвил хмурый Кривонос. – Если гетман думает, что так лучше, – исполним! Прикинемся басурманами, хоть одна мысль о таком паскудстве противна!
– Тысяча дьблов… – выругался Заславский, разбуженный и вытащенный из постели в самый глухой час, когда слаще всего спится. – Явились, дети сатаны! Как пленный и говорил, ночью! Ну, теперь-то пан великий коронный хорунжий уверился, что тот хлоп не врал?! Вон какой гвалт да ликование! Еще бы, такая силища пришла на подмогу! – региментарий со злостью посмотрел на Конецпольского, будто тот персонально был виноват в приходе крымчаков.
– Что же, спартанцы в Фермопильском проходе не дрогнули и не отступили даже перед куда большими силами персов… – торжественно произнес Остророг. – Неужто мы окажемся трусливее, посрамив память славных предков наших?
– Однако они все там и полегли, проше пана подчашего! – скривился Конецпольский. – Опять же у эллинов нашлись другие силы, способные сражаться с захватчиками. А у Речи Посполитой пока других воинов нет! Если коронное войско будет уничтожено, кто закроет злодею Хмелю путь в Великопольшу?!
– Можно созвать посполитое рушение…[49] – уже не так уверенно сказал Остророг, пожав плечами.
– Ха! И сколько времени на это уйдет? Да пока еще высшее панство будет грызться, решая, кто главнее, а шляхтичи – рассуждать, и впрямь ли так велика опасность, чтобы бросать свои маетки, лезть под пули… бунтовщики успеют спалить и ограбить всю Варшаву, да еще, наверное, вместе с Краковом.
– Проше пана великого коронного хорунжего, – резко произнес один из комиссаров, стоящих рядом с региментариями, – подобные слова я нахожу неуместными и оскорбительными для всего шляхетского сословия!
– Однако же они от этого не перестают быть правдой! – горько усмехнулся Конецпольский.
– Обида, ясновельможный пане! – вспыхнул комиссар.
– Сейчас не время для обид! – нахмурился Остророг. – Надо думать, как выйти из опасного положения.
– Остаться здесь – плохо! – сердито произнес Заславский. – У врага уже сейчас большое численное преимущество. А если и вправду подойдет хан с главными силами орды… – региментарий зябко передернул плечами, хотя сентябрьская ночь была не такой уж и прохладной. – Отступать? Но это противно польскому гонору, да и много ли в том толку? Быстро с таким огромным обозом мы не отойдем, нас догонят и навяжут бой вне позиции. Бросить обоз и отходить налегке?..
– Как это, на бога – бросить?! – возбужденно загалдели не только комиссары, но и многие знатные шляхтичи, также прислушивавшиеся к разговору. – Столько добра! И чтобы все досталось подлым зрадникам и крымским собакам?! Да ни за что на свете! Мы не согласны!
– Пан подчаший по-прежнему полагается на посполитое рушение? – с нескрываемым ехидством спросил Конецпольский Остророга.
– Quem Deus vult punire, tollit animos![50] – скорбно вздохнул выпускник трех университетов, воздев руки к предрассветному небу. – Бедное наше отечество! Сколько несчастий оно уже испытало из-за непомерного гонора и эгоизма сынов своих и сколько еще будет впереди… О, Матка Бозка!
– Так что же, остаемся здесь? – неуверенно произнес Заславский.
– Остаемся! На бога, остаемся! – зашумели десятки голосов. – Река и болота защитят нас! Зрадники и татарва не смогут обойти наши позиции с флангов. А если каким-то чудом и обойдут, наш лагерь хорошо укреплен, мы сможем долго держаться!
– Что же, может быть, это разумнее всего, – пожал плечами Остророг. – В истории было немало случаев, когда вражью силу истощали крепкой обороной. Провизии и боевых припасов у нас, хвала Езусу, предостаточно. А там, глядишь, между Хмельницким и крымским ханом начнутся свары, разногласия… ежели надежды татар на богатую и легкую добычу окажутся призрачными!
– Неужто польский дух и гонор вовсе иссяк?! – гневно вскрикнул кто-то из шляхтичей, с поседевшей головой и огромными усами, кончики которых были опалены порохом. – Или панство позабыло про славную Хотинскую победу? Не обороняться надо, а атаковать врага! Везде, где только его увидим! И я подам пример. Едва рассветет, поведу свою хоругвь за греблю и начну крошить взбесившееся быдло и гололобую басурманскую нечисть! Может, тогда другим панам стыдно станет, и они устремятся следом, обагряя сабли вражьей кровью.
Заславский угрожающе нахмурился.
– Без нашего приказа ни один человек не стронется с места! Это говорю я, региментарий, облеченный доверием Сейма!
– Вольному шляхтичу никто не указ. Включая Сейм и пана региментария! – спесиво отозвался усач. – На том стояла и будет стоять Речь Посполитая! А если ясновельможный пан недоволен моими словами, то я всегда к его услугам! – мускулистая рука легла на эфес длинной «карабелы».
Разразилась буря. Кто-то негодовал, кто-то призывал к успокоению, но нашлись (и в немалом количестве) также люди, одобрявшие эту дерзость. Заславский, с багровым лицом и выпученными глазами, растерянно озирался по сторонам, не зная, что нужно делать…
– О Езус! Смилуйся над нашим отечеством! – простонал Остророг. – Право, иной раз я начинаю думать, что порядки московитов не так уж плохи… Ну можно ли представить там подобное безобразие?!
Горный обвал, даже самый сильный, всегда начинается с маленького камня, скатившегося по склону. Ветер ли сдвинул его с места, или сильный дождь подмыл опору, или шевельнул зверь, спасающийся от хищника (либо, напротив, догоняющий добычу)… Набирая скорость, тревожит он другие камни, приводя их в движение, и вот через самое краткое время с рокочущим грохотом несутся вниз уже крупные валуны, все сметая на своем пути. Горе любому живому существу, не умеющему летать, которое окажется на пути этого страшного потока!
Точно так же началось брожение умов в лагере коронного войска. Безудержное бахвальство перед битвой, сопровождавшееся бурными возлияниями, ликующая радость первого удачного дня, хоть и омраченная большими потерями, сокрушительное отрезвление из-за разгрома на второй день, злоба, жажда мести и страх, охвативший многие тысячи людей при известии о подходе татар, – все смешалось в жуткий клубок. Достаточно было малейшего толчка, чтобы войско вышло из-под контроля, превратившись в вооруженную толпу.
И этим толчком послужил поступок того самого пана с опаленными усами, имени которого не сохранила история. Он, как и обещал великому коронному конюшему, едва рассеялся утренний туман, с пронзительным боевым кличем повел свою хоругвь на штурм казачьих позиций за греблей. Тщетно Заславский, поддержанный и Конецпольским, и Остророгом, требовал остановиться, грозя своей немилостью, военным судом и даже показательным расстрелом. Седой усач громовым голосом послал ясновельможного пана региментария в такое место, о коем при дамах не упоминают, после чего воскликнул:
– Кому дорога честь отчизны, кто настоящий мужчина – за мной! В сечу!
И раздался хриплый восторженный рев, одновременно вырвавшийся из многих сотен луженых глоток. Земля загудела, задрожала от топота копыт и человеческих ног. Людская лавина, потрясая оружием, бросилась на греблю.
Затрещали выстрелы из мушкетов и рушниц, забухали одиночные пушечные выстрелы. Убитые и раненые валились в воду Пилявки, но им на смену тотчас приходили другие. Казалось, нет силы, способной сдержать этот яростный порыв. И тут с противоположного берега донеслись крики – сначала единичные, восторженно-удивленные: «Казаки и татары бегут! Бегут!», почти мгновенно превратившись в общий ликующий вопль:
– Враг бежит! Победа!!!
– Победа!!! – заревели остальные воины. – На бога, вперед! Поможем нашим товарищам, растопчем презренное быдло и татар! Вперед!
И новые сотни, тысячи бросились в атаку, готовые смести все преграды на своем пути.
– Стойте! Стойте, ради ран Христовых! – надрывался Остророг. – Это может быть ловушкой! Враг подозрительно легко отступил! Помните про разумную осторожность! Videte Danaos et dona ferentes…[51]
Но его никто не слушал. Впрочем, как и Заславского с Конецпольским. Даже командиры двух лучших коронных полков, Сандомирского и Волынского, по праву считавшихся самыми надежными и дисциплинированными во всем войске, поддались общему порыву. Или, может, им показалась невыносимой сама мысль, что славная победа будет одержана без них, и к дележу добычи тогда допустят в последнюю очередь… Пронзительно запели сигнальные трубы, и конная масса плотно сомкнутыми рядами понеслась к гребле.
– Остановитесь! – заорал Заславский, размахивая пухлыми руками. Но с тем же успехом он мог бы преграждать дорогу горному обвалу…
– Слава тебе, Господи! – дрожащим от благоговейного волнения голосом воскликнул Хмельницкий. – Услышал ты мои молитвы, напустил врагам такого туману в головы. Сами в ловушку пошли! А ну, еще немного, еще… Да чтобы побольше их на нашем берегу скопилось… Так, а вот теперь – пора! – Торопливо перекрестившись, гетман обернулся к казакам, застывшим возле большой жаровни с грудой сухих веток и мелко наколотых чурок. – Сигнал Кривоносу! Живо!
Один казак поспешно сунул факел в толщу растопки, а второй, обмакнув в ведро с водой большой пучок соломы, кинул ее на самый верх. Столб дыма, сначала тонкий, едва заметный, взметнулся в небо, с каждой секундой становясь больше и гуще, клубясь и уходя в светло-голубую вышину…
– Батьку, очнись! – кулак Вовчура больно соприкоснулся с ребрами Кривоноса. – Заснул, что ли, или в ступор впал?! Чего столбом стоишь? Вот он, дым с башни!
Кривонос, стряхнув оцепенение, яростно мотнул головой, протер глаза, словно желая убедиться, что зрение не подвело…
– Дождались! Наконец-то! А ну, хлопцы, обмотайте головы всяким тряпьем, какое сыщется, кожухи – наизнанку! Да поживее! И в сечу! – подскочив к Черту, торопливо потрепал верного друга по шее, впрыгнул в седло, выдернул кривую саблю из ножен. – Орите «Алла», да так, чтобы чертям в аду стало страшно! Бог простит этот грех! За мной, други! На ляхов!
– На ляхов! Алла!!! – раздался дикий тысячеголосый крик.
Раздвигая и сминая кусты, ломая тоненькие деревца, не успевшие войти в силу, из лесу понеслись конники. Улюлюкающий вой, с каждым мигом набирая силу, леденил кровь.
И, словно откликнувшись, ближе к реке тоже зазвучал многоголосый вопль: «Алла!» Из-за южной опушки леса показались крымчаки. Пригнувшись, размахивая саблями, они мчались на коронное войско.
– Другой сигнал! – вскричал Хмельницкий, приплясывая на месте от нетерпеливого возбуждения.
С площадки башни грянул мушкетный залп в воздух.
Почти тотчас раздвинулись поставленные впритык возы, разлетелись наспех сооруженные из веток и жердей загороди, прикрытые травой… Многие сотни мушкетов и пищалей, десятки легких пушек, заряженных картечью, уставились на врагов, беря их на прицел. Поляки и литвины, увлеченные преследованием бегущего, как им казалось, противника, даже не успели осознать свою роковую ошибку. А если бы и успели, исправить ее было уже невозможно.
Оглушительный грохот больно стегнул по ушам, равнину заволокло плотной сизо-серой пеленой. Когда дым рассеялся, взору предстала страшная картина. Груды окровавленных тел неподвижно лежали на траве, а среди них бились в корчах раненые. Те же, которым посчастливилось уцелеть, словно впали в оцепенение: настолько внезапным и ошеломляющим был переход от ликующего торжества к осознанию, что они попали в ловушку, откуда может не быть выхода.
И в этот момент два крупных конных отряда – справа казаки, слева татары – с гиканьем и свистом, выскочив из засады, рванулись навстречу друг другу, замыкая кольцо окружения, отрезая шляхтичей и жолнеров от Пилявки. Началась кровавая рубка, страшная и беспощадная.
– Господи, будь милостив ко мне, грешному! – со слезами на глазах произнес Хмельницкий, перекрестившись. – Ты же знаешь, что не радуюсь я, видя сие кровопролитие! Знаешь, с какой охотой решил бы все споры миром! Ведь не из злого умысла, не ради корысти… Да если бы Сейм согласился вернуть нам права и привилеи, если бы паны не угнетали веру нашу, не притесняли бедный народ… – Голос его, задрожав, прервался. Гетман, махнув рукой, сгорбившись, торопливо пошел к выходу с площадки.
Выговский уже почти сорвался с места, но так и остался стоять, где был. И с его уст, уже приоткрывшихся, не слетело ни единого слова. Что-то подсказало: гетмана сейчас лучше не трогать. Пусть сам успокоится, придет в себя.
– Идиоты! Тупицы!! Быдло!!! – визжал Заславский, брызгая слюной, утратив последние остатки самообладания. – Сами сунули головы в петлю, как последние дураки! Не послушали ни разумных советов, ни прямых приказов! И это – коронное войско?! Як бога кохам, это сброд! Презренный сброд! К дьяблу! Слагаю с себя звание региментария, пусть кто хочет с этими болванами возится… А у меня нет больше ни сил, ни желания. Панове, я срочно еду в Варшаву! Кто пожелает, следуйте моему примеру. Если нет – вольному воля!
И великий коронный конюший, торопливо повернувшись, зашагал к своему шатру, по пути раздавая указания подскочившим слугам.
– Как?! Бросить войско?! Да еще в разгар сражения?! – выпучил глаза один из комиссаров.
– На бога! Спасаться, спасаться! – возопил кто-то. – Скоро здесь будут казаки и хлопы, никому пощады не дадут! Бой проигран, это ясно любому, кто не слеп! Надо уносить ноги!
– Спасаться!!! – в считаные секунды этот призыв усилился многократно, посеяв панику. Шляхтичи и жолнеры, давя друг друга, кинулись к лошадям и повозкам. Они даже не вспомнили свои же собственные слова, произнесенные совсем недавно: что лагерь надежно укреплен и может выдержать долгую осаду.
– Полагаю, пане, нам тоже нужно как можно скорее уехать отсюда! – повысив голос почти до крика, чтобы перекрыть общий гвалт, сказал Конецпольскому Остророг. – Увы, восстановить порядок и дисциплину не в наших силах. Все рухнуло! Матка Бозка, смилуйся над бедной отчизной нашей!
Великий коронный хорунжий кивнул. Его щеки пылали от жгучего стыда, в глазах стояли слезы.
– Проклятый Чаплинский! – всхлипнул он. – Сколько от него горя! Ах, если бы знать заранее…
Упомянутый Конецпольским бывший подстароста чигиринский, находившийся далеко от Пилявиц, продолжал поглощать хмельное в невероятных количествах. В результате сработал принцип «клин клином»: пан Чаплинский вдруг перестал панически бояться Хмельницкого и казаков. Напротив, он ощутил к ним глубочайшее презрение, какое только может испытывать «благородный шляхтич с кости и крови» к людям низкого происхождения. То обстоятельство, что Хмельницкий сам был шляхтичем, благополучно миновало проспиртованный ум Чаплинского.
– Да я его! Пусть только попадется мне, пся крев! – заливался пьяным хохотом пан Данило. – Шкуру буду заживо драть! А потом – на палю!
И снова пил без просыпу, а после выдумывал все новые и новые пытки, которым подвергнет Хмельницкого.
Елена давно оставила надежду хоть как-то вразумить человека, который раньше вскружил ей голову, заставив забыть про любовь к Богдану, порядочность и элементарную благодарность. Даже сил изумляться собственной глупости, проклинать злую судьбу у нее уже не было. Теперь она жила одной лишь мыслью: вернуться к Хмельницкому и снова заполучить над ним прежнюю власть. «Ясновельможная пани гетманша!» – як бога кохам, как звучит-то… И горячо, страстно молилась, чтобы ее план сработал.
– Если все получится, как задумали, я озолочу тебя! – еще раз пообещала она верной Данусе. После чего женщины приступили к делу…
Прислуга в доме была изрядно озадачена и напугана громкими криками и проклятиями, донесшимися из покоев пани. Еще больше испугались лакеи и покоевки, когда, прибежав на звуки, увидели через широко распахнутую дверь, что пани изо всех сил хлещет по щекам рыдающую Данусю, ругая ее на чем свет стоит.
– Хамка! Хлопское ничтожество! Я тебе покажу! Научу знать свое место! – кричала Елена, впечатывая все новые и новые пощечины в покрасневшее лицо камеристки. – Забылась совсем, обнаглела! Вот тебе! Вот! А теперь живо, собирай свои вещи, и чтобы духу твоего в маетке не было! Не желаю тебя здесь видеть!
– Пани, простите! – всхлипывая, повалилась ей в ноги Дануся. – Куда я пойду?! Кому нужна на чужбине, без родни? Столько лет верой и правдой… Бейте еще, хоть велите высечь, только оставьте при своей особе!
– Замолчи, мерзавка! – окончательно взбеленилась госпожа. – Вон!!! А то прикажу насмерть запороть! Не доводи до греха!
И плачущая Дануся, с красным распухшим лицом, через малое время навсегда покинула маеток Чаплинского, унося с собой наспех увязанный узелок с нехитрыми пожитками. «Не поминайте лихом, помолитесь за меня…» – прошептала она слугам, пряча глаза от горя и стыда. И поспешно удалилась под сочувственные взгляды, вздохи и даже слезы.
– Вот она, ласка да благодарность панская… – всплакнула кухарка, которая вообще-то Данусю всегда терпеть не могла за то, что приближена к господам, рук черной работой не пачкает.
Никто и не подозревал, что побитая, с позором изгнанная камеристка уносит не только узелок, но и письмо, спрятанное на теле. То самое, тщательно переписанное Еленой, с дрожащими будто бы от горя и испуга строками, в нескольких местах забрызганное слезами…
Мертвецки пьяный пан Чаплинский пропустил эти события, поскольку как раз отсыпался, громко храпя, после убойной дозы спиртного. Лишь ночью, пробудившись и внезапно ощутив вспыхнувшее вожделение, он снова приперся в комнату Дануси и был изрядно озадачен, а также разгневан ее отсутствием.
– К-как эт-то ушла?! – возопил он, узнав от разбуженной старшей покоевки правду. – К-кто п-позволил?! Ах, в‑выгнали? За г-грубость? К-кто п-посмел тут р-расп-поряжатьс-ся? П-пани?! А п-подать мне ее сюда!!! Ж-живо!..
– Пусть пан сначала проспится и протрезвеет, а потом уже буду с ним говорить! – отозвалась Елена через крепко запертую дверь, когда трясущаяся от страха покоевка постучалась, чтобы передать приказ Чаплинского. – Теперь же видеть его пьяную рожу не желаю! Так и скажи, слово в слово!
– Матка Бозка, смилуйся! – простонала, дрожа, женщина и удалилась. Разумеется, сказать такое пану она не посмела, смягчила слова Елены. Дескать, пани плохо чувствует себя, закрылась на засов, чтобы ее не беспокоили, просит отложить разговор до утра…
Пан Данило, окончательно разъярившись, долго бушевал и колотил в дверь, но она была сделана на совесть, из крепких дубовых досок. Так и ушел ни с чем, бормоча пьяные проклятия.
– Слава гетману нашему! – что было сил вскричал Выговский.
– Слава!!! – вся долина Пилявки, казалось, содрогнулась от могучего крика, вырвавшегося одновременно из десятков тысяч глоток.
Богдан, взволнованный и растроганный до глубины души, поклонился казакам. Отовсюду на него были устремлены восторженные, беспредельно счастливые, лучащиеся любовью глаза. Совсем еще юные казаки, почти дети, и степенные, вошедшие в разгар мужской силы, удали, и уже немолодые, седоусые, с морщинами, обильно избороздившими лица, – все они в этот момент смотрели на него, как на святого. Может, небожителем в их глазах он еще не стал, но уж простым-то смертным точно не был! Прикажи батько Богдан – что угодно сделают, любую преграду сметут, без колебаний отправятся хоть в пекло…
«Господи, убереги от греха гордыни! – горячо взмолился гетман, чувствуя, как безмерное ликование, смешанное с такой же безмерной усталостью, одолевает его. Больше всего хотелось уйти к себе и повалиться на лежанку, закрыв глаза… – Хотя, по справедливости, есть чем возгордиться! Было коронное войско, и нет его! Как прах развеялось!»
Переведя дух, он снова оглядел казаков. Гетман был искренне благодарен за этот восторг, за ликование и крики «Слава!». Но увы, слишком хорошо знал он, как недолговечна и непостоянна любовь толпы, даже если называется эта толпа войском. Сегодня превозносят до небес, завтра завопят: «Геть!!!» С такой же искренностью.
– Браты-товарищи мои! – сильным, звучным голосом выкрикнул Хмельницкий, подняв руку в знак того, что хочет говорить, и дождавшись тишины. – Великое дело мы содеяли! Под Желтыми Водами да под Корсунем тоже били ляхов, однако враг тогда сильно уступал нам числом, да и было это все же не коронное войско. А вот ныне… – выдержал паузу, обвел рукой окрест, будто приглашая казаков самим поглядеть и убедиться. – Великая победа, которая будет прославлена в веках! Великая и добыча! В лагере, что спесивые паны трусливо бросили, в бегство ударившись, столько добра – каждому хватит! Всякий получит свою долю, никого не обижу!
– Слава гетману!!! – снова взревели тысячи луженых глоток.
Хмельницкий вновь подал знак, и через краткое время восстановилось спокойствие.
– Однако прежде всего надо нам восславить Создателя, благословившего оружие и святое дело наше. Вознесемся мыслями к нему в благодарных молитвах! – гетман, сняв шапку, перекрестился, и все дружно последовали его примеру. Кроме татар, толпившихся поодаль. – А потом, также с горячей благодарностью, воздадим хвалу человеку, который многое сделал, чтобы одержали мы победу. Человеку, брату нашему, храброму казаку, не жалевшему ни сил, ни крови, ни самой жизни… – Богдан сделал паузу, набирая воздуху: от волнения спазмом перехватило горло.
– Предводителю нашему ясновельможному, Зиновию-Богдану Хмельницкому! – не утерпев, закричал Выговский. И снова воздух содрогнулся от громового: «Слава гетману!!!»
Хмельницкий досадливо поморщился, замахал руками:
– Нет-нет, не мне! А храброму и геройскому казаку Нечипору Нетудыхатке, который выполнил тайное поручение мое, зная, что идет на лютые муки. Слушайте же, браты-товарищи! До поры должен я был держать сие в тайне, но теперь могу открыть правду!
Казаки затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово.
– Сей достойный муж вызвался задурить панам головы, будто бы случайно попавшись к ним в руки. По приказу моему Нетудыхатка сказал региментариям, что ждем мы на помощь татар, да не считаные тысячи, кои и пришли, а целых сорок тысяч! А следом за теми сорока тысячами будто бы сам хан поспешает да ведет с собой всю свою орду! Ясное дело, ляхи переполошились, стали страшными пытками его терзать, выгадывая, правду ли он сказал, не соврал ли. А Нетудыхатка вынес все как герой, от слов своих не отрекшись. На дыбу его подвесили, руки вывернув, каленым железом жгли… А он стоял на своем, как святой великомученик. Так и отдал Богу душу… – Богдан, всхлипнув, закрыл лицо рукой.
Общий тяжелый стон прокатился над равниной.
– Вот потому-то и полезли следующим утром ляхи на замок, попавшись в ловушку! Торопились побить нас, пока не подошли татары! А мы их – со всех сторон картечью с гармат, почти в упор… Сами видели, браты-товарищи, что творилось! Тем и была обеспечена великая победа наша. Страшными терзаниями, лютой смертью казака Нечипора Нетудыхатки она куплена! Спи спокойно, герой, мученик… Отчизна наша тебя не забудет! – и гетман, прервав речь свою, снова уткнулся лицом в ладони. Плечи его затряслись.
Многие казаки, даже самые матерые и опытные, повидавшие всякого, тоже не удержались, начали утирать слезы.
– А зараз, браты-товарищи, за работу! – распорядился Хмельницкий, когда успокоился. – Героям павшим – вечная слава, а живым – жить надобно да дела свои делать. Велю погибших земле предать, оружие и прочие трофеи собрать с поля и раздать по полкам да куреням. После чего отслужим благодарственный молебен и попируем! Да еще как попируем! Ох, есть за что! – И он широко, счастливо улыбнулся. – Ну а потом, отдохнув да отоспавшись, будем делить панское добро из лагеря!
– Слава гетману!!! – снова прогремел общий крик. Хмельницкий еще раз поклонился на все стороны и пошел в шатер.
Выговский, нагнав его, шепнул:
– На бога, пусть пан гетман соизволит объяснить! Для чего…
– Наврал про Нетудыхатку? – оборвал его Богдан, также понизив голос. – А сам подумай! С кого казакам пример брать, с жалкого пьяницы и хвастуна или с бесстрашного героя? Знаю, ложь – смертный грех… Так ведь для святого дела!
Князь старался держать себя в руках, но было видно, что внутри у него все клокочет.
– Да, все случилось именно так, как предупреждал пан Анджей! Не просто поражение – разгром! Полный разгром, страшный и позорный. Тупицы-региментарии бежали, бросив лагерь и войско, за ними последовало прочее пышное панство. – Лицо Иеремии брезгливо скривилось, словно он учуял дурной запах. – А после уже повалили мелкопоместные шляхтичи и жолнеры! Неслись, словно зайцы, удирающие от волков, побросали все имущество, лишь чудом не растеряли шаровары и сапоги. За двое неполных суток покрыли расстояние от Пилявиц до Львова… В городе началась паника. О, Матка Бозка! Какой позор, какой срам! – Вишневецкий застонал, схватившись за голову. – Да, я знал, что так и будет, был к этому готов, и все же… Как это тяжело! Невыносимо тяжело! Бедная отчизна…
В его голосе звучало искреннее, непритворное страдание.
– Кутузову тоже было невыносимо тяжело оставлять Москву, княже! – вежливо, но твердо отозвался я. – Тем не менее войну он выиграл.
– Только такие мысли и утешают… Как самочувствие супруги пана? – внезапно, без всякого перехода спросил Иеремия.
– Благодарю ясновельможного, с ней все в порядке.
– Забыл спросить, у пана есть дети? То есть были в его мире?
– Нет, княже, не было.
– Стало быть, пану впервые предстоят счастливые хлопоты отцовства… – Лицо князя озарилось какой-то светлой, доброй улыбкой. – Могу сказать одно: это нелегко, но как же прекрасно! Видеть, как на свет появилось существо, продолжающее твой род, как оно растет и крепнет, улыбается тебе и протягивает ручки… Як бога кохам, этого же не купишь ни за какие сокровища! Ох, что-то я становлюсь излишне сентиментальным. Видимо, возраст действует…
«Еще бы! Целых тридцать пять лет!» – мысленно усмехнулся я.
– Я слышал, что и дочь моего лубенского управителя… э-э-э… – замялся Иеремия.
– Да, пани Пшекшивильская-Подопригорская тоже ждет ребенка, – кивнул я.
– Как по уговору! – рассмеялся князь и тут же посерьезнел. – Полагаю, теперь дам стоило бы перевести в более просторное и пристойное помещение?
– Благодарю за заботу, но пока это излишне, – заторопился я. – Хоть дом и не слишком велик, но у них есть все необходимое, прислуга. А главное, соблюдается режим секретности! В ином же месте, да при неизбежных визитах других дам, при общении с широким кругом людей… – я пожал пле– чами.
– Понимаю, понимаю… Что же, на усмотрение пана Анджея! А мой управитель, – тут Иеремия сочувственно и озорно улыбнулся, – уж как-нибудь сладит с собственной супругой.
«Бедный пан Адам!» – мысленно воскликнул я.
– Вернемся, пане, к нашим делам. Итак, разгром под Пилявцами состоялся. Пан по-прежнему уверен, что Хмельницкий ограничится Львовом, не пойдет дальше в коронные земли? Ведь перед ним лежит беззащитная открытая местность! До самой Варшавы – никаких преград!
– На наше счастье, Хмельницкий – рассудительный человек, не в пример многим его полковникам, – ответил я, – и не будет захватывать больше, чем сможет удержать. Кроме того, он вполне резонно опасается реакции других государей. Пока у него на руках важный козырь: он изображает эту войну как естественное и справедливое, хоть и кровавое, восстание угнетенных людей. Хмельницкий хочет представить и себя, и казаков, и примкнувших поселян как исполнителей воли покойного короля Владислава, а своих противников – как узурпаторов и ненасытных притеснителей…
– Ах, этот покойный круль! – досадливо воскликнул Вишневецкий. – Пусть Бог простит ему грехи. Но сколько же вреда он причинил отечеству нашему своей излишней мягкостью!
– Проше ясновельможного, ничуть не больше, чем многие магнаты – своей излишней жесткостью и упрямством, – покачал я головой. Князь недовольно нахмурился, но промолчал. Возразить-то было нечего! – Но Хмельницкий прекрасно понимает, что, как только он перейдет границу допустимого, например отправится в поход на Варшаву, эта благостная картина разлетится вдребезги! – продолжал я. – Все тогда будут видеть в нем не борца за свои права, а мятежника, возмутителя спокойствия, человека, желающего разрушить собственное государство. И более чем вероятно, что другие монархи, опасаясь дурного примера для своих подданных, не только не окажут ему никакой помощи, но, напротив, встанут на сторону Речи Посполитой.
– Да, логично… Весьма логично! – кивнул Иеремия. – Стало быть, у нас еще есть время?
– Есть, княже. И мы его используем с максимальной пользой!
– Я просто лишаюсь покоя, когда стараюсь угадать, чем же удивит меня пан в следующий раз! Кстати, княгиня просила передать свою признательность: карета приводит ее в восторг! Тяжелее всего ей удержаться, чтобы не похвастаться столь приятным сюрпризом перед другими пани. – Иеремия улыбнулся. – Но раз я сказал, что надо до поры до времени хранить это в секрете, она так и сделает. Хвала Матке Бозке, княгиня очень благоразумна.
– Безмерно счастлив, что смог порадовать ясновельможную княгиню! – кивнул я.
«О Господи… Храни нас от такого благоразумия!»
Торжественный пир во славу великой победы был в разгаре. Солнце давно скрылось за горизонтом, небо быстро темнело, и чтобы осветить место сборища, между замком и речной водой зажгли множество факелов на длинных шестах, воткнув их в землю. Трепещущее неровное пламя, дрожа на несильном ветру, отбрасывало длинные косые тени на казаков, сидевших прямо на траве вдоль расстеленных длинных полотенец, и на полковников, разместившихся возле гетмана по обе стороны длинного стола с белоснежной вытканной скатертью, поставленного у входа в шатер. Величественная и суровая картина волновала до глубины души и даже пугала: настолько она походила на поминальную тризну язычников. Не хватало только погребального костра, на котором должен был возлежать покойник, и жертв, принесенных в его память.
Недостатка ни в яствах, ни в напитках не было. Ликующий гетман велел выложить для угощения все, чем только располагало собственное войско, а заодно принести еду и питье из захваченного лагеря, поручив это самым надежным казакам, коим доверял безоговорочно. (Грабеж, все-таки начавшийся перед праздничным пиром, прекратили быстро и сурово, пообещав справедливый раздел добычи на следующий день и смертную кару за попытку нарушить запрет.) И поэтому наряду с привычными яствами: кулешом, галушками, саламатой, ломтями сала и ковригами хлеба – на полотенца выложили различную дичь, жареное, вареное да запеченное мясо, груды колбас. Среди всего этого роскошества попадались пышные белые булки и пироги с разными начинками, испеченные панскими поварами еще до рассвета и еще даже не успевшие зачерстветь. Впрочем, если бы и успели, разве казаки стали бы привередничать из-за такого пустяка?!
Повсюду виднелись открытые бочки и жбаны с приставленными к ним виночерпиями. Всякий желающий мог вволю угоститься доброй домашней горилкой или хмельным медом. Были в изрядном количестве также штофы, фляги, бутыли с италийскими, французскими и угорскими винами, из ляшского лагеря. Поначалу многие казаки косились на них с недоверием, но вскоре, распробовав, отдали обильную дань. Между делом мешая с той же горилкой или медом…
Съедено и выпито было изрядно. Затем запели песни – пронзительно-щемящие, берущие за душу. Потом кто-то (видать, хлебнувший больше, чем нужно), с трудом ворочая языком, сказал дурные слова про Нетудыхатку, мученика и героя. Не верит, дескать, что тот оказался способен на столь великую храбрость и стойкость, слишком много пил да и в бою ничем особым не отличался… Гетман, услышавший гвалт, вовремя вмешался, приказал растащить драчунов и отлить речной водой.
А после…
– Батько Богдане, славный наш вождь! – возопил пьяный вдрызг полковник Гладкий, с великим трудом поднявшись с места. – Прости, Христа ради, что сомневался в тебе, трусом считал! Ну, дурак… Что возьмешь! А ты – герой! Ведь герой он, правильно я говорю? – обратился полковник к казакам, растянув губы в той блаженно-бессмысленной улыбке, которая свойственна горьким пьяницам.
– Герой!!! – взревели сотни голосов.
– Вот! И я о том же! – чуть не прослезился Гладкий. – Прости! Христом Богом молю… Коли не простишь, пулю в лоб пущу от позора или утоплюсь… – полковник, всхлипнув, зашарил рукой у пояса, разыскивая отсутствующую пистоль. (Гетман, хорошо зная нравы и привычки своих соратников, еще до начала пира велел им сложить все оружие в шатре.)
– Бог простит! – сказал Хмельницкий, понимающе улыбаясь: что, мол, возьмешь с выпившего! – Садись-ка, не то упадешь, ноги плохо держат.
– Н-нет, погоди… Панове! Браты-товарищи! Слушайте меня! – Гладкий распалялся с каждой секундой, его глаза загорелись каким-то полубезумным, лихорадочным огнем. – Пусть пан гетман ведет нас на Варшаву! До дьябла нам ждать? Коронное войско разбито, путь открыт! Станем лагерем под их стенами, и вот тогда они с переляку на любые наши условия согласятся! Чи не так?!
– Так!!! – оглушительный рев прокатился над равниной, над сонными водами Пилявки, отразился от стен замка…
– На Варшаву! – закричал Федор Якубовский.
– На Варшаву! – подхватил Мартын Небаба.
– На Варшаву! – грохнул кулаком по столешнице Максим Кривонос, едва не опрокинув наполовину опорожненную бутыль с угорским вином.
– На Варшаву! – вскочил Александр Морозенко.
– Покажем ляхам силу свою! Разорим Варшаву! Пограбим вдосталь! За все рассчитаемся! – бушевали пьяные. Огромное количество выпитого крепко ударило в головы, начисто избавив от последних сомнений и даже от простого инстинкта самосохранения.
– Т-ты с-слышишь, гетмане? Войско требует! Весь народ наш православный требует! Веди нас! На Варшаву! – возопил Гладкий, устремив восторженный взгляд пьяных глаз прямо на Богдана.
Хмельницкому больше всего сейчас хотелось своротить ему скулу добрым ударом кулака. А еще лучше – взять со стола тяжелое блюдо и со всего размаху огреть по башке… Невероятным усилием воли гетман отогнал дьявольское искушение.
«Господи!!! Да какое же терпение нужно иметь… Храбры как львы, а тупы как бараны!»
– О столь важном и великом деле надобно говорить на трезвую голову, панове полковники и браты-товарищи мои! – заговорил он, стараясь, чтобы слова звучали уважительно и спокойно. – Зараз же будем праздновать славную победу нашу да Бога благодарить за великую милость. А вот завтра…
Договорить ему не дали.
– Не завтра, а сейчас! – взревел Гладкий, мгновенно придя в ярость, как это часто бывает с пьяными.
– Не указывай мне! Я – гетман, войском выбранный!
– Сами выбрали, сами и сместим! Раз нашу волю не уважаешь! Похоже, прав я был: трус ты! Ляхов боишься…
Поднялся негодующий ропот. Даже те полковники, которые требовали немедленно выступать в поход на столицу Речи Посполитой, возмущенно гудели: «Да в уме ли ты?!», «Иди проспись!», «Пьян, сучий сыне, не соображает, что брешет!» Громче всех кричал Выговский: «Как смеешь?!»
– Трус ты, трус! – продолжал надрываться Гладкий.
– Заткните ему глотку! – взревел Богдан, обернувшись к джурам, чувствуя, что еще миг, и он может совершить непоправимое. – Прочь его! С глаз моих!
Отбивающегося и истошно орущего полковника скрутили, спеленали длинным полотенцем, потащили от шатра…
– П-подлец… – хрипло выдохнул Хмельницкий. Перед глазами плыла кровавая муть. Гетман торопливо схватил чарку, кивнул джуре, чтобы тот наполнил горилкой, рыкнув: – Доверху! – И залпом выпил, почти не ощутив обжигающего вкуса, словно то была простая вода. Отшвырнул чарку, повторил: – Подлец! Баран тупоголовый!
Смущенные полковники зашумели:
– Да не думай о нем, батьку!
– Не бери в голову! Напился он…
– Ты наш гетман, тебе верим! Куда велишь пойти, туда и двинемся!
– Мало ли что скажет пьяный!
– А ведь не зря говорят: что у пьяного на языке, то у трезвого на уме! – гневно выкрикнул Выговский. – И ведь уже не в первый раз!
– Верно, не в первый! – стукнул кулаком Хмельницкий. – Ладно, на радостях от великого успеха нашего снова прощу его, дурака. Если он, отоспавшись да протрезвев, сам поймет вину свою и прощения попросит… А в третий раз пощады пусть не ждет! Прикажу расстрелять перед всем войском. Другим глупым крикунам в назидание!
Нам с Тадеушем довелось сполна хлебнуть все «прелести» интересного положения у любимых женщин. И Анжела, и Агнешка переносили беременность не так чтобы совсем уж тяжело, но неприятностей было – хоть отбавляй. Утренний токсикоз нередко переходил в дневной и вечерний, когда любой прием пищи, ее запах и даже вид мог спровоцировать рвоту. Настроение у будущих мамочек менялось стремительно и без предупреждения, как погода в горах, угодить им было решительно невозможно. В довершение всего их постоянно одолевали мысли о том, по-прежнему ли они привлекательны в глазах любимых мужчин, в том числе с интимной точки зрения. Что, как легко можно догадаться, хорошего настроения им не прибавляло. А уж когда беременная раздражена, она считает своим святым долгом устроить «веселую жизнь» виновнику. То есть человеку, сделавшему ее беременной.
– Бедный мой тесть! – вздохнул как-то Тадеуш. – Як бога кохам, мне его очень жаль! Если пани Катарина, когда носила под сердцем Агнусю, была такой же… Кх-м! – он осекся на полуслове, снова неумело изобразив, будто воздух попал не в то горло.
Я опять сделал вид, что ничего не заметил, ограничившись кратким назиданием типа: что поделаешь, это неизбежно, после родов все наладится.
– Ах, на бога, не нужно говорить про роды! – всполошился поляк. – У Агнусеньки теперь новый, как это выражается пан Анджей… э-э-э… пунктик! Дескать, может умереть при родах, и каково тогда придется бедному малютке без мамочки. Плачет и просит дать клятву, что, выдержав траур, женюсь на доброй пани, которая полюбит сиротку, как родную кровиночку. Пан представляет мое состояние?!
– Еще бы! – тяжело вздохнул я. Анжела, правда, до такого еще не дошла, но что панически боится родов – это от нее приходилось слышать по двадцать раз на дню.
– Я сам чуть не плачу, заверяю ее, что все будет хорошо, что не нужно думать о таких глупостях… В результате истерика: «Ах, конечно же, для мужчин это глупости! Сами бы родили хоть раз, по-другому бы заговорили!» Ну вот что мне делать?! Заверить: «Хорошо, милая, не беспокойся, клянусь, что выберу сиротке хорошую мать»?! Да у меня язык не повернется… А уж что после этого устроит Агнуся – страшно даже представить!
– Это уж точно! – испустил я еще более тяжелый вздох. – Так, пане! Хватит говорить о печальном. Давайте-ка лучше сочиним песню для нашей конной артиллерии! Хоть отвлечемся…
– Песню?! – выпучил глаза Тадеуш. Судя по его лицу, он решил, что я на грани умопомешательства.
– А что пана так удивляет? Ну, не песню, а марш, так будет точнее. Мы же создаем новый род войск, черт побери!
«Три танкиста, три веселых друга… – закрутился вдруг в голове незатейливый текст с музыкой. – Нет, не подойдет. У нас же не танки! Может: «Артиллеристы! Сталин… тьфу, князь наш дал приказ!»? Нет, как-то чересчур пафосно… А главное, как же назвать наши повозки?! Ну, не тачанками же! Стоп!!! Именно – тачанками!»
– Ты лети с дороги, птица! Зверь, с дороги уходи! – начал я напев, стараясь не особенно фальшивить. Музыкальным слухом, увы, природа обделила, хотя медведь на ушах все-таки не топтался. – Видишь, облако клубится, кони мчатся впереди…
– Эти вирши сочинил сам пан Анджей? – с удивлением и нескрываемым уважением поинтересовался Тадеуш.
– Если бы! – покачал я головой, переборов искушение присвоить авторство. И продолжил песню: – Эх, тачанка…
– А что такое «тачанка», проше пана? – тотчас перебил любопытный поляк.
– Это конная повозка на тех самых рессорах, которые мы сейчас запустили в производство! С пуле… то есть с пушкой сзади! – пояснил я с некоторым раздражением. Черт, сбил с мысли и в результате чуть про пулемет не ляпнул… Стоп! Там же дальше слово «ростовчанка», а потом и того пуще – «конармейская»… Как быть?
– А дальше какие слова, проше пана?
– Дальше… Гм! Немного запамятовал… – я наморщил лоб, делая вид, будто вспоминаю текст.
«Что-то с памятью мое-ей стало-оо… – тут же затянул противный внутренний голос. – Не надо туда посылать!!! Мне это место уже осточертело. Лучше удалюсь куда подальше, хоть в Лубны, посмотрю, что осталось от замка Вишневецкого…»
«В Лубны так в Лу… Стоп! Ты гений!» – мысленно возликовал я.
«Наконец-то оценили!» – ханжески проворчал голос, перед тем как заткнуться.
– Эх, тачанка-лубенчанка, наша гордость и краса! Вишневецкая тачанка, все четыре колеса! – пропел я, гордо вскинув голову. Приятно все-таки, когда владеешь поэтическим даром!
– Гениально, як бога кохам! – всплеснул руками Тадеуш. – Да ни в одном войске такого марша нет! А пан позволит мне спеть на пару с ним?
– Естественно! – кивнул я. Вот и хорошо, человек перестанет думать о грустном.
– Я только, с позволения пана, велю подать вина… Иначе что же за пение!
– Вина? – я ненадолго задумался. Вообще-то, на «базе» действовал строгий сухой закон, но во‑первых, высокому начальству многое прощается, во‑вторых, надо же хоть изредка расслабляться, сбрасывать напряжение. Тем более вино – не водка. – Что же, велите! Думаю, чарка-другая нам не повредит.
Как легко можно понять, «одной-другой» чаркой дело не ограничилось…
Когда через какое-то время в наш «закуток» заглянула пожилая служанка – та самая, что первая сообщила мне о «ребеночке», ее глазам предстало прелюбопытное зрелище. Ясновельможный пан первый советник, размахивая правой рукой, словно отбивая такт, тянул громким голосом:
Его первый помощник с раскрасневшимся лицом, левой рукой точно так же размахивая по воздуху, а правой – подкручивая усики, подхватывал:
И снова вступал странный московит:
Пан Тадеуш тут же продолжал:
И потом мужчины, крепко сцепившись руками, вместе синхронно выкрикивали припев:
Служанка торопливо перекрестилась, затем, набравшись смелости, негромко покашляла…
– Что такое? – осекся молодой полковник.
– Пшепрашем, ясновельможное панство… Вас пани просят, очень просят. И одна, и другая… Плачут, никак успокоиться не могут. На бога, пойдите к ним, панове!
В глазах служанки так и читалось: «Обрюхатили женушек, бросили их, а сами пьют да поют, одно слово – мужики!»
Хмельницкий до рассвета не мог сомкнуть глаз. Беспокойно ворочался на походной лежанке, стараясь прогнать мучившие его мысли и погрузиться в сон. Страшное нервное напряжение последних дней не прошло бесследно, гетману жизненно необходим был отдых. Но сон упорно не шел.
Богдан скрежетал зубами от ярости, жгучей обиды и осознания собственного бессилия. Можно победить даже очень опасного врага, но как одолеть людскую глупость?! Уж если ближайшие соратники дальше собственного носа не видят, не могут предугадать последствия собственных поступков, да еще при каждом удобном случае бросаются обвинениями в трусости, что возьмешь с простых неграмотных казаков? «На Варшаву!» Им все просто, понятно: впереди богатый беззащитный край, впереди – столица, где можно разжиться великой добычей… Грабь – не хочу! А что дальше будет, они подумали?! Слепцы, безмозглые слепцы…
И снова, в который уже раз, шевельнулось страшное сомнение: не ошибся ли он, поднимая казаков да поспольство на борьбу за свои права. Ведь прошло меньше полугода, а сколько невинной крови уже пролилось! От донесений и жалоб, потоком текущих ему, волосы вставали дыбом: в таких ужасных подробностях описывались творимые зверства. Замирало сердце, а в душе разгорался праведный гнев. И много раз тянулась рука к перу и чернильнице, чтобы начертать повеления: изловить злодеев, прилюдно сечь канчуками, вешать, сажать на колья! А потом он бессильно хватался за голову: ведь все войско и весь поднявшийся простой люд не перепорешь и не казнишь! Каждого десятого – и то опасно, взбунтуются да разбегутся, с кем тогда воевать против Речи Посполитой?!
«Надо потерпеть… Великого дела без крови да обид не совершишь! Успокоятся люди, опомнятся! Не может же такое безумство твориться вечно!» – в отчаянии убеждал самого себя Богдан. Но время шло, а долгожданный покой в озверевшем, до предела ожесточившемся, охваченном войной крае никак не наступал. Рухнуло все: и законы, и стародавние обычаи, и те простые нормы, без коих немыслима человеческая жизнь. Поистине: «homo homini lupus est!»[52] Будто все хорошее сдул ураганный ветер, оставив лишь гниль и мерзость…
«Ты рассылаешь повсюду универсалы, призываешь чернь к неповиновению панам своим, пуще того, к их истреблению, а что будешь делать после? Как приведешь к покорности? Если дикий зверь попробует вкус человечины, он так и будет нападать на людей, пока его не убьют…» – суровые чеканные строки из письма пана Адама Киселя, всплывшие в памяти, жгли каленым железом. Прав, прав киевский воевода, чтоб ему! Все точно! Восставшее поспольство, почуяв запах крови и осознав, насколько это легко – убивать, грабить и насиловать тех, кто слабее, пустилось во все тяжкие. Число загонов увеличивается день ото дня. Возвращаются к мирной жизни, к плугу и инструментам своим считаные единицы, остальным поселянам пришлась по нраву вольная жизнь… Ох, вольная ли? Разбойничья – вот так куда точнее. И что теперь с ними делать?! Неужто и здесь прав пан Кисель: «…тебе придется восстанавливать спокойствие и порядок ужасными мерами, пролив новые потоки крови, подобные рекам!»
– Господи, вразуми! Подскажи, как поступить? Не ошибаюсь ли я? – шептал гетман трясущимися губами, устремив взор на лик Спасителя, освещенный тусклым огоньком свечи. – Не принесу ли вместо воли и счастья войску и народу своему лютое горе? Кем буду для потомков: благодетелем или злейшим врагом? Господи, знать бы ответ…
Дни быстро сокращались, в воздухе уже явственно чувствовалась предзимняя бодрящая свежесть. Лес вокруг лесопилки постепенно менял цвет, становясь желтым, а местами – бурым, там, где росли дубы.
«Эх, сейчас бы со спиннингом на реку… У хищника жор начинается, брал бы – только успевай вытаскивать! Наверняка тут и щуки попадаются, и судаки, а уж про окуня и говорить нечего!» – вздыхал я.
Поместье князя, затерянное среди необъятных лесов и болот Западной Волыни, в двух шагах от границ с Великопольшей, до сих пор было подобно островку спокойствия в бурном море. Бушевавшая смута казалась какой-то далекой абстракцией, хоть и жуткой. Мы, конечно, получали все нужные сведения, причем с минимальным опозданием (разведка у князя была поставлена неплохо, надо отдать ему должное, и я к тому же дал пару полезных советов, охотно принятых Иеремией), и внимательно следили за перемещением крупных сил мятежников. При необходимости, в случае возникновения реальной угрозы, можно было за краткое время превратить поместье с прилегающими хуторами и хозяйственными постройками, включая нашу «базу», в неприступную крепость. Обширные болота, а также многочисленные речки с топкими берегами защищали бы ее не хуже, чем крепкие стены с бастионами, окруженные глубоким рвом. А немногочисленные лесные дороги и тропы можно было надежно заблокировать завалами. Запасов же пищи, вина, пороху и ядер да картечи в глубоких погребах поместья было столько, что хватило бы на целую армию.
– Пусть только подлые зрадники посмеют сунуть сюда нос! – угрожающе сказал как-то Иеремия, сдвинув брови. – О, я их угощу, со всем стародавним гостеприимством! Вот только не уверен, переварят ли они мои свинцовые яства… И не сомневаюсь, что пан Анджей тоже найдет, чем их удивить! Не так ли?
В его голосе так и звучал намек: ну не тяните же, покажите другие чудесные новинки!
– Работа идет полным ходом, и вскоре мы с паном Тадеушем сможем пригласить ясновельможного князя на полевые учения, – вежливо, но уклончиво ответил я. – Там будет продемонстрировано нечто весьма впечатляющее. Вопрос лишь в том, где провести эти учения. Понадобится весьма просторный участок земли, и непременно – в безлюдном месте. Чтобы не было лишних глаз. Но с этим-то проблема: тут повсюду деревни, хутора, лесные заимки… или как они называются.
– Не вижу никаких сложностей. Пусть пан только сам выберет подходящее поле и укажет, в какой день оно понадобится, а я велю, чтобы тогда все окрестные шинки были закрыты, и все хлопы сидели по домам, не смея выглядывать за дверь! Под страхом моей немилости и жестокой кары! – произнес Вишневецкий, горделиво подбоченившись. – Думаю, пан много раз убеждался, что мое слово твердое и действует как надо.
Я мысленно застонал. Ведь умный же человек, но иной раз такое брякнет – хоть стой, хоть падай…
– Прошу прощения, ясновельможный, но это – самый верный способ привлечь внимание. Все равно что открыто заявить: «Избегайте нахождения в квадрате, ограниченном такими-то координатами, там производятся учебные пуски ракет…»
– Что производится, проше пана? – тотчас заинтересовался князь.
Проклиная свой несдержанный язык, я прочитал краткую лекцию по устройству и применению ракет. После чего поклялся всеми святыми, что ни за какие сокровища не возьмусь их производить. Ну не тот сейчас уровень науки и техники, катастрофически не тот! Гений и тот бы не справился, а я обычный смертный.
– Жаль… – тяжело вздохнул Иеремия. Судя по его лицу, он уже мысленно представлял, как приказывает подвергнуть ракетной атаке какой-нибудь рассадник вечной головной боли. Например, Запорожскую Сечь, Стамбул или Бахчисарай.
– К тому же, – продолжал я, – не зря ведь говорится: «Запретный плод сладок!» Любопытство у кого-то из местных жителей может пересилить даже страх перед карой ясновельможного. Подкрадутся, подсмотрят из кустов – и пойдут сплетни по всем окрестностям. А дальше информация попадет к врагу.
– А если их просто выселить? – предложил князь. – Обживутся на другом месте, невелика беда. Земель у меня хватает, хвала Езусу.
– Ни в коем случае! Только депортаций нам не хватало! – схватился я за голову. – Да это же будет такой подарок нашим политическим противникам… тьфу, недоброжелателям княжьей мосьци…
– А что такое «депортация»? – жадно поинтересовался Вишневецкий.
«Андрюха, ты точно теряешь квалификацию! Совсем за языком следить перестал!» – снова влез ехидный внутренний голос.
Хмельницкий, осенив крестным знамением Кривоноса, который сидел на сердитом и нетерпеливо переступающем Черте, торжественно произнес:
– С Богом! Начинай, Максиме! Об одном только прошу: не рискуй понапрасну, не лезь впереди всех под огонь. На то простых казаков хватает, а ты нашему войску ох как нужен!
– Будь спокоен, батьку, уж я это понимаю, – растянув губы в многозначительной усмешке, отозвался полковник, глаза которого, устремленные на Высокий замок Львова, казалось, так и метали молнии. – Напрасно и по-глупому рисковать головой не стану. Однако и хорониться за спинами казаков своих – не по мне это… А ну, браты-товарищи, вперед! В сечу! Круши ляхов!
Он потряс над головой саблей и дал Черту шпоры. Зло всхрапнув, гнедой рванулся вперед, по дороге, которая вела через сожженное предместье к Замковой горе.
Дружный дикий рев заглушил даже топот тысяч копыт. Полк Кривоноса тронулся с места, набирая разгон. Загудела, застонала земля. Столбом взвилась пыль, долго не оседавшая, висевшая в воздухе, даже когда всадники уже миновали границы предместья.
– Ай, батыр, ай, удалец! – одобрительно качая головой и цокая языком, промолвил татарский мурза с крашенной хиной бородой, в богато украшенном позолоченном панцире и таком же шлеме, сидевший на тонконогом красавце аргамаке. – Вижу, и в бою храбрый, и перед ханом своим, то есть гетманом, тоже храбрый! Жаль, что он не нашего народа…
– В любом народе есть удалые храбрецы, брат мой Тугай-бей! – уклончиво ответил Хмельницкий. А про себя подумал: «Знал бы ты, что этого «батыра» требовал разыскать и предать лютой казни за то, что он твоих людей посек и ясырь на волю пустил…»
И тут кто-то сбоку негромко окликнул его:
– Ясновельможный гетмане!
Повернувшись, Хмельницкий увидел одного из казаков, стоявших в тот день на страже у его палатки.
– Зачем явился сюда? Иль стряслось что-то? – насторожился Богдан.
– До твоей милости просится какой-то хлопец. Со слезами молит принять и выслушать. Странный с виду, вроде как не в себе…
– Так что же мне, каждого божевильного[53] выслушивать, да еще во время боя? – раздраженно хмыкнул Хмельницкий. – Не до него! Накормите убогого, и пусть идет себе куда хочет… Погоди! – Он торопливо полез в карман, извлек несколько талеров. – Вот, отдай ему, пусть помолится за здравие мое и удачу святого дела нашего.
– Пане гетмане, хлопец твердит, что у него важные вести про какую-то пани Елену, и будто бы твоя милость непременно захочет их узнать!
– Да про какую еще па… – вскипел Богдан, не сразу сообразив, о ком идет речь: все мысли его были поглощены начавшейся осадой. Но тут же осекся на полуслове и покачнулся в седле, инстинктивно ухватившись за переднюю луку. Лицо его посерело, по лбу покатились градом крупные капли пота… Слишком сильным оказалось потрясение.
– Что с паном гетманом?! – всполошился перепуганный казак. – Гей, люди! Лекаря, скорее!
– Не нужно! – прохрипел Богдан, с трудом придя в себя. – Где этот хлопец?
– У палатки твоей милости… Стерегут на всякий случай.
Хмельницкий торопливо подъехал к Тугай-бею, наблюдавшему за этой сценой с неподдельным интересом.
– Пусть мой почтенный брат извинит меня… Срочное и нежданное дело! – И, повернув жеребца, гетман помчался к своей палатке, больше похожей на роскошный шатер. Казак поскакал следом, стараясь не отставать.
Татарин медленно покачал головой, потом воздел ладони к небу.
– Эти гяуры вечно торопятся… Потому, что не веруют в Аллаха и не знают, что спешка бессмысленна, – усмехнулся он. – Ведь все будет только так, как угодно Всемогущему!
«Хлопец» и впрямь производил странное впечатление. Перепуганный, с замурзанным лицом, в запыленной рваной одежде, напоминавшей нищенские лохмотья, и косматой шапке, надвинутой чуть ли не на брови, несмотря на теплую погоду, он был похож на огородное пугало. Щеки же его, хоть и грязные, были нежные, точно у дивчины. Казалось, что их еще ни разу не брили. Да и губы, которые он нервно покусывал, были по-девичьи тонкими. При виде гетмана в глазах посланца мелькнул ужас, быстро сменившийся неописуемым облегчением и какой-то непонятной надеждой.
Богдан резко осадил коня, спрыгнул, подошел вплотную.
– Как звать тебя? Откуда ты? Чем докажешь, что вправду есть сведения о… – Хмельницкий перевел дыхание, стараясь унять бешено заколотившееся сердце, – о той пани?
Хлопец также глубоко вдохнул, явно собираясь с силами и прогоняя испуг.
– Ясновельможный гетмане! – голос прозвучал неестественно высоко, видно, от волнения. – Все расскажу, ничего не утаю! На бога, только позволь наедине, без лишних ушей… – он, запнувшись, указал на палатку.
– Наедине? – после недолгого раздумья Богдан кивнул. – Ну что же! Иди за мной, – и направился к входу. Джура услужливо откинул полог.
– На бога, пане гетмане! Это может быть опасно! – вскинулся один из казаков. – Позволь, я его хотя бы обыщу! – И начал водить руками по телу хлопца, старясь нащупать нож или иной опасный предмет.
Раздался истошный пронзительный визг, затем – звук смачного шлепка. Хмельницкий резко остановился, повернулся…
– Ах, бисова дитына! Так это ж не хлопец! – рявкнул казак, получивший оплеуху, смущенный и взбешенный одновременно. – А ну! – И он молниеносным движением сдернул косматый головной убор.
Длинные черные волосы рассыпались по плечам, спине… Казаки дружно ахнули.
У Хмельницкого изумленно взметнулись брови. Он застыл на месте, не отрывая взгляда от замурзанного женского личика, боясь поверить собственным глазам…
– Дануська?! – неуверенно произнес потрясенный Богдан.
– Я, славный гетмане… – всхлипнула камеристка Елены. – Хвала Матке Бозке, добралась до твоей милости сквозь такие ужасы! Как живой осталась, сама не пойму! И письмо от пани принесла, смогла уберечь. На груди моей оно, как святыню хранила! – голос Дануси прервался от рыданий.
Гетман стиснул ладонями голову, что-то беззвучно шепча… У него был вид человека, сомневающегося в здравости собственного рассудка. Потом, опомнившись, приказал ледяным голосом:
– Заходи! Будем говорить. И чтобы никто нас не тревожил! – повернулся он к казакам. – Никого не впускать, пока сам не разрешу! Ясно?
– Ясно, пане гетмане! – кивнул потиравший щеку казак, испепеляя Дануську нехорошим взглядом.
Тишина – тяжелая, зловещая – сильно затянулась. Гетман сурово смотрел на женщину, уставившись ей прямо в глаза. Дануся, хоть и дрожала, не отводила взора.
– Вспомнила, значит, про меня пани Елена… – сказал наконец Хмельницкий. Казалось, что эти слова были пропитаны полынной горечью. – Еще бы! Ведь раньше был я простой небогатый сотник, да еще гонимый злыми сильными недругами, незаконно ограбленный и оскорбленный. Ныне же гетман Войска Запорожского, победитель при Желтых Водах, Корсуне и Пилявцах, а в скором будущем, если Бог даст, – гетман всей земли русской, от Львова до Кодака![54] Разница большая. Потому-то теперь пан Чаплинский, разоритель дома моего, с коим она сбежала, стал казаться ей плохой парой? Больше не устраивает как муж? Или они не венчаны, живут в блуде, как мы с ней когда-то жили? – голос гетмана стал хриплым, злым. – Говори!
Дануся, всплеснув руками, упала на колени:
– Як бога кохам, не нужно таких слов, жестоких и несправедливых! Ранами Езуса клянусь, спасением души своей… Пани Елену увезли из Суботова силой! Плакала она, упиралась, стыдила похитителей своих, умоляла не разлучать с паном Богданом! Да с тем же успехом могла взывать к глухой стене… И в церкви, куда ее силой притащили, она билась, кричала: «Нет, не хочу, не выйду за него!» Но панотец был то ли подкуплен Чаплинским, то ли запуган… Обвенчал их, бесстыдник, чтобы ему в адском пламени гореть за этот грех! Пани рыдала, чувств лишилась от горя… Я сама все видела, своими глазами! Вот крест святой! – и Дануся тотчас перекрестилась. – Чтобы мой язык отсох, земля подо мною провалилась, если хоть чуточку вру! Чтобы татары голой на торг притащили и в рабство продали… Прости, Матка Бозка… – камеристка, всхлипнув, закрыла покрасневшее лицо руками.
– Значит, все-таки стала она пани Чаплинской… – тихо произнес Богдан. Без осуждения, но каким-то чужим, мертвым голосом.
– Клянусь, не стала! – вскричала Дануся. – Венчание по принуждению – это же никакое не венчание, як бога кохам, силы оно не имеет! А что до всего остального… Не состоялся этот брак. Не допустила она до себя похитителя, хоть он буйствовал, грозил ей гневом своим и всякими бедами. Сказала ему твердо: «Если пан попробует посягнуть на честь мою, осуществить свои супружеские права, кои наличествуют лишь в его воображении, то пусть знает, что я дождусь удобного момента и зарежу сначала его, а потом себя!»
– Так и сказала?! – вскинулся гетман, в голосе которого смешались недоверие и надежда. – Ты не лжешь?!
– Так и сказала, слово в слово! – снова перекрестилась Дануся. – Ах, каким светом сияло тогда благородное лицо ее… Будто у святой мученицы! И негодяй дрогнул, струсил. Не посмел осуществить злодейские намерения свои… А-а-а!!! – завыла вдруг камеристка, повалилась на ковер и забилась в рыданиях. – О Езус! Да лучше бы мне умере-е-еть…
Ошарашенный, сбитый с толку, гетман растерянно озирался по сторонам. Он не знал: то ли попробовать успокоить Данусю, то ли приказать джурам, чтобы бежали за бабами-знахарками… Потом, хлопнув себя по лбу, торопливо налил в чарку горилки, присел рядом с рыдающей женщиной:
– Ну-ка, отхлебни! Зараз полегчает…
И как ни отбивалась в истерике камеристка, все-таки заставил ее сделать пару глотков. Проверенное средство подействовало, поскольку одновременно плакать, кричать и глотать воздух широко открытым ртом никто не может.
– Пришла в себя? Что это ты вдруг в слезы ударилась? – допытывался Богдан.
И Дануся начала свой рассказ, время от времени снова плача, хоть и не с такой силой. Подробно описывала, закрыв ладонями пылавшее от стыда лицо, что делал с ней пьяный Чаплинский. Как называл ее при этом Еленой. Как она потом тряслась в рыданиях на груди у пани… Гетман слушал молча, будто окаменев, только сжимались его кулаки.
– Пани твердила мне: «Терпи, милая, придет время – злодей за все ответит, когда Богдан нас спасет…» – всхлипывала Дануся.
– Бедная! – вздохнул Хмельницкий. – Ответит, еще как ответит! – голос его посуровел, налился силой. – Шкуру с него, пса шелудивого, сдеру!
Он возбужденно заходил взад-вперед по палатке… Потом, резко остановившись, повернулся к камеристке:
– Давай письмо!
– Ах, проше пана гетмана… Сейчас, один миг! – Дануся утерла слезы и, застенчиво отвернувшись, полезла за пазуху.
С удивившим его самого трепетом и волнением принял гетман бумагу, сложенную во много раз, хранившую тепло и запах женского тела, хоть и не того, о котором он так долго вспоминал с любовью и гневом… Вдруг предательски защипало глаза. Торопясь удержаться от слез, Хмельницкий подошел ко входу, откинул полог:
– Гей, хлопцы!
– Что изволит пан гетман? – подскочил ближайший казак.
– Сведи эту жинку к знахаркам, что при лекарях состоят. Пусть вымоют ее, дадут одежду, накормят… ну, они знают, что делать. Я потом за ней пришлю, как будет надобность. Беречь ее и обращаться вежливо, понял? И другим то же самое передай. Не обижать, под страхом гнева моего и тяжкой кары!
«Любый мой, коханый, свет очей моих! Пишу тебе, горькими слезами обливаясь, и не ведаю, дойдет ли эта весточка до тебя, не перехватят ли ее злобные псы в человечьем облике, что по приказу похитителя и тюремщика моего караулят денно и нощно…»
В нескольких местах строки расплылись, будто и впрямь на бумагу капали слезы. Они дрожали, почти налезали друг на друга, порой почерк был плохо разборчив.
«В самом деле плакала? Боялась, что застанут за письмом этим? Боже, Боже! Знать бы правду…» – Хмельницкий тяжело, возбужденно дышал, расстегнув ворот сорочки. Ему не хватало воздуха.
«Клянусь тебе памятью родителей моих, всем, что дорого мне в этом мире, ранами Создателя клянусь: Чаплинский силой увез меня из Суботова. И он, и помощники его лишь злорадно посмеялись над упреками моими, взываньями к чести шляхетской, над мольбами сжалиться и не разлучать с человеком, коего люблю всем сердцем и буду любить, пока жива. Грубо схватили, затолкали в повозку… Что я, слабая женщина, могла сделать?!»
Гетман застонал – страшно, мучительно…
– Врет, врет, бесстыжая! Притворство! – бормотал он, отчаянно пытаясь прогнать чувство, все сильнее разгоравшееся в его груди. Но перед глазами стояла коленопреклоненная Дануся, со слезами осенявшая себя крестным знамением и клявшаяся, что Елена любила его одного, не уступала Чаплинскому… А в памяти всплывали самые жаркие минуты их страсти в Суботове, когда она отдавалась ему с необузданностью язычницы, позабыв про все христианские заповеди о грехе…
«…Знай, коханый мой Богдане, что только ты один в исстрадавшемся сердце моем! Каждый час, каждую минуту вспоминаю добрые слова твои, крепкие твои объятия, пылкие ласки и горячий шепот… Прости, Богородица! Хоть и не венчаны мы с тобой были, а для меня то – высшее счастье. Боже, Боже, увидеть бы тебя еще хоть на мгновение! Воскликнуть бы: «люблю тебя, одного тебя!», припасть к груди твоей могучей… А порой одолевают черные мысли, и страх поселяется в сердце. Вдруг ты поверил наговорам да сплетням? Ведь сколько завистников отравляли счастье наше в Суботове! Сколько злых языков, чтобы им отсохнуть, трепали и твое имя, и мое! Чужая радость таким – лютая беда. Богдане, ненаглядный мой, ты же не поверишь злым наветам на твою Елену? Не послушаешь черных воронов? Если усомнишься во мне, если хоть на миг подумаешь, что я сама, добровольно, уехала со змеем этим коварным Чаплинским, выродком и позором шляхетского сословия, я умру от отчаяния!»
– Господи, подай знак, можно ли ей верить! Неужто лжет?! – взмолился Хмельницкий, схватившись за голову. – Нет! Не может быть того! Ведь не каменное у нее сердце! Ведь любила же меня, всей душой любила, когда никто даже помыслить не мог, сколь высоко я вознесусь! Елена… Коханая моя… – и он припал губами к бумаге, страстно целуя ее. Потом снова жадно вчитался в неровные строки:
«Нет мне жизни без тебя, сокол мой ясный, герой мой бесстрашный! Найди меня, выручи из беды, вызволи из заточения! Самым святым, что есть у тебя, заклинаю. Несчастная и вечно любящая тебя Елена».
– Найду и вызволю, голубка моя! Ты верь и жди! Недолго уж осталось… – по обветренным щекам гетмана покатились слезы.
Он не сразу услышал, что за пологом палатки разгорелся жаркий спор. Кто-то сначала просил, потом требовал пропустить, а казаки твердили: «На Бога, не можно, пан гетман велел никого не впускать без дозволения!» Лишь когда разговор зашел на повышенных тонах и проситель начал угрожать, что ворвется в гетманскую палатку силой, а в ответ послышалось: «Попробуй только – ударю, вот крест святой!», Богдан встрепенулся, поспешно утер слезы с лица.
– Что за гвалт?! – строго спросил он, выглянув наружу.
Спорщики тотчас умолкли, обернулись к нему.
– Проше пана гетмана, я с наиважнейшей вестью, а меня не пускают… – начал жаловаться генеральный писарь Выговский, показывая какой-то свиток с большой красной печатью.
– Так ведь по приказу… – перебил кто-то из казаков.
– Хватит! – резко оборвал Богдан, сердясь не столько на них, сколько на себя. Хорош полководец и вождь, раскис над бабьим письмом, слезы пустил! И где – на войне! Словно такая же баба, прости господи… – Не хватало еще, чтобы вы меж собой грызлись! Входи, Иване, – он сделал пригласительный жест рукой, обращаясь к генеральному писарю. – Видать, дело и впрямь наиважнейшее, раз ты решился нарушить волю мою…
– Прости, пане гетмане. – Выговский поспешно склонил голову. – Святая правда, дело не терпит отлагательств! Вот, только что из Белой Церкви привезли, гонец мчал без отдыха, торопясь доставить твоей милости. – Он поднес свиток ближе к Хмельницкому, и тот чуть не ахнул, разглядев на воске оттиск печати великого государя всея Руси. – Ты сам мне прежде много раз приказывал, чтобы тотчас же, минуты лишней не тратя…
– Входи! – повторил гетман, чувствуя, как пересохло во рту и возбужденная дрожь прошла по всему телу.
«Наконец-то дождались ответа! Что там в письме?»
Много раз обманывал смерть бесстрашный и жестокий Максим Кривонос, но всему рано или поздно приходит конец. Наверное, тот, кто выше людей, решил: достаточно погулял казак по свету, проливая чужую кровь, пора и честь знать.
Полковник успел увидеть, как в пролом ворот Высокого замка хлынула лавина его казаков, как закипел горячий рукопашный бой на верху стены, у подножия которой лежали груды мертвых и раненых… А потом ощутил удар в грудь, показавшийся в первый миг совсем слабым, почти незаметным. И еще удивился, подумав: «Чего ж я падаю, и Черт – тоже?!» Вслед за тем дикая, обжигающая боль затопила сознание, и солнечный осенний день померк, задернувшись мутной пеленой.
Прицельный выстрел из маленькой пушки на вертлюге[55], произведенный со сторожевой площадки одной из башен замка, «накрыл» картечью всадника вместе с его гнедым конем. Верный Черт, которому досталась большая часть заряда, рухнул мгновенно с раздробленной головой, не успев даже заржать. Кривонос же был поражен тремя свинцовыми пулями, одна из которых застряла глубоко в груди у самого сердца.
Выговский, закончив чтение, аккуратно свернул бумагу, придав ей вид прежнего свитка.
– Долго ждали… – разочарованным и злым голосом произнес гетман. – И вот дождались, наконец, высокой чести! Сам государь московский соизволил похвалить нас. А толку с тех похвал?!
Хоть Хмельницкий понимал, чем руководствовался царь Алексей Михайлович вместе со своей Боярской думой, принимая такое решение, хоть признавал в глубине души, что едва ли можно было ожидать большего (во всяком случае, сейчас), а все же на сердце закипал гнев. Добрые слова с более чем ясным намеком, что можно ждать помощи, – хорошо, спору нет. Но как он надеялся, как верил, что содержание долгожданного письма будет совсем иным!
Вскочив, гетман возбужденно и быстро принялся вышагивать взад-вперед. Слова потоком текли с губ:
– Они же единоверцы наши! От одного корня пошли, в едином государстве были при славных князьях киевских! Неужели не видят, какие великие выгоды сулит наш союз? Или так боятся нарушить мир с Речью Посполитой?!
– Может, и боятся, – вздохнул генеральный писарь. – В конце концов, лишь четырнадцатый год пошел, как замирились, а до того то и дело воевали. Убытки понесли великие, да и в людях убыль изрядная… Будь твоя гетманская милость на месте царя московского, небось не три, а тридцать три раза задумался бы: а стоит ли? Опять же… – Выговский замялся, весьма умело изобразив смущенную растерянность. Мол, хочет сказать нечто важное, но опасается то ли расстроить, то ли разгневать пана гетмана.
– Договаривай, Иване! – заметив это, кивнул Хмельницкий. – Не смущайся и не бойся. Говори, как думаешь.
Генеральный писарь вздохнул, будто собираясь с мыслями.
– Если угодно знать скромное мнение мое…
– Угодно, не тяни!
– Ясновельможный гетман сам только что произнес: неужели, мол, русский царь не видит всех выгод союза нашего? А может, в том-то и дело? Может, нужны мы ему не как союзники, а только как покорные хлопы? Ведь Московия – не Речь Посполитая, царь там – как Божье воплощение! Ему все повинуются, без единого слова ропота. Самый именитый боярин в челобитной подписывается уничижительно: Ивашка, Степка или Федька…
– По-твоему, если бы я подписался в письме: «Богдашка Хмель», московский государь явил бы нам ласку свою и защиту? – горько усмехнулся гетман.
– Избави боже! Просто… Даже не знаю, как лучше сказать… Другие они, пане гетмане! Совсем другие. И власть царская там тверда, прекословия не терпит. О вольностях шляхетских на веки вечные забыть придется… Да и Войску Запорожскому прежней жизни не будет. – голос Выговского стал вкрадчивым. – Прости за прямоту, пане, но я оказал бы плохую услугу, отплатил бы злом за добро твое, если бы начал лгать и не говорить того, что думаю.
– За откровенность твою я особо ценю тебя, ты это знаешь. Продолжай!
– Так подумай сам, пане гетмане: а если это уклончивое письмо – Божий знак? Раз царь в Москве то ли трусит, то ли попросту не желает помочь, может, нам не полагаться на него, а воспользоваться удобным моментом и принудить Сейм к переговорам? Именно сейчас, когда коронное войско разбито в прах, когда Львов вот-вот согласится на сдачу, всюду царит паника и разброд, можно вытребовать выгодные условия мира! Такие условия, о коих пан гетман и не мечтал, поднимая прапор[56] свой в Сечи!
Хмельницкий мрачно усмехнулся:
– Чего же нам требовать, по-твоему?
– Во-первых, увеличения реестра. Пусть будет он не меньше, чем двадцать тысяч, или даже тридцать. Во-вторых, прекращения всех нападок на веру нашу. Чтобы храмы православные впредь не закрывались, в аренду никому не сдавались. В-третьих, изгнания иезуитов из воеводств русских на вечные времена. В-четвертых, чтобы коронному войску туда доступа не было без дозволения твоей милости. В-пятых, пусть Сейм утвердит звание твое. В-шестых… Ну, можно даже потребовать, чтобы все должности в землях, находящихся под твоей властью, занимали только православные.
– И это все? – поднял брови Богдан.
– Да разве же этого мало?! – искренне изумился Выговский.
– С одной стороны, немало. И вправду, еще полгода назад я о таком даже не мечтал! С другой же… Вот скажи, Иване, а как же поспольство? Тот бедный, замученный и униженный народ, который поверил мне, поднялся на борьбу за права свои, за веру нашу святую. С ним как быть? Ведь даже если спесивые паны в Варшаве согласятся утвердить те условия, что ты перечислил, хотя это будет настоящим чудом, простой народ-то от них ничего не получит!
– Ну как же… Веру притеснять никто больше не станет, в храмы смогут ходить спокойно.
– А потом, выйдя из храмов, снова под панские кии[57] да канчуки? Ведь паны наверняка потребуют возвращения в свои маетки! И уж там развернутся вовсю, сомнений нет. Народ для них всегда был пылью под ногами, быдлом! Они за страхи свои, за обиды с лихвой отыграются! Об этом ты подумал, пан генеральный писарь?
Наступила нехорошая, зловещая тишина. Выговский нервно покусывал губы.
– Да, пане гетмане! Много раз я об этом думал… – произнес он наконец с явным волнением. – Позволишь ли сказать откровенно, даже если слова мои, не дай боже, вызовут твой гнев?
– Позволяю. Говори, гнева не бойся.
Генеральный писарь вздохнул, развел руками с видом человека, идущего на трудное и рискованное, но совершенно необходимое дело.
– Ты беспокоишься о простом народе, пане гетмане, и это благородно. Но ведь всем не угодишь, а равенства меж людьми нет и быть не может! Опять же, неужели народ и впрямь поднялся лишь для того, чтобы добыть права и заставить себя уважать? Я не слепой, видел много раз, как ты, ясновельможный пане, метался, волосы на себе рвал, читая бесконечные жалобы на бесчинства да зверства! А кто их творил, не тот ли самый народ? «Поспольство будто обезумело!» – это твердили наши же полковники. И вот такому народу ты хочешь дать волю, пане? Ради него готов и дальше вести войну? На бога, не нужно себя обманывать! Я не черню всех огульно, ни в коем разе. Может, кто-то из поспольства и впрямь схватился за оружие, побуждаемый святым порывом, но сколько таких? Один-два из десяти, дай боже. А остальные-то примкнули к нам, только чтобы безнаказанно убивать и грабить. Да еще бесчестить панских жен, дочерей! Ну и как их назвать? Прости, пане гетмане, но это именно быдло. Презренное быдло!
– Перестань, не нужно так говорить! – голос Хмельницкого прозвучал резко, но в нем отчетливо слышались и неуверенность, и боль. Слова генерального писаря били по живому, растравляли ту душевную рану, которую гетман сам постоянно бередил своими мучительными сомнениями. – Людей унижали, с ними обращались, как с бездушными тварями… У них накипело! Это же пена, понимаешь? Грязная пена на вешней воде.
– Однако уже давно осень, а вода все не светлеет, и пены отчего-то не убывает. – Голос Выговского также зазвенел, налившись силой. – Кроме того, даже если с человеком обращаются, как с бездушной тварью, это не причина самому становиться скотом. На бога! – Он вдруг умоляюще сложил руки на груди, подавшись к Богдану. – Пане, заклинаю, не нужно ради них рисковать, тратить силы и драгоценное здоровье! Ведь не оценит же народ, ничуть не оценит! Пан гетман еще кругом виноватым окажется! Идеал недостижим, как горизонт, надо уметь вовремя остановиться! Тем паче сейчас, когда все козыри… – генеральный писарь осекся, раздраженно поглядел на откинувшийся полог.
В палатку буквально вбежал джура.
– Пане гетмане! – закричал он, успев опередить Хмельницкого, готового взорваться от гнева. – Полковник Кривонос… Скорее, ради Христа! Тяжко ранен он, просит пана гетмана, чтобы успеть проститься!
– Максим?! – взревел Богдан и схватился за виски. – Да как же… Где он?! Веди, быстро!
Вскочив, он поспешил за джурой. Не заметив, что сложенный в несколько раз лист бумаги от резкого движения выпал из его кармана.
Выговский, сделав вид, что спешит следом, задержался на несколько мгновений, торопливо развернул, вчитался в первые строки… Потом снова придал бумаге прежний вид и, оставив на ковре, выбежал наружу.
«Объявилась, змея… Тьфу, вот не было печали! Она же может все испортить! Ладно, она пока еще далеко, а там видно будет. В крайнем случае постараюсь, чтобы гетман ее приревновал… К кому? Гарных хлопцев хватает. Да хоть к сыну своему, Тимошу!»
Высокий замок пылал, подожженный казаками Кривоноса. К подножию горы, где он был построен, согнали толпу пленных шляхтичей и жолнеров, заставляя спускаться по крутым тропам чуть ли не бегом, хотя многие из них были ранены и с трудом держались на ногах. Поляки старались сохранить достоинство и спокойствие, несмотря на изнеможение и испуг. Кто-то даже смотрел на казаков с высокомерным презрением, но в глазах большинства была равнодушная, безнадежная обреченность…
Сам Кривонос, лежа на разостланных попонах в тени под высоким раскидистым явором[58], хрипел и задыхался. Лицо приняло серо-землистый оттенок, на губах пузырилась кровавая пена. Жить полковнику оставалось считаные минуты, и это понимали все, включая его самого.
– Едет! Едет гетман, батьку Максиме! – встрепенулся казак, то и дело поглядывавший на дорогу.
Губы раненого, дрогнув, медленно растянулись в какой-то жуткой, торжествующей улыбке, больше похожей на оскал.
Хмельницкий осадил коня, с непривычной резкостью рванув поводья… Спрыгнул с седла, не дожидаясь помощи, бросился к телу сподвижника, упал рядом на колени.
– Максиме! Да как же… Ох, горе! Просил же тебя! – голос гетмана прервался от горлового спазма. Невероятным усилием воли Богдан взял себя в руки, удержавшись от слез.
– Прости… Не уберегся… – с каждым чуть слышимым словом изо рта Кривоноса лезла кровавая пена. – Дай клятву!
– Какую клятву, Максиме? – еле выговорил Хмельницкий.
– Ярема… Не мирись с ним! Должен умереть он, как собака! – глаза умирающего на мгновение полыхнули страшным, дьявольским огнем. Казалось немыслимым, что он до сих пор жив и даже может что-то говорить, пусть и шепотом. Лишь невероятная, беспредельная ненависть к кровному врагу еще поддерживала его на этом свете. – Поклянись!
Столпившиеся вокруг казаки, не стыдясь, всхлипывали.
– Клянусь тебе, Максиме! Пока я жив, Ярема будет злейшим моим врагом. Не успокоюсь, пока его не уничтожу! – Хмельницкий сжал в ладонях руку Кривоноса, ставшую холодной и влажной от пота. Будто надеялся удержать верного своего помощника, придать ему сил и спасти от смерти.
Умиротворенная, счастливая улыбка навсегда осталась на замерших окровавленных губах полковника. Он, передав другому человеку святое дело отмщения, теперь мог наконец-то успокоиться и забыться вечным сном. Грешная душа Кривоноса отлетела, дожидаясь встречи с суровым и справедливым Высшим судьей.
Богдан осторожно закрыл покойнику глаза, шепча молитву.
– Пане гетмане, ну не надо так мучиться! – от участливого голоса генерального писаря на какой-то миг становилось легче, а потом душевная боль накатывала снова. – Все мы в руце Божьей, все смертны… А уж гибель на войне – дело самое что ни на есть обычное. Исправить твоя милость ничего не сможет, так к чему же терзать себя?
Хмельницкий тяжело вздохнул, утирая повлажневшие глаза.
– Знаю… Но как тяжко! Он предан мне был душой и телом. А я его ругал, грозился из полковников погнать, даже казнить…
– Так ведь за дело же!
– Истинно, за дело. Но мне от этого не легче. Ох, Максиме, Максиме! Повернуть бы время назад, я бы тебя при себе удержал. Пусть Лысенко повел бы полк на приступ…
– Он не остался бы в тылу, то пан гетман сам знает. Не таким человеком был покойник. Жил одной лишь местью да жаждой крови… Прости, Господи! – Выговский поспешно перекрестился.
– Бог ему простит, надеюсь, – тихо произнес гетман. – Горе его терзало, лютое горе. Видимо, что-то с разумом стряслось… Ох, какую тяжкую ношу порой взваливает судьба на плечи человеческие! И пусть панотцы говорят, что Бог никому не посылает испытания не по силам, а все же призадумаешься: за что?! Вот и мой сын… – Богдан поспешно умолк, плотно сжал губы и отвернулся от Выговского, чтобы тот не заметил слез, покатившихся по щекам.
– Пути Божьи неисповедимы, пане гетмане. Надобно утешаться мыслью, что души невинных страдальцев непременно обретут райское блаженство. А души их катов будут гореть в пекле!
– Да, только в том и утешение… – кивнул Богдан. – Вот что, Иване! Отправляйся-ка к Вовчуру да передай от моего имени, чтобы пленных, взятых в замке, отдали татарам. Боюсь, казаки на них так злы, что порубать могут, мстя за Кривоноса. Не хочу лишней крови! И без того грешен… Пусть живыми останутся, хоть и в неволе. И Тугай-бей обрадуется, получив лишний ясырь. Ступай!
– Слушаюсь, ясновельможный! – Выговский направился к выходу, но вдруг остановился, будто случайно увидев на ковре свернутый кусок бумаги. – Осмелюсь только… Кажется, пан гетман обронил это, когда спешил к раненому.
– Что? – не понял в первую секунду Хмельницкий, но тут же, ахнув, полез в карман. – В самом деле! И вправду обронил! – Он стал нагибаться, чтобы подобрать бумагу, но генеральный писарь опередил, подал с поклоном.
Мы возвращались из продолжительной поездки усталыми, но довольными. «Конезаводчики» (или как их назвать) не халтурили, сполна отрабатывали полученный аванс. Их стимулировал не только страх перед гневом вспыльчивого и могущественного Вишневецкого, но и надежда на вторую половину более чем щедрой суммы. Тягловая сила для будущей армады тачанок успешно проходила подготовку. Во всяком случае, так показалось не только мне, но и Тадеушу, который в лошадях разбирался лучше: все-таки с детства ездил верхом!
Мой помощник проявил себя очень дельным, толковым и требовательным специалистом. Я мог лишь еще раз порадоваться, что не ошибся, остановив на нем выбор.
– Так, проше пана, а чем здесь кормят лошадей? – спрашивал Тадеуш тоном вежливого, но строгого и неподкупного ревизора, без лишних церемоний запуская руку в огромные мешки с овсом и ячменем, щупая сено. Он внимательно рассматривал, даже нюхал, проверяя, достаточно ли качественный корм, разве что на вкус не пробовал. – А вода в поилках чистая? Откуда берется? Как часто ее меняют? Пан уверен, что не реже? Напоминаю, что мы с паном первым советником выполняем волю ясновельможного князя Иеремии и действуем его именем, поэтому нам нужны самые точные сведения!
Мелкопоместный шляхтич, которому выпала великая удача – попасть в ограниченный круг лиц, удостоенных доверия прославленного магната, одного из первых богачей Речи Посполитой, и за его счет поправить свои дела, истово клялся Маткой Бозкой и Яном Крестителем, что в здешней конюшне о лошадях заботятся, как о родных детях. И корм всегда отборный, и вода свежая, родниковая, в денниках чистота, навоз убирают регулярно, ясновельможные паны сами могут убедиться, своими глазами, если охота…
«Ясновельможные паны» ходили, осматривали, принюхивались, следили за работой конюхов и поденщиков, убеждались, что все в порядке. Конечно, при желании можно придраться к чему угодно, но если и попадались недочеты, то настолько мелкие, что даже Тадеуш закрывал на них глаза. После чего начиналась проверка главного: успешно ли идет дрессировка.
Разумеется, владельцы конюшен не были в курсе наших планов и знали лишь то, что им полагалось. Перед ними изначально поставили четкую и ясную задачу из двух пунктов. Первый гласил: приучить лошадей к выездке в парной упряжке. (Мы с Тадеушем решили, что четверная и тройная упряжка – слишком сложно, к тому же тройка хороша для прогулок в санках по бодрящему морозцу, но не на поле боя; одна лошадь – слишком мало, а вот две будут в самый раз.) Пункт второй требовал: добиться, чтобы лошади не боялись громких звуков, раздающихся в непосредственной близости, особенно – сзади. В идеале, чтобы они спокойно относились даже к выстрелам из малокалиберных пушек.
– Мне больно видеть скорбь брата моего! – голос Тугай-бея так и сочился медом. – К чему горевать и оплакивать то, что уже свершилось и не подлежит исправлению? Это бессмысленно. Ведь все в руках Всевышнего! – Татарин воздел кверху ладони и крашеную бороду.
«Да они сговорились, что ли, с генеральным писарем?» – раздраженно подумал Хмельницкий. Больше всего злило, что мурза пришел без приглашения в самый неподходящий момент: когда гетман собирался снова прочитать письмо Елены.
– Сожалею, что причинил боль моему почтенному побратиму, – с уклончивой вежливостью ответил Богдан. – Увы, сам понимаю, что ничего уже не изменишь и не воротишь.
– Я хочу сделать небольшой, но ценный подарок, который хоть немного смягчит горечь утраты твоей, – продолжал мурза. – Мои батыры сегодня утром побывали в одном селе, недалеко отсюда…
Гетман напрягся, постаравшись, чтобы на лице не отобразилось отвращение. Слишком хорошо он знал, что бывало там, где проходили эти хищники! Стремительный топот и ржание, дикие гортанные крики, свист арканов, и вот уже захлестнутые беспощадными тугими петлями люди волочатся в пыли за лошадьми степняков, навеки распростившись с родной землей… А позади – тела зарубленных и проткнутых стрелами, горький безутешный плач, пламя и дым пожаров.
«Милостивый Боже! Уж не дивчину ли молоденькую он хочет мне подарить?! Нет, они очень дорого стоят, татарва скорее удавится…»
– Удачным ли был их поход? – Хмельницкий заставил себя говорить спокойно.
– О, благодаря милосердию Аллаха весьма удачным! Взяли хороший ясырь. Среди которого попался даже один шляхтич, владелец этого села… Он утверждал, что лишь наполовину лях, а на другую половину – урус. Не знаю, говорил ли он правду или солгал в надежде, что мы его отпустим. В любом случае в знак моего расположения, брат, и для облегчения горя твоего я готов отдать его тебе. Если ты, конечно, захочешь, и без всякого выкупа. – Тугай-бей сделал паузу, чтобы его слова прозвучали весомее, и повторил: – Без выкупа, даром!
«Поистине странно… Откуда такая щедрость? Или впрямь сочувствует?»
– Я с благодарностью приму твой подарок, почтенный мой брат! Где этот шляхтич?
– Я сейчас велю его привести, – ответил татарин и уже хотел хлопнуть в ладони, призывая своих людей, но тут послышался быстрый топот. В палатку буквально влетел растерявшийся Выговский с испуганно-бледным лицом:
– Пане гетмане, не прогневайся! – еще в проеме начал кричать он. – Не успел я передать приказ твоей милости! Всех пленных… – генеральный писарь заметил Тугай-бея, осекся на полуслове и поклонился, растерянно бормоча: – Почтение и пожелания здравия высокородному мурзе Перекопа…
– Что?! – взревел гетман, потрясая кулаками. – Неужто убили?!
– Посекли саблями… Подвели ближе к стене, чтобы ляхам было хорошо видно, и всех, до последнего… Прости, торопился, но все уже было сделано!
– Кто посмел?! – Лицо Хмельницкого потемнело от прихлынувшей крови. Он тяжело, яростно захрипел, чувствуя, как тугие молоточки стучат в висках. – Без моей воли… Казню! Тотчас же! Говори, кто так распорядился?
– Лысенко… Да не он один виноват, светлый пане, все казаки шумели: «Смерть ляхам!» Больно уж им Кривоноса было жаль.
– Да христиане они или язычники поганые?! – возопил Богдан, схватившись за голову. – И ведь крест святой носят на теле! Ладно бы в бою! Но безоружных, раненых!.. Волки, хищные волки! Не люди! – Шатаясь как пьяный, он сделал несколько шагов, потом со стоном закрыл лицо руками.
«И вот такому народу ты хочешь дать волю, пане? Ради него готов и дальше вести войну?» – всплыли вдруг в памяти слова того же Выговского, сказанные совсем недавно, в этой палатке. Гетман до боли стиснул кулаки.
– Не стану докучать брату моему, – понимающе кивнул мурза. Если его и покоробили слова Богдана, сказанные про язычников и крест, он явно не принял их на свой счет, будучи свято убежденным в превосходстве собственной религии. – Я вижу, ты слишком огорчен, тебе нужно отдохнуть. Пленник будет ждать снаружи. Он твой.
– Благодарю и прошу не счесть мою вспышку за неучтивость! – спохватившись, кое-как произнес Хмельницкий.
«Матка Бозка, будь милосердна, исполни желание мое… Знаю, что грешна, что недостойна твоих милостей. Но ведь даже Сын Твой сказал про блудницу: пусть первым бросит в нее камень тот, кто сам безгрешен! И она осталась живой, ни у одного из палачей ее не поднялась рука…»
Елена, молитвенно сложив руки, проникновенно смотрела на образ Богоматери.
«Если я и поступала недостойно, то много раз уж за это наказана. Жестоко наказана… Услышь мои молитвы, сделай так, чтобы Дануська благополучно добралась до Богдана! А главное, чтобы он поверил и ее словам, и моему письму! Молю тебя…»
Елена всхлипнула. Ей было стыдно и противно. Тем не менее с истинно женской нелогичностью и непоследовательностью она убежденно отвергла бы любые обвинения в лживости и расчетливости. Разве же это ложь – немного повернуть обстоятельства дела в свою пользу? И о какой расчетливости может идти речь, если она полюбила Хмельницкого, когда он был лишь реестровым сотником? Полюбила страстно, отдалась ему, махнув рукой на стыд, приличия, осуждение и косые взгляды.
Ну да, большой это грех, ведь Богдан был женат. Но жена-то его тяжело болела, даже передвигалась с трудом, все знали, что недолго ей осталось жить. Поэтому и принял сотник в свой дом дальнюю родственницу-сироту… И доброе дело чтобы сделать, и заодно жене дать помощницу в хлопотах по хозяйству да в воспитании детей. А там… Случилось то, что должно было случиться.
Не устоял немолодой уже сотник, годящийся Елене в отцы, перед искушением, оказался плененным ее ангельской красотой. В конце концов, хоть он искренне любил жену, но был крепким здоровым мужчиной, со всеми потребностями… Люди же не святые! Боролся он с обуявшей его страстью, старался погасить ее, усердно молясь и вспоминая клятву, данную при святом венчании: «Быть вместе и в радости, и в печали, пока смерть не разлучит», но все было тщетно. Страсть лишь пуще разгоралась, как костер от дуновения ветра. Особенно из-за того, что Елена упорно не замечала его знаков внимания, держалась с ним вежливо и почтительно, как с благодетелем своим, но не более… Простодушный казак, привыкший к оружию, а не к женским хитростям, даже не подозревал, что это равнодушие было лишь показным, что Елена действовала по тщательно задуманному плану.
А что здесь плохого, позвольте спросить? Судьба и так оказалась жестокой: лишила родителей, заставила жить чужими милостями, чувствуя себя нахлебницей. Мало того, еще приходилось ловить злые взгляды, слышать за спиной мерзкие пересуды, выносить сцены ревности… Разве она виновата, что наделена такой красотой?! Двоюродная тетка, у которой жила под опекой, потому-то и упросила дальнего родственника своего, сотника чигиринского, взять сироту в Суботов. Привиделось ей, что Елена строит глазки муженьку… Тьфу! Этому толстому борову, на которого без отвращения и не взглянешь!
А вот Богдан… Будто какая-то невидимая сила исходила от него. Вроде и лицо некрасивое, суровое, да только сразу стало понятно: особенный мужчина! И суровость его лишь напускная. Добрым оказался, заботливым, постарался устроить так, чтобы сироте хорошо было в его доме. И Елена, не привыкшая к такому обращению, расцвела, потянулась к нему всем сердцем…
Ну, еще и потому, что Анне, жене сотника, оставалось жить всего ничего! Елена искренне жалела ее, но сразу призадумалась: вечным вдовцом сотник едва ли останется, наверняка захочет новую хозяйку в дом привести… Он же мужчина! И без того страдает, что законная жена давно уже не может выполнять супружеские обязанности (тайн на небольшом хуторе быть не могло, особенно в делах, относящихся к личной жизни панов)… Так почему бы и нет? Чем она недостойна? Разве плохая хозяйка Суботова из нее получится?
«Дануська, Дануська… Доберись до Богдана! Пусть Езус хранит тебя, убережет от всех опасностей, пусть придаст тебе красноречие Цицерона! Озолочу, як бога кохам, сдержу обещание! Только не подведи…»
Упорно держала Богдана на расстоянии, распаляя и доводя до исступления. А потом, оставшись с ним наедине, будто прозрев и догадавшись, что он влюблен, искусно разыграла потрясение, испуг, стыд… Ах, да как же так! Ах, она всем сердцем любит пана сотника, но только как дальнего родича своего, благодетеля и доброго человека… Не дай Матка Бозка, перейдет это чувство в нечто большее, она же со стыда сгорит, затерзает себя упреками, что отплатила пани Анне злом за доброту ее… И как тогда детям пана сотника в глаза смотреть? О, Езус, зачем, зачем только оказалась она в Суботове?! Лучше бы дальше жила у родственницы своей, гарпии злобной, запивая слезами горький сиротский хлеб… Она так счастлива была здесь, в Суботове, так счастлива! Потому что рядом все время был пан сотник, этот необыкновенный человек, такой добрый и благородный… Он такой… ну, просто слов нет! Любая женщина влюбилась бы… И что теперь делать?! Ой, нет, нет, надо бежать, бежать из Суботова куда глаза глядят, пока не совершила непоправимого, пока не впала в грех… Сердце замирает, ноги слабеют… Ой, она сейчас лишится чувств… О-о-о, коханый мой, ненаглядный, обними меня крепче, крепче… Твоя, только твоя… Бесценный мой…
А потом… Потом случилось то, что нередко происходит в подобных случаях. Расчетливая хитрость так плотно переплелась с настоящей любовью и страстью, что трудно было отделить одно от другого. Елена влюбилась – безумно, беспредельно, продолжая каждый миг представлять себя будущей владелицей Суботова. Она очень быстро отринула и стыд, и смущение, дала полную волю юной необузданной страсти, чистой и эгоистичной одновременно. Но даже в самые горячие мгновения, когда их сплетенные тела содрогались на пике неистовых наслаждений, думала о том, как станет в этом доме законной хозяйкой, как будет блистать во всей округе, вызывая восхищенные взгляды у мужчин и завистливые – у женщин…
Знал ли Анна об их связи? Конечно, знала. Разве что-то надолго утаишь от людских глаз, жадных до чужих тайн и сплетен?.. Тем более на уединенном хуторе! Однако ни единым словом не попрекнула, даже не смотрела со злостью. Может, чувствовала свою невольную вину, бедная, что из-за ее болезни все и случилось… А умирая, велела позвать Елену и оставить с собой наедине. Из последних сил, цепляясь слабеющими холодными пальцами за руку соперницы, простонала:
– Нет у меня на тебя зла… Люби его… И детей люби… Дай слово…
Елена тогда упала на колени и разрыдалась, подвывая – страшно, пронзительно, во весь голос, будто была не шляхтянкой, хоть и худородной, а простой бабой-хлопкой. Ждала чего угодно: упреков, жалоб, проклятий. Но не такого великодушия.
– Буду, буду любить, клянусь! Прости меня за все! Умоляю, прости!
Что-то чуть слышно прошелестели губы Анны, но уже невозможно было разобрать ни единого слова.
«Простила она. Нет сомнений, простила! Ах, чистая душа…»
– Вот этого не прощу! Даже не надейся! – глаза Анжелы зло сверкали, лицо горело гневным румянцем.
Я снова мысленно досчитал до десяти, стараясь успокоиться, а заодно понять, что же ввергло женушку в такое состояние. Может, пришло в голову, что мы с Тадеушем ездили не по лошадям, а по бабам? Беременным вроде свойственны не только перепады настроения, но и ничем не обоснованная ревность… Тьфу, да когда же этот кошмар закончится?!
«Потерпи, совсем немного осталось. Каких-то семь месяцев с небольшим…» – поспешил успокоить внутренний голос. Естественно, тут же отправленный очень далеко. За Лубны.
– Милая, что случилось? – осторожно начал я разведывать обстановку.
– Еще спрашиваешь?! Вы куда ездили?!
«Твою мать… – мысленно простонал я, запоздало ловя себя на мысли, что даже не знаю, как выглядит моя теща из XXI века. Но очень хорошо представляя, что бы мне хотелось с ней сделать! – Точно, ревнует! Небось во всех подробностях представила, как я с местными красотками на сеновалах… Интересно, Агнешка Тадеушу сейчас так же мозги компостирует или нет?»
– По служебной необходимости, ты же знаешь. Поручение князя…
– Не увиливай от ответа! Я спросила, куда, а не зачем! – голос Анжелы дрожал от злости.
«Господи, пошли терпения! Ну почему в этой эпохе не было презервативов?!»
– Послушай, дорогая! – начал заводиться и я, ощутив вполне естественное раздражение. Блин горелый, возвращается муж из служебной командировки, уставший и голодный, а ему с порога такие сцены! – Во-первых, я не обязан перед тобой отчитываться, ты мне не командир. Во-вторых, есть такое понятие: «служебная тайна». В-третьих…
– В-третьих, пошел ты в задницу со своими служебными тайнами!!! – заорала моя огнедышащая прелесть на весь дом, после чего понеслась в спальню, упала на кровать и разрыдалась в подушку.
Я с бессильно-недоумевающей злостью мысленно помянул весь прекрасный пол, оптом и в розницу. Покажите мне того кретина, который скажет, что понял женскую логику, – задушу! Своими руками!
– Агнуся, на бога, да что на тебя нашло?! – донесся слабо различимый голос Тадеуша с его половины, тотчас перекрытый женским жалобным плачем.
Я тяжело вздохнул. Так, похоже, пора сочинять продолжение марша… И непременно – с чаркой-другой доброго вина. Надо же успокоить нервы!
– Эх, тачанка-полтавчанка, я несусь во весь опор… Ах, смуглянка молдаванка, вот ведь вышел разговор! – скрежещущим голосом продекламировал я, направляясь к выходу. И остановился, чуть не налетев на ту самую служанку, которая первой обрадовала меня известием о будущем отцовстве. Похоже, это становится традицией…
– Ясновельможный пане, на бога… – она умоляюще сложила руки на груди, посмотрев на меня со всем коллективным скорбным укором угнетенных женщин Средневековья. – Не нужно так с пани! Як бога кохам! Ребеночку…
– Хватит! – рявкнул я, потеряв самообладание. Да, знаю, что не имел на это права, что непрофессионально, нехорошо и так далее. Но нервы-то не железные! – Як бога кохам, я сейчас сам сделаю тебе ребеночка!
Служанка ахнула, помянув Матку Бозку, торопливо перекрестилась, покраснела…
– Проше ясновельможного… – залепетала она. – Но я уже немолода! Может, меня заменит дочка? Она красивая и скромная, умеет держать язык за зубами, пану не будет с ней хлопот. Если пан признает младенчика и обеспечит его…
– А-а-а!!! – заорал я не своим голосом, схватился за голову, оттолкнул глупую бабу и вылетел из дома. Лишь чудом не впечатав в косяк Тадеуша, который также бежал к выходу.
Хмельницкий внимательно оглядел человека, стоявшего перед ним. Среднего роста, короткостриженый, с широким загорелым лицом, на котором виднелся свежий кровоподтек, в светло-коричневом порванном кунтуше и черных сапогах, казавшихся серыми от пыли (видать, не слишком церемонились с ним крымчаки, захватывая в плен!), тот держался со спокойным достоинством. «Да, и впрямь шляхтич, породу не спрячешь…» – подумал гетман.
– Как зовут пана? – спросил он властным, но достаточно вежливым голосом.
– Иван Брюховецкий, – прозвучал такой же вежливый ответ, но без добавления титула. Выговский тотчас встрепенулся:
– Пан стоит перед гетманом Войска Запорожского! Надо говорить: «ясновельможный пане», или «пане гетмане», или что-то схожее…
– Вот когда Сейм утвердит это звание, тогда непременно скажу!
«Как же похож на ротмистра Квятковского… Такой же храбрый, упрямый… Но тот был чистокровный лях, а этот?»
– Погоди, Иване! – повелительным жестом остановил гетман генерального писаря, уже открывшего рот, чтобы отругать пленника. – Тезка-то твой, я погляжу, не робкого десятка! Что с ним посоветуешь делать?
– Был бы он хлопом, прописать добрую порцию канчуков! – проворчал Выговский. – За дерзость!
– Был бы ты шляхтичем, я бы за эти слова вызвал тебя на поединок, – усмехнувшись, ответил ему Брюховецкий.
– А я шляхтич и есть! – вскинулся генеральный писарь.
– Ты?! – трудно было поверить, что в одно-единственное короткое слово можно вложить столько едкого презрения.
– Так, довольно! – повысил голос Хмельницкий, сдвинув брови. – И без ваших перебранок на душе гадко… Пан передан мне Тугай-беем в полную мою власть, – строго произнес он, глядя прямо в глаза Брюховецкому. И, не дождавшись даже самого малого испуга, договорил: – Я отпускаю его на волю. Пан сейчас получит охранную грамоту и может идти куда вздумается.
Вот тут пленник заметно вздрогнул.
– Я не ослышался? Мне даруют свободу? Без всяких условий, выкупа?
– Пан все верно расслышал, – кивнул гетман. – Он может беспрепятственно вернуться в свой маеток. Или уехать к родне, или в Варшаву, где вскоре наверняка начнут набирать новое коронное войско. Куда угодно! Вольному воля.
Шляхтич медленно покачал головой.
– Если бы мне кто-то раньше сказал, что предводитель зрадников и хлопов способен на такое благородство… Як бога кохам, рассмеялся бы этому человеку в лицо!
– Не зрадников и хлопов, а оскорбленных и униженных людей, таких же людей, как благородная шляхта, наделенных теми же чувствами! – строго произнес Богдан. – Пан, надеюсь, и сам поймет это, если хорошенько поразмыслит. Хотя бы потому, что он производит впечатление не только достойного, но и умного человека.
После недолгой паузы Брюховецкий сказал:
– Мне бы очень хотелось отплатить добром за добро… – и с заметным усилием все же добавил: – твоей гетманской милости. Может, с Божьей помощью когда-нибудь получится.
Примирение в итоге все же состоялось, со слезами, поцелуями и заверениями в вечной любви. (Кто бы сомневался!) После того как мы с Тадеушем, одолев по доброй порции хмельного меду и придя к общему выводу, что счастья в этой дьябловой жизни нет, все бабы – стервы, а феминистки – особенно, дописали текст марша «Вишневецкая тачанка». (Попутно мне пришлось прочитать Тадеушу краткую лекцию о сущности феминизма, перенеся это явление в Московию XVII века, естественно!) Причем марш получился в двух вариантах. Второй был… э-э-э… весьма «соленый», на грани нецензурщины, что вполне соответствовало нашему мрачному настроению.
Вместо прошлой служанки к нам осторожно заглянула другая, гораздо моложе. И опять с испугом попросила «ясновельможное панство» пойти к рыдающим женам, которые ну никак не могут успокоиться, страшно переживают, что никому не нужны и их разлюбили. Слава богу, хоть не заикнулась насчет того, что «ребятеночкам может быть плохо»…
Естественно, мы пошли. Хоть и с большой неохотой.
зловеще затянул я по дороге.
Тадеуш подхватил:
Узнав, в чем причина обиды Анжелы, я сначала был близок к тому, чтобы лишиться дара речи. Затем возникло страстное искушение высказаться по поводу умственных способностей всех женщин скопом и одной капризной блондинки – в частности. После чего я героическим усилием воли удержался от приступа истеричного хохота. А в завершение захотелось горько оплакать тяжкую мужскую долю… Господь свидетель, и так проблем хватает, а тут еще любимые женщины щедро подбрасывают добавочные порции.
Оказывается, женушка пришла в негодование из-за того, что… я не взял ее в поездку по «конезаводам»!!! Ну, а Агнешка разозлилась с ней за компанию. То ли из пресловутой бабской солидарности, то ли потому, что у синхронно забеременевших подружек могут возникать такие же синхронные «глюки»…
– Ты же знаешь, как я люблю лошадей! – всхлипывала Анжела, уткнувшись мокрым лицом в мою грудь.
– Тебе мало тех, что на базе?! – выпучил я глаза.
– Ах, ну это же совсем другое дело! – под укоризненным взглядом, в котором смешались в равных пропорциях обида и потрясение от столь беспредельной мужской тупости, мне захотелось провалиться сквозь землю. То есть сквозь дощатый пол нашего жилища.
Потом я узнал, что Анжела, оказывается, просила взять ее с собой, причем неоднократно, а я ответил отказом, наплевав беременной жене в ранимую душу и уязвив в самое сердце! Поскольку тем самым показал, что ничем не лучше тех мужиков, которые не считаются с женщинами, принимая их увлечения за глупую трату времени и сил. Я добросовестно порылся в памяти, ничего такого не обнаружил и потребовал объяснений. Выяснилось, что под «просьбами» подразумевалась изменившаяся интонация, трепещущие от обиды ресницы и даже – о ужас! – недовольное бурчание, которое я не расслышал!
– Господи, сколько тебе можно объяснять, что мужчинам надо все говорить прямо?! – взмолился я. – Ну не видим мы этих ваших знаков и не понимаем! Мы же не телепаты, чтобы догадываться, что у вас в черепушках!
– Если бы любил, догадался бы! – этот нетленный образец истинно женской логики добил меня окончательно…
Ну вот что делать?! Грохнуть кулаком по столу, выматериться, пойти сочинять третий вариант марша или заняться с ней сексом?! Чтобы дурь вылетела из башки.
Вместо этого я проворчал:
– Мне дадут пожрать, наконец, или нет?! Между прочим, муж вернулся из командировки, уставший и голодный, а его кормят одними претензиями!
Анжела ахнула, позвала прислугу и принялась раздавать указания. Семейная жизнь постепенно входила в свою колею… Вот что значит вовремя напомнить женщине о ее обязанностях!
И дернул же меня черт во время позднего ужина прибегнуть к «железобетонному» аргументу. Для закрепления, так сказать, завоеванных позиций…
– Поездка была долгой, утомительной. К тому же, дорогая, – приговаривал я, обгладывая бараньи ребрышки, – женщине в твоем положении не стоило трястись в повозке!
Глаза моей благоверной тут же загорелись каким-то нехорошим огнем, предвещавшим супругу большие приключения на одно место…
– Ты совершенно прав, любимый! – голос Анжелы можно было мазать на ломти хлеба вместо масла или меда. – Спасибо за заботу. Конечно, будь у меня повозка на рессорах, как у княгини, тряски не было бы. Но жена – это же не княгиня, ей такие вещи не нужны. Пусть трясется! Невелика барыня! Подумаешь, беременная… – из голоса подруги жизни постепенно исчезала медовость, вытесняемая металлическим лязгом. – Раньше бабы вообще в поле рожали! И ничего! – из глаз милой блондинки брызнули слезы.
– Ты мне дашь спокойно поесть, без сцен?! – взмолился я.
– Лопай, кто тебе мешает?!
– Ты!
– Я мешаю?! Ах, конечно же, всегда и во всем виноваты женщины! Может, я тебе в чем-то другом тоже мешаю?! Например, трахаться с чужими бабами?!
На этот раз я решил мысленно досчитать до двадцати пяти. Твердя: «Спокойно, спокойно, дыхание четкое, размеренное…»
– Что молчишь? Или возразить нечего?!
«Тещу мою всеми способами!!!» – простонал я. Слава богу, про себя.
Гетман с видом сурового, но справедливого судьи оглядел столпившихся казаков. Те тоже разглядывали его неласково, но с заметным смущением, чуя вину свою. Были и стыдливо потупившие взгляд, и уставившиеся на Богдана с вызывающей дерзостью…
Лысенко-Вовчур, стоявший отдельно со связанными за спиной руками, был похож на человека, не до конца осознающего всю серьезность того, что с ним происходит. Губы кривила странная улыбка, затуманенные глаза смотрели куда-то вдаль.
Здоровенный казак, голый по пояс, которому волею гетмана пришлось стать катом, старался не смотреть ни на обреченного, ни на его людей. Он нервничал, то и дело облизывал губы и пробовал пальцем остроту лезвия секиры.
– Что же вы наделали, бисовы диты?! – громовым голосом выкрикнул наконец Хмельницкий. – Тризну по Кривоносу справили, как в стародавние времена? С жертвами? Так ведь справляли-то ее язычники, слова Божьего не ведавшие, дикие душою! А вы!.. – переведя дух, он гневно продолжил: – И еще христианами себя называете! В бою можешь убить, то твое право. Так уж заведено: или ты, или тебя! А после боя – не смеешь! Тогда только я решаю: жить или умереть. Коли сами гетманом меня выбрали, булаву доверили – повинуйтесь! Как осмелились совершить такое злодейство?!
– Так ведь полковника нашего убили! – зло отозвался какой-то казак.
– Убили – мсти! Убивай тех, кто с оружием! А на пленных руку поднимать не смей! Не раз вам такое говорилось, да память у вас, видно, короткая… Не раз прощал, а ныне – все! Больше прощений не будет! Если по-хорошему не понимаете. Вовчуре! – голос Хмельницкого едва заметно дрогнул. – Ты добрый казак, заслуги твои всем ведомы. Я ценил тебя… Но и вина твоя велика. За все, что в доме происходит, с кого первый спрос? Ясно дело, с хозяина. А в полку – с полковника! Ты принял власть вслед за Кривоносом и как же ею распорядился? Взял на душу страшный грех, приказав порубать безоружных и беззащитных людей! Можешь ли сказать что-то в свое оправдание?
– Прости его, пане гетмане! – закричал кто-то из толпы. – Не он виноват, мы!
– Мы его заставили! – подхватил другой голос. – Помилуй Вовчура!
– Милости! Милости! – хором заорали десятки, сотни казаков.
Вовчур продолжал так же безразлично смотреть вдаль. Словно то, что происходило, его не каса– лось.
«Да в своем ли он уме? – шевельнулась мысль у Богдана. – Прямо как оцепенел!»
– Пане гетмане, может, все же не рисковать понапрасну? – прошептал на ухо Выговский. – Любят его казаки, как бы смуты не затеяли! И Кривоноса они любили, хоть и жесток был, необуздан. Наказать бы как-то иначе, без смертной кары…
Первым побуждением было отринуть и это хоровое заступничество, и совет генерального писаря. Но… вождь должен быть не только строгим, а еще и мудрым… Богдан поднял руку, требуя тишины.
– Милости просите? Заставили? – он повернулся к осужденному. – Какой же ты, к бисовой матери, полковник, если тебя твои же казаки заставить могут! – горько усмехнувшись и выдержав паузу, Богдан продолжил речь: – Вот моя воля: учитывая храбрость твою и пользу, принесенную войску нашему, сохраню тебе голову на плечах…
– Слава гетману!!! – взвыли казаки, потрясая оружием и подбрасывая в воздух шапки. Кат украдкой перекрестился, вздохнув с облегчением.
Снова дождавшись тишины, Хмельницкий договорил:
– А за то, что пошел на поводу у неразумных и запятнал себя злым делом, полковником тебе не быть. Как похороним с честью Кривоноса, будешь прикован к пушке. На виду у всего войска, другим для примера! Чтобы глядели да на ус мотали.
Лысенко внезапно встрепенулся, умоляюще выкрикнул:
– Батьку… Лучше казни, только не бесчесть!
– Нет уж, живи и искупай вину, грешник! Иване, – повернулся гетман к генеральному писарю, – иди со мной, важное дело решить нужно.
– Андрюша, ну не дуйся!
– Я не дуюсь.
– Как же! Я не слепая. Обиделся, да?
– Нет, не обиделся.
– Не ври! Ну ладно… Я же не хотела… Ну почему не взял с собой?
– Сто раз объяснял уже! Нам с Тадеушем нужно было объездить кучу точек! Дороги скверные, даже нас растрясло так, что вымотались… Там – все осмотреть, проверить каждую мелочь, раздать инструкции… дел полным-полно! И не дай бог что-то упустить, потом оправдывайся перед князем! Ну вот зачем брать с собой беременную женщину?!
– Ты хочешь сказать, что я помешала бы вам?
– И это – тоже! Наконец-то начала соображать… офицерская жена, блин горелый!!!
– Да что на тебя нашло?!
– На меня нашло? На МЕНЯ?..
– Андрюша, перестань! Мне страшно! У тебя такое лицо…
– Какое?!
– Злое!.. Ты никогда так на меня не смотрел…
– А ты никогда еще так не доводила! Ладно, хватит. Гаси свечи, пора спать. Устал, честное слово.
– Андрюша-а… Ну, зая… Миленький… Чмоки-чмоки…
– А? Что случилось?
– Ничего-о…
– Тогда зачем разбудила?
– Ну, ты как маленький… Тебе объяснение нужно? А что это у нас такое? А к кому сейчас покусяка придет?
– Милая… Ну что ты, в самом деле… Ну, давай завтра, а?
– Андрюша-а… У тебя что, голова болит или эти самые дни? Беременных женщин нельзя нервировать! И потом, учти, в последние три месяца у нас если и будет секс, то только по-волчьи…
– Это как – «по-волчьи»?
– Будешь, милый, лежать возле пустой норки и тоскливо выть… Ну же… Любимый мой…
– Ох, шантажистка… За что только так люблю?
Львов был охвачен паникой. Зрелище пылающего Высокого замка, который, хоть и изрядно обветшав, производил впечатление грозной крепости, само по себе могло испугать даже храброго человека. Но разыгравшаяся вслед за этим картина безжалостного уничтожения, когда согнанных на открытое место пленных рубили и топтали лошадьми, не просто испугала – ужаснула и потрясла до глубины души.
Во все храмы набивалось столько народу, что яблоку негде было упасть. Горожане со слезами молились, прося отвести страшную беду и давая зарок вести праведную, благочестивую жизнь. Матери тряслись от ужаса, прижимая к себе детишек, прося и Матку Бозку, и Сына Ее, и всех святых угодников сжалиться хотя бы над невинными младенцами.
На площадях собирались стихийные толпы, звучали самые разные предложения – и дельные, и откровенно бредовые. С быстротой молнии распространялись слухи, будто передовые отряды Хмельницкого уже подступили к Варшаве и Кракову, а вслед за Тугай-беем идет вся крымская орда, чтобы взять такой ясырь, какого еще не бывало.
– Откупиться! На бога, откупиться, чтобы ушли, сняли осаду! – звучали истеричные призывы. Редкие голоса мужественных людей, призывавших верить в свои силы и мощь Речи Посполитой, тонули в панических воплях. А громче всего горожане проклинали трусливых и бездарных региментариев, которые мало того что были разбиты под Пилявцами, так еще бежали, бросив Львов на произвол судьбы. Надо полагать, у ясновельможных панов Заславского, Конецпольского и Остророга сильно горели уши…
– Забот и печальных вестей было столько, что не сразу вспомнил, – вздохнул Хмельницкий, усаживаясь. – Ты тоже садись, Иване, в ногах правды нет… О ляхе этом, Беджиховском, разговор пойдет. Государь русский просит его в Москву прислать, чтобы тот лично поведал о Яремином советнике Андрее Русакове. И о бабе его, самозванке, что именем царской свояченицы прикрывается.
Гетман сделал паузу, будто собираясь с мыслями. Выговский терпеливо ждал.
«Что посоветовать? Вроде шляхтич тот не особо нужен, уже выложил все, что знал. Опять же огорчать отказом царя Алексея – себе дороже… Но вдруг лях еще пригодится? Глуп, конечно, но смазлив, самоуверен – такие нравятся бабам. Свести бы его с Еленой, змеей этой, если гетман ее все-таки простит и обратно примет…»
– Вот я и ломаю голову: как лучше поступить? – продолжал Хмельницкий. – Обижать царя отказом – самим, мол, нужен! – негоже. Верю я, что рано или поздно царь придет нам на помощь, возьмет под крыло свое. Так к чему сердить попусту? И было бы из-за кого… – гетман брезгливо поморщился. – Трус этот Беджиховский и хвастун. С другой же стороны, не хочу я, чтобы царь думал, будто мы по первому его кивку любой приказ готовы исполнить! Зачем тогда с нами считаться? Верно ли мыслю, Иване?
– Верно, ясновельможный! Все так и есть! – торопливо поддакнул Выговский.
– Значит, надо и царя Алексея ублажить, и свою выгоду соблюсти. А как? Дай совет, у тебя голова светлая.
– Думаю… – генеральный писарь лихорадочно прокрутил в голове несколько вариантов. – Думаю, пане гетмане, поступить нужно так. Царю отписать, что волю его свято чтим и ляха непременно пришлем, но немного погодя, когда установится в крае нашем спокойствие и на дорогах будет безопасно. А мы, пока будет тянуться время, постараемся узнать как можно больше о советнике этом, Русакове, о самозванке Анне и о том, что замышляет Ярема по их наущению. Как будут эти сведения – вот тогда и отправим ляха в Москву. А вместе с ним пусть поедет доверенный человек от твоей милости, с подробным письмом к царю и боярам его. Двойная выгода: и царя не рассердим отказом, и пользу ему принесем. Пусть сам увидит, как для него стараемся!
Гетман восхищенно хлопнул в ладони:
– Так и сделаем! Ох и молодец! Сам Соломон, поди, лучше бы не посоветовал.
– Похвала твоей милости приятна… – склонил голову Выговский. – Вот только, уж не прогневайся, пане гетмане, покорно прошу подумать над теми словами, что я сегодня говорил. Царь московский пусть будет сильным козырем, который до поры придерживаешь, на крайний случай. А права и вольности надо у Варшавы вырывать! Пока самое удобное время. На бога, потом может быть хуже…
Хмельницкий ответил не сразу. Будто мрачная тень наползла на его лицо.
– Я подумаю о словах твоих. Обещаю! Ступай, Иване. Утомился, отдохнуть хочу.
«…Как вспомню наш хутор, где мы с тобой, коханый, так счастливы были, да вольный простор вокруг, сразу текут слезы. Изнемогаю я здесь, как та самая птичка в клетке».
– Ох, Елена, Елена… – шептал растроганный Богдан, в который уже раз перечитывая письмо. – То святая правда, как счастливы были! И дети мои приняли тебя, привыкли, даже любить стали. Один только Тимош дичился… Ну так он уже был парубком! А что до сплетников да завистников – ну их в пекло!
«Постельного белья и того не допросишься, неделями сплю на одних и тех же драных простынях, а вместо перины – охапка соломы. Из посуды – оловянная тарелка да глиняная миска. Мой мучитель грозит, что коли не уступлю ему и на бесстыдную связь не соглашусь, то и того лишит. Буду, мол, спать на голых досках и с пола есть, как собака…»
– Крепись, крепись, голубка! Господь терпел и нам велел. За преданность твою да за верность сторицей тебе воздам, когда снова встретимся!
«А если все-таки обман?!» – снова затаившейся гадюкой ужалила страшная мысль. Но гетман решительно прогнал ее.
– Я вижу, пани так и не может забыть своего Хмеля? Раз у нее кусок в горло не лезет. – издевательский пьяный голос Чаплинского показался Елене в эту минуту особенно омерзительным. Она брезгливо отложила вилку, поднялась от стола.
– У меня болит голова. Я пойду к себе, лягу.
– Пусть пани постарается, чтобы голова к ночи прошла, – усмехнулся подстароста чигиринский. – Потому что эту ночь я хочу провести с ней.
Елена, уже направившаяся к двери, резко остановилась, словно ее туфли вросли в пол. Лицо сначала побледнело, потом полыхнуло жарким румянцем.
– Что пан сказал?
– Что слышала пани! – Чаплинский снова отхлебнул вина, разглядывая ее, словно товар в лавке. – Мы супруги, соединенные святым обетом перед Богом и людьми. И я намерен воспользоваться своими правами.
– Может, пан забыл мое предостережение? – прошипела Елена, будто разъяренная кошка.
– Отчего же, помню. Вот только у пани не хватит духу исполнить свою угрозу!
– А почему это пан так думает?!
Вместо ответа Чаплинский расхохотался – визгливо, пронзительно. После чего, шаря глазами по телу женщины, будто раздевая ее, начал подробно описывать, в каких именно формах намерен взыскать супружеский долг, накопившийся за весьма долгое время. Особо подчеркивая, что пани придется заменить Дануську, исчезнувшую при подозрительных обстоятельствах, к которой он давно привык. Ну, нет худа без добра, хоть теперь-то имя «Елена» будет в самый жаркий момент произнесено не напрасно…
Слуги у входа в трапезную краснели, отводя глаза и старательно делая вид, что ничего не слы– шат.
– Пьяное ничтожество! Негодяй!!! – завопила Елена, позабыв от негодования о сдержанности, подобающей благородному сословию. – Посмей только приблизиться к моей опочивальне… В любом случае дверь будет крепко заперта!
– Ха! Позову самых сильных хлопов и велю выломать ее к дьяблу, – безмятежно усмехнулся пан Данило, снова потянувшись к кубку. – Если понадобится, прикажу им держать пани за руки и ноги. А вздумает кусаться – заткнем рот кляпом. Еще лучше – подолом сорочки, все равно ее задирать… – снова раздался пьяный ликующий гогот.
Лицо женщины пошло пятнами от ярости и стыда. Если бы взглядом можно было убить, пан Данило тут же лишился бы жизни.
– Пущу в ход кинжал, он всегда при мне! Зарежу пана, а потом убью себя! Прости, Матка Бозка…
– Наивная и бесполезная ложь. – мертвецки пьяный шляхтич посмотрел в глаза Елены циничным, пронзительным взглядом, какой бывает только у совершенно трезвого человека. И она содрогнулась, почуяв, как мороз пробежал по спине. – Чтобы такая умная и расчетливая мерзавка, как пани… ах, я уже как-то называл ее этими словами, ну да ничего… Истина от повторения не портится… О чем я? Ах, да! Чтобы такая умная и расчетливая мерзавка, как пани, лишила себя жизни, уже представляя, как вскоре станет ясновельможной хлопской гетманшей? Это даже не смешно. Ха! Пани слишком себя любит, чтобы убить.
У Елены чуть не подкосились ноги, темнота замелькала в глазах.
– Жаль, что я понял это совсем недавно… – продолжал бормотать Чаплинский, осушая новый кубок. – Но как говорят хлопы, лучше поздно, чем никогда! У нас будет время наверстать упущенное.
Чувствуя, что еще немного, и она устроит прямо здесь, на глазах у слуг, безобразную истерику, женщина бросилась из трапезной. Добраться бы до кровати, поплакать вволю в подушку, помолиться, чтобы Дануська поскорее нашла Богдана…
– До ночи, женушка! – донесся следом издевательский голос.
Иван Выговский успел привыкнуть к положению человека, приближенного до гетманской особы, более того – советника, с которым гетман обсуждает самые важные и тайные вопросы, доверяет сомнения свои, и поэтому болезненно воспринял известие о появлении возможного соперника. Точнее – соперницы. Поэтому сразу же, покинув Хмельницкого, погрузился в раздумья: что делать, как лучше поступить?
Слава богу, чертова баба пока еще где-то в Литве… Лучше бы она там навсегда и осталась! Но если гетман ее простил и готов принять назад, можно не сомневаться: перевернет всю Литву, а зазнобу свою отыщет. Характер и упорство Хмельницкого генеральному писарю были хорошо ведомы… И что дальше? Она будет для гетмана на первом месте, можно даже не сомневаться. Как говорят московиты, «ночная кукушка всегда дневную перекукует».
Помешать их соединению? Но как? Послать предостережение Чаплинскому, что письмо Елены дошло до Хмельницкого? Рискованно. Очень рискованно и дьявольски трудно! Во-первых, неизвестно, где скрывается беглый подстароста чигиринский со своей женой ли, любовницей ли… Во-вторых, если это каким-то образом и удастся выведать, как доставить туда письмо? Не самому же ехать! А поручить кому-то – оказаться в его власти. Не дай боже проболтается, напившись, или начнет вымогать деньги, грозя рассказать все гетману…
Выговский зябко передернул плечами. Нет, так нельзя! Остается уповать, что либо встреча гетмана и Елены состоится еще очень не скоро, либо… А почему бы и нет, в конце-то концов? Неужели он не сможет стать для Елены близким человеком? Не в смысле плотского греха (свят-свят!), а как друг. Чтобы ей было приятно его общество, чтобы видела в нем не соперника, а умного и интересного собеседника, озабоченного лишь благополучием пана гетмана и верной жены его. Или любовницы? А какое ему дело! Пусть Елена властвует ночью, а он по-прежнему будет гетманским наперсником днем… Да, пожалуй, так лучше всего.
А если не получится? Если Елена все-таки попробует добиться, чтобы гетман охладел к нему или вовсе отослал от себя, взяв другого генерального писаря? Ну, пусть тогда не жалуется. Тогда уже он сделает все возможное, чтобы гетман охладел к ней, отослал от себя, а еще лучше – голову отрубил к бисовой матери. Причина? Да хоть ревность!
Гетман-то все-таки уже немолод, да еще такие переживания, труды и хлопоты… Неизвестно, как это повлияет на его мужскую силу. Даже будь все в порядке, разница в возрасте очень большая! «Тимош мой никак ее не признавал… – как-то в порыве откровенности пожаловался ему Хмельницкий. – И я не виню его, какая же она ему мачеха, если в старшие сестры годилась?» Елена совсем еще молода, сумеет ли пятидесятитрехлетний гетман ее ублажать как следует? Неизвестно. Вот на этом можно сыграть, ох как можно! Ведь любой женщине ласка мужская нужна, а любой мужчина ревнив по натуре… Кто сильнее, кто слабее, но чтобы вовсе без ревности – это надо быть святым. Если Хмельницкий заподозрит, что Елена ему неверна… О, тут такое начнется!
Ах, если бы удалось прочитать все письмо! Но было опасно чересчур задерживаться, казаки и джуры наверняка бы призадумались: а что так долго делал генеральный писарь в гетманской палатке? Успел лишь дойти до того места, где Елена жаловалась, что ее верная Дануся не смогла запомнить подслушанные названия литовских местечек… Так! Надо на всякий случай как следует приглядеться к этой самой Данусе. Она может пригодиться в будущем. А для начала хотя бы узнать о ней больше…
Выговский не стал откладывать дела в долгий ящик. В тот же вечер перемолвился с одной бабой-знахаркой, помогавшей войсковым лекарям. Известно же, хоть война – дело мужское, но и бабам там работа всегда найдется: корпии нащипать, целебные травы собирать и сушить, отвары из них варить да процеживать, стирать тряпицы для перевязки ран… ох, мало ли чего еще! Отозвал ее в сторонку, чтобы лишние уши не слышали, и с озабоченным видом пожаловался: пан гетман, мол, после беседы с той жинкой, что под их присмотр отдали, сам на себя сделался непохож. Лицом потемнел, осунулся, кушает и то с неохотой… Уж не наворожила она ему что-то худое или вовсе навела порчу, борони боже?! Он как лицо, приближенное к пану гетману, не может оставить это без внимания. Потому и хочет узнать об этой жинке, не поднимая лишнего шума… И для пущей убедительности вложил в натруженную руку знахарки горсть талеров.
Обрадованная такой щедростью, баба не стала ничего скрывать. Нет, ни на ведьму, ни на ворожею та жинка ничуть не похожа. Судя по лицу, телу и поведению, а особенно – по белым ручкам, из тех, что при панах состояли, в покоях прислуживали. (Произнесла она это с нескрываемым раздражением, и Выговский понимающе усмехнулся, глядя на ширококостную, разбитую тяжкой работой фигуру самой бабы и ее потемневшие, огрубелые руки.) Но ничего дурного вроде за ней не заметили, Бога гневить ложью не надо. Ведет себя смиренно, за горячую воду для мытья, харчи и одежу благодарила, кланяясь. А уж когда начала рассказывать про мытарства свои да мучения, что перенесла по пути из Литвы, впору было заплакать от жалости… Хорошо, что догадалась парубком прикинуться, в мужскую одежу влезть, волосы под шапкой спрятать и лицо вымазать, естество свое скрывая. А то боязно даже подумать, что бы с ней сотворили! Или татары, или разбойники. Да и от казаков-то бедным жинкам да дивчинам так порой достается… Пользуются, охальники, силой своей да тем, что батько Богдан всюду быть не может! Будь ее воля, она бы их…
Выговский вежливо, но твердо прервал жалобы бабы на бесчинства мужского пола и горькую женскую долю, переведя разговор в другое русло. Он пытался получить нужные сведения, прежде всего из какой именно местности Литвы прибыла эта жинка и не говорила ли, для чего стремилась к пану гетману. Но тут постигла неудача. Баба трясла головой, твердя:
– Нет, пане, о том она не говорила… То мне неведомо… Знала бы – сказала, а врать не стану.
«Зря столько денег отдал, одного талера хватило бы с лихвой!» – досадливо подумал генеральный писарь.
Члены магистрата Львова, сами перепуганные до полусмерти, после заседания, завершившегося уже под вечер, пришли к согласию, что наилучший выход – дать богатый откуп. Попробуй не согласись, когда возле ратуши беснуется людское море, вопя нестройным хором: «Откупиться, на бога, откупиться!» – а враг, обложивший город, уже показал, на какую жестокость способен! Оставалось лишь договориться с Хмельницким.
По жребию выбрали парламентеров. Помолившись и получив отпущение грехов, они с белым флагом направились в лагерь к самозваному гетману, чтобы узнать, за какую сумму тот согласен оставить город в покое, уйти со своими казаками в другое место и заодно увести татар. Шли как на казнь, изо всех сил стараясь сохранить достойный вид, но бледные лица, по которым текли ручейки холодного пота, говорили сами за себя. Жены, рыдая и завывая, прощались с ними, не надеясь увидеть вновь.
Однако же незадолго до сумерек все вернулись живыми и в добром здравии. Лица их сияли, губы тряслись, руки то и дело творили крестное знамение, а ноги едва не пускались в пляс. Как только оказались внутри городских стен, заговорили хором, во всю мощь голоса, перебивая друг друга… Понять их было решительно невозможно. Горожанам, сходившим с ума от страха, надежды и нетерпеливого любопытства, стоило немалого труда заставить парламентеров сначала замолчать, а потом выбрать одного рассказчика…
История, поведанная им, была такая, что могла бы потрясти даже человека с самой загрубелой ду– шой.
Хмельницкий принял и выслушал делегатов довольно учтиво, а потом переговорил с союзником своим, нечестивым Тугай-беем – «по-татарски вел разговор, на их языке, зрадник клятый, самозванец!» – возмущенно уточнил рассказчик, которого это обстоятельство почему-то особенно сильно сердило. И была названа сумма откупа: триста пятьдесят тысяч злотых!
– Матка Бозка! – возопила какая-то женщина, схватившись за сердце.
– Разорить нас надумал, проклятый! – простонал немолодой пан, по виду – богатый купец.
– Да где же мы возьмем такую кучу денег?! – вскричал один из членов магистрата.
– Тише, тише, на бога! А дальше-то что было?! – заволновалась толпа.
Судя по словам рассказчика, делегаты сначала едва не лишились дара речи, а потом принялись горячо уверять «дьяблого схизматика», что хоть Львов и богатый город, но запрошенная сумма непомерно велика. Умоляли сбавить до разумных пределов, взывая к Матке Бозке, и Сыну Ее, и Яну Крестителю, и всем святым угодникам…
– Ну, двести тысяч… Даже двести двадцать! Но триста пятьдесят – много, слишком много, Езус свидетель!
Хмельницкий лишь улыбался. А потом вдруг сказал с вежливым ехидством:
– Если сейчас, сию минуту, небеса дадут знак, что Господь вас услышал, убавлю до той суммы, что вы назвали. А нет – не взыщите, буду стоять на своем.
В отчаянии, проливая слезы, обратили парламентеры взор свой к небу, наполовину закрытому облаками…
– Чудо! Великое чудо! – вдруг возопил кто-то из них дурным голосом.
– Чудо! Знак! Божий знак!!! – подхватили другие.
Хмельницкий, поглядев туда же, ахнул, побледнел, торопливо сорвал с головы шапку и закрестился, приговаривая: «Помилуй меня, Боже…» Его казаки тоже побледнели. Кто-то упал на колени, кто-то со страхом закрыл лицо руками… Даже татарский мурза был потрясен.
В просвете облаков на фоне вечерней зари совершенно отчетливо виднелась огромная фигура коленопреклоненного монаха в грубой коричневой рясе, подпоясанной вервием![59]
– О Езус!!! – выдохнула потрясенная толпа. Горожане боялись поверить собственным ушам.
Придя в себя, Хмельницкий сдержал слово, надо отдать ему должное, и сбавил сумму откупа до двухсот двадцати тысяч злотых. Было решено, что тотчас после того, как деньги будут уплачены, казаки и татары отойдут от города.
– Вот так все и случилось! Мы все тому свидетели! Не только мы – враги наши видели это великое чудо своими глазами! – закончил рассказ делегат, прослезившись от умиления.
– Хвала Езусу! Хвала Матке Бозке! – хором начала кричать толпа. Восторженный шум заглушил недовольное бормотание члена магистрата, упрекавшего делегатов за то, что не выторговали у злодея Хмельницкого новую уступку. Попросили бы настойчивее, сославшись на божественное видение, пустили бы слезу, говоря про голодных детишек и немощных родителей, глядишь, удалось бы скинуть еще двадцать тысяч или даже трид– цать…
Погода в тот день стояла просто великолепная. Словно природа, предчувствуя скорое наступление промозглой слякоти и массовый листопад, постаралась напоследок блеснуть красотой и одарить теплом. На светло-бирюзовом небе не было ни облачка, дул едва заметный ветерок. Ну а леса одним своим видом вызывали в памяти слова Пушкина: «багрец и золото».
И князь Иеремия Вишневецкий сиял, как осеннее солнце, ласково заливающее светом все вокруг. Его буквально распирало от счастья, гордости и самодовольства. Будто принимал почести, стоя на роскошной трибуне, а к ее подножию бросали цветы и знамена поверженных врагов… Римским триумфатором вообразил себя, не иначе! Ох, тщеславие людское… Впрочем, без этого тщеславия он ни за что не согласился бы исполнить мой план.
«Андрюха, не будь лопухом, пользуйся моментом! Неизвестно, когда начальство еще будет в таком настроении! Хоть чего-нибудь попроси! – настойчиво требовал неутомимый внутренний голос. – Чем плох дворянский герб, к примеру? Что? Куда? Ох, был ты непрактичным дураком, им и помрешь… Все, все, не ругайся, меня уже нет…»
Я чувствовал себя уставшим, но тоже счастливым. Хоть, конечно, не в такой степени, как мой господин и повелитель. Полевые учения прошли более чем успешно. Я почти не нашел, к чему придраться, а это говорило о многом!
Князь как завороженный наблюдал за всеми этапами, слушая мои пояснения. Установка проволочных заграждений в тылу противника, перекрывающих наиболее удобные пути его отхода, заставила Иеремию даже захлопать в ладоши – так быстро, четко и слаженно действовали мои ребята. А уж когда настала очередь тачанок…
Вишневецкий с горящими глазами смотрел, как десять двуконных повозок в сомкнутом строю помчались галопом на противника (в роли которого выступали белые деревянные щиты на упорах-«укосинах», неглубоко врытых в землю). Как синхронно они отдалились друг от друга на четко обозначенное расстояние, а потом недалеко от щитов развернулись почти на «пятачке». И грянул дружный залп «шуваловских гаубиц»…
– Пусть ясновельможный оценит результат стрельбы! – когда пороховой дым рассеялся, я с поклоном протянул князю подзорную трубу.
Иеремия жадно припал к окуляру.
– Матка Бозка! Да это же… Как пан достиг таких результатов? Клянусь всеми святыми, я никогда не видел подобного действия картечи! Ведь в реальном бою вся эта шеренга была бы поражена! Конная, пешая – без разницы! Никто бы не уцелел!
– Совершенно верно, княже. Этого я и добивался. Об особенностях устройства пушек расскажу позднее, если будет на то воля князя. А вот теперь персонально для ясновельможного… Небольшой подарок! – Я махнул рукой, подавая условный знак.
Грянули трубы и литавры. Тачанки, снова развернувшись, описали по полю полукруг и стали приближаться к трехногой наблюдательной вышке, где кое-как разместились мы с Иеремией и Тадеушем.
– Запевай!!! – зычно скомандовал Балмута, возглавлявший колонну.
И раздалась песня. Сначала вступил сильный красивый тенор запевалы:
Десятки голосов дружно подхватили:
Князь ахнул от неожиданности и смущенно зарделся – ни дать ни взять юная красавица, впервые услышавшая комплимент. А запевала затянул снова:
«Это еще что за самодеятельность?!» – насторожился я. И тут услышал продолжение:
Я поперхнулся, вздрогнул и с трудом удержал равновесие на довольно шаткой площадке.
– А это уже наш сюрприз для пана Анджея! – лукаво усмехнулся Тадеуш.
«Черти неумытые!» – мысленно выругался я, чувствуя, как теплая волна проходит по сердцу, а на глаза наворачивается предательская влага. Надо же! Растрогали по-настоящему. А ведь я им спуску не давал, гонял до седьмого пота…
Под стук копыт и колес гремело:
– Божественно! Матка Бозка, да это же просто великолепно! – воздел руки Иеремия. – Надо полагать, в ближайшее время к этим десяти пушечным повозкам добавится множество других? И все они будут на рессорах?
– Совершенно верно, княже. И будут еще другие новинки! – Я улыбнулся.
– Ох, увидеть бы скорее! Однако, пане, удовлетворите мое любопытство. Отчего в дополнение к этой… как ее… колючей проволоке не были использованы триболы?[60] Средство простое, надежное и действенное.
Я тяжело вздохнул.
– Ясновельможный, триболы, кои на моей родине называются «чесноками», были заготовлены! В преизрядном количестве! В сводках они шли под условным обозначением «изделие номер два»…
– Почему именно номер два, проше пана? – тут же заинтересовался Иеремия.
«Вот же любопытный, зараза!»
– Э-э-э… Просто чтобы как-то обозначить. Раз уж под номером один подразумевались дубовые заготовки для стволов, – выкрутился я. Не объяснять же, что присвоил этот номер, будучи в веселом настроении! – Но использовать их на учениях, увы, было невозможно по непредвиденной причине. Решительно невозможно! – я с тяжелым вздохом развел руками.
– Но отчего же? – удивился князь.
– Мне даже неловко говорить такое… Дело в том, что моя супруга очень любит лошадей. Точнее, безумно любит! И когда она случайно узнала, что это за изделия и для чего предназначены… О-о-о, что было в тот день! До сих пор страшно вспоминать. Я узнал о себе много нового.
Иеремия расхохотался.
– Ах, эти дамы! Что же, причина более чем уважительная. В таком положении волновать пани советницу было бы просто недопустимо. Между нами, – князь вдруг озорно и понимающе подмигнул, – я в курсе ваших проблем, панове. И очень хорошо вас понимаю. Ясновельможная княгиня, когда носила под сердцем нашего первенца… Это было что-то! Я предпочел бы оказаться в самой гуще сражения. Только смотрите, никому ни слова! – понизив голос, он приложил палец к губам.
Мы усердно закивали: какие могут быть вопросы, вовсе не собираемся трепаться направо-налево… А я в который уже раз подумал: «Какая же… собака женского рода является на нашей базе «кротом»?! Пусть и княжеским… Ох, как не помешал бы толковый контрразведчик! Я-то смогу расколоть любого, но сначала нужно вычислить!»
«Угу, как же. Раскалывать он будет! Человека князя! Совсем рехнулся?» – опять напомнил о себе внутренний голос…
Показаниями
Менять показания
То же самое, что «оселедец» – длинный клок волос, оставленный на голове после бритья
Письмо
Пушку
Безопасности
Разновидность пытки в России вплоть до конца XVIII века.
Прошу прощения, извиняюсь
Красавицу
Милосердия, пощады!
Дворянин, впервые поступивший на службу.
Купцы.
Копию
Зачеркивать ошибки вертикальными косыми крестами в форме буквы Х.
Был заключен в 1634 г.
Купец
То есть привилегий.
Иван Борисович Черкасский, самый влиятельный боярин при царе Михаиле Федоровиче.
Временные командующие.
Римские консулы, разгромленные Ганнибалом в битве при Каннах.
Обращение к лицу духовного звания
Тайный агент Хмельницкого в Варшаве, шляхтич.
«Написанное остается» (
Маршал
Архиепископ.
«Для большего прославления Бога!» («К вящей славе Божьей!») Девиз иезуитов.
Металлическая защитная сетка, которая крепилась к нижней части шлема.
Лицо, ведающее имуществом, казной.
«Человек – существо несовершенное» (
«Все мое ношу с собой» (
«На веселый праздник»
«Хороший фундамент – хороший и дом» (
Человек, пробующий пищу и напитки, предназначенные для короля, в Речи Посполитой.
«Сытое брюхо к учению глухо»
«Истина рождается в споре» (
«Все хорошо в меру» (
Плотина
Скрытые в засаде сторожевые посты.
«Конец – делу венец» (
«Беда, если бараны командуют львами» (
Вплавь (
«Хорошее вино веселит сердце человека» (
Шпион, лазутчик
«Согласие обеспечивает успех, несогласие – неудачу» (
«Какая беда (несчастье)» (
«Куча, толпа» (
«Служба родине – нелегкое дело» (
Перепугались
Ополчение, созываемое при угрозе войны
«Кого Бог хочет наказать, лишает разума» (
«Опасайтесь данайцев, дары приносящих» (
«Человек человеку – волк»
Сумасшедший, душевнобольной
Сторожевая крепость, построенная поляками в 30-х годах XVII века на берегу Днепра для контроля пути в Запорожскую Сечь.
Поворотная установка.
Знамя (
Палки (
Разновидность клена.
Легенда об этом сверхъестественном явлении упоминается у некоторых польских историков, например Л. Кубалы.
Заграждения против конницы в виде остроконечных стальных «ежиков». Для большего эффекта наконечники могли быть сделаны в виде рыболовных крючков.