Перевод: группа «Исторически йроман», 2016 год

Книги, фильмы и сериалы

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: Oigene, Welington, olesya_fedechkin, Blangr, Elliadriar, p4veltr, david_hardy, Barabbas, AnhelShenks, acefalcon, gojungle, Polinachastikov, NikitaPetrov и HurtMeMore .

Редакция: Александр Яковлев, Oigene, gojungle, olesya_fedechkin, sveta_ptz, acefalcon и Sam1980 .

Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Благодарности за перевод можно направлять сюда:

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

После дождливой ночи задул северо-восточный ветерок, и небо над Мальтой, прояснившись, обрело особый оттенок, который подчеркивал очертания благородных зданий и раскрывал все достоинства камня. Воздух пах свежестью, а сам город Валлетта выглядел жизнерадостно, как человек, счастливый в любви, или же внезапно получивший хорошие новости.

Это было еще более чем обычно заметно в компании офицеров, сидевших в затененном дворе гостиницы Сирла. А если точнее, они разглядывали верхние сады Барракка, заполненные солдатами, моряками и штатскими, освещенные столь яркими лучами солнца, что черные капюшоны мальтиек выглядели нарядно, а офицерские мундиры сияли, как диковинные цветы.

Хотя в многонациональной толпе преобладали алые с золотом британские мундиры, было немало и представителей других наций, участвующих в войне с Наполеоном. Например, жемчужно-розовые одежды хорватов из войска короля Крешимира красиво контрастировали с голубизной и серебром формы неаполитанских гусаров.

А вдалеке, пониже Барракки, широко раскинулась синяя, будто чистый сапфир, Великая Гавань, которую пятнышками усеивали паруса военных кораблей, войсковых транспортов, судов снабжения и бесчисленных мелких суденышек, что курсировали между Валлеттой и крепостями Сент-Анжело и Исола на мысах противоположного берега бухты – всё это не могло не радовать сердце моряка.

Но эти джентльмены были капитанами без кораблей, в целом, сборище молчаливое и меланхоличное, тем более в это время, когда долгая-предолгая война, казалось, достигла кульминации, а конкуренция между капитанами только усилилась. Сейчас почет и достойное назначение, не говоря уже о призовых деньгах и продвижении по службе, зависели от назначения на мореходный корабль.

У некоторых совсем не было корабля: у кого-то он затонул прямо под ногами, как в случае с дряхлым «Эолом» Эдварда Лонга; кто-то оказался на берегу после повышения в чине, а кто-то – по приговору военно-морского трибунала.

Большинство, однако, составляли «соломенные вдовцы», те, чьи корабли, потрепанные годами блокады Тулона при любой погоде, отправили в ремонт. Но верфи были перегружены, а ремонт обычно оказывался глубоким, капитальным и всегда — неторопливым. Так что капитанам приходилось просиживать штаны на берегу, проклиная задержку, а драгоценный стаж корабельной службы утекал...

Те, кто посостоятельнее, послали за жёнами, и те, несомненно, скрашивали их участь, большинство же оказалось приговорено к печальному безбрачию и тем утешениям, что могли найти здесь.

К их числу принадлежал и капитан Обри, ибо хотя он и захватил не так давно в Ионическом море весьма лакомый небольшой приз, в его отношении Адмиралтейский суд ещё ничего не решил, да и дома из-за юридических неурядиц дела обстояли ужасно. К тому же жизнь на Мальте пугающе подорожала и теперь, с возрастом, Джек уже не осмеливался сорить деньгами, которых у него еще не было. Поэтому он жил холостяком, настолько скромно, насколько достойно пост-капитана, на третьем этаже гостиницы, и его единственной отрадой была опера.

Да, Джек Обри, пожалуй, стал самым большим неудачником из тех, чьи корабли попали в лапы ремонтного дока, поскольку умудрился послать туда аж два корабля, заполучив двойной набор медленных, нерасторопных, глупых, коррумпированных и некомпетентных чиновников и корабельных мастеров. Первым был «Вустер» — ветхий семидесятичетырехпушечный линейный корабль, который почти развалился на куски в ходе долгой и бесплодной погони за французским флотом в штормовую погоду, а вторым — «Сюрприз», маленький ходкий фрегат, отданный ему под временное командование, пока ремонтируют «Вустер». На фрегате Джека отправили в Ионическое море, где он вступил в схватку с двумя турецкими кораблями, «Торгудом» и «Катиби». В ходе весьма ожесточенного сражения «Торгуд» Джек потопил, а «Катиби» захватил в качестве приза, но и «Сюрприз» изрешетили по \ватерлинии.

«Вустер» же, негодно спроектированный и кое-как построенный плавучий гроб, следовало бы отправить на слом и продать на дрова, но именно на его никчемной, но сулящей прибыль туше верфь сосредоточила все свои ленивые усилия, в то время как «Сюрприз» находился в подвешенном состоянии всего лишь из-за отсутствия парочки книц на миделе, правого недгедса, боканца и двадцати квадратных ярдов медной обшивки, а его когда-то превосходный экипаж из отборных моряков обленился, погряз в разврате, пьянстве и болезнях, а некоторых самых лучших матросов и даже уорент-офицеров украли недобросовестные начальники, и даже безупречный первый лейтенант покинул корабль.

В этой унылой компании самым угрюмым надлежало быть капитану Обри, однако на деле он болтал без умолку и даже пел с таким добродушием, что его близкий друг, хирург «Сюрприза» Стивен Мэтьюрин, сбежал в тихую беседку, прихватив с собой временного соплавателя профессора Грэхэма, морального философа, отдыхающего от своей кафедры в шотландском университете, знатока турецкого языка и восточной политики.

Доброе расположение духа капитана Обри объяснялось отчасти прекрасной погодой, повлиявшей на его от природы жизнерадостную натуру, отчасти — заразительным весельем товарищей, но главным источником стал сидевший у дальнего конца стола Том Пуллингс, еще вчера его первый лейтенант, а теперь самый младший коммандер во флотских списках, обладатель самого первого звания, которое давало право называться капитаном, и то лишь из любезности.

Продвижение стоило мистеру Пуллингсу пары пинт крови и крайне уродливого шрама — его оставил скользящий удар турецкой сабли, захвативший большую часть лба и носа, но Том охотно претерпел бы и десятикратные боль и увечья ради золотых эполет, на которые украдкой поглядывал с улыбкой и временами поглаживал рукой.

Джек Обри многие годы способствовал этому продвижению и уже почти отчаялся, поскольку Пуллингс, хотя и выдающийся моряк, доброжелательный и смелый, не мог похвастаться происхождением или хорошими связями. Даже в тот раз Обри не испытывал уверенности, что его рапорт возымеет желаемый эффект, так как Адмиралтейство всегда неохотно повышало в чине и могло спрятаться за возражением, что капитан «Торгуда» был мятежником, а не командовал вражеским кораблем.

Однако приказ о чудесном назначении прибыл незамедлительно, на «Каллиопе», и добрался до капитана Пуллингса буквально только что, и потому тот все еще пребывал в состоянии восторженно-изумленного счастья: улыбался, говорил очень мало, отвечал невпопад или вдруг громко смеялся безо всякой причины.

Доктор Мэтьюрин тоже питал горячую симпатию к Тому Пуллингсу: как и капитан Обри, он знал свежеиспеченного коммандера еще мичманом, штурманским помощником и лейтенантом, высоко ценил и зашил ему нос и лоб даже с большей тщательностью, чем обычно, просиживая рядом с его койкой ночь за ночью в дни лихорадки. Но доктор Мэтьюрин остался без своего солнечника [1].

Стояла пятница, ему обещали солнечника, и он с нетерпением этого ждал, но во вторник, среду и четверг грегаль [2], дул с такой силой, что рыбацкие лодки в море не выходили, а поскольку Сирл не привык к офицерам-католикам (редкие птицы на флоте, где от каждого лейтенанта при первом назначении требовалось отречься от Папы Римского), то не имел в запасе даже соленой трески. Мэтьюрин вынужден был обедать овощами, приготовленными на английский манер: водянистыми, пресными и навевавшими тоску.

Стивена обычно нельзя было назвать ни жадным, ни злонравным, но это разочарование явилось последней каплей в череде неприятностей и некоторых весьма серьезных беспокойств, причем всё это — на второй день его попытки бросить курить.

— Бытует мнение, что Дунс Скот соотносится с Фомой Аквинским так же, как Кант с Лейбницем, — произнес Грэхэм, продолжая разговор.

— Конечно, я часто слышал это в Баллинасло, — сказал Мэтьюрин. — Но я не выношу Иммануила Канта. С тех пор как я обнаружил, что он столько времени уделил этому вору Руссо, я его вообще терпеть не могу — то, что философ одобряет подобные ложные разглагольствования швейцарского наемника, свидетельствует либо о преступном легкомыслии, либо о не менее преступном легковерии.

Поток тщательно рассчитанных слез, ложное откровение, неверные признания, восторженно-романтический взгляд, — рука Стивена непроизвольно потянулась к портсигару, и он с разочарованием её отдернул. — Как же я ненавижу что восторженность, что романтические перспективы.

— Дэвид Юм придерживался того же взгляда, — сказал Грэхэм. — Я имею в виду в отношении мсье Руссо. Он считал его не более чем хромоногим бродягой.

— Но, по крайней мере, Руссо не поднимал шумихи, — сказал Мэтьюрин, сердито глядя на своих друзей в дальней беседке. — Жан-Жак Руссо может и был отступником, жестокосердным лукавым развратником, но не ревел, как иерихонская труба, когда веселился. Вы только посмотрите, как они сейчас завлекают этих молодых дам. Позор!

Молодые дамы, которые скакали по ночам на сцене или пели в хоре и часто сопровождали молодых офицеров на пикник на лодках на остров Гоцо или Комино или на прогулках в чахлых мальтийских рощах, не выглядели оскорбленными: девушки отвечали на ухаживания, смеялись и махали руками, а одна из них, подойдя, уселась на подлокотник капитана Пелью, выпила его бокал вина и пригласила всех в оперу в субботу, где она будет петь партию пятого садовника, на что капитан Обри сделал удивительно остроумное замечание. Мэтьюрин его не разобрал, но последовавший в ответ хохот определенно услышали в форте Сент-Анджело.

— Иисус, Мария и Иосиф, — сказал Мэтьюрин. — Даже в Ирландии я бывал на многих дружеских сборищах, где ограничивались лишь умеренным шепотом, думаю, это должно распространяться и на шотландцев.

Грэхэм считал иначе, однако, благосклонно относясь к Мэтьюрину, сказал лишь «ну, может быть».

— Некоторые из моих лучших друзей — англичане, — продолжил Мэтьюрин. — Но даже самые добропорядочные из них имеют ужасную привычку издавать вводящий в замешательство шум, когда им весело. В их стране, где рацион притупляет чувства, это достаточно безвредно, за границей такое уже не пройдет: там к подобному относятся как к чрезмерному проявлению высокомерия и презирают почище большинства серьезных преступлений. Испанец – подлый колонист, убийца, хищник, варвар, но смеха его не услышать. Его высокомерие — явление привычное, повсеместное и не столь презираемое, как английское.

Взять хотя бы этот остров: лишь десять лет назад флот спас его жителей от ужасной тирании французов и принес процветание, а не увез сокровища церквей в корабельных трюмах, но уже зреет великое недовольство, и, на мой взгляд, немалую роль в этом сыграл смех. Хотя даже обычного глупого высокомерия здесь тоже предостаточно. Вы не взглянете на это?

Грэхэм взял листок, и, держа его на расстоянии вытянутой руки, прочитал:

«Глава гражданской администрации, назначенный королем, с сожалением вынужден отметить, что некоторые слабовольные и безрассудные личности, обманутые под разными благовидными предлогами, позволили себе стать орудием в руках неких радикальных и крамольных элементов. Их убедили подписать документ, якобы являющийся прошением королю о внесении некоторых изменений в существующую форму правления этих островов».

— Во всем этом просматривается почерк сэра Хильдебранда во всей его красе, — сказал Мэтьюрин. — Эбенейзер Грэхэм, вы пользуетесь его доверием, не могли бы вы посоветовать ему хоть на мгновение укротить праведный гнев и подумать об огромной важности благосклонности мальтийцев? Не могли бы вы убедить его обращаться к ним вежливо и на их родном языке или, по крайней мере, на итальянском? Вы не могли бы... Что такое, дитя? — спросил он, обращаясь к маленькому мальчику, который проскользнул через кусты и встал рядом, робко улыбаясь, чтобы сообщить, что его сестра пятнадцати лет от роду, не более, милорд, крайне добра к английским джентльменам, её плата весьма умеренна, а полное удовлетворение гарантировано.

Хотя Мэтьюрина прервали совсем ненадолго, он потерял нить рассуждений, а когда мальчик ушел, Грэхэм заметил:

— Вы в то же время пользуетесь доверием капитана Обри. Вы можете посоветовать ему избегать общества мистера Холдена, а не приветствовать его столь явно?

Мистера Холдена уволили со службы за использование корабля для защиты греков, бежавших от турецкой карательной экспедиции: теперь он работал на небольшой, удаленный, слабый и поспешно созданный Комитет Греческой Независимости, а, поскольку английское правительство вынуждено было придерживаться условий договора с Блистательной Портой, капитан стал самым нежелательным посетителем для официальной Мальты.

Совет, естественно, сильно запоздал. Холден уже сидел за столом своего старого приятеля, держа в одной руке бокал вина, а другой указывая на изумительную, украшенную бриллиантами ветвь на парадной шляпе Джека Обри.

— Что, что это такое? — вскричал он.

— Это челенк [3], — ответил Джек с нотками самодовольства в голосе, — элегантно, не правда ли?

— Заведи еще раз. Заведи для него, — загомонили его друзья, и капитан Обри положил на стол свой головной убор, лучшую парадную двууголку с золотой тесьмой, украшенную великолепной безделушкой — две близко расположенных друг к другу веточки четыре-пять дюймов в длину, покрытые мелкими бриллиантами, и каждая увенчана солидным камнем, оборачивались вокруг бриллиантовой же запонки-основы. Джек повернул ее несколько раз против часовой стрелки и, когда вновь нацепил шляпу на голову, челенк закрутился в обратную сторону, издавая мелодичное жужжание, а веточки подрагивали, словно жили собственной жизнью, так что Обри сидел весь в сиянии от личного маленького призматического фейерверка, поразительно сверкающего на солнце.

— Где, где он это заполучил? — вскричал Холден, оборачиваясь к остальным, как будто пока челенк сиял и крутился, обращаться к капитану Обри было запрещено.

— А разве Холден не знает? Конечно, от Верховного Властителя, турецкого султана, за победу над мятежным «Торгудом» и его консортом. Где вообще Холдена носило, если он не слышал о сражении между «Сюрпризом» и «Торгудом», самой дельной схватке этого года?

— Я, конечно, слышал о «Торгуде», — отвечал Холден, — на нем имелись весьма тяжелые пушки и капитан — кровожадная скотина по имени Мустафа-бей. Расскажи, Джек, как ты с ним управился?

— Ну, мы только вошли в пролив Корфу, видишь ли, легкий брамсельный ветерок дул с зюйд-оста, — сказал Джек, — а корабли располагались вот так...

А в тихой и навевающей философское настроение беседке доктор Мэтьюрин, сидя скрестив ноги и с расстегнутыми у колен бриджами, почувствовал, как что-то ползет по его икре, насекомое или нечто похожее. Инстинктивно он поднял руку, но годы занятия натурфилософией, жажда узнать, что это за существо, и нежелание убивать медоносную пчелу или безобидного мотылька, присевшего отдохнуть, удержали его от удара.

Он часто расплачивался за полученные знания в прошлом, поплатился за них и теперь. Он едва успел опознать огромного пятнистого мальтийского слепня, прежде чем тот проколол его кожу хоботком. Мэтьюрин ударил, размазав насекомое, и сидел, глядя как кровь растекается по белому шелковому чулку, его губы беззвучно дергались от ярости.

— Вы говорили, что бросили курить, — продолжил Грэхэм, — но не должны ли мы рассматривать решение не курить, как еще большее лишение свободы? Как лишение права выбора, которое и является самой сутью свободы? Разве не следует человеку мудрому самому решать, курить или не курить в зависимости от конкретной ситуации? Мы — животные социальные, но благодаря этому несвоевременному аскетизму, ведущему к угрюмости, можем позабыть свои общественные обязательства и таким образом ослабить узы общества.

— Я уверен, что понял, о чем вы столь любезно хотели сказать, — ответил Мэтьюрин. — Тем не менее, позвольте мне заметить вот что: меня удивляет... удивляет, что такой человек как вы, верит в простую и единственную причину для столь сложного последствия, как состояние души. Мыслимо ли, что простой отказ от табака может заставить меня быть вспыльчивым? Нет-нет. В психологии, как и в истории, нужно искать множественность причин. Я выкурю эту маленькую сигару, точнее её часть, из уважения к вам, но вы увидите, что разница, если она вообще существует, крайне невелика. В действительности, источники нашего настроения весьма неопределенны, и иногда я удивляюсь, что же я черпаю из них: идеи и точки зрения предстают перед мысленным взором уже полностью оформленными.

Так все и обстояло. Отсутствие солнечника и желание покурить были недостаточными причинами, чтобы объяснить плохое настроение Мэтьюрина, длившееся уже несколько дней и удивлявшее его после каждого пробуждения.

Пока он обдумывал эту мысль, ему пришло в голову, что, по крайней мере, одной из многих причин является сексуальное воздержание, а недавно его любовные пристрастия получили встряску.

«Если быка всего лишать, он вырастет злобным, — подумал он, глубоко затягиваясь благословенным дымом, но это неполное объяснение, это уж точно». Стивен вышел на солнце, с подветренной стороны от беседки, чтобы дым не несло на профессора Грэхэма. Стоя там и моргая от яркого света, он обдумывал эту мысль.

Теперь его стало видно с Аптекарской башни — высокого, мрачного сооружения с нелепыми часами на фронтоне. Венчала башню мрачная и голая комната, которой не пользовались со времен рыцарей: пол покрывала серая мягкая пыль и помет летучих мышей, на темных стропилах высоко над головой слышалось шебуршание самих мышей, а часы непрестанно отсчитывали секунды глубоким, резонирующим тиканьем.

Комната казалась унылой и зловещей, но с нее открывался прекрасный вид на сады Барракки, гостиницу Сирла и дворик, хотя его и заслоняли беседки.

— Вот один из них, — сказал первый наблюдатель. — Только что вышел на солнце.

— Флотский хирург, курящий сигару? — спросил второй.

— Да, он флотский хирург, и, по слухам, весьма умелый, но также еще и агент разведки. Его зовут Мэтьюрин, Стивен Мэтьюрин. Отец ирландец, мать испанка. Может сойти и за того и за другого или за француза. Он порядочно нам насолил — на его счету не одна смерть наших людей, он находился на борту «Океана», когда отравили вашего двоюродного брата.

— Я разберусь с ним этой ночью.

— Вы не сделаете ничего подобного, — резко возразил первый. Он говорил по-итальянски с сильным южным акцентом, но на самом деле был французским агентом, одним из самых важных французских агентов в Средиземном море, и мальтиец лишь покорно кивнул.

Лесюер (так звали француза) чем-то смахивал на пожилую версию доктора Мэтьюрина, лицо которого он сейчас так внимательно изучал в карманную подзорную трубу. То был человек чуть выше среднего роста, с землистого цвета лицом, сутулый, ученого вида, с как правило замкнутым и отстраненным выражением лица. Человек, который редко привлекал к себе внимание, а если и привлекал, то производил впечатление человека с высоким интеллектом и самообладанием, в нем также чувствовалась властность, как у всякого, имеющего в своем распоряжении приличные суммы денег.

Он был одет как довольно преуспевающий торговец.

— Нет-нет, Джузеппе, — сказал он чуть мягче, — я ценю ваше рвение и знаю, что вы отлично управляетесь с ножом, но это не Неаполь и даже не Рим. Его внезапное исчезновение наделает много шума. Последствия очевидны, а крайне необходимо, чтобы о нашем существовании не подозревали. В любом случае, у трупа много не узнаешь, в то время как живой доктор Мэтьюрин может дать кучу сведений. Я приставил к нему миссис Филдинг, а ты и Луиджи с величайшей осторожностью проследите за другими его встречами.

— Кто такая миссис Филдинг?

— Леди, которая работает на нас. Она докладывает непосредственно мне или Карлосу.

Он мог бы добавить, что Лаура Филдинг — неаполитанка, вышедшая замуж за лейтенанта королевского флота, молодого человека, захваченного французами в плен во время шлюпочной операции, теперь заключенного в тюрьму Биши в наказание за побег из Вердена, а поскольку он убил одного из преследовавших его жандармов, вполне вероятно, что во время судебного разбирательства ему вынесут смертный приговор.

Но суд снова и снова откладывали, и весьма кружным путем миссис Филдинг дали понять, что его могут откладывать бесконечно, если она станет сотрудничать с человеком, заинтересованным в перемещениях кораблей.

Все это подали ей под соусом международного страхования – крупными венецианскими и генуэзскими компаниями, чьи французские адресаты «имели уши» в правительстве.

Любой, сведущий в страховом бизнесе, не поверил бы в подобную историю, но передавший ее человек оказался весьма убедительным оратором и предоставил подлинное письмо мистера Филдинга жене, написанное не далее трех недель назад. В письме говорилось о «такой исключительной возможности выразить свою любовь и сообщить обожаемой Лауре, что суд снова отложили, а его заключение теперь не такое суровое, и есть вероятность, что расследование не будет вестись столь уж рьяно».

Положение миссис Филдинг отлично подходило для сбора информации — её не только везде принимали, но и чтобы иметь источник к существованию, Лаура давала уроки итальянского женам и дочерям офицеров, а иногда и самим офицерам. Все это предоставило ей возможность узнать множество кусочков более-менее тайных сведений, которые сами по себе незначительны, но каждый помогал выстроить целостную картину, представляющую важность.

Несмотря на бедность, она также устраивала музыкальные вечера, предлагая гостям лимонад из выращенных в собственном саду плодов, и по одному неаполитанскому печенью. С точки зрения Лесюера, это прибавляло ей ценности, потому что она играла на пианино и красивой мандолине, хорошо пела и собирала все больше и больше талантливых флотских и пехотных офицеров-поклонников в спокойной и непринужденной обстановке.

Тем не менее, до этого времени он не использовал её возможности в полной мере, предпочитая дать свыкнуться с мыслью, что теперь условия жизни мужа зависели от её же усердия. Лесюер мог без какого-либо ущерба рассказать об этом Джузеппе, но будучи человеком замкнутым и отчужденным, как и предполагала его внешность, любил держать всю информацию при себе и только при себе.

Но, с другой стороны, Джузеппе, так долго отсутствовавшему, следовало бы иметь некоторое представление о текущей ситуации. Его также требовалось в определенной степени подбодрить.

— Она преподает итальянский, — неохотно произнес Лесюер и замолк. — Видите крупного мужчину в беседке, там, слева вдали?

— Однорукий коммандер в парике?

— Нет. По другую сторону стола.

— Высокий толстый блондин в мундире пост-капитана с блестящим украшением на шляпе?

— Именно. Ему очень нравится опера.

— Этому краснорожему быку? Я поражен. Я бы подумал, что пиво и кегли ему куда милее. Посмотрите, как он хохочет, да его и в Рикасоли слышно. И он, скорее всего, пьян — англичане не просыхают, ни в чем не знают меры.

— Возможно. Во всяком случае, этот весьма увлекается оперой. Попутно позвольте предостеречь вас: не позволяйте неприязни затуманивать ваши суждения и недооценивать врага: этот краснолицый бык — капитан Обри, и, хоть сейчас и не выглядит мудрецом, именно он договорился с Шиахан-беем, победил Мустафу и выкинул нас из Марги. Дураку не удалось бы ничего из вышеназванного, не говоря уж обо всем вместе. Но, как я собирался сказать, поскольку он здесь уже какое-то время и любит оперу, то решил брать уроки итальянского, чтобы понимать, о чем поют.

Джузеппе собирался было сделать какое-то замечание, но, увидев выражение лица Лесюера, закрыл рот.

— Его первым учителем был старик Амброджо, но стоило Карлосу прознать про это, как он послал нужных людей к Амброджо, чтобы тот сказался больным и отрекомендовал миссис Филдинг. Прошу не перебивать, — сказал он, подняв руку, когда Джузеппе снова открыл рот. — Она уже двенадцать минут как должна прийти, и я хочу сказать все, что должен, до её прихода. Весь смысл заключается в следующем: Обри и Мэтьюрин — близкие друзья. Они всегда плавают вместе, и, знакомя эту женщину с Обри, я вывожу её на контакт с Мэтьюрином. Она молода, хороша собой, довольно умна и с хорошей репутацией — о любовниках вообще ничего не известно. Никаких любовников после замужества, вот что я имею в виду. В этих обстоятельствах я не сомневаюсь, что он ею увлечется, и с нетерпением жду действительно ценную информацию.

Как только Лесюер произнес эти слова, Мэтьюрин повернулся в кресле и посмотрел прямо на башню. Его странные бледные глаза как будто пронзили решетчатые жалюзи и мужчин, стоящих за ними — оба молча отступили на шаг.

— Вот же мерзкий крокодил, — произнес Джузеппе еле слышно.

Дурное настроение Стивена усугубило подозрение, что за ним наблюдают, но оно не достигло вполне осознанного уровня: разум не мог угнаться за внутренним чутьем, и, хотя глаза его устремились в правильном направлении, мозг рассматривал башню лишь как возможное прибежище летучих мышей.

Он знал, что после ухода рыцарей нижняя часть башни служит складом, а верхняя почти наверняка не используется: более подходящее место вряд ли можно себе представить. Карл Клузиус давно уже разобрался с флорой острова, а Поццо ди Борго — с птицами, но мальтийскими летучими мышами все пренебрегли.

Тем не менее, хотя доктор Мэтьюрин и интересовался летучими мышами и натурфилософией в целом, из всех забот, что тяготили его сознание, эта сейчас была не самой насущной. Целительная сигара сняла часть хандры и раздражения, но он по-прежнему оставался глубоко обеспокоен.

Как и заметил Лесюер, он был как разведчиком, так и флотским хирургом, и по возвращению на Мальту с Ионического моря обнаружил, что и без того непростая ситуация осложнилась еще больше.

Не только самым отчаянным образом утекала конфиденциальная информация, да так, что даже знакомый сицилийский виноторговец мог сказать ему совершенно точно, что 73-й полк на следующей неделе покинет Гибралтар и направится на Китиру и Лефкаду, но Тулону и Парижу стали известны и гораздо более важные планы, по меньшей мере частично.

Налицо и крайне неудачный образчик смены власти. В Валлетте популярного губернатора из флотских, человека, который боролся вместе с мальтийцами против французов, любил этих людей, хорошо знал их лидеров и говорил на их языке, вопреки здравому смыслу заменили солдафоном, глупым высокомерным солдафоном того типа, что публично называют мальтийцев «стаей папских туземцев, которым следует понять, кто теперь их хозяин».

Французам это подходило как нельзя лучше: у них и так на острове была раскинута шпионская сеть, а теперь, усилив ее деньгами и людьми, они вербовали сторонников просто в невероятных количествах.

Но еще губительней сказался период между смертью адмирала сэра Джона Торнтона и назначением нового командующего.

Сэр Джон был хорошим начальником разведки и выдающимся дипломатом, стратегом и моряком, но большая часть созданной им структуры была неофициальной, основанной на личных контактах, и она распалась на кусочки в неумелых руках его заместителя и временного преемника, контр-адмирала Харта. Состоятельные люди, зачастую важные чиновники в правительствах по всему Средиземноморью, могли довериться сэру Джону или его секретарю, но никак не злобному, несдержанному и невежественному временщику.

Сам Мэтьюрин, чьи услуги в этом отношении были абсолютно добровольными, побуждаемыми только крайней ненавистью к тирании Наполеона, не собирался выступать в иной ипостаси, кроме как хирурга, пока Харт находится у власти.

Этот период подходил к концу: сэр Фрэнсис Айвз, новый и пользующийся уважением командующий, теперь находился с основными силами флота, блокируя Тулон, где французы, располагая двадцатью одним линейным кораблем и семью фрегатами, выказывали признаки большой активности, в то время как командующий сплетал сложные нити своего командования: тактические, стратегические и политические, с необходимым дополнением разведывательной активности.

Одновременно Адмиралтейство отправило на Мальту официального представителя, чтобы справиться со сложившейся ситуацией — аж целого исполняющего обязанности второго секретаря, мистера Эндрю Рэя, у которого сложилась репутация человека сообразительного, и, конечно, он хорошо справлялся с обязанностями в Казначействе под руководством своего кузена, лорда Пелэма: никто не сомневался в том, что Рэй человек исключительно способный.

И Мэтьюрин не сомневался, что помимо борьбы с французами ему придется приложить все способности, чтобы преодолеть неприязнь армейских, а также ревность и препоны других британских разведывательных организаций, которые проложили свои коварные тропки на острове.

Эти таинственные господа из различных ведомств, тайный совет, мешающий друг другу и приводящий к путанице. Единственным утешением Стивену в раздумьях служило то, что у французов дела, вероятно, обстоят еще хуже.

Деспотичное правительство обычно порождает шпионов и доносчиков, и на Мальте имелись следы по меньшей мере трех различных парижских министерств, каждое не ведало о работе остальных, а человек из четвертого наблюдал за всеми тремя.

Официальной целью визита мистера Рэя была борьба с коррупцией на верфи, и Мэтьюрину казалось, что он скорее преуспеет именно в этом, чем в контрразведке. Разведка — дело тонкое, а насколько Стивен знал, это первый случай прямой работы Рэя с департаментом разведки.

Коррупция же — явление нехитрое, понятное всем, а поскольку Рэй еще в молодости содержал экипаж и впечатляющий дом при официальном жаловании в пару сотен фунтов в год и отсутствии личного состояния, то, скорее всего, с этим предметом был знаком не понаслышке.

Мэтьюрин впервые встретил Рэя пару лет назад, когда Джек Обри торчал на берегу, купаясь в призовых деньгах и лаврах за миссию на Маврикий: встреча — обмен поклонами и дежурными «как поживаете» — произошла в игорном клубе в Портсмуте, где Джек играл со своими знакомыми.

Знакомство Мэтьюрину ничем не запомнилось, и он никогда бы не вспомнил Рэя, если бы не тот факт, что пару дней спустя, когда Мэтьюрин находился в Лондоне, Джек обвинил Рэя или его партнеров, в выражениях едва ли приличных, в шулерстве при игре в карты, а Рэй не попросил обычного в таких случаях варварского удовлетворения.

Вполне возможно, что слова Джека относились к другому игроку — Стивен при этом не присутствовал и знал о случившемся из вторых рук, но в последнее время со стороны Адмиралтейства чувствовалась враждебность: отказы в назначении на корабли, хорошие назначения уходили к капитанам с гораздо менее впечатляющим послужным списком, подчиненные Джека не получали продвижения, и одно время Стивен подозревал, что Рэй мог подобным образом отомстить.

Но, с другой стороны, это могло быть следствием иных причин. Например, результатом нелюбви министров к генералу Обри, отцу Джека, вечному члену Парламента от радикалов и печальному приговору всем им — в пользу этого объяснения говорил тот факт, что репутация Рэя не пострадала.

Обычно человек, который при подобных обстоятельствах молча сносил оскорбление и избегал дуэли, отторгался обществом, но когда Обри и Мэтьюрин, которым пришлось отплыть вскоре после этих неприятностей, вернулись из Индий и прочих земель, Стивен обнаружил, что считается, будто Рэй либо участвовал в дуэли, либо получил какие-то объяснения, и его принимают в обществе: Стивен видел его пару раз в Лондоне.

И раз в части репутации Рэй не пострадал, то его мстительность не должна была продлиться слишком уж долго. В любом случае, с той поры его образ жизни полностью изменился: по всеобщему мнению, он сделал очень выгодную партию, и хотя брак с Фанни Харт не принес ему ни особой красоты, ни любви (она изначально была против этого брака и влюблена во флотского офицера Уильяма Баббингтона), её приданое позволило Рэю вести тот роскошный образ жизни, который был ему по душе, не прибегая к каким-либо трюкам, и он с нетерпением ожидал еще большего богатства после смерти тестя контр-адмирала, поскольку Харт унаследовал просто невероятное состояние от дальнего родственника, ростовщика с Ломбард-стрит, а Фанни была единственным ребенком.

Кроме того, после блестящей и публично признанной небольшой победы Джека Обри в Ионическом море, где помимо прочего он обеспечил флот отличной базой и привел в восторг турецкого султана — дело большого дипломатического значения на нынешнем этапе — Джек мог не опасаться коварных намеков на проступки или полуофициальных указаний на ошибки молодости.

— А вот и другой, — произнес Лесюер, когда из тени появился Грэхэм и сел рядом со Стивеном. — На этого поступали противоречивые сведения, он казался винтиком какой-то другой разведывательной организации, а на деле вышло, что это простой лингвист, нанятый для работы с арабскими и турецкими документами, в скором времени он должен вернуться в свой университет. Не своди с него глаз, подмечай связи. Где эта миссис Филдинг, я не знаю. Она должна была прийти сюда двадцать три, нет, двадцать четыре минуты назад, чтобы дать Обри урок итальянского. Теперь перед встречей с ним у нее не будет времени.

Последовала долгая пауза, и Джузеппе, наблюдательный пункт которого позволял смотреть как вперед, так и в стороны, произнес:

— Какая-то леди спешит по боковому переулку вместе с горничной.

— Она с собакой? Большим иллирийским мастифом?

— Нет, сэр, без собаки.

— Тогда это не миссис Филдинг, — уверенно заявил Лесюер, но понял, что ошибся, когда увидел, как леди и ее горничная в черном капюшоне завернули за угол и поспешно вошли во дворик гостиницы Сирла.

Все мужчины за столом капитана Обри вскочили на ноги, поскольку пришла не местная девица и не пятый садовник, вовсе нет. Но когда капитан Пэлхэм упал лицом в стол, то не от чрезмерного почтения и не по доброй воле, а из-за обилия марсалы и предательской ножки кресла.

Послышался приветственный гомон, когда миссис Филдинг попыталась извиниться перед капитаном Обри и одновременно удовлетворить любопытство тех офицеров, что хотели знать, как у нее дела и что случилось с Понто.

Понто — мрачный, угрюмый и хмурый иллирийский мастиф в ошейнике со стальными шипами, животное размером со среднего теленка, всегда идущее сбоку от Лауры Филдинг, укорачивая широкие шаги, чтобы примериться к шагам хозяйки, и готовое защитить ее от грубости просто одним своим присутствием, или, если этого окажется недостаточно, то грозным рыком.

Как можно было понять, Понто оставили дома в наказание за убийство осла. Пес вполне был способен это сделать, но английский миссис Филдинг иногда бывал неточен, а спокойствие, с которым она сообщила о произошедшем, свидетельствовало, что в её слова вкралась какая-то ошибка.

— Господа, — продолжила она безо всякой паузы, — вы сегодня такие нарядные. Белые бриджи! Шелковые чулки!

А разве она не слышала, удивились они. Прошлой ночью «Каллиопа» привезла мистера Рэя из Адмиралтейства, и они собираются поприветствовать его у губернатора через двадцать минут: при полном параде, напудренные и выбритые, уверенные, что их красота поразит его до немоты.

Приятно было видеть, как капитаны (некоторые сущие дьяволы на борту, многие привыкли к свисту ядер, и все способны взять на себя огромную ответственность), дурачатся перед хорошенькой женщиной.

— Следовало бы написать толстенную книгу о мужском красовании перед женщинами во всем его нелепом разнообразии, — заметил доктор Мэтьюрин. — Хотя это лишь жалкое подобие полной церемонии. Здесь мы не видим ни жестокого соперничества, ни сильного рвения, ни реальных надежд, — он бросил пронзительный взгляд на своего друга Обри, — и, в любом случае, дама не свободна.

Миссис Филдинг, конечно, была не свободна в том смысле, как понимал это Мэтьюрин, но всё же приятно было видеть, насколько свободно она внимала их открытому, хотя и почтительному восхищению, любезным шуткам и остроумию — ни капли жеманства, смущения, самодовольства или излишней самоуверенности: она выбрала нужную меру дружелюбия, и Мэтьюрин с восхищением наблюдал за ней.

Ранее Мэтьюрин отметил, что миссис Филдинг, имея дело с военными в прошлом, проигнорировала падение перебравшего вина Пелхэма, а сейчас стал свидетелем, как она мгновенного оправилась от шока при виде лица Пуллингса, когда Джек Обри вывел его из-за тени беседки, и особую теплоту, когда пожелала ему удачи в продвижении по службе и пригласила на прием этим вечером — для очень узкого круга людей — просто на репетицию квартета. Мэтьюрин также заметил ее детский восторг, когда челенк предстал перед ней во всей своей красе, и то, как она любовалась большими камнями на верхушке, когда украшение попало к ней в руки.

Он наблюдал за ней под влиянием чего-то большего, чем просто любопытство.

С одной стороны, эта женщина сильно напоминала ему первую любовь: так же хорошо сложена, достаточно миниатюрная, но стройная и прямая, как тростинка, те же темно-рыжие волосы, и крайне необычным совпадением стало то, что она тоже собирала их наверх так, что взгляду открывалась трогательно изящная шея, а возле уха оставалась завивающаяся прядь.

С другой стороны, миссис Филдинг оказывала ему особое внимание. Лишь насекомые все еще могли перехитрить Мэтьюрина и пробить его шкуру, женщинам же это стало крайне сложно.

Он знал, что никто не будет восхищаться его внешностью, не питал никаких иллюзий по поводу своего обаяния или умения поддержать непринужденный разговор, и, хотя знал, что его книги «Замечания о дронте-отшельнике» и «Скромные предложения по сохранению здоровья на флоте» получили признание, но не верил, что они могут заставить женскую грудь взволнованно вздыматься.

Даже его жена не смогла осилить более пары страниц, несмотря на искренние попытки.

Его положение на флоте оставалось весьма скромным — даже не полноценный офицер, нет ни протекции, ни влияния. Да и богат он не был.

Значит, дружелюбие миссис Филдинг и её приглашение имеют какую-то иную основу (хотя и неясную), чем любезность или выгода: в чем дело он сказать не мог, если только, конечно, это не связано с разведкой.

А если так, то, очевидно, его долг — проявить податливость. Нет иного способа разобраться в этом, нет другого пути, которым он мог бы либо выявить её связи, либо заставить Лауру их раскрыть, или использовать девушку, чтобы вбросить дезинформацию.

Может он полностью заблуждается — спустя какое-то время агент разведки, как правило, видит шпионов повсюду, прямо как некоторые сумасшедшие видят обращения к себе в каждой газете, но так это или нет, он намерен сыграть роль в этой гипотетической игре.

А поскольку ему нравилось общество миссис Филдинг, её музыкальные вечера, и Стивен был убежден, что может управлять любыми несвоевременными эмоциями, что могли возникнуть в его сердце, то легко убедил себя, что это правильное решение.

Именно ради миссис Филдинг он надел белые чулки (ибо ни звание, ни склонности не требовали его присутствия на приеме), ради нее он теперь приблизился, снял шляпу, сделал весьма изысканный поклон и воскликнул:

— Доброго вам дня, мэм. Надеюсь, у вас все хорошо?

— Увидев вас, я сразу почувствовала себя лучше, сэр, — сказала она, улыбнувшись и подавая ему руку. — Дорогой доктор, вы не могли бы убедить капитана Обри заняться итальянским? Ему нужно только запомнить временные придаточные предложения.

— Увы, он моряк, а вы знаете их преданность часам и ударам колокола.

По лицу Лауры Филдинг скользнула тень: её единственные разногласия с супругом как раз касались пунктуальности.

— Просто временные придаточные? Не более десяти минут, — с немного наигранной бодростью продолжила она.

— Посмотрите, — сказал Стивен, указывая на часы на Аптекарской башне. Все обернулись, а наблюдатели в башне еще раз невольно отшатнулись. — Десять минут потребуются этим прекрасным джентльменам, чтобы величаво дойти до губернатора: они не должны мчаться по крутому склону, сминая аккуратно повязанные шейные платки, теряя пудру для волос и задыхаясь от зноя, и прибыть туда багровыми от усилий. Лучше сядьте рядом со мной, выпейте в тени стакан охлажденного коровьего молока — козье я бы не рекомендовал.

— Не могу, — сказала она, когда капитаны удалились (шествуя в порядке старшинства), — я не должна опоздать к мисс Ламли. Капитан Обри, — позвала она, — если я случайно задержусь к началу вечерней репетиции, прошу вас занять моё место и показать капитану Пуллингсу лимонное дерево. Его сегодня уже поливали! Джованна сегодня уедет в Нотабиле [4], но дверь останется незапертой.

— Буду рад показать капитану Пуллингсу лимонное дерево, — ответил Джек, и при этих словах капитан Пуллингс снова громко расхохотался, — это лучшее лимонное дерево, что я знаю. Скажите, мэм, Понто тоже отправится в Нотабиле?

— Нет. Последний раз он убил парочку коз и детей. Но морскую форму он знает. И ничего не сделает вам, если только вы не станете трогать лимоны.

— Ваш план, кажется, работает, сэр, — произнес Джузеппе, наблюдая как офицеры и Грэхэм начали взбираться по ступенькам в направлении дворца, а Стивен и миссис Филдинг продолжали поглощать кофе с мороженым. Они пришли к мнению, что мисс Ламли это не морской офицер, и, следовательно, не может обладать столь же безупречным чувством времени.

— Я полагаю, это может отлично сработать, — согласился Лесюер. — Я обнаружил, что чем уродливее человек, тем сильнее его тщеславие.

— А теперь, сэр, — произнесла Лаура Филдинг, облизывая ложечку, — поскольку вы были так любезны, а я отправила Джованну в Нотабиле, прошу вас оказать еще большую любезность и проводить меня до святого Публия: около Королевских ворот всегда много мерзких солдат, а без собаки...

Доктор Мэтьюрин заявил, что будет счастлив выступить в роли заместителя столь благородного существа, он и в самом деле выглядел необычайно польщенным и оживленным, когда они покинули дворик, и он провел даму через пьяцца Регина, забитую солдатами и двумя стадами коз, но к тому времени, когда они шли мимо Оберж-де-Кастиль, его мысли унеслись далеко, обратно к причинам дурного настроения.

Другая часть разума была занята насущным, однако его молчание было в какой-то степени преднамеренным. Долго оно не продлилось, но, как он и предвидел, это обеспокоило Лауру Филдинг.

В его спутнице ощущалось внутреннее напряжение, которое он воспринимал все четче и четче, и как ее голос, так и улыбка оказались несколько вымученными, когда она спросила:

— А вы любите собак?

— Собак? — переспросил он, искоса глянув на нее и улыбнувшись. — Что ж, сейчас, будь вы обычной любезной болтушкой, я бы, ухмыльнувшись, произнес «Господи, мэм, я их обожаю» наряду с самым изящным поклоном, каким только мог изобразить. Но поскольку вы — это вы, я лишь замечу, что я воспринимаю ваши слова как пожелание завязать беседу. Вы с тем же успехом могли спросить, нравятся ли мне мужчины или женщины, или даже кошки, змеи или летучие мыши.

— Нет, только не летучие мыши, — вскричала миссис Филдинг.

— Определенно летучие мыши, — сказал доктор Мэтьюрин. — Среди них существует такое же разнообразие, как и среди других тварей: я знавал как очень резвых, веселых особей, так и угрюмых, коварных, упорных и мрачных. То же самое относится и к собакам: их разнообразие представлено от беспородных, виляющих хвостом трусливых дворняжек до героического Понто.

— О, милый Понто, — сказала миссис Филдинг. — Для меня он утешение, но мне хотелось бы, чтобы он был чуточку умнее. Мой отец владел маремма-абруцкой овчаркой, которая умела умножать и делить.

— Тем не менее, — ответил Мэтьюрин, пытаясь продолжить свою мысль, — должен признаться, у собак есть качество, которое редко встретишь, это привязанность. Я не имею в виду принудительную собственническую любовь и стремление к защите хозяина, а скорее ненавязчивая, постоянная привязанность к друзьям, которую можно наблюдать среди лучших пород собак. Задумайтесь только над редкостью чистой и искренней привязанности среди людей, когда мы достигаем зрелых лет. Только подумайте, как ярко она окрашивает нашу повседневную жизнь, красит прошлое и будущее, так что можно беспечно глядеть как назад, так и вперед — вот отчего и приятно найти это качество в создании неразумном.

Недостаток привязанности не испытывали и коммандеры — Том Пуллингс определенно её источал, пока Джек Обри подводил Тома к губернатору и его гостю. Встречу с Рэем Джек отнюдь не находил приятной, однако, поскольку отказ мог рассматриваться как низость, Джек порадовался, что этикет требовал от него представить своего бывшего лейтенанта. Необходимая формальность могла немного снять неловкость.

Окинув взглядом строй гостей, Джек подметил, что встреча не обещает быть настолько уж тягостной. Рэй почти не изменился — высокий, симпатичный, оживленный, обходительный человек в черном сюртуке с парой иностранных орденов. Он прекрасно знал о присутствии Джека — их взгляды встретились незадолго до этого — но смеялся с сэром Хильдебрандом и багроволиким гражданским, и внешне оставался спокойным, словно не имел ни малейших причин скрытничать или испытывать душевное беспокойство.

Вереница гостей продвигалась вперед. Настала их очередь. Джек представился губернатору, который слегка кивнул в ответ с безразличным видом и пробормотал «Рад знакомству». Затем Джек вытолкал вперед Пуллингса и объявил:

— Сэр, позвольте представить капитана Пуллингса. Капитан Пуллингс, секретарь Рэй.

— Рад видеть вас, капитан Пуллингс, — произнес Рэй, протянув руку, — от всего сердца поздравляю вас за вклад в блистательную победу «Сюрприза». Стоило мне прочесть письмо капитана Обри, — тут он поклонился Джеку, — и его пылкий отчет о ваших несравненных заслугах, как я сказал себе, что мистер Пуллингс достоин повышения. Некие господа возражали, что во время захвата «Торгуд» не находился на службе у султана, и повышение выйдет неправомерным и создаст нежелательный прецедент. Однако я настоял, что нам следует внять рекомендации капитана Обри, и, скажу вам по секрету, — тут он понизил голос и благодушно улыбнулся Джеку, — я настаивал на этом сильней, поскольку когда-то капитан Обри несправедливо со мной обошелся, а повысив его лейтенанта, я мог, как бы выразились моряки, заткнуть его за пояс. Едва ли что-то доставило мне большее удовольствие, чем добиться этого назначения, и мне лишь жаль, что победа досталась вам ценой столь ужасного ранения.

— Мистер Рэй, полковник Маннэрс из 43-го, — сообщил сэр Хильдебранд, решив, что разговор слишком затянулся.

Джек с Пуллингсом откланялись и уступили место полковнику. До Джека донеслись слова губернатора:

— Это был Обри, захвативший Маргу.

— Что? — последовал почти мгновенный ответ армейского, — помнится мне, её враг удерживал?

Но разум Джека находился в смятении. Возможно ли, что он недооценивал Рэя? Мог ли тот, будучи неискренним, вести себя так дерзко? Рэй определенно мог наложить запрет на повышение; на то имелась отличная отговорка, что «Торгуд» — мятежный корабль.

Джек попытался припомнить детали того злосчастного, гневного вечера в Портсмуте. Как развернулись события? Много ли он выпил? Кто еще сидел за столом? Но с того времени Джек прошел через более ожесточенные события, и уже не мог припомнить все причины своей тогдашней уверенности.

В том, что тогда мошенничали, причем на крупные суммы, Джек не сомневался. Но за столом сидело несколько игроков, не только Эндрю Рэй.

Джек уловил, что Пуллингс с всё большим воодушевлением говорит о втором секретаре — «такое великодушие, такое великодушие, вы ведь понимаете, о чем я, сэр, — доброжелательность, великолепное образование, в том никаких сомнений — он определенно достоин быть первым секретарем, если не первым лордом» — и заметил, что стоят они у столика, заставленного бутылками, графинами и бокалами.

— Так выпьем же за него адмиральский коктейль, — вскричал Пуллингс, вложив Джеку в руку холодный как лед серебряный кубок.

— Адмиральский коктейль в это время дня? — произнес Джек, задумчиво рассматривая круглое, счастливое лицо капитана Пуллингса, на котором багровел свежий рубец. Лицо человека, успевшего выпить пинту марсалы и переполненного счастьем, лицо обычно сдержанного человека, который сейчас находился не в том состоянии, чтобы пить шампанское, смешанное в равных пропорциях с бренди.

— А кружка светлого эля не подойдет? Отлично идет этот светлый индийский эль.

— Да будет вам, сэр, — с упреком молвил Пуллингс. — Я ведь не каждый день обмываю швабру.

— Что верно, то верно, — ответил Джек, вспомнив, как впервые нацепил эполет коммандера — в те времена лишь один — и свое безмерное счастье. — Истинная правда. Так выпьем за здоровье господина секретаря. Да сопутствует ему удача во всех его начинаниях.

Адмиральский коктейль добил беднягу Пуллингса еще быстрей, чем Джек ожидал. Их разделил наплыв испытывающих жажду офицеров, многие из которых поздравили Пуллингса с повышением, и не успел Джек поговорить со своим старым приятелем Дандасом и пяти минут, как заметил, что двое уже ведут или почти несут Пуллингса из комнаты. Он последовал за ними и обнаружил, что Тома уложили на кресло в тихом уголке сада, где тот почти заснул — бледный, но по-прежнему улыбающийся.

— Ты в порядке, Том? — спросил Джек.

— Да, сэр, — вышел из забвения Пуллингс. — Там слегка душновато было. Как в трюме работорговца, — тут он добавил, что думает о миссис Пуллингс, капитанше Пуллингс и о том, что она скажет на доход в шестнадцать гиней в месяц. Шестнадцать славных гиней в месяц!

«Точнее, что она скажет о твоей бедной физиономии», — подумал Джек, созерцая теперь уже безмолвного и бесчувственного коммандера. Да, рана и в самом деле была ужасна; уродливей ему редко доводилось видеть. Но Стивен Мэтьюрин заверил, что огромный рубец затянется, глаз вне опасности, а Джек никогда не видел, чтобы Стивен ошибался в медицинских делах. Внезапно в голове у него прозвучал тревожный звонок — о собственной встрече.

— А миссис Филдинг — все-таки красотка, — сказал Джек самому себе и вернулся в резиденцию, где быстро протиснулся сквозь толпу, вышел на передний двор и выкрикнул:

— «Сюрприз».

Его возглас сразу подхватили находившиеся поблизости матросы и морские пехотинцы, и через секунду появился его старшина-рулевой, вытирая рот — довольно-таки изысканно выглядящий рулевой, поскольку по таким случаям любой мало-мальски достойный корабль, уважающий своего капитана, делал все возможное, чтобы баркас и его команда выглядели представительно. Бонден сошел на берег в высокой круглой шляпе с надписью «Сюрприз», светло-голубом сюртуке с вельветовым воротом, атласных бриджах и туфлях с серебряными пряжками, все это (кроме обуви, снятой с мертвого изменника) — творение его собственный рук или рук его друзей.

— Бонден, — сказал Джек, — капитан Пуллингс немного ослаб.

— Мертвецки пьян, сэр? — буднично уточнил Бонден.

— Не то чтобы мертвецки, — ответил Джек, но так, чтобы было понятно — это не более чем способ ответить благопристойно.

И Бонден сказал, что позаимствует носилки, они всегда во множестве наготове в караульном помещении на случай, когда губернатор устраивает приемы. Он выберет парочку сильных, надежных матросов из команды баркаса и пройдет в обход к садовой калитке, «чтобы избежать скандала, сэр», и не вызвать смех красномундирников.

— Сделай так, Бонден, сделай так — садовая калитка через пять минут, — согласился Джек.

Через десять минут он уже находился на полпути вниз по похожей на лестницу улице, ведущей к гостинице. Шел рядом с носилками, которые спереди несли на уровне плеч два крепыша из команды баркаса, а сзади на уровне колена тащил могучий старшина-рулевой, так что носилки оставались почти горизонтальными. Коммандера же примотали на семь оборотов, как в гамаке.

Скандальный факт, что морской офицер оказался не сдержан в выпивке вроде бы никого не удивил, а теперь и дворцовый караул красномундирников остался позади, и Джека заботился только о том, чтобы сохранить шляпу в целости.

Дома по обе стороны были утыканы закрытыми ставнями балконами, и каждые двадцать ярдов или около того, где уклон улицы делал балкон весьма низким, рука из-под жалюзи устремлялась к его голове, в сопровождении смеха, серебристого или гулкого пивного, в зависимости от случая, и приглашения зайти.

С офицерами уровня пост-капитана редко так обращались, по крайней мере, в дневное время, но сегодня праздновали день святого Симеона Столпника, и многое позволялось. В любом случае, шляпу Джека (которую он из любви к лорду Нельсону и воспоминаниям юности, носил поперек, а не вдоль) хватали в бесчисленных портах еще до того, как он начал бриться, и Джек наловчился ее оберегать.

Уберег и сейчас и, добравшись до дворика гостиницы, позвал своего стюарда, стоявшего на крыше и высматривающего своего капитана не в том направлении.

— Эй, на крыше! Давай спускайся и помоги, и побыстрее.

Киллик примчался бегом.

— Вот вы где, сэр, наконец-то, — вскричал он, в забывчивости ударившись о балку и устремив глаза на шляпу Джека.

— Я высматриваю вас всю последнюю долбанную вахту и даже дольше.

Киллик был неотесанным и грубым матросом, невосприимчивым к облагораживающему влиянию кают-компании, абсолютно невежественным, самоуверенным и несведущим. Но даже он знал, что бриллиант размером с горошину стоит кучу денег и то, что челенк просто усеян бриллиантами, потому что втайне нацарапал им «Береженый Киллик ЕВК «Сюрприз» никого нет лучше» на стекле.

Два бриллианта в навершии и в самом деле были размером с сушеные горошины (каковые он ел всю жизнь, а зелеными никогда и не видел), и Киллик уверовал, что челенк не менее ценен, чем драгоценности короны, или еще дороже, поскольку даже у королевских бриллиантов не имелось часового механизма.

С тех пор, как этот дар прибыл из Константинополя, жизнь Киллика превратилась в одно непрекращающееся беспокойство, особенно сейчас, когда они жили на берегу, где повсюду царили ворюги. Он прятал «штуковину» каждую ночь в новое место, обычно оборачивая футляр в парусину и прикрывая все это грязными тряпками, — целое гнездовье, где скрыты рыболовные крючки и мышеловки, чтобы не сперли.

Они с Бонденом аккуратным морским манером нежно уложили Пуллингса в постель, а Джек, взглянув на часы, понял, что, если не хочет опоздать на репетицию к миссис Филдинг, то должен уже уходить, а также осознал, что не отправил свою скрипку заранее — глупое упущение в городе, где задыхающиеся офицеры носят мундиры и не могут сами переносить хоть что-нибудь кроме бумаг, не говоря уже о музыкальном инструменте.

— Бонден, — приказал Обри, — дуй в гостиную доктора, возьми футляр с моей скрипкой около стула рядом с окном и пойдешь со мной к миссис Филдинг. Я отправляюсь прямо сейчас.

Бонден не ответил, только недовольно склонил голову набок, делая вид, будто усердно завязывает ночной колпак капитана Пуллингса, а Киллик схватил шляпу Джека со столика у кровати с такой силой, что челенк снова закрутился, и заявил:

— Только не в этом.

Первой заботой Киллика являлись бриллианты, но и о самой шляпе он не забывал — лучшей шляпе с золотым галуном из запасов капитана Обри — Киллик ненавидел, когда дорогие вещи занашивают до состояния тряпки, достойной огородного пугала, да и вообще когда их носят.

И хотя он сам являлся существом довольно щедрым (нет транжиры размашистее, чем Береженый Киллик, когда он на берегу с полной призовых денег шляпой), но не любил смотреть, как кто-либо кроме адмиралов, лордов или близких друзей поглощает припасы и выпивку капитана Обри, и славился тем, что подавал младшим офицерам и мичманам слитые со вчерашних бутылок остатки.

И теперь он вернулся с небольшой помятой и потертой шляпой, пережившей жестокие шторма в Канале.

— Ладно, черт с ней, с двууголкой, — произнес Джек, подумав, что челенк будет крайне неуместен на репетиции. — Бонден, ты что копаешься?

— Мне сначала нужно переодеться, — отозвался Бонден, отводя взгляд.

— Он имеет в виду, что когда понесет скрипку, красномундирники станут кричать: «Попиликай нам, морячок», — сказал Киллик. — Вам бы это не понравилось, ваше благородие, тем более, когда у него на шляпе вышито «Сюрприз». Нет. Вы бы предпочли, чтобы я вызвал мальчишку-посыльного, чтоб тот её отнес, а Бонден пойдёт рядом и приглядит за ним и его ношей.

Это все полная чушь, хотел было сказать капитан Обри, а они — парочка долбаных придурков, но, сообразив, что они много раз следовали за ним на палубу вражеского корабля, когда не шла речь о таскании скрипки или насмешках, сказал, что нельзя терять ни минуты — пусть делают, что хотят, но если скрипка не появится у миссис Филдинг через пять минут после его собственного прибытия, то оба могут поискать себе другой корабль.

На самом деле скрипка очутилась там даже прежде него. Босоногий мальчишка-посыльный знал все короткие тропки, и капитана Джека уже ждали у больших двойных дверей, когда он примчался вниз по улице сквозь встречный поток из женщин в черных капюшонах, мужчин из полдюжины стран (некоторые оказались весьма «ароматными») и коз.

— Молодцы, — сказал он, давая мальчишке шиллинг. — Я как раз вовремя. Бонден, можешь идти. Мне потребуется гичка в шесть утра.

Он взял скрипку и поспешно нырнул в каменный проход, пронзающий дом от фасада до задворок и ведущий к садовому домику, где и жила Лаура Филдинг; но когда Джек подошел к двери, открывавшейся в этот внутренний двор, то обнаружил, что спешил совершенно зря — никто не ответил на его стук.

Он подождал немного ради приличия, а затем толкнул дверь, распахнув которую был ошеломлен сильным и пьянящим ароматом лимонного дерева.

Огромное дерево, несомненно столь же древнее, как сама Валлетта, если не старше, цветущее круглый год. Джек сел на низкую стенку, окружавшую колодец, и отдышался. Дерево ежедневно поливали, и сырая земля давала благодатную свежесть.

Во время прогулки к Джеку вернулось хорошее настроение — оно редко покидало его надолго, и теперь, расстегнув мундир и сняв шляпу, он с искренним удовольствием разглядывал лимоны в сгущающихся сумерках, а его самого обдувал прохладный ветерок. Джек перестал пыхтеть и уже собирался достать из футляра скрипку, когда обратил внимание на звук, который едва различимо слышался уже какое-то время, но теперь, казалось, стал громче — отчаянные и таинственные вопли, довольно регулярные.

— Вряд ли человек, — произнес он, склонив ухо и пытаясь догадаться о причине их происхождения: крутится несмазанная ветряная мельница, какой-то токарный станок, сумасшедший засел слева за стеной...

«Тем не менее, для реверберации [5] звук весьма странный», — подумал он, вставая.

За лимонным деревом стоял маленький домик, и от его правого угла начинался элегантный пролет арки, под углом перекрывающей другой двор. Джек прошел в него, и сразу звук стал намного громче — он исходил из широкой и глубокой цистерны, вкопанной в углу для сбора дождевой воды с крыш.

— Боже помоги, — проговорил Джек, подбегая к ней со смутным, но ужасающим ощущением, что туда от безысходности бросился сумасшедший. И когда он склонился над темной водой, колыхающейся четырьмя-пятью футами ниже, догадка, казалось, подтвердилась — там плавало что-то смутное и волосатое, вытягивая кверху огромную голову и хрипло и очень громко скуля вау-вау-вау. Еще один взгляд, однако, показал, что это Понто.

Цистерна опустела более чем наполовину после полива лимонного дерева (рядом с ней все еще стояли ведра): горемычный пес, совершивший грубый промах из-за предательского любопытства, свалился в нее.

Воды было еще достаточно, чтобы он не мог достать до дна, но недостаточно, чтобы пес смог добраться до края цистерны и выскочить. Собака долго пробыла в воде — на стенках остались кровавые следы лап там, где пес пытался скрестись. Понто выглядел почти обезумевшим от ужаса и отчаянья и сперва не обратил никакого внимания на Джека, безостановочно скуля.

— Если он выжил из ума, то вполне сможет отхватить мне руку, — сказал Джек, попытавшись поговорить с собакой, но тщетно. — Нужно добраться до его ошейника, будь проклят неудобный наклон.

Джек снял мундир, отстегнул саблю и низко нагнулся, но недостаточно низко, хотя и почувствовал, как бриджи затрещали.

Он выпрямился, снял жилет, ослабил шейный платок и пояс бриджей, снова наклонился к темноте и вою, заполнившему все пространство. На этот раз он едва дотянулся до воды и, увидев, как собака заплескалась, крикнул:

— Эй, Понто, дай дотянуться до загривка, — и приготовился схватиться за ошейник.

Но, к его разочарованию, животное лишь с трудом отплыло на другую сторону, царапая неприступную стену лапами со сточенными когтями в попытках выкарабкаться, и не переставая скулить.

— Ах ты придурок, — воскликнул он. — Глупая тупоголовая скотина. Дай сюда свой загривок, дай взяться рукой, чертов ублюдок.

Знакомые и громкие звуки флотских приказов, отдающиеся эхом в цистерне, пробились сквозь отчаяние пса, вернули ему прежнее спокойствие и разум. Он подплыл, рука Джека легко коснулась шерсти на его голове, скользнула к ошейнику с проклятыми шипами, схватив как можно сильнее.

— Держись, — сказал Джек, скользя пальцами дальше под ошейник. — Приготовься.

Джек перевел дыхание и схватился левой рукой за обод цистерны, а правой за ошейник и дернул. Он вытащил пса из воды наполовину, с трудом удерживая огромный вес, на пределе сил, как вдруг рука соскользнула с края цистерны, и Джек сам свалился вниз.

Две мысли промелькнули в его погрузившейся в воду голове «Я намочу бриджи» и «Нужно держаться подальше от его челюстей», а потом он уже стоял на дне цистерны по грудь в воде и с собакой на шее, практически обнимающей его передними лапами и тяжело дышащей возле уха.

Выдохшийся, но не выживший из ума Понто собрал в кучу свою сообразительность. Джек отпустил ошейник, развернул пса и, схватив его посередине, крикнул:

— Давай наверх, — и взметнул его к краю.

Понто схватился за край цистерны лапами, а затем уперся подбородком, Джек напоследок мощно его подтолкнул, и пес выбрался: отверстие над головой опустело, там виднелось лишь бледное небо с тремя звездами.

На Мальте любили перемывать кости, поэтому новость о связи капитана Обри с миссис Филдинг вскоре распространилась по всей Валлетте и даже за ее пределы, среди отдаленных вилл, где жил прочнее укоренившийся здесь служивый люд побогаче.

Многие офицеры завидовали удаче Джека, но не черной завистью, и иногда он ловил на себе понимающие, заговорщические улыбки и завуалированные поздравления, которые не мог понять, поскольку, как это обычно бывает, одним из последних узнал, что говорят по этому поводу. Но, в любом случае, это его удивляло, так как он всегда считал жен собратьев-моряков священными до тех пор пока они не подавали, если так можно выразиться, вполне очевидные сигналы, означающие совершенно противоположное.

Поэтому он испытывал некоторую неловкость, видя явное неодобрение со стороны некоторых офицеров, косые взгляды и поджатые губы жен моряков, знакомых с миссис Обри, и похотливые пересуды, породившие все эти небылицы.

Они с доктором Мэтьюрином, сопровождаемые Килликом, шли по Страда-Реале в сияющих лучах солнца, когда лицо Джека омрачилось, и он воскликнул:

— Стивен, умоляю тебя, давай зайдем сюда на секунду, — зазывая своего друга в ближайшую лавку, которую держал Мозес Маймонидис, торговец муранским стеклом.

Но оказалось слишком поздно. Джек едва успел завернуть за угол, как Понто уже оказался перед ним, лая от восторга. Понто и в лучшие времена был неуклюжим, огромным увальнем, а сейчас, с повязками на поврежденных лапах, стал еще неуклюжее. Подбежав, пес разметал два ряда бутылок и встал передним лапами на плечи Джека, жадно облизал его лицо, размахивал хвостом из стороны в сторону, снося подсвечники, конфетницы и хрустальные колокольчики.

Ужасная сцена, повторяющаяся иногда по три раза на дню. Менялись только лавки, таверны, клубы или группы людей, где Джек искал укрытие, и это продолжалось достаточно долго, чтобы успеть нанести приличный ущерб. Соблюдая правила хорошего тона, Джек не мог ударить собаку, а ничего, кроме серьезной взбучки, не дало бы результата, поскольку Понто был столь же бестолковым, сколь и неуклюжим.

В конце концов, Киллик и Маймонидис оттащили пса обратно на улицу, где Понто горделиво повел Джека к хозяйке, изредка неуклюже подпрыгивая и высоко поднимая лапы. Под явное и всеобщее одобрение он воссоединил их, что в очередной раз наблюдали и комментировали морские и армейские офицеры, штатские, а также их жены.

— Надеюсь, он не доставил проблем, — спросила миссис Филдинг. — Увидел вас за сто ярдов, и ничто не помешало бы ему еще раз пожелать вам доброго дня. Он так благодарен. Как и я, — добавила она с таким ласковым взглядом, что Джек задумался, а не является ли это одним из тех сигналов. Он все больше склонялся доверять своим умозаключениям, особенно после того, как на завтрак съел фунта два свежих сардин, которые на полнокровных людей действуют, как афродизиак.

— Нет-нет, мэм, — ответил он, — я очень рад вновь видеть вас обоих.

Голоса Киллика и продавца стекла за его спиной становились все резче и громче. В подобных случаях Киллик платил за поломанный товар, но не желал отдавать ни единого лишнего медяка, настаивая, чтобы ему показали все обломки и собрали их вместе, а затем требуя оптовой цены. Джек отвел миссис Филдинг туда, куда этот шум не доносился.

— Очень рад видеть вас обоих, — повторил он, — но пока не могли бы вы его придержать? Меня ждут сейчас на верфи и, по правде говоря, мне нельзя терять ни минуты. Доктор с радостью поможет вам, я уверен.

Ждали его не только циники-корабелы, за огромные деньги трудившиеся над бесполезным «Вустером», а также те, кто пока и вовсе не приступал к «Сюрпризу», стоявшему заброшенным и безоружным на шатких подпорках в луже вонючей грязи, но и остатки его же корабельного экипажа.

Обри отправился из Англии на «Вустере» с шестью сотнями матросов. Когда Джека временно перевели на «Сюрприз», он отобрал две сотни лучших, и в таком составе наделся вернуться в Англию, чтобы, как только закончится эта средиземноморская интермедия, принять под командование один из новых тяжелых фрегатов на Североамериканской станции.

Но на Средиземноморском флоте всегда не хватало матросов, в то время как адмиралов и капитанов как с нехваткой моральных принципов, так и полностью лишенных оных, нашлось предостаточно, и когда пострадавший в сражении небольшой фрегат вошел в док, вернувшись из Ионического моря, численность его экипажа, к сожалению, сократилась. Матросов забирали с корабля под тем или иным предлогом со столь неприкрытой алчностью, что Джеку пришлось с боем отстаивать даже гребцов собственного капитанского катера и личных добровольцев.

Оставшихся сюрпризовцев разместили в неприглядных деревянных сараях, выкрашенных в черный цвет, которые стали еще гаже, когда мгновенно все отверстия в них закупорили, и внутреннее пространство заполнилось табачным дымом и спертым воздухом, как обычно бывало в межпалубном пространстве.

Поскольку корабль находился в лапах жуликов с верфи, большую часть времени матросы могли посвятить проматыванию жалованья и разрушению собственного здоровья. Все это они совершали в компании толпы собравшихся у ворот женщин, часть из которых – бывалые боевые кобылицы еще со времен правления Ордена, хотя среди них встречалось и на удивление много молодых — коренастых, плотно сбитых девушек того типа, что редко найдешь где-либо еще, кроме как по соседству с флотскими или военными казармами.

Именно эта редеющая команда, беспутная и неряшливая, ждала Джека, когда он со всем возможным терпением выслушивал лживые оправдания тех, кто должен был заниматься фрегатом, но так и не приступил к работе.

Моряки собрались словно на обычный смотр на борту. Заменой швов между досками палубы служили линии, проведенные мелом со всей возможной аккуратностью. Каждое подразделение стояло со своими офицерами и мичманами.

Морские пехотинцы фрегата вернулись в казармы, как только корабль поставили в док. Так что, когда подошел капитан Обри, не было ни красных мундиров, ни ритуальных команд, ни щёлканья каблуками, ни мушкетов «на караул». Только Уильям Моуэт, нынешний первый лейтенант, вышел вперед, снял шляпу и сказал довольно тихим, обыденным, невоенным голосом человека, страдающего от страшной головой боли:

— Все присутствуют и трезвы, сэр, если вам угодно.

Трезвы, возможно, по крайней мере, по флотским меркам, хотя некоторые покачивались, и от большинства разило выпивкой — возможно, трезвые, но бесспорно опустившиеся, отметил Джек, проводя смотр команды: знакомые лица, некоторых он знал еще со времен своего первого командования или даже еще дольше, почти все выглядели опухшими, покрытыми какими-то пятнами и в целом менее здоровыми, чем когда-либо ранее.

В Ионическом море «Сюрприз» захватил французское судно с несколькими сундуками серебряных монет на борту, и, вместо того, чтобы дожидаться долго тянущегося призового суда [6], Джек приказал немедленно поделить трофей. Он понимал, что это совершенно незаконно, и он понесет полную ответственность, если захваченное имущество не признают призом, однако Джек точно знал, что такой откровенный грабеж придется экипажу больше по душе, чем более высокий доход в далеком, продиктованным благоразумием, будущем.

Каждый член экипажа получил эквивалент трехмесячного жалования в серебряных талерах, выложенных к всеобщему удовольствию на барабане якорного шпиля, но, очевидно, что этой суммы оказалось недостаточно — нельзя даже предположить, что хоть немного денег задержалось бы в руках у таких охочих до развлечений на берегу моряков, и, неудивительно, что вскоре некоторые стали продавать собственную одежду.

Джек отлично понимал, что если бы он отдал приказ «одежда к досмотру», выяснилось бы, что, вместо должным образом экипированного экипажа, «Сюрприз» заполонили толпы нищих оборванцев, не имеющих ничего, кроме парадной формы для схода на берег (в море ее не надевали), которая подошла бы только для защиты от мягкого средиземноморского климата.

Обри старался найти им занятие, но кроме тренировок по стрельбе из мушкетов и очистки ядер они мало что могли сделать в плане морской подготовки. И хотя крикет и экспедиции к острову, где потерпел крушение святой Павел (его корабль подловил у подветренного берега противный грегаль, немного отвлекали команду, но не могли серьезно конкурировать с городскими развлечениями.

— Расточительные, распутные мерзавцы, — пробормотал он, проходя вдоль строя с суровым и горящим праведным гневом лицом. И офицеры вели себя не лучше. Моуэт и Роуэн, еще один лейтенант, посетили устроенный саперными офицерами бал и, очевидно, соревновались, кто больше выпьет на суше, как в свое время в рифмоплетстве на море, и теперь оба страдали от последствий.

Адамс, казначей, и оба помощника штурмана, Хани и Мэйтлэнд, посетили то же самое мероприятие, поэтому их мучила аналогичная тяжесть в печени, в то время как штурман Гилл, казалось, готов повеситься (хотя это было его привычное состояние). Вообще-то бодрые, живые и разумные лица принадлежали лишь представителям молодежи, оставшимся на фрегате: Уильямсону и Кэлэми — маленьким бесполезным созданиям, зато веселым и иногда внимательным к своим обязанностям.

Пуллингс был не в счет, хотя и присутствовал. Он больше не принадлежал «Сюрпризу» и находился тут только в качестве посетителя, любопытного наблюдателя. Да и в любом случае его лицо нельзя было назвать по-настоящему веселым. Несмотря на явную гордость эполетами, внимательный наблюдатель мог разглядеть в нем глубоко засевшие чувство утраты и беспокойство. Словно капитан Пуллингс, коммандер без корабля и с малыми шансами получить оный, начал осознавать, что само многообещающее путешествие оказалось лучше, чем его концовка, что больше нечего ждать, осталось только рассказывать о прежних походах, старых друзьях и старом корабле.

— Очень хорошо, мистер Моуэт, — произнес капитан Обри, закончив смотр, а затем к всеобщему ужасу добавил, — все матросы направляются на Гоцо в шлюпках. —

И, видя на лице Пуллингса какую-то безутешность и потерянность, добавил,

— капитан Пуллингс, сэр, если вам удобно, вы бы неимоверно мне помогли, взяв на себя командование катером.

«Это немного растрясет их жирок», — подумал с удовлетворением Джек, когда лодки кружили вокруг мыса Сент-Эльмо и баркас, катер, гичка, два тендера и даже ялик отправились в долгое плавание против течения, прямо навстречу умеренному северо-западному ветру без малейшей надежды на то, что удастся поднять паруса прежде, чем они через тринадцать злополучных миль доберутся до Гоцо.

Моряки даже подумали, что капитан, учитывая его нынешний содомский склад ума, заставит их тащиться прямо вокруг Гоцо, Комино, Коминотто и остальной части долбаной Мальты. Команда баркаса, заметив уставившегося прямо на них капитана, сидящего на кормовой банке между своим рулевым и мичманом, едва ли могли выразить своё мнение о поведении капитана чем-то кроме неподвижных каменных лиц, как не могли постенать всласть и гребцы на других шлюпках, в особенности те, что сидели прямо за кормой.

Однако шлюпки были переполнены, люди на веслах сменялись каждые полчаса, и даже там, где командовал Пуллингс и два лейтенанта, гребцы умудрялись высказаться или, по крайней мере, проворчать, пару слов о капитане Обри в весьма непочтительных выражениях, а на катерах и ялике под командованием мичманов настроения витали откровенно мятежные, и через определенные промежутки времени слышался крик мистера Кэлэми: «Тишина, тишина, эй, там, все попадете в штрафной список». И с каждым разом голос становился все пронзительнее и настойчивей.

Тем не менее, через час или около того колкие насмешки улетучились вместе с потом, и, достигнув спокойной морской глади, защищенной островом Комино, экипаж пустился в погоню за сперонарой [7] в безумном всплеске бесполезной нерастраченной энергии, преследуя её криками прямо до залива Мгарр и порта острова Гоцо, где и они пришвартовались, задыхающиеся и уставшие, выкрикивая как обычно привычные остроты шлюпкам, достигнувшим берега последними, а услышав, что капитан заказал всем выпивку на длинной, покрытой виноградной лозой площадке для игры в кегельбан у пляжа, заулыбались ему с прежней теплотой.

Офицеры направились к ресторанчику Мочениго, встретив там себе подобных, и разбрелись насладиться замечательным деньком или встретиться с друзьями на острове. Там же оказались красномундирники, но, в целом, все держались раздельно: солдаты — у форта, а моряки — на террасах у моря. Капитаны занимали самую верхнюю.

Джек провел Пуллингса наверх и представил Боллу и Ханмеру, пост-капитанам, и Мерсу, простому коммандеру. Джеку пришел на ум занятный каламбур с участием этого имени, но он не озвучил его: незадолго до этого, выяснив, что отцом одного офицера являлся каноник Винздора, Обри заметил, что сыну пушки [8] на борту корабля, столь славного своей артиллерийской подготовкой, окажут всевозможные почести, но этот офицер шутку встретил с прохладцей.

— Мы говорили о секретной миссии, — сказал Болл, когда мужчины снова уселись и заказали напитки.

— Что за секретная миссия? — спросил Джек.

— Ба! В Красное море, конечно, — ответил Болл.

— А, эта, — протянул Джек.

Какое-то время уже ходили разговоры о том, что в этих небезопасных водах проводится операция, которая, с одной стороны, уменьшит влияние французов, с другой — порадует турецкого султана, являвшегося, пусть и номинально, правителем аравийского побережья, от берегов Баб-эль-Мандебского пролива и Египта до владений эфиопского негуса. А еще эта операция отвечала интересам тех английских купцов, которые страдали от поборов и жестокого обращения Таллала ибн Яхьи, правившего маленьким островом под названием Мубара и частью материкового побережья, еще его предки взимали пошлину со всех судов, проходящих в пределах досягаемости и не обладавших ни достаточной мощью для сопротивления, ни достаточной скоростью для того, чтобы уйти от громоздких дау [9].

Однако этой практике было далеко до настоящего пиратства, старого шейха воспринимали как мелкую неприятность, только и всего. Но его сын, гораздо более волевая личность, приветствовал вторжение Бонапарта в Египет, и в Париже в нем видели потенциально ценного союзника в кампании по изгнанию англичан из Индии и уничтожению их торговли с Востоком.

Поэтому новый шейх получил несколько европейских кораблей и корабелов, которые построили ему небольшой флот галер. И хотя индийская кампания казалась теперь чем-то отдаленным, Таллала по-прежнему использовали для причинения неприятностей туркам, когда их политика становилась слишком благоприятной для Англии.

Усиление его влияния мешало и Блистательной Порте, и Ост-Индской компании. Кроме того, в недавнем приступе религиозного энтузиазма он насильно сделал обрезание трем английским торговцам в ответ на принудительное крещение трех его предков — его семья, Бени Ади, семьсот лет прожила в Андалузии, по большей части в Севилье, где ее хорошо знали и упомянули в охранной грамоте ибн Халдуна.

Эти торговцы не входили в Ост-Индскую компанию, а были всего-навсего контрабандистами, так что три самоуправных обрезания едва ли могли послужить поводом для полномасштабной боевой операции: план, похоже, заключался в том, что Компания предоставит турецким властям в Суэцком Заливе одно из своих местных судов, с матросами королевского флота на борту, и англичане, в качестве специальных советников, высадятся на Мубаре с отрядом турецких войск и более подходящим правителем, и заберут у шейха галеры.

Все должно было совершиться тихо, чтобы не обидеть арабских правителей южнее и в Персидском заливе (по меньшей мере, три жены Таллалы были родом из этих регионов), и внезапно, чтобы застать врасплох и избежать сопротивления.

— Этим займется Лоустоф, — сказал Балл, — что правильно: он имеет опыт ведения дел с турками и арабами, он уже на месте, и у него нет корабля. Но, Боже мой, только представлю, как он потеет в пустыне, ха-ха-ха! Ему придется топать до Суэца пешком! О Боже!

Он вновь засмеялся, ухмыльнулись и остальные. Лорд Лоустоф был одним из самых популярных людей на флоте, но коротконогим и чрезвычайно толстым — его красное, круглое и веселое лицо всегда сияло — и мысль о том, как он шагает по пескам под африканским солнцем казалась неудержимо смешной.

— Я ему сочувствую, — ответил Джек. — Он жаловался на жару, даже когда мы были на Балтике. Он был бы гораздо счастливее в Северной Америке, куда я надеюсь попасть очень скоро. Бедный Лоустоф, давненько я его не видел.

— Он совсем расклеился, — сообщил Ханмер. — Уверяю вас, он выглядел совсем бледным, когда давеча зашел со мной повидаться, спрашивал про Красное море, хотел узнать о ветрах, отмелях и рифах и прочем и все тщательно записывал с бульдожьим сопением, бедняга.

— Вы ведь лоцман в водах Красного моря, сэр? — спросил Пуллингс, впервые подав голос, преисполненный добрыми намерениями и заинтересованный в предмете беседы, но ранение преобразило его галантную улыбку в агрессивно-недоверчивую ухмылку, а нервный тон только подыграл этому впечатлению.

— Не смею полагать, что мое знание этих мест может конкурировать с вашим, сэр, — сказал капитан Ханмер. — Нет сомнений в том, что я далек от вашего уровня. Тем не менее, я поверхностно с ними знаком, имея честь возглавлять эскадру по пути от Пэрима до самого Суэца, когда мы гнали французов в 1801 году.

Ханмер грезил странными романтическими сказками, однако являлся приверженцем точной истины, что делало его более чувствительным ко лжи, чем других.

— О, сэр, — воскликнул Пуллингс, — я-то не бывал там вовсе, только в Индийском океане, не более, но постоянно слышал рассказы, что навигация крайне запутанная, приливы и встречные течения в северной части на удивление обманчивы, и про необычайный зной, так сказать. И я бы очень хотел узнать больше.

Ханмер, внимательнее присмотревшись к лицу Пуллингса, увидел под раной абсолютную искренность и ответил:

— Что ж, сэр, проплыть там чрезвычайно сложно, это точно, особенно если входишь, как мы должны были, через дьявольские восточные каналы вокруг Перима, которые всего две мили в ширину и нигде по всей длине не больше шестнадцати саженей в глубину, и ни одного буя, ни одного буя с обеих сторон. Но это ничто по сравнению с нестерпимым адским зноем, нестерпимым адским влажным зноем, вечным проклятым солнцем, не приносящим никакого облегчения бризом, капающей с такелажа смолой, пузырящимся во швах дегтем, сходящими с ума матросами, не сохнущей после стирки одеждой.

— Мерс там почти сошел с ума, — кивнул он в сторону своего соседа. — Ему приходилось окунаться в море дважды в час: окунаться в железной клети из-за акул.

Ханмер бросил на Мерса задумчивый взгляд и, поняв, что хотя тот находится в плачевном состоянии, но вполне способен уловить любое отклонение от истины, продолжил свой простой и правдивый рассказ.

Джек, уделяя разговору ту часть внимания, которую не посвятил кружке охлажденного лимонада с порцией марсалы, слушал о коралловых рифах, что простираются не менее чем на двадцать миль от восточного берега, но севернее, куда ближе к побережью, о вулканических остовах, опасных мелях в районе Ходейды, господствующих северных и северо-западных ветрах в ближайших регионах, песчаных бурях в Суэцком заливе и ветре, называемом «египтянином».

Он был рад, что Ханмер не стал рассказывать байки о морских змеях и фениксах — несмотря на годы и годы практики Ханмер все еще оставался посредственным лжецом, и недостаток мастерства в этом деле часто приводил к неловким ситуациям. Но в то же время Джек с грустью слушал долгие разглагольствования о том, как важно хранить молчание — Стивен буквально молил быть немым как могила — и, в любом случае, чувствовал, что Ханмера занесло слишком далеко. Теперь тот рассказывал об акулах Красного моря.

— Большая часть акул безобидна, — заметил Джек в одну из редких пауз. — Они выглядят свирепо и хорохорятся, как могут, но это все пыль в глаза, понимаете? Крику много, да толку мало. Ныряя у берегов Марокко, я наскочил прямо на огромную молот-рыбу, чуть южнее отмели Тимгада, если быть точным, а она лишь извинилась и уплыла прочь. Большая часть акул безобидна.

— Только не в Красном море, нет, — возразил Ханмер, — Был у меня юнга по фамилии Твэйтс, невысокий паренек из Морского общества, и сидел он как-то на грот-русленях с подветренной стороны, опустив ногу в воду и стараясь охладиться. При порыве ветра корабль накренился на один-два пояса обшивки, и акула отхватила ему ноги по колено быстрее, чем произнесешь слово «нож».

История задела за живое капитана Болла, чье внимание давно где-то блуждало.

— У меня будет подобная рыбина на обед, — воскликнул он. — Мне показали ее, когда я только прибыл, называется зубатка. Больше всего похожа на морского окуня или на что-то подобное. Обри, вам с капитаном Пуллингсом нужно разделить ее со мной, там на троих хватит.

— Благодарю за предложение, Болл, действительно, ничего не сравнится с зубаткой, — согласился Джек, — но я тороплюсь. Собираюсь навестить адмирала Хартли и сомневаюсь, что он не предложит мне остаться на ужин.

В былые времена капитан Хартли, пожалуй, не являлся самым почитаемым морским героем, однако был добр к Джеку, когда тот служил мичманом, и особенно отметил его имя, не скупясь на похвалы, в своем официальном рапорте, когда шлюпки с «Фортитьюда» захватили испанский корвет прямо под жерлами пушек Сан-Фелипе.

Он также был одним из экзаменующих капитанов в ту ужасную среду, когда мичман Обри вместе со многими прочими предстал в Сомерсет-Хаусе с бумагой, лживо удостоверяющей, что ему уже девятнадцать, и другими заявлениями от его бывших капитанов, утверждающих, довольно правдиво, что он отслужил требуемые шесть лет в море, может стоять у штурвала, брать рифы и грести, изучил приливы и отливы, знает как брать двойную высоту при определении светила. И именно капитан Хартли поручился за него, когда Джек, уже и так растерявшийся от напора злобного и недоброжелательного капитана-математика, что уже едва мог отличить широту от долготы, был застигнут врасплох внезапным, бесчестным и абсолютно неожиданным вопросом «Как же так произошло, что капитан Дуглас разжаловал вас, выгнав из мичманской берлоги, и отправил служить простым фор-марсовым, когда вы плавали на «Резолюшн» в районе мыса Доброй Надежды?»

Джек ужасно смутился и не мог найти ответ, чтобы доказать собственную невиновность и при этом не навредить капитану. Он призвал на помощь всю смекалку (поскольку его обычная честность явно не годилась для этого случая) и всю изворотливость, но призывал их зря, и с бесконечным облегчением услышал, как капитан Хартли произнес: «О, дело было лишь в девице, спрятанной в бухте каната, а вовсе не в его способностях как моряка, никак не относящийся к вопросу его опыта мореплавания. Дуглас рассказал мне об этом, когда я брал Обри на свой квартердек. А сейчас, мистер Обри, давайте предположим, что вы член команды транспортного судна, загруженного лишь балластом, легкого и неустойчивого, которое держит курс на юг под брамселями, ветер с зюйда, и внезапный порыв кладет корабль на борт. Как вы справитесь с этой ситуацией, не лишившись мачт?»

Мистер Обри справился с ситуацией, предложив стравить с подветренной раковины побольше якорного каната, привязанного к плавучему якорю из запасного рангоута и куриных клеток, а потом выбирать его, пока корабль не повернет через фордервинд, а последний рывок не развернет его так, чтобы ветер дул в подветренную раковину, что непременно выровняет корабль, сохранив при этом и якорный канат.

Чуть позже он покинул Морское министерство с сияющим лицом и сертификатом — красивым документом, в котором говорилось, что Обри годен для службы лейтенантом. Именно в этом звании он с капитаном Хартли отправился в плавание в Вест-Индию — плаванье, которое резко прервалось, когда капитана произвели в адмиралы.

Хотя Хартли не пользовался большой популярностью на службе по вине странной комбинации распутства и скупости — в плаванье его сопровождали самые дешевые любовницы, которых капитан бросал в иностранных портах, не заботясь об их удобстве, а редкие обеды отличались унынием и убогостью. Но они с Джеком неплохо поладили, отчасти потому, что привыкли друг к другу, отчасти потому, что оба увлекались артиллерийским делом, а отчасти и потому, что Джек вытащил Хартли из воды, когда его гичка перевернулась у Сент-Китса.

Джек был хорошим пловцом и спас на удивление большое количество моряков: тех немногих, у кого хватило времени понять, насколько противно тонуть и сколь многого они еще не видели на этом свете. Они были иногда трогательно благодарны за спасение (хотя большинство было настолько поглощено хрипами, призывами о помощи и судорожными вздохами, вновь и вновь поднимаясь и погружаясь под воду, что у них не было возможности для такого рода мыслей). Другие же, как капитан Хартли сразу после спасения утверждали, что прекрасно справились бы и сами, возможно, подразумевая, что они внезапно научились бы плавать или хотя бы ходить по воде.

И все же, как бы ни были скупы их реакции, Джек почти всегда оставался добр к тем, кого спас, даже к самым неблагодарным, а Хартли ни в коей мере не был таковым.

Джек с теплотой думал о нем, пока шел от моря по белой пыльной дороге среди олив. Они не виделись много лет, хотя Джеку часто привозил ему бочки с вином, мебель и ящики с книгами, которые оставлял в ближайшем порту, хотя сам и не бывал в его доме на Гоцо. Но образ адмирала ясно вставал перед его мысленным взором, и Обри с нетерпением ждал встречи.

Дорогой редко пользовались: за последние полчаса по ней проехали лишь запряженная волами повозка и крестьянин с ослом. Точнее сказать, редко пользовались люди, но по обеим сторонам среди олив цикады беспрестанно издавали резкий металлический скрежет, иногда настолько громко, что было бы сложно вести разговор, не будь Джек в одиночестве. А как только он оставил позади маленькие поля и рощи, и зашагал по каменистой местности, где пасли коз, дорога превратилась в пристанище для рептилий.

В выжженной траве на обочине сновали мелкие серовато-коричневые ящерицы: крупные зеленые, по локоть длиной, бросались наутек при его приближении, а изредка попадающиеся змеи заставляли Джека замирать, поскольку вызывали какой-то суеверный и необъяснимый ужас.

На таких прогулках на средиземноморских островах он обычно видел черепах, к которым не испытывал совершенно никакой неприязни – скорее наоборот – но, похоже, на Гоцо они попадались нечасто, лишь через некоторое время после начала прогулки он услышал забавное ток-ток-ток и увидел одну маленькую черепаху, бегущую, определенно бегущую через дорогу, высоко приподнимаясь на лапах. Она убегала от более крупной черепахи, та, настигнув ее, быстро боднула три раза. Ток-ток-ток оказалось хлопаньем панциря.

— Какая тирания, — сказал Джек, подумывая вмешаться, но, то ли последние удары заставили маленькую черепаху, самку, сдаться, то ли она решила, что выказала достаточно отвращения к действу, к которому ее принуждали, в любом случае она прекратила издавать эти звуки.

Самец покрыл ее и, кое-как взгромоздившись на ее обреченную спину древними лапами с кожаными складками, воздел морду к солнцу, вытянул шею, широко раскрыл пасть и издал странный предсмертный вой.

— Будь я проклят, — сказал Джек. — Все так запутанно... Как бы я хотел, чтобы здесь оказался Стивен.

Не желая прерывать животных, капитан обогнул парочку и пошел дальше, пытаясь вспомнить строки из Шекспира, в которых упоминались если уж не черепахи, то хотя бы корольки, пока не достиг придорожной часовни, возведенной в честь святого Себастьяна. Кровь великомученику недавно подновили, и теперь она сияла поразительной яркостью и богатством. За ней располагалась частично разрушенная высокая каменная стена с когда-то позолоченными воротами из кованого железа, слетевшими с петель и покосившимися на кладку. — Должно быть, сюда, — произнес он, припоминая дорогу.

— Но, возможно, я ошибся, — добавил он парой минут спустя.

Дорожка, засушенное подобие парка или, скорее, зарослей кустарника по обе стороны и запущенный желтый дом, виднеющийся впереди, не были похожи на что-либо, что хоть как-то могло ассоциироваться с флотом.

Такая же небрежность встречалась ему и в Ирландии: заросшие дорожки, ставни, еле держащиеся на петлях, разбитые стекла в окнах, однако в Ирландии обычно это скрадывалось мелким дождем и смягчалось мхом. Здесь солнце палило с опустошенного ветром неба, не встречалось ничего зеленого, кроме нескольких пыльных дубов, и стрекотание бесчисленных цикад придавало пейзажу лишь еще больше резкости.

«Тот парень мне подскажет», — подумал он.

В глубине дворика находился желтый запущенный дом с ведущими к нему арочными воротами, слева, опираясь на столб, стоял мужчина — то ли конюх, то ли крестьянин — ковыряясь в носу.

— Скажите на милость, здесь живет адмирал Хартли? — спросил Джек.

Мужчина не ответил, одарив капитана лукавым, понимающим взглядом, и проскользнул за дверь. Джек услышал, как тот разговаривает с женщиной, они говорили на итальянском, а не на мальтийском, Обри уловил слова «офицер», «пенсия» и «будь осторожен».

Он чувствовал, что на него смотрят через маленькое окно, и вскоре вышла женщина с суровым лицом, одетая в грязное белое платье. Она напустила на себя жеманный вид и на довольно хорошем английском сказала:

— Да, это резиденция адмирала. Джентльмен прибыл по официальному делу?

Джек объяснил, что пришел как друг, и удивился, увидев недоверие в ее маленьких, близко посаженных глазах. Она с прежней улыбкой пригласила его войти, сказав, что сообщит адмиралу о его прибытии.

Джек поднялся по темной лестнице и оказался в роскошной комнате. Роскошной в пропорциях: бледно-зеленый в белую полоску мраморный пол, высокий резной потолок из гипса, полка над камином, намного превосходящим размерами большинство тех, что обычно имелись в жилищах, где останавливался капитан Обри; и в меньшей степени в отношении обстановки, которую составляли несколько стульев с кожаными сидениями и спинками, выглядевшие потерявшимися в заполненном светом пространстве, и небольшой круглый столик.

Казалось, ничего больше тут нет, но когда Джек подошел к среднему окну, седьмому по счету, и повернулся к камину, то обнаружил, что смотрит прямо на вылитую копию своего бывшего капитана в возрасте тридцати пяти или сорока лет, великолепный портрет, удивительно естественный и четкий.

Рассматривая картину, он стоял, заложив руки за спину. Минута за минутой проходила в полной тишине. Джек не знал, кто художник: явно не Биши, Лоуренс, Эббот или кто-либо из других известных флотских живописцев, возможно, и не англичанин вовсе.

Но в любом случае, очень талантливый: ему удалось точно запечатлеть силу, уверенность и властность во внешнем виде Хартли, его энергию. Однако после долгого созерцания портрета Джек пришел к выводу, что позировавший явно не нравился художнику. В нарисованном лице виднелась холодная жесткость, и хотя портрет по-своему являлся достаточно правдивым, он не отражал доброго нрава Хартли — бесспорно, редко выказываемого, но всегда проявлявшегося при необходимости.

Картина казалась написанной врагом, и Джек припомнил, как коллега-офицер говорил ему, что даже несомненная отвага Хартли несет в себе отпечаток скупости — он атакует врага в состоянии яростного негодования и ненависти, словно противник пытается его чего-то лишить — призовых денег, славы, назначения.

Джек размышлял над этой мыслью и истинном предназначении картины, когда дверь открылась, и вошел человек – жестокая карикатура на того, кто нарисован на портрете.

Адмирал Хартли был в старом желтом халате, заляпанном спереди нюхательным табаком, вытянутых панталонах, стоптанных туфлях, больше похожих на тапочки. Его нос и челюсть как будто удлинились, а лицо стало шире и утратило свою отличительную свирепость, властность, и, конечно, загар, казалось уродливым и даже нелепым. Огромное желто-коричневое лицо не выражало ничего кроме укоренившегося угрюмого недовольства.

Он посмотрел на Джека с поразительным безразличием и спросил, зачем тот приехал. Джек ответил, что, будучи на Гоцо, решил засвидетельствовать почтение своему бывшему капитану и узнать, нет ли у него каких-либо поручений в Валлетту. Адмирал не дал однозначного ответа. Так они и стояли в пустой комнате, где разносилось эхо голоса Джека, болтающего о погоде за последние несколько дней, переменах в Валлетте и своих надеждах на завтрашний бриз.

— Ну-ка, присядь на минутку, — сказал адмирал Хартли, а затем, сделав над собой усилие, поинтересовался, имеет ли сейчас Обри в своем распоряжении корабль, но не дождавшись ответа, воскликнул:

— Который час? Время пить козье молоко. Всегда опаздывают, канальи. Необходимо исправно пить козье молоко.

И он с нетерпением уставился на дверь.

— Надеюсь, в этом климате вам получше, сэр? — справился Джек. — Его считают весьма здоровым.

— В старости здоровья не бывает, — заметил адмирал. — Какое еще здоровье?

Подоспело молоко. Принес его слуга, как две капли воды похожий на виденную ранее женщину, если не брать во внимание сизую недельную щетину.

— Где синьора? — спросил Хартли.

— Уже идет, — ответил слуга.

Действительно, стоило ему уйти, как в дверях показалась она, с подносом, где стояла бутылка вина, печенье и бокалы. Грязное белое платье она сменила на другое — относительно чистое и с удивительно низким вырезом. Джек заметил, как оживилось вялое лицо Хартли. Однако, несмотря на оживление, Хартли первым делом возмутился:

— Обри не пьет вина в это время дня.

Прежде чем они решили, как поступить, во дворе послышался громкий крик. Адмирал вместе с женщиной поспешили к окну. Он успел щипнуть её за грудь, но та, отмахнувшись, закричала из окна надтреснутым луженым голосом, который, должно быть, разнесся на мили полторы.

Перебранка продолжалась какое-то время. Проницательностью Джек обладал весьма посредственной, но даже ему стало совершенно очевидно, насколько низко пал Хартли, хотя эти отношения, смешанные с очевидной похотью, можно было назвать любовью или увлечением, во всяком случае, сильной привязанностью.

— Огненный темперамент, — сказал адмирал, когда женщина выбежала из комнаты, чтобы продолжить спор с глазу на глаз. — Горячую девчонку всегда можно узнать по очертаниям задницы, — на лице Хартли проступил легкий румянец, и гораздо более дружелюбным тоном он продолжил, — налей себе стаканчик, а потом и мне, промочу горло вместе с тобой. Знаешь ли, мне не позволяют пить ничего, кроме молока, — после паузы, во время которой Хартли нюхнул табака с листа бумаги, он сказал, — я сейчас же отправлюсь в Валлетту и узнаю, что там с моим половинным жалованием. Я был там две недели назад, и Брокас упоминал о тебе. Да-да, прекрасно помню. Он говорил о тебе. Кажется, ты до сих пор так и не научился удерживать штаны на месте. Так и надо. Будь мужчиной, пока еще можешь, я всегда так говорю. Жаль, что в прошлом я упустил так много возможностей. Я прямо-таки рыдаю кровавыми слезами, когда думаю о некоторых из них — великолепные женщины. Будь мужчиной пока можешь, тебя выхолостит задолго до могилы. А некоторые становятся скопцами намного раньше, — добавил он тоном похожим на нечто среднее между смехом и рыданием.

Когда Джек направился обратно в сторону моря, жара усилилась, блики на белой дороге просто ослепляли, а металлический стрекот цикад стал еще громче. Джеку редко бывало так грустно. Нахлынули черные мысли: разумеется, об адмирале Хартли, о постоянно текущей реке времени, неизбежном разложении, перед этим злом мы совершенно бессильны...

Он инстинктивно отпрянул, когда что-то просвистело мимо лица — прямо как обломок снасти, прилетевший с высоты в бою: предмет ударился о каменистую землю прямо под ногами и разлетелся на куски — черепаха, вероятно, одна из тех любвеобильных рептилий, что он видел какое-то время назад как раз на этом месте. И поглядев наверх, Джек заметил огромную темную птицу, которая ее выронила: птица смотрела на него и все кружилась и кружилась.

— Господь всемогущий, — произнес он, — Господь всемогущий... — и после секундного молчания добавил, — вот бы Стивен оказался здесь.

А Стивен Мэтьюрин в это самое время сидел на скамейке в церкви аббатства св. Симона, слушая, как монахи поют вечерню. Он тоже остался без обеда, но в его случае — добровольно и по собственному разумению — в наказание за то, что волочился за Лаурой Филдинг и (как он надеялся) в качестве средства снизить собственную похотливость. Но его языческий желудок восстал против подобного лечения и начал ворчать еще до окончания пения ветхозаветных псалмов.

Тем не менее, в течение какого-то времени Стивен пребывал в состоянии, которое можно почти назвать благодатью: были позабыты и желудок, и скамейка со сломанной спинкой, все плотские желания. Его качало на волнах древнего, хорошо знакомого грегорианского хорала.

За время своего пребывания в Валлетте французы сильнее обычного бесчинствовали в монастыре: мало того, что забрали и продали все ценности, но и бессмысленно разрушили геральдические витражи (которые заменили тростниковыми циновками) и сорвали со стен великолепный мрамор, лазурит и малахит. Тем не менее, это имело и свои преимущества.

Акустика значительно улучшилась, и, пока они стояли среди мрачных и голых каменных или кирпичных арок, хор монахов как будто пел в гораздо более старой церкви, и это пение намного сильнее соответствовало ей, чем витиеватому зданию эпохи Возрождения, что досталось французам.

Аббат был очень стар, он знавал трех последних Великих магистров, видел приход французов, а затем и англичан, и теперь его тонкий, но ясный старческий голос плыл сквозь полуразрушенные проходы: чистый и безличный, далёкий от всего мирского, а монахи вторили ему, их голоса усиливались и опадали, как волны в ласковом море.

В церкви присутствовало всего несколько человек, да и тех немногих с трудом можно было разглядеть, только когда они проходили мимо свечей, горящих в приделах, — по большей части женщины, чьи черные, похожие на палатки фалдетты [10] сливались с тенями, но когда в конце службы Стивен подошел к чаше со святой водой и к алтарю, то заметил сидящего около одной из колонн и утирающего платком глаза человека. Его лицо освещал сноп света из небольшого отверстия клуатра, и когда он повернулся, Стивен признал Эндрю Рэя.

Дверной проем заполнили медленно продвигающиеся и без остановки болтающие женщины, и Стивену пришлось остановиться. Присутствие Рэя его удивило: законы против папистов уже не те, что раньше, но даже сейчас исполняющий обязанности второго секретаря Адмиралтейства не мог быть католиком, и хотя Стивен время от времени встречал Рэя на представлениях в Лондоне, ему никогда не приходило в голову, что это из любви к музыке, а не дань модным веяниям.

Но эмоции секретаря Адмиралтейства казались достаточно искренними, даже когда он вышел из укрытия и зашагал в сторону двери, на его лице отражались глубокие переживания. Женщины отодвинули тяжелую кожаную занавеску в сторону, дверь открылась, выпуская их, и впустила луч солнечного света. Рэй не прикоснулся ни к святой воде, ни к алтарю — еще одно доказательство того, что он не папист.

Рэй посмотрел на Стивена. Выражение его лица сменилось маской вежливой любезности.

— Доктор Мэтьюрин, не так ли? — произнес он. — Как поживаете, сэр? Моя фамилия Рэй. Мы встречались у леди Джерси, и я имею честь быть представленным миссис Мэтьюрин. Я видел ее незадолго до отплытия.

Они какое-то время общались, щурясь от яркого солнца, в основном, о Диане — та хорошо выглядела, когда Рэй видел её в опере в ложе Колумптонов; и об общих знакомых, а затем Рэй предложил выпить по чашке шоколада в элегантной кондитерской на другой стороне площади.

— Я прихожу при первой же возможности, — сказал Рэй, когда они сели за зеленый столик в беседке позади магазина. — Испытываете ли вы удовольствие от грегорианского хора, сэр?

— Истинное, сэр, — ответил Стивен, — при условии, что пение лишено слащавости или стремления поразить эффектами, и спето без ошибок — ни аподжатур, ни переходных нот, ни показной пышности.

— Именно так, — воскликнул Рэй, — и без новомодных напевов. Ангельская простота — вот залог успеха. И эти достойные монахи понимают, в чем секрет.

Они поговорили о способах пения, согласившись, что в целом оба предпочитают амвросианское пение плагальному.

— Я на днях побывал здесь на одной из месс, — добавил Рэй, — когда они пели в миксолидийском ладу «Агнец Божий, взявший грехи мира, помилуй нас», и должен признаться, от того как старый джентльмен спел «Даруй нам мир» у меня навернулись слезы.

— Мир... — произнес Стивен, — увидим ли мы его когда-нибудь при жизни?

— Сомневаюсь, учитывая как ведет себя сейчас император.

— Вот я только что вышел из церкви, но даже после это жажду увидеть, как тирана Бонапарта, шелудивого пса, дважды обрекут на вечные муки.

Рэй засмеялся и сказал:

— Знавал я одного француза, признававшего все грешки Бонапарта, в том числе тиранию, как вы правильно заметили, и, хуже того, полное игнорирование французской грамматики, обычаев и манер, но в то же время во всем его поддерживающего. Объяснял он это следующим: искусство — это единственное, что отличает людей от животных и делает жизнь почти сносной, а оно процветает только в мирное время, а значит, нужно стремиться к установлению всеобщего мира. Насколько я помню, он цитировал рассуждения Гиббона о счастье жить в эпоху Антонинов, несмотря даже на то, что римский император, даже Марк Аврелий, был тираном, однако Pax Romana стоил возможных эксцессов тирании. И как полагает мой знакомый француз, Наполеон — единственный человек, скорее даже полубог, способный навязать всем мировую империю, поэтому он сражается в рядах императорской гвардии по соображениям гуманитарным и в защиту искусств.

В груди Стивена зародился целый ряд страстных возражений, но он давно уже перестал открывать душу перед кем-либо, кроме близких, поэтому сейчас только улыбнулся и сказал:

— Конечно, это лишь точка зрения.

— Но в любом случае, — заметил Рэй, — очевидно, что наша обязанность — подрезать крылья всеобщей империи, если можно так выразиться. Что касается меня, — он понизил голос и наклонился к столу, — сейчас передо мной стоит деликатная задача, и я был бы благодарен за совет. Адмирал сказал, что я могу к вам обратиться. Как только он прибудет, состоится совещание и, вероятно, вы могли бы почтить нас своим присутствием.

Стивен сказал, что полностью к услугам мистера Рэя: вскоре пробили часы, напоминая, что Мэтьюрин уже опаздывает на встречу с Лаурой Филдинг, поэтому он в спешке распрощался.

Проследив за тем, как Стивен торопливо пересек площадь и растворился внизу оживлённой улицы, Рэй вернулся в пустынную в этот час церковь, посмотрел, как расставляют свечи в капелле святого Роха и направился по южному проходу к маленькой дверце, обычно запертой, а сегодня лишь притворенной, и вошел в комнату, предназначенную для мирских целей.

Она была заставлена бочками разных видов, проход в дальнем углу вел на склад, тоже наполненный бочками, а между ними стоял Лесюер с пером и книгой в руке и чернильницей в петлице.

— Вы сильно задержались, мистер Рэй, — произнес он, — удивительно, что свечи еще не прогорели.

— Да, разговаривал с человеком, которого повстречал в церкви.

— Мне сообщили. И о чем же вы беседовали с доктором Мэтьюрином?

— Мы говорили о песнопениях. А почему вы спрашиваете?

— Вам известно, что он агент?

— И на кого же он работает?

— На вас, конечно. На Адмиралтейство.

— Я слышал, что с ним консультировались, направляли ему доклады, поскольку он осведомлен о политической ситуации в Каталонии, и что он давал советы секретарю адмирала по испанским делам. Но что Мэтьюрин агент... Я определённо так о нем не думал. Его имя никогда не всплывало в списках на оплату.

— Вы не знали, что этот человек убил Дюбрея и Понте-Кане в Бостоне, практически развалил ведомство Жолио, подсунув ложную информацию в военное министерство, что этот человек разрушил наше сотрудничество с американцами?

— О нет, помилуй Бог, — воскликнул Рэй.

— Тогда очевидно, что сэр Блейн недостаточно с вами откровенен. Возможно, тому виной его природная скрытность, или, вероятно, кто-то где-то почуял крысу. Вам следуют быть более внимательным в своих связях, мой друг.

— Я помню список с оплатой практически наизусть, — сказал Рэй, — и могу с уверенностью вас заверить, что Мэтьюрина там нет.

— Уверен, что вы правы, — сказал Лесюер. — Мэтьюрин идеалист, как и вы, что и делает его таким опасным. Однако если бы вы знали, то не смогли бы разговаривать с ним так спокойно. Если бы он почуял крысу, то, вероятнее всего, избавился бы от неё. Вы сказали ему о своей миссии?

— Я упомянул о ней и попросил поприсутствовать на встрече, когда прибудет главнокомандующий.

— Отлично. Но я бы посоветовал вам держать дистанцию, общайтесь с ним как политическим советником, экспертом, но не более. Помимо обычного наблюдения, за ним следит агент. Мэтьюрин определённо обладает целой цепочкой информаторов, некоторые из которых во Франции, имя хотя бы одного из них могло бы привести нас к остальным, а потом и в Париж...

Но Мэтьюрин — трудный толстошкурый зверь, и если этот агент вскоре не преуспеет, то маловероятно, что мы добьемся успеха, и я попрошу вас найти благовидный способ убрать его с дороги, не компрометируя меня.

— Я понимаю, — согласился Рэй и, подумав минуту, заметил: — Это можно устроить. Если больше ничего не предложат, то дей [11] Маскары решит эту проблему. Во всяком случае, — добавил он после недолгого раздумья, — уверен, что дей окажется полезен. Сможет убить двух зайцев одним махом, так сказать.

Лесюер задумчиво посмотрел на него.

— Прошу, сосчитайте бочки с вашей стороны, — после некоторой паузы попросил он, — мне отсюда все не видно.

— Двадцать восемь, — ответил Рэй.

— Благодарю, — Лесюер сделал пометку в учетной книге, — я зарабатываю семь с половиной франков на каждой, что весьма существенно.

Пока он с видимым удовлетворением перемножал цифры, Рей явно формулировал следующую фразу, и когда он ее произнес, в ней чувствовалась явное отсутствие спонтанности, как в подготовленной речи, а праведного негодования слышалось несколько больше, чем подобало.

— Только что вы говорили, что я идеалист, — сказал он, — и это так. Мою поддержку нельзя купить ни за никакие деньги, и такого никогда не случалось. Но невозможно жить лишь идеалами. Пока моя жена не получила наследство, я обладаю весьма ограниченными доходами, а пока я здесь, то просто обязан соответствовать должности. Сэр Хильдебранд и все те, кто извлекает выгоду на верфях и на поставках провизии, играют по очень высоким ставкам, и я обязан следовать общему примеру.

— Вы выжали большую прибавку к своей обычной... дотации перед отъездом из Лондона, — сказал Лесюер. — Вы же не можете ожидать, что на улице Вилар оплатят ваши карточные долги.

— Конечно, могу, когда они уже взяли на себя расходы подобного рода, — сказал Рэй.

— Я доложу начальству, — сказал Лесюер, — но ничего не могу обещать. Хотя полагаю, – сказал он, теряя самообладание, — полагаю, вы можете завоевать доверие этих людей, не играя по-крупному? Мне это кажется не лучшим способом.

— Для таких людей это существенно, — упорствовал Рэй.

Сильное огорчение Джека Обри от встречи с адмиралом Хартли смягчилось внезапным всплеском умственной и физической активности. Адмиралтейский суд постановил, что французский корабль, который Джек захватил в Ионическом море, — это законный приз; и, несмотря на умопомрачительную плату, в которую обошелся поверенный, это снабдило его кругленькой суммой – её и близко не хватало, чтобы разобраться с ужасно запутанными делами дома, но вполне достаточной, чтобы перечислить Софи своё жалование за десять лет, попросив её не скупиться, и оправдать переезд в более комфортный номер у Сирла.

И в этом свете появились соответствующие каналы, чтобы раздать необходимые взятки для начала работ на «Сюрпризе». Но глубокая печаль осталась, и отогнать её компанией или даже музыкой оказалось нелегко. Печаль, сопровождаемая решимостью жить полной жизнью, пока это еще возможно.

Когда Лаура Филдинг пришла в этот комфортабельный номер, чтобы дать урок итальянского, то обнаружила Обри в удивительно приподнятом настроении, несмотря на тяжелый день на верфи и глубокую озабоченность кницами своего фрегата.

Поскольку Джек Обри никогда в жизни сознательно и умышленно не соблазнял женщин, то не держал в осаде и её сердце, с обычными в таких случаях апрошами, подкопами и прочими хитростями. Его единственной стратегией (если нечто столь абсолютно инстинктивное и непреднамеренное заслуживало подобного названия) было улыбаться как можно чаще, быть максимально приятным и придвигать свой стул все ближе и ближе.

На ранней стадии изучения несовершенного сослагательного склонения неправильных глаголов миссис Филдинг с тревогой заметила, что поведение ученика, скорее всего, станет еще более неправильным, чем её глаголы.

Она распознала его намерения еще до того, как те четко выкристаллизовались в голове у самого Джека, потому что воспитывалась в непринужденной обстановке неаполитанского двора и с малых лет привыкла к ухаживаниям. На ее добродетель покушались дряхлые советники, безусые пажи и разнообразные джентльмены, и хотя она отбила бо̀льшую часть атак, этот предмет её интересовал — она ​​могла обнаружить ранние симптомы любовных намерений и в целом пришла к выводу, что у мужчин они не сильно-то отличаются.

Но ни один из ее бывших ухажеров не был настолько мощного телосложения, никто не обладал столь яркими и потрясающими глазами, и хотя некоторые из них вздыхали, никто никогда не похохатывал столь странным образом.

Бедная леди, обеспокоенная отсутствием прогресса в отношениях с доктором Мэтьюрином и огорченная слухами о своей связи с капитаном Обри, не имела желания играть в эту игру: она жалела об отсутствии служанки, поскольку от Понто, её постоянного стража, в данных обстоятельствах не было никакой пользы. Собака сидела здесь же, ухмылялась и стучала хвостом по полу всякий раз, когда капитан Обри придвигал свой стул еще чуточку ближе.

С совершеннейшим безразличием с обеих сторон пара разделалась с сослагательным наклонением, и Джек, чье воображение сильно разыгралось, стал рассказывать про слухи, которые о них ходят. Несмотря на несовершенство её английского и непоследовательность речи Джека, Лаура уловила основной смысл его высказываний, и когда Джек заявил, что страстно желает дать этим сплетням прочное основание (по его мнению, необходимо совершить то естественное преступление, в котором их необоснованно обвиняли), Лаура прервала его:

— О, капитан Обри, — воскликнула она, — умоляю вас исполнить мою просьбу.

Миссис Филдинг нужно только приказать, сказал Джек, улыбаясь ей с большой симпатией — он полностью в её распоряжении — счастлив — в восторге — сильнее просто невозможно.

— Что ж, тогда вы знаете, что я немного разговорчива — дорогой доктор частенько так говорит, желая меня утихомирить, но, увы, я не сильна в письме, по крайней мере, не на английском. Английское правописание! Плоть Христова, ох уж это английское правописание! Боже ты мой! Английское правописание! А теперь, если я устрою вам диктант, и вы напишите его на хорошем английском, то я смогу использовать слова в письме мужу.

— Хорошо, — произнес Джек, его улыбка померкла.

Все оказалось так, как он и боялся, и Обри, должно быть, ошибся в сигналах, что она подавала. Мистер Филдинг должен был знать, что великолепный капитан Обри спас Понто от участи захлебнуться в цистерне для воды, и Понто теперь проникся любовью к капитану Обри и подбегает к нему на улице. Тем не менее, недобрые люди говорят, что капитан Обри стал любовником Лауры. Если эти слухи достигнут мистера Филдинга, ему не имеет смысла обращать на них внимания. Наоборот. Капитан Обри — уважаемый человек, который не оскорбит жену товарища-офицера непристойным предложением. На самом деле, она настолько уверена в нем, что может посещать его, даже без присмотра горничной. Капитан Обри хорошо знает, что она не будет рукоблудить.

— Рукоблудить? — переспросил Джек, поднимая взгляд от бумаги, перо в его руке зависло в воздухе.

— А разве не так? Я так гордилась этим.

— Ах да, — сказал Джек, — только слово произнесено несколько необычно, — и Джек очень старательно написал, что «она не станет блудить», чтобы при прочтении не возникло недопонимания, и всеми силами старался подавить улыбку. Смешная ситуация целиком растворила всё его недовольство и разочарование.

И они расстались весьма тепло, Лаура одарила его особенно дружелюбным взглядом и спросила:

— Вы не забудете о вечере, что я устраиваю? Придет граф Муратори со своей чудесной флейтой.

— Ничто меня не удержит, — согласился Джек, — разве что потеря обеих ног, но даже в этом случае меня принесут на носилках.

— И напомните об этом доктору, хорошо?

— Он и сам себе напомнит, я уверен, — произнес Джек, открывая ей дверь, — а если нет... но вот и он, — продолжил Обри, кивнув в сторону лестницы. — Когда доктор спешит, то всегда поднимается по ступенькам как стадо бешеных овец, а не как добропорядочный христианин.

Это действительно оказался доктор Мэтьюрин, его лицо, обычно бледное, мрачное и отстраненное, порозовело от спешки и радости.

— Да вы весь мокрый, — вскричали они хором.

И действительно, пока Стивен стоял перед ними, у его ног быстро собиралась небольшая лужица. Джек уже собирался спросить, не свалился ли тот в море, но не хотел ставить своего друга в неловкое положение, поскольку обязательно прозвучал бы утвердительный ответ: доктор Мэтьюрин на море был удивительно неловок, и зачастую, карабкаясь со шлюпки на корабль или даже сходя с непоколебимого каменного причала в неподвижную дайсу (местная лодка, специально разработанная для безопасной перевозки сухопутных крыс), умудрялся споткнуться и рухнуть в воду, причем так часто, что его рубашки и фалды сюртука обычно хранили белые разводы засохшей соли. У Лауры Филдинг не было подобных причин удерживаться от вопроса, и её «Вы что, свалились в море?» прозвучало весьма естественно.

— Ваш преданный поклонник, мэм, — произнес Стивен, рассеянно целуя ей руку. — Джек, возрадуйся. Прибыл «Дромадер»!

— И что с того? — спросил Джек, уже видевший, как с самого рассвета транспорт с отвесными бортами пытается галсами войти в гавань.

— У него на борту мой водолазный колокол!

— Какой водолазный колокол?

— Мой долгожданный водолазный колокол конструкции Галлея. Я почти потерял надежду его получить. У него окно в верхней части! Жду не дождусь нырнуть. Ты должен немедленно пойти и осмотреть его — дайса ждет меня у берега.

— Доброго вам дня, джентльмены, — сказала миссис Филдинг, не привыкшая к тому, что её может затмить какой-то там водолазный колокол.

Они попросили у неё прощения. Им очень жаль: они и не думали выказывать неуважение, и Стивен, взяв её под руку, сопроводил вниз по лестнице, а Джек и Понто торжественно следовали за ними.

— Это модель Галлея, знаешь ли, — сообщил Стивен, когда длинная, с изогнутыми штевнями дайса отчалила и, подгоняемая обещанием заплатить вдвойне, быстро заскользила по Великой гавани по направлению к «Дромадеру». — Как же ловко эти достойные создания управляются с такой посудиной, и заметил ли ты, что для этого они стоят и обращены лицом вперед, как гондольеры в Венеции? Несомненно, эту похвальную практику следует ввести и на флоте.

Стивен частенько выдвигал идеи по улучшению службы. В свое время он выступал за обеспечение матросов скромным количеством мыла, урезание чудовищных порций рома, снабжение свободной, теплой и удобной одеждой чинов нижней палубы, особенно юнг и новичков, и отмену таких наказаний, как порка по всему флоту. Эти предложения имели успех не больше, чем сделанное только что предположение, что в нарушение всех традиций флот должен видеть, куда направляется. Джек проигнорировал его, с готовность подхватив:

— Галлея? Галлея, королевского астронома?

— Именно так.

— Я знаю, что он командовал пинкой «Парамур», когда работал со звездами южного полушария и картами Атлантического океана, — заметил Джек, — я очень его уважаю, это точно. Такой исследователь! Такой математик! Но я и понятия не имел, что он занимался и водолазными колоколами.

— А я рассказывал тебе о его работе «Искусство жизни под водой» в «Философских трудах Королевского общества», и ты оценил моё желание прогуляться по дну моря. Ты сказал, что это станет лучшим способом поиска потерянных якорей и канатов, чем шарить по дну кошкой.

— Я это прекрасно помню. Но ты не упоминал имя доктора Галлея и говорил о каком-то шлеме с трубками, не более.

— Я, несомненно, упомянул имя доктора Галлея, именно так, и я в какой-то мере упомянул и колокол, но ты не обратил внимания. Вы в это время играли в крикет: ты смотрел, а я подошел и встал рядом.

— Это другой случай, тогда мы играли с джентльменами из Гемпшира: и я хотел, чтобы Баббингтон тебя увел. Никогда не мог до тебя донести, насколько серьезно мы в Англии относимся к этой игре. Тем не менее, расскажи мне еще разок, прошу. Каков принцип работы колокола?

— Он прекрасен в своей простоте! Представь себе, усеченный конус без днища с прочным стеклянным иллюминатором в верхней части. Его днищем вниз аккуратно опускают в море, и пассажир этого удобнейшего колокола с комфортом сидит на скамье, размещенной немного выше нижнего края, наслаждаясь светом, падающим на него из верхнего иллюминатора, и упивается чудесами бездны. Ты можешь возразить, что по мере погружения колокола воздух в нем сжимается, и вода поднимается, — сказал Стивен, подняв руку, — и в обычных обстоятельствах это абсолютно верно, так что на тридцати трех футах колокол бы наполовину заполнился. Но тебе также следует представить утяжеленную бочку с отверстием в днище и с другим — в верхней крышке. И в верхнее отверстие вставлен кожаный шланг, герметичный, водонепроницаемый кожаный шланг, хорошенько промазанный маслом и воском, а нижнее — открыто, чтобы вода могла поступать в бочку, пока та погружается.

— И что же в этой бочке хорошего?

— А ты что, не понимаешь? Она снабжает колокол воздухом.

— Вовсе нет. Воздух уже убежал через твой кожаный шланг.

Это замечание поразило Стивена до немоты. Он открыл рот, потом закрыл его и в течение нескольких минут, пока вытянутая лодка быстро мчалась мимо кораблей и лодочек Великой гавани, с величественной громадой Трех городов впереди, Валлеттой за кормой и высоким голубым небом над головой, он ломал голову над проблемой.

Затем лицо его прояснилось, снова приняв восторженное выражение.

— Ну конечно, конечно, что я за тупица! — воскликнул он. — Я совсем забыл сказать, что кожаный шланг удерживается грузом ниже нижнего отверстия бочки. Он остается внизу во время спуска бочки — вот в чем вся суть — человек в колоколе берет шланг, втягивает внутрь и поднимает. Как только он поднимает его над поверхностью воды в колоколе, сжатый воздух с огромной силой устремляется в колокол, обновляя атмосферу и выдавливая воду из колокола. Затем человек подает сигнал, и эту бочку поднимают, а другую опускают. Доктор Галлей говорил — и это, Джек, его точные слова, — подача воздуха столь быстра, и его столько, что он сам был одним из пятерых, пробывших в колоколе на дне моря на глубине девяти или десяти морских сажень на протяжении свыше полутора часов и без каких-либо негативных последствий.

— Пять человек! — воскликнул Джек. — Бог мой, это наверняка весьма громоздкая штука. Каковы же его размеры?

— Хм, — у меня весьма скромный колокол, скорее даже небольшой колокольчик. Сомневаюсь, что ты в него поместишься.

— Сколько он весит?

— Разумеется, я не помню точную цифру, но очень мало — едва достаточно, чтобы погружаться, и погружаться медленно. Видишь вон ту птицу, почти прямо впереди, на возвышении примерно в тридцать пять градусов? Полагаю, это хэнги. Говорят, что она обитает только на этом острове.

Было ясно, что экипаж «Дромадера» уже привык к доктору Мэтьюрину: они спустили трап, как только дайса поравнялась с кораблем, и когда доктор с трудом карабкался вверх, два крепких моряка подхватили его за руки и перенесли через поручни.

Они явно привязались к нему, поскольку, несмотря на более важные и неотложные задачи, уже подготовили колокол и все принадлежности, и шкипер в сопровождении парочки членов экипажа (все они лыбились), повел гостей вперед, чтобы взглянуть на посылку.

— Вот он, — сказал капитан, кивая на главный люк, — всё готово к погружению.

— Вы видите, сэр, я до буквы следовал инструкциям доктора Галлея: вот шпринт, привязанный к топу мачты, вот поручни, чтобы перенести его через борт, а вот здесь Джо немного натер бронзу, чтобы эта штуковина не выглядела ерундовой.

Штуковина и в самом деле едва ли выглядела ерундовой. Широкое бронзовое кольцо, окаймляющее иллюминатор на вершине колокола, было свыше ярда в диаметре и взирало на них, как огромный выжидающий глаз веселого простодушного бога. Джек вернул этот взгляд с упавшим сердцем.

— Он кажется довольно большим в этом замкнутом пространстве, — заметил Стивен. — Но это оптический обман. Когда его достанут, ты увидишь, что он довольно невелик.

— Три фута пять дюймов в верхней части, пять футов в нижней, восемь футов высотой, — с большим удовлетворением произнес шкипер. — Объем примерно шестьдесят кубических футов, а вес — тридцать девять английских центнеров и сколько-то фунтов.

Джек намеревался отвести друга в сторонку и сказать ему наедине, что так не пойдет, что это приспособление нужно оставить на берегу или отправить домой, что Джек не вчера родился, и его нельзя вот так просто поставить пред свершившимся фактом, но столь шокирующие цифры так сильно поразили его, что он воскликнул:

— Боже, спаси! Пять футов в поперечнике, восемь футов в высоту — около двух тонн весом! Как только ты мог вообще предположить, что на палубе фрегата найдется место для столь громоздкой штуковины? — при этих словах улыбающиеся лица вокруг помрачнели и приняли отстраненное выражение, и Джек ощутил сильнейшее неодобрение: дромадеровцы явно заняли сторону Стивена.

— Честно говоря, — стал оправдываться Стивен, — я заказал его, когда ты командовал «Вустером».

— Но даже на семидесятичетырехпушечнике, где его хранить?

Стивен предложил, что его можно разместить на юте, где колокол сразу будет готов к спуску, или подвесить его там, перебросив через борт, если только корабль не задействован в бою.

— Полуют, полуют... — начал Джек, но не было времени описывать кошмарный эффект парусящих двух тонн, вынесенных настолько далеко в корму и так высоко от центра тяжести, и он продолжил мысль иначе, — но нет уже никакого линейного корабля, мы говорим о фрегате, к тому же фрегате небольшом. И да будет мне позволено заметить, что еще не построено фрегата, у которого есть полуют.

— Хм, а что тогда скажешь об удобном небольшом местечке между фок-мачтой и носовым ограждением?

— Две тонны прямо на носу, вдавливая фрегат в волну? Это будет хватка дьявола: сразу срежет два узла в крутой бейдевинд. Кроме того, есть еще грота-штаг, знаешь ли, и оттяжки, а ещё как быть с якорями? Нет-нет, доктор, я извиняюсь, но так не пойдет. Сожалею, но тебе следовало бы сообщить обо всем раньше, я бы сразу возразил — сразу бы сказал, что так не получится даже на линейном корабле, за исключением, возможно, корабля первого ранга, где, может, найдется для него местечко на шлюпочных блоках.

— Но это же модель доктора Галлея, — упавшим голосом произнес Стивен.

— Но с другой стороны, — продолжил Джек с фальшивой жизнерадостностью, — подумай, каким благом станет размещение на берегу! Потерянные канаты, якоря... Я уверен, что адмирал порта время от времени станет одалживать тебе плоскодонную баржу, чтобы осматривать дно.

— Я со своей стороны тоже питаю глубокую признательность к доктору Галлею всякий раз, когда определяю высоту звезд, — добавил шкипер «Дромадера».

— Все моряки должны быть признательны доктору Галлею, — подтвердил его помощник, и это, видимо, отражало мнение всех присутствующих на борту.

— Ну, сэр, — сказал шкипер, обращаясь к Стивену с видом явного сострадания, — что мне делать с вашим бедным колоколом — с бедным колоколом доктора Галлея? Сгрузить его на берег как есть или разобрать на части и сложить в трюме, пока вы не решите, как с ним быть? Я должен что-то сделать, чтобы очистить люк, и очень-очень быстро. Видите ли, лихтеры отчалят, как только казначей верфи доберется до Адмиралтейской бухты. Вон он, около «Эдинбурга», болтает с капитаном.

— Прошу, разберите его на части, капитан, если это не слишком трудоемко, — попросил Стивен, — у меня есть на Мальте друзья, на чью преданность, думаю, я смогу положиться.

— Никаких проблем, сэр. Дюжина болтов, и всё готово, делов-то.

— Если его можно разобрать на части, — воскликнул Джек, — то это все меняет. Если его разобрать на части, то можно погрузить на борт, в трюм, собирая все вместе, только когда потребуется — в мертвый штиль или в порту, или когда корабль лег в дрейф. Я немедленно пришлю свой баркас.

«Странно, — размышлял Джек, пока дайса скользила в сторону верфи, - но если бы я стоял на своём собственном квартердеке, они бы никогда, никогда не осмелились болтать о докторе Галлее. Я чувствовал себя как Юлиан Отступник на скамейке епископов... прекратил бы все это на борту собственного корабля... уважение значит очень многое — кроткие в доме отца своего... и таких большинство, осмелюсь заметить». Тем не менее, его собственные дочери не были столь кроткими: Джек вспомнил их пронзительный рев: «Папа, папа, давай же, папа. Мы никогда не взберемся на холм на такой скорости. Прошу, папа, не ползи как слизняк». Раньше это было бы «долбаный слизняк» — девочки научились вольностям в речи у моряков, которые составляли часть их домашней обслуги, но в последнее плавание или два Софи взяла дело в свои руки, и теперь девчачьи крики типа «проклятый увалень» или «толстозадый ублюдок» слышались только в отдаленных уголках рощи Эшгроу.

— Интересно, чем Грэхэм нас угостит, — внезапно произнес Стивен, нарушив молчание.

— Чем-то хорошим, я уверен, — отозвался Джек, улыбаясь.

Профессор Грэхэм был известен своей бережливостью, но те, кто называл его жадным, скупым, скаредным, скрягой или чем-то похожим, ошибались, и когда он закатывал пирушку, а в этом случае — прощальный ужин своим бывшим товарищам по «Вустеру», «Сюрпризу» и еще парочке друзей и родственников из шотландских полков, то делал это весьма щедро.

— Будет странно, если ты не получишь свою «пятнистую собаку». Он особенно просил меня рассказать о твоих любимых блюдах.

— Буду с нетерпением ждать, — голос друга вдруг без каких-либо усилий поднялся до оглушительного рыка, когда он крикнул, — только стань мне поперек клюзов, и я раздавлю тебя, недоделанный сын египетской шлюхи, — в сторону гички по перевозке шерсти, и этот крик отразился эхом от обоих берегов.

— Но теперь я подумал, — продолжил Джек, — и полагаю, лучше доплыть до «Эдинбурга» и позаимствовать катер у Дандаса. Катер невероятно широк, гораздо удобнее нашего собственного, а поскольку «Эдинбург» встал на якоре на глубине в десять саженей, то подходит гораздо лучше, чем зловонная лужа «Сюрприза». Не сомневаюсь, что Дандас набросит канат на колокол и даст тебе погрузиться. Хотя думаю, будет лучше, если сначала юнга или мичман спустятся в нем, чтобы удостовериться, что штуковина работает.

— Профессор Грэхэм, сэр, добрый вечер, — произнес доктор Мэтьюрин, входя в комнату коллеги, — я заглянул к вам сразу после прогулки по дну моря.

— Да, — сказал Грэхэм, оторвавшись от своих бумаг, — так я и понял. За вами наблюдали с Барракки в подзорные трубы, как вы пузыри пускали в своем перевернутом котелке: полковник Виль поставил пять к двум, что вы больше не всплывете.

— Я искренне надеюсь, что он проиграл, бесчеловечный негодяй.

— Конечно, проиграл, раз уж вы стоите здесь, — сказал Грэхэм нетерпеливо. — Но вы снова шутите, несомненно. Судя по вашей обуви и чулкам, морское дно, должно быть, ужасно вонючее и грязное место.

— Так и есть, огромный участок желтовато-серого ила, перемещающегося в удивительно-странном свете, но кольчатые черви, мой дорогой Грэхэм, кольчатые черви! Сотни, нет, тысячи кольчатых червей, по крайней мере, тридцати шести различных видов, некоторые с хохолком, другие плоские. И подождите, я еще расскажу вам о моих голотуриях, морских слизнях, морских огурцах...

— Огурцы, да-да, — произнес Грэхэм, делая пометку и, как только Стивен ненадолго прервался, сказал, — прошу вас просто мельком бросить взгляд на этот листок и помочь мне силой своего ума. Я весьма удовлетворен подготовкой к обеду, но не рассадкой гостей, как морских офицеров с их собственной иерархией, так и джентльменов из шотландских полков, принадлежащих к различным кланам, и я должен учесть как старшинство внутри клана, так и старшинство самих кланов, иначе быть потасовке. Можете ли вы представить себе, чтобы Макуиртер уступил место любому из Макальпов? Ибо в неформальной встрече подобного рода армейские чины не применяются, хотя, надо сказать, что офицеры сорок второго полка крайне не желают уступать место любому другому шотландскому полку.

— Вам следует пронумеровать стулья, и пусть каждый вытащит свой номер из шляпы. Вы можете проделать это с остроумными комментариями.

— Остроумными комментариями? Хммм. Хотелось бы, чтобы всё уже поскорей закончилось.

— Уверен, вам понравится этот обед, раз вы так хорошо к нему готовитесь, — произнес Стивен, глядя на счет за еду. — А это что такое тушеное?

— Тушеная репа с кислым молоком. Это не совсем тот обед, что я хотел бы устроить... нет. Но что есть, то есть. Буду рад наконец-то оказаться дома, в тиши моих исследований и лекций. Я буду скучать по вашей компании, Мэтьюрин, но, не считая этого, я рад, что уезжаю: мне не нравится, чем попахивает на Мальте. С точки зрения разведки, вы понимаете. Слишком много людей вовлечено в работу, и слишком многие — болтливые идиоты с дрожащими поджилками. Мне совсем не по душе ряд операций на Берберском берегу. А если учесть реальные чувства Мехмета Али к Блистательной Порте, то и дельце на Красном море представляется весьма сомнительным мероприятием. Мне многое вообще не нравится. — Грэхэм помолчал, неотрывно глядя на Мэтьюрина. — Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Лесюер, Андре Лесюер?

Стивен задумался.

— Я связываю это имя с разведкой, с организацией Тевено. Но я ничего о нем не знаю и никогда его не видел.

— Я видел его в Париже во время Амьенского мира — один из наших агентов указал на него. И я почти уверен, что узнал его сегодня на Страда Реале. Он прогуливался как у себя дома, пока вы бродили по морскому дну. Я развернулся как можно осторожней и попытался проследовать за ним, но толпа оказалась слишком плотной.

— Как он выглядит?

— Небольшой бледный человечек, узкоплечий, довольно сутулый, мрачный, черный сюртук с обтянутыми тканью пуговицами и темно-желтые бриджи. Лет сорока пяти или около того. Производит впечатление делового человека или торговца средней руки. Поскольку вас рядом не оказалось, а у меня есть сомнения в благоразумии местной канцелярии, то я пошел прямо к мистеру Рэю.

— Да? И что он сказал?

— Очень внимательно выслушал, — он гораздо умнее, чем я предполагал, и посоветовал никому больше этого не говорить. Рэй собирается, чтобы нанести один, решающий и смертельный удар.

— Хотелось бы, чтобы он преуспел. У меня сложилось впечатление, что французы на Мальте обосновались так же хорошо, как мы в Тулоне в 1803 году: ни единого перемещения кораблей, войск или боеприпасов, чтобы они не узнали об этом в течение двадцати четырех часов.

— Я тоже хочу, чтобы у него получилось. Но это не покончит с соперничеством армейских и моряков на острове, с враждующим советниками, пустой болтовней, постоянно шляющимися здесь иностранцами и недовольством местных жителей. Как, возможно, и с несвоевременным рвением нового командующего и его приспешников.

— Может, мы узнаем больше о ситуации в целом, когда он проведет совещание. Как вы несомненно знаете, он сейчас к западу от Гоцо, и с переменой ветра может прибыть на Мальту завтра или послезавтра.

— Сомневаюсь, что на совещании мы многое узнаем. Встречи подобного рода, на которых присутствует сэр Хильдебранд и его солдатня, а некоторые участники видят друг друга впервые, вероятно, не выдаст ничего, кроме банальностей. Кто будет освещать конфиденциальные вопросы перед незнакомыми людьми, какими бы ни были их полномочия? Уверен, что мистер Рэй ограничится общими фразами, а я вообще не произнесу ни слова. Я бы не сказал ничего хотя бы потому, что там будет этот ушастый придурок Фиггинс Покок.

Стивен знал, что мистер Покок, выдающийся востоковед, сопровождающий адмирала сэра Фрэнсиса Ивса в качестве советника по турецким и арабским делам, не соглашался с профессором Грэхэмом по вопросу издания Абу-ль-Фида [12], каждый написал памфлеты редкой степени язвительности с переходом на личности, и это могло повлиять на мнение Грэхэма о политике главнокомандующего в восточных делах, но даже в этом случае Стивен склонен был согласиться, когда профессор произнес:

— Атмосфера в Валлетте крайне нездоровая: даже если мистер Рэй справится с текущей ситуацией, она, скорее всего, останется весьма дурно пахнущей, с разделённой властью в верхах, недоброжелательностью и соперничеством на всех уровнях, глупцах при власти, и поскольку, как я понимаю, вы пробудете здесь еще некоторое время, возможно, вам лучше держаться подальше и заниматься врачеванием, натурфилософией и своим колоколом?

— Может быть и так, — согласился Стивен, глядя на ноги. — Но сейчас меня больше занимают ботинки и чулки. Я приглашен на вечерний прием, концерт у миссис Филдинг, и должен поспешить туда, не теряя ни минуты, но сейчас вижу, что при высыхании все это будет отвратительно вонять. Как вы думаете, можно ли оттереть грязь?

— Сомневаюсь, — ответил Грэхэм, приглядевшись повнимательнее. Невысохшая грязь выглядит маслянистой, так что вряд ли это поможет

— Я могу сменить сюртук, и даже рубашку и чулки, — сказал Стивен, — но это мои единственные приличные ботинки.

— Вам следовало надеть старые ботинки, раз уж вы намеревались погулять по дну, — заметил профессор Грэхэм, который не напрасно изучал моральную философию. — Или даже полусапоги. Я не то чтобы совсем не желаю одолжить вам пару ботинок, даже и с серебряными пряжками, но они явно вам будут велики.

— Это не имеет значения, — возразил Стивен. — Их можно набить носовыми платками, бумагой, пухом. Пока пятки и пальцы прижаты к твердой, но податливой поверхности, внешние размеры обуви не имеют значения.

— Они принадлежали моему деду, — сообщил профессор Грэхэм, вынимая обувь из матерчатого мешка, — а в то время для мужчин обычным делом было добавить себе пару дюймов роста с помощью пробковых каблуков.

Виолончель Стивена, хотя и громоздкая в подбитом, предназначенном для морских вояжей парусиновом футляре, весила мало, и он без малейшего смущения носил ее по улицам. Не вес и не смущение заставляли его делать остановки и задыхаться, частенько присаживаться передохнуть на ступеньки, а подлинные муки.

Его теория о размере обуви показала свою ошибочность уже через весьма короткий промежуток времени. Кроме того, стоял необыкновенно теплый вечер, а его единственные чистые чулки были не из шелка, а из овечьей шерсти.

Он натёр ноги, и так уже сведенные судорогой из-за неестественных каблуков, еще на первых двухстах ярдах, зуд усиливался, набухали мозоли, которые лопнули еще до того как Стивен добрался до переполненной и веселой Страда Весково. Из-за шаткой походки он выглядел пьяным, и небольшая группка шлюх и уличных мальчишек составила ему компанию, надеясь в итоге поживиться.

— Жжение, покраснение, воспаление, — сказал он, вновь присаживаясь на углу улицы под мягко освещенным образом святого Роха. — Так не пойдет. Но если я сниму ботинки, то не смогу нести еще и виолончель. С другой стороны, любой из этих оболтусов может прихватить их с собой, и что тогда я скажу Грэхэму? Опять же, инструмент я не доверю в их нерадивые руки, а держать чехол необходимо обеими руками, заботливо, словно захворавшего ребенка. Вот если бы среди этих негодных распутниц оказалась добродушная девушка... Но, похоже, тут собрались лишь бессердечные. Вот так дилемма.

Пока он так перебирал всевозможные варианты действий, необходимость в них отпала. На него наткнулась группа моряков с «Сюрприза», завернувших за угол церкви святого Роха. Моряки без возражений взяли ботинки, а один из них, мрачный, зловещего вида матрос с полубака, явно в молодости ходивший под пиратским флагом, сказал, что понесет большую скрипку и с удовольствием посмотрит на того мерзавца, который решит засмеяться или попросит что-нибудь сыграть.

По морским меркам парней с «Сюрприза» нельзя было назвать пьяными или даже навеселе, но они пошатывались, спотыкались и время от времени останавливались посмеяться или поспорить и, когда в итоге оставили Стивена у входной двери Лауры Филдинг, время было уже позднее. Настолько позднее, что, ковыляя по проходу, он услышал на невидимом дворе скрипку Джека Обри, мягко отвечающую на жалобы флейты.

— В следующий раз оставлю виолончель в доме этого милого создания, — пробормотал доктор, ожидая за дверью, когда затихнет музыка, а затем прислушиваясь к характерным звукам флейты. — Вероятно, это «флейта любви», давненько я ее не слышал.

К концу мелодии звучание традиционно усилилось. Стивен проскользнул через дверь, уничижительно склонившись, и опустился на холодные каменные ступени прямо во дворе с виолончелью за спиной. Лаура Филдинг, сидевшая за фортепьяно, доброжелательно улыбнулась, капитан Обри взглянул сурово, а граф Муратори, вновь поднося флейту к губам, посмотрел с полным безразличием. Большую часть остальных гостей скрывало лимонное дерево.

Музыка его не особо волновала, но было приятно, выскользнув из ботинок, сидеть под сплетающиеся звуки в теплой, слегка возбужденной атмосфере. Лимонное дерево источало столь хорошо знакомый аромат — сильный, но не слишком, а на противоположной от фонаря стене собрался целый рой светлячков. Они плели собственный узор, и немного воображения, плюс устранение нескольких лишних нот и букашек, могли слить оба орнамента в единое целое.

Понто пересек двор, понюхал Стивена самым оскорбительным образом, избегая его ласки, и отошел, бросившись к светлячкам со вздохом отвращения. Вскоре он принялся вылизывать свои интимные места с громким чавканьем, заглушившим очередное пианиссимо флейты, и Стивен полностью потерял нить мелодии.

Мысли его унеслись к светлячкам, которых он знал, светлячкам американским, и рассказу энтомолога из Бостона об их манере поведения. По словам этого джентльмена, разные виды подают различающиеся сигналы, показывая свою готовность к спариванию — вполне понятная и достойная одобрения практика. Чего не скажешь о том, что поведением некоторых самок, скажем, вида А, движет не любовная страсть, а обычная прожорливость, они имитируют сигналы вида Б, чьи самцы, ничего не подозревая, слетаются не к светящемуся брачному ложу, а на мрачный стол мясника.

Музыка закончилась, послышались вежливые хлопки. Миссис Филдинг поднялась из-за инструмента и встретилась со Стивеном, когда тот подошел принести свои извинения.

— Ох, ох, — воскликнула она, взглянув на его ноги, облаченные только в чулки. — Вы забыли ботинки.

— Миссис Филдинг, моя дорогая, — сказал он, — Пока жив, я никогда не забуду их надеть, просто они причиняли мне чудовищные мучения. Но я полагал, что мы достаточно хорошие друзья и можем не так строго придерживаться норм этикета.

— Разумеется, — ответила она, ласково сжимая его руку. — Я безусловно тоже сняла бы туфли в вашем доме, если бы они причиняли мне боль. Вы со всеми знакомы? С графом Муратори, полковником О'Харой? Ну конечно, знакомы. Проходите и выпейте бокал холодного пунша. Давайте ваши туфли, я поставлю их в спальне.

Она проводила его в дом, где Стивен действительно увидел чаши с пуншем вместо традиционных кувшинов с лимонадом. И нововведения на этом не заканчивались: место печенья по-неаполитански заняли анчоусы на ломтиках хлеба, намазанных ярко-алой пастой. Кроме того, миссис Филдинг несколько часов провела в кресле парикмахера и у хорошо освещенного зеркала, сделав все возможное, чтобы улучшить и без того прекрасный цвет лица.

Стивен, чью голову занимали мысли о собственных ногах и скверно отрепетированной сонате, которую ему предстояло играть, хотя он не вполне это осознавал, заметил, что миссис Филдинг надушилась и оделась в огненно-красное платье с глубоким вырезом. Чего он не одобрял.

Вид красивой, частично обнаженной груди волновал многих мужчин — Джек Обри часто выглядел смущенным — и Стивен считал жестокой несправедливостью со стороны женщины разжигать страсть, которую она не намерена удовлетворять. Неодобрительно он относился и к пуншу: тот оказался чересчур крепким. А когда он попробовал красную пасту, у него вновь перехватило дыхание.

Помимо остроты в ней угадывался вкус чего-то знакомого, но чего именно, Стивен так и не смог определить за несколько минут размышлений, и это казалось невероятным. Поскольку того требовали правила поведения в обществе, он похвалил пасту миссис Филдинг, заверив, что жгучий ингредиент — подлинная амброзия. Он съел еще одну порцию, чтобы удостовериться, и пошел обмениваться любезностями с остальными гостями.

Ему показалось, что атмосфера этого вечера не такая, как обычно, и это опечалило: пропала характерная легкая веселость, возможно, потому что Лаура Филдинг слишком старалась, будто она уже на грани, а, возможно, из-за того, что, по крайней мере, некоторые мужчины уделяли больше внимания ей, чем музыке.

Но когда Джек Обри подошел к нему и сказал: «Вот ты где, Стивен. Наконец пришел. Как прошло твоё погружение?», то жизнерадостность вернулась вместе с воспоминаниями об этом замечательном событии, и Стивен ответил:

— Клянусь, Джек, это лучший в мире колокол! Как только его опустили в воду с борта «Эдинбурга», капитан Дандас, этот почтенный, достойный человек, окликнул меня сверху, чтобы узнать, решился ли я погружаться, ведь в таком случае он станет моим напарником, поскольку, — тут он понизил голос, — проклянет себя, если позволит мне совершить это в одиночку, и...

— Дорогой доктор, я не помешаю? — спросила Лаура Филдинг, протягивая партитуру.

— Ничуть, мэм, — заверил Стивен, — я просто рассказывал капитану Обри о моем водолазном колоколе, моем новом водолазном колоколе.

— О да, да! Ваш водолазный колокол, — сказала она. — Как бы мне хотелось послушать о нем. Давайте поскорее покончим с музыкой, и вы расскажете о нем в спокойной обстановке. Жемчуга, русалки, сирены...

Они исполняли сонату для виолончели Контарини всего с одним пассажем в нижнем регистре, и обычно Лаура Филдинг всегда изумительно играла свою партию, будто гармония для нее столь же естественна, как дыхание, а музыка лилась из нее, словно вода из родника. Но в этот раз они едва сыграли вместе десять тактов до того, как она выдала настолько фальшивый аккорд, что Стивен поморщился, а Джек, Муратори и полковник О'Хара удивленно подняли брови и стиснули губы, а пожилой командор-итальянец довольно громко произнес:

— Ай-ай-ай.

После первой ошибки она сосредоточилась — Стивен видел, как Лаура склонила симпатичную голову над клавишами, её мрачное, напряженное выражение лица, закушенную нижнюю губу — но старательное исполнение абсолютно не подходило ее стилю, и она посредственно отыграла свою часть, то сбиваясь с ритма, то попадая не в ту ноту.

— Прошу прощения, — сказала она, — постараюсь исправиться.

К сожалению, сбыться этому оказалось не суждено. Адажио требовало четкого акцентирования на нотах, но понапрасну. Пару раз миссис Филдинг посмотрела на Стивена извиняющимся взглядом, пока совсем уж дикая ошибка не остановила его смычок в воздухе, а она, сложив руки на коленях попросила:

— Может, вернемся к самому началу?

— Да, конечно.

Но и эта попытка закончилась провалом: они медленно убивали бедного Контарини. Мэтьюрин теперь играл так же плохо, как и его партнерша, поэтому, когда со звонким «памм» на второй трети адажио струна «ля» лопнула, все вздохнули с облегчением.

Позже полковник О'Хара сыграл несколько современных произведений на фортепиано с поразительным неистовством и страстью, но по-настоящему исправить вечер после их провала так и не удалось.

— Миссис Филдинг не в духе, — заметил Стивен, стоя у лимонного дерева с Джеком Обри, — в неподходящем расположении духа, точнее говоря, — добавил он, поскольку она постоянно с кем-то беседовала и смеялась.

— Да, — согласился Джек, — она скорбит по мужу, несомненно, говорила о нем утром.

Джек с доброжелательностью и состраданием смотрел на нее сквозь листья: он всегда ценил тех женщин, что отказывали ему вежливо, а Лаура Филдинг, хотя и несколько встревоженная, в этот вечер была необычайно хороша в своём пламенеющем платье.

— Мне кажется, она обрадуется, увидев наши спины, — предположил Стивен. — Как только это будет прилично, я откланяюсь. Только, наверное, мне следует захватить свои ботинки, точнее, ботинки Грэхэма, Может, уйду прямо сейчас, спрошу, можно ли оставить виолончель, и незаметно выскользну.

Его последние слова заглушил взрыв смеха мужчин с другой стороны дерева и приближение капитана Вагстаффа, поприветствовавшего Джека довольно громким и фамильярным голосом и спросившего, много ли тот съел огненных красных штучек.

Стивен прокрался в дом, где обнаружил миссис Филдинг, аккуратно наполнявшую пуншем бокалы. Выражение её лица сменилось на самое любезное.

— Будьте добры, помогите мне с подносом, — попросила она, а затем приблизилась и прошептала ему на ухо: — Я пытаюсь избавиться от них, но они не уходят. Скажите им, что это вокал на прощание. То есть бокал.

— Я как раз собирался откланяться, — ответил Стивен.

— О нет, — удивленно возразила она, — не уходите. Нет-нет, вы должны остаться, мне нужно с вами посоветоваться. Возьмите бокал с пуншем и марципан... Я приберегла их для вас.

— По правде говоря, моя дорогая, полагаю, сегодня я уже съел предостаточно.

— Тогда половинку, я разделю ее с вами.

Они вынесли подносы, он — большой с напитками, она — другой, на котором Стивен признал старого знакомого — неаполитанское печенье. Они обошли всех, миссис Филдинг сказала пару слов, поблагодарив гостей за то, что пришли и так очаровательно сыграли. Но гости не уходили, а стояли, необычайно громко смеялись и раскрепощенно разговаривали.

И если в начале вечера она вела себя довольно игриво, возможно, несколько наигранно, то теперь об этом ​​пожалела, хотя её теперешние холодность и отстраненность не покончили с тем эффектом. Свобода в речах уступила место распущенности, и Вагстафф, переводя взгляд с Джека на Стивена, произнес:

— Честное слово, доктор, вам повезло. Многие дорого бы заплатили, чтобы занять ваше место дворецкого.

Так продолжалось до тех пор, пока она не переговорила наедине с командором, после чего все стали маленькими группами неспешно прощаться и уходить, и даже тогда Вагстафф надолго застрял у открытой двери, рассказывая только что пришедшую ему на ум забавную историю, непристойную концовку которой кое-как замяли собеседники, еле выпроводив его, все еще смеющегося, на улицу, где невидимый наблюдатель отметил их всех в своем списке как ушедших.

Наконец остались только Обри и Мэтьюрин. Джек задержался, чтобы помочь своему другу доковылять до дома. Он удивительно четко осознавал, что он мужчина, а Лаура Филдинг – женщина, но продолжал разглядывать ее весьма доброжелательно, как ангела, пока та не попросила запереть Понто на отцовском дворе: «Он ненавидит это место, но для вас сделает всё что угодно», — а когда Джек уже стоял у входной двери, попросила закрыть её от кошек.

Дорогой доктор пока не собирается уходить, а, потакая ее желаниям, решил еще чуть-чуть задержаться, о чем она сообщила, улыбнувшись Стивену. Эта улыбка, которую Джек заметил, внезапно поразила его, словно выстрел. Хотя он мог не разобрать сигналов в свою сторону, но едва ли ошибся бы касательно тех, что адресованы другому мужчине.

Ему удалось скрыть свои чувства, нарочито демонстрируя спокойствие, когда он благодарил за прекрасный вечер и выражал надежду на то, что в скором времени ему посчастливится вновь увидеться с миссис Филдинг, но не было смысла морочить Понто, с его задабривающим нервным взглядом. Глядя прямо в глаза Джеку, пес покорно и молчаливо ушел, повесив уши, в свою тюрьму на двор с цистерной для воды, хотя ненавидел спать где-либо, кроме как у кровати хозяйки.

— От кошек, клянусь честью, — сказал Джек, захлопывая за собой наружную дверь, — никогда бы не подумал, что Стивен способен на такое.

Сам Стивен стоял в некотором замешательстве среди множества бокалов и тарелочек, разбросанных по всему двору, когда Лаура вернулась к нему со всем необходимым для наведения порядка.

— Я быстренько здесь приберусь, — сказала она, — проходите внутрь, в мою спальню: я зажгла фимиам и приготовила вино.

— А где Джованна? — спросил Стивен.

— Она сегодня не останется на ночь, — с улыбкой ответила Лаура, — я скоро.

Принимать гостей в спальне являлось вполне пристойным во Франции и большинстве стран, перенявших французские манеры, и Стивен прежде уже бывал в спальне миссис Филдинг — в плохую погоду её гости переходили туда из маленькой гостиной — но никогда еще не видел эту комнату столь уютной.

Перед диваном, у дальнего края, стоял низкий столик из сияющей бронзы с лампой на нем. Лампа отбрасывала полоску белого света на пол и небольшой кружок — на потолок, а полупрозрачный красный абажур наполнял комнату розоватым свечением, особенно приятно смотрящимся на побеленных стенах.

За диваном было невозможно что-либо четко рассмотреть, с левой стороны смутно проглядывалась занавешенная кровать и несколько стульев с разбросанными на них коробками, но когда Стивен сел, то заметил, что огромный и уродливый портрет мистера Филдинга исчез.

Он хорошо помнил картину: лейтенант (какое-то время он занимал должность первого лейтенанта на «Фениксе») в полосатых панталонах и круглой шляпе, с рупором в руке ведет корабль через риф во время урагана в Вест-Индии. Картину в основном рисовал моряк, и Джек уверял, что каждый трос на ней находится именно там, где его и стоит ожидать при таком шквале, но лицо являлось результатом работы профессионального художника.

Это был великолепный образчик человеческого лица, энергичного, мрачного, серьезного, и оно создавало поразительный контраст с безжизненным, неестественно выглядящим телом. Женщина с таким утонченным вкусом, как у миссис Филдинг, только из преданности могла повесить нечто подобное в своем доме. Блюдо или тарелка за графином с марсалой на бронзовом столике — греческий пинакс с красными фигурами из Сицилии — давал более точное представление о том, что ей нравится.

Несмотря на сколы и следы реставрации, его радостные нимфы продолжали танцевать под кронами деревьев с немыслимым изяществом, как делали это два и даже более тысячелетия назад.

— Как же так получилось, что она положила эти два красных предмета вместе? — спросил Стивен, рассматривая нимф и огненную пасту. — И вправду ужасное столкновение.

Затем он некоторое время рассматривал свои ноги, прежде чем вернуться к пасте и ее возможным ингредиентам, не считая красного перца.

— Что за едва уловимый запах чувствуется время от времени? — произнес он вслух. — Нечто до боли знакомое, но совершенно невозможно точно определить, что это.

Он снова поднес нос к блюду, сощурив глаза, пока принюхивался, и тут же, опроверг ранее сказанное, запах вызвал в памяти название: кантарис, более известный, как шпанская мушка — вещество из жестких надкрыльев тонких, переливающихся желто-зеленых жучков, обладающее сильным запахом, знакомое любому натуралисту с юга. Его используют при ожогах, как ранозаживляющее, а иногда принимают для сексуального возбуждения, это наиболее действенный ингредиент приворотных зелий.

— Шпанская мушка, ну и ну, — сказал он и, слегка задумавшись о смысле происходящего, добавил, — по всей видимости, она получила это от Анигони — аптекаря, печально известного подмешиванием всякой дряни в свои микстуры. Но в таком случае я с ужасом думаю о тех мужчинах, что бродят сейчас по Валлетте, словно стадо голодных быков. Я лично уже ощущаю действие вещества, но, без сомнений, оно будет становиться все сильнее.

Наконец пришла Лаура Филдинг. Совершенно очевидно, что она оставила его в одиночестве не из-за уборки. Теперь на ней красовался синий пояс, благодаря которому тонкая талия выглядела еще тоньше, и она изменила прическу. Лаура заметно нервничала, когда села рядом со Стивеном, намного сильнее, чем когда ее двор переполняли гости.

— Почему вы ничего не выпили? — ободряюще спросила она. — Я налью вам бокал вина, когда вы доедите, — добавила она, придвигая к нему пинакс с красной пастой.

— Бокал вина — с радостью, — ответил Стивен, — но если можно, я съем с ним одно из этих восхитительных маленьких пирожных с марципаном.

— Я ни в чем не могу вам отказать, — согласилась она, — мигом вам их принесу.

— И раз уж вы встали, не могли бы вы передать мне мел? — попросил Стивен.

Кусок мела, которым Лаура записывала напоминания о назначенных встречах.

Доктор тоже нервничал: весь его небольшой опыт общения с женщинами был печальным. Он знал, что должен вести себя очень осторожно, и все же не имел ни малейшего понятия, как именно.

— Держите, — сказала она, вернувшись и взяв графин, — марципан и кусочек мела. Придется пить из одного бокала, только он остался чистым. Вы не против?

— Не против.

После чего несколько минут они просидели в тишине, жуя пирожные и молча передавая друг другу бокал с вином: дружеская, негнетущая пауза, несмотря на обоюдную напряженность.

— Послушайте, — произнес он наконец, — вы хотели поговорить со мной, как с медиком?

— Да, — сказала она, — то есть, нет. Я расскажу вам... но сначала позвольте принести свои извинения, огромные извинения за мою ужасную игру. —

Она в деталях описала, как первая оплошность привела к остальным, как ее голову заняли посторонние мысли и как это отразилось на пальцах. — Что мне сделать, чтобы вы меня простили? — спросила она, положив ладонь на его колено и покраснев.

— Разумеется, дорогая, я от всего сердца вас прощаю.

— Тогда вы должны меня поцеловать.

Стивен одарил ее невинным сухим поцелуем, так как его мысли витали где-то далеко, он прекрасно понимал, что пока сдерживается лишь благодаря тому, что относился к ней, как к пациентке, и уже находится на грани, поскольку мысли всё сильнее подталкивали его к прелюбодеянию. Стивен ненавидел себя за то, что ведет себя как ничтожество, оскорбляя ее видимым безразличием, которое становилось всё более вопиющим с каждой минутой. Тем не менее, он потянулся и взял кусок мела со словами:

— Могу ли я теперь рассказать о колоколе?

— О да! — закричала она. — Я страстно желаю о нем услышать.

— Это, как вы понимаете, вид колокола сбоку, — сказал он, рисуя мелом на залитом светом лампы полу. — Высота — восемь футов, диаметр отверстия наверху — ярд или около того, ширина здесь, где расположены скамейки, немного меньше четырех целых и шести десятых фута, а весь объем составляет пятьдесят девять кубических футов!

— Пятьдесят девять кубических футов? — переспросила Лаура Филдинг, день оказался для нее долгим и тяжелым, поэтому более внимательный слушатель заметил бы нотки отчаянья в ее пытливом любопытстве.

— Пятьдесят девять кубических футов — это как минимум, конечно же, — сказал Стивен, дорисовывая две карликовые фигурки на скамейке, и уточнил: — Это капитан Дандас, а это — я, уйма пространства, как видите. Но, естественно, когда колокол опустился, погрузившись на несколько саженей, вода поднялась, сжав воздух, из-за чего мы почувствовали небольшое давление на уши. Когда вода поднялась до скамейки, мы подняли ноги, вот так, — показал он, присев на диван, — и дернули трос, подавая сигнал, что нужна бочка.

Стивен нарисовал бочку с двумя отверстиями, пробками и кожаным шлангом, тянущимся к нижнему краю колокола, объясняя при этом, что не сохранил масштаб.

— Когда бочка опускается, в ней сжимается воздух, видите? Мы схватили шланг и сразу же подняли его над поверхностью — над водой в бочке, конечно же, сжатый воздух мощной струей устремился в колокол, и вода опустилась от скамейки к нижней кромке! Бочки опускались одна за одной, а наш дражайший колокол тоже опускался на глубину. Свет стал немного тусклее, но не настолько, чтобы нельзя было читать или писать. Мы взяли с собой свинцовые пластинки, на которых писали железным стилусом, наверх их отправляли с помощью веревки, а использованный воздух выпускался, чтобы всегда оставался свежим, через небольшой клапан на вершине. Нарисовать небольшой клапан?

В конце концов, Стивен опустил колокол на дно, и, сделав последнее усилие, миссис Филдинг спросила:

— Дно морское, матерь Божья: что же вы там нашли?

— Червей! — вскрикнул он. — Вот таких червей. Морских червей в огромном изобилии... Я сделал бесцеремонный шаг в зловонные вековые грязи. Но вряд ли побеспокоил червей, кроме тех, что оказались под ногам. Там я обнаружил вид червей с хохолком, также известных как...

Когда он начал рассказывать о мальтийских кольчатых червях, то заметил, как вздымается её грудь. Стивен прекрасно знал — вздымается она не из-за него, но не понимал, что горе является тому причиной, пока не дошел до описания причудливого поведения Polychaeta rubra во время спаривания и, к своему смущению и огорчению, не заметил, как слезы катятся по ее щекам.

Мэтьюрин запнулся. Их глаза встретились. Молодая женщина вымученно и притворно улыбнулась, ее подбородок задрожал, и, в конце концов, она горько разрыдалась. Он взял ее за руку, произнося ничего не значащие слова утешения. В какой-то момент она чуть не вырвала свою руку, но потом крепко стиснула и сквозь рыдания сказала:

— Мне встать на колени? Как вы можете быть настолько жестоким? Неужели я не смогу заставить вас полюбить меня?

Стивен подождал, пока она немного успокоится.

— Конечно, нет. Как вы можете быть так наивны, дорогая? Вам наверняка известно, что есть чувства, которые не имеют смысла, если они не взаимны. Вы не можете меня любить. Вы можете испытывать ко мне добрые чувства, и я искренне надеюсь на это, но что касается любви, вожделения или чего-то еще столь же сильного, этого, безусловно, в вас нет.

— Но они есть, есть! Я докажу.

— Послушайте, — твердо ответил Стивен, властно потрепав её по колену, — я медик и знаю, что вы не чувствуете возбуждения.

— Откуда вам знать? — вскричала она, вспыхнув.

— Это не имеет значения, но это факт, и я могу измерить степень вашего безразличия ко мне по силе моего собственного желания. Уж поверьте, я пылко жажду насладиться вашей благосклонностью, «обладать вами», как весьма странно говорят люди, но не на этих условиях.

— Совсем не хотите? — спросила она, а когда Стивен покачал головой, заплакала еще горше, по-прежнему цепляясь за его руку, будто это её единственный якорь.

Она не дала внятного ответа, когда Стивен спросил:

— Весьма очевидно, что вы хотите, чтобы я сделал нечто определенное. Чтобы такая дама как вы пошла на подобную ​​жертву, это должно быть нечто крайне важное и, конечно, очень личное. Расскажете мне, в чем дело?

Из её бессвязных слов он мог лишь разобрать, что она не может... не осмеливается... это слишком опасно... не о чем говорить.

Стивен скрючившись сидел на краешке дивана, поджав под себя ногу в чулке. Миссис Филдинг прижималась к нему. Время от времени её била дрожь. Скрюченная нога ужасно затекла, и Стивен страстно желал взять бокал вина, но ощущал, что кризис разрешится в течение пары ближайших минут, и продолжил вслух размышлять, что же это могли быть за услуги.

Его слова о медицинских заключениях, кровоснабжении, впечатлительных мужчинах и так далее имели целью немного её успокоить, чтобы она продолжила рассказ: мозг же Стивена был занят определением состояния ума и тела пациентки, потому что всего лишь по замечанию Джека и отсутствию портрета, он почти с полной уверенностью заключил, что нашел причину. Рыдания прекратились, девушка всхлипнула, задышала свободнее, но еще пока не размеренно.

— Это как то связано с вашим мужем, дорогая?

— Да, — в отчаянии вскричала Лаура, из её глаз снова полились слезы.

Да, его бросили в тюрьму — убьют его, если у нее ничего не получится, она не осмеливалась сказать им, что ничего не вышло — её принуждали поторапливаться — о, почему дорогой доктор Мэтьюрин не может быть к ней добрее, иначе они убьют её мужа.

— Чепуха, — произнес Стивен, вставая. — Они не сделают ничего подобного. Вас обманывают. Послушайте, у вас есть на кухне кофе?

За чашкой кофе с довольно черствыми кусками хлеба и оливковым маслом, вся эта несчастная история по кускам вылезла наружу: незавидное положение, в котором оказался Чарльз Филдинг, его письма, то, как Лаура собирала информацию (ничего опасного, что-то связанное с морским страхованием, но весьма конфиденциальное), внезапно гораздо более серьезное задание, от которого зависела жизнь её мужа — ей сказали, что у доктора Мэтьюрина есть связи во Франции, и он переписывается с тамошними людьми посредством шифра — это все связано с финансами и, возможно, контрабандой — от неё требовалось втереться к нему в доверие и заполучить адреса и шифры.

Да, она знает имя того человека, что принес ей последнее письмо от Чарльза: Паоло Морони, венецианец — она время от времени видит его в Валлетте и полагает, что он торговец, но не знает ни имен, ни наружности других людей, что с ней общались. Они менялись, их было трое или четверо. Иногда её вызывали, она также могла связаться с ними, оставив записку с указанием времени в лавке торговца вином.

От неё всегда требовали в условленный час приходить в церковь аббатства св. Симона, к третьей исповедальне слева, там передать свою информацию и получить письма, если для неё были таковые. Мужчина в исповедальне никогда не приоткрывал дверцу, как сделал бы священник, а говорил через решетку, поэтому она никогда не видела его лица.

Однако Лаура знала одного человека, потому что видела его разговаривающим с Морони на хорошем, но не идеальном итальянском с сильным неаполитанским акцентом. Постоянный посетитель исповедальни. Да, он определенно понимал, что она его знает. Безусловно, Лаура может описать его, но не станет до тех пор, пока Чарльз находится у них в руках: это может закончиться плохо. Лаура никогда не сделает того, что может навредить Чарльзу.

Миссис Филдинг беспокоилась по поводу его писем, в последние недели они выглядели странно, как будто муж болел или был чем-то расстроен. Что думает доктор Мэтьюрин по этому поводу? В письмах не говорилось ни о чем личном, приходилось отправлять их незапечатанными, Лаура не возражает, если он прочтет.

Мистер Филдинг писал разборчивым почерком с сильным нажимом, стиль казался простым, хоть его письма, намеренно сдержанные, давали ощущение незамутненной и искренней привязанности к жене. Стивен проникся к нему симпатией, не прочитав даже и двух посланий.

Но, как сказала Лаура, последние письма стали короче и, несмотря на то, что в них использовались те же фразы и обороты, казались вымученными. Мог ли ее муж писать против своей воли, под диктовку?

«Или это не он вообще?» — задумался Стивен. Если он умер или его убили, жизнь Лауры Филдинг не будет стоить и пенни, стоит ей об этом узнать. Ни один шеф разведки не позволит ей покинуть Мальту, будучи в курсе, о чем она осведомлена, и не может полностью ее контролировать; к тому же женщину так легко убить, что никто не будет подозревать какой-либо скрытый мотив, ведь убийство всегда можно связать с изнасилованием.

— Разумеется, я не знаю вашего мужа так же хорошо, как вы, но уверен, что виной всему простуда, легкое недомогание или упадок сил, — произнес он вслух.

— Рада, что вы так думаете, — заметила Лаура. — Уверена, вы правы: это простуда или легкое недомогание.

— Но давайте сейчас поговорим обо мне, — произнес Стивен после долгой паузы. — Этот Морони и его друзья совершили чудовищную ошибку, я никак не связан с финансами, контрабандой или страхованием ни на суше, ни на море. Даю вам своё слово чести, клянусь четырьмя Евангелиями и надеждой на спасение, что, посмотрев мои документы, вы никогда бы не нашли признаков тайного шифра или французских адресов.

— Ох, — вздохнула она, и Стивен знал, что, хотя его слова — чистая правда, Лаура почувствовала в них фальшь и не поверила.

— Но, тем не менее, — продолжил доктор, — полагаю, я знаю, почему возникло это заблуждение. У меня есть друг, деятельность которого связана с некими тайными мероприятиями. Нас частенько видят вместе, и эти люди, а скорее всего, их осведомители, перепутали нас, приняв одного за другого. В то же время, в том, как леди переживает за своего мужа-военнопленного, есть нечто трепетное, и я смогу убедить моего друга снабдить нас информацией, которая удовлетворит Морони.

Я не говорю, что она и в самом деле окажется для Морони полезной, но докажет его проницательность и убедит в вашем успехе. Также он убедится и в том, что я ваш любовник. Я буду приходить сюда, когда вы в одиночестве, вы же будете навещать меня в гостинице, возможно, воспользовавшись фалдеттой вашей служанки, и предоставите документы в качестве свидетельства своего успеха.

Когда Стивен уходил, восход уже озарил маленький дворик, но он был столь погружен в размышления, что не заметил этого, как не заметил и перемены направления ветра.

«Если Рэй тот, кем я его считаю, то все это может оказаться ненужным, — размышлял Стивен, шагая по темному проходу с ботинками Грэхэма в руке. — Но если нет, или если это другая, никак с ним не связанная организация, как далеко я могу зайти, не скомпрометировав Лауру Филдинг?»

Тысячи восхитительных кусочков смертоносных лживых сведений, которые можно подбросить через Лауру, промелькнули у него в голове, прежде чем он добрался до входной двери, и когда он распахнул её, усталый соглядатай на другой стороне улицы заметил, как Мэтьюрин улыбается в первых солнечных лучах.

— Вот же удачливый похотливый кобель, — прошептал шпион, надвигая шляпу на глаза. В это мгновение воздух разорвали первые орудийные залпы салюта, приветствующие прибытие командующего, и тысячи голубей взмыли в чистое, бледно-голубое небо.

Джек Обри не был мстительным человеком, и к завтраку уже почти было простил Стивену его везение, когда гостиничная прислуга сообщила, что они никак не могут разбудить доктора Мэтьюрина, а к нему прибыл посыльный от главнокомандующего с вызовом на совещание. Джек вскочил и побежал наверх по лестнице, напомнить Мэтьюрину об его обязанностях. На стук в дверь — никакой реакции.

— Ах, бедный господин мертв, — запричитала горничная, — перерезал себе горло, как и постоялец из семнадцатого номера. Я этого не вынесу, побегу вниз. Ох, ох!

— Сначала дайте мне свой ключ, — сказал Джек и, входя в комнату, крикнул, — проснись и пой, вставай и одевайся, поднимайся уже с кровати! — А когда ответа не последовало, приподнял и сильно встряхнул спящего.

Стивен, вырвавшись из тумана снотворного, открыл налитые кровью глаза и с нескрываемой ненавистью посмотрел на друга: Джек вырвал его из удивительно яркого сновидения, в котором чувства миссис Филдинг к нему были такими же пылкими, как и его собственные. Стивен вытащил восковые шарики из ушей и спросил хриплым глуповатым голосом:

— Который час?

— Полтретьего и сырая промозглая ночь, — сказал Джек, пока отдергивал шторы и раскрывал ставни, впуская солнечные лучи. — Ну же, так не пойдет.

— Что тут творится, сэр? — спросил Бонден, стоя в дверях. Он и Киллик пришли в кухню, как раз когда горничная спустилась со своей историей о крови, текущей из-под двери, точно как в случае с семнадцатым номером, и голове бедного джентльмена, практически отрубленной от тела, настолько, без сомнения, чудовищным оказался удар, и о необходимости уборки после такой трагедии.

— Доктор должен быть во дворце через семь минут, вымытый, выбритый и в парадной форме, — сказал капитан Обри.

Стивен в ответ недовольно пробубнил, что его присутствие необязательно, и встреча, как бывало ранее, прекрасно пройдет без него, а это сообщение от командующего должно рассматриваться не как приказ, а как простое приглашение, которое можно принять или отклонить, согласно...

Джек, однако, вышел во время этих замечаний, а ни сочувствия, ни понимания со стороны Бондена и Киллика ждать не стоило, и доктор Мэтьюрин не сказал больше ни слова, пока не оказался в кресле в зале заседаний незадолго до прибытия главнокомандующего.

Его лицо выглядело необычно розовым из-за растираний, форма и даже ботинки — все на своем месте, парик крепко и ровно сидел на голове, но глаза все еще оставались мутными от недосыпания, и его ответ на приветствие сидящего рядом Грэхема мало чем отличался от звериного рычания.

Это ни на мгновение не смутило Грэхема, слова потоком полились из него, когда он шепнул Стивену на ухо:

— Знаете, что со мной сделали? Испортили мой обед. Я теперь не отплываю в четверг на возвращающемся обратно «Дромадере». Нет, сэр. Я должен сегодня, ровно в половине первого, подняться на борт «Сильфиды». Испорчен, испорчен, мой обед совершенно испорчен, и во всем виноват этот ушастый придурок Фиггинс Покок. Вон он сидит, безграмотный, неуёмный болван, рядом с секретарем адмирала. Вы когда-нибудь видели такую отвратительную жирную морду?

Стивену встречались морды и похуже, причем нередко. На самом деле, несмотря на то, что в ушах и носу мистера Покока росло невероятное количество волос, а кожа на щеках напоминала цветом сухой и обожженный желтый кирпич, рядом с мистером Грэхемом он смотрелся неплохо.

Хотя и не особо красивое, лицо Покока выглядело решительным, зрелым и умным, в чем сильно превосходило лицо секретаря адмирала, человека на удивление юного для такой серьезной должности. Не то чтобы мистер Ярроу выглядел глупым, но производил впечатление личности беспокойной, неопытной и изнуренной. Сейчас он с огромной пачкой бумаг в руках склонился над мистером Рэем и почтительно его слушал.

Вошел главнокомандующий, сэр Фрэнсис Ивс, и совещание началось. В точности как предсказывал Грэхем, было произнесено очень много слов и очень мало было сказано. Некоторое время Стивен неотрывно смотрел на сэра Фрэнсиса: маленький, коренастый адмирал, довольно почтенного возраста, но в хорошей форме и не сгорбленный годами, одетый в великолепный мундир. В нем ощущалась неуемная энергия и прирожденная властность.

Хотя он принадлежал к известной флотской династии и добился заметных успехов на службе, уже несколько лет его не назначали командовать силами на море, поговаривали, что он намеревается командовать Средиземноморским флотом так, чтобы наконец заслужить звание пэра: оба его брата стали лордами, и он готов был на все, чтобы их нагнать.

Как только разговоры продолжились, адмирал посмотрел из-под тяжелых век на собравшихся офицеров и советников, оценивая их, но никак не выражая своего мнения. Было заметно, что этот человек вполне привычен к подобным собраниям.

Мистер Рэй также умел высиживать длинные бессмысленные речи без какого-либо проявления эмоций, но его тесть, контр-адмирал Харт, офицер, примечательный лишь своим богатством, причем недавно унаследованным богатством, и малым опытом мореплавания, таким навыком не обладал.

Контр-адмирал сверлил взглядом сэра Хильдебранда, пока губернатор все продолжал говорить, что хотя посторонние лица, возможно, и могли получить какую-то информацию, ни один из подчиненных ему департаментов в этом, по-видимому, не виноват; что он всецело доверяет своим офицерам, секретариату и всем, кто имеет отношение к гражданской администрации.

Понаблюдав за сэром Фрэнсисом достаточно долго для того, чтобы понять, что его выдержка не иссякнет, и к обсуждению важных вещей он перейдет позже, на совещании в узком кругу, Стивен потерял всякий интерес к происходящему и сидел с опущенной головой, время от времени позволяя себе задремать или угрюмо пожевать кусочки от ломтика тоста, который успел бросить в карман, пока Бонден отвернулся.

В перерывах он слышал, как джентльмены заявляют, что война должна вестись решительно и не стоит жалеть для этого усилий, в то время как другие придерживались мнения, что не нельзя допускать никаких послаблений дисциплины, а при взаимодействии служб должны преобладать искренняя добрая воля и сотрудничество.

В какой-то миг ему послышалось, будто сообразительный на вид военный, обеспечивающий сэра Хильдебранда количественными данными и пояснениями, заметил, что он против тирании и французского господства в мире, но, возможно, Стивен просто задремал на мгновение. В любом случае, ни его мнения, ни мнения Грэхема прямо никто не спросил. Оба пропустили все возможности для вмешательства. А что касается Грэхема, тот все это время оставался мрачным и демонстративно молчал.

Стивен ожидал, что Рэй, поприветствовавший его вежливым поклоном, присоединится к нему после окончания собрания и подробнее расскажет о «деликатном деле», которое упоминал во время их встречи ранее.

«Мне стоило получше разузнать о его мыслях и намерениях, прежде чем втягивать Лауру Филдинг», — размышлял он. Лаура уже сунула голову в петлю, и хотя она почти наверняка сможет избежать неприятностей, став королевским свидетелем [13], тяжелая длань власти причинит ей немало страданий.

К тому же он предпочитал дурачить французских агентов без вмешательства со стороны: это очень деликатные операции и, как ему казалось, ими должен был заниматься один хорошо подготовленный человек.

«Мне не стоит раскрывать себя сегодня», — решил Мэтьюрин. — С другой стороны было бы интересно узнать, что Рэй может рассказать об Андре Лесюере, упомянутом Грэхемом.

Как оказалось, ему не представилось случая ни раскрыть себя, ни узнать о Лесюере. Погруженный в разговор с секретарем адмирала, Рэй, прощаясь, лишь в очередной раз кивнул и обменялся со Стивеном многозначительным взглядом, словно говоря: «Видите, как сильно я занят — мое время мне не принадлежит».

В эти утренние часы Джек Обри находился на верфи, обсуждая с корабелами бесчисленные проблемы, связанные с его любимым «Сюрпризом». Корабелы и их начальники были людьми полностью продажными, но признавали, что есть огромная разница между деньгами государственными и частными, и что за свои личные траты капитан обязан получить соответствующий результат. К тому же они были вполне способны на искусную работу, и Джека полностью удовлетворили новые диагональные висячие кницы из далматинского дуба и стрингеры, идущие к корме от грот-русленей в тех местах, где фрегат получил сильные повреждения.

Он также поверил корабелам, что, не считая церковных праздников, работа займет еще полную неделю. Однако они достаточно смутно представляли, сколько всего этих праздников, и когда Джек поднялся по временному трапу на опустошенную палубу, стряхивая с мундира и бриджей древесные стружки, они послали за календарем, считая праздники один за другим и яростно споря, являются ли для плотников дни святого Аничето и святого Кукуфата нерабочими полностью или, как и для конопатчиков, только с полудня.

Джек все это записал. Он знал, что адмирал — человек старой закалки. Сэр Фрэнсис может и не принадлежал к числу тех офицеров, кто требует от своих людей выполнения всех поручений с удвоенной самоотдачей, но безусловно, являлся одним из самых влиятельных и дотошных. Он не терпел лени ни на квартердеке, ни где-либо еще, а когда запрашивал заключение, отчет или донесение о состоянии корабля, любил получать ответ очень быстро.

Иногда, конечно, такие быстрые заключения, отчеты или донесения оказывались менее точными, чем более неторопливые и продуманные версии, но как адмирал любил говаривать: «если будешь долго стоять и размышлять, какую ногу первой просунуть в бриджи, то скорее всего, упустишь прилив, а ягодицы так и останутся неприкрытыми». Он утверждал, что скорость — суть атаки, и его действия хорошо подтверждали правдивость этого высказывания.

— Мистер Уорд, — обратился Джек к своему писарю, ожидавшему на квартердеке с судовым журналом под мышкой, — будьте так любезны, составьте записку о том, что состояние «Сюрприза» позволяет выйти в море в течение тринадцати дней — его орудия в порядке, запасы воды пополнены, а выбленки привязаны к вантам — и предоставьте ее мне, как только окончится смотр.

Они шли по мосткам к темным баракам, где жили «сюрпризовцы». Обри ждали, и все его офицеры присутствовали при визите капитана. Несчастный, потерянный Томас Пуллингс тоже находился здесь, стоял немного поодаль, так чтобы не казалось, будто он посягает на территорию своего преемника, Уильяма Моуэта.

На Средиземноморском флоте еще четверых повысили в звании до коммандера, и они тоже оказались предоставлены сами себе на берегах Мальты. И если бы возникла какая-нибудь вакансия — событие крайне редкое — велика была вероятность, что один из них ее займет, в чем все они были крайне заинтересованы.

В этот раз Пуллингс вместо роскошного, украшенного золотом мундира надел простой однотонный сюртук и очень старую, потрепанную морем шляпу. Большая часть остальных офицеров тоже облачилась в рабочую одежду — по правде говоря, все кроме мистера Гилла, штурмана, и мистера Адамса, казначея, у которых были назначены встречи в Валлетте, — поскольку сразу после окончания осмотра вся команда корабля строевым маршем отправлялась стрелять на приз мистера Пуллингса — еженедельный глазированный пирог в форме мишени, весьма ценимый среди матросов — тонкая нить, которая еще связывала коммандера с кораблем.

Так сказать, строевым маршем на лодках, ведь поскольку ничто не могло заставить этих людей идти в ногу или стоять по стойке смирно, то офицеры и не хотели вести их парадным строем по улицам, заполненным красномундирниками, и предпочитали перемещать морем.

Здесь они чувствовали себя свободно и держали мушкеты так, как считали нужным. И когда Джек окончил формальный обход, то сказал Моуэту:

— Мистер Моуэт, давайте проведем перекличку, будьте так любезны.

— Всем матросам собраться на перекличку, — передал Моуэт боцману.

А тот уже распространил приказ далее, издав ряд последовательных выкриков и коротких резких замечаний, словно созывал людей из самых дальних глубин кубрика и форпика. Моряки свалили оружие в кучи, которые заставили бы любого солдата покраснеть от стыда, и собрались в беспорядочные группы на ровном пыльном участке земли, заменяющем левую сторону квартердека.

Писарь называл имена, и матросы выходили один за другим, от воображаемой грот-мачты до правого борта, прикладывая руку к голове при приближении к капитану и отзываясь: «Здесь, сэр».

Команда заметно уменьшилась. Хотя некоторые, конечно, находились в госпитале, флотской тюрьме или на военной гауптвахте, многих, очень многих забрали.

И все же, несмотря ни на что, Джек с необычайной яростью боролся за своих старых товарищей и лучших моряков, и иногда заходил так далеко, что даже прибегал к подлогу, искажению фактов и открытой лжи, когда его в категоричной форме принуждали отдать некоторое количество людей. И теперь, когда моряки выходили из строя, не нашлось бы и одного, кого он не знал уже много лет. Некоторые и в самом деле служили еще под его первым командованием, на четырнадцатипушечном бриге «Софи», а среди остальных не было ни одного юнги – сплошь умелые моряки.

Все они были умелыми, а многие вполне могли получить звание старшины-рулевого на флагмане, по крайней мере в том, что касается мастерства. Они смотрели на него приветливо, когда он проходил мимо, а он на них — с чувством глубокого отвращения. Никогда, никогда он не видел еще настолько жалкой команды: с похмелья, неряшливые, выдыхающие перегар.

Моуэт, Роуэн и штурманские помощники героически пытались занять их на протяжении всего дня, но было бы жестоко отказывать им в свободе, не просто жестоко, а противоречило всем флотским традициям. А если эта свобода продлится еще дольше... Дэвис не отозвался, хотя его имя прозвучало дважды.

— Дэвис сбежал? — спросил Джек, оживившись.

Дэвис, старый морской волк, мрачный, непомерно сильный и опасный, с готовностью поступал добровольцем под командование Джека или при любом удобном случае переводился на его корабль. И ничто, ничто не заставило бы его дезертировать.

— Боюсь, что нет, сэр, — ответил Моуэт, — всего лишь сорвал парочку килтов с шотландских солдат, и те уложили его у себя в караулке.

Подобная же судьба постигла и еще троих временно отсутствующих «сюрпризовцев». Но отличия между этой перекличкой и предыдущей оказались куда серьезней — не менее одиннадцати моряков попали в госпиталь: четверо с мальтийской лихорадкой, четверо с сифилисом, двое с переломами, полученными в падениях спьяну, один с ножевым ранением, а двенадцатый очутился в тюрьме, ожидая судебного разбирательства за изнасилование.

Но никто не дезертировал, хотя торговые корабли постоянно сновали туда-сюда: по большей части сюрпризовцы состояли из крепких военных моряков, гордившихся принадлежностью к счастливому кораблю.

— Ну, по крайней мере, у меня есть теперь все данные, — отозвался Джек, зевая и кивая головой.

И хорошо, что они у него были, поскольку едва только Джек закончил делать пометки и выразил желание, что на фрегате неплохо бы иметь капеллана — кто-то же должен порицать их, адово пламя пугает почище кошки — всё, что угодно, чтобы прекратить это разложение, когда бегом прибыл мичман с требованием немедленного присутствия капитана Обри на борту флагмана. Хвала небесам, что Джек надел на построение свой лучший мундир.

— Капитан Пуллингс, — попросил Джек, — будьте так добры, замените меня. Я как раз собирался навестить в госпитале наших ребят. Мистер Моуэт, продолжайте. Бонден, мою гичку. Молодой человек, — это уже флагманскому мичману, прибывшему на дайсе, — давайте со мной, сбережете четырехпенсовик

— Я думал, что адмирал на берегу, — произнес Джек, пока гичка неслась по Великой Гавани.

— Именно так, сэр, — откликнулся мальчик чистым и высоким детским голосом, — но сказал, что будет на борту раньше, чем я отыщу вас, и гораздо раньше, чем вы натянете бриджи.

Команда гички заухмылялась, а один сдавленно, с сожалением в голосе произнес:

— А я даже не посетил дам.

— Потому что один из матросов нашего баркаса сказал, — абсолютно невинно продолжил мальчик, — что видел, как вы направляетесь от лестницы «Подайте-на-пропитание» в сторону доков, и я сразу же вас нашел.

Поднимаясь на борт «Каледонии», Джек с удовлетворением отметил, что количество офицеров на квартердеке гораздо внушительнее, чем того требует встреча простого пост-капитана. Очевидно, адмирал еще не вернулся.

И в самом деле, на «Каледонии» дважды отбили склянки, пока Джек разговаривал с ее капитаном, прежде чем адмиральский катер отплыл от берега и помчался, подталкиваемый вперед усилиями двух гребцов на каждой банке, как на призовых гонках.

Квартердек застыл — помощники боцмана продули свистки, морские пехотинцы расправили мундиры.

Адмирал появился весьма эффектно: головы обнажились, морские пехотинцы взяли на караул, одновременно грохнув прикладами, их командир описал полукруг сверкающей на солнце саблей, а поверх всего разливались трели боцманских дудок.

Сэр Фрэнсис дотронулся до собственной шляпы, оглядел квартердек, заметил яркую соломенную шевелюру Джека и воскликнул:

— Обри! Вот это именно то, что я и называю «быстро». Отлично. Просто отлично. Я не ожидал увидеть вас в течение ближайшего часа и даже дольше. Пройдемте.

Он провел Джека в кормовую каюту, где махнул рукой в сторону кресла с подлокотниками, а сам уселся за широкий стол, заваленный бумагами.

— Во-первых, — сказал он, — должен сообщить вам, что «Вустер» признан негодным. Не стоило и пытаться его отремонтировать: та еще была задачка изловчиться и получить деньги у правительства. Новые инспекторы, которых я привез с собой, сказали, что без полной переделки он никогда не сможет встать в линию, да и не стоит он того. Мы уже и так потратили на него слишком много. Так что я приказал переоборудовать его в плавучий кран, поскольку такой нам как раз нужен.

Джек ожидал чего-то подобного. После того, как он получил «Сюрприз» вместе с железным обещанием будущего назначения на «Блэкуотэр», это его не слишком волновало, особенно по той причине, что «Вустер» оказался одним из немногих кораблей, который он так и не смог полюбить, да что там — даже высоко оценить. Джек кивнул и ответил:

— Да, сэр.

Адмирал одобрительно посмотрел на него и поинтересовался:

— Как дела на «Сюрпризе»?

— Очень хорошо, сэр. Этим утром я осмотрел фрегат, и если всё пойдёт как должно, будем готовы выйти в море через тринадцать дней. Однако, сэр, команда обескровлена, и если только мне не позволят изрядно её пополнить, управляться с кораблём будет просто некому.

— Разве у вас недостаточно матросов, чтобы управлять кораблём средних размеров?

— Конечно, сэр, достаточно, можно управлять любым шлюпом из реестра.

— Рискну предположить, что большинство из них умелые моряки? Полагаю, вы сохранили людей, служивших с вами в других назначениях? — адмирал принял от Джека бумагу, которую тот вытащил из кармана, и поднёс список к свету, держа его на вытянутых руках. — Так и есть. Чуть ли не каждый помечен как умелый матрос.

Адмирал принялся рыться в лежащих на столе папках, наконец открыл одну и улыбнулся — а это было довольно редкое зрелище.

— Вот это-то я и искал! Похоже, есть у меня для вас лакомство, эдакая вишенка на торт. Вы этого вполне заслуживаете, после того как вышвырнули французов из Марги.

На несколько минут он углубился в бумаги, Джек же сквозь кормовые окна стал разглядывать обширную, залитую солнцем Великую Гавань и скользящий по водной глади по направлению к форту Сант-Эльмо семидесятичетырёхпушечный «Тандерер». На бизани реял красный вымпел, корабль с норд-вестовым ветерком шёл в фордевинд под марселями, унося контр-адмирала Харта прочь к блокирующей эскадре и её бесконечной вахте на страже французского флота в Тулоне.

«Вишенка? — размышлял Джек. — Почему это я должен любить вишни? На Средиземном море их почти не осталось. Может, это он в шутку?»

— Да, — продолжил адмирал, — выкинуть французов из Марги — это пример превосходной операции. Продолжим, — он вытащил карту из папки и заговорил совсем в другой манере, экспрессивной, настойчивой и гораздо быстрее, в той манере, к которой он всегда обращался, обсуждая любую флотскую операцию, — подвиньте сюда стул, давайте посмотрим. Вы когда-нибудь бывали на Красном море?

— Не далее острова Перим, сэр.

— Что ж, вот остров Мубара. У его наместника есть несколько галер и вооружённый бриг или два. Он — настоящая заноза для Блистательной Порты и Ост-Индской компании, так что принято решение провести небольшую внезапную операцию и тихонько его свергнуть. Компания предоставляет восемнадцатипушечный шлюп с прямым парусным вооружением, а турки — соответствующее количество солдат и нового наместника.

Шлюп в Суэцком канале с небольшой командой из ласкаров прикидывается «купцом», турки готовы предоставить солдат. Предполагалось, что лорд Лоустоф с отрядом моряков совершит переход по суше и проведёт операцию где-то в следующем месяце.

Однако Лоустоф заболел, кроме того, всплыли новые обстоятельства. Французам нужна база для фрегатов, которыми они сейчас располагают в Индийском океане, и для тех, что туда прибудут, и хотя Мубара значительно севернее, чем нужно, что-то уж точно лучше, чем ничего.

Они предложили наместнику, некоему Талялю, а он, кстати, всегда был им другом, канониров и инженеров, чтобы укрепить порт, да и всяких побрякушек набросали. Однако побрякушки — вовсе не то, чего он хочет. Ему подавай наличные, и весьма немало наличных. На самом деле его запросы возрастали при каждой встрече.

— Почему же так вышло, сэр?

— Стало известно о плане, в соответствии с которым Мухаммед Али [14] завоюет Аравию до самого Персидского залива, провозгласит независимость и объединится с французами, чтобы выдавить нас из Индии. А раз у Мухаммеда Али нет флота на Красном море, Мубара и правда возрос в цене. Тем сильнее он нужен и французам, дабы держать будущего союзника под контролем.

Более того, Таляль состоит в родственных отношениях со всеми прибрежными властителями, и размер подарка уже вырос до суммы, которая и их тоже привлечет на сторону французов. Теперь же они все же пришли к соглашению, и Таляль послал одну из своих галер к Кассаве, чтобы принять на борт как французов, так и целое состояние.

Точная сумма мне не известна: одни рапорты называют пять тысяч кошельков, другие — лишь половину от этого, но все сходятся в том, что речь идёт о серебре, которое Декан [15] отправил с Маврикия ровно перед тем, как остров оказался захвачен, на бриге, гружёном по самый планширь. Однако вам всё известно об этом деле, конечно же.

Конечно, Джек всё знал. Не считая последних, чисто формальных этапов операции, когда сэр Фрэнсис взял на себя командование, именно Джек во главе небольшой эскадры захватил Маврикий.

— Да, сэр, — сказал он. — Наслышан об этом злосчастном бриге. Я его даже видел, шёл строго на норд, однако преследовать не было возможности, о чём я очень сожалел.

— Да уж, могу поверить. Что ж, это случилось, когда начался этот их Рамадан. К его окончанию галера вернётся. Рассказать, что за Рамадан такой, Обри?

— Если вам угодно, сэр.

— Это своего рода Великий пост, но гораздо более строгий. От восхода до захода солнца им не разрешается есть, пить или спать с женщинами, и это длится от одного новолуния до следующего. Кое-кто говорит, что путешественникам есть поблажки, но эти люди, жители Мубары, на редкость благочестивы, и говорят, и в этом-то все дело, что все должны воздерживаться от пищи, или их накажут. Поэтому никто не ожидает, что галера проплывет на веслах пару сотен миль вверх по Красному морю — в это время года преобладают ветра с норда, так что придется все время грести, галеры весьма склонны к дрейфу — сотни миль, и, как я уже сказал, без капли воды под этим адским солнцем, и без крошки хлеба, так что они просидят в Кассаве до конца Рамадана. Не люблю я галеры — хрупкие, ломкие штуковины, не переносящие моря и слишком валкие, если добавить парусов, разве что пойти точно в фордевинд. Да и опасные — если две или три галеры подойдут во время мёртвого штиля и немного тебя подубасят, а затем бросятся на абордаж сразу с обоих бортов, да с командой под несколько сотен человек — не люблю я их. Хотя все офицеры, знакомые с местными делами, да и другие информаторы, твердят об одном — в этих водах они надёжны почище почтовой службы, гребут себе двенадцать часов, на ночь устраиваясь на отдых. Так что, по крайней мере, мы знаем, где их искать. Понимаете ли, крейсирующему от южного канала к Мубаре кораблю, держащемуся подальше от мелководья и всяких мелких островков, едва ли составит затруднение перехватить гружёную добром галеру где-то на пятнадцатый день новолуния. А затем нужно отправиться на Мубару с турками на борту, чтобы они устроили свержение с престола, что на самом деле уже вовсе не наша забота.

— Для этого потребуется внезапный и точно согласованный манёвр, сэр, — в ответ на возникшую в речи адмирала паузу сказал Джек.

— Суть атаки в скорости, — ответил адмирал. — А значит, нужен человек, который не станет мешкать, меняя галсы, привыкший иметь дело с турками и албанцами. Мухаммед Али — албанец, знаете ли, как и многие из его вояк и соратников. Поэтому-то я и вспомнил о вас. Что скажете?

— Я буду просто счастлив, сэр. И очень признателен за столь высокую оценку моей персоны.

— Не сомневался в этом. Вы подходите идеально, у вас прекрасные отношения с Портой, а ваш челенк обеспечит гораздо больше влияния в этих местах. Тогда сегодня же вечером вы вместе со своими людьми отплывёте на транспорте «Дромадер», следуя к восточной оконечности дельты Нила, пока не достигнете одного затерянного в глуши местечка под названием Тина, рядом с Пелузием, дабы не оскорбить этих ранимых египтян. С того самого несчастного дельца в Александрии в седьмом году они нас невзлюбили [16]. Остаток пути до Суэцкого канала преодолеете по суше с турецким эскортом. Хотел бы я отправить с вами мистера Покока, моего советника по восточным вопросам, но увы. Как бы то ни было, переводчик у вас будет, исключительно сведущий и способный, армянин по имени Хайрабедян, особо рекомендованный мистером Рэем. А после обеда мистер Покок познакомит вас с политической ситуацией в данном регионе. Полагаю, доктора Мэтьюрина также стоит пригласить?

— Если вам угодно, сэр.

Адмирал на мгновенье задержал взгляд на Джеке и продолжил.

— Было настоятельно рекомендовано отправить с вами другого хирурга, а Мэтьюрина оставить для всякого рода консультаций по различным вопросам, однако, основательно поразмыслив, я это распоряжение отменил. В подобного рода предприятии стоит рассчитывать на любую разведывательную информацию политического толка, какую только можно достать, и хотя, без сомнений, высокая оценка Хайрабедяна мистером Рэем имеет под собой все основания, в конце концов, не стоит забывать, что бедняга — всего лишь чужестранец. Не стану докучать вам деталями плана, они станут известны вместе с рекомендациями и приказами, которые будут написаны во время нашего обеда. Их стоило составить раньше, но лишь этим утром пришли свежие вести. Поскорей бы уже настало время обеда, позавтракать мне не удалось. Если бы не приглашённые гости, велел бы подать на стол сию же минуту. По крайней мере, выпьем чего-нибудь. Позвоните в тот колокольчик.

Адмиральская манера экспрессивно и громко вести разговор и привычка не всегда к месту использовать вводные слова не то чтобы изнурили Джека, но пропустить стаканчик плимутского джина отчётливо захотелось.

Пока адмирал был занят кружкой светлого пива, Джек пил джин и пытался привести в порядок мысли, дабы беспристрастно оценить карту и вишенку, которая могла на ней скрываться. Его восторг, учащённое сердцебиение и страстное желание преуспеть не скрыли от него, что успех будет зависеть от ветра: если на расстоянии сотен миль от Средиземного моря до Красного всего несколько дней продержится штиль или задуют неблагоприятные ветра, миссия пойдёт прахом. А ещё предстоит иметь дело с турками, как и управлять совершенно неизвестным кораблём.

Во многом план казался фантастическим, ведь на всех его этапах требовалась изрядная толика удачи, но всё же эту операцию не назовешь невыполнимой. Одно ясно наверняка — нельзя терять ни минуты.

— С вашего позволения, сэр, — произнес Джек, ставя стакан на стол, — я напишу записку своему первому лейтенанту, чтобы подготовил людей к погрузке на корабль по первому же сигналу. Они сейчас около Слимы, упражняются в стрельбе из мушкетов.

— Что, все?

— Да, все, сэр, включая кока и двух юнг. Тешу себя надеждой, что по стрельбе мы лучшие на этой станции. Мы соревновались в стрельбе с Шестьдесят Третьим полком и неплохо себя показали, и, полагаю, можем посоперничать с любым линейным кораблем. Так что там присутствуют все до единого.

— Отлично, по крайней мере, вам не придется обходить все тюрьмы, караулки, бордели, винные лавки и жалкие таверны в этом Богом забытом городе — просто Содом и Гоморра — вся дисциплина к чертям, — произнес адмирал, — но мне бы не хотелось, чтобы вы делали из них солдафонов. Если я чего и не люблю сильнее прочего, так это парня, прямого как шомпол, выряженного в красный мундир, с напудренной головой и начищенными глиной ремнями, действующего как чертов заводной механизм, — от голода адмирал стал немного раздражительным, он посмотрел на часы и попросил Джека еще раз позвонить в колокольчик.

Сытый же адмирал оказался намного любезнее адмирала голодного. У него было несколько других гостей: высокопоставленный священник, путешествующий английский пэр, три армейских чина, адмиральский секретарь и еще трое флотских, один из которых — мичман, или, если точнее, доброволец первого класса (его и посылали за Джеком), оказался Джорджем Харви, внучатым племянником адмирала.

Сэр Фрэнсис оказался хорошим хозяином: потчевал гостей превосходными блюдами, не жалел вина и не докучал «сухопутным» морскими байками, будь то истории сугубо будничные или военные. На самом деле, обед вообще едва ли походил на флотский, не считая возвышенной атмосферы, пульсирующего ритма жилой палубы под ногами, манеры сидя поднимать бокалы за здоровье короля и одного небольшого аспекта судебного разбирательства.

Джеку стало совершенно очевидно, что адмирал очень любит внучатого племянника и желает мальчику лёгкой карьеры, особенно по части военной службы. Желание похвальное, и Джек всей душой поддерживал выбранный для Джорджа путь — он и сам, когда было время, прилагал немало усилий, дабы наставить молодёжь на путь истинный, однако сейчас чувствовал, что адмирал (у которого собственных детей не было) несколько перегибает палку, а осознание того, что его собственную персону держат в качестве образца, вообще заставило капитана смутиться.

Против замечания адмирала, что «теперешняя молодёжь взяла мерзкую моду, обмениваясь тостами, лишь кивать головой, а не отвешивать поклон», Джек ничего не имел. Однако некоторое время спустя мальчик поднял бокал, поймал взгляд Джека и, залившись румянцем, произнёс:

— Почту за честь поднять бокал вина с вами, сэр, — поклонившись так низко, что носом коснулся скатерти.

Адмирал бросил на юношу весьма выразительный взгляд, настолько выразительный, что им вполне можно было пронзить девятидюймовую доску.

Джека не слишком-то взволновало то обстоятельство, что его самого представляли образчиком проворства, но следующее замечание сэра Фрэнсиса ему не понравилось категорически: якобы некоторые офицеры взяли моду дерзко и легкомысленно писать «КФ» на своих визитных карточках, тогда как капитан Обри на своих визитках «КФ» не выводит, и что если уж капитан Обри напишет письмо сослуживцу, то ни за что не станет добавлять к адресу пару каких-то дурацких букв, а напишет полностью — «Военно-морской флот его величества». А ещё у капитана Обри двууголка сидит на голове в старой доброй манере — от борта к борту, а не от носа к корме.

В общем разговоре проскользнула лишь парочка подобного рода замечаний. Однако и их оказалось достаточно, чтобы соседи Джека — пост-капитаны примерно того же старшинства, молча дивились происходящему. В стороне оказались лишь богатый английский путешественник и прелат, хорошо знакомый с королём обеих Сицилий — их совершенно не смущали высокие чины.

Поэтому капитан Обри нисколько не огорчился, когда обед завершился, и его проводили в небольшую каюту, где мистер Покок и Стивен уже глубоко погрузились в извилистые хитросплетения политики восточной части Средиземного моря. Ради него они еще раз пробежались по основным моментам, а потом мистер Покок заметил:

— Сейчас состояние дел весьма щекотливое, и Мухаммед Али делает всё возможное, чтобы завоевать доверие Осман-паши, так что никаких сложностей с путешествием по суше не возникнет; чиновник в Тине проявил немалое упорство при сборе приличного числа вьючных животных — верблюдов и ослов. И, конечно, ваша турецкая побрякушка, этот челенк, придаст вашей персоне настоящий вес.

Человека могущественного, так сказать. Тем не менее, даже в этом случае лучше держаться подальше от Ибрагима, этого лживого и переменчивого молодца, нетерпимого к контролю; и, разумеется, следует избегать любых встреч с бедуинами. Хотя вряд ли они станут нападать на столь большой и хорошо вооруженный отряд как ваш, ибо я полагаю, ваши люди будут идти с оружием наготове.

Затем он вернулся к теме прихода к власти Мухаммеда Али Египетского и падению беев, к сожалению, поддерживаемых английским правительством, но не успел Покок зарезать последнего мамлюка, как пришел сэр Фрэнсис собственной персоной.

— Вот ваши приказы, капитан Обри, — сообщил он. — Они короткие и четкие: ненавижу словоблудие. Не хочу вас торопить, но остаток припасов «Дромадера» окажется на причале через полчаса, намного раньше ожидаемого. Ваш первый лейтенант, как его зовут?

— Моуэт, сэр. Уильям Моуэт, очень способный и деятельный офицер.

— А, точно, Моуэт. Он привлек весь экипаж «Сюрприза» к работе, оснастив парочку дополнительных парусов и вычистив носовой трюм. Так что если хотите передать пару нежных приветов на берег, то сейчас самое время.

— Благодарю, вас, сэр, думаю оставить все приветы до моего возвращения и отправлюсь прямо на «Дромадер». Нельзя терять ни минуты.

— Совершенно верно, Обри, совершенно верно, — одобрил адмирал. — Скорость — суть атаки, как вы помните. Тогда до свидания. Надеюсь вскоре снова вас увидеть — через месяц или около того — согнувшегося под бременем славы, а, возможно, и чего-то более материального. Доктор, ваш покорный слуга.

— У меня этим утром при выходе из дворца произошла очень приятная встреча, — заметил Стивен, пока гичка снова понеслась через Великую Гавань. — Ты помнишь мистера Мартина? Преподобного мистера Мартина?

— Одноглазого капеллана? Того самого священника, который произнес отличную проповедь на тему перепелок на борту «Вустера»? Конечно помню. Капеллан, которым мог бы гордиться любой корабль первого ранга. И, как я помню, отличный натуралист.

— Именно так. Мы встретились, когда я поворачивал на Страда-Реале, он затащил меня в «Риццио», где мы отлично пообедали — осьминогами и кальмарами во всем их удивительном разнообразии.

Его корабль стоял среди греческих островов, и он, увлекаясь наблюдениями за моллюсками, научился нырять вместе с другими ныряльщиками Лесины. Но несмотря на то, что он обильно смазывался лучшим оливковым маслом, закладывал уши промасленными кусочками шерсти и держал во рту большой кусок губки, пропитанной маслом, а в руках — тяжёлый булыжник, который позволял ему оставаться под водой, и хотя головоногие моллюски там обитали в изобилии, он обнаружил, что не может оставаться на морском дне более чем сорок три секунды. Всё это давало ничтожно мало времени на то, чтобы понаблюдать за морскими обитателями или завоевать их доверие, даже если бы он мог хорошенько их разглядеть, что было трудно в морской воде. И даже тогда из его ушей, носа и рта текла кровь, а иногда его поднимали со дна без сознания и приводили в чувство камфорным маслом. Теперь ты можешь представить, как он был заинтересован, когда я рассказал ему про свой водолазный колокол.

— Несомненно. Я бы и сам не отказался когда-нибудь в нем погрузиться.

— Ты непременно должен это сделать. Колокол снова на борту «Дромадера», мистер Мартин тоже там, рассматривает его. Я позвал его после обеда, чтобы показать все тонкости работы с колоколом, а там меня уже нашла твоя записка.

— Во имя всевышнего, что эта штуковина делает на борту «Дромадера»? — изумился Джек.

— Ну, я ведь не мог возложить это бремя на капитана Дандаса, и мне не хотелось оставлять такую ценную вещь среди ворюг в доке. Капитан «Дромадера» оказался очень сговорчивым: сказал, что привык к колоколу и с удовольствием возьмёт его на борт. И должен признать, что если у нас будет немного свободного времени...

— Свободного времени! — воскликнул Джек. — Если мы хотим оказаться к югу от Рас-Хамеды к следующему полнолунию или раньше, свободного времени будет крайне мало. Свободное время, ха-ха. Навались, — приказал он экипажу гички, — гребите сильнее.

«Дромадер» отверповали к доку и пришвартовали у причала, на палубах или между ними не наблюдалось и намёка, ни малейшего напоминания о том, что свободное время в принципе существует.

Одни матросы будто муравьи сновали по сходням с мешками, койками и гамаками, исчезая в недрах форлюка, в то время как другие, занятые очисткой трюма, выходили из ахтерлюка. Страдая от тяжкого похмелья, они таскали громадные кипы мусора, промокшую солому, собранную в объёмные, но лёгкие тюки, и бросали всё это за борт, вслед за невероятным количеством рухляди и испорченной муки.

Одновременно на борт поступала вода, бочки с говядиной, свининой и вином, мешки с сухарями и тюки табака. Мистер Адамс, капитанский стюард и Пыльный Джек, помощник стюарда, с бешеной скоростью сновали посреди всего этого, в то время как экипаж транспорта, истинные «дромадеровцы», были заняты собственными делами, а в передней части корабля неистово колотил молотком плотник со своими помощниками.

Водолазный колокол, будто архаичный идол, возвышался на грот-люке, но около него мистера Мартина не обнаружилось. Изо всех сил протискиваясь сквозь снующую толпу, Стивен сделал вокруг колокола круг, а на втором столкнулся лицом к лицу с Эдвардом Кэлэми, юным джентльменом из команды «Сюрприза».

Формально мистер Кэлэми числился мичманом, в действительности же бледный и нервозный юнец поднялся на борт «Вустера» в Плимуте и провёл в море лишь несколько месяцев. Однако никто бы так не подумал, глядя на него сейчас: манера держать себя стала властной, даже строптивой, а речь изобиловала морскими терминами.

Уже некоторое время юноша доброжелательно относился к доктору Мэтьюрину, старался уберечь его от невзгод, и теперь воскликнул:

— Вот вы где, сэр. Я искал вас. Приберег для вас небольшую каюту по левому борту этой лоханки. Давайте уберемся с прохода. Смотрите под ноги, не запнитесь об эти штуковины. Мистер Мартин уже внизу. Я перехватил его, как и весь ваш багаж.

Багаж Стивена не занимал много места, ведь в быту доктор был неприхотлив. Но, конечно же, он захватил с собой гербарий с образцами наиболее примечательных мальтийских растений, а также экземпляр «Философских трудов», в котором доктор Галлей описывал увиденное на морском дне.

Мистер Мартин с доктором укрылись от грохочущего, суетливого мира, с головой погрузившись в науку, «Дромадер» же тем временем отошёл от причала, расправил фор-марсель и двинулся в гавань. Стоя на опустевшем причале, капитан Пуллингс помахал на прощание тем немногим приятелям, у которых нашлась минутка махнуть в ответ. Натуралисты почти исчерпали тему морских губок, когда «Дромадер» под незарифленными парусами обогнул мыс Рикасоли и с превосходным брамсельным ветром взял курс ост-зюйд-ост. Тема кораллов, однако, ещё оставалась открытой.

— Я, разумеется, видел множество кораллов в Индийском океане и Южных морях, — заметил Стивен, — но ограничился лишь весьма поверхностным взглядом, как в пространстве, так и во времени, меня торопили и тормошили, и часто, очень часто я сожалел об утраченных возможностях.

Нет для созерцательного ума большей удачи, чем бродить по коралловому рифу, когда над головой летают еще неизученные птицы, под водой — неизученные рыбы, и невообразимое богатство голожаберных, кольчатых червей, моллюсков и головоногих в близлежащих глубинах.

— Уверен, что не может быть более благословенного местечка по эту сторону рая, — согласился Мартин, сцепив руки. — Но вы снова увидите множество кораллов в Красном море, правда?

— Почему вы так говорите, дорогой друг?

— А разве мы направляемся не на Красное море? Я ошибаюсь? Многие в Валлетте поговаривали о тайной экспедиции в эти края, и когда юный джентльмен сопроводил меня вниз, прочь от суматохи, казалось, будто он считает само собой разумеющимся, что именно капитану Обри доверили командование. Так же как и я считаю само собой разумеющимся, что вы взяли с собой водолазный колокол, чтобы понырять в своё удовольствие среди рифов. Но прошу прощения, если я слишком не сдержан.

— Что вы, чепуха. И правда, если найдётся свободное время и удастся понырять в Красном море — это будет редкостным удовольствием. Но, увы, само словосочетание «свободное время» оскорбительно для слуха моряка. Почти никогда мне не дозволялось заниматься чем-то в размеренном ритме, не считая разве что тот случай, когда мы фактически застряли на острове Отчаянья, да будет благословенен тот уголок. Флотские постоянно в горячке, в неуёмном зуде: «нельзя терять ни минуты», вопят они, будто время существует лишь для того, чтобы стремглав нестись вперёд, не важно, где находишься.

— Ваша правда. Налицо также страстная, а временами просто-таки суеверная увлечённость чистотой. Первым, что я услышал, ступив на борт военного корабля, был вопль «уборщики!», и с тех самых пор этот вопль я слышал по двадцать раз на дню, хотя работы при постоянном мытье и чистке — ровно для одной швабры, куда уж целому десятку. Увы, сэр, мне пора идти: говорят, к вечеру вы уйдёте в море, а солнце уже клонится к закату.

— Возможно, мы ещё успеем прогуляться по палубе, — сказал Стивен. — Вроде как шуметь стали гораздо меньше, спешка утихла, и я уверен, что капитан будет счастлив видеть вас снова.

Незнакомыми переходами они дошли до кают-компании, но ещё до того, как выйти на палубу, Стивен ощутил смутное беспокойство. Для стоящего у причала корабля корпус кренился слишком сильно. А окрик «ослабить орудия» ни с какими приготовлениями к отплытию не ассоциировался.

Однако это предчувствие не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, который испытали оба товарища, когда они подняли головы над комингсами и не увидели вокруг ничего, кроме лазури вечерней морской глади. Корабль шёл на скорости шесть с половиной узлов, солнце вот-вот должно было скрыться за горизонтом точно за кормой, по обоим бортам на палубе моряки занимались обычными делами, будто никакой суши и не было вовсе.

Капитан Обри завладел шестифунтовками «Дромадера», и для того чтобы «сюрпризовцы» хоть немного вспомнили, кто они такие, привыкли к порядку и заведённым правилам, организовал для них тренировку с орудиями, и команда с бешеной скоростью накатывала и откатывала пушки.

— Уберите орудия, — сказал Джек наконец. — Жалкое зрелище, мистер Моуэт. Две минуты и пять секунд для небольшой пушки весом семнадцать центнеров — это весьма жалкое зрелище.

Он обернулся, и лицо его озарилось улыбкой, когда он поймал взгляд Стивена и Мартина, которые всё ещё стояли в оцепенении, с разинутыми от удивления ртами, на предпоследней ступеньке трапа, который скрывал их по колено.

«И эти бедолаги немногим лучше», — промелькнула мысль у него в голове.

— Мистер Мартин, сэр, — воскликнул капитан, направляясь к ним. — Как же я рад видеть вас снова. Как поживаете?

— Боже мой, сэр, — сказал Мартин, слабо пожимая ему руку и с надеждой глядя на горизонт — вдруг вдалеке, как мираж, покажется берег. — Вероятно, я немного увлёкся и не успел вовремя покинуть корабль.

— Ничего страшного. Осмелюсь предположить, что по пути мы встретим рыбацкую лодку с Валлетты, которая доставит вас обратно, если, конечно, вы не захотите составить нам компанию на некоторое время. Мы направляемся к Пелузийскому рукаву устья Нила.

В это время между плотником «Дромадера» и боцманом с «Сюрприза» разгорелась шумная ссора (оба отличались вспыльчивым нравом), и капитану Обри пришлось прервать разговор, но он пригласил священника на ужин, и во время трапезы Мартин сказал:

— Сэр, возможно, вы говорили несерьёзно, когда предложили мне сопровождать вас, но если ваше предложение в силе, осмелюсь сказать, что с удовольствием приму его. У меня есть месяц отпуска, и капитан Беннет был так добр и заверил меня, что не испытает никаких неудобств, если я продлю отпуск еще на один-два месяца или даже больше.

Джек знал, что Беннет взял на борт священника только под давлением бывшего главнокомандующего. Не то чтобы Беннет имел антиклерикальные настроения, но он очень любил женское общество, и поскольку его корабль нередко получал особые задания, капитан часто предавался подобным развлечениям. Тем не менее, его уважение к духовному сану было таково, что он не мог одновременно взять в плавание и священника, и молодую девушку, а подобного рода воздержание его крайне огорчало.

— Конечно, я должен оплатить своё содержание, и, возможно, смог бы помочь доктору Мэтьюрину, у него сейчас нет ассистента, ведь я разбираюсь в анатомии.

— С превеликим удовольствием, — сказал Джек. — Но должен предупредить, что мы не станем прохлаждаться в Тине. Нам нужно пересечь пустыню, кишащую змеями разной степени злобности, как выразился доктор...

— Я просто процитировал Голдсмита, — сонно ответил Стивен: переживания прошедшего дня и почти бессонная ночь теперь дали о себе знать, и он пробормотал: — Sopor, coma, lethargy, carus [17].

— ...аж до самого Красного моря, где нам предстоит важная миссия. Нас, конечно, ждет множество лишений, жара и неудобства. А, кроме того, это будет очень опасно.

Сказав это, он увидел, как лицо Мартина засияло от радости, несмотря на все его очевидные усилия сохранить суровый и серьёзный вид.

— Более того, — продолжил Джек, — должен предупредить вас, что служба не предназначена для тех, кто надеется пособирать жуков и пополнить гербарий на каком-нибудь далёком коралловом побережье. Так же как и для тех, кто становится раздражительным и капризным, когда дело доходит до исполнения долга.

— И для тех, кто что-то невнятно бормочет и упрямится, — добавил он громче, — но заметив, что Стивен не реагирует, закончил: — И, наконец, я хочу добавить, что буду рад путешествовать в вашей компании. Так же как и ваши товарищи по «Вустеру», я уверен. Разумеется, мы не забыли, как вы хорошо потрудились во время подготовки к оратории — возможно, как-нибудь вечерком мы сможем спеть пару композиций — на борту присутствует несколько ваших бывших учеников.

Мистер Мартин заверил, что змеи, тяжелый труд, жара, лишения и опасности — это малая цена за шанс увидеть настоящий коралловый риф, даже если у них не будет возможности задержаться там подольше. И что он непременно будет безропотно исполнять свой долг. И испытает огромное удовольствие от компании своих старых товарищей.

— Сейчас я обдумал происходящее, — сказал Джек, — и вспомнил, что только сегодня утром сожалел об отсутствии священника на корабле. Мои люди становятся ужасно распущенными, и я вдруг осознал, что… — он хотел сказать «что хорошая проповедь, прочитанная с жаром, сможет устрашить их и призвать к хорошему поведению», но передумал, так как не считал себя вправе диктовать священнику условия, поэтому продолжил иначе, — ...что было бы отлично, если бы вы привнесли в нашу жизнь немного порядка, и сказали бы парням несколько подходящих слов против порока и распущенности. Что там ещё, Киллик?

— Мистер Моуэт спрашивает, можно ли вас побеспокоить, сэр, — сообщил Киллик. И поскольку он любил первый приносить все интересные новости, добавил: — Не знает, где разместить иностранного джентльмена.

— Попроси его войти и принеси ещё один стул и стакан.

Иностранный джентльмен оказался переводчиком, и Моуэт, присев и выпив стакан портвейна, спросил, повесить ли его гамак перед мачтой или на корме? И где он будет столоваться?

— Я не имею понятия, где кормить переводчика, — сказал Джек. — Но главнокомандующий говорил о нём как о человеке исключительного ума, и его особенно рекомендовал секретарь Рэй, поэтому я думаю, что его следует кормить в кают-компании. Я видел, как он поднимался на борт, и несмотря на разговоры о его учености, выглядел он крайне жизнерадостно. Не думаю, что он доставит вам какие-либо неудобства, и в любом случае надеюсь, очень надеюсь на то, что плавание продлится не больше недели. Так оно и будет, если этот благодатный ветер — ветер Нельсона — будет сопутствовать нам и дальше. Бог мой, я вспомнил, как мы преследовали французский флот в девяносто восьмом году и как долетели от Мессинского залива до Александрии за семь дней...

Эти долгие, суматошные летние дни чётко отпечатались в его памяти. Пятнадцать военных кораблей мчатся в восточном направлении по лазурному морю, подгоняемые попутным ветром. Лисели с обеих бортов, бом-брамсели и трюмсели, контр-адмирал Нельсон от рассвета до заката расхаживает по палубе «Вэнгарда». Ярость ночного сражения, когда темноту постоянно разрывают орудийные залпы, невероятно мощный взрыв, с которым «Л'Ориан» взлетел на воздух посреди сражения, а потом на несколько минут наступила полная тишина и темнота.

И Джек описал поиск французов и перемещения флота от Александрии до Сицилии и от Сиракуз обратно к Александрии.

— ...Там-то мы их наконец и нашли — они встали на якорь в заливе Абукир...

И тут «Дромадер» прилично швырнуло на волне, от чего крепко заснувший Стивен свалился со стула. Для человека с подобным весом Джек прыгнул весьма ловко, но не настолько, чтобы успеть спасти Стивена: доктор ударился лбом о край стола и получил рваную рану с ладонь длинной — достойную имитацию нельсоновской раны на Ниле и почти столь же кровавую.

— Да хватит уже суетиться и кричать, — гневно прорычал доктор, — можно подумать вы никогда не видали крови, полная чушь для шайки наёмных убийц. А ты, тупица, каплун, тяжеловоз, растяпа, — выпалил он Киллику, — держи же таз ровнее. Мистер Моуэт, в левом верхнем ящичке моей аптечки вы найдёте несколько изогнутых игл, в которые уже продет кетгут [18]. Будьте любезны, принесите их, да захватите пузырёк с кровоостанавливающим, он на центральной полке, и пригоршню корпии. Шейный платок сгодится за бандаж, его и так придётся стирать.

— Не лучше ли тебе прилечь? — обеспокоился Джек. — Всё же потерял столько крови.

— Вздор. Говорю тебе, это просто царапина. Рассёк кожу, вот и всё. Что ж, мистер Мартин, буду вам признателен, если вы поможете с кровоостанавливающим и наложите дюжину аккуратных швов, пока я буду стягивать края раны.

— Не представляю, как вы можете этим заниматься, — отведя взгляд в сторону, сказал Джек.

Игла размеренно пронзала плоть.

— Привык набивать птичьи чучела, — сосредоточенно трудясь, ответил Мартин. — А чтобы их зашить... зачастую приходится иметь дело с гораздо более нежной кожей... Разве что не беря в расчёт старых лебедей-самцов... Ну вот! Могу похвастаться, вышел вполне ровный шов.

— Капеллан говорит, что вы в полном порядке, сэр, — весьма любезным тоном проорал Киллик прямо Стивену в ухо.

— Весьма вам благодарен, сэр, — поблагодарил доктор Мартина. — Пожалуй, мне пора. Уже совсем поздно. Джентльмены, к вашим услугам. Мистер Моуэт, прошу, оставьте мою руку в покое. Я не пьян и не настолько стар.

Ночь снова выдалась беспокойной, поскольку перед рассветом незнакомый и взволнованный голос в нескольких дюймах от иллюминатора воскликнул: «Ты что, не знаешь, как вязать рогатый узел, недоумок? Где этот чёртов узел?» с такой мощью, что Мэтьюрин окончательно проснулся. Лоб всё еще болел, хотя и не так сильно, и доктор лежал, покачиваясь в такт движениям корабля, и наблюдал за растущей полосой света на горизонте. Мэтьюрин размышлял об изменах, обманутых мужьях и сплетнях, которые так любит обсуждать общество. Когда он был на Мальте, в одном из немногих полученных писем — в последние пару месяцев Средиземноморский флот был в делах почтовых крайне неудачлив — пришло сообщение о том, что он теперь рогоносец, будто жена изменила ему с каким-то типом из шведского посольства. Он не поверил.

В этом же мешке с почтой оказалось и торопливо написанное, всё в кляксах, письмо от Дианы, полное самых тёплых и нежных слов. Хоть он и не предполагал, что моральные устои помешают ей сделать то, что она задумала, Стивен знал, что она достаточно благовоспитанна и из этических соображений не станет писать подобное письмо пока наставляет мужу рога: он был уверен, что жена не станет позорить его без веской на то причины.

Но, с другой стороны, она жила насыщенной светской жизнью, имела богатых и влиятельных друзей и с тех пор ни разу не давала обществу повода для осуждения, и Стивен не сомневался, что она беззащитна перед злобными сплетнями завистников.

Её кузина Софи, жена Джека Обри, — человек совсем другого склада. Притворной стыдливостью она не кичилась и на общественное мнение обращала внимание не больше Дианы, но только настоящий безумец стал бы в письме называть Джека рогоносцем, хотя если бы она руководствовалась принципом взаимности, то рогами с головы капитана можно было бы украсить приличного размера зал.

Доктор обдумывал всё это: стоит ли искать причину в половом влечении, которому так смутно, но непреклонно подвержен каждый? Он размышлял о половом влечении утонченных женщин, как о чём-то таком, что противостоит естественным природным потребностям. И всё ещё был погружён в эти мысли, когда дверь каюты распахнулась, и Джек заглянул внутрь.

— Господи Боже и дева Мария! — воскликнул Стивен. — Я только тебя вспоминал. Что это за рогатый узел, о котором так вопят твои матросы?

— Что ж, если тебе захочется закрепить трос на рее, нужно скрестить два его конца, одним обвить другой и смастерить петлю, вот и получишь рогатый узел. Лучше скажи, как самочувствие?

— Замечательно, благодарю.

— Не желаешь ли глоток слабого чая и яйцо всмятку?

— Нет, спасибо, — отрезал Стивен. — Мне, пожалуйста, как истинному христианину, крепкого кофе и пару копчёных селёдок.

Джек на мгновенье замер.

— Погоди, до меня только дошло, — сурово воскликнул он, — на кой чёрт тебе понадобился этот рогатый узел и почему это ты обо мне при этом вспомнил?

— Просто кто-то выкрикнул за окном, мне стало интересно, вот я и спросил тебя, как настоящего морского специалиста. Ни в коем случае я не желаю тебе становиться новым Отелло, как только ты мог так подумать, стыдись! Да если только любой мужчина сделает Софи неприличное предложение, она его не сразу и поймёт, а как поймёт — тут же уложит из твоей охотничьей двустволки.

— Мне льстит, что ты назвал меня морским экспертом, — сказал Джек, улыбнувшись при мысли о том, как Софи начинает понимать намерения гипотетического развратника, и её вежливое внимание превращается в холодную ярость. — Но ты также можешь назвать меня морским дипломатом, если желаешь. Нынешней ночью у меня состоялся, как я считаю, весьма удовлетворительный разговор со шкипером «Дромадера».

Понимаешь, это чрезвычайно деликатное дело — указывать человеку, как ему управлять своим судном и предлагать какие-либо усовершенствования, к тому же мистер Аллен не находится у меня в подчинении. Кроме того, капитаны торговых судов зачастую испытывают неприязнь к флотским за то, что мы принудительно вербуем их людей, а некоторые офицеры ведут себя слишком высокомерно.

Обидь я его, он из одного упрямства мог бы убавить паруса и оставить только нижние. Но, видишь ли в чём дело, он сам спустился в каюту, чтобы узнать, что там у нас случилось, сразу после твоего ухода — ему наплели, что ты в пьяном безумии напал на нас и мы почти до смерти тебя избили — и остался выпить бокальчик вина, пока я заканчивал рассказывать Моуэту и священнику, как эскадра перед самым сражением на Ниле под всеми парусами, будто за ней черти гонятся, шла точно этим же самым курсом.

— Вроде припоминаю, что ты упоминал Нил, — вставил Стивен.

— Ну конечно, — любезно поддакнул Джек. — Что ж, он оказался отличным парнем, как только понял, что мы не намерены сажать его на короткий поводок или наводить свои порядки на его судне. Когда Моуэт со священником ушли, я так ему и выложил начистоту. Выпалил без всяких хитростей и прикрас. Я вовсе не стал критиковать его манеру управления «Дромадером» — ему как никому другому норов судна знаком лучше, как и его возможности, — но был рад предложить пару десятков матросов в помощь. И если с более сильной командой он посчитает нужным поставить больше парусов, то в том случае, если какие-то из них сорвёт ветром, я буду просто счастлив тотчас же компенсировать ущерб владельцам судна. Он сказал, что большего не смел и просить — заметил моё беспокойство, но из опасений, что в ответ услышит «а не повернуть ли вам через фордевинд», вовсе не стал подходить. Хотя должен признаться, что слишком уж многого от старой лодчонки ожидать не стоит, будь даже судно набито матросами почище лестницы Иакова или Вавилонской башни. Да и днище изрядно обросло, каждая мачта, да что там — каждая рея обмотаны канатом или укреплены деревянными накладками, а весь такелаж сплеснен уже не по одному разу. Хотя обводы корпуса просто лебединые — самые очаровательные из всех, что я видел — и с соответствующей командой, да в крутой бакштаг можно развить вполне приличную скорость. Так что, в конце концов, мы пожали друг другу руки, а стоит тебе подняться на палубу — ты увидишь, что положение дел существенно изменилось.

На взгляд моряка положение дел и правду разительно переменилось: «Дромадер» расправил лисели, поставил лисель-спирты и поднял рейковые топсели, Стивена же скорее удивила вереница тянущихся по палубе алых пятен.

На «Дромадере» ещё не соорудили навесы, и заливающий палубу яркий солнечный свет придавал красным пятнам особую насыщенность, они прямо-таки бросались в глаза. Стивен осмотрелся, осторожно поправил ночной колпак, чтобы тот не слишком сдавливал шов и, наконец, сообразил, что происходит.

«Сюрпризовцы» обложились грудой вещей и оружия. По команде «вещи к осмотру» каждый матрос сложил личное имущество в кучку перед собой, надо сказать, весьма скудную кучку, впрочем, сверху почти каждой лежала пара безукоризненно выстиранных, выглаженных и аккуратно сложенных белоснежных парусиновых брюк, нежно-голубая куртка с бронзовыми пуговицами и украшенный вышивкой жилет, как правило, ярко-красный, ведь совсем недавно фрегат вставал на якорь у острова Святой Мавры, славящегося сукном такого цвета.

Практически каждый находящийся на палубе глуповатый хитрец аккуратно разложил эти элементы одежды, по большей части парадной, в попытке прикрыть недостаток повседневных вещей, попытке совершенно жалкой даже для глаза салаги, не говоря уж о пост-капитане, который большую часть жизни провёл в море.

Джек сердито поковырялся в кучке жалкого тряпья, спрятанного под парадной одеждой, и продиктовал командиру подразделения перечень требуемой одежды. Дела обстояли хуже, чем Джек ожидал: оружие находилось в отличном состоянии, ибо в надежде смирить его гнев, матросы надраили мушкеты, штыки, подсумки, пистолеты и тесаки до состояния прямо-таки воинского великолепия, но одежда пребывала в удручающем состоянии.

— Ну же, Плейс, — обратился он к пожилому баковому, — несомненно, у тебя должны где-то быть запасные рубашки? У тебя же имелась парочка, расшитых от горла до пупа, когда мы в последний раз проверяли рундуки. Что с ними случилось?

Плейс повесил седую голову и сказал, что не может точно объяснить, он был уверен... возможно, виноваты крысы, предложил он, впрочем, без особой убежденности.

— Две рубашки и две парусиновые куртки для Плейса, а также чулки и кальсоны, — указал Джек Роуэну, делавшему записи, и они прошли к следующей заблудшей душе, которая в пьяном угаре умудрилась оставить себе только один башмак из всего того, что должно было наличествовать. — Мистер Кэлэми, — обратился капитан Обри к молодому джентльмену, закрепленному за этим подразделением, — скажите, что включается в перечень вещей добропорядочного моряка в высоких широтах? Я имею в виду трезвого, ответственного матроса корабля королевского флота, а не шатающегося по ночам и отливающего на каждом углу забулдыгу с приватира, что пьет без меры.

— Две синих куртки, бушлат, две пары синих штанов, две пары обуви, шесть рубах, четыре пары чулок, две шерстяных фуфайки, две шляпы, два черных шейных платка, шарф, несколько пар фланелевых... — Кэлэми покраснел и тихо произнес: —...кальсон, две безрукавки, а также один матрас, одна подушка, два одеяла, два гамака, сэр, если вам угодно.

— А в теплых широтах?

— Четыре парусиновых рубахи, сэр, четыре пары парусиновых штанов, соломенная шляпа и плащ из парусины номер один на случай шторма.

— И любой, у кого обнаружится нехватка всего этого по причине его собственной глупости и небрежности или мерзкого разврата, заслуживает оказаться в списке провинившихся, быть брошенным на решетку и отхватить дюжину плетей за каждую отсутствующую вещь, не так ли?

— Да, сэр, именно так.

— Этот человек из вашего подразделения, из шлюпки под вашим командованием. Тем не менее, зная все это, вы видели, как он довел себя до такого состояния, что остался в одном ботинке. Где ваше чувство ответственности за подчиненного, мистер Кэлэми? Вы позорите флот. Выдача вам грога будет приостановлена до дальнейшего уведомления. Очень плохо.

Хотя Джек и знавал бедность, бедность флотскую, в этот раз дела обстояли хуже, чем он ожидал. Обеспечение матросов, находящихся на грани крайней нищеты, они с мистером Адамсом взяли на себя, и всё утро казначейский стюард выдавал обмундирование, а уже после полудня те из «сюрпризовцев», что не были заняты на вахте «Дромадера», группками расположились на палубе и принялись распарывать тряпьё, поставленное службой снабжения адмиралтейского совета, тщательно переделывая, перекраивая и вновь его сшивая, дабы избежать резкого замечания вроде «выглядишь как пугало в казначейской рубахе».

Джек, обсуждавший с мистером Алленом верхний такелаж и различные способы увеличения скорости судна, когда ветер будет тащить его вперед, а не вдавливать в волну, взглянул на палубу, которая напоминала портняжную мастерскую: всюду разбросаны обрывки ткани и мотки ниток, между ними – напряжённые фигуры сидящих по-турецки моряков, склонившихся над своей работой, правые руки вздымаются, и ритмично посверкивают иглы.

Обри смотрел вниз со сдержанным удовлетворением, ибо не только матросы отходили от кутежей, но и ветер дул точно в корму, что лучше всего подходило для «Дромадера», как и для любого другого корабля с прямым парусным вооружением. Форштевень отбрасывал неплохой бурун, лаг показывал ход в пять узлов и четыре сажени — достаточно, чтобы при устойчивом ветре совершить переход за неделю.

Ветер дул в том же направлении и на следующий день, и утром второго дня. Большая часть «сюрпризовцев» всё так же возилась с иголкой и ниткой. Их рабочая одежда теперь была в порядке, и они приступили к более тонкой работе: стало известно, что в воскресенье оснастят церковь — мистер Мартин уже тренировал парочку-другую лучших голосов в распевании «Старого сотого» [19] в пустом носовом трюме, и палуба вибрировала подобно корпусу огромного инструмента — предполагалось, что «дромадеровцы» на службу тоже приоденутся.

Команда «Сюрприза» не желала, чтобы ее перещеголяла кучка каких-то недомерков с «купца», и поскольку, с одной стороны, парадная форма для схода на берег явно будет показной и неуместной на церковной службе, а на тонкую работу времени уже не оставалось, они вшивали ленты всюду, куда только возможно.

Тем не менее, кто-то нашел время, чтобы отполировать докторский подводный колокол, и теперь толстые пластины свинца, покрывающие его нижнюю кромку, сияли настолько ярко, насколько позволили песок и кирпичная пыль, а бронзовая окантовка верхнего иллюминатора в яркости могла посоперничать с солнцем.

И все это они проделали, чтобы выразить свою симпатию Стивену, который бродил по кораблю в окровавленном ночном колпаке — жалкое зрелище, а поскольку все матросы были совершенно убеждены в том, что доктор получил свою рану, будучи мертвецки пьяным, то испытывали к нему доброту даже большую, чем обычно.

Но сегодня ночной колпак уже отсутствовал: доктору Мэтьюрину все уши прожужжали, что, поскольку капитан и офицеры «Сюрприза» пригласили шкипера и первого помощника с «Дромадера» на ужин, то следует надеть парик, хотя его можно и сдвинуть на затылок после того, как уберут со стола, а может, и снять вообще, если в конце трапезы выпадет возможность погорланить песни, но в начале обеда парик столь же необходим, как и панталоны.

Поэтому, напялив парик, Стивен прошел в свой временный лазарет, обследовал и подтвердил два новых случая сифилиса, отругал матросов за то, что, те как обычно, обратились к нему слишком поздно, — потеряют зубы, носы и даже жизни, если не станут следовать его указаниям до буквы — мозги они все равно уже точно потеряли — приостановил выдачу им грога, назначил низкокалорийную диету номер два, дал микстуру для повышенного слюноотделения и сообщил, что стоимость лечения вычтут из их жалования.

Затем осмотрел «дромадеровца», обезумевшего от зубной боли, решил, что зуб нужно рвать, и послал за барабанщиком и двумя приятелями бедолаги, чтобы те держали ему голову.

— Только у нас нет барабанщика, сэр, — сообщил юнга, — всех «лобстеров» оставили на Мальте.

— Ясно, — сказал Стивен, — но барабан мне нужен. — У Стивена было мало практики в удалении зубов, и он желал, чтобы пациента оглушили, удивили и одурманили грохотом в ушах. — На этом судне, что, нет барабана на случай тумана?

— Нет, сэр, — ответили дромадеровцы, — мы дуем в рог и стреляем из мушкета.

— Понятно, — ответил Стивен, — это тоже вполне может подойти. Пусть так и будет. Передайте мои приветствия вахтенному офицеру и спросите, могу ли я воспользоваться рогом и мушкетом. Хотя нет. Постойте. На камбузе есть котлы и сковородки, в которые можно погреметь.

В результате какие-то указания прекрасно поняли, какие-то остались невыполненными, и когда зуб наконец выдрали — по кускам, кровавое вышло дельце — вою раковин и пальбе из двух мушкетов аккомпанировал металлический грохот пары медных кастрюль.

— Прошу прощения за опоздание, — извинился Стивен, проскальзывая на свое место. Джек, офицеры «Сюрприза» и их гости уже сидели за столом. — Задержался в лазарете.

— Судя по звукам, у вас там шло целое сражение, — предположил Джек.

— Нет. Всего лишь зуб, но доставивший немало хлопот: уверен, что я с меньшими усилиями помог появиться на свет парочке младенцев.

Замечание относилось к числу не самых неудачных, и Стивен никогда бы не сделал его, если бы не торопился: обычно он прекрасно помнил странную деликатность моряков в вопросах гинекологического характера. Теперь же он умолк, и, наевшись супа, дабы утолить первый, самый острый приступ голода, оглядел присутствующих.

Джек сидел во главе стола, по правую руку от него — капитан «Дромадера», по левую — его первый помощник, мистер Смит. Дальше, около мистера Аллена, расположился Моуэт, напротив него — Роуэн. По соседству с Моуэтом был Стивен, лицом к Мартину. Справа от Стивена восседал мистер Гилл, штурман «Сюрприза», а напротив него — переводчик Хайрабедян. Пара помощников штурмана, Хани и Мэйтлэнд, располагались по обе стороны от мистера Адамса, который, будучи заместителем председателя собрания, занял место напротив Джека.

В присутствии своего капитана эти два молодых человека являли собой мертвый груз на ранней и еще трезвой стадии обеда, а меланхоличный Гилл промолчит весь обед, ни сказав вообще ни слова.

Мартин и Хайрабедян, не обремененные тяжестью флотских условностей, уже вовсю болтали в середине стола, но во главе стола Джеку как обычно пришлось бы клещами вытягивать слова из собеседников, пока атмосфера за обедом не потеплеет, если бы не тот факт, что как раз перед его приходом оба его лейтенанта едва не подрались из-за значения слова «дромадер».

Оба — хорошие моряки и приятные сотоварищи, но одержимы страстью к стихосложению. Моуэт — приверженец героического стиля, Роуэн же предпочитал пиндарическую [20] свободу, и каждый думал, что второй не только ошибается, но и вообще лишен понимания грамматики, смысла, знаний и поэтического вдохновения.

В две склянки полуденной вахты это соперничество переросло в спор по поводу названия корабля: определить победителя оказалось непросто, поскольку слово «дромадер», по-видимому, ни с чем не рифмовалось, и оба ещё оставались настолько возбуждены, что, не обращая внимание на неторопливо разделывавшегося с бараньей котлетой капитана Обри, Роуэн громко спросил через весь стол:

— Доктор, как натурфилософ вы, безусловно, подтвердите, что дромадер — это волосатое и медлительное животное с двумя горбами.

— Чушь, — заявил Моуэт, — доктор прекрасно знает, что у дромадера один горб, и он бегает быстро. Зачем иначе называть его «корабль пустыни»?

Стивен метнул быстрый взгляд на Мартина, чье лицо оставалось абсолютно непроницаемым, и ответил:

— Я не стал бы в этом клясться, но, полагаю, что слово используется довольно свободно, в зависимости от вкуса и фантазии говорящего, так же как моряки говорят «шлюп» про корабль с одной или двумя мачтами. Или даже тремя. И вы должны учитывать, что, поскольку есть быстрые шлюпы и медленные, так и дромадеры могут быть шустрыми или неторопливыми, но все же я склонен считать, если отталкиваться от примера прекрасного корабля капитана Аллена, что идеальный дромадер — это существо, которое движется быстро и плавно, независимо от количества горбов.

— Некоторые говорят «дромедар», — заметил казначей, и тут Джек оборвал эту тему, заметив, что, возможно, она неприятна гостям.

— Сэр, благодарю вас, что любезно уделили время зубу бедняги Полвила, но скажите, зачем вам для этого потребовался барабан? — через какое-то время спросил Стивена мистер Аллен.

— Ах, это, — отозвался Стивен, улыбнувшись, — это старый шарлатанский, но имеющий смысл, прием. Помощник цирюльника, Джек-Здоровяк или Эндрю-Весельчак, бьет на ярмарке в барабан не только чтобы заглушить крики страдальцев, которые могли бы отвратить других клиентов, но и на время ошеломить пациента, что даст ловкачу время для работы. Это все знахарство, но действительно работает. Я часто замечал, что когда во время сражения вниз несут раненых, те часто даже не знают о своих ранах. На самом деле, я отрезал покалеченные конечности, не услышав в ответ ни стона, и прозондировал немало ужасающих ран, а при этом пациент разговаривал со мной нормальным голосом. Я отношу это на счет грохота битвы, крайнего возбуждения и повышенной активности.

— Уверен, вы попали в самое яблочко, доктор, — воскликнул мистер Аллен. — Только в прошлом году у нас случилась стычка с капером на входе в канал — люггер из Сен-Мало шел по ветру, делая три мили против наших двух, потом угостил нас парочкой бортовых залпов и в дыму взял на абордаж. Короче говоря, мы убедили их вернуться на своё корыто. Это оказался «Виктор» из Сен-Мало — столь быстрый, какие обычно и бывают из тех краев, и они отвалили. Но вот что я хочу сказать. Когда все закончилось, и я сидел за чашкой чая с присутствующим здесь мистером Смитом, — Аллен кивнул в сторону помощника, который торжественно кивнул в ответ, как будто находясь под присягой, — то почувствовал нечто странное в плече и, сняв сюртук, обнаружил дырку в нем и дырку во мне — пуля прошла почти навылет. Я тогда ощутил удар, уверяю вас, но подумал, что всего лишь стукнуло падающим блоком, и не обратил на это никакого внимания.

— Точно, — вскричали остальные, то же самое случалось и с ними или их друзьями, а после паузы, в которой капитан Обри рассказал о пуле, попавшей ему в бок, когда он был помощником штурмана, и не замеченной, поскольку почти одновременно Джек получил еще и удар пикой. Так пуля и скиталась по его организму до тех пор, пока он не стал коммандером и доктор не извлек её аж где-то на уровне плеча, последовало еще несколько анекдотов, придав обеду приятную компанейскую, даже несколько оглушительно-удалую атмосферу.

С этого момента разговоры и смех не стихали, и Стивен, которому в последнее время с трудом давалась роль любезного собеседника, погрузился в своё более привычное молчание, размышляя о миссис Филдинг до тех пор, пока не убрали скатерть. Затем, когда гости лакомились инжиром и зеленым миндалем, он заметил, как Роуэн наклонился вперед и обратился через весь стол к переводчику:

— Я слышал, вы говорили, что встречали лорда Байрона?

Да, подтвердил Хайрабедян, ему дважды выпала честь отобедать в его компании в Константинополе вместе с парочкой армянских торговцев, а однажды он подал полотенце, когда его милость, дрожа и слегка посинев, вышел из вод Геллеспонта.

Стивен с любопытством взглянул на маленькое, круглое и веселое лицо, пытаясь понять, правду ли говорит Хайрабедян: многие, очень многие, кого он встретил в Валлетте, вроде как знавали Байрона, женщины отвергали его ухаживания, а мужчины сбивали с него спесь.

Хайрабедян, вероятно, говорит правду, как решил Стивен. Он не так много с ним общался, но переводчик явно производил впечатление умного человека: рассказал Мартину немало интересного о монофизитских армянских и коптских церквях, выказал неплохое знание различий между омиусианами и омоусианинами [21] и заслужил хорошее мнение о себе кают-компании, и не болтливостью — хотя его английский был почти идеальным — а, скорее, весело блестящими глазами, заразительным смехом, привычкой внимательно слушать и восхищаться Королевским военно-морским флотом.

На этом самом месте Моэута отозвали, во многом против его воли, и пока Роуэн, Мартин и даже казначей с помощниками шкипера забрасывали вопросами Хайрабедяна, мистер Аллен наклонился к Стивену и спросил:

— А что это за Байрон, о котором они толкуют?

— Поэт, сэр, — отозвался Стивен. — Один из тех, что слагает отменные нескладные стишки, иногда выдавая настоящие поэтические перлы. Но не могу сказать, сияла ли бы его настоящая поэзия столь ярко, не будь она создана на контрасте с прочим посредственным творчеством, я не так уж много его читал.

— Люблю добротные стихи, — заявил Аллен.

Джек кашлянул, и беседа стихла. Он наполнил стакан из недавно принесенного графина и провозгласил:

— Мистер Вайс, за короля.

— Джентльмены, — поддержал его Аллен, — за короля.

После выпили за «Дромадер» и за «Сюрприз», за жен и возлюбленных.

— Если вы любите поэзию, сэр, — обратился Джек к Аллену, — то попали куда надо. Оба моих лейтенанта — отличные поэты. Роуэн, продекламируйте капитану отрывок про сражение сэра Майкла Сеймура, первую часть. Начните с середины, чтобы не затягивать.

— Ну что ж, сэр, — отозвался Роуэн, поклонившись мистеру Аллену, — это произошло на «Тетисе», — и, не меняя интонации, продолжил:

«Дромадер» шел с попутным ветром. Шел настолько наравне с ним, что не ощущалась ни дуновения, ни свиста в такелаже: безмолвный корабль, не считая журчащей за бортом воды и скрипа мачт и реев, когда его мягко приподнимали нагонявшие невысокие волны. Корабль затих, несмотря на плотную толпу на шканцах, поскольку на «Дромадере» оснастили церковь.

Это стало уже довольно привычной практикой, так как на нем часто перевозили солдат из одной точки в другую, а в армии капелланы встречались чаще, чем на флоте. Плотник ловко превратил кабестан, расположенный позади грот-мачты, во вполне сносную кафедру, а парусный мастер скроил из куска парусины номер восемь стихарь, которого бы не погнушался и епископ.

Готовясь к службе, мистер Мартин снял его, а теперь, посреди внимательного и уважительного молчания, вглядывался в шпаргалку с пометками. Джек, сидя на стуле с подлокотниками рядом с мистером Алленом, заметил, что капеллан намерен сделать собственную проповедь, а не прочесть, в соответствии с его скромной манерой, отрывок из благочинного Донна или архиепископа Тиллотсона, и эта перспектива заставила его обеспокоиться.

— Мой текст — из Экклезиаста, глава двенадцатая, восьмой стих: «Суета сует, сказал Экклезиаст, все суета», — начал капеллан, и в последовавшей за этим паузе публика посмотрела на него с радостным предвкушением.

Дул свежий ветер, корабль плыл с постоянной скоростью в пять-шесть узлов с тех самых пор, как они покинули Мальту, а временами разгонялся аж до восьми или девяти, и Джек, чьи исчисления и наблюдения почти совпадали с данными Аллена, с уверенностью ожидал, что они достигнут суши к полудню: он уже перестал подгонять корабль непрерывным усилием воли и сокращением мышц живота, и теперь, расположившись послушать мистера Мартина, находился в приподнятом настроении, прямо как в юные годы.

Матросы тоже находились в хорошем настроении: разодеты почти столь же затейливо, как и «дромадеровцы», воскресную свинину и пудинг ждать оставалось уже не более часа, не говоря уже о гроге, и всем было довольно хорошо известно, что Красное море может преподнести приятные сюрпризы.

— Когда я поднялся на борт «Вустера» в начале моего морского служения, — продолжал мистер Мартин, — то самые первые слова, что я услышал, были: «Уборщики, уборщики, сюда».

Паства улыбнулась и кивнула: лучше описать жизненный уклад уважающего себя военного корабля было просто невозможно, особенно с мистером Пуллингсом в качестве первого лейтенанта.

— А на следующее утро меня разбудило шоркание полировочных камней и швабр, когда моряки чистили палубу, а во второй половине дня они покрасили большую часть борта корабля.

Он еще какое-то время продолжал в том же духе: слушатели были довольны, поскольку описания оставались технически точными; благосклонно встретили, когда капеллан слегка запнулся, и обрадовались, когда преподобный заговорил о своем визите на их собственный корабль, «Счастливый Сюрприз», как называли его во флоте, фрегат, показавшийся Мартину самым красивым кораблем на Средиземноморье, самым быстрым кораблём, хотя и небольшого размера.

Будучи папистом, Стивен Мэтьюрин не участвовал в службе, но поскольку слишком уж задержался на крюйс-марсе, наблюдая за похожей на каспийскую крачку птицей через подзорную трубу капитана Обри, то служба уже началась, и он услышал все спетое и сказанное.

Пока звучали гимны и псалмы, в исполнении которых «сюрпризовцы» соперничали с «дромадеровцами» (больше стараясь обойти соперников по темпераментности исполнения, чем демонстрируя музыкальную одарённость), он размышлял о своём, вновь вспоминая то анонимное письмо и Диану, её особое представление о верности и горячее возмущение по поводу любого неуважения. Ему пришло на ум, что она похожа на сокола, жившего во времена его детства в доме крёстного в Испании: неприручённый, пойманный в дикой природе сапсан, исключительно храбрый и смертельно опасный для цапель, уток и даже гусей, кроткий в любящих руках, но в случае обиды — по-настоящему опасный и абсолютно неуправляемый.

Как-то юный Стивен покормил ястреба-тетеревятника на глазах у сапсана, и после того случая птица уже не давалась ему в руки, лишь бросала в его сторону свирепые и неумолимые взгляды тёмных глаз. «Я ни за что не стану обижать Диану», — подумал он.

— Аминь, — пропела паства, и вскоре мистер Мартин начал проповедь.

Стивен был не знаком с красноречием англиканских проповедников и слушал с неослабевающим интересом. Капеллан вновь и вновь возвращался к теме уборки и поддержания чистоты на военном корабле.

«К чему он клонит?», — подумал доктор.

— Так для чего же, в конце концов, нужна вся эта уборка, полировка и окраска? — вопросил мистер Мартин. — Ведь в конце любой корабль идёт на слом. Его списывают со службы, возможно, несколько лет используют «купцом», но после этого, если только он не пойдёт ко дну или не сгорит, отправляют на слом, один лишь голый корпус. Даже самый прекрасный корабль, даже «Счастливый Сюрприз» закончит свои дни, став кучей дров в камине да грудой ржавого железа.

Стивен бросил взгляд на неизменный состав младших офицеров «Сюрприза» — боцмана, канонира, плотника — людей, которые провели на корабле долгие годы, пережив смену многих капитанов, лейтенантов и хирургов: плотник, очень спокойный по натуре и роду деятельности, выглядел озадаченным, а мистер Холлар и мистер Борелл, прищурив глаза и плотно сжав губы, смотрели на священника явно с сильным недоверием и зарождающейся враждебностью

С крюйс-марса Стивен не мог видеть лица Джека, но по неестественно прямой и напряженной спине предположил, что на нем застыло весьма мрачное выражение, да и многие бывалые матросы тоже явно выглядели недовольными.

Как будто осознав, что вокруг закипают страсти, мистер Мартин заговорил быстрее, призывая слушателей поразмышлять о человеке, плывущем по реке жизни — его личных заботах, желаниях, одежде, пище и здоровье. Иной раз кто-то следит за собой самым тщательным образом: делает зарядку, занимается верховой ездой, не употребляет алкоголь, купается в море, носит фланелевые жилеты, принимает холодные ванны, делает кровопускание, принимает потогонное, следит за физической активностью и диетой, а всё впустую, всё равно исход будет тем же — в конце ждет смерть, а возможно, слабоумие, не говоря уж о дряхлости. А если смерть не настигнет рано, то впереди старость, потеря здоровья, друзей и поддержки, и вынести всё это физически и душевно можно едва ли: вроде невыносимой ситуации, когда смерть разделяет мужа и жену, но всё это неизбежно, такая судьба уготовлена каждому. В этом мире ничего нового не произойдёт, окончательное поражение и смерть — вот реальность, и никаких сюрпризов, тем более уж счастливых.

— Эгей, на палубе, — раздался с фор-брамселя крик впередсмотрящего, — земля справа по носу!

Этот окрик, полностью изменивший настроение публики, чрезвычайно смутил мистера Мартина. Он сделал все возможное, чтобы разъяснить, что хотя земное житие человека и подлежит сравнению с судьбой кораблем, у человека есть бессмертная сущность, которой у корабля нет, и что непрерывное очищение и поддержание этой бессмертной сущности несомненно приведет к счастливому сюрпризу, в то время как пренебрежение, даже в виде бездумного пьянства и невоздержанности завершатся погибелью на веки вечные. Но пастырь уже утратил симпатии части слушателей и внимание многих прочих — его ораторские способности всегда оставались не выше средних, и, потеряв уверенность в себе и доверие публики, он приуныл, снова одел стихарь и закончил службу традиционной концовкой.

Спустя пару секунд после последнего «аминь», мистер Аллен взобрался на грот-марс.

— Вон там, сэр, — произнес он со скромным торжеством, передавая Джеку подзорную трубу. — Холм справа — это форт Тина, а холм слева — старина Пелузий. Вполне приемлемый подход к берегу, осмелюсь заметить.

— Самый лучший подход из всех, что я видел, — воскликнул Джек, — поздравляю вас, сэр. — Джек какое-то время разглядывал отдаленный низкий берег и добавил: — Вы видите нечто похожее на странное облако слегка к норд-весту от форта?

— Это всего лишь вода, вытекающая в море из устья Пелузия, — ответил Аллен. — Сейчас это лишь огромный мерзкий омут, в котором размножаются журавли, оляпки и тому подобные. Всю ночь они жалобно бормочут, если встать на якорь при ветре с зюйд-веста, и загадят палубу слоем в пару дюймов.

— Доктор будет рад это слышать, ему нравятся любопытные птицы.

Несколько позже, уже в каюте, потягивая из стакана мадеру, Джек сказал:

— У меня для тебя приятный сюрприз, Стивен. Мистер Аллен сообщил, что над заиленным устьем Пелузия водится бесчисленное множество водоплавающих птиц.

— Мой дорогой, — ответил Стивен, — я прекрасно об этом знаю. Эта оконечность дельты известна во всем христианском мире как прибежище малой султанки, не говоря уже о тысяче других чудес божьего творения. И я прекрасно отдаю себе отчет, что ты без малейшего раскаяния станешь меня торопить убраться отсюда, как часто делал и раньше. На самом деле я удивлен, что ты настолько бесчувственный, что вообще упомянул об этом месте.

— Ну не то чтобы без малейшего раскаяния, — заметил Джек, снова наполняя стакан Стивена. — Но всё дело в том, что нельзя терять ни минуты, как ты понимаешь. До сих пор нам просто невероятно везло с этим благословенным ​​ветром, что дул день за днем ​​— такой переход, лучше которого нельзя было и желать, и сейчас у нас есть все шансы оказаться около Мубары задолго до полнолуния, так что было бы крайне глупо упустить их ради малой султанки. Но если мы там окажемся вовремя, я говорю, если мы окажемся там вовремя, Стивен, — повторил Джек, хлопнув ладонью по столу, — то и ты, и Мартин просто пресытитесь султанками, малыми, средними и большими, да хоть двуглавыми орлами, как на Красном море, так и здесь, на обратном пути, вот это я тебе обещаю, — Джек сделал паузу и тихо присвистнул. — Скажи, Стивен, — наконец продолжил он, — тебе известно, что означает слово «кошелек»?

— Полагаю, оно означает небольшой мешочек, предназначенный для переноски денег. Пару раз довелось увидеть в своё время, да и у меня у самого был такой.

— Мне следует уточнить, что под этим подразумевают турки?

— Пять тысяч пиастров.

— О Господи, — выговорил Джек.

Он не отличался особой жадностью, а тем более скупостью, но даже в юности, еще задолго до того, как полюбил высшую математику, довольно быстро подсчитывал размер призовых денег. Как и большинство моряков. Теперь же его ум, привыкший за долгое время к астрономическим и навигационным расчетам, в считанные секунды вычислил переведенный в фунты стерлингов размер капитанской доли от пяти тысяч кошельков, выдав блистательную сумму, которая могла бы не только уладить его ужасно запутанные дела дома, но и прилично восстановить состояние — состояние, заработанное сочетанием умелой навигации, яростных схваток и необыкновенной удачи, которое он потерял или, по крайней мере, серьезно поставил под угрозу, оказавшись слишком доверчивым на берегу, когда из-за предположения, что «сухопутные» честнее и проще, чем на самом деле, не читая подписал юридические документы, поддавшись на заверения, будто это просто формальность.

— Что ж, — произнес Джек, — это весьма отрадные новости, клянусь, несомненно весьма приятные, — он снова наполнил стаканы и продолжил: — Я не говорил об этой возможности раньше, потому что все это оставалось крайне гипотетическим, настолько маловероятным. По-прежнему таким и остается. Но скажи, Стивен, что ты думаешь о шансе добиться успеха?

— В этом вопросе мое мнение почти ничего не стоит, — ответил Стивен. — Но, исходя из общих принципов, должен сказать, что любая экспедиция, о которой столько говорили, сколько об этой, вряд ли застанет противника врасплох. Об этой экспедиции ходило на Мальте столько разговоров, что даже у нас на борту нет никого, кто бы не знал, куда мы направляемся. С другой стороны, выяснился совершенно новый аспект — соглашение с французами и прибытие галеры с французскими инженерами, артиллеристами и деньгами. Конечно, я совершенно не знаю источник информации и его ценность, но мистер Покок был полностью убежден в её достоверности, а мистер Покок отнюдь не дурак.

— Я рад, что ты так думаешь, таково и мое впечатление, — Джек улыбнулся и представил ясно и четко мубарскую галеру, плывущую прямо курсом норд, сильно нагруженную и довольно глубоко осевшую. — Все же еще остались счастливые сюрпризы в этом мире, чтобы там ни говорил мистер Мартин, — заметил он, — я знавал их десятками. Ты, как я полагаю, слышал его проповедь?

— Я сидел на крюйс-марсе.

— Я бы предпочел, чтобы он не говорил о корабле в подобном духе.

— Уверен, он сделал это в знак признательности и благодарности.

— Конечно, не думай, что я ему не благодарен. Полагаю, у него были самые лучшие намерения, и я весьма признателен ему за эту учтивость. Но матросы в бешенстве, а Моуэт просто разъярён. Говорит, что уже не сможет заставить их от души скоблить палубу или не щадя живота заниматься окраской, ведь из той проповеди выходит, что этот труд — суть тщеславие, прямиком ведущее на живодёрню.

— Если бы его не прервали, я уверен, он бы сделал более четкий вывод, уверен, сделал бы так, что его образный язык четко понял бы всякий, но даже в этом случае, если только ты не второй Боссюэ [24], то возможно, ошибкой было использовать метафоры и аналогии в этом в высшей степени непоэтическом возрасте.

— Не столь дьявольски непоэтично, как все это, брат, — сказал Джек. — Всего лишь утром, перед тем как оснастили церковь, Роуэн выдал такую великолепную штуку, какой я никогда не слышал. Они вместе со вторым помощником смотрели на шестифунтовки, и он произнес: «И вы, орудья гибели, чей рев подобен грозным возгласам Зевеса [25]».

— Отлично, отлично. Не думаю, что Шекспир сказал бы лучше, — прокомментировал Стивен, кивая с серьезным видом. В последнее время в этих двух молодых людях он заметил весьма порочную тенденцию заниматься неприкрытым плагиатом, при этом каждый был уверен, что другой в жизни не читал ничего кроме «Основ навигации» Робинсона.

Отчётливо завоняло вареной капустой, и в дверях появился Киллик.

—Жратва подана, — гаркнул он.

— А теперь я пришел к выводу, — продолжил Джек, опустошая свой стакан, — что, возможно, ты можешь ошибаться и относительно метафор и аналогии. Я четко уловил намек и сказал Аллену, что он, вероятно, имел в виду гром. «Точно, — согласился Аллен, — я сразу так и понял». Сразу так и понял, — повторил Джек, довольно улыбаясь блестящей игре слов «пушка» и «гром», что промелькнула в его голове. Но когда он поразмыслил над ней, еще более интересная мысль затмила эту. — Но, возможно, Роуэн — это второй Боссюэ, — сказал Джек. Его глубокий, сочный, довольный смех заполнил каюту, всю кормовую часть «Дромадера», и эхом отозвался на носу. Джек побагровел от смеха. Киллик и Стивен стояли, глядя на него и улыбаясь, пока дыхание капитана не оборвалось и не свелось к хрипу. Джек вытер глаза и встал, все еще бормоча: «Второй Боссюэ. О Господи...»

Во время обеда запах капусты и вареной баранины резко сменился запахом гниющей грязи, поскольку транспорт приблизился к берегу и пересек невидимую границу, где западный ветер дул уже не со стороны открытого моря, а с дельты Нила и великих пелузийских болот.

До сих пор мистер Мартин за столом вел себя неприметно — несмотря даже на то, что его пригласили выпить вина с капитаном Обри, мистером Адамсом, мистером Роуэном, доктором Мэтьюрином и даже, что самое удивительное, с меланхоличным и весьма воздержанным мистером Гиллом, но теперь его лицо оживилось. Мартин бросил испытующий взгляд на Стивена и, как только позволили приличия, вышел из-за стола.

Стивену нужно было приготовить лекарства тем больным, которые оставались на транспорте, но когда он с этим покончил и вручил микстуры вместе с порошками первому помощнику «Дромадера», сдержанному пожилому шотландцу, то тоже поспешил на палубу.

Суша оказалась гораздо ближе, чем он ожидал — длинный плоский берег с узким пляжем цвета рыжей охры, из-за которого море выглядело поразительно голубым, дюны позади пляжа, а за дюнами — холм с фортом на вершине и что-то похожее на деревню сбоку от него, а примерно через две мили слева — другой холм, на котором сквозь марево жаркого воздуха проглядывались руины, разбросанные то там, то сям. Кое-где росли пальмы. И больше ничего — только бесконечный светлый песок прямо-таки пустыня Син[26].

Мистер Аллен приказал убрать все паруса кроме фор-марселя, и корабль скользил со скоростью, едва достаточной, чтобы слушаться руля, якорь приготовлен к отдаче, а лотовый непрерывно сообщал все уменьшающуюся глубину:

— Глубже двадцати, глубже восемнадцати, ровно семнадцать...

Почти все столпились на палубе, внимательно разглядывая берег, как принято в таких случаях, разглядывая в глубоком молчании. Поэтому с некоторым удивлением Стивен услышал веселое улюлюканье за бортом, а когда добрался до поручня, то с еще большим удивлением увидел Хайрабедяна, плещущегося в море.

Стивен знал, что переводчик часто купался в Босфоре, и слышал, как тот причитал, что корабль никогда не ложится в дрейф, чтобы он мог нырнуть, но полагал, что если бы армянин когда-нибудь и нырнул, то только ради парочки конвульсивных, судорожных гребков, вроде его собственных, и уж, конечно, не предполагал ничего похожего на шумную амфибию, резвящуюся среди волн.

Хайрабедян легко поспевал за кораблем, иногда наполовину выбрасывая из воды короткое толстое тело, а иногда подныривая под корабль и выныривая с другой стороны, пуская воду как Тритон. Но его улюлюканье и барахтанье раздражало мистера Аллена, который не всегда слышал доклад лотового. Видя это, Джек перегнулся через поручень и крикнул:

— Мистер Хайрабедян, прошу, немедленно поднимитесь на борт.

Мистер Хайрабедян так и сделал, и теперь стоял на палубе в черных кальсонах, подвязанных у колена и на талии белыми лентами, которые придавали ему несколько чудаковатый вид: вода стекала с его приземистой, косматой, бочкообразной фигуры и венчика черных волос вокруг лысины. Тут Хайрабедян уловил атмосферу неодобрения, и широкая восторженная лягушачья улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением глубокой вины. Но его смущение, однако, не продлилось долго: мистер Аллен отдал команду, и якорь ухнул в воду, канат побежал следом, корабль отвернул нос по ветру, а канонир начал салют из одиннадцати выстрелов — такое количество заранее согласовали, как и ответный салют.

Однако салют, казалось, ошеломил турок или, возможно, так и не вывел их из состояния апатии. В любом случае, никакого ответа не последовало. За время длительного молчаливого ожидания Джек побагровел от негодования. Будь это в отношении него лично, Джек бы стерпел немало, но он считал малейшее пренебрежение к королевскому флоту абсолютно нетерпимым: и это касалось пренебрежения во всем, а отсутствие ответного салюта — дело весьма серьезное.

Рассматривая форт через подзорную трубу, Джек заметил, что за деревушку он принял скопление палаток, рядом с которыми расположился табун ослов и верблюдов, а также несколько унылых, невоенного вида людей, сидящих в тени – картина смахивала на угрюмый и сонный базар. В самом форте не наблюдалось вообще никакого движения.

— Мистер Хайрабедян, — обратился к переводчику Джек, — быстро оденьтесь. Мистер Моуэт, сойдите на берег, я хочу, чтобы мистер Хайрабедян спросил их, что они собираются делать, и о чем вообще думают. Бонден, мою гичку, быстро.

Хайрабедян нырнул вниз, и через пару минут снова появился уже в свободных белых одеждах и вышитой тюбетейке. Пара дюжих матросов, столь же крепко раздосадованных, как и их капитан, тут же спустила его в гичку. Гичка помчалась прямо как на гонках и с разбега вылетела на берег, но прежде чем Моуэт и Хайрабедян углубились в дюны, пушка форта разразилась еле слышным тявканьем, еще был замечен небольшой отряд, спускающийся им навстречу.

Джек не хотел казаться обеспокоенным, поэтому передал подзорную трубу Кэлэми и начал расхаживать по правой стороне квартердека, сомкнув руки за спиной. Доктор Мэтьюрин, однако, не имел столь твердых принципов, его не волновала ни честь короля Георга, ни чья-либо еще, он взял трубу из рук мичмана и направил на группу на берегу.

Отряд уже спустился к шлюпке, Хайрабедян и трое или четверо из числа встречающих спорили в восточной манере, размахивая руками, но прежде чем Стивен смог разобрать характер их разногласий (если они вообще были), Мартин обратил его внимание на парящую в воздушном потоке, высоко в безоблачном небе, птицу с белоснежными крыльями, почти наверняка утку-широконоску, и они наблюдали за её полетом, пока не вернулась гичка, доставившая египетского чиновника: взволнованного, бледного и напряженного. Джек пригласил его вниз и приказал сварить кофе.

— О, сэр, если вам так угодно, — низким негромким голосом произнес Хайрабедян, — но эфенди не может ни есть, ни пить, пока не сядет солнце. Рамадан.

— В этом случае нам не стоит соблазнять его и мучить, самим распивая кофе, — согласился Джек. — Киллик, иди сюда. Не нужно кофе. Что ж, мистер Хайрабедян, как дела на берегу? Этот господин пришел пригласить нас на берег, или мне нужно разнести этот форт у него на глазах?

Хайрабедян встревожился, но потом понял, что это всего лишь шутка капитана Обри, и послушно улыбнулся в ответ: беда в том, что «Дромадер» прибыл слишком рано. Его никак не ожидали ранее окончания поста, и хотя гражданские чиновники собрали требуемых животных — именно они придавали склону холма вид ярмарки — солдаты еще никак не готовы.

В последние дни Рамадана многие мусульмане уехали молиться: Мурад-бей находился в мечети в Катии, в часе или двух езды отсюда, а его заместитель отправился сопровождать дервиша вдоль побережья, прихватив с собой ключи от порохового погреба, с этим и связана задержка в ответе на приветствие «Дромадера». Единственному оставшемуся офицеру, одабаши, пришлось использовать тот порох, что нашелся у солдат в пороховых рожках.

— Этот джентльмен и есть одабаши? — поинтересовался Джек.

— О нет, сэр. Это ученый человек, эфенди, он пишет на арабском письма в стихах и говорит по-гречески, а одабаши — просто грубый солдафон, янычар в ранге примерно боцмана, он не осмелится покинуть свой пост и подняться на борт без соответствующего приказа, поскольку Мурад вспыльчив и раздражителен, и с одабаши просто сдерут шкуру, набьют чучело и отправят в штаб. А Аббас-эфенди, — армянин поклонился в сторону египтянина, — чиновник совсем иного рода: он приплыл, чтобы засвидетельствовать своё почтение и заверить вас, что всё по невоенной части — верблюды, палатки и продовольствие — подготовлено, и сообщить, что если вы пожелаете что-нибудь еще, он с радостью это исполнит. Он также хотел бы сообщить, что послезавтра прибудет большое количество лодок из Мензалы, чтобы отвезти на берег ваших людей и их снаряжение.

Джек улыбнулся.

— Прошу, подобающими словами выразите моё уважение и сообщите эфенди, что я очень благодарен ему за старания, но не нужно беспокоиться о лодках — у нас куча собственных, да и в любом случае, к послезавтрашнему дню я надеюсь уже быть на полпути к Суэцу. Пожалуйста, спросите его, может ли он рассказать нам что-нибудь о дороге туда.

— Он говорит, что ездил по ней пару раз, сэр. Поодаль к югу от Тель-Фарамы есть холм, где эта дорога пересекает караванный путь в Сирию, около колодца под названием Бир-эд-Дуэдар. Оттуда начинается дорога паломников, идущая до самого Красного моря, где они садятся на корабль до Джидды. Есть и другие колодцы, а если они пересохнут, то есть озера Балах и Тимсах. Дорога все время пролегает по равнинной местности, плоской как стол и твердой, если только не случалось песчаных бурь, которые иногда перемещают дюны, но в основном твердой.

— Да. Это совпадает со всем, что я ранее слышал. Я рад, что он это подтвердил. Кстати, полагаю, одабаши послал кого-то сообщить Мураду, что мы здесь?

— Боюсь, что нет, сэр, он говорит, что бея ни по какому поводу нельзя тревожить во время молитвы, и Мурад может вернуться в форт следующим вечером или через день, и в любом случае, лучше подождать конца Рамадана — раньше все равно ничего не будет сделано.

— Понимаю. Тогда попросите эфенди незамедлительно сойти на берег и найти лошадей для меня, вас и проводника. Мы последуем за ним, как только я отдам необходимые распоряжения.

Египтянин спустился за борт — еще более бледный, обеспокоенный и по-прежнему взволнованный, явно ослабевший от голода. Джек собрал своих офицеров и велел им приготовиться к высадке по подразделениям.

— Высадке vi et armis [27], джентльмены, — сказал он и, довольный этим выражением, повторил: — Vi et armis, — ожидая некоторой реакции.

Однако ничего кроме полного непонимания на весёлых и внимательных лицах он не увидел. Люди были счастливы лицезреть его в столь приподнятом настроении, но в тот момент в действительности имели значение лишь ясные и конкретные указания. С тихим вздохом капитан Обри их выдал.

Как только он подаст сигнал, вероятно в течение получаса, экипаж должен высадиться на берег с оружием и походными мешками и в строгом походном порядке проследовать в подготовленный для них лагерь и там ждать его распоряжений. Никто не должен шататься по округе или ложиться спать, поскольку если все пройдет благополучно, то капитан Обри надеется выступить в путь вскоре после наступления ночи.

Каждой вахте иметь при себе ром и табак из расчета на четыре дня пути, так что если им суждено отравиться, то пусть отравятся как христиане: бочонки со спиртным должны строго охраняться, старшинам сидеть на каждой всё время. И хотя их обеспечат местным хлебом, у каждого с собой должны быть сухари из того же расчета — это избавит от любых жалоб со стороны обладателей чувствительных желудков.

Джек повысил голос, обращаясь в сторону соседней каюты, где, как он знал, через переборку внимательно подслушивает стюард, и проревел:

— Эй, Киллик. Достань мою рубашку с кружевными манжетами, парадный сюртук, синие штаны и ботфорты: я не собираюсь портить свои белые бриджи, скача на лошади по всей Азии, вне зависимости от этикета. И прикрути челенк к моей лучшей шляпе. Ты меня слышишь?

Киллик слышал, и поскольку он понял, что капитан собирается нанести визит турецкому командиру, то немедленно приготовил все требуемое без долгого нытья и не стал пытаться подсунуть сильно поношенную одежду, даже зашел так далеко, что по собственному почину приготовил медаль за сражение на Ниле вкупе с саблей за сто гиней.

«Боже мой, — подумал Стивен, когда капитан Обри вышел на палубу, пристегивая эту самую саблю, — да он стал на голову выше».

И правда, перспектива решительных действий, казалось, прибавила Джеку роста и ширины в плечах и, безусловно, совершенно изменила выражение лица — оно стало более отстраненным, сосредоточенным и замкнутым. Во всяком случае, Джек был крупным мужчиной и без всяких помех мог позволить себе нацепить на шляпу алмазную побрякушку, а настолько прибавив в моральном превосходстве, его образ стал еще более внушительным, даже для тех, кто близко знал его как вполне мягкого, любезного и не всегда мудрого компаньона.

Он перекинулся парой слов с мистером Алленом, а затем, уже садясь вместе с Хайрабедяном в ожидавшую их гичку, увидел Стивена и Мартина. Задумчивое и сосредоточенное лицо Джека расплылось в улыбке, и он крикнул:

— Доктор, я собираюсь на берег. Не желаете ли присоединиться? — и, видя, как Стивен посмотрел на своего соседа, продолжил: — Мы можем освободить место и для мистера Мартина, сев поплотнее.

— Подумать только, через пять или десять минут я ступлю на берег Африки, — произнес Мартин, когда мощные гребки понесли шлюпку к берегу, — никогда не смел на это надеяться.

— С огорчением вынужден вас разочаровать, — уточнил Джек, — но, боюсь, то, что вы видите впереди — это уже Азия, а Африка немного правее.

— Азия — да это во сто крат лучше! — воскликнул Мартин и от души расхохотался.

Он всё ещё продолжал смеяться, когда шлюпка носом зарылась в азиатские пески. «Неуклюжий» Дэвис, сидящий на носовом весле, бросил сходни, чтобы на сверкающие сапоги капитана не попало ни капли, и простер любезность аж до того, что подал Стивену и Мартину свою грубую, волосатую руку, когда те неловко спускались в безнадежно сухопутной манере.

Немного поодаль от моря песок сменился на жесткую, неровную и дурно пахнущую грязь, а грязь — на дюны. Когда они добрались до дюн, те полностью закрыли ветер, и их окутал поднимавшийся от земли жар, а с ним и полчища назойливых черных, жирных и мохнатых мух, садящихся на лица, заползающих в рукава и под воротники. На повороте тропинки они встретили коренастого широкоплечего янычара с длинными руками, свисающими до колен, который отсалютовал в турецкой манере, а потом просто стоял, уставившись на Джека и его челенк с выражением явного испуга на крупном, зеленовато-желтом лице, возможно, самом уродливом во всем мусульманском мире.

— Это и есть одабаши, — сказал Хайрабедян.

— Понятно, — ответил Джек и отсалютовал в ответ, но его визави, видимо, нечего было сказать, и поскольку существовала надежда, что и мухи, и жара уменьшатся на вершине холма, Джек спокойно пошел дальше. Он не прошел и пяти ярдов, когда одабаши снова подскочил к нему, корявая фигура чуть не переламывалась от поклонов, а резкий голос был полон почтения и озабоченности.

— Он просит вас пройти через главные ворота, чтобы одабаши мог выстроить почетный караул и трубачей, — перевел Хайрабедян. — Просит вас войти и немного отдохнуть в тени.

— Я ему благодарен, но скажите, что у меня мало времени, и я не могу ни на шаг изменить маршрут, — ответил Джек. — Черт бы побрал этих мух!

Несчастный одабаши явно разрывался между страхом рассердить человека со столь высокой наградой, как капитан Обри, и страхом перед Мурад-беем: в этих муках турок что-то бессвязно лепетал, но из всех его обрывочных замечаний и оправданий стало ясно одно — одабаши не собирался брать на себя ответственность и беспокоить своего командира. Бей отдал строгий приказ, что его нельзя беспокоить, сказал одабаши, а первая обязанность солдата — послушание.

— Вот дурень, — произнес Джек, попав в рой мух и ускорив шаг. — Скажи ему, чтобы читал мораль в другом месте.

Они теперь поднимались на холм из засохшей грязи, на котором стояла крепость, и как только дюны оказались с подветренной стороны, мух стало меньше, однако жара усилилась.

— Ты сильно побагровел, — обеспокоился Стивен. — Тебе следует снять этот плотный мундир и ослабить шейный платок. Тяжелые, тучные особи подвержены судорогам, которые могут вызвать апоплексию и даже гиперемию.

— Я буду в полном порядке, как только окажусь в седле и поскачу, — сказал Джек, сильно не желавший потревожить идеальный узел своего галстука. — Вот и он, достопочтенный эфенди, благослови его Господь.

Они приближались к расположенному к востоку от форта лагерю, к этому времени начавшему отбрасывать на уходящий вниз склон внушительную синеватую тень. На ближней стороне лагеря на фоне табуна вьючных животных и палаток уже можно было разглядеть Аббаса с несколькими лошадьми и конюхами.

Эфенди выслал им навстречу мальчишку: юношу красивого, стройного и изящного как серна, который с обаятельной улыбкой их поприветствовал, сообщил, что будет провожатым по дороге в Катию, и повел через ряды палаток, сплетенных из тамарисковых веток хижин и аккуратных рядов лежащих надменных верблюдов, невозмутимых как кошки.

— Верблюды! Это же верблюды! — воскликнул Мартин. — Без сомнения, прямо-таки библейский ковчег.

Его единственный глаз сверкал от восторга, и, несмотря на мух и гнетущую жару, намного хуже переносимую теми, кто только что прибыл с моря, его лицо излучало чистое счастье, составив яркий контраст с апатичными физиономиями лежавших в тени погонщиков верблюдов, на вид — едва живых.

А вот лошадей переполняла энергия: три очаровательных арабских скакуна - два весьма изящных гнедых жеребца и кобыла почти шестнадцати ладоней в холке. Все трое гарцевали, как будто пребывали в приятном ожидании.

Кобыла была одним из самых красивых существ, что Джек когда-либо видел: замечательной золотистой масти, с благородно посаженной головой и огромными блестящими глазами. Он мгновенно преисполнился к ней симпатией, да и она со своей стороны тоже оказалась не против познакомиться: насторожила маленькие точеные уши и проявила самый искренний интерес, когда Джек поинтересовался, как у неё дела.

— Мистер Хайрабедян, — произнес он, поглаживая ей шею, — сообщите эфенди, что я восхищаюсь его вкусом. Какая удивительная, просто невероятной красоты кобыла! А затем скажите ему обо всех приготовлениях, что мы сделали для высадки людей на берег. Экипажу следует ждать здесь моего возвращения, что случится, надеюсь, вскоре после захода солнца. И чтобы мы могли незамедлительно тронуться, к тому времени палатки должны быть свернуты, фонари подготовлены, животные напоены, а все матросы накормлены.

Хайрабедян перевел всё сказанное. Аббас-эфенди выглядел весьма довольным, или, по крайней мере, не таким встревоженным, и ответил, что все указания капитана будут исполнены в точности.

— Отлично! — воскликнул Джек. — Доктор Мэтьюрин, прошу, подайте на корабль сигнал, махните платком.

Капитан Обри уже собирался вскочить в седло, когда одабаши метнулся вперед и схватился за стремя, чтобы ему помочь, и произнес нечто весьма похожее на «прошу извинять, малорд».

— Благодарю, одабаши, — ответил Джек, — ты, несомненно, отличный парень, хотя и глуп как пробка. Что теперь? — последнее уже адресовалось Стивену, ухватившемуся за поводья.

— Полагаю, никто не против, если мы отправимся к дельте, может даже на верблюде, просто ради интереса ступить на земли Африки и даже немного полюбоваться местной флорой?

— Ни за что на свете, — сказал Джек. — Лучше собирайте цветы, если не хотите, чтобы вас сожрали львы или крокодилы, а что еще важнее, вернитесь вовремя. Если хотите, попрошу Хайрабедяна, чтобы эфенди это организовал.

— Ни в коем случае. Мы отлично управимся на греческом. Что ж, хорошего дня и благослови тебя Господь.

Джек развернул кобылу вслед за юношей, и они стали осторожно спускаться по склону, объезжая крепость слева. Добравшись до конца спуска, они увидели несколько шатров, рядом с которыми стояли на привязи верблюды и лошади. Это был бедуинский лагерь. Кобыла подняла голову и издала мелодичное ржание. Крупная фигура с длинной седой бородой и в грязной рубашке появилась из шатра и махнула рукой: кобыла снова заржала, неотрывно глядя в том направлении.

— Мальчишка говорит, что это Мухаммед ибн-Рашид — невероятно толстый человек из Бени-Ходы. Самый грузный человек в северной пустыне. Это его лошадь. Решили, что вам она больше всего подойдёт, — сказал Хайрабедян.

— Ну что же, нет ничего лучше, чем откровенность, — сказал Джек. — Давай милая, — продолжил он, обращаясь к кобыле, которая всем своим видом показывала желание остаться в лагере. — Потерпи час или около того до Катии, и вернёшься к хозяину.

Он ни капли не сомневался в том, что лошадь прекрасно его поняла: она пару раз повела ушами, затем, забавно подпрыгнув, поменяла ведущую ногу и поскакала вперёд ровной покачивающейся иноходью.

Руины Пелузия остались по правую руку, и теперь вокруг них не было ничего, кроме ровного твёрдого песка, покрытого мелкими гладкими камушками. Кобыла окончательно вошла в ритм: она бежала ходкой ровной рысью так легко, как будто несла на себе маленького ребенка, а не массивного капитана в полном обмундировании с тонной золотого галуна. Но это не стоило ей больших усилий. Мальчишка погнал свою лошадь вперёд, и Джек почувствовал, что кобыла забеспокоилась, едва сдерживая прыть.

Джек ослабил поводья, и та мгновенно изменила темп и понеслась невероятно мощными скачками. Спустя пару мгновений они оказался далеко за пределами бухты и мчались по абсолютно плоской равнине даже быстрей, чем Джек мог предположить. Кобыла, не прилагая усилий, скакала так же идеально, как и прежде, пружинисто и воздушно — просто летела, едва касаясь земли копытами.

Поток долгожданного ветра бил ему в лицо и продувал толстый мундир, наполняя сердце радостью: никогда Джек так не наслаждался ездой на лошади, никогда не ощущал себя столь хорошим наездником, собственно, он никогда так хорошо и не скакал. Но это не могло длиться вечно: Джек мягко придержал лошадь со словами:

— Ну же, дорогая, ты ведешь себя неразумно и безответственно. Путь еще не близкий.

Кобыла снова заржала и, к своему удивлению, Джек обнаружил, что ее дыхание почти не участилось. Когда добрались остальные (Хайрабедян с большим трудом), Джек спросил имя кобылы.

— Амина, — ответил мальчик.

«Если у нас все получится и удастся соблазнить деньгами огромного толстяка из пустыни, я заберу кобылу домой и буду держать как домашнюю любимицу. На ней можно учить кататься детей, ей даже под силу примирить Софи с лошадьми».

Они ехали спокойной плавной иноходью, и мысли Джека унеслись далеко вперёд, к предстоящей встрече с Мурадом. Из личного опыта, полученного в Ионическом море, он знал, что существует огромная разница между интересами Блистательной Порты и местных турецких командиров, а так же в том, что одни приказали, а другие исполнили.

Джек продумал несколько возможных вариантов поведения, но ни один не показался ему достаточно подходящим. «Если он окажется простым честным турком, мы сразу придём к согласию, а вот если начнёт хитрить, нужно будет сделать всё, чтобы вывести его на чистую воду. И если у меня не получится, придётся взять на себя этот переход, хотя это оказалось бы чертовски неудачным началом».

Теперь, когда его отдалённые и смутные планы стали приобретать более-менее конкретные очертания, он всем своим существом жаждал успеха кампании. Конечно, Джек не мог не учитывать в своих планах сокровища, которые галера должна была доставить в Мубару, но это было не единственной причиной его рвения.

В последнее время Джек был недоволен собой: хотя в результате его действий в Ионическом море французов вышвырнули из Марги, он по собственному опыту знал, сколь многое зависит от удачи и безупречного поведения турецких и албанских союзников. Ещё он потопил «Торгуд». Но это скорее походило на бойню, чем на грамотно спланированное сражение, и не могло излечить его глубокое недовольство.

Казалось (иногда он начинал наблюдать за действиями Джека Обри с определённого расстояния, почти наверняка зная, что движет им в тот или иной момент), что его репутация на флоте сложилась только благодаря двум-трём успешным действиям, морским сражениям, хотя и не особо значительным, но которые он вспоминал с удовлетворением, но те давно уже остались в прошлом, и сейчас люди, чьим мнением Джек дорожил, намного выше оценивали заслуги полудюжины других офицеров. Молодой Хост, например, в Адриатике творил просто чудеса, хотя находился ниже Джека в капитанском списке.

Будто участие в бегах: несмотря на поздний старт, Джек неплохо себя проявил, но не смог удержать лидерство, и его обошли. Может, ему не хватило выносливости, или он принимал ошибочные решения, а возможно, ему просто не хватило того самого безымянного качества, которое кому-то приносит успех, а кого-то избегает, хотя и те, и другие прикладывают равные усилия.

Он точно не знал, в чем причина, и иногда мог с полным убеждением сказать, что всё это — просто рок, другая сторона той удачи, что сопутствовала ему после двадцати и даже немного после тридцати лет, и это просто восстановление равновесия.

Но бывали дни, когда Джек чувствовал, что его глубокая обеспокоенность — это неоспоримое доказательство какой-то вины, и что, хотя он сам не мог её назвать, но она достаточно ясна остальным, особенно власть предержащим: во всяком случае, множество хороших назначений отдали другим, а не ему.

— Сэр, — произнес Хайрабедян, — вот и Катия.

Джек поднял взгляд — он ехал так легко, так идеально, что глубоко погрузился в свои мысли и удивился, увидев совсем неподалеку маленький городок. Слева расстилались рощи финиковых пальм, видимо, растущих прямо в песке, справа — бирюзово-голубой купол мечети, а между ними — дома с белыми стенами и плоскими крышами.

Дорога уже влилась в караванный путь в Сирию — широкий, прямой как стрела тракт, ведущий на восток, и далеко впереди вереница груженых верблюдов шагала в сторону Палестины.

При въезде в город всадники миновали огромную кучу мусора рядом с колодцами, с которой взлетела стая разнообразных стервятников.

— Что это за птицы? — спросил Джек.

— Мальчишка говорит, что черно-белых называют «фараоновы курицы», — сказал Хайрабедян, — а больших темных кличут «дети отбросов».

— Надеюсь, что доктор их увидит, — произнес Джек. — Он любит всяких птиц, независимо от происхождения.

«Боже, как же печет», — подумал он, поскольку сейчас, когда лошади перешли на шаг, к неподвижному воздуху добавлялось отражённое от сияющих стен города тепло, а заходящее, но все еще свирепое и жаркое солнце припекало спину.

Катия — городок небольшой, но в нем имелась необыкновенно хорошая кофейня: мальчишка провел их через узкие, пустые и сонные улочки в её внутренний дворик и пронзительным, но властным голосом кликнул конюхов. Джек был рад видеть, что этих лошадей здесь хорошо знали: Амину обхаживали, будто королевскую особу.

Они вошли в большое полутемное помещение с высоким потолком и решетчатыми, незастекленными окнами, затененными зеленой листвой. Посреди комнаты располагался фонтан, который с трех сторон огибала широкая скамья; и на ней, скрестив ноги, сидели группки мужчин, молчаливо покуривая кальян или вполголоса беседуя.

С их приходом разговоры стихли, но уже через секунду возобновились, все так же негромко. В воздухе витала восхитительная прохлада, и, пока юноша вел их в укромный уголок, Джек сказал сам себе: «Если я сяду здесь без движения, возможно, со временем пот перестанет струиться у меня по спине».

— Мальчишка собирается сказать бею, что вы здесь, — сообщил Хайрабедян. — Говорит, что он единственный человек, который может потревожить его в такое время без опасности для себя: он также отметил, что, раз мы всего лишь христиане, то можем заказать еду и питье, если пожелаем.

Джек сдержал ответ, который, само собой, вертелся у него на языке, и хладнокровно сказал, что предпочитает подождать. Это не только невежливо по отношению к этим бородатым джентльменам — есть и пить, когда им нельзя, но также вполне могло раздосадовать бея, если он войдет и обнаружит, как Джек пинтами поглощает шербет, который жаждет глотнуть и сам бей.

Он сидел, слушая фонтан, и постепенно его стала наполнять прохлада. И хотя дневной свет уже погас, его разум всё ещё пребывал в опьянении от скачки на той прекрасной кобыле. Но это ощущение сразу прошло, когда Джек увидел быстро возвращающего мальчишку, сердце кольнула тревога. Мальчик, очевидно, ел на бегу: он спешно что-то дожевал, обтёр крошки вокруг рта и крикнул:

— Идёт!

И он действительно пришёл. Небольшая аккуратная фигура с седой подстриженной бородой и усами, в плотно охватывающем голову тюрбане и простой незатейливой одежде. О его высоком положении говорили только ятаган с богатой нефритовой рукоятью и превосходные красные сапоги. Он направился прямиком к Джеку и на европейский манер пожал ему руку. Джек с огромным удовольствием отметил, что его вполне можно принять за родного брата Шиахан-бея, его бывшего союзника в Кутали, искреннего и открытого турка.

— Бей приветствует вас и спрашивает, вы уже прибыли? — перевел Хайрабедян.

Этот вопрос был настолько армейским, что Джек сразу почувствовал себя, как дома: ответил, что прибыл, поблагодарил бея за гостеприимство и выразил радость от встречи с ним.

— Бей спрашивает, не желаете ли чего-нибудь освежающего?

— Сообщите бею, что я буду счастлив испить шербет, когда он сам посчитает нужным.

— Бей говорит, что он был в Акре с лордом Смитом, когда Бонапарт потерпел поражение, и сразу узнал ваш мундир. Он желает, чтобы вы прошли с ним в беседку покурить кальян.

В уединённой беседке вокруг сосуда с бурлящей водой расспросы продолжились, но уже в прямой и открытой форме, как и надеялся Джек. Мурад призывал капитана Обри подождать до новолуния и конца Рамадана — поскольку его эскорт состоял из янычар, строгих ревнителей веры, — то они вряд ли смогут подолгу маршировать по жаре до самого вечера без пищи и воды. Осталось уже недолго до Шекер-байрама, праздника в завершение поста, когда и капитан и бей смогут пировать вместе целый день.

Но когда Джек очень серьезно пояснил, что нельзя терять ни минуты и задержка может повлечь самые печальные последствия для всей экспедиции, а его план состоит в том, чтобы двигаться по ночам, бей улыбнулся и сказал:

— Молодежь всегда нетерпелива. Что ж, вечером я поеду обратно вместе с вами и отдам приказы вашему эскорту. Я отдам вам своего одабаши — он глуп, но храбр как медведь, не раздумывая исполняет приказы и то же самое вбил в своих подчиненных. Полагаю, он знает нижненемецкий язык. Одабаши выберет еще троих или четверых, если сможет найти тех, кто не боится духов и ночных демонов — пустыня просто кишит ими, как вы знаете. Но я уже стар и постился весь день. Я должен подкрепиться перед поездкой для поддержания сил. Вы не возражаете, если мы подождем до захода солнца?

Джек ответил, что будет счастлив обождать, а пока просит Мурада рассказать ему об осаде Акры.

— Я знаком с сэром Сиднеем Смитом, — пояснил Джек, — также у меня есть друзья и на «Тигре», и на «Тесее», но я никогда не слышал турецкую точку зрения.

И Джек услышал — Мурад предоставил ему весьма красочное описание последней отчаянной атаки: французский флаг уже развевался на одной из внешних башен, в бреши шли ожесточенные бои, а неподалеку от нее сидел в кресле Джаззар-паша, раздавая боеприпасы и награды тем, кто приносил ему головы французов... И тут в кофейне раздались громкие голоса, как и в самом городе, и это свидетельствовало, что длинный-предлинный день поста законно завершён, и люди снова могут есть и пить.

Уже почти совсем стемнело, когда они выехали со двора кофейни, копыта лошадей приглушенно цокали в занесенных песком переулках, а освещавшие дорогу фонари делали темноту еще гуще, но как только они выехали на караванный путь, и глаза привыкли к ночной тьме, пустыня оказалась залита мягким светом звезд.

Венера уже зашла, сияние слишком маленького и низко сидящего на востоке Марса было сложно заметить, других планет на небе не было видно, но даже свет неподвижно висящих звезд, подобно лампам на ясном небосводе, оказался настолько ярким, что Джек мог разглядеть очертания фигур и даже как шевелится седая борода Мурада, когда тот говорил.

Бей все еще рассказывал про осаду Акры, и история казалась чрезвычайно интересной, но Джек предпочел бы, чтобы Мурад оставил свою историю на потом. Во-первых, разговаривая, бей ехал медленно, во-вторых, Хайрабедян занял позицию между всадниками, чтобы переводить с турецкого на английский, и, будучи нервным наездником, не привыкшим к темноте, постоянно дергал свою лошадь, еще сильнее замедляя движение. А в третьих, Амине не терпелось добраться до дома, поэтому Джеку приходилось придерживать кобылу, отчего та невзлюбила его, и, наконец, в четвертых, ему и самому очень сильно хотелось есть.

Бей, по спартанской янычарской традиции, съел лишь смесь сыворотки с творогом; он, конечно, предложил ее и Джеку, но заметил, что в крепости его ждет зажаренная овца, которую, он надеется, капитан Обри разделит, и потому жаль портить его аппетит. Джек согласился, ограничившись шербетом, теперь же с горечью жалел об этом.

По пути в Катию пустыня казалась совершенно безжизненной, теперь же представала если и не полной жизни, то вполне заселенной уж точно. Раза три или четыре какие-то небольшие темные создания перебегали им дорогу или приближались настолько, что Амина сбивалась с ритма или отпрыгивала в сторону, а нечто, похожее на толстую змею длиной метра два, заставило её встать на дыбы, чуть не выкинув Джека из седла.

Позже, когда справа на фоне залитого светом звезд горизонта уже показался холм Пелузия, недалеко от тракта стая шакалов подняла оглушительный вой: они визжали и скулили так, что заглушали голос Мурада, а в возникшую на секунду тишину вклинился еще более отвратительный голос гиены, чей вопль закончился долгим безумным хохотом, прозвучавшим неестественно громко в теплом неподвижном воздухе.

— Это ночные демоны, о которых вы говорили? — спросил Джек.

— Нет-нет, это всего лишь шакалы и гиена, — ответил бей, — не так давно я заметил дохлого осла. Несомненно, они грызутся из-за него. Нет. Если хотите реальных злых духов, то идите на тот холм. Там в разрушенной башне спит джинн размером с этого мальчишку: у него длинные уши на макушке и ужасающие оранжевые глаза — мы часто его видим. А еще кучка упырей живет в одной из старых цистерн для воды.

— Я вообще-то не суеверен, — ответил Джек, — но хотел бы узнать об этих духах. У вас есть еще поблизости какие-то другие злые духи или, может быть, следует сказать, джинны?

— Злые духи? Ах, да-да, — нетерпеливо проговорил бей, — пустыня полна всякого рода злых духов, различных форм, это всем известно. Если вы хотите знать о нечисти, то спросите нашего хакима — он образованный человек и знает каждого джинна отсюда и до Алеппо.

Как только они миновали Пелузий и стали объезжать вокруг холма Тины, то увидели огни костров бедуинов, затем огни лагеря моряков, освещенные окна и ворота самого форта. А пока они поднимались вверх по тропинке — Джек крепко держал Амину, не давая галопом помчаться домой — ветер с форта донес до него запах жарившейся баранины.

Через несколько минут они вошли в большой зал, и ослепленные светом глаза Джека различили целый отряд янычар, сидящих вокруг полкового котла: по демократичному турецкому обычаю офицеры располагались среди рядовых, а Стивен и Мартин — по обе стороны от хакима, полкового врача и старейшины.

Матросы встали, поклонились и тут же вновь расположились кругом, усадив бея на почётное место, а подле него — Джека. После приветственных слов, звучавших пока прибывшие мыли руки, беседа не задалась — мысли постившихся весь день мужчин оказались слишком заняты бараниной: первую овцу съели целиком, с горой шафранно-желтого риса, от второй же осталось чуть больше, чем кучка обглоданных рёбер, когда наконец люди начали отползать от котла, разговаривать и передвигаться.

Подали огромные и прекрасные бронзовые кофейники, и после череды перемещений офицеров Джек обнаружил поблизости от себя Стивена и Мартина. Он спросил, приятно ли они провели день, видели ли птиц и животных, как надеялись. Те поблагодарили и сообщили, что все просто отлично, за исключением нескольких неприятных инцидентов вроде упрямства одного верблюда, укусившего мистера Мартина, а затем сбежавшего.

Рана пустяковая, но причинившая мистеру Мартину некоторое беспокойство, поскольку считается, что через укус верблюда зачастую передается сифилис. Однако хаким сделал перевязку с мазью, полученной из гладкой ящерицы. А другой верблюд, хотя и не опасный, отказался вставать на колени, так что они не смогли взобраться на него, пришлось вести его домой в поводу, иногда даже бегом, чтобы не прибыть слишком поздно.

— Но все же, по крайней мере, вы видели хоть каких-то птиц? — спросил Джек, — рядом с Катией их была уйма.

Оба джентльмена казались довольно сдержанными в своем рассказе, но наконец Мартин описал, как они протискивались через густой камыш, медленно хлюпая по клейкой грязи, тяжелый запах, кучу москитов, растущие надежды, когда они услышали шум крыльев и крики прямо перед собой, и как в конечном счете достигли открытой воды, где и обнаружили одну обычную камышницу и двух честных британских лысух, в то время как на ветке соседней ивы сидела птица, которую им удалось распознать (хотя их лица настолько распухли от укусов, что от глаз остались просто щелочки) как курочку зяблика обыкновенного.

— Возможно, временами было немного трудно, — признался Мартин, — особенно на обратном пути, когда мы влетели в верблюжью колючку, но это в высшей степени стоило нашей боли, поскольку мы видели разлив старого Нила!

— Кроме того, — уточнил Стивен, — у меня есть все основания полагать, что где-то здесь есть филин. Мало того, что я видел его экскременты, так еще и Аббас-эфенди безошибочно сымитировал его голос — гулкое, сильное «уху-уху», рассчитанное вселять ужас в столь крупных млекопитающих, как серна, и птиц размером с дрофу.

— Ну, это прекрасно, я уверен, — произнес Джек. — Мистер Хайрабедян, думаю, теперь можно сказать бею, что я хотел бы увидеть мистера Моуэта и египетского чиновника, поскольку, если их доклад будет удовлетворительным, то мы сможем отправиться в путь, как только позволят правила приличия.

Бей сообщил, что ему понятно нетерпение капитана Обри, и он не станет его задерживать, если окажется, что колонна готова к движению.

— И, — добавил он, — поскольку одабаши возглавит эскорт, то ему лучше пойти и познакомиться с вашим ответственным офицером соответствующего ранга. — Бей покачал головой и с английскими интонациями и понимающим взглядом произнес, — боцвайном. — Потом стукнул по котлу, и мгновенно наступила тишина.

Теперь от демократии не осталось и следа.

— Одабаши, — приказал он, и одабаши встал. — Одабаши, ты и еще пять человек сопроводят капитана, возлюбленного султаном, в Суэц, идти будете по ночам, как он прикажет. Выбери людей сам и следуй за переводчиком, который приведет тебя к офицеру твоего же ранга.

Одабаши приложил руку ко лбу и поклонился. Хриплым голосом он вызвал пятерых и вслед за Хайрабедяном вышел из крепости.

Мистер Холлар, боцман, мистер Борелл, канонир, и мистер Лэмб, плотник, пили чай в палатке для уорент-офицеров, когда переводчик привел к ним посетителя, объяснил его статус и функции, сообщив, что, по его мнению, гость будет столоваться с ними. Затем сказал, что должен спешить и найти первого лейтенанта и Аббаса, потому что капитан хотел бы знать, как обстоят дела.

— Они обстоят довольно неплохо, — ответил боцман, — все натянуто, и якорь взят на панер. Каждый пятый верблюд снабжен фонарем, привешенным позади груза, подготовленным, чтобы его зажечь, все нахальные особи в намордниках. Осталось только свернуть эту палатку и офицерскую, и через пять минут мы уже в пути. Что касается мистера Моуэта, то вы найдете его около большого костра, у которого сидит вахта правого борта.

— Спасибо, — поблагодарил Хайрабедян, — я должен бежать.

И он исчез в темноте, оставив с ними одабаши.

— Давай-ка выпьем по чашке чая, — очень громко предложил боцман, а потом еще громче: — Ч-а-я. Чая!

Одабаши ничего не ответил, но как-то скрючился всем телом и стоял, глядя в землю, руки безвольно болтались по бокам.

— Да это просто волосатый придурок, вот уж точно, — проговорил боцман, обозревая его. — Такого уродца я в жизни не видывал: больше похож на облизьяну, чем на то, кого можно было назвать человеком.

— Облизьяна! — воскликнул одабаши, выходя из состояния застенчивости, — засунь это слово туда, где у обезьяны яйца. Ты и сам не писаный красавец.

За этим последовало убийственное молчание, нарушенное, наконец, боцманом.

— А что, одабаши говорит по-английски?

— Ни долбаного словечка, — ответил тот.

— Никак не хотел тебя обидеть, приятель, — произнес боцман, протягивая руку.

— Все в порядке, — ответил одабаши, пожимая её.

— Садись на эту сумку, — предложил канонир.

— А почему ты не сказал об этом капитану? — спросил плотник. — Его бы это очень порадовало.

Одабаши почесался и что-то пробормотал про свою скромность.

— Я один раз заговорил, — добавил он, — но ваш капитан не обратил внимания.

— Так ты говоришь по-английски, — повторил боцман, какое-то время мрачно глядя на собеседника и обдумывая полученную информацию. — Как же так случилось, если позволено будет спросить?

— Потому что я янычар, — ответил одабаши.

— Уверен, что так и есть, — согласился плотник, — очень рад за тебя.

— А ты, несомненно, знаешь, как набирают янычар?

Моряки непонимающе посмотрели друг на друга и медленно покачали головами.

— Сейчас правила уже не такие строгие, — продолжил одабаши, — и набирают всякое отребье, но когда я был еще мелким, все это называлось «девширме». Все еще так и есть, но уже не в такой степени, как понимаете. Турнаджи-баши объезжает провинции, где живут христиане и прочие, как вы бы выразились, отбросы – в основном Албанию и Боснию и в каждом месте забирает некоторое число христианских мальчиков, когда-то больше, когда-то меньше, чтобы там не говорили их родители. Этих мальчиков отвозят в специальные бараки, где им отчекрыживают, простите за выражение, часть «прибора» и учат быть мусульманами и хорошими солдатами. А когда они отучатся свой срок в учебных корпусах, то зачисляли в «орту» — полк янычар.

— Так значит, как я полагаю, многие янычары говорят на иностранных языках? — заключил плотник.

— Нет, — возразил одабаши, — их забирают в столь юном возрасте и увозят так далеко, что они забывают свой язык, веру и родичей. Со мной история другая. Моя мать жила в том же городе, она из Тауэр-Хамлетс, что в Лондоне, и в качестве кухарки приехала с семьей турецкого купца в Смирну, где связалась с моим отцом, кондитером из Гирокастры, который поссорился со своей семьей. Отец забрал её в Гирокастру, но потом умер, а его двоюродные братья выкинули её из лавки, вполне по закону, и ей пришлось продавать пирожные с тележки. А затем явился турнаджи-баши, и законник моих дядьёв сунул его писарю взятку, чтобы меня забрали, что тот и сделал — забрали меня прямо в Видин, мать осталась одна.

— А она всего лишь вдова, — подвел итог плотник, качая головой.

— Чертовски жестоко, — сказал боцман.

— Ненавижу законников, — отрезал канонир.

— Но не пробыл я в учебном корпусе и шести месяцев, когда мать вместе со своей тележкой с пирожными появилась неподалеку от казармы. Таким образом, мы виделись каждую пятницу, а порой и чаще. И то же самое было в Белграде и Константинополе, когда я был не на службе. Куда бы ни направили полк. Потому-то я и не забыл английский.

— Может, потому тебя и отправили сюда, — предположил боцман.

— Если так, то лучше бы я отрезал себе язык, — произнес одабаши.

— Тебе здесь не нравится?

— Ненавижу это место. За исключением теперешнего общества.

— Почему же, приятель?

— Я всегда жил в городах и ненавижу деревню. А пустыня еще в десять раз хуже, чем деревня.

— Что, тигры и львы?

— Хуже, приятель.

— Змеи?

Одабаши потряс головой, наклонился и прошептал:

— Джинны и упыри.

— А что такое джинны? — переспросил слегка ошалевший боцман.

— Колдуны, — заявил одабаши, слегка обдумав ответ.

— Ты что, веришь в колдунов?

— Что? Да я сам видел чертовски большого колдуна в старой башне вон там? Вот такого роста, — сказал он, держа руку на уровне ярда от земли, — с длинными ушами и оранжевыми глазами? Ночью он кричит «уху-уху» и всякие несчастные придурки видят его то там, то сям. Нет предзнаменования хуже в этом бренном мире. На прошлой неделе я слышал его почти каждую ночь. — Одабаши помолчал, а затем добавил: — Мне не следовало говорить «колдуны». Скорее, духи. Нечестивые призраки.

— Ого, — произнес боцман, который мог презирать колдунов, но, как и большинство моряков и уж точно все его товарищи по «Сюрпризу», искренне верил в призраков и духов.

— А что упыри? — спросил канонир тихим, почти вкрадчивым голосом, страшась услышать ответ, но поближе придвигая сумку.

— Ха, они намного, намного хуже, — ответил одабаши. — Они часто принимают внешность молодых девушек, но у них зеленая глотка, как и глаза. Иногда их видят на кладбищах, а после наступления темноты они выкапывают и пожирают свежих покойников. Хотя и не всегда свежих. Но упыри могут принять любой вид, как и джинны, и как тех, так и других можно на каждом шагу встретить в этой проклятой пустыне, которую мы собираемся пересечь. Единственное, что можно сделать, так это очень быстро без ошибок произнести «transiens per medium illorum ibat» [28], или тебя... В это время ночи, во время Рамадана, дворцовые повара выкидывают кости, оставшиеся от пира, за внешнюю стену, и шакалы уже терпеливо ждут. Но опять же, как только они учуют запах гиены и еще кого подобного же рода...

И тут рассказ одабаши был прерван внезапными дикими криками, воем и ужасающим смехом не далее чем в двадцати ярдах.

Уорент-офицеры «Сюрприза» вскочили на ноги, вцепившись друг в друга, и пока они ошеломленно стояли, тяжелое тело приземлилось на поддерживающий палатку шест, и через мгновение палатку заполнил громкий вой:

— Уху-ху-ху-ху.

За последним «уху» последовало полное безмолвие внутри палатки и испуганное молчание снаружи, и в этой тишине они услышали еще более громкий возглас:

— Сворачивайте палатку. Вы слышите меня? Где боцман? Позовите боцмана. Мистер Моуэт, первый отряд может зажечь фонари и начать движение.

Корабль Ост-Индской компании «Ниоба«, Суэц.

«Любимая Софи, — писал капитан Обри жене, — пользуясь любезностью майора Хупера из мадрасской администрации, второпях шлю тебе эти несколько строк: он возвращается домой по суше — его последний переход был от Персидского залива через пустыню, на удивительной красоты чистопородном белом верблюде, покрывающем сотню миль в день — до сих пор дорога заняла у него всего лишь сорок девять дней; дальше он держит путь через Каир.

Мы добрались сюда в довольно пристойном виде, передвигаясь по ночам, отдыхая в палатках и под навесами в дневную жару, и прошли через перешеек быстрее, чем мы с главным погонщиком предполагали возможным, за три перехода вместо четырех, несмотря на то, что в первую ночь выступили с опозданием.

Причиной этому послужило не какое-то особое рвение экипажа (хотя, как ты знаешь, весьма достойного во всех отношениях), а то, что нашим эскортом командует преизрядный болван-турок, говорящий по-английски. Он вбил всем в головы россказни о привидениях и джиннах, и эти несчастные дуралеи неслись вперед всю ночь какой-то шаркающей рысью, сбившись в кучу, поскольку каждый боялся отстать от других даже на самое малое расстояние, и все старались держаться как можно ближе к Бирну, марсовому, владельцу счастливой табакерки, призванной оберегать владельца от злых духов и падучей.

К несчастью, всё время находилось что-то, не дававшее утихнуть обуявшему их суеверному ужасу. Мы разбивали лагерь у источников, вокруг которых всегда растут кусты и заросли верблюжьей колючки — в них обитают существа, издающие на восходе или закате, или в обоих случаях, вой и вопли, подобно терзаемым душам грешников.

Как будто этого оказалось недостаточно, днём дюжинами возникали миражи; мне запомнился один, появившийся, когда мы выступили из Бир-Эль-Гады задолго до захода солнца.

В небольшом отдалении появились зелёные пальмы и заблестела вода, видимые так ясно и чётко, что можно было поклясться: они существуют на самом деле. Между пальм бродили девушки с кувшинами в руках и переговаривались. «Ой, ой, — вскричала моя стая слабоумных, — мы пропали: это упыри!»

Стоило видеть, как огромный, жестокий дикарь Дэвис (каннибал, в чем я вполне уверен) цепляется за боцмана, крепко зажмурив глаза, а боцман цепляется за верблюжью упряжь, и оба они взывают к малышу Кэлэми, умоляя его сообщить, когда всё будет позади. Жалкое сборище трусов, и мне должно быть стыдно за их поведение, но и турки вели себя не лучше.

Я также должен признаться, что Стивен не всегда проявлял должную сдержанность. Когда преподобный Мартин попытался объяснить, что упыри и прочее — всего лишь жалкое суеверие, он подкинул ему аэндорскую волшебницу, гадаринских свиней и еще целый воз злых духов из Святого Писания, приводя в пример всевозможных классических призраков, обращаясь к неизменным преданиям всех эпох и народов, а также преподнёс нам подробнейший отчёт о пиренейском оборотне, с которым был знаком лично, вконец перепугав мичманов помладше.

Они с Мартином практически не спали (разве что дремали по ночам, сидя на верблюдах во время переходов), поскольку, пока все остальные лежали днем под навесами, ползали по кустам в поисках различных растений и живых тварей. Я полагаю, ему не следовало ловить так много змей, ведь ему известно, какую неприязнь вызывают они у моряков, и кроме того, ему совершенно не стоило тащить с собой чудовищную трехфутовую летучую мышь.

Она слетела со стола и начала хлопать крыльями на груди бедняги Киллика; мне подумалось: тот от страха упадёт без чувств, вообразив, будто это нечистый дух, во что он вполне мог поверить.

Он и вправду потерял сознание на следующий день — ты бы прониклась к нему сочувствием — от перегрева и невзгод. Пара верблюдов взбесилась, и понесла (что, как мне рассказали, часто происходит с ними в брачный сезон), с ревом совершила устрашающий набег на мой шатёр, пуская пузыри и разбрасывая мои вещи налево и направо. Все дружно кинулись хватать их за ноги и хвосты и успели оттащить, но к тому времени моей лучшей шляпе был нанесён непоправимый урон.

Мне было жаль её из-за прикрепленной на манер кокарды моей турецкой награды: бриллианты я хотел преподнести тебе, а до этого я надеялся, что они придадут мне бо̀льшую значимость у турок. Однако челенк затоптали глубоко в песок, и хотя Киллик с помощью многочисленных помощников к закату просеял несколько тонн пустыни — как я и упоминал, он свалился совершенно без чувств — мы вынуждены были двинуться дальше, перекинув беднягу Киллика через верблюда.

Возвращаясь к Стивену: тебе, конечно же, знаком его скромный образ жизни — одно новое пальто каждые десять лет, изношенные брюки, непарные чулки, никаких расходов, кроме как на книги и естественнонаучные инструменты — в общем, он привел меня в совершенное изумление, выложив в Тине невероятную сумму в золоте и купив целое стадо верблюдов (подобно Иову) для перевозки его драгоценного водолазного колокола, о котором я уже рассказывал: он разбирается на части, но для перевозки каждой требуется крепкое и выносливое животное.

Египтянин, подобравший нам для путешествия вьючных животных, не рассчитывал на водолазный колокол, но, к счастью, поблизости находился лагерь бедуинов, у которых можно купить верблюдов. И, дорогая Софи, в том же лагере я встретил такую кобылку...»

Подойдя к концу повествования, Джек остановился на мгновенье, улыбнулся, а затем продолжил:

«В общем, сюда мы прибыли в подходящее время и лишь с одним пострадавшим: переводчик имел несчастье натянуть ботинок с затаившимся внутри скорпионом, и сейчас бедняга лежит с распухшей как диванная подушка ногой.

Мне его искренне жаль: этот человек оказался крайне полезным и ответственным, говорит на всех языках Леванта и также превосходно на английском — смог бы сам построить Вавилонскую башню голыми руками. Когда мы прибыли, увы, наши друзья в очередной раз не подготовились к нашему прибытию.

Корабль Компании уже прибыл и выглядел воплощением тупоносого, пузатого торгового судна, почти все орудия укрыты от глаз в трюме, а экипаж состоял из ласкаров; единственным европейцем на борту был лоцман Компании из Мохи; дул славный ветерок с норда, попутный для перехода по заливу. Но куда подевались турки, которых нужно было принять на борт?

Я посетил дом египетского губернатора, но он отсутствовал, после чего выяснилось, что вице-губернатор — человек новый, должность получил в результате некоторых недавних потрясений, и совершенно не знаком с планом: его беспокоила только выплата какой-то абсурдной суммы с «Ниобы» в виде портовых сборов, налогов на пресную воду и таможенной пошлины за несуществующие товары. Под давлением Хайрабедяна, которого принесли на носилках, он признал, что неподалёку располагается турецкий отряд, который уже переместился неизвестно куда, но может вернуться после окончания Рамадана. Впрочем, он мог бы послать к ним и передать, что мы здесь. Очевидно, что турок он не любит, и было бы странно, если бы турки хорошо относились к нему при всём их старании. Он вёл себя довольно бесцеремонно — как я пожалел о пропаже челенка! — но Хайрабедян убедил меня с ним не ссориться, поскольку отношения между Турцией и Египтом довольно натянуты.

Разумеется, к туркам он никого не послал, и, учитывая прикованного к носилкам Хайрабедяна, мы оказались в затруднительном положении. Всё это время дул чудесный ветер, жаркий, но в нужном направлении. Мы теряли драгоценные часы, а луна с каждым днём становилась всё меньше.

По счастливой случайности, наконец, я нашёл своих солдат. Наш эскорт провёл некоторое время в городе, дожидаясь конца поста, прежде чем вернуться в Тину, и с наступлением темноты тратил наградные, которые я им выдал, на развлечения. И прежде чем отбыть, одабаши пришёл попрощаться с нашими уоррент-офицерами.

Он рассказал, что из-за разногласий между правителем Египта и турецким командиром туркам пришлось бежать к Колодцу Моисея, и, по слухам с базара, египтяне планируют натравить на них Бени-Атаба — племя бедуинов-мародеров; хотя, вероятно, это чепуха: не стоит доверять египтянам.

Я сразу направился к Колодцу Моисея, но там уже праздновали Байрам, конец поста, поэтому турецкий командир ответил мне лишь приглашением на пиршество, клятвенно заверив, что не сдвинется с места, пока не разделит со мной жареного верблюжонка — один, два или даже три дня задержки не имеют никакого значения. Но, что самое печальное, меня пригласил и египтянин, а Хайрабедян объяснил, что тот смертельно оскорбится, если я не надену лучший мундир. Поэтому я принял оба приглашения».

Джек подумывал было рассказать жене о пире у египтянина, бесконечной арабской музыке, ужасающей жаре, когда он много часов сидел, натянув на лицо самую любезную улыбку, и о толстых дамах, танцевавших, или, по крайней мере, бесконечно долго извивавшихся и трясшихся, еще и строя при этом глазки; про встречу у турок с литаврами, фанфарами и мушкетными залпами, а также про застревающее в зубах мясо верблюжонка, приправленное миндалем, медом и огромным количеством кориандра, и про воздействие температуры в сто двадцать градусов по Фаренгейту в тени на организм, переполненный угощениями двух пиров подряд. Но вместо этого повел рассказ о трудностях общения с бимбаши Мидхатом, командующим турками:

«Поскольку состояние бедняги переводчика не позволяло его даже переносить, то Стивен любезно согласился сопровождать меня, чтобы оказать посильную помощь, раз уж он говорит по-гречески, на лингва-франка и немного на той разновидности арабского, на какой говорят в Марокко.

Этого хватало, чтобы сносно передавать застольные замечания вроде «Знатный суп, сэр» или «Позвольте мне подложить вам еще этих бараньих глаз», но ближе к концу трапезы, когда удалились все, за исключением двух старших офицеров и того милого арабского джентльмена, которого мы должны посадить на трон Мубары, я всеми доступными средствами постарался донести до бимбаши (что-то вроде нашего майора) исключительную важность послания, наш жаргон оказался никуда не годным.

Стало ясно, что ни турок, ни египтянин не имеют ни малейшего представления о галере, которой предстояло отплыть из Кассавы этим самым днём или на следующий день, увозя французов и их сокровища на север (и это странно, к слову, ведь до того, как свалиться, Хайрабедян рассказал мне, что арабский торговец из Суэца подтвердил загрузку галеры в Кассаве большим количеством ящиков, небольших, но тщательно охранявшихся и весивших тяжелее свинца), поэтому мы должны были во что бы то ни стало донести до него положение дел.

Но каждая наша попытка вызывала у обоих офицеров хохот, напоминавший рёв. Как тебе известно, турок нелегко рассмешить, а эти, несмотря на свою молодость и подвижность, до сих пор были мрачны, как судьи.

Но услышав слово «торопиться», они не смогли сдержаться, разразившись каким-то уханьем, покатывались с боку на бок и хлопали себя по бедрам; а когда вновь обрели дар речи, вытерли выступившие слезы и сказали: «Завтра или на следующей неделе». Даже Хасан, полный достоинства араб, в конце концов, присоединился к ним, заржав как лошадь.

Затем внесли кальян, и мы закурили: турки с периодическими смешками себе под нос, араб — с улыбкой, а мы со Стивеном — полностью выбитые из колеи. В итоге Стивен предпринял ещё одну попытку, выворачивая фразу так и сяк и дуя, чтобы изобразить необходимость воспользоваться попутным ветром, что всё зависит от ветра. Но и это не дало результата.

При первых же звуках этого злосчастного слова турки взорвались от хохота, а один из них так сильно дунул в кальян, что вода рванулась вверх и залила табак. «Ah, zut alors [29]», — произнёс Стивен. Тут араб поворачивается к нему и спрашивает: «Вы говорите по-французски, мсье?» И сразу же оба затрещали наперегонки: оказывается, Хасан, как и его кузен, нынешний шейх, в молодости попал в плен к французам.

Я навидался, как быстро может меняться выражение лица, но ещё не встречал, чтобы это происходило так моментально и радикально, как смена гримасы бимбаши с лучащейся весельем на полностью собранную и предельно серьёзную, когда араб перевёл историю о французском сокровище. Сначала он не мог поверить в сумму, хотя Стивен весьма предусмотрительно выдал ему самые скромные предположения из расчёта двух с половиной тысяч кошельков, потом повернулся ко мне.

«Да», — подтвердил я, написав сумму на полу куском полурастаявшего рахат-лукума (цифры-то у нас одинаковые, ты же знаешь), «и, возможно, столько», — начертив пять тысяч.

«Да неужели?» — заявляет он и хлопает в ладоши — и через минуту все вокруг заняты, как пчёлы в перевернутом улье, люди носятся во все стороны, сержанты рявкают, бьют барабаны и звучат трубы. К восходу все уже были на борту, все до последнего, и наши лица овевал ветер.

За ночь ветер сменил направление на противоположное и таким и остался, дуя весьма сильно; взглянув на карту, ты можешь увидеть — чтобы пересечь узкий и длинный Суэцкий залив курсом зюйд-зюйд-ост нам совершенно необходим попутный ветер.

Время от времени бимбаши рвёт на себе волосы и порет своих людей; время от времени влажность, жара и отчаяние приводят меня к мысли, что мое несчастное тело устало от тягот этого огромного мира; и время от времени экипаж (который прекрасно сознаёт, к чему всё идет, а в душе каждый из них — пират) обращается ко мне через мичманов или офицеров, или Киллика, или Бондена с уверениями, что они почли бы за счастье, если я сочту нужным, почли бы за счастье верповать эту посудину до тех пор, пока не падут замертво от солнечного удара и апоплексии.

Пока дует такой ветер, я не могу намеренно так поступить в этой мелкой, ничем не защищенной бухте с извилистыми проливами, острыми коралловыми рифами и дном, за которое с трудом уцепится якорь, но мог бы попытаться, если ветер спадёт; хотя, видит Бог, сейчас невозможно добраться от юта до бака, чтобы не изойти потом, не то что приняться за такое утомительное дело, как вытягивать судно. Даже ласкары с трудом выносят такую погоду.

Мы уже сделали все, что можно в плане приготовлений — установили на палубе пушки и тому подобное, а в остальном — сидим, до скрежета стиснув зубы. Моуэт и Роуэн постоянно на ножах, я с горечью это признаю, и, боюсь, на одном дереве нет места двум соловьям.

Довольны только Стивен и мистер Мартин. Они часами пропадают в своём водолазном колоколе, пуская пузыри и посылая наверх червей, ярких разноцветных рыбок и куски кораллов, они даже едят в колоколе. Или же целыми днями пропадают на рифах, разглядывая всяких тварей на мелководье и птиц — говорили мне, что скоп видали без счета.

Стивену любая жара всегда была нипочем, но как ее переносит мистер Мартин, даже с учетом зеленого зонтика — затрудняюсь сказать. Он стал тощим, как журавль, если можешь представить себе журавля с постоянной улыбкой до ушей. Прости меня, Софи, майор Хупер уже рвется в дорогу. С искренней любовью к тебе и детям, твой любящий муж,

Д. Обри».

Когда же Джек увидел, что майор отбыл, то вернулся, задыхаясь, в свою каюту, в которой с трудом просачивавшийся сквозь ставни воздух не давал никакой прохлады. Вдалеке, на фоне колышущихся пальм западного берега, он увидел Стивена и Мартина, несущих приличных размеров черепаху. К борту пришвартовалась лодка — еще один араб к мистеру Хайрабедяну.

Через люк в потолке он услышал, как Моуэт процитировал:

— Люблю зимой бродить в пустующем лесу, где ветер дует холодно и рьяно...

И по каким-то причинам эти строки вызвали в его памяти луну, которую он видел прошлым вечером — уже не тот полупрозрачный серпик, повисший в небе, а огромный толстый кусок дыни, освещающий путь галере, уже неплохо продвинувшейся на своём пути в Мубару.

«И всё же мы не потеряли ни минуты, проходя через перешеек. Здесь мне не в чем себя упрекнуть», — подумал Джек. Возможно, он должен был вести себя тактичнее при разговоре с египтянином или обойтись без него, придумав более хитрый и быстрый способ связаться с турками. Различные варианты возможных действий роем кружились в его голове, но постепенно сон поглотил их, смягчив немного чувство вины.

«Прекрасный план по воле рока не преуспеет» [30] — говорил его внутренний голос, а другой отвечал ему: «Да, но потерявшие удачу командиры — не тот тип людей, которым можно доверить крайне сложную и плохо подготовленную миссию».

Джек уснул, хотя эта мысль успела глубоко пустить корни, готовая снова вырваться наружу. Джек научился крепко спать еще в начале морской карьеры и, хотя уже прошло много лет с тех пор, как он нес вахту, навыки его не покинули; Обри по-прежнему мог спать при сильном шуме и в неудобном положении, разбудить его могли только по-настоящему серьезные потрясения. Но только не скрип кокосового троса, который волокут по палубе под пронзительные крики индусов, не собственный отвратительный храп (с запрокинутой головой и открытым ртом) и не ароматы турецкой кухни, чей запах приплыл на корму с наступлением вечера. Что на самом деле разбудило его, сразу и резко, так это перемена ветра, который неожиданно отошел на два румба: он ослаб и теперь задувал порывами.

Обри поднялся на палубу. На маленькой корме было непривычно многолюдно: его офицеры тут же отвели турок и арабов к лееру левого борта: те ничего не понимали, но покорно исполняли приказы. Наветренную сторону мгновенно расчистили, и капитан стоял, глядя в ночное небо, на клочья облаков над Африкой и дымку над Аравийским побережьем.

Погода меняется, в этом он был уверен. Это было очевидно и для нескольких матросов с «Сюрприза», уже немолодых и очень опытных людей, долгое время ходящих в море. Они чувствовали перемену погоды, как кошки, поэтому теперь выстроились на шкафуте, многозначительно поглядывая на капитана.

— Мистер Макэлуи, — начал Джек, поворачиваясь к лоцману Компании. — Что вы и серанг [31] делаете в таких случаях?

— Сэр, — ответил мистер Макэлуи. — Как я уже говорил, мне нечасто приходилось бывать к северу от Джидды или Янбо, как и серангу, но как мы оба думаем, очень похоже на то, что ветер затих на всю ночь. Разве что завтра поднимется «египтянин».

Джек кивнул. Египетский ветер был самым благоприятным в узком заливе вроде Суэцкого, с его сильными течениями и коралловыми рифами. И если «Ниоба» так хорошо держится круто к ветру без сноса, как про неё говорили, при умелом управлении её сможет донести до относительно широкой части залива.

— Ну что ж, — сказал капитан. — Думаю, мы можем завести верп, тогда, даже если этот чёртов ветер совсем ослабнет ко времени прилива, корабль можно будет отверповать к выходу из бухты, не потеряв ни минуты египтянина, если он когда-нибудь поднимется.

— Доктор, — сказал Джек, когда Стивен и Мартин поднялись на борт, передавая друг другу коробку за коробкой, набитые кораллами и ракушками, а из носовой части «Ниобы» через скопление арабских дау протянулся канат. — Нам пообещали египетский ветер.

— Это так же страшно, как самум?

— Осмелюсь предположить, что так. Я слышал, что он приносит непривычную даже для этих мест жару. Но самое главное, что это ветер с веста, даже норд-веста. И пока он дует в бакштаг, может принести хоть адово пекло. — ...хоть адово пекло, — повторил Джек, когда они пили чай в каюте. — На самом деле, жарче уже некуда, иначе в этих краях выживут только крокодилы. Тебе когда-нибудь было так же жарко как сейчас, Стивен?

— Ни разу, — ответил Стивен.

— Нельсон однажды сказал, что ему не нужна шинель — его греет любовь к своей стране. Интересно, она бы охлаждала его, окажись он здесь? Я уверен, что для меня этот метод неэффективен, с меня течет как с дистиллятора Первиса.

— Может, ты недостаточно любишь свою страну?

— А кто будет ее любить за подоходный налог в два шиллинга с фунта, и после того как капитанская доля призовых сократилась до одной восьмой?

Сразу после рассвета пронеслись первые порывы «египтянина». За ночь «Ниобу» отверповали за пределы бухты, подальше от других кораблей. Во время ночной вахты ветер утих и наступил штиль. Внутри корабля даже с открытыми люками и иллюминаторами было невыносимо душно, но первые порывы египтянина несли ещё большую жару.

Джек пару раз ненадолго вздремнул, но на рассвете уже был на палубе и смотрел, как волны вздымаются под напором усиливающегося ветра, покрывающего рябью ещё недавно неподвижную поверхность, радость в его сердце поднималась вместе с приливом. Наконец он почувствовал, что постепенно, как вода вокруг корабля, в душе оживает надежда.

С таким количеством уставших от ожидания матросов шпиль лебедки вертелся как заводной, якорь поднимался без задержек, и вскоре «Ниоба» уже набирала ход, снявшись с якоря столь гладко, как только можно пожелать, даже несмотря на встречное течение, и Джек обнаружил, что, хотя корабль нельзя сравнить с его любимым «Сюрпризом» в плане обводов, легкости управления и скорости, но все же он крепкий и годный к службе, не склонный уваливаться под ветер, по крайней мере, при курсе в бакштаг, и это доставило ему большое удовольствие.

Но всё же в этом ветре имелось что-то странное: не только необычайный зной, как из печи, и не резкая, непредсказуемая порывистость, но нечто еще, чего Джек определить не мог. Восходящее солнце ясно сияло в чистом небе на востоке, уже невероятно сильное, но на западе проглядывалась какая-то низовая муть, а вдоль всего горизонта, на возвышении примерно градусов в десять, висело оранжево-рыжее нечто, слишком плотное для облака.

«Понятия не имею, что с этим делать» — подумал Джек. Когда он повернулся, чтобы спуститься к себе и позавтракать, выпив первую живительную чашку кофе за сегодня — настоящий мокко, доставленный прямо из этого примечательного порта, — то заметил, как четыре юных мичмана испытующе уставились на него. «Ну конечно, — решил Джек, — они надеются, что я знаю, как с этим разобраться. Капитан должен быть всеведущим».

Вошёл Стивен с маленькой склянкой в руках.

— Доброго тебе дня, — сказал он. — Знаешь температуру моря? Восемьдесят четыре градуса по шкале Фаренгейта [32]. Солёность я ещё не вычислил, но могу предположить, что она необыкновенно высока.

— Да, я тоже в этом уверен. Это необыкновенное место. Барометр упал ещё не слишком сильно... Вот о чём я тебя попрошу, Стивен, будь добр, спроси Хасана, что он думает об этой полосе на западе. Он ведь провел много времени в Аравийской пустыне, путешествуя на верблюдах, и должен знать о местных природных явлениях. Но не торопись, давай сначала прикончим этот кофейник.

Хорошо, что спешить не требовалось, потому что кофейник был огромным, а Стивен — необыкновенно и даже утомительно разговорчивым, когда речь зашла о скорпионах, огромное количество которых обнаружилось в трюме, и команда «Сюрприза» собиралась с ними расправиться.

— Нельзя к ним относиться с таким предубеждением... скорпионы никогда не нападают без причины ...жалят, только если их спровоцировать ...укус вызывает небольшой дискомфорт, реже, очень редко приводит к летальному исходу ...можно сказать, никогда, за исключением тех, у кого и так больное сердце, они обречены в любом случае...

— Кстати, как там бедняга Хайрабедян? — спросил Джек.

— Завтра будет уже снова на ногах, ему гораздо лучше, — ответил Стивен, и в этот момент на «Ниобу» налетел шквал, фактически положив корабль на борт. Кофейник улетел в сторону подветренного борта, хотя друзья нелепо умудрились уберечь свои пустые чашки, и когда корабль снова выровнялся, Джек уже вскочил на ноги, пробиваясь сквозь мешанину из стульев, стола, документов и навигационных инструментов.

Он уже выходил в дверь, когда его окутало рыжее облако песка: песка в воздухе, песка под ногами, песка, скрипящего на зубах, и через эту пелену Джек смутно видел невероятную сумятицу. Паруса яростно трепетали, дико крутящийся штурвал сломал руку рулевому и отшвырнул его к борту, ростры и шлюпки снесло за борт, а едва видимый грот-стеньги-стаксель с почти вырванным ликтросом мотало где-то у подветренной стороны.

Ситуация была критической, хотя полученные повреждения и не были фатальными: удерживавшие пушки брюки не порвались, хотя при таком чудовищном крене на подветренную сторону одна из девятифунтовок перемахнула через другой борт, но из-за такого крена корабль мог легко затонуть. Паруса немедленно потравили, уберегая мачты, а двое рулевых уже стояли у штурвала.

Что оказалось серьёзнее, так это толпа турок, в ужасе носящаяся по палубе. Часть бегала в носовой части и на миделе в вихрях клубящейся пыли и песка, еще большее число карабкалось наверх через главный и носовой люки.

Многие из оставшихся на палубе вцепились в бегучий такелаж, сводя на нет все усилия матросов. Еще немного, и работать на корабле станет невозможно. Следующий шквал может совсем опрокинуть судно, что приведёт к большим жертвам — сухопутных союзников десятками смоет за борт.

Моуэт, Роуэн и штурман уже были на палубе, Гилл — наполовину раздетый.

— Загоните их вниз! — прокричал Джек, пробираясь вперёд, широко раскинув руки и прикрикивая «Кыш! Кыш!», как будто пас стадо гусей.

Турки — яростные бойцы в сухопутных сражениях, сейчас пребывали в растерянности, вырванные из привычной среды. Многие страдали морской болезнью, и все в ужасе оцепенели. Их смогли обуздать только уверенные действия и авторитет четырех офицеров, с такой лёгкостью передвигающихся по вздымающейся палубе.

Спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, турки неслись к люкам, карабкались или срывались вниз, кучами барахтаясь в трюме. Едва Джек отдал приказ «Задраить люки!», чтобы удержать обезумевших людей внизу, как почувствовал, что у него заложило уши, и через секунду на корабль обрушился второй шквал.

Порыв ветра накренил корабль, который ещё не успел встать на ровный киль после первого шквала, но «египтянин» уже брал верх, дуя неравномерно, но мощно и безостановочно. Пока Джек добирался до кормы, не в состоянии ничего разглядеть сквозь застилающий глаза песок, он успел задаться вопросом, как могут люди дышать таким раскалённым и густым воздухом, и мысленно поблагодарил звёзды за то, что не поднял брам-стеньги.

Он мог бы поблагодарить их и за хорошо обученную команду опытных моряков и великолепных офицеров — Моуэт и Роуэн отдавали себя во власть поэзии в кают-компании, но в чрезвычайной ситуации мужественно руководили на палубе вопреки суровой прозе жизни.

Даже если бы у него хватило на это времени, Джек удержался бы от благодарности. С тех пор как он начал овладевать искусством мореплавания. Джек принимал морскую выучку как должное и относился к тем, у кого этот навык отсутствовал, с предубеждением, как к чему-то постыдному, если не сказать порочному, его похвалы удостаивались лишь самые высокие достижения. В любом случае, этот вопрос больше не поднимался, поскольку в последующие двадцать часов капитан был полностью поглощён спасением корабля и корректировкой курса.

Первый и очень длинный участок пути они преодолели с минимальным количеством парусов, закрепляя рангоут и уцелевшие лодки, поднимая лось-штаги, брасы и рей-тали, в постоянном ожидании новых шквалов, которые практически невозможно было разглядеть в песчаной мгле, то и дело проступающей через туман из мелкой жёлтой пыли, туман настолько густой, что солнце в полдень выглядело как размытое красно-оранжевое пятно, похожее на кляксу, висящую в небе над Лондоном в ноябре. Как в ноябре, но только когда температура в тени — сто двадцать пять градусов по Фаренгейту.

В первой половине дня, когда наложили планки на треснувшую фор-стеньгу, а резкие порывы «египтянина» слегка поутихли, на передний план вышли совсем иные проблемы: теперь, когда вопрос выживания стоял менее остро, из ветра нужно было выжать максимум скорости, «обставить «египтянина», как подумал Джек. Безудержное ликование пришло на смену тяжести тех первых часов, когда любой неверный шаг мог привести к крушению и гибели всех моряков.

Мало что доставляло ему радость бо̀льшую, чем управление кораблем на пределе возможностей при очень сильном ветре, и теперь его больше беспокоило, сколько парусов «Ниоба» могла нести и где именно. Ответ, очевидно, зависел от силы ветра и вертикальной качки, и требуемые решения простыми уж точно не являлись в связи с сильными и постоянно меняющимися приливными течениями, идущими в залив, и его собственными странными внутренними течениями.

Но в восторг Джека приводил не только стремительный полет «Ниобы» прямо по ветру, когда кильватерный след уносило прочь в сторону левого борта, белой полосой во мраке, а потоки соленого дождя перехлестывали через правый полубак. Очень скоро Джек обнаружил, что чем быстрее корабль идет, тем меньше у него снос, а в узком, окруженном рифами заливе, где нет ни гаваней, ни безопасных бухт, он не мог себе позволить ни ярда сноса в подветренную сторону.

А когда так близко аравийский берег, он обязан из кожи вон лезть, но держаться середины залива, а точнее её наветренной части, столь точно, насколько мог позволить, если, конечно, он не предпочел бы сделать поворот через фордевинд и уползти обратно под сомнительную защиту Суэцкой гавани, отказавшись от экспедиции, поскольку как только французские инженеры достигнут Мубары, они, несомненно, так укрепят крепость, что никогда в жизни вооруженный девятифунтовками шлюп Ост-Индской компании и горстка турок не смогут ничего поделать. Значит, нужно добраться туда первым или не пытаться вообще.

Курс на зюйд — рискованное дельце, но сейчас риск уменьшился, поскольку поднялась высокая волна, четко указывая на рифы, а кроме того, Джеку отлично ассистировал лоцман из Мохи: он оседлал фока-рей и сообщал свои наблюдения Дэвису, обладавшему самым зычным голосом, а тот стоял на форкастле, наполовину погрузившись в воду, и ревел их в сторону кормы, а все «сюрпризовцы» прекрасно понимали команды с полуслова и демонстрировали великолепную морскую выучку. Тем не менее, бывали моменты, когда казалось, что они погибли.

В первый раз — когда корабль налетел на огромный полузатопленный пальмовый ствол. Форштевень врезался в него прямо по центру с такой силой, что корабль почти остановился на полном ходу: три бакштага разлетелись, но мачты держались крепко, и ствол прошёл под килем, в нескольких дюймах от руля. Второй раз наступил во время особенно затяжного и ослепляющего песчаного вихря. Корабль содрогнулся, снизу раздался резкий скрип, заглушивший шум ветра, и при повороте, когда обнажился левый борт, Джек заметил отблеск длинной оторванной полосы меди.

Ближе к полудню стало спокойнее. Они всё ещё неслись сломя голову под зарифлёнными марселями и нижними парусами, но еле различимый египетский берег по правому борту теперь был не просто пустыней, а покрыт невысокими каменистыми холмами, с них прилетало гораздо меньше песка, и видимость улучшилась.

Жизнь на палубе более-менее пришла в норму: полуденные наблюдения проводить пока не получалось, и во время обеда все еще не разводили огонь на камбузе, однако возобновился рутинный звон склянок, смена рулевых у штурвала и бросание лага для определения скорости, и Джек с большим удовольствием отметил, что последний бросок показал скорость в двенадцать узлов и две сажени, что, учитывая грузноватый корпус, было почти предельной скоростью, которую «Ниоба» могла развить без риска серьезных повреждений, хотя Джек мог бы добавить еще сажень или две со штормовым крюйс-стеньги-стакселем.

Джек размышлял об этом, когда заметил Киллика, стоящего у его локтя с сэндвичем и бутылкой разбавленного вина с трубкой в пробке.

— Благодарю, Киллик, — сказал он, внезапно почувствовав голод, несмотря на жару и песок в глотке, и жажду, несмотря на постоянные брызги, а иногда и зеленую воду, нагретую и плотную, перехлестывающую через борт.

Капитан ел и пил, вполуха слушая крики Киллика, похожие на плаксивые жалобы: «...никогда не избавиться от этого чертова песка... попал во все мундиры... во все сундуки и шкафчики... в каждую чертову трещину... даже в уши», а сделав последний глоток вина, Джек произнес:

— Мистер Моуэт, нужно отпустить лоцмана и Дэвиса: они хрипят, как вороны. Пусть команду соберут к обеду по вахтам. Дайте всем мягкого хлеба и что только сможет найти судовой казначей, и всем должен достаться грог, даже проштрафившимся. Я пойду вниз, посмотрю, как там поживают турки.

Турки устроились на удивление хорошо. С ними находились Стивен и Мартин, они тоже сидели на полу со скрещенными по-восточному ногами, облокотившись о стену каюты и обложившись всем, что могло смягчать удары.

Все сидели очень спокойно, прямо как выводок домашних кошек вокруг камина, ни на что особенно не смотрели и почти не говорили. Джеку мягко улыбнулись и приглашающе махнули рукой. Поначалу ему показалось, что все мертвецки пьяны, но потом он вспомнил, что турки и арабы — мусульмане, Стивена Джек никогда не видел пьяным, а Мартин редко когда выпивал больше одного бокала.

— Мы жуем кат, — пояснил Стивен, поднимая зеленую ветку, — говорят, что он обладает успокаивающим эффектом, очень похоже на перуанские листья коки. — Позади него началась тихая беседа, и Стивен продолжил, — бимбаши надеется, что ты не слишком устал и доволен нашим продвижением.

— Прошу, скажи ему, что я в жизни не чувствовал себя лучше, и мы отлично продвинулись. Если этот ветер продержится до послезавтра, мы наверстаем упущенное и получим неплохой шанс оказаться к югу от Мубары вовремя, чтобы перехватить галеру.

— Бимбаши говорит, если суждено нам перехватить галеру и стать баснословно богатыми, то станем, а если не суждено – то нет. Судьбу не изменишь, поэтому он настоятельно просит не утруждаться и не подвергать себя ненужным страданиям: всё предначертано.

— Если ты сможешь придумать, как вежливо поинтересоваться, почему, в таком случае, он так быстро привел своих людей на борт, в спешке спотыкающихся друг о друга, будь добр, сделай это. А если нет, то просто скажи ему — известно также, что небеса помогают тем, кто сам себе помогает, и попроси его это запомнить. И еще добавь, что эта возвышенная философия может быть полезна в общении с неискушенным собеседником, но не когда бимбаши разговаривает с командиром корабля.

Когда Стивен перевел эти слова на французский, а Хасан — на арабский язык, бимбаши сказал с безмятежной улыбкой, что вполне доволен простым жалованьем солдата и скорей презирает материальные ценности, чем превозносит.

— Ну, друг мой, — сказал Джек, — надеюсь, что ветер продержится пару дней ради того, чтобы у вас появился шанс показать свое презрение на практике.

Ветер продержался до полудня: сначала поднялся сильный, а затем успокоился, и, несмотря на то, что на закате порывы ослабли, капитан поужинал цыпленком с песком, запив его тем же песком и слабым грогом, в полной уверенности: «египтянин» продержится всю ночь.

Макэлуи, Гилл и серанг придерживались того же мнения, и хотя они ещё не могли сделать какие-либо наблюдения сквозь облака пыли, счисления по лагу показали, что «Ниоба» находилась немного южнее Рас-Минаха и дальше предстояло плыть по глубокому расширяющемуся каналу.

Капитан оставался на палубе до самой ночной вахты — самой жаркой ночной вахты из всех, что он пережил — вслушивался в рев ветра и отчетливый глубокий звук хода корабля, наблюдал за необычным мерцанием света в изгибах волны, вздымающейся у носа, опускающейся к миделю и снова поднимающейся. Потом волна ломалась за кормой, в пылающем кильватерном следе, который простирался далеко во тьму, и хотя еще много песка летело вдоль палубы, мелкая, похожая на туман пыль исчезла.

Время от времени капитан закрывал глаза, пошатываясь из-за качки, и в эти моменты корабль пролетал сквозь его мечтания подобно песчаной буре: однако «Ниоба» шла легко — пока обе вахты находились на палубе, свернули нижние паруса, поэтому корабль плыл почти без усилий. Бакштаги потеряли стальную упругость, а крамбол левого борта изредка опускался в воду.

— Все внимание вперед, — велел капитан после четырех склянок.

— Есть, сэр, — пришел обратно по ветру ответ.

Джек узнал по голосу молодого Тапджоя из грот-марсовых, на него можно положиться.

— Мистер Роуэн, — сказал он, — я отправляюсь спать. Позовите меня, как только покажутся острова.

Пока он шёл по палубе, штормовой ветер подталкивал его в спину. Сильный, как и раньше. И такой же жаркий и удушливый, как в полуденный зной. Но когда Джек с трудом пробился сквозь густую пелену тяжёлого сна, а Кэлэми тряс его кровать и кричал: «Острова видны, сэр! Острова прямо по курсу!», — капитан не удивился, обнаружив, что крен корабля едва ощущается, а через открытый люк не влетает ни малейшего дуновения ветра.

Недремлющая часть его сознания (к сожалению, не самая большая) подсказала, что ветер постепенно стихает. Эта мысль выбрала необычный способ пробиться через барьер невероятной усталости — сквозь сон, начавшийся с бешеной скачки на лошади, великолепной лошади, которая постепенно сжималась и уменьшалась, и с каждым мгновением Джеку становилось всё неудобнее, пока, наконец, не стало мучительно стыдно, потому что ноги уже с обеих сторон касались земли, и толпа на улице смотрела на него с неодобрением.

И хотя сообщение о ветре было зашифровано подсознанием, его значение через некоторое время прояснилось, потому что сейчас капитан вполне смирился с текущим положением вещей. Пытаясь разлепить глаза, Джек поднялся на палубу. Действительно, по правой стороне и прямо по курсу показались острова, хорошо различимые в лучах восходящего солнца: они образовали небольшой, причудливо расположенный архипелаг, охраняющий выход из залива, а прямо за ними простиралось Красное море во всей своей ширине.

Хотя воздух оставался горячим, это было уже не то, что вчера, за левым островом виднелся мыс, обозначавший конец залива, а потом побережье резко уходило на восток и терялось из виду, до левого берега было не менее пятидесяти миль, насколько Джек помнил карту.

Теперь можно было не опасаться подветренного берега, мистер Макэлуи указал проход между двумя самыми восточными островами, «Ниоба» совершила поразительно быстрый переход, и всё, кроме ветра, было идеально. Но ветер — важнейшая составляющая успеха — умирал, умирал, умирал...

Джек осмотрелся, собираясь с мыслями: вахта правого борта драила палубу, смывая большой струёй воды из насоса кучи затвердевшей грязи, которая образовались на борту из пыли, забившей каждый уголок, не погруженный в море, и из шпигатов выстреливали мощные струи воды с песком, растворяясь в мутном желтом море.

Обычно он не вмешивался в операции такого рода и не беспокоил отдыхающую вахту, но в этот раз приказал:

— Всей команде ставить паруса. Поднять брам-стеньги.

«Ниоба» расправила крылья, пытаясь поймать ничтожные остатки ветра, и под кораблём снова зашумела вода. Отлив придал скорости, корабль довольно быстро пробежал через острова и вышел в открытое море, представляя собой впечатляющее зрелище с распущенными лиселями и брамселями.

Но все же самый красивый вид корабль приобрел, когда солнце подкралось к зениту, и сейчас «Ниоба» несла почти все паруса: бом-брамсели, трюмсели и необычно легкие верхние стаксели — вдобавок ко всему на корабле от носа до кормы растянули навесы от невыносимой жары.

Большую часть утра Стивен был занят в лазарете, неожиданный шквал такой тяжести всегда влек за собой кошмарные растяжения и синяки среди моряков, частенько и переломы; а в этот раз ему пришлось еще и латать бедных поранившихся турок. Закончив с ранеными, Стивен пошел в каюту Хайрабедяна. Его не удивило, что там оказалось пусто: переводчик почти полностью выздоровел и больше жаловался на одиночество и жару. Поэтому Стивен отправился на квартердек, где, если бы он посмотрел в зазор между своим тентом и следующим, обнаружил бы нечто, похожее на издевательство: аккуратно расправленные, точно обрасопленные паруса вяло висели вообще без движения, а команда, еще вчера отчаянно трудившаяся, подвергая себя опасности, уже украдкой скребла бакштаги, чтобы вызвать ветер, и тихонько насвистывала.

— Доброе утро, доктор, — поздоровался Джек, — как там ваши пациенты?

— И вам доброго утра, сэр. Бедняги устроены с комфортом, насколько это возможно, но один сбежал. Вы видели мистера Хайрабедяна?

— Да. Он только что промчался по проходу правого борта, прыгая как мальчишка. Вот он, на носу стоит, там, где вперед выдается кат-балка. Желаете с ним поговорить?

— Нет, теперь я вижу, что с ним всё хорошо. Хотя, похоже, это единственная счастливая душа на этом корабле скорби. Смотрите, как весело он что-то говорит Уильяму Плейсу, и как угрюмо тот отворачивается и уходит, несомненно, тоскуя об утраченном ветре.

— Возможно. Похоже, не все мы придерживаемся философии бимбаши, некоторые «сюрпризовцы» скорее предпочли бы богатство, и их мучает мысль, что галера от нас ускользает, неустанно гребя на север, вне зависимости от ветра, в то время как мы сидим и жаримся, бездействуя. Если бы шквал не смел шлюпки, я уверен, они сейчас бы буксировали корабль, будь такая возможность.

— Я говорил с Хасаном о ветрах в этом регионе. Он говорит, что зачастую за «египтянином» следует штиль, а затем обычно снова задувает северный ветер.

— Правда? Отличный парень. Я примерно так и думал, но искренне рад услышать подтверждение из такого источника.

Остальные обитатели квартердека, не считая рулевого, привязанного к своему посту, сместились ближе к левому борту и делали вид, что не прислушиваются к разговору. Но «Ниоба» — корабль небольшой, а в этом почти штиле, когда лишь едва журчит вода за бортом, они и так всё слышали, хотели того или нет. «Обычно снова задувает северный ветер» — означало возможное богатство, и на квартердеке расцвели улыбки. В порыве алчности Уильямсон прыгнул на бизань-ванты, крикнув Кэлэми: «Давай наперегонки до клотика!».

— А он не упомянул, как долго будет штиль? — спросил Джек, утирая пот с лица.

— Говорил дня два-три, — ответил Стивен, и улыбки померкли, — но отметил, что все в руках Божьих.

— Что, чёрт побери, он собирается делать? — воскликнул Джек, видя, что переводчик снял рубаху и встал на бортик, — мистер Хайрабедян, — окликнул он, но слишком поздно — хотя Хайрабедян и услышал, но уже находился в воздухе. Он вошел в теплое, непрозрачное море с едва заметным всплеском, под водой вдоль борта поплыл к корме и вынырнул у грот-русленей, глядя на ют и хохоча.

Вдруг его дружелюбное лицо дернулось — он наполовину выскочил из воды — мелькнули плечи и грудь. Под ним виднелась длинная тень, Хайрабедян все еще смотрел вверх и пронзительно верещал с открытым ртом, а его уже с немыслимой яростью как тряпичную куклу мотало из стороны в сторону, потом он исчез в бурлящей воде.

Его голова еще раз показалась из-под воды, еще узнаваемая, и огрызок руки, но уже не менее пяти акул яростно сражались в кровавой пене, и через несколько мгновений не осталось ничего, кроме красного облака в воде, в котором хищники жадно искали добычу, к ним спешили новые твари, острые плавники вспарывали поверхность моря.

Потрясенное молчание повисло над кораблем до тех пор, пока старшина-рулевой многозначительно не кашлянул: песок в получасовых часах почти весь пересыпался.

— Мне начинать, сэр? — тихо спросил штурман.

— Начинайте, мистер Гилл, — разрешил Джек, — мистер Кэлэми, принесите мой секстан.

Процедура полуденных наблюдений прошла как-то монотонно, в виде ритуальных команд и действий, а в конце Джек резким официальным голосом прокаркал:

— Пробейте полдень.

Через пару секунд отбили восемь склянок.

— Свистать всех на обед, — крикнул Роуэн.

Боцман засвистел в дудку, дежурные собрались на камбузе, где (хотя это кажется невероятным после случившегося) еще кипели на медленном огне куски свинины с сушеным горохом — трапеза четверга.

Доведенные до автоматизма, тысячу раз повторенные движения аппетита не принесли — мало кто ел с аппетитом, да и те — в молчании. Появление грога немного оживило обстановку, но даже это не вызвало разговоров, старых шуток, стука тарелок. Позднее к капитану Обри обратился Моуэт.

— Сэр, команда желает получить разрешение воспользоваться акульими крюками и талями: они уважали и ценили мистера Хайрабедяна и хотели бы в отместку сожрать пару этих тварей.

— Боже, только не пока бедняга еще в акульих желудках, надеюсь? — крикнул Джек, и по лицам команды стало очевидно, что они его поняли и согласились. — Нет, — продолжил он, — но на учениях сегодня вечером мы потренируемся в стрельбе из мушкетов, и они смогут выпалить в акул по полдюжины раз, если им угодно.

Солнце прокралось по небу, и немного позже, после учений, зашло над Египтом в сияющем ореоле, все небо горело ярко малиновым от края до края, пока «Ниоба» медленно поворачивала по течению на восток, восток-северо-восток и потом с севера на северо-восток, откуда корабль приплыл, а на небе начали загораться яркие звезды. Джек, определив удручившую его широту по вечерним светилам и выпив с турками кофе, вздохнул и удалился в свою каюту.

— Спаси нас Бог, Стивен, — сказал Джек, прикрыв полотенцем наготу, когда вошел Стивен, — мы будто посетили хамам, турецкую парильню. Должно быть, я сбросил пару стоунов [33].

— Мог бы сбросить ещё столько же, — заметил Стивен. — И поскольку ты имеешь природную склонность к полноте, кровопускание пойдет тебе на пользу. Я прямо сейчас выпущу шестнадцать-двадцать унций, и ты сразу же почувствуешь себя гораздо лучше. К тому же это снизит риск получения солнечного удара или апоплексии, — продолжил доктор, положив коробочку, которую принёс с собой, и вынимая из кармана скальпель. — Этот уже затупился, — Стивен опробовал остроту скальпеля на рундуке. — Но рискну предположить, что он доберётся до вены как положено. Надо будет заточить завтра весь комплект. Если ветер так и не поднимется, придётся сделать кровопускание всему экипажу.

— Нет, — ответил Джек. — Может, это звучит по-детски, но сегодня я больше не желаю видеть кровь. Ни свою, ни чью-либо ещё. Гибель Хайрабедяна не выходит из моей головы. Я чертовски сожалею об утрате.

— Как бы я хотел, чтобы он выжил, — осторожно проговорил Стивен. Он колебался, судорожно сжимая в руках коробочку. — Я перебрал его бумаги и вещи, как ты и просил, — продолжил он после паузы. — Я не нашёл каких-либо указаний по поводу его семьи ни в одном из писем, которые мне удалось прочитать — они, в основном, на арабском — но нашёл вот это... — он открыл коробку, убрал фальшивое дно и достал челенк.

— Что за проклятая штука! — воскликнул Джек. — Мне так жаль. Бедняга.

Он бросил челенк в ящик комода, вскочил и надел рубашку и брюки. — Пойдём на палубу, через пять минут увидим, как поднимается эта чёртова луна. И она уже почти наполовину полная, что для нас крайне нежелательно.

На следующую ночь чёртова луна стала ещё ближе к полнолунию. Но «Ниоба» всё ещё изнывала от жары в тяжелом затишье, поворачивая по течению, но абсолютно не продвигаясь вперёд. У бимбаши закончился кат, а вместе с ним прекратила действовать и его философия. Он избил на турецкий манер двоих своих людей. Избил палками с такой силой, что одного унесли без сознания, а второй уходил, пошатываясь, кровь текла у него изо рта и рассеченной спины.

Даже по морским меркам наказание было жестоким, хотя наблюдающие за поркой турки выглядели равнодушными, а жертвы не произнесли ни слова, а только изредка стонали. Это значительно подняло их престиж в глазах команды «Сюрприза». Появились даже те, кто предположил, что именно кровавое, но не смертельное турецкое наказание принесло облегчение кораблю и всей его команде: сразу после того, как прибрались на палубе, поднялся небольшой ветерок.

Если бы это было так, то пришлось бы унести не один десяток бесчувственных турок, чтобы вызвать ветер достаточной силы, который бы вовремя отнёс «Ниобу» на юг и помог перехватить галеру.

Дышать стало определенно легче, но ветер оставался слабым, отчаянно слабым — не более чем легкое шевеление воздуха. Он позволял им дышать и кое-как наполнял удачно расположенные паруса. Но поскольку дул строго в корму, парусов этих оказалось относительно мало: блинд, фок и нижние стаксели, а при голом фор-марса рее также грот-марсель и верхние паруса, но ничего внизу и совсем ничего на бизани. Поэтому даже благодаря шлангам, выведенным на марсы, чтобы смачивать парусину, где те могли достать, и поливу из ведер более высоких парусов, «Ниоба» редко развивала больше трех узлов.

Луна давно миновала первую четверть, и Джек Обри почувствовал медленно нарастающую в душе горечь поражения: жара усугубилась и стала еще более гнетущей, а явное недружелюбие и отстраненность Хасана и турецких офицеров лишь ухудшали положение, насколько это вообще возможно. С самого начала эти люди выступили против уменьшения числа парусов, но Джек объяснил им через Стивена, что увеличение числа не всегда приводит к высокой скорости, а в данном случае паруса на корме непременно обезветрят передние, а сейчас, как полагал Джек, их физиономии кривились из-за его замечания о нечистоплотности солдат.

Ему ни разу не приходило в голову, что они могут подозревать его в нечестной игре, пока одним ужасно беспокойным и утомительным вечером Стивен не сообщил ему:

— Я обещал исполнить одно поручение, и по возможности буду краток, хоть я уже три часа закипаю при мысли об этих тонких намёках, подозрениях, теоретических предположениях и почти чистосердечных признаниях в одно и то же время: Хасан думает, что египтяне предложили тебе огромное вознаграждение, чтобы мы не догнали галеру. Все знают, сказал Хасан, что твой переводчик встречался с посыльными от Мухаммеда Али, и все знают, добавил бимбаши, что чем больше парусов, тем больше ветра они поймают, это несомненно. Теперь Хасан хочет сам предложить тебе кругленькую сумму, чтобы ты обвёл египтян вокруг пальца. В общем, как-то так.

— Спасибо, Стивен, — ответил Джек. — Я полагаю, что заново объяснять им основы судовождения нет никакого смысла.

— Абсолютно никакого, дружище.

— Тогда, полагаю, придется смириться с их детскими обидами, — предположил Джек.

Но здесь он ошибался, поскольку за ночь ветер сменился на норд-вестовый, задув «Ниобе» в бакштаг, и когда Хасан и турки следующим утром вышли на палубу, то обнаружили такое количество парусов, какое только могли пожелать. Они обменялись сдержанными, но всё понимающими взглядами, после чего Хасан подошел к капитану Обри и высказал пару благожелательных замечаний на французском — языке, с которым Джек имел по крайней мере шапочное знакомство, а бимбаши что-то негромко проворчал по-турецки примирительным тоном.

Тем не менее, Джеку больше не хотелось давать почву для каких бы то ни было подозрений. В ответ он лишь сдержанно поклонился и поднялся на грот-марс, с которого открывался великолепный вид на туманную, колышущуюся от зноя бескрайнюю синеву, и с вожделением поглядел на юг сквозь просвет в облаке парусов.

С тяжёлым сердцем и угасающей надеждой он осмотрел окрестности. Затем подозвал к себе Роуэна и довольно резко высказался, что предпочитает в одиночестве разгуливать по квартердеку, и предполагается, что вахтенный офицер должен оберегать капитана от банальных «здрасьте» и «как поживаете» пассажиров, не понимающих флотских обычаев, и указал, что фор-марсель не обрасоплен как следует.

На облако парусов все смотрели прямо-таки с религиозным обожанием. Но даже несмотря на это, когда наступило полнолуние, они ещё находились на два градуса севернее Мубары. А когда достигли острова, луна была уже семнадцати дней от роду и почти достигла апогея. Наконец, во второй половине вторника показалась Мубара, ясно видимая в лучах заходящего солнца и четко выделяющаяся на фоне далеких аравийских гор.

Джек немедленно привелся к ветру, чтобы проскользнуть незамеченным, и очень осторожно изменил курс в сторону пролива между небольшими островками и рифами к югу от города. Теперь они находились в районе, к которому имелись достоверные карты, и с помощью двух ориентиров они с Макэлуи провели «Ниобу» на полпути вниз по проливу и бросили якорь на глубине в тридцать пять саженей.

Вероятность, что галера все еще не прошла мимо, пока оставалась. Очень небольшая вероятность, поскольку северные ветры или не дули вовсе, или дули столь слабо, что не задержали бы её продвижение. Но надежда, скорее теоретическая, еще жила, особенно в сердцах самых страждущих, и еще задолго до рассвета капитан Обри и все его офицеры (за исключением хирурга и капеллана), а также большая часть отдыхающей вахты, находились на палубе.

Конец ночи оказался туманным, и слегка охлаждающий северо-западный бриз гулял потоком теплых испарений над убывающей луной, все еще излучающей неясный рассеянный свет, а крупные звезды походили на оранжевые кляксы.

«Ниоба» встала на якорь, течение с подветренной стороны непрерывно поднимало мягкую рябь, если кто и говорил, то только шепотом. Небо на востоке заметно посветлело. Джек устремил взгляд на Канопус [34] — невнятное свечение на юге, размышляя о сыне: вырастет ли мальчишка сопляком, воспитываясь матерью и играя только с сестрами? Капитан слышал о ребятах помладше Джорджа, уже выходивших в море. Наверно, правильно будет взять его с собой в годовое плаванье, а потом отдать в школу на год или два до возвращения на флот, тогда он не станет столь безграмотным, как большинство морских офицеров, включая его отца. Пара его друзей определенно включили бы имя Джорджа в свои судовые роли, поэтому учеба в школе не замедлила бы срок сдачи экзамена на лейтенанта. Две склянки. Услышав их, Джек устремил взгляд вперед, а когда снова посмотрел на небо, звезда исчезла.

Заскрипела баковая помпа, и в эти неуютные часы мёртвого ночного мира, когда привычная дневная жизнь ещё не вернулась на корабль, вахта правого борта занялась уборкой. Поток воды и песка уже достиг миделя, а пемза шлифовала доски форкастля, когда на горизонте появилась красная полоска зарождающегося рассвета.

Кэлэми, сидящий на якорном шпиле в подвёрнутых штанах, оберегая их от воды, внезапно спрыгнул вниз и прошлёпал по мокрой палубе к Моуэту, который гаркнул:

— Эй, там, на баке! Довольно! — и подошёл к Джеку. — Сэр, — обратился он к капитану, снимая шляпу. — Кэлэми кажется, будто он что-то слышит.

— Тишина на палубе! — призвал Джек. Вся команда застыла, как в детской игре, кто где стоял, многие в нелепых позах, с кусками пемзы и швабрами в руках, по лицам было видно, как они напряженно вслушиваются. Вдалеке по правому борту слышалось пение: «йо-хо-хо, йо-хо-хо», его обрывки долетали до корабля, несмотря на встречный ветер.

— Приготовиться вытравить якорный канат, — приказал Джек, — и позовите мистера Хасана и серанга.

Но оба уже стояли рядом и многозначительно закивали, едва только Джек к ним обернулся, показывая жестами, будто гребут — несомненно, сейчас до них доносилась песня гребцов на галере.

Никто не мог сказать, откуда она доносится, но все уже приготовились травить канат, внимательно прислушиваясь: где-то в полумраке с подветренной стороны — вот и все, что они могли понять. Солнце поднималось всё выше и выше над чистым горизонтом и слепило глаза, но дрейфующий белый туман все еще скрывал морскую гладь.

Джек наклонился за борт, пытаясь разглядеть что-то сквозь туман, открыв рот и слыша собственное сердцебиение и довольно громкое и хриплое дыхание. И два голоса сверху.

— Вот она! — прокричал первый с брам-салинга.

— Эй, на палубе! Галера за кормой, на траверзе правого борта, — уточнил с грот-мачты второй.

— Мистер Моуэт, — приказал Джек, — травите канат и ставьте паруса. Марсели и нижние паруса — весьма неторопливо, словно мы обычное судно Компании, плывущее на Мубару и дожидавшееся утра, чтобы свериться с курсом. На палубе чтобы людей было немного — отдыхающая вахта вниз, остальным тоже скрыться. Команду «гамаки подымать» не подавать.

Он спустился за подзорной трубой и еще раз бросил взгляд на карту, которую очень хорошо знал. Когда Джек вернулся, якорный канат уже вытравили из клюза, и «Ниоба» поворачивала под ветром при обстененном фор-марселе. Неторопливо поднимали грот-марсель и крюйсель, а несколько матросов приготовились брасопить нижние реи.

— Где же она? — спросил Джек.

— Два румба по правому борту, сэр, — доложил Моуэт

За несколько мгновений солнце испарило все остатки ночного тумана, и показалась галера, значительно дальше и мористее, чем он ожидал, судя по звуку, но видна она была так отчетливо, как только можно желать. Она находилась с другой стороны пролива, на самом краю бело-бахромчатого кораллового рифа, который располагался в пяти или шести милях северо-западнее острова Хатиба, отмечающего вход в длинный и узкий залив Мубара с городом в самой дальней части.

Галера направлялась к острову, круто к ветру. Несмотря на всю их осторожность, неспешность действий и избегание любых проявлений враждебности, всё выглядело так, словно на галере встревожились: гребцы перестали петь и гребли весьма упорно.

Возникло сразу два вопроса: сможет ли «Ниоба» подойти к острову Хатиба с наветренной стороны, а если нет, то сможет ли она отрезать путь до этого острова галере? Ясности не было. Всё зависело не только от их скорости и морских умений, но также от ветра, течения и прилива: в любом случае это будет непростым дельцем. Макэлуи и серанг знали свой корабль, знали, как он идет в бейдевинд, но их лица выражали сильное сомнение.

Джек подошел к штурвалу.

— Держи паруса наполненными, Томпсон, наполненными, — приказал он рулевому, а потом, когда установили дополнительные паруса и скорость корабля увеличилась, добавил, — в бейдевинд, чтобы паруса слегка заполаскивали.

Они поворачивали все круче и круче к ветру, и когда наветренная задняя шкаторина заполоскала, несмотря на натянутый булинь, он взял штурвал, дал кораблю увалиться под ветер, пока не почувствовал наилучшее положение, и уточнил:

— Держи вот так и не более, — и вернулся обратно к поручню.

Джеку предстояло быстро принять решение, но пока выбранный курс не отменял ни одного из вариантов. Он смотрел на галеру. Длинная, низкая и черная, как венецианская гондола, почти такая же чёрная, как и южная сторона Мубары за рифами (совершенно бесплодная, необитаемая и пустынная скалистая вулканическая порода). Длиной футов сто двадцать от носа до кормы: необычные мачты наклонены вперед, как у всех галер Красного моря; с зелёным, похожим на ласточкин хвост вымпелом и двумя длинными косыми реями с плотно свернутыми парусами.

Каждая мачта заканчивалась «вороньим гнездом», и в каждом — моряк, смотрящий в сторону «Ниобы», один из них с подзорной трубой. Насколько же они напуганы? Гребли они усердно, это уж точно, но около сводчатой каюты на корме, в которой, возможно, обитали французские офицеры, не видно европейских лиц, только человек в мешковатых малиновых штанах обмахивался веером и расхаживал туда-сюда. С какой скоростью она плывет? Трудно сказать точно, но наверняка не более пяти узлов.

— Итак, вот и галера, — удовлетворенно сказал Мартин. Они со Стивеном стояли у поручня полуюта, по очереди глядя в небольшую подзорную трубу. — Если я не ошибаюсь, у нее по двадцать пять весел с каждой стороны. Что делает её похожей на классический пентеконтор [35]. Фукидид, должно быть, видел именно такой же корабль. Какое удовольствие!

— Наверняка. Взгляните на весла, видите, как они врезаются в воду? Словно крылья сильной и низко летящей птицы, огромного небесного лебедя.

От удовольствия Мартин рассмеялся.

— Полагаю, Пиндар делал подобные сравнения, но я не вижу цепей, похоже, гребцы действуют добровольно.

— Хасан рассказывал, что на галерах Мубары никогда не применялись гребцы-рабы, и это еще одна параллель с пентеконтором.

— Да, безусловно. Как вы считаете, мы её догоним?

— Что до этого, — сказал Стивен, — мое мнение не стоит и ломаного гроша. Я могу только заметить, что Фукидид упоминал галеру, за сутки доплывшую от Пирея до Лесбоса, а может и менее, что означает около десяти миль в час, ужасно высокая скорость.

— Но, мой любезнейший сэр, Фукидид говорил о триреме, если вы вспомните, с тремя рядами весел, что, естественно, ускорит ее продвижение по меньшей мере в три раза.

— В самом деле? Тогда, возможно, нам удастся её перехватить. Но если нет, а я должен заметить, что вон тот маленький островок прямо на пути обогнуть будет весьма непросто, тогда, несомненно, капитан Обри будет преследовать её до самой гавани Мубары. Проблема только в том, что если они достигнут её первыми, а мы будем их преследовать, даже атаковать, эффект неожиданности будет полностью утрачен, и они смогут помешать нашей высадке, возможно даже весьма свирепо.

— Доктор, — позвал капитан Обри, прервав свои расчеты, — прошу, попросите мистера Хасана и всех турок спуститься вниз.

Два возможных решения: он мог рвануть, надеясь захватить галеру до Хатибы. Утренний бриз с суши, к счастью, начал свежеть по мере того как нагревалась земля, и мог отойти на румб или два; а смена прилива менее чем через час уравновесит восточное течение. Но хватит ли этого? Галера, вероятно, сможет плыть и быстрее.

Насколько быстрее? Джек видел, как одна галера гребла со скоростью в десять узлов во время короткого рывка. Если «Ниоба», увалившись под ветер, неудачно обойдет риф с наветренной стороны, то галера легко оторвется от нее, обогнув мыс, а затем, установив косые паруса, с ветром прямо в корму, помчится вниз по заливу и, убедившись, что её преследуют, поднимет тревогу в Мубаре.

С другой стороны, он мог держаться пока мористее, успокоив опасения на галере и пройдя вход в залив, чтобы позже днем (а возможно, и ночью) подкрасться только под марселями, с беспечным видом, может быть, под французским флагом. Тем не менее, это означало бы потерю времени, и не нужен даже адмирал, который сказал бы, что скорость — суть атаки. Джек напряженно всмотрелся в далекий остров, оценивая угол, снос корабля и прибавив дополнительный эффект течения и приближающейся точки стояния прилива.

К этому времени солнце заставило его вспотеть, а остров задрожал в мареве, и Джек сердито пробормотал себе под нос: «Господи, какое утешение иметь приказы, когда тебе точно сказали, что делать». И добавил уже громко:

— Брамсели! Все бегом на мачты, все на мачты!

Как-только фор-марсовые поднялись на выбленки, Джек стал тщательно наблюдать за галерой. Когда на «Ниобе» распустились паруса, человек в малиновых штанах бросил веер, схватил длинную трость с набалдашником и начал отбивать ритм и прикрикивать на гребцов. Весла всё интенсивнее рассекали морскую гладь, взбивая пену, и скорость галеры мгновенно возросла, гораздо быстрее, чем у «Ниобы».

— Теперь нет никаких сомнений, они основательно нас боятся, — сказал Джек и принял решение рвануть вперед: если уж на галере известно о его планах, то нет смысла держаться мористее. Отдав приказы поставить все возможные паруса, он обратился к Стивену, — возможно, нужно пригласить бедного Хасана на палубу, теперь уже нет смысла маскироваться. Можете ему передать, что все решится в течение получаса или около того. А если турки встанут вдоль наветренного борта, то их вес придаст кораблю устойчивости.

Бом-брамсели и верхние летучие паруса пришпорили «Ниобу», но поначалу увеличили её скорость не более чем до шести узлов. Галера уходила прочь: первые пять минут она быстро удалялась, но потом ее ход стабилизировался, и они мчались на пределе возможного по тихой, спокойной морской глади, находясь на неизменной дистанции друг от друга. Перевернули песочные часы, отбили склянки.

На свирепых и хищных лицах стоявших на палубе «Ниобы» людей всё это время сохранялось мрачное выражение, все молчали; но когда корабль начал настигать галеру, лица просветлели, и едва расстояние сократилось на пару ярдов, как все радостно завопили.

— Гребцы начинают уставать, — резюмировал Джек, протирая глаза от пота — он высунулся, чтобы лучше видеть море, и солнце вовсю его припекало, — и я этому ни капли не удивлён.

Расстояние сократилось еще на кабельтов, и теперь течение начало меняться. «Ниоба», идущая прямо в пролив, продвигалась значительно быстрее противника и начала стремительно догонять галеру. Напряжение возросло до предела. Сейчас стало вполне очевидным, что корабль не сможет обойти остров с наветренной стороны без лавировки — фатальная потеря времени — но с другой стороны, вероятность перехвата галеры до Хатибы росла с каждой минутой…

Но появилась угроза, которую Джек не предвидел: вдалеке, по правому борту галеры, виднелся разрыв в линии прибоя, узкий проход через риф в лагуну, под силу для мелкосидящей галеры, но непроходимый для «Ниобы». Тем не менее, их курсы с самого начала сходились в одной точке, и сейчас галера находилась в пределах досягаемости девятифунтовок.

— Позовите старшего канонира, — сказал Джек, добавив, когда тот явился, — Мистер Борелл, осмелюсь предположить, дульные пробки убраны?

— Ну да, сэр, — с укоризной сказал Борелл. — Еще склянку назад.

— Положите-ка ей ядро прямо поперек курса, мистер Борелл. Но не слишком близко. Хорошо? Что бы вы ни делали, только не попадите в неё, эта хрупкая штуковина из полуторадюймовых дощечек утонет на раз-два, а у нас все яйца лежат в этой корзинке.

Мистер Борелл никак не желал утопить пять тысяч кошельков, и от его невероятно точного выстрела сердце просто ушло в пятки — ядро шлепнулось в шести футах от галеры, плеснув огромный фонтан воды ей на палубу. Это не побудило галеру остановиться, но дало ее команде пищу для размышлений. Галера немедленно затабанила — весла беспорядочно сталкивались — дернулась, а затем продолжила движение к Хатибе. А в это время проход в рифе быстро скользил к корме.

Они мчались, по очереди набирая скорость. В целом преимущество оставалось у «Ниобы». Дистанция между ними сокращалась, пока не уменьшилась до расстояния прямого выстрела, даже меньше. Если бы команда галеры была уверена, что в них будут стрелять, ей пришлось бы сдаться, чтобы избежать уничтожения. Но судно с грузом, имеющим такую ценность, готово было пойти на любой риск кроме абордажа.

В мире не было ничего, что Джек Обри любил бы больше, чем морские погони. Но через некоторое время его пылающий восторг начал угасать — из памяти снова всплыло воспоминание о сне с уменьшающейся лошадью.

В глубине разума зародились подозрения: по какой причине столько беспокойства при виде судна Компании, на вполне законных основаниях находящегося в этих водах? Почему они так легко прошли мимо бухты? И почему Малиновые Штаны постоянно бегает вверх и вниз по трапу между гребцами, стучит в гонг и кричит, но реальная скорость галеры не соответствует видимым усилиям гребцов?

Что-то определённо не так. Джеку удалось одурачить в море достаточно врагов, чтобы он так легко дал ввести себя в заблуждение. И когда они подошли на расстояние выстрела из мушкета, и на полубаке послышались радостные возгласы команды, его догадки подтвердились при виде еле заметного троса, протянувшегося в необычно бурлящий кильватер.

— Мистер Уильямсон, мистер Кэлэми, — позвал капитан, и оба мичмана подбежали к нему, светясь от радости. — Вы знаете, что делает раненая утка?

— Нет, сэр, — ответили они, продолжая сиять.

— Она пытается спрятать от вас нечто важное. Чибисы сделают то же самое, если подберётесь слишком близко к их гнёздам. Вы видите трос, идущий от кормы галеры?

— Да, сэр, — сказали они, рассмотрев корму.

— Это плавучий якорь, который создает впечатление, будто они усердно гребут и якобы позволяют нам себя нагнать. Они намереваются посадить нас на рифы. Именно поэтому я собираюсь потопить галеру. Мистер Моуэт: пушки правого борта.

Как только открылись порты орудий, Малиновые Штаны побежал к корме и перерезал линь: галера рванула вперед, носовой бурун стал отбрасывать пену аж до середины галеры.

Хасан в развевающемся белом одеянии и с тенью крайней безотлагательности и озабоченности на обычно бесстрастном лице промчался по палубе.

— Он призывает вас не стрелять по галере. На борту сокровища, — сообщил Стивен.

— Скажи ему, что мы здесь ради Мубары, а не из-за денег, — ответил Джек. — Мы не приватиры. Невозможно перехватить галеру по эту сторону острова — взгляни на ее скорость — и как только она его обогнет, то поднимет тревогу. Мистер Моуэт, поднять турецкий флаг. Мистер Борелл, орудия к бою, будьте добры.

Галера буквально на пятачке развернулась на девяносто градусов: теперь виднелась только её корма да всплески весел, она с резко возросшей скоростью неслась к рифу, в эту корму старший канонир и нацелился.

Борелл стрелял с устойчивой платформы в почти неподвижную цель: он профессионал и не промахнется, а если и так, то бортовой залп доделает работу за него. С замершим сердцем он дернул запальный шнур, увернулся от яростно отскочившей пушки и вгляделся сквозь дым, в то время как орудийный расчет уже цеплял откатные тали и банил шипящий ствол.

— Отлично, мистер Борелл, — крикнул Джек. С квартердека он видел, что ядро попало в цель — в районе ватерлинии полетели щепки. Это же самое наблюдала и команда корабля, и они что-то тихонько проворчали, не выражая радость или триумф, а просто оценивая факт.

Еще один гребок весел галеры оставался синхронным, затем ритм нарушился, весла вразнобой падали в воду, перепутались, столкнувшись — гребцы их побросали, и через подзорную трубу Джек увидел, что команда бросилась к шлюпкам. Они едва обрубили последние буксирные концы до того, как галера скрылась под водой, теперь только шлюпки плыли по спокойному морю. В тот же миг никем не замеченная батарея на острове напротив Хатибы, на дальнем берегу залива Мубара, открыла огонь по «Ниобе», но скорее со злости, чем по другой причине, поскольку корабль находился в четверти мили за пределами досягаемости орудий.

— Подойти ближе. Убавить парусов, — сказал Джек, машинально заботясь о рангоуте; и пока ход корабля замедлился, Джек стоял, заложив руки за спину, размышляя о ловушке, которой избежал, и огромном состоянии, которое потерял, и смотрел, как переполненные шлюпки гребут через подводные рифы в мелководье лагуны.

Был ли он скорее счастлив или огорчен? Радуется он или горюет? В этом перепаде настроений он едва мог говорить, лишь заметил:

— И сейчас, когда всё кончено, я так и не увидел французов. Без сомнений, они были одеты как арабы.

— Сэр, — обратился к нему Моуэт, — вымпел галеры все еще виден. Желаете, чтобы мы его взяли?

— Разумеется, — отозвался Джек. — Шлюпку на воду. — Он оглядел то место, где галера ушла под воду, и по эту сторону рифа увидел клотик и два последних фута грот-мачты с зелёным вымпелом, торчащим над поверхностью воды. — Нет, постойте, — передумал он, — приведемся к ветру и подойдем прямо к ней. И давайте, Бога ради, натянем навесы над головой. Иначе мозги вскипят.

Вода была необычайно чистой. Когда они бросили становой якорь, то увидели не только лежащую на ровном киле галеру, точнехонько на плато шириной в пятьдесят ярдов, но и обросший якорь какого-то древнего затонувшего судна гораздо глубже, а также собственный якорный канат, тянущийся в глубину. Матросы перегнулись через поручни, уставившись вниз с молчаливой, страстной жаждой.

— Пока Хасан и турки спорят о том, нужно ли высадиться в другой части острова или нет, – заметил во время обеда Джек, — я решил остаться на якоре здесь: было бы глупо находиться в море целый день, гоняя корабль в этой проклятой жаре. Но как бы мне хотелось предпринять хоть что-то другое. Вид пяти тысяч кошельков на глубине не более десяти саженей под килем, почти заставляет сожалеть о собственных добродетелях.

— О какой именно добродетели ты говоришь, брат? — спросил Стивен (его единственный гость, поскольку мистер Мартин просил извинить его — он не может ничего проглотить в такую жару, но будет рад присоединиться к ним за чаем или кофе).

— Помоги нам Господь, — вскричал Джек. — Ты действительно не оценил доблесть моего поведения?

— Нет.

— Я сознательно отказался от целого состояния, потопив галеру.

— Но ты не мог её настичь, мой любезный, ты сам это говорил.

— Не на этом галсе. Но быстро обогнув остров на следующем, я мог бы преследовать галеру прямо в заливе, и было бы весьма странно, если бы они не дали нам захватить свое сокровище, рано или поздно, и неважно, захватили бы мы Мубару или нет.

— Но батареи были уже наведены, они подготовились и ожидали: нас бы разнесли в щепки.

— Безусловно. Но тогда я этого не знал. Я отдал приказ, руководствуясь исключительно добрыми намерениями — чтобы операция не потерпела неудачу, поскольку французы и их союзники тоже бы лишились своих денег. Я поражен собственным великодушием.

— Священник спрашивает, может ли он войти, — проговорил Киллик резким и еще более неприятным чем обычно тоном. Он кинул кислый взгляд на затылок капитана Обри и сделал непочтительный жест, бормоча «великодушие» себе под нос.

— Входите, мой дорогой, входите, — произнес Джек, подымаясь, чтобы поприветствовать мистера Мартина. — Я только что говорил доктору, что это довольно парадоксальная ситуация, нищий экипаж плавает прямо над богатством, зная, что оно там, видя сундук, так сказать, и все же не в состоянии добраться до него. Киллик, тащи кофе, ты меня слышишь?

— И впрямь парадоксальная, сэр, — ответил Мартин.

Киллик принес кофейник, с фырканьем поставил его.

— Я — уринатор [36], — после короткой паузы произнес Стивен.

— Стивен! — воскликнул Джек, который весьма уважал священников. — Опомнись.

— Всем известно, что я уринатор. — ответил Стивен, твердо глядя на него, — и последние несколько часов я ощущаю огромное моральное давление, чтобы я погрузился.

Это была правда: никто открыто не предлагал ничего подобного, после произошедшего с Хайрабедяном никто не мог напрямую намекнуть, но он слышал перешептывания и перехватывал множество выразительных, как у собаки, взглядов на свой водолазный колокол, подвешенный на грузовой стреле.

— Так что с вашего позволения, я предполагаю опуститься, как только Джон Купер повторно соберет колокол. Мой план заключается в том, чтобы зацепить крюки за отверстия на палубе галеры и тянуть за них, пока не выломают палубный настил, чтобы добраться до содержимого трюма. Но мне нужен компаньон, напарник, чтобы помог с необходимыми манипуляциями.

— Я тоже ныряльщик, — добавил Мартин, — и полностью освоился с колоколом. Я буду счастлив погрузиться вместе с доктором Мэтьюрином.

— Нет-нет, господа, — воскликнул Джек. — Вы очень добры... невероятно щедры... но не должны сейчас думать о подобном. Учтите опасность и примите во внимание кончину бедного Хайрабедяна.

— Мы не намерены покидать колокол, — ответил Стивен.

— Но, разве акулы не смогут заплыть в него?

— Сомневаюсь в этом. И даже если им удастся, мы конечно, заставим их убраться с помощью металлической кошки или, возможно, кавалерийского пистолета.

— Это верно, — добавил Киллик и, чтобы отвлечь внимание от своего замечания, уронил тарелку и ушел, подобрав осколки.

Покидая палубу, дабы отобедать с капитаном, Стивен оставил мрачных, усталых, глубоко разочарованных, с трудом дышащих, склонных ссориться друг с другом и с турками матросов, а когда вернулся, то обнаружил веселые лица, дружелюбные взгляды, атмосферу праздника по всему кораблю, колокол полностью собран и приготовлен к погружению; иллюминатор заново отполирован, внутри подвешены шесть заряженных пистолетов и две абордажные пики, а различные крюки, тросы, лини и канаты аккуратно сложены под скамьей.

Но смех стих и настроение полностью изменилось, когда ожидаемое стало действительностью.

— А вам не стоит дождаться вечера, сэр? — спросил Бонден, когда Стивен приготовился влезть в колокол, и по серьезным обеспокоенным лицам вокруг было совершенно ясно, что он говорит от имени большей части команды.

— Вздор, — ответил Стивен. — Помните, каждые две сажени мы делаем паузу и пополняем воздух.

— Возможно, для начала стоит попробовать с парой мичманов? — предложил казначей.

— Мистер Мартин, прошу, займите свое место, — сказал Стивен. — Джеймс Огл, — обратился он к человеку, ответственному за бочонки, — надеюсь, вы не заставите нас задохнуться.

Об этом не стоило беспокоиться. Рукоятки крутились так, словно Джеймс Огл спасал свою жизнь, и колокол даже не погрузился на две сажени, а свежий воздух уже был рядом и ждал своей очереди. Всё, что только можно было организовать на корабле, было сделано, и двадцать человек с мушкетами и пиками выстроились вдоль борта; но это было то малое, что можно было сделать, помимо того, чтобы выламывать доски палубы галеры, и всем на «Ниобе» резко стало не по себе, когда большая рыбина длиной от тридцати пяти до сорока футов проплыла между ними и колоколом, слишком глубоко для любого мушкета. Она развернулась перед иллюминатором, заслонив свет.

— Должно быть, это большой кархародон [37], – заметил Стивен, глядя вверх, — Давайте посмотрим, что можно сделать.

Он потянул за клапан и выпустил бурлящий поток пузырей спертого воздуха. В одно мгновение акула повернула свою тушу, и больше ее не видели.

— Я бы хотел, чтобы она задержалась чуть-чуть дольше, — сказал Мартин, потянувшись вниз, к концу шланга следующего бочонка. — Погиус говорит, что они очень редки. — Он поднял шланг, и воздух зашипел, наполняя все еще погружавшийся колокол, и выдавил несколько дюймов воды, поднявшихся выше уровня обода. — Я считаю, это самый яркий день в нашей жизни.

— Уверен, вы правы. Увы, я никогда не совершал подъем на воздушном шаре, но предполагаю, что это такое же невесомое, сказочное ощущение. Вон там — маленькая Chlamys heterodontus [38].

Несколько минут спустя колокол достиг палубы галеры, аккуратно встав позади скамеек гребцов, как раз над смотровым люком, решетка которого уплыла. Время шло: нескончаемо для тех, кто наверху, и довольно быстро для тех, кто внизу.

— Где же они? — воскликнул Джек. — Где же они? — Из колокола не поступало никаких сигналов, никаких признаков жизни, помимо пузырьков воздуха, которые время от времени пенились и бурлили на поверхности моря. — Лучше бы я не позволил им погрузиться.

— Возможно, — произнес Мартин после десятой попытки присоединить линь, крюк и трос, — возможно, нам стоит послать сообщение с просьбой опустить крюк с уже привязанными необходимыми снастями и шкивами.

— Я не хочу, чтобы они подумали, будто я неумелый моряк, – ответил Стивен. — Давайте просто попробуем еще разок.

— Вон там две молодые тигровые акулы всматриваются сквозь иллюминатор, — заметил Мартин.

— Без сомнения, без сомнения, — раздраженно буркнул Стивен. — Прошу вас сосредоточиться и продеть трос через эту петлю, пока я ее держу.

Как бы он ни пытался, соединение все равно не держалось, и пришлось отправить наверх позорное сообщение. Вниз спустился простейший и надежный крюк, который невозможно случайно развязать. Тянуть с палубы «Ниобы» стоило больших усилий, но выбиравшие конец матросы не обращали на это внимания, несмотря на то, что температура достигла ста двадцати восьми градусов по Фаренгейту даже под навесами, вдобавок к высокой влажности. Теперь на поверхность начали всплывать крупные участки палубы галеры.

Палуба была такой тонкой и непрочной, что за исключением бимсов можно было вырвать настил обычным крюком, а сами бимсы поддались первому же рывку с «Ниобы». Весь палубный настил был вскрыт, а вода так взбаламучена, что с корабля ничего нельзя было рассмотреть. И тут из колокола прислали сообщение.

«Видим маленькие прямоугольные сундуки или большие ящики, по-видимому, запечатанные. Если сместите нас на ярд влево, мы сможем добраться до ближайшего, который закрепим на тросе».

— Никогда бы не поверил, что такой маленький ящик может быть настолько тяжелым, – заметил Мартин, когда они подняли его в середину колокола, где было больше всего света. – Видите красные французские печати с галльским петухом и зеленые арабские?

— Вот они, наслаждайтесь. А теперь, если вы его приподнимете, я дважды обмотаю вокруг трос.

— Нет, нет. Мы должны обернуть его с двух сторон, как посылку. Как бы я хотел, чтобы на флоте была обычная веревка: этот толстый трос чертовски жесткий, его трудно завязать. Как думаете, этот узел подойдет?

— Восхитительно, — ответил Стивен. — Давайте пропихнем его обратно под обод и подадим сигнал.

— Колокол сигналит поднимать, сэр, если вам угодно, — доложил Бонден.

— Тогда тяните, — ответил Джек, — но осторожно, осторожно.

К этому времени колокол не испускал ни единого пузырька. Сначала сундук было видно слабо, потом немного четче, он медленно поднимался, и ухмыляющиеся матросы ощущали его вес.

— Господи, узел развязывается, — закричал Моуэт. — Навались, навались, навал... ад и смерть!

У самой поверхности сундук выскользнул из веревок и начал погружаться, прямо над колоколом.

«Если он разобьет иллюминатор — они погибнут», — подумал Джек, провожая сундук со всевозрастающим волнением, и одновременно крикнул:

— У талей, приготовиться поднимать колокол.

Стремительное падение сундука пришлось в нескольких дюймах от стекла, с гулким ударом задев колокол, сундук рухнул в нескольких дюймах от его обода.

— В следующий раз нужно завязать узел по-другому, — заметил Мартин.

— Я больше не могу это выносить, — произнес Джек. — Спущусь вниз и закреплю его собственноручно. Мистер Холлар, подайте-ка мне шкимушку и марлинь. Поднимайте колокол.

Колокол подняли. Покачиваясь, он висел у борта, и под одобрительные крики всего экипажа Стивен и Мартин вылезли.

— Боюсь, что мы недостаточно крепко завязали узел, — сказал Стивен.

— Вовсе нет. Вы сделали все великолепно, доктор. Мистер Мартин, я поздравляю вас от всего сердца. Но возможно, на этот раз я займу ваше место. У каждого свое ремесло, знаете ли, капитан на шканцах, а кок в камбузе.

За этим последовал взрыв хохота, моряки стали хлопать кока по спине: они были в таком приподнятом настроении, что едва сдерживались.

Капитану Обри же пришлось преодолеть сильное отвращение, когда он залез в колокол на скамью; выражение триумфального счастья поблекло до мрачной сосредоточенности, и это все, что он мог — Джек ненавидел ограниченные пространства, он ни за что на свете не спустился бы в угольную шахту, и во время погружения сопротивлялся страстному и необъяснимому желанию выбраться из колокола любой ценой, хотя остановка на середине пути для пополнения воздуха и избавление от старого на какое-то время его отвлекла, а когда он ступил на палубу галеры, то почувствовал себя немного лучше — по крайней мере, полностью контролировал положение.

— Мы в точности вернулись на старое место, — сообщил Стивен. — Вот тот сундук, который мы уронили. Давай затащим его внутрь.

— Они все такие же? — спросил Джек, глядя на крепкий сундук с мощными пазами.

— Насколько я разглядел, все точно такие же. Посмотри под обод — там целый ряд подобных тянется в сторону носа.

— Тогда большая глупость использовать линь. Металлические бочечные стропы справятся с ними в момент. Давай поднимемся и захватим парочку. Мы зацепим их за скамью и поднимем ее вместе с колоколом.

Колокол снова подняли и повесили около борта, команда еще раз разразилась приветственными криками, еще громче, чем прежде. Бонден и Дэвис, два силача, отнесли тяжелый маленький сундук на середину квартердека.

— Эй, разойдись, — прокричал боцман, расталкивая нетерпеливо ожидающих, счастливых, плотно стоящих сюрпризовцев, турок и ласкаров.

Плотник пробрался сквозь толпу со своими инструментами. Он опустился перед сундуком на колени, вытащил три гвоздя и откинул крышку.

Сияющие с надеждой лица стали ошеломленными и озадаченными. Более грамотные медленно прочли « Merde a celui qui»[39], нанесенную белой краской поверх брусков серого металла.

— Что это означает, доктор? — спросил Джек.

— Грубо говоря, тот, кто читает это — дурак.

— Это чертовы свинцовые бруски, — завопил Дэвис, в бешенстве размахивая поднятым над головой куском свинца и подпрыгивая с пеной у рта и потемневшим от ярости лицом.

— Отдайте мне другой конец, — любезно попросил Джек, похлопывая его по плечу, — и мы выбросим его за борт.

— Сэр, — робко обратился к капитану Роуэн, — возможно, нам стоит прикупить рыбы?

— Не могу представить, что могло бы доставить мне большее удовольствие, мистер Роуэн, — ответил Джек. — А почему вы спрашиваете?

— Здесь лодка у борта, сэр, человек держит нечто, напоминающее ската с красными пятнами, но он здесь уже довольно долго, и боюсь, что он уплывет, если мы не обратим на него внимания.

— Купите все, что есть, и пригласите его на борт, — ответил Джек. — Доктор, будьте так любезны, расспросите его вместе с мистером Хасаном о ситуации на острове. Это поможет туркам решить, с какой стороны высадиться, а нам поможет оценить положение.

Он отправился в свою каюту, и именно там Стивен нашел его в знойный полдень.

— Послушай, Джек, — заговорил он, — ситуация ясна. Французы были здесь месяц и четыре дня назад. Они починили укрепления и установили батареи, где необходимо. Нет никакой возможности высадиться. Последнюю неделю по ночам они отправляли галеру на юг по проливу, а днем возвращали назад. Рыбаки твердо убеждены в том, что на ее борту находилось много серебра, и я предполагаю, что ящики из-под него оставили, чтобы сохранить легенду, и если бы мы встретили какое-нибудь дау или фелуку, то услышали бы от них о сокровищах и обманулись бы.

— Нас одурачили, — признал Джек. — Какими же глупцами мы выглядим!

— Возможно, этого и следовало ожидать, раз уж об экспедиции трепали все кому не лень, — сказал Стивен. — Но даже в этом случае я удивлен точностью их разведки.

На протяжении всего пути «Ниобы» обратно в Суэц дул северный ветер, который в здешних водах был частым, из-за этого приходилось лавировать по два или три раза за вахту, а приказ «все по местам» отдавался куда чаще, чем «уборщики», и звучал как днем, так и ночью. Днище было в ужасном состоянии, особенно в тех местах, где отсутствовала медная обшивка, из-за чего корабль чаще приемлемого сходил с курса. Это сделало «Ниобу» ужасающе медленной, что играло важную роль на переполненном корабле: ожидалось, что в Мубаре они избавятся от турок и пополнят запасы пресной воды.

Команде начали выдавать урезанный паек, а бочка с водой, которая всегда стояла на палубе для жаждущих, теперь лишилась черпака. Те, кто хотел напиться, вынуждены были всасывать воду через снятое мушкетное дуло. Дабы никто не пил воду бездумно, дуло хранили на грот-мачте, поскольку только сильная жажда могла сподвигнуть забраться туда в этой изнуряющей жаре.

Турки сочли это несправедливым, указывая на то, что ни их отцы, ни их матери не были обезьянами, и лазание по мачтам не свойственно им от природы, что бы там ни было с остальными. Матросы возражали, что раз уж турки не работают и ходят такими косматыми, значит им и пить не должно хотеться. Но спор так и не разрешился, и ситуация с водой могла накалиться, если бы «Ниоба» не зашла в Кусейр, где воды предостаточно, хотя источники расположены неудобно для подхода со шлюпок, и корабль встал на якорь далеко в море.

В любом случае, чтобы наполнить все бочонки и загрузить их на борт, потребовалось значительное время, но сейчас операция затянулась дольше обычного. Обычно воздух над Красным морем был чрезвычайно влажным, и солнце не обжигало, а, скорее, обваривало, тех, кто находился под его лучами, и хотя команда ходила раздетая по пояс, большинство матросов оставались бледными и спустя несколько недель. Но в пятницу, в очередную пятницу, с побережья задул свежий бриз, воздух становился все более сухим, карты, сухари и книги сделались ломкими всего за одну вахту, и моряки обгорели до кирпично-красного или фиолетового оттенка.

Приказ той части команды, у которой нет черной, коричневой или желтой кожи, не разгуливать без рубахи поступил слишком поздно, и хотя Стивен щедро плескал оливковое масло на сгоревшие спины, ожоги были слишком сильны, и лечение не возымело большого эффекта.

Пополнение запаса воды было мучительным и неторопливым, и все это время бимбаши (который так и не простил Джеку срыва операции), дотошно и весьма пространно описывал ему еще один провал королевского флота: как крохотный форт всего с пятью орудиями (когда тот еще был в руках французов), защищавший дороги к Кусейре, на протяжении двух дней и одной ночи обстреливали два тридцатидвухпушечных фрегата, «Дедал» и «Фокс». Они произвели шесть тысяч выстрелов, рассказал бимбаши и написал «шесть тысяч», чтобы его точно поняли, но захват форта не состоялся, а атаку отбили, при этом англичане потеряли пушку и, естественно, понесли большие потери.

— Прошу, скажи бимбаши, что глубоко я обязан ему за эти сведения, — обратился Джек к Стивену, — и что высоко ценю этот разговор, как образец вежливости.

Все это неизбежно шло через Хасана, человека хорошо воспитанного, и без того стесняющегося поведения бимбаши, а теперь он выглядел еще более смущенным. Когда они покидали корабль в Суэце, Хасан попрощался столь же холодно, как и бимбаши. Турок забрал своих людей в Маан, а араб вернулся в пустыню.

— Это был довольно странный способ сказать «до свидания», — прокомментировал Джек, с сожалением глядя ему вслед и испытывая некоторое негодование. — Я никогда не отказывал ему в любезности, и мы всегда отлично ладили... Не могу понять, что заставило его так поступить.

— Не можешь? — спросил Стивен. — Конечно, он ожидал, что ты набросишься на него за семьсот пятьдесят кошельков, которые он обещал тебе за обман египтянина. Он понял, что ты выполнил свою часть сделки, а он не имеет возможности заплатить даже один кошелек, не говоря уж о нескольких сотнях. Тогда он и почувствовал, что ты, должно быть, презираешь его, этого достаточно, чтобы сделать человека холодным и гордым.

— Я никогда не соглашался на эту чудовищную сделку. И никоим образом не поощрял его намерений.

— Разумеется, не соглашался. Но он этого не понял, вот в чём проблема. Он вовсе не такой бесполезный, отнюдь: утром я провел несколько часов, пока ты чистил корабль, в его обществе и обществе франкоязычного врача-копта, которого Хасан знает с детства. Это джентльмен, который сможет действовать в наших интересах, если мы продолжим вести какие-либо дела с египетским губернатором. Более того, он имеет хорошие связи с греческими и армянскими купцами, торгующими в этих краях, и испытывает неутолимый аппетит к информации. Могу я попросить ещё одну кружку этого восхитительного шербета, возможно единственной прохладной вещи в мире, и рассказать тебе, что я узнал?

— Изволь.

Они сидели в лоджии на балконе караван-сарая, в котором Стивен оставил своих личных верблюдов, а теперь в нем расположился отряд Джека Обри. Многие «сюрпризовцы» мелькали в тени сводчатых арок, окружающих местную центральную площадь, отдыхая после тяжелых утренних трудов и разглядывая верблюдов, лежащих на солнцепёке неподалеку от своего будущего груза: разобранного водолазного колокола и множества коробок, наполненных кораллами, ракушками и другой флорой и фауной, собранной Стивеном и Мартином.

Некоторые моряки приручили полудиких собак, что стаями бродили по улицам Суэца, а Дэвис торговался с поводырем сирийской медведицы за медвежонка. Все они имели милый, расслабленный и миролюбивый вид, но вдали стояли пирамиды мушкетов, составленных на флотский лад; и возможно, они возымели такой же эффект, как и челенк Джека, но всё вместе сделало египетского губернатора намного любезнее, чем прежде. Все его войска убыли на кампанию Мухаммеда Али, и хотя губернатор упомянул о портовых сборах, но сильно не настаивал, как не настаивали и его таможенные офицеры, когда им сказали, что в ящиках нет никаких товаров, а только личное имущество, и их нельзя вскрывать.

Принесли шербет, покрытый инеем, и, отпив поистине чудотворную пинту, Стивен заговорил.

— Что ж, насчет груза галеры наша разведка оказалась права, но ошиблась во времени отправки. Французы были прекрасно осведомлены о наших намерениях, и я даже предполагаю, о наших конкретных действиях: они наняли экипаж абиссинских христиан, которые гребли во время Рамадана. Но после того как абиссинцы отправились домой, французы продолжали гонять галеру вверх и вниз по этому мерзкому проливу, а также пустили слух, будто с одного из южных остров галера везёт сокровища, чтобы эти слухи дошли до нас. Они надеялись, что мы бросимся в погоню за галерой, убежденные в её ценности, и войдем в узкий пролив перед батареями, где экипаж покинет галеру, а нас же потопили бы или захватили в плен.

— Вот почему у них было так много шлюпок, — протянул Джек. — Я еще тогда удивился, — он отдышался, обмахиваясь, и добавил: — Киллик поймал губернаторского служащего при попытке вскрыть один из запечатанных ящиков, который мистер Мартин выпросил для своих иглокожих [40]. Я полагаю, губернатор подозревает, что мы взяли правильную галеру на абордаж. Он очень настаивал, чтобы его пригласили подняться на борт. Хотелось бы мне знать, что турки ему наговорили.

— Они сказали ему чистую правду. Но теперь совершенно ясно, что Мухаммед Али ведет двойную игру с султаном, и естественно, египтяне ожидают от турок того же. Некоторые думают, что мы забрали все французские сокровища или хотя бы часть; иные считают, что мы подняли давно затонувшие сокровища из глубины или набрали жемчуга, ведь в этих водах он точно есть, но никто не осмеливается за ним нырять; а кое-кто полагает, что мы потерпели фиаско, в общем, думаю, что почти каждое логически мыслящее двуногое, живущее в этом городе, уверено, что мы взяли с собой колокол для какой-то материальной выгоды. Какого мнения придерживается губернатор, я не знаю, но Хасан предупредил меня, что не стоит ему доверять. Помимо всего прочего, поскольку открытая вражда между Мухаммедом Али и Блистательной Портой весьма вероятна, ему не стоит бояться гнева турок, если он плохо с нами обойдётся. Я должен предупредить Мартина, чтобы он с особой заботой следил за своими иглокожими.

— Я не стану портить отношения с губернатором, — сказал Джек, — не потому что у него нет войск и нет зубов, а потому что это противостояние может плохо закончиться, но в любом случае завтра мы с ним расстанемся. И должен сказать в его пользу, что он очень любезно предоставил нам караван верблюдов. Если я его правильно понял, они прибудут на рассвете. И через три или четыре дня, если в этот раз мы не будем торопиться, двигаясь только утром и вечером и отдыхая в обед и ночью, и если все пойдет хорошо, то мы покинем эту ужасную страну, поднимемся на борт благословенного «Дромадера» и поплывем по Средиземному морю как добрые христиане, а я сяду за написание официального рапорта. Помоги нам Господь, Стивен, по мне так лучше б меня выпороли на всех кораблях флота.

Джек Обри никогда не любил писать официальные рапорты, даже те, в которых возвещал о победе. Перспектива же написания объяснения полной неудачи во всех отношениях, без малейших смягчающих деталей или благоприятных обстоятельств — ни взятого случайно приза, ни полезного союзника — его крайне угнетала.

Однако настроение его поднялось с приходом посетителя — врача-копта, доктора Симайки, который пришёл навестить Стивена и поговорить о европейской политике, офтальмии и леди Хэстер Стенхоуп. Доктор принёс корзину свежего ката, и пока они жевали его, пытаясь понять, правда ли от этих листьев становится прохладней, гость рассказывал о наименее трагичных аспектах египетского прелюбодеяния, блуда и педерастии — ведь сам Содом находился в нескольких днях марша на восток-северо-восток за «Колодцем Моисея». Симайка преподносил эту тему так забавно, так невероятно потешно, что, хотя Джек не все понимал и порой нуждался в объяснениях, он провел весьма приятный вечер и всё время смеялся. Суэц уже казался не столь отвратительным местом: переменчивый ветер уносил вонь в море, жару определённо стало легче переносить; и когда секретарь губернатора пришёл сказать, что, пожалуй, было бы лучше, если бы капитан Обри не выдвигался в путь завтра, он воспринял это спокойно.

К счастью, доктор Симайка еще не ушел и прояснил положение дел: губернатор не мог выделить даже обещанный полувзвод сопровождения, но счел благоразумным послать гонца в Тину, чтобы тот вернулся вместе с отрядом турок, тем самым обеспечив капитана Обри эскортом через всю пустыню. Это займет около десяти дней, а в это время губернатор будет счастлив находиться в компании капитана Обри.

— Боже упаси, — сказал Джек. — Прошу, передайте ему, что мы знаем путь очень хорошо, и нам не нужен эскорт, поскольку моряки будут идти с оружием, и хотя ничто не доставит мне большего удовольствия, как пребывание в обществе его превосходительства, но долг зовет.

Секретарь спросил, возьмет ли капитан Обри на себя полную ответственность и не возложит ли вину на губернатора, если, к примеру, кого-то из его людей укусит верблюд или у одного из источников обчистит карманы вор.

— О да, — ответил Джек. — Все под мою ответственность — наилучшие пожелания его превосходительству, но я был бы рад придерживаться нашего прежнего соглашения — верблюды на рассвете. Увидим ли мы их вообще? — добавил Джек, когда секретарь ушёл.

— Возможно, — кинув многозначительный взгляд, ответил доктор Симайка, но прежде чем он смог объяснить, подошел казначей за указаниями о снабжении продовольствием, а Моуэт — за разрешением капитана Обри на получение свободы, то есть увольнительных, как вдруг на площади разразилась драка между Дэвисом и медведем, который возмутился фамильярностью, с которой моряк чесал ему подбородок.

Копт раскланялся и ушел. Стивен поспешил вниз латать медведя, и Джек, разобравшись со снабжением провизией, ответил, что не будет никаких увольнительных, поскольку существует возможность завтра утром выдвинуться в путь, и он не желает провести целый день, собирая матросов по борделям Суэца. Большие ворота в караван-сарай должны быть заперты, и их поставили охранять Уордля и Помфра, двух женоненавистников, строгих, старых и уродливых старшин-рулевых, седых отцов семнадцати детей на двоих, и абсолютно надежных, когда трезвые.

— Что касается меня, — добавил Джек, — я должен спуститься вниз и напоследок взглянуть на «Ниобу», она уйдет с началом отлива. Но я вернусь очень рано, вдруг прибудут верблюды.

Верблюды прибыли. Шумные, вонючие, ворчащие - едва ворота приоткрылись, они с первыми проблесками рассвета шагнули внутрь, и, проскальзывая между их ног, низко склонившись, чтобы их не заметили Уордль и Помфр, прокрались многие «сюрпризовцы», которые выбрались из караван-сарая под покровом ночи, а теперь возвращались — бледные, усталые, с ввалившимися глазами. Тем не менее, все были в сборе.

— Все присутствуют и трезвы, сэр, если вам угодно, — после краткого осмотра доложил Моуэт, не сильно преувеличив, поскольку те немногие, что все еще не протрезвели (по морским стандартам), не упали во время поверки, их тихонько забросили на спины верблюдов, между палатками и матросскими мешками.

Пока грузились припасы, оставшиеся от путешествия — немного сухарей, табака, бочонок рома и парочка обручей для бочек, которые сохранил мистер Адамс (он отвечал за каждый) — мешки моряков, рундуки офицеров и вещи Стивена — Киллик лишил Джека парадного мундира, который упаковал в рундучок и привязал последний, заперев на три замка и завернув в парусину, к совершенно послушной, надёжной верблюдице, ведомой негром с честным лицом, и оставил капитану лишь пару старых нанковых панталон, льняную рубашку, широкополую матросскую шляпу из соломы, пару простых корабельных пистолетов и потрёпанную саблю, которой Джек пользовался при абордаже; всё это Киллик повесил на рундук, когда они вышли из города.

Вот так незамысловато одетый капитан Обри возглавлял колонну, по правую сторону от него — Моуэт, мичман слева, а старшина шлюпки сразу позади; потом шли сюрпризовцы с офицерами, баковые спереди, затем марсовые, грот-марсовые и ютовые, а в конце — обоз. Они покинули Суэц довольно бодро, в сопровождении множества суетящихся трусливых дворняжек и мальчишек, и даже те моряки, которые вначале сбились с ритма, пытались шагать в ногу до тех пор, пока не углубились в пустыню.

Но теперь предстоял долгий и тяжелый переход: песок был настолько мягким, что не имея верблюжьих ног, можно было провалиться по щиколотку; более того, все достаточно долго находилась в море, чтобы отвыкнуть от ходьбы, и к тому времени как Джек приказал сделать привал на завтрак, колонна уже превратилась в длинную беспорядочную вереницу.

— Вижу, некоторые верблюды не несут ничего, кроме пьяных матросов и парочки палаток, — сказал Мартин. — Армейские офицеры в основном ездят верхом, даже в пехотных полках.

— Так и во флоте иногда делается, — ответил Стивен, — и это в высшей степени забавное зрелище. Но тут банальная, и я думаю, более сильная мотивация: когда предстоит что-то исключительно трудное и неприятное, как, например, прогулка под открытым небом по жаркой пустыне, то все должны быть на равных, один за всех и все за одного. Я считаю это глупым, противоречивым, показушным, бесполезным и нелогичным. Я всегда доказывал капитану Обри: никто не ждет, что он станет очищать палубы от грязи и делать многие другие отвратительные вещи. Значит, это всего лишь ерунда, гордыня, явный уродливый грех, добровольная ходьба, задрав нос, по дикой местности типа этой.

— И всё же — простите, Мэтьюрин, — вы поступаете так же, имея под боком стадо собственных верблюдов.

— Это всё только моральная трусость. Моя отвага увеличится, когда опухнут колени и ноги покроются волдырями, а пока я молча вскарабкаюсь на своего верблюда.

— Мы с вами ехали верхом по пути в Суэц.

— Это все потому, что они шли ночами, а мы проводили дни, занимаясь ботаникой. Нас просто не заметили.

— Как же мы ботанизировали! Думаете, доберемся завтра до Бир-Хафсы?

— Какой Бир-Хафсы?

— Места привала, где было много васильков для верблюдов и мы нашли любопытный молочай среди дюн.

— И колючих ящериц, гребенчатого пустынного жаворонка и необычную каменку. Да, я очень на это надеюсь.

В какой-то момент это показалось едва ли возможным. Отряд двигался очень медленно: те, кто провели всю ночь в песнях и плясках, остались без сил, стоило солнцу немного подняться, а жара стала невыносимой, но был еще один фактор, который они не учли, когда шли в Суэц ночами — днем пустыня выглядела совершенно ровной во всех направлениях, не предоставляя укрытия тем, кто хотел бы облегчиться, а поскольку несколько «сюрпризовцев», наряду с капитаном, были настолько же робки и сдержаны в поведении, насколько вольны в речах, то это привело к большой потере времени, когда они бегом неслись на приличное расстояние, дабы сохранить достоинство.

И таких случаев было столько, что отряд за первый день продвинулся на плачевную часть пути, добравшись лишь до местечка под названием Шувак, каменистой возвышенности, поросшей тамарисками и мимозой. Находилось это место менее чем в шестнадцати милях от Суэца. Но если бы они продвинулись дальше, то Стивен не показал бы Джеку первую найденную им египетскую кобру, великолепный образец длиною в пять футов и девять дюймов — змея ползла по небольшому разрушенному караван-сараю с поднятой головой и раздутым капюшоном. Впечатляющее зрелище. И ни он, ни Мартин не смогли бы взять верблюда и добраться до берега Малого Горького озера, где в последних лучах солнца они увидели пестрого зимородка и вихляя.

К следующему дню моряки восстановили силы. Теперь они шли по плотному песку со слабой растительностью и развили приличную скорость. После долгого полуденного привала марш давался легко, а солнце все еще находилось на расстоянии ладони над горизонтом, когда далеко впереди завиднелась Бир-Хафса — очередное разрушенное строение вдоль дороги, три пальмы у колодца среди неподвижных дюн.

— Думаю, лучше разбить лагерь у колодца, — сказал Джек. — Дополнительный час марша для нас ничего не решит, а так мы сможем поужинать с комфортом.

— Не будешь возражать, если мы с Мартином поедем впереди на верблюде? — спросил Стивен.

— Никогда в жизни, — ответил Джек, — наоборот, был бы премного обязан, если вы очистите местность от пресмыкающихся попротивнее.

Верблюд — сравнительно добродушное животное с размашистым и быстрым аллюром, обогнал колонну даже с двойной нагрузкой и с получасовым запасом времени до заката высадил их в васильках возле пальм. Они разглядели двух очень любопытных каменок с черно-белыми головами, а поднимаясь на дюну к востоку от места лагеря, чтобы увидеть что-нибудь еще, Мартин произнес:

— Смотрите. Весьма живописно.

Он указал на запад, где на чёрной дюне, ярко выделяющейся на фоне ярко-оранжевого неба, Стивен увидел дромадера и его наездника. Прикрыв глаза от слепящего солнца, чуть ниже он заметил множество верблюдов – гораздо больше верблюдов, а вдобавок и лошадей. Он повернулся на юг, где двигалась, точнее разбрелась на целый фарлонг колонна, которую быстро догонял обоз, так как верблюды почувствовали запах пастбища из колючки.

— Думаю, нам надо срочно возвращаться, — сказал Стивен. — Джек давал распоряжения насчёт установки палаток, когда Стивен прервал его: — Сэр, приношу свои извинения, но меньше чем в миле к западу ­— целое скопище верблюдов. Пока я наблюдал за ними, всадники пересели на лошадей, что, вероятно, означает готовность бедуинов к атаке.

— Спасибо, доктор, — сказал Джек. — Мистер Холлар, трубите тревогу! — Затем, повысив голос: — Ютовых, ютовых туда! Живее, живее! — Ютовые поспешили занять свое место и сформировать четвертую сторону квадрата, состоящего из команд баковых, фор-марсовых и грот-марсовых. — Мистер Роуэн, — приказал Джек, — возьмите несколько человек и помогите погонщикам верблюдов укрыться в загоне вместе со всеми животными. Киллик, мою саблю и пистолеты.

Каре не хватало армейской аккуратности в построении, а когда Джек дал команду «примкнуть штыки»— не последовало синхронного проблеска, взмаха и щелчка, но острые сабли и мушкеты были на месте, а у людей достаточно навыков, чтобы их применить. Каре оказалось маленьким, но внушительным, и, стоя в его центре, Джек возблагодарил Господа за то, что не попытался увеличить скорость марша, погрузив оружие на вьючных животных.

Медленно движущийся обоз не столь радовал, однако его собственный рундук находился на одном из первых верблюдов, и Киллик уже возвращался. Но хотя Роуэн и его люди уже завели большую часть верблюдов в загон, им все еще приходилось подгонять отставших, и как только Джек собрался их окликнуть, то заметил всадников на вершине бархана, о котором говорил Стивен.

— Роуэн, Хани! Быстро сюда! – крикнул Джек.

И они побежали, длинные тени стелились по песку. Появилось еще больше всадников, и с дружным воплем они помчались вниз со склона на Роуэна и Хани, легко догнав их и отрезав путь, но проскакав всего в нескольких дюймах от них, всадники их не тронули, а только промчались мимо и поднялись галопом на противоположный склон, дернув за поводья так, что лошади моментально остановились. Здесь они застыли. Все были вооружены либо саблями, либо очень длинными ружьями.

Джек повидал немало арабских «плясок» на Берберском побережье — арабы скакали во весь опор на своего командира и его гостей, паля в воздух и сворачивая в последний момент — и поэтому, когда, запыхавшись, примчались Роуэн и Хани, капитан сказал:

— Может, это только ради развлечения, так что не стрелять без моего приказа.

Он еще раз это повторил, подчеркнув значение запрета. Джек услышал одобрительное ворчание, хотя старик Помфре и пробормотал: «веселенькое развлеченьице». Матросы выглядели мрачными и недовольными, но совершено спокойными и уверенными в себе. И Кэлэми, и Уильямсон встревожились, что вполне естественно, поскольку никогда до этого не сталкивались с боевыми действиями на суше, Кэлэми все еще возился с замком пистолета.

Высоко на дюне мужчина в красном плаще вскинул ружьё, выстрелил в воздух и пустился на лошади вниз по склону в сопровождении остальных, паливших в воздух с криками «илла-илла».

— Это арабские «пляски», — сказал Джек, а потом громко добавил: — Не стрелять.

Отряд устремился к ним и, разделившись на две части, обогнул каре впечатляющими вихрями из развевающихся одеяний, сверкающих в лучах закатного солнца сабель, с выстрелами в воздух, непрекращающимися «илла-илла-илла» и поднятым огромным облаком пыли.

Зашедшее солнце окрасило плотные клубы пыли красным золотом. Перекрикивая грохот копыт, кольцо скачущих всадников все сжималось. Пистолет выпал из рук Кэлэми и выпалил, Киллик, как будто раненый, подскочил и закричал:

— Нет, ты не посмеешь, черный ублюдок!

— Они уходят! – крикнул кто-то.

Действительно. Последний безумный круг распался и поскакал в западном направлении, стало понятно, что верблюды убегают в том же направлении, со всей силой подстегиваемые погонщиками. Еще несколько минут их можно было видеть в скоротечных сумерках, потом они скрылись в дюнах. Все верблюды кроме двух: у одного оторвался чомбур, и животное безмятежно перетаптывалось, а второй лежал на земле, поскольку Киллик схватил его за передние ноги. Сам же Киллик был наполовину погребен в песок и оглушен градом ударов (его топтали, били и пинали), но на нем это не особо сказалось.

— Я ему врезал, — проговорил Киллик, глядя на свой окровавленный кулак.

Стояла тишина, темнота быстро наступала. Все окончилось, и никто не был убит и даже серьезно не ранен. Но с другой стороны, они утратили все, кроме мундира капитана Обри и его наград, некоторых бумаг, инструментов и двух больших палаток, которые нес второй верблюд.

— Самое лучшее, что мы можем предпринять, — сказал Джек, — это дать каждому вдоволь напиться воды, а потом выдвинуться к Тине, снова по ночам. Никому не нужна пища в такую жару, а если приспичит, можем съесть верблюдов. Соберем ветки и разведем костер у колодца.

Сухой тамариск воспламенился, и в его свете они увидели не то, чего Джек опасался — сухое дно с дохлым верблюдом, — а приличный уровень воды. У них не было ведер, но Андерсон, парусный мастер, вскоре сшил одно, использовав парусину, которой был обмотан рундук Джека, и набор для шитья, оказавшийся внутри, и они начали опускать и наполнять ведро, опускать и наполнять до тех пор, пока уже никто не мог пить, даже верблюды отворачивались.

— Вперед, мы справимся, — сказал Джек, — разве нет, доктор?

— Я верю, что сможем, — ответил Стивен, — особенно те, кто будет дышать носом, чтобы предотвратить потерю влаги, положит в рот небольшой камешек и воздержится от мочеиспускания и пустой болтовни; другие могут и отстать.

Глубокий, мощный крик донесся из дюн почти сразу же после этих слов: «Уху, уху». Он, безусловно, остановил всю пустую болтовню, но после паузы тихие и серьезные разговоры возобновились, затем боцман подошел к Моуэту, а Моуэт — к Джеку и спросил:

— Сэр, команда задает вопрос, может ли капеллан благословить наш поход?

— Естественно, — ответил Джек. — Общая молитва в таком случае, как эта чертова ситуация, гораздо лучше подходит, точнее будет более благочинной, как я считаю, чем большая часть благодарственных молитв. Мистер Мартин, сэр, вы сможете провести короткую службу?

— Да, хорошо, — согласился Мартин. Он замолчал на несколько секунд, вспоминая, а затем в простой, искренней манере прочел часть литании и попросил всех вместе пропеть шестнадцатый псалом. Пение замерло в звездном небе пустыни: ужасы ночи отступали.

— Теперь я полностью уверен, — заговорил Джек, — что мы сможем, сможем благополучно добраться до Тины и турок.

Они достигли Тины — холм и его форт находились в поле зрения половину жаркого дня, пока они с трудом делали последний рывок в сопровождении стервятников — но достигли его далеко не благополучно. Верблюдов не съели лишь потому, что они несли тех, кого силы уже покинули либо от жажды и голода, либо от чрезмерной жары и дизентерии, подхваченной в Суэце. Несчастные животные были так нагружены, что едва передвигались даже с учетом черепашьего темпа колонны, если молчаливую, опаленную, растянувшуюся вереницу можно было назвать колонной, а не умирающей толпой.

Турок они не застали. Еще заранее Джек глянул в подзорную трубу и не заметил над фортом флагов. Когда же они подобрались достаточно близко, все увидели, что главные ворота заперты, внутри никакого движения, а лагерь бедуинов исчез, оставив впечатление полной пустоты. Или турки отошли к границе Сирии из-за ссоры между Египтом и Турцией, или отправились на военную операцию, о которой ничего не упомянули, но Джека это особо не заботило. Все его беспокойство касалось «Дромадера». На месте ли транспорт или уплыл после столь долгого ожидания? Может, шторм или разногласия между турками и египтянами заставили его уйти? Или его потопили?

Ближнюю часть залива скрывали расположившиеся вдоль побережья невысокие глинистые холмы и песчаные дюны, а дальняя часть, где они оставили корабль, оказалась ровной, как пустыня. Предположение, что корабля там не будет и им придется остаться на этом безлюдном берегу под палящим солнцем, не выглядело радужным. Начиная последнее восхождение, Джек старался держать себя в руках. Тем не менее, вершины он достиг бегом. На мгновение капитан остановился, вздохнув с невероятным облегчением. Корабль все еще здесь, стоит на носовом и кормовом якоре совсем близко к берегу, а вся команда рыбачит в шлюпках, рассыпавшись по бухте.

Капитан повернулся, его счастливое лицо заставило всех рвануть бегом, хотя до этого большинство моряков лишь еле волочили ноги, однако никто не кричал от радости. Путники могли издать лишь хриплое кваканье, не способное преодолеть и сотню ярдов, а когда они замахали руками, шлюпки долгое время не обращали никакого внимания на подаваемые с берега знаки, а заметив их, лишь ответили жестами в спокойной, издевательской манере.

— Дайте залп,— сказал Джек — хотя некоторые бросили мушкеты на последних изнуряющих милях, другие их сохранили.

На звук выстрелов ближайшая шлюпка подошла к кораблю, и на мгновение показалось, что «дромадеровцы» встревожились, возможно, предположили, что турки и египтяне атакуют их или друг друга, и лучше бы выйти в море. Но в действительности мистер Аллен лишь спустился за подзорной трубой.

Ничто не могло более расположить «сюрпризовцев» к «дромадеровцам», как многочисленные чашки чая, огромное количество вина, воды с лимонным соком и пища, которой они щедро делились. Ничто не могло так расположить «дромадеровцев» к «сюрпризовцам», как ужасающее испытание, выпавшее на их долю, их благодарность и провал миссии. Они отплыли в западном направлении, как приятели, как очень старые друзья, все различия между военными моряками и торговыми стерлись. Их сопровождали удивительно благоприятные ветра, почти такие же, что сопутствовали по пути в Египет, и к счастью, по большей части прохладные. Ежедневно расстояние до Мальты сокращалось на сто или сто пятьдесят миль, и каждый день после первых двух или трех капитан Обри делал попытку написать официальный рапорт.

— Послушай, Стивен, хорошо? — попросил он, когда они находились на 19°55' восточной долготы: «Сэр, имею честь сообщить, что в соответствии с Вашими приказами от прошлого месяца, я с отрядом под моим командованием добрался до Тины, а оттуда с турецким эскортом к Суэцу, где взошел на борт шлюпа Ост-Индской компании «Ниоба», погрузил отряд турок и при встречном ветре отправился к Мубаре... где с треском провалил задание...». Вся суть в том, как бы мне все это изложить, чтобы не выглядеть совсем уж дураком?

Джек Обри ступил на борт флагмана с официальным рапортом в руках через десять минут после того, как «Дромадер» бросил якорь. Адмирал сразу принял его и выжидающе смотрел из-за стола. Выражение лица, которое увидел сэр Фрэнсис, не принадлежало человеку, только что захватившему пять тысяч кошельков пиастров, и без особой надежды на удовлетворительный ответ адмирал произнес:

— Ну что же, наконец, вы здесь, Обри. Присаживайтесь. Каковы результаты экспедиции?

— Боюсь, неутешительные, сэр.

— Вы не догнали галеру?

— Догнали, сэр. Точнее, потопили. Но на борту ничего не было: они нас поджидали.

— В таком случае, — продолжил адмирал, — я закончу с рапортом, а потом продолжите. На том столике лежат несколько газет и последний перечень капитанов военно-морского флота. Мы получили его только вчера.

Джек взял в руки знакомый том. Джек отсутствовал не так уж и долго, но за это время успели произойти существенные изменения. Несколько адмиралов умерло, а их места, как и другие освободившиеся вакансии, заняли новые люди, поэтому все находящиеся в капитанском списке сдвинулись вверх. Те, кто был в самом верху, стали контр-адмиралами — синего флага или жёлтого, в зависимости от обстоятельств, а остальные передвинулись ближе к вершине. Дж. Обри сдвинулся уже далеко за середину, гораздо дальше, чем предполагало число новых адмиралов, и изучая причину, он обнаружил, что несколько капитанов выше его по старшинству умерли во время эпидемий в Ост- или Вест-Индии, а двое погибли в сражении.

— Враньё — это перетасовка оправданий, всё делается для того, чтобы свалить вину на других... дьявольский промысел... — тихо проговорил адмирал, постучав по страницам отчёта, сложенным в аккуратную стопку, и точно положив его на нужное место среди множества других. — Вы заметили изменения в рядах капитанов, Обри? На самом деле, многих пришлось убрать с постов: тех кто не смог доказать свои способности к управлению кораблём. Но я с огромным сожалением наблюдаю, что текущая верхняя часть списка капитанов не намного лучше прежней. Ни один главнокомандующий не сможет добиться выполнения поставленных задач, если его подчинённые столь некомпетентны.

— Да, сэр, — достаточно неловко согласился Джек после неприятно затянувшейся паузы. — Я принёс вам официальный рапорт, — и, положив конверт на стол, продолжил: — И с сожалением хочу отметить, что он вряд ли изменит ваше мнение к лучшему.

— Тысяча чертей! — сказал адмирал. Насколько Джек знал, он был единственным действующим офицером, который до сих пор говорил «Тысяча чертей!». — На это уйдёт вечность. Две, нет, три страницы мелким почерком, да ещё и с двух сторон. Вы не представляете, сколько мне приходится читать, Обри. Я только что из Тулона, и меня ждёт куча бумаг. Дайте мне синопсис.

— Что за синопсис, сэр? — опешил Джек.

— Вкратце... Выводы, тезисы... Ради Бога, вы напоминаете мне полоумного мичмана, которого я однажды из жалости к его отцу взял служить на «Аякс». «У тебя есть интеллект?» — спросил я его. — «Нет, сэр, — говорит он. — Я не знал, что он нужен на борту корабля, но обязательно приобрету его, когда мы причалим в следующем порту».

— Ха-ха-ха, сэр, — засмеялся Джек и начал краткий рассказ о своём путешествии, закончив такими словами: — ...Поэтому, сэр, я сбежал, поджав хвост, если позволите так выразиться, утешаясь только тем, что обошлось без жертв, за исключением переводчика.

— Очевидно, наша разведка допустила промашку, — проговорил адмирал. — И нужно тщательно в этом разобраться, — он задумчиво промолчал и продолжил: — Не исключено, что вы могли добиться чего-либо прямой атакой на Мубару: на рассвете высадить своих турок на берег и поддерживать их канонадой, вместо того чтобы возиться с галерой. Скорость — это сущность атаки.

Джеку четко приказали пройти по южному проливу, он хотел было заикнуться об этом, но быстро передумал.

— Я не хочу упрекать вас, ни в коем случае. Нет, нет... Но дело в том, что у меня для вас плохие новости. «Сюрприз» должен вернуться домой, либо на разборку, либо его продадут. Нет-нет, — воскликнул адмирал, подняв руку, — я прекрасно знаю, что вы хотите сказать. Я бы и сам себе это сказал, будь я в вашем возрасте и в вашем положении. Корабль в очень хорошем состоянии, с большим сроком службы впереди, и в скорости ему нет равных. Всё это так, хотя мимоходом могу отметить, что вскоре ему может понадобиться весьма дорогостоящий ремонт. Но ещё вернее то, что он очень-очень старый. Корабль был старым ещё тогда, когда мы отбили его у французов в начале прошлой войны, и по современным меркам он маленький и слабый, считайте, пережиток прошлого.

— Извольте заметить, сэр, «Виктори» все же старше.

— Ненамного: и вы знаете стоимость её ремонта. Но это не главное. «Виктори» все еще способен сразиться с французом первого ранга, а «Сюрприз» едва ли в состоянии сойтись в равной схватке с любым французским или американским фрегатом.

Увы, это была правда. В последние годы наметилась тенденция к увеличению и утяжелению кораблей, и большая часть фрегатов в Королевском флоте теперь вооружались восемнадцатифунтовками, тридцативосьмипушечные корабли с водоизмещением свыше тысячи тонн были почти в два раза больше, чем «Сюрприз».

— У американцев есть «Норфолк», сэр, а еще «Эссекс», — встревожено возразил Джек.

— Еще один анахронизм — исключение, лишь подтверждающее правило. Как ответит «Сюрприз», повстречав «Президента» или любой другой сорокачетырехпушечный фрегат с двацатичетырехфунтовками? Никак. С тем же успехом «Сюрприз» может взяться за линейный корабль. Но не принимайте все так близко к сердцу, Обри: в море на всех хватит рыбы, как вы знаете.

— О, сэр, я не это имел в виду, — ответил Джек. — Не совсем. Было ясно, когда меня назначали на «Вустер», что это временное назначение на Средиземное море, пока не будет готов «Блэкуотер».

— «Блэкуотер»? — удивился сэр Фрэнсис.

— Да, сэр. Мне твердо обещали его на Североамериканской станции, как только он будет готов.

— Кто обещал?

— Первый секретарь лично, сэр.

— Ах вот как, — протянул адмирал, потупившись. — Да-да. Тем не менее, перед тем как «Сюрприз» вернется домой, у меня есть для него задание: для начала — прогулка по Адриатическому морю.

Джек сказал, что был бы очень счастлив, и потом добавил:

— Боюсь, вы сочтете меня невежливым, сэр, за то, что не поздравил вас с продвижением по службе. Поднимаясь на борт, я заметил, что ваш флаг на фок-мачте теперь сменился на красный. Примите мои искренние поздравления.

— Благодарю, Обри, любезно благодарю; хотя в моем возрасте это вполне естественно. Надеюсь, вы доживете до того, чтобы поднять собственный флаг на грот-мачте. Поужинаете со мной? Ко мне придет несколько интересных персон.

Джек снова поблагодарил и сказал, что был бы счастлив. Он и был счастлив, сытно ужиная и попивая адмиральское замечательное вино, сидя между двух элегантных дам, а старый друг Хинейдж Дандас улыбался напротив, но когда капитана доставляли обратно через гавань, печаль за судьбу корабля едва его не задушила. Он служил на нем мичманом и командовал в Индийском океане. Это был непростой в управлении и темпераментный маленький фрегат, но удивительно отзывчивый, быстрый и резвый для тех, кто знает, как им управлять. «Сюрприз» никогда не подводил его в сложных ситуациях. Джеку никогда не увидеть более ходкого корабля, который хорошо идет как с попутным ветром, так и при встречном, при слабейшем дуновении и в шторм.

Мысль, что корабль будет гнить в каком-то грязном заливе, а затем его разберут на дрова или продадут со службы и превратят в торговое судно, была слишком тяжела, чтобы ее вынести. Если бы на той галере оказались сокровища, то он смог бы выкупить корабль, дабы уберечь от такой судьбы: Джек знал корабли, например, захваченные вражеские, которые продавали за небольшую сумму, если флот в них не нуждался.

Маловероятно и то, что ему когда либо придется командовать таким экипажем отборных матросов, каждый из которых мог ставить паруса, брать рифы и стоять у штурвала, и практически каждого из них он знал в лицо и любил.

Он замечательно ладил со всеми «сюрпризовцами», также как и они замечательно ладили со своим капитаном и его офицерами; «сюрпризовцам» могла быть позволена вольность, неслыханная на корабле с разношерстной командой из неопытных моряков, воров и со значительной долей угрюмых, по понятным причинам возмущенных, принудительно завербованных матросов, командой, которой требовалась жесткая дисциплина, привычная на флоте. Постоянные тренировки: взятие рифов, выборка парусов, их уборка, спуск на воду шлюпок и прочее. Все адаптировано к самым неумелым, суровая муштра и почти неизбежные тяжкие наказания.

Джек Обри слыл строгим капитаном, но никогда не разделял жажды к наказаниям, присущей большинству офицеров, терпеть не мог порку, поскольку никогда с чистой совестью не мог отдать на нее приказ за деяния, которые когда-то совершал и сам, и хотя на службе традиции есть традиции, и Обри много раз назначал по дюжине плетей, ему было бы легче обходиться без этой меры, ведь он был не большим праведником, чем кто-либо из команды.

С тех пор как Джек командовал «Сюрпризом», на борту пороли редко. И если бы капитанский стюард был хоть сколь-нибудь более дружелюбным и не столь грубым, капитанский кок мог бы приготовить более двух видов пудинга, парочка офицеров умела бы играть достаточно хорошо, чтобы иногда составить квартет с Джеком и Стивеном, а мичманская берлога была бы покрепче, то до повышения Пуллингса и перевода на другие корабли многих членов команды, Джек мог бы сказать, что на фрегате лучшая команда в эскадре, если не на всем флоте.

«Я им не скажу, пока не придет время», – подумал Джек, когда шлюпка свернула между лихтерами и показался корабль, пришвартованный далеко от верфи, не удивили Джека и два неуклюжих плашкоута, прикрепленные к кораблю, и группа рабочих с верфи, занятых на корме.

— Левый борт, — приказал он рулевому. Любая церемония приветствия на борту выглядела смешно: сейчас Джек был единственным, у кого имелось что-то помимо потрепанной парусиновой рубахи, штанов и мятой соломенной шляпы.

— Сэр, — доложил Моуэт, как можно элегантнее снимая шляпу со сломанными полями, — с прискорбием докладываю, что мерзавцы не законопатят шканцы позади бизани до вторника. Ваши каюты открыты для...

— В кормовой каюте нет стекол, — с яростью взвизгнул Киллик.

— Киллик, утихни, — бросил Джек.

— Сэр, — вступил в разговор казначей, — кладовщик не выдал мне гамаки и кровати, несмотря на заявку. Он пошутил по поводу моей одежды, решил, что я пьян, сказал, что я могу брехать про верблюдов и арабов его бабушке, и с хохотом ушел.

— И на кормовой галерее стекол нет, — пробормотал Киллик.

— И одежды нет, — продолжил казначей, — и это у казначея с пятнадцатью годами беспорочной службы.

— И почта, сэр, — сказал Моуэт, — там целый мешок для нас, но её отправили в контору на берегу, а она, как говорят, сегодня закрыта из-за праздника.

— Закрыта? — переспросил Джек. — Проклятье. Бонден, мою гичку. Киллик, лети в гостиницу Сирла, сними мне комнату на несколько дней и организуй на завтра ужин для офицеров «Дромадера». Мистер Адамс, идемте со мной.

— Где доктор? — уже у трапа поинтересовался Джек.

— Повез Роджерса, Манна и Химмельфарта в госпиталь, сэр.

В госпиталь, чтобы как добросовестный врач навестить своих прежних пациентов и доставить троих новых, пообщаться и даже совместно прооперировать с коллегами; но еще и как добросовестный агент разведки заглянуть к Лауре Филдинг, хотя уже и довольно поздним вечером.

Наружная дверь была открыта, но фонарь в дальнем конце не горел, и, идя по темному каменному проходу, Стивен подумал: «Прямо местечко, где запросто прирежут — тихо, как в гробу». В дверях Стивен нащупал цепочку колокольчика, услышал слабый звон в доме, мгновенно заглушенный рычанием Понто, а затем голос Лауры спросил, кто там.

— Стивен Мэтьюрин, — ответил он.

— Матерь Божья, — вскричала она, открывая дверь, свет залил порог, — как я счастлива снова вас видеть. А когда Стивен вошел в круг света, добавила:

— Ой-ой-ой! Вы что, потерпели кораблекрушение?

— Не совсем, — ответил Стивен, несколько уязвленный, поскольку одолжил в госпитале фиолетовые галифе и побрился. — Вы полагаете, у меня что-то не так с внешностью?

— Ни в коем случае, дорогой доктор. Только вы, как правило, так... так педантичны, я правильно сказала?

— Абсолютно.

— И всегда в мундире, так что я немного удивилась, увидев ваш белый сюртук.

— Мы называем его «баньян», — ответил Стивен, рассматривая одеяние — свободный парусиновый жакет с завязками вместо пуговиц, сделанный Бонденом из того крохотного куска парусины, что смогли выделить на «Дромадере». — Все же, возможно, на берегу он выглядит странновато, даже наверняка. Пожилая леди, полагаю, мать полковника Фэллоуса, дала мне монету, когда я свернул за угол, со словами: «Не на выпивку, любезный. Не на джин. Не на разврат». Но сейчас это все, что у меня есть. Пусть кучка проклятых воров, укравших у меня колокол, вечно горит в адском пламени, мои коллекции и все вещи — все утрачено. Тем не менее, как благоразумный человек, я не взял с собой сундук с парадным мундиром, чему безмерно рад.

Наконец они дошли до гостиной, где стоял небольшого круглый стол, на котором миссис Филдинг накрыла себе ужин из трех кусков холодной поленты [41], яиц вкрутую и кувшина с лимонадом.

— Вы не поверите, дорогая, — сказал Стивен, усевшись напротив нее и тут же схватив кусок, — мой самый лучший мундир стоит одиннадцать гиней. Одиннадцать гиней: и в самом деле сумасшедшая сумма.

Он смутился, что случалось редко, и перевел разговор на другую тему. Миссис Филдинг налила ему стакан лимонада и задумчиво глядела, как он потянулся за яйцом.

— Но, — машинально отводя руку, произнес Стивен, — зайди я в гостиницу за той роскошью, что там оставил, у меня не осталось бы времени добраться до этого дома и застать вас бодрствующей; я предпочел подвергнуть риску вашу репутацию, как мы договаривались, придя в баньяне, чем оставить ее нетронутой, но надеть великолепный мундир.

— Поистине великодушно с вашей стороны сопереживать мне и прийти так скоро, — ответила она, беря его руку и глядя на него большими взволнованными глазами.

— Пустяки, дорогая, — ответил Стивен, возвращая рукопожатие. — Скажите, те люди докучали вам с того времени, как я уплыл?

— Только дважды. На следующий день я пошла в церковь святого Симона и сказала, что мы провели ночь вместе. Он был удовлетворен и добавил, что в следующий раз я получу письмо.

— Тот самый иностранец с неаполитанским акцентом — маленький бледнолицый мужчина среднего возраста?

— Да, но вручил мне письмо другой — итальянец.

— Как поживает мистер Филдинг?

— Ах, с ним не всё благополучно. Он не говорит этого — только о том, что упал и повредил руку — но он сам не свой. Я боюсь, он очень нездоров и подавлен. Я покажу вам его письмо.

Письмо действительно оказалось не такое, как предыдущие: дело даже не в изящности слога — к этому у мистера Филдинга не было таланта — скорее тягучее, последовательное изложение событий, через которые слегка проглядывали чувства к жене: старательное письмо, спотыкающееся на каждом предложении, рассказ о падении на скользких ступенях на плацу, хорошем лечении в тюремном лазарете, призыв к Лауре сделать все, что в ее силах, чтобы выказать их благодарность джентльменам, сделавшим их общение возможным: наверняка они способны повлиять на правительственных чиновников.

«Так не пойдет», – подумал Стивен, когда взглянул на аккуратно написанное письмо. Байка о поврежденной руке чересчур странная, да и в любом случае используется слишком часто. Ранние предположения Стивена окрепли до почти полной уверенности: Филдинг мертв, а подделка под его почерк держит Лауру в повиновении.

Весьма велика вероятность, что французским агентом на Мальте является указанный Грэхэмом Лесюер, и Рэй не смог его схватить: вероятно, это к лучшему — скормить Лесюеру фальшивку через Лауру куда полезнее, чем привязать к столбу перед расстрельной командой. Но «накормить» его нужно быстрее, до того как «Сюрприз» отчалит, ибо не проконсультировавшись с сэром Джозефом или одним из его близких коллег, Стивен не хотел доверять это дело кому-либо еще на Мальте, и, естественно, до того, как информация о смерти мистера Филдинга распространится — когда это произойдет, Лауру нельзя будет использовать. Не только Лесюер не поверит фальшивым сведениям из ее уст, но поскольку в ее власти (и ее интересах) будет выдать Лесюера вместе со всей организацией, он устранит Лауру. Став бесполезной, она исчезнет.

Все это он прокрутил в голове почти мгновенно, пока просматривал письмо, но не сказал ни слова. Стивен пришел к тем же выводам, что и в первый раз, но теперь стало известно куда больше фактов, и он почти совершенно уверился в этом, а симпатия к Лауре заставляла действовать безотлагательно. Он выдумал тот же утешительный ответ, что и раньше, и беседа перешла на технические аспекты её связи с агентами разведки.

Сейчас Лаура уже не так соблюдала осторожность и дала подробное описание Лесюера и некоторых его коллег, а также сообщила о преступной легкомысленности Базилио — к примеру, тот сказал ей, что доктор Мэтьюрин не должен был отправиться на Красное море: его место предстояло занять другому человеку. Из всего сказанного стало ясно: кто-то совершил ошибку, а то и смертный грех, недооценив женскую власть, и даже если Лесюер не курсе, что она опознала его, но совершенно очевидно - Лаура слишком много знает о его агентурной сети, и он не может допустить ее провал.

— Итак, — заговорил Стивен после долгой паузы, затем его лицо просветлело. — Вот она, — продолжил он, указывая на виолончель, стоявшую у стены около рояля Лауры. — Как же я тосковал о ней в последнем плавании.

— Вы думаете о виолончели, как о женщине? — спросила Лаура. — Она мне представлялась такой мужской. Басовитой, даже небритой.

— Мужчина или женщина, — ответил Стивен, — лучше бы вам приготовить нам кофе и доесть свой ужин, который я наполовину уничтожил, Господи прости меня, бездумного, и тогда можно сыграть отрывок, который мы мучили в прошлый раз. Мужчина или женщина, — пробормотал он, вытаскивая инструмент из жесткого футляра, — какая разница.

— Что вы сказали? — донесся голос из кухни. Очевидно, Лаура еще ела.

— Пустяки, пустяки, дорогая: всего лишь ворчу.

Он настроил виолончель, размышляя о своих чувствах к Лауре. Сильнейшее желание, безусловно, но также нежность, уважение, симпатия, дружба самого высшего порядка.

Выйдя на улицу с первыми проблесками рассвета, Стивен с глубоким удовлетворением обнаружил наблюдающего за домом шпиона и в задумчивости направился к набережной, чтобы подождать там, пока не удастся нанять дайсу. Решили, что он снимет номер в гостинице у Сирла, где Лаура навестит его в фалдетте и полумаске, и Стивен предоставит ей что-либо, дабы удовлетворить аппетиты Лесюера. Только что?

Стивен стоял на ступенях пристани и перебирал в голове все возможности, невидящими глазами глядя на превратившийся в развалину «Вустер», который к полному равнодушию всех, кто когда-либо на нем служил, уже деградировал до состояния голого остова, и тут в его размышления ворвался привычный окрик лондонского лодочника «Вверх или вниз, сэр?». На третьем повторе Стивен пришел в себя, посмотрел на подножье лестницы и увидел улыбающиеся лица «сюрпризовцев», прибывших на баркасе

— На корабль, сэр? — спросил Плейс, сидящий на носовом весле. — Капитан прибудет с минуты на минуту. Бонден пошел в гостиницу Сирла. Удивлен, как это вы с ним разминулись. Наверное, вы задумались.

— Доброе утро, доктор, — крикнул Джек, появляясь за спиной. — А я и не знал, что вы были в гостинице.

— Доброе утро, сэр, — ответил Стивен. — Не был. Ночевал у друга.

— О, понятно, — сказал Джек.

Он почувствовал удовлетворение, потому что слабость Стивена поощряла и оправдывала его собственную, но в тоже время ощущал разочарование, скорее разочарование, чем удовлетворение, потому что из-за этой слабости Стивен неизбежно лишился добродетельности самого высокого стандарта. Джек относился к нему не как к святому, но как к человеку, воздерживающемуся от искушений: Стивен никогда не напивался, не гонялся за женщинами в иностранных портах, тем более не посещал бордели с другими офицерами, и хотя ему невероятно везло в картах, играл он редко; так что это банальное падение, незначительное в другом человеке или даже самом капитане Обри, выглядело воистину ужасно. С некоторым ехидством капитан Обри спросил, когда шлюпка пересекла туманную, парящую гавань:

— Ты видел свои письма? У нас наконец-то целый мешок почты, — подразумевая: «Диана писала тебе, я видел ее почерк, возможно, это заставит тебя почувствовать вину».

— Не видел, — с досадным спокойствием ответил Стивен. Но на самом деле этого безразличия он не ощущал, и когда взял письма, то поспешил в каюту, чтобы прочесть в одиночестве. Диана действительно написала, и даже много, что необычно для нее, описывая оживленную светскую жизнь: она много раз виделась с Софи, которая дважды приезжала в город, поскольку у детей болели зубы, и каждый раз останавливалась у неё на Халф-Мун-Стрит. Много раз она виделась и с Ягелло, молодым военным атташе шведского посольства, во Франции попавшим вместе с Джеком и Стивеном в тюрьму, он передавал привет, вместе со многими прочими друзьями, большинство из которых – французские роялисты. Также Диана добавила, что очень ждет его возвращения и надеется, что он бережет себя.

Было еще несколько сообщений от коллег-натуралистов из разных стран, счета, естественно, и заявление от поверенного в делах, сообщающего, что Стивен гораздо богаче, чем предполагал, что его порадовало. Также имелось привычное письмо от анонима, который сообщал об измене Дианы с капитаном Ягелло: «Они занимаются этим в церкви святого Стефана, прячась за алтарем».

«Интересно, это от мужчины или от женщины?» – задался вопросом Стивен, но ненадолго, поскольку следующее письмо было от сэра Джозефа Блэйна, шефа военно-морской разведки, коллеги и столь давнего друга, что он мог смешивать новости научного мира, к которому оба принадлежали (сэр Джозеф был энтомологом) с завуалированными комментариями в отношении различных замыслов и успехов в их специфической войне.

Все письмо было интересным, но часть, которую Стивен перечитал с особой тщательностью, гласила: «...и теперь дорогой Мэтьюрин без сомнений познакомился с мистером Рэем, исполняющим обязанности второго секретаря». Только и всего. Никаких намеков на задачи Рэя, ни просьбы, чтобы Стивен помог ему, и легкое подчеркивание слов «исполняющим обязанности».

Для такого человека как сэр Джозеф это была существенная недомолвка, и в сочетании с тем, что Рэй не передал ему никакого личного сообщения, это убедило Стивена в том, что хоть сэр Джозеф и не сомневается в способности Рея справиться с утечкой сведений об операциях флота в Валлетте, но не счел нужным посвящать его в некоторые тайны департамента: вполне естественно, что недавно назначенного и возможно временного начальника, если только он не обладает выдающимися способностями в области разведки, следует держать подальше от этих дел, поскольку в противном случае неверное понимание сути или несоблюдение мер конспирации могут иметь катастрофические последствия.

И поскольку Рэй не обладал полным доверием сэра Джозефа — вероятно, не являлся человеком выдающихся способностей, как того требовала разведка — Стивен решил, что ему тоже необходимо действовать осторожно и самому справиться с делом миссис Филдинг.

Едва он пришел к такому выводу, как прибыли два сообщения: первое требовало от него явиться на борт «Каледонии» в пятнадцать минут одиннадцатого, а второе приглашало отобедать во дворце, чтобы встретиться с мистером Саммерхейсом, богатым ботаником с большими связями, с вежливой запиской от сэра Хильдебранда, извиняющегося за внезапное приглашение — мистер С. завтра уезжает в Иерусалим и бесконечно сожалел бы об отъезде с Мальты, не услышав рассказ доктора М. о растениях Синая.

Первое из этих сообщений неизбежно прошло через капитана Обри, который сказал, а вернее проорал (конопатчики стучали над головой, а обе вахты драили палубу в том месте, где конопатчики уже поработали):

— В пятнадцать минут одиннадцатого, подчеркиваю, тебе нужно поспешить, чтобы быть там вовремя, Стивен, а твоя приличная одежда на берегу.

— Возможно, мне стоит пойти завтра? — заметил Стивен.

— Чепуха, — нетерпеливо произнес Джек, подзывая рулевого и буфетчика.

Чтобы их найти, потребовалось некоторое время, поскольку они пошли за одеждой, оставленной на верфи в общем рундуке, и в это время Стивен сказал:

— Брат, боюсь, почта принесла тебе неутешительные вести — я редко видел тебя таким опечаленным.

— Нет, — ответил Джек. — Это не почта: дома все в порядке, они шлют свою любовь. Это кое-что другое. Я расскажу, только никому не говори. — Он указал на метлу в углу гулкой каюты и начал: — Нужно поднять это на грот-мачте. Но видя, что Стивен ничего не понял, изложил все в простых словах: — «Сюрприз» спишут или продадут, мы поплывем на нем домой.

Стивен увидел, что в глазах друга блеснули слезы, и, пытаясь подобрать хоть сколь-нибудь адекватный ответ, спросил:

— Это не повлияет на твою карьеру?

— Нет, поскольку «Блэкуотер» будет скоро готов: но не могу передать, как это ранит... Киллик, — он прервал речь, когда прибыли стюард и старшина его гички, — доктора необходимо доставить на флагман в десять минут одиннадцатого: ты знаешь, где лежит его мундир: он переоденется в моей комнате у Сирла. Бонден, в мою гичку, и проследите, чтобы он не забыл поприветствовать квартердек, капитана «Каледонии» и начальника штаба флота, если они на палубе. Доставьте его на борт сухим.

Доктор Мэтьюрин достиг квартердека и даже кормовой каюты сухим, Бонден помог ему медленно подняться по наружному трапу. Наверху Стивен встретил мистера Рэя, мистера Покока и молодого мистера Ярроу, адмиральского секретаря. Мгновение спустя сам адмирал поспешил навстречу из гальюна, застегиваясь.

— Прошу прощения, господа. Боюсь, съел что-то не то. Доктор Мэтьюрин, доброе утро. Цель нашей встречи, во-первых, разобраться, как разведка допустила промашку в мубарской операции, во-вторых, предпринять какие-то меры, чтобы противник не получал сведений о наших передвижениях. Мистер Ярроу сначала зачитает соответствующие отрывки из рапорта капитана Обри, а потом я попрошу вас их прокомментировать.

Покок придерживался мнения, что все это произошло из-за отказа Англии помочь Мухаммеду Али обрести независимость от Константинополя, потому он и бросился к французам: дата выжидательного ответа, фактически отказа, почти точно совпадает со временем планирования этого заговора, который явно имел целью получить поддержку французов и уничтожить британское влияние в Красном море, а не просто захват корабля.

Рэй согласился, но добавил, что такая схема нуждается в человеке на месте событий, человеке на содержании у французов или египтян, чтобы передавал информацию и координировал действия другой стороны; и он убежден, что этим человеком был Хайрабедян, который, к сожалению, погиб. У него можно было бы вытянуть весьма важные признания.

Он предоставил очень хорошие рекомендации от резидента в Каире и отличные отзывы из посольства в Константинополе в то же самое время, когда появились первые свидетельства о французских замыслах в Мубаре; но в таком срочном деле не было времени проверять подлинность письма резидента или отзывы. Наверняка это фальшивка, ибо оказалось, что в Суэце переводчик неоднократно передавал ободряющие слухи о галере, загруженной в Кассаве, которые наверняка выдумал, или знал, что это точно не так. Доктор Мэтьюрин это подтвердит, как полагает Рэй.

— Разумеется, — согласился Стивен, — но обманывал ли он нас или сам обманулся, я не могу сказать. Возможно, его бумаги помогут в этом разобраться.

— Какие бумаги после него остались? — спросил Рэй.

— Небольшая шкатулка с поэмами на современном греческом и несколько писем, — ответил Стивен. Отчасти потому, что ему нравился Хайрабедян, а отчасти из естественной склонности не давать всю информацию, он умолчал о челенке капитана Обри, продолжив: — Я просмотрел их по просьбе капитана Обри, пытаясь обнаружить сведения о семье, с которой можно связаться; те письма, что на греческом, не дали нам ничего, а те, что на арабском или турецком, я не смог прочесть. Увы, но я не знаток восточных языков.

— Письма не были утрачены при набеге бедуинов? — спросил Покок.

Адмирал двинулся к выходу, бормоча извинения.

— Нет, — ответил Стивен. — Они находились в рундуке капитана Обри, который удалось спасти.

В ожидании адмирала Покок говорил о сложности отношений между Турцией и Египтом, а когда тот вернулся, продолжил:

— Я думаю, вы согласитесь, сэр Фрэнсис, как следует из последнего доклада из Каира, стало очевидным, что Мухаммед Али никогда не оставил бы нового шейха в Мубаре даже на месяц, даже если бы тот смог получить власть.

— О, полностью, — устало ответил адмирал. — Ну что же, первый вопрос мы оставляем в подвешенном состоянии, до тех пор, пока не расшифруют остальные письма Хайрабедяна. Переходим далее. Мистер Рэй?

Мистер Рэй очень сожалел, что как бы ему ни хотелось сейчас рассказать о серьезном прогрессе, но особо сообщить нечего. В какой-то момент, благодаря точному и подробному описанию, полученному им у предшественника мистера Покока, он подумал, что почти поймал важного французского агента и нескольких его коллег. Но то ли профессор Грэхэм ошибся, то ли подозреваемый понял, что его раскрыли — никакого результата.

— Тем не менее, я выследил нескольких служащих. Это люди, не имеющие особой важности, однако они могут быть полезны в дальнейшем. В ходе моего расследования о коррупции на верфи я обнаружил несколько любопытных фактов. Я обычно так не говорю, но, несмотря на довольно напряжённые отношения между гражданскими и военными, я почти раскрыл главный источник неприятностей. Тем не менее, не исключаю, что некоторые высокопоставленные, весьма высокопоставленные чиновники выразили бы недовольство, если бы я стал называть конкретные имена на данном этапе.

— Совершенно верно, — ответил адмирал. — Но проблема должна быть решена до того как я вернусь к блокаде, если это вообще возможно. Нет ни тени сомнения, что информация попадает к французам быстро, даже быстрее почты. Ярроу, прочтите доклад о наших трех последних адриатических конвоях.

— Да, — сказал Рэй, когда закончили читать. — Я полностью согласен с необходимостью спешки; но как я упоминал, меня сдерживает отсутствие сотрудничества со стороны военных и гражданских. Также все осложняется отсутствием специалистов, знающих свое дело: как вам известно, сэр, средиземноморское командование всегда было слабым в сфере разведки, в гораздо слабее французов, по крайней мере, когда мы говорим об организованной разведке, передаваемой от командующего к командующему. Я не могу полностью открыться моим местным подчиненным, ни полностью полагаться на их донесения, и поскольку у меня это первая задача подобного рода, приходиться импровизировать и продвигаться шаг за шагом, нащупывая путь. Если у джентльменов, — улыбнулся он Пококу и Стивену, — есть какие-то замечания, буду рад их выслушать.

— Доктор Мэтьюрин? — спросил адмирал.

— Мне кажется, сэр, — сказал Стивен, — что налицо некоторое неправильное понимание моей роли. Да, у меня есть определенные знания о политической ситуации в Испании и Каталонии, и я обеспечивал ваших предшественников и Адмиралтейство подробными сообщениями, которые они ценили. На этом моя компетенция заканчивается. И позвольте заметить, что я всегда давал рекомендации или советы добровольно, это ни в коей мере не является частью моих служебных обязанностей.

— Так я всегда и считал, — ответил адмирал.

— Но как бы то ни было, — продолжил Стивен после паузы, — мне посчастливилось близко знать бывшего советника главнокомандующего по разведке, покойного мистера Уотерхауса, мы часто обсуждали теорию и практику получения информации и лишения этой возможности врага. Он был человек с огромным опытом, а поскольку правила контрразведки редко доверяют бумаге, я мог бы подытожить его рекомендации.

— Прошу, ради Бога, — сказал сэр Фрэнсис. — Я знаю, что адмирал Торнтон ему доверял.

Но Стивен не проговорил и пяти минут, поскольку адмирал снова вскочил и поспешил прочь. Но на этот раз он не вернулся. После значительного ожидания вошел его вестовой и переговорил с мистером Ярроу, который послал за флагманским врачом и объявил о завершении совещания.

— Я надеюсь, что мы вместе отобедаем у губернатора, — обратился Рэй к Стивену, когда они стояли на квартердеке «Каледонии». — Позвольте сопроводить вас на берег? Но возможно, пока еще слишком рано: наверняка вам лучше вернуться на корабль. Сэр Хильдебранд еще не скоро будет обедать.

— Вовсе нет. Я с радостью сойду на берег. Монахи из монастыря Святого Симона сегодня исполняют службы шестого и девятого часа вместе, и я собираюсь их послушать.

— Вот как? Мне доставит большое удовольствие пойти с вами, если позволите. Я был так занят этими жалкими расследованиями, что едва мог посещать службу в последние две недели.

— Жалкие расследования, — повторил Рэй, когда они вышли из полутемной церкви святого Симона на яркое солнце. — Я собирался вам рассказать о некоторых подозрениях, которые пришли мне на ум... Некоторых странных людях — здесь абсолютно некому доверять, munera navium saevos inlaqueant duces [42], знаете ли — но после этой чистой глубокой музыки у меня душа к этому совсем не лежит. Пройдемте в беседку, пока не пришло время обедать?

— Было бы чудесно, — ответил Стивен.

И действительно: сидеть в зеленой тени, пока легкий ветерок остужал дневную жару, а они попивали холодный кофе. И дело не в том, что Рэй старался его обаять, но человек, с бескорыстным интересом говорящий на темы, в которых хорошо разбирался — а Рэй обладал удивительными познаниями в современной и античной музыке — вряд ли может показаться неприятным собеседником тому, у кого схожие вкусы.

Но не во всем их вкусы совпадали: спрятавшись за стеклами зеленых очков, Стивен наблюдал за Рэем, когда молодой и красивый юноша-слуга вышел из дома и принес напитки, сигары, свечи, а затем еще раз ненужные свечи, и у Стивена сложилось впечатление, что второй секретарь, возможно, содомит, или из тех, кто, как Гораций, пристрастен к обоим полам. У Стивена это не вызвало сильного возмущения, вообще никакого.

Ему нравился Гораций, а поскольку Стивен обладал обычной средиземноморской терпимостью, то ему нравились и другие мужчины с таким же эклектическими наклонностями. Тем не менее, Рэй выглядел слегка напряженно: как только они отошли от темы музыки, он слегка занервничал, потребовав еще кофе и сигар до того как прикончили те, что принесли им ранее – был не в себе.

— Боюсь, что вынужден вас покинуть, — наконец сказал Стивен. — Нужно вернуться в отель и кинуть пару монет в карман.

— Пожалуй, нам обоим пора, — согласился Рэй. — Что касается денег, у меня с собой достаточно — пять фунтов как минимум.

— Вы очень добры, – добавил Стивен. – Но я подразумеваю сумму поболее. Я слышал, что во дворце играют по очень высоким ставкам, а с тех пор как мой банкир сказал, что Крез по сравнению со мной просто бедняк, по крайней мере в этом квартале, я намереваюсь часок или около того предаваться моему любимому греху Рэй взглянул на него, но не смог понять, действительно ли он говорит всерьёз: Стивен Мэтьюрин совсем не походил на азартного игрока, но его слова были правдой — время от времени он любил играть, и играть на пределе своих финансовых возможностей. Это было большой слабостью, Стивен знал это, но держал под контролем; а поскольку он провел долгое время в испанской тюрьме в той же камере, что и богатый карточный шулер (не приговоренный к гарроте за шулерство, поскольку его так и не раскрыли, но получивший срок за изнасилование), то весьма маловероятно, что его смогут обыграть.

Они шли некоторое время молча.

— Вы и Обри остановились у Карлотты, не так ли? — вдруг спросил Рэй.

— У Сирла, если быть точным.

— Тогда вынужден покинуть вас, здесь мне направо, а вам прямо.

Они разошлись, но ненадолго. На обеде Рэй и Стивен сидели довольно близко друг к другу. А поскольку сосед справа от Стивена, мистер Саммерхейс, оказался так слаб, что «поплыл» уже после второго бокала кларета, а немецкий офицер по левую руку не говорил на английском, французском или латыни, то у Стивена оказалось много времени, чтобы понаблюдать за ним. Рэй хорошо ладил с собравшимися на обеде — был умным и интересным. Может, ему и не хватало важности и значительности, и для политики его несомненные способности подходили лучше, чем для государевой службы, и однозначно лучше, чем для разведки, но, несомненно, Рэй мог поладить как с весьма начитанным секретарем по финансам, так и с грубым начальником военной полиции.

Когда обед закончился, большинство гостей — все мужчины, основная часть высокопоставленных военных и гражданских Валлетты — перешли в игорный зал, и здесь Стивен увидел знакомого ботаника и присоединился к нему. Несколько серьёзных джентльменов уже сидели за интеллектуальным вистом, но большинство собралось вокруг стола для игры в кости, где лично сэр Хильдебранд держал банк. Стивен немного понаблюдал, и хотя он знал, на какие ставки эти люди играют, но удивился, заметив переходящие из рук в руки суммы.

— Вы не присоединитесь? — спросил Рэй из-за спины.

— Нет, — ответил Стивен. — Я обещал своему крестному никогда не садиться играть в кости, когда он спас меня от одной печальной обдираловки в дни моей молодости, и теперь ограничиваюсь картами.

— Как насчет партии в пикет?

— С удовольствием.

За карточной игрой Мэтьюрин не был самым дружелюбным из смертных. Когда он играл всерьёз, то нацеливался на победу, словно проводил операцию против противника; и хоть он строго придерживался правил, но не упускал, пусть и в самой любезной манере, ни единого благоприятного шанса. Сейчас он играл всерьез, учитывая, что стоит на кону, и, выбрав стол у окна, уселся так, чтобы свет полностью падал на лицо Рэя, а сам Стивен оставался в тени.

Стивен не удивился тому, что Рэй оказался явно заядлым картежником: довольно быстро раздавал карты, когда был дилером, и тасовал их, как фокусник. Также он не удивился и тому, что, несмотря на всю эту практику, Рэй совершенно не осознавал проигрышности своего места, хотя даже среди профессиональных игроков мало кто об этом знал.

Хотя Стивен был врачом, интересующимся физиологией, но не имел об этом ни малейшего понятия, пока не оказался в тюрьме Теруле, когда Хайме, его сокамерник, показал эффект влияния эмоций на зрачок. «Это не хуже зеркала за спиной оппонента, в котором видны его карты», — сказал Хайме и объяснил, что зрачок будет сокращаться или расширяться совершенно невольно и бесконтрольно — в соответствии с тем, как человек воспринимает значимость своих карт и вероятность выиграть или спасовать. Чем эмоциональнее игрок и чем выше ставки, тем лучше результат; но это работает в любом случае, пока есть что выигрывать или терять. Единственное условие — наличие острого зрения, чтобы заметить эти изменения. Необходимо очень долго практиковаться, чтобы этому научиться, и противник должен быть хорошо освещен.

Стивен обладал великолепным зрением и много практиковался, использовав этот метод во время допросов, и с замечательным результатом; а на лицо Рэя падал свет. Кроме того, хоть Рэй давно научился не показывать на лице иных чувств, кроме вежливой обходительности, полагающейся в приличном обществе, он являлся человеком эмоциональным (особенно сегодня, подумал Стивен), и они играли на крупные ставки. И так как в этой игре все зависит от сброшенных карт и прикупа, его переменчивая фортуна читалась в быстрой последовательности.

Даже без этого Стивен вряд ли бы проиграл; удача оставалась с ним от первой партии до последней, когда, взяв семь высших червей и сбросив три мелкие бубны, валета и десятку пик, он получил трех оставшихся тузов, короля и семерку пик, и таким образом свел на нет преимущество семерок Рэя, а когда Рэй ошибся в последней карте, обыграл его.

— Нет никакого удовольствия от победы с такой возмутительной удачей, — сказал Стивен.

— Думаю, что смог бы это вынести, — ответил Рэй, изобразив веселый смех и доставая бумажник. — Возможно, в один прекрасный день вы дадите мне реванш.

Стивен ответил, что с радостью, попрощался с губернатором и ушел, шурша за пазухой хрустящими новенькими банкнотами. Лаура Филдинг собиралась прийти к нему поздно вечером, и по пути в гостиницу он купил цветы, выпечку, несколько свежих яиц, холодное жаркое из свинины, небольшую спиртовку и мандолину. Разместил всё в гостиной, которую снял для приличия, после чего попросил приготовить ванну.

Отмокнув в горячей воде, он сменил белье и навел красоту, насколько позволяли его крайне скудные возможности. Побрился (чего не сделал для адмирала или губернатора), напудрил заново парик, вычистил сюртук, время от времени поглядывал в зеркало с надеждой, что каким-то чудом его отражение изменится, хотя понимал, что его отношения с миссис Филдинг должны оставаться благочестивыми, но всем существом жаждал противоположного, и дыхание ускорялось при мысли, что скоро она появится.

Скоро, однако, понятие относительное и растянулось на довольно большой отрезок времени, позволив дважды переставить цветы, уронить холодное жаркое и вообразить, что произошло недопонимание в дне, часе и месте встречи. К тому времени, когда слуга постучал и сообщил, что его желает видеть леди, Стивен успел помрачнеть.

— Пусть поднимается, — недовольным тоном буркнул Стивен, но когда она появилась, скинула капюшон похожей на палатку фалдетты и сняла маску, он ощутил, как обида растаяла, словно лед на солнце. Лаура прекрасно поняла эту перемену настроения, поскольку знала, что сильно опоздала, изо всех сил старалась быть особенно приятной, ахая на цветы, мандолину, кучку маленьких пирожных. Увы, ничего хорошего из этого не вышло – приглушенное было пламя разгорелось с новой силой. Через некоторое время Стивен вошел в спальню, быстро повторил три раза «Аве Мария» и вернулся обратно с листком, якобы черновиком зашифрованного послания, который пришлось оборвать на половине из-за ошибки.

— Вот, — сказал он, — это их убедит, что вы добились успеха.

Она поблагодарила.

— Ах, я так надеюсь, это поможет, — взволнованно ответила она. — Матерь Божья, я так волнуюсь.

— Уверен, это сработает, — убежденно сказал Стивен.

— Я полностью полагаюсь на вас, — добавила Лаура и после этого замолчала на несколько минут.

— Хотите вареное яйцо? — спросил Стивен.

— Вареное яйцо? — удивилась она.

— Именно. Я решил приготовить легкую закуску, чтобы как-то заполнить эти несколько часов, а общеизвестно, что любовники едят вареные яйца, чтобы восполнить силы. Мы должны соответствовать роли, как вы знаете.

— Обожаю вареные яйца. К тому же у меня не было времени пообедать.

Юная Лаура Филдинг обладала отличным аппетитом. Несмотря на глубокую тревогу, она съела два яйца — аппетит приходит во время еды — затем накинулась на жаркое из свинины, а после перерыва неплохо угостилась пирожными с бокалом благородной марсалы. Кормить её доставляло истинное удовольствие.

И не меньшим удовольствием было слушать, как она играет на мандолине, играет на сицилийский манер, что делало звучание похожим на почти непрерывное гнусавое поскуливание и контрастировало с её хрипловатым контральто, когда она пела длинную балладу о паладине Орландо и его любви к Анжелике.

Несмотря на плотный ужин во дворце, Стивен счел, что его обязанность, как хозяина, разделить закуску: яйцо за яйцо, кусок за кусок, и в результате молитвы и переедания его любовное желание поутихло, поэтому последующие часы они провели в довольно спокойной и дружественной манере, хотя и слегка жирной, ибо отсутствовали вилки. Они болтали почти непрерывно — приятная, дружеская беседа, перескакивая с темы на тему, в конечном счете, закончив воспоминаниями юности и детства. Она поведала, что девушкой вела себя далеко не благоразумно (её отец занимал должность в ведомстве главного казначея, а благоразумие при дворе королевства обеих Сицилий [43] — это абсурд), но выйдя замуж, она стала совершенно добродетельной.

И тем сильнее ранило, что единственным изъяном Чарльза Филдинга оказалась ревность. Он был добр, смел, щедр, красив, что только может пожелать самая требовательная женщина, за исключением того, что являлся невероятным собственником и подозрительным, как испанец или мавр. Лаура описала несколько ничем не обоснованных скандалов, но, почувствовав, что ведет себя несправедливо, нелояльно и даже безнравственно, вернулась к продолжительному описанию добродетелей мужа.

Стивен находил его достоинства несказанно утомительными, и наконец, когда наступила пауза и Лаура села, опустив взгляд и улыбаясь про себя, явно думая о заслугах иного рода, он сказал:

— Давайте же, дорогая, пришло время продолжить нашу маскировку, а то никто не сможет отметить ваш приход и уход.

Она надела маску и необъятный плащ с капюшоном, Стивен открыл дверь, и они на цыпочках двинулись по скрипящему коридору, спустились на два пролета вниз по скрипучей лестнице на этаж Джека; но тут относительную тишину нарушили рев боли, грохот, удары и крик «Стой! Стоять!». Две худые фигуры пронеслись по лестничной площадке и выпрыгнули в открытое окно, а за ними гнался Киллик с подсвечником, орущий:

— Всем, всем, всем! Держи вора!

Он промчался мимо, а двери по обе стороны коридора открывались, и в залитом светом фонарей холле они снова увидели Киллика. Он никого не поймал, но ухмылялся со злорадным торжеством.

— Два пидора, — крикнул он собирающейся толпе. Потом, увидев, кто рядом со Стивеном, снял ночной колпак и поправился: – Прошу прощения, мисс: два незнакомца.

— Они выскочили через окно второго этажа, — объяснил Стивен.

— Они все-таки не утащили его, – сообщил Киллик и пояснил собравшимся, что воры пришли за челенком капитана Обри, но он, Береженый Киллик, оказался им не по зубам – сработали его ловушки с рыболовными крючками и капканом особой мощности. Один из воров оставил в нем палец, и оба потеряли немало крови: просто удовольствие созерцать.

Все больше людей подходили с верхних и нижних этажей. Узрев Стивена, морские офицеры быстро отводили взгляд: из осторожности лишь кивали ему и не более, но даже в этом случае Лаура все сильнее пряталась в капюшоне – одно дело, если ее заметят французские агенты, и совсем иное, если узнают другие — ее собственные друзья и друзья непростого мужа.

— Где капитан Обри? — донесся голос.

— Э-э-э... на встрече, — ответил коротко Киллик и заново начал свой рассказ тем, кто только что пришел.

Воры украли парочку золотых позументов и немного денег из рундука, но совсем немного, капитан почти все положил в карман, и, возможно, небольшую шкатулку или две, но бриллианты в безопасности. Киллик начал изменять свои показания, увеличивая число оторванных пальцев и количество крови; становясь нестерпимо многословным, и Стивен, взяв миссис Филдинг под руку, провел её через толпу в убывающую ночь.

— Вы не забудете про субботний вечер? — спросила она, когда Стивен оставил её около дома с чудовищно посапывающим Понто за дверью. — И прошу, возьмите Обри, если он согласится прийти.

— Ничто не доставит ему большего удовольствия, я уверен. Могу я привести еще одного друга, капеллана, который плавал с нами, мистера Мартина?

— Конечно, я рада всем вашим друзьям, — она подала ему руку, и они расстались.

— Утро доброе, мой друг, — сказал Лесюер, одарив своей редкой улыбкой. — Я думал, сегодня вы придете вовремя.

— Что вы хотите сообщить? — сердито спросил Рэй.

— Все хорошо, — успокоил его Лесюер, — хотя ребят почти поймали, и один из них потерял палец. Наши опасения оказались совершенно преждевременными: в шкатулке ничего не было кроме личных бумаг. Ни малейшей неосторожности, ни малейшего следа.

— Хвала Господу, хвала Господу, — облегченно сказал Рэй, хотя все еще сердился, и продолжил: — Вам следовало послать мне записку. Вы же знаете, как я волновался. Я не мог отдыхать, не мог сосредоточиться. Кроме всего прочего, это привело к тому, что я проигрался в карты на весьма крупную сумму. Простая записка уберегла бы от всего этого.

— Чем меньше записано, тем лучше, — возразил Лесюер. — Что записано, то уже навсегда. Взгляните на это.

— Что это?

— Черновик зашифрованного сообщения. Разве вы не узнаете?

— Адмиралтейский Б?

— Да. Но писавший сбился во второй перестановке, отбросил черновик — или скорее оставил его между страниц книги — и начал снова. Если бы он написал еще немного, то это имело бы большую ценность, но даже так полезно. Вам знаком почерк?

— Это Мэтьюрин.

Судя по воодушевлению на лице Лесюера было похоже, что он собрался еще какое-то время поговорить о шифровке, но в итоге не сказал ничего из того, что намеревался, и спросил:

— Как он вел себя на встрече?

— Весьма сдержанно — говорил о себе как о случайном и добровольном советнике и не более, и фактически объявил адмиралу, что ни от кого не получает указаний. Полагаю, на Мальте он никому не доверяет. Но в итоге он дал совет, приписав его Уотерхаусу. Вы бы рассмеялись, услышав, как он рассуждает об ограничении круга посвященных, мерах предосторожности с шифрами, обнаружении шпионов путем скармливания им ложной информации и так далее.

— Если эти советы исходят от Уотерхауса, хотя бы частично, это имело бы смысл. Он был образцовым и умным агентом, величайшим профессионалом: я присутствовал на его последнем допросе. Не было ни единого шанса чего-либо от него добиться. Что касается Мэтьюрина, у меня есть к нему один ключик, но боюсь, это не продлится долго, и когда он исчезнет, Мэтьюрина нужно устранить. В этом поможет дей Маскары, как вы и предлагали ранее.

— Именно так, — ответил Рэй. — И помнится, я упоминал о том, что дея можно использовать, чтобы убить одним выстрелом двух зайцев. Теперь я пойду дальше и скажу, что даже трех.

— Еще лучше, — сказал Лесюер. — Но тем временем, конечно, я бы посоветовал не встречаться слишком часто с Мэтьюрином.

— Официально я встречусь с ним еще раз: у меня нет ни малейшего желания видеть, как последователь Уотерхауса лезет в мои дела, хотя я не думаю, что он хочет вмешаться. А неофициально я навещу его только однажды, чтобы взять реванш за тот глупый и нелепый проигрыш. Но позвольте сказать, что я вовсе не наслаждаюсь этим шпионажем, надзором, советом по выбору моих компаньонов, этой атмосферой превосходства.

— Давайте избегать разногласий — это обязательно приведет к нашему общему провалу, — предложил Лесюер. — Вы можете навещать Мэтьюрина хоть каждый день, если пожелаете: я только прошу вас помнить о том, что он опасен.

— Очень хорошо, — ответил Рэй, а затем довольно неуклюже добавил: — Есть ли новости с улицы Вилар?

— Об уплате ваших карточных долгов?

— Если вы так изволите выразиться.

— Боюсь, они не превысят пределы изначальной суммы.

Как Рэй и предсказывал, он снова встретился с Мэтьюрином на борту флагмана, где пришли к соглашению о том, что Хайрабедян точно был французским агентом, и по этой очевидной причине его друзья или коллеги в Валлетте организовали похищение принадлежавших ему бумаг. В то же время, адмирал выдвинул предположение, что, возможно, доктора Мэтьюрина можно приписать к департаменту мистера Рэя для помощи в поиске этих друзей или коллег; но предположение было холодно встречено обеими сторонами, и он не настаивал. Неофициально же Рэй и Мэтьюрин встречались гораздо чаще, не каждый день, конечно же, но, поскольку удача снова покинула Рэя, очень часто.

Дело было не в том, что внезапная страсть Стивена к азартной игре осталась неудовлетворенной, а скорее в том, что его каюта на «Сюрпризе» оказалась заполнена банками с краской, а мир и покой на борту были уничтожены непрерывным стуком и безумными воплями, в то время как привычных компаньонов всецело поглотили чисто морские дела. Так что после утреннего осмотра пациентов в госпитале он чувствовал себя обязанным посвятить Рэю ту часть дня, которую не проводил в холмах или на побережье с Мартином. Вечерами Мэтьюрин обычно захаживал к миссис Филдинг, и именно в ее доме чаще всего виделся с Джеком Обри.

Верфь и в самом деле славно потрудилась над внутренностями «Сюрприза», в своей извращенной манере они исполнили свою часть сделки. Но соглашение не затрагивало ничего, кроме нескольких строго определенных капитальных работ, и было заметно, что корабельщики оставили корабль в совершенно ужасном состоянии. Джеку предстояло позаботиться о дифферентовке, правильном наклоне мачт, состоянии парусного вооружения. Он был совершенно убежден, что если корабль должен умереть для флота, то сделать это надо со вкусом, с наилучшим вкусом. Опять-таки, всегда существовала вероятность, что снова удастся повести его в бой до печального конца.

Поэтому весь экипаж занялся «Сюрпризом» и заботился о нем так, как о фрегате редко заботились раньше: они переложили массивные якорные канаты конец к концу, вытащили весь нижний ряд бочек и переставили все в трюме так, чтобы создать его любимый дифферент на корму, красили корабль изнутри и снаружи и драили палубы. Мистер Борелл и его подчиненные лелеяли орудия и ружейные припасы, крюйт-камеру и ядра; тем временем мистер Холлар, его помощники и все юные джентльмены носились по реям как пауки. Но делалось все не в безумной спешке, поскольку начальник тыла флота заверил Джека, что «Сюрприз» не отправят в море до тех пор, пока он не примет на борт морскую пехоту и, по крайней мере, «разумную часть» экипажа, снятого с него; тем не менее, капитан и первый лейтенант, на своем веку слышавшие множество официальных обещаний, торопились закончить работу.

В принципе Джек не слишком ценил сияющие украшения, но сейчас, как он чувствовал, совершенно особый случай. Единственный раз в жизни он выложил значительную сумму за позолоту для финтифлюшек на корме и пригласил лучшего рисовальщика трактирных вывесок во всей Валлетте, дабы тот занялся носовой фигурой, безымянной леди с пышным бюстом. Все это было славной, удовлетворительной, подобающей моряку работой — как он объяснил выдохшимся мичманам, все это даст им большее понимание военного корабля, чем месяцы или даже годы обычного плавания. В конце концов, он смог сделать множество вещей, которые долго планировал; но все это имело временами жестоко-горький привкус, и он был рад, что идет вслед за своей скрипкой, которую нес матрос-мальтиец, на музыкальный вечер к Лауре Филдинг, поиграть там или послушать чужую игру, иногда действительно очень хорошую.

К этому времени он уже до определенной степени свыкся с мыслью, что Лаура и Стивен — любовники; но не обращал на это внимания, хотя восхищался ими чуть меньше; что он считал нечестным, так это то, что вся Валлетта до сих пор подразумевала будто это его, Джека Обри, осчастливили. Люди могли бросить: «Если вам случится проходить мимо миссис Филдинг, скажите ей, будьте добры, что...» или «Кто придет на вечер во вторник?», будто между ними были установившиеся отношения. Конечно, большой вклад вносил этот подлый пес Понто, который приветствовал его с размашистой и шумной демонстрацией любви в толпе на Страда Реале минут через десять после того как он ступал на берег; но стоило также отметить, что Стивен и Лаура были невероятно осмотрительны. Никто, увидев Стивена на одном из ее вечеров, не мог даже предположить, что он проведет здесь всю ночь.

Рэй точно не мог. Довольно рано он обронил слабо завуалированную остроту по поводу «удачливости вашего друга Обри, о которой мы так много наслышаны». Но по мере того, как проходил день за днем, он все меньше и меньше чувствовал предрасположенность острить хоть о чем-нибудь. Неудачи все еще преследовали его, и теперь Рэй проиграл так много, что Стивен из приличия не мог отказывать в постоянных попытках взять реванш, хотя игра прискорбно ему наскучила. Хотя Рэй много практиковался, он был не таким уж хорошим игроком. Его можно было сбить с толку внезапным переходом от бесстрастной обороны к рискованному наступлению; его же собственные попытки ловчить, едва ли выходящие за рамки незначительных сомнений и слабого раздражения, были довольно прозрачными.

Но самое главное — ему не шла карта, а Стивен получал настолько хорошие, что игра становилась еще скучнее. Вдобавок встревоженный, неудачливый Рэй не был столь занимательным партнером, каким был раньше. Когда они познакомились ближе, Стивен обнаружил, что Рэй — гораздо бо̀льший повеса, чем предполагалось, придает исключительное значение деньгам и не отягощен принципами. Человек умный, без сомнения, но неглубокий. Тем не менее, Рэй не делал попыток вмешаться в дела фортуны: когда-то с его именем связывали кое-какие нарушения при игре в карты, и ни один человек в положении Рэя не мог позволить второго такого обвинения.

Обычно они играли в офицерском клубе или в зеленой беседке, именно в этой беседке они собрались ради того, что определили как последнюю партию. Рэй уже некоторое время ожидал денежного перевода и, испытывая недостаток наличности — Стивен всю ее забрал — покрывал свои проигрыши долговыми расписками. Сейчас они играли на всю сумму долга, причем Стивена это мало волновало до тех пор, пока у него оставалось достаточно времени, дабы посетить полную летучих мышей пещеру вместе с Мартином и Пуллингсом.

Рэй опять проигрался, и еще сильнее, чем прежде. Ему пришлось некоторое время провести над счетом, вычислениями и обдумыванием того, что предстоит сказать. С крайне неестественной улыбкой он сообщил, как сильно беспокоится по поводу того, что вынужден сказать доктору Мэтьюрину: в связи с последними потерями в Сити денежный перевод ему не пришел, и поэтому расплатиться не получится. Он крайне сожалеет об этом, но на крайний случай может предложить определенное решение — Рэй выдаст сейчас долговое обязательство на всю сумму, а в ближайшие дни подготовит документ о праве собственности на ренту с поместья жены; платежи будут посылаться банкиру Мэтьюрина ежеквартально до тех пор, пока мистер Рэй не получит наследство, после чего долг чести будет выплачен без малейшего труда: все знают, что адмирал обладает значительным состоянием, девять десятых которого отписано миссис Рэй.

— Понимаю, — ответил Стивен.

Он был недоволен. Играли они на наличные деньги, и со стороны Рэя было совершенно аморально вступать в последнюю игру, если он не мог выложить наличность при поражении. Стивен особо и не стремился получить эту сумму, поскольку его игорная лихорадка прошла, но совершенно честно рискуя собственными деньгами, он ее определенно заслужил. Рэй знал о его чувствах.

— Я могу что-либо сделать, дабы подсластить пилюлю? У меня есть определенное влияние, как вы знаете.

— Думаю, вы признаете, что пилюля, которую вы предлагаете, требует целой горы сахара, — ответил Стивен.

Рэй это признал, и Стивен продолжил:

— Я слышал крайне мерзкую сплетню в клубе сегодня утром: говорили, что давно обещанный капитану Обри «Блэкуотер» отдали капитану Ирби. Это правда?

— Да, — подтвердил Рэй после секундной паузы. — Этого требовали его влиятельные друзья в Парламенте.

— В таком случае, — продолжил Стивен, — я обращаюсь к вам с просьбой, чтобы Обри получил подобный корабль. Вы знаете его боевые заслуги, его справедливые требования и желание получить тяжелый фрегат на североамериканской станции.

— Разумеется, — ответил Рэй.

— Во-вторых, мне бы хотелось, чтобы капитан Пуллингс получил под командование приличный корабль, и в-третьих, я рассчитываю на вашу благосклонность по отношению к преподобному мистеру Мартину и помощь, если он вдруг попросит о переводе с одного корабля на другой.

— Ну что ж, — произнес Рэй, записывая имена. — Сделаю все, что в моих силах. Как вы знаете, шлюпов очень мало — коммандеров вдвое больше, чем кораблей, которыми они могут командовать, но я сделаю все, что смогу. Что же до капеллана, с этим трудностей не возникнет — пусть переводится, куда захочет.

Он убрал блокнот в карман и снова послал за кофе. Когда напитки принесли, он продолжил:

— Я в самом деле обязан вам за вашу снисходительность. И все же не думаю, что заставлю вас ждать слишком долго. Моему тестю шестьдесят семь, и он далеко не в лучшей форме.

Выяснилось, что адмирал Харт страдает от водянки, и хотя таблицы ожидаемой продолжительности жизни давали ему еще лет восемь, он вряд ли протянул бы и половину этого срока. В возбуждении Рэй говорил с таким налетом обыденного лицемерия, что Стивен не понимал, как отвечать. Он знал, что некоторые врачи лечат водянку новыми препаратами дигиталиса, но что касается его самого, он бы предпочел проявить максимальную осторожность, давая пациенту такое потенциально опасное лекарство. Беседа еще некоторое время продолжалась в этом ключе, и у Стивена сложилось впечатление, что любая доза лекарства, которая может еще чуть-чуть сократить ожидаемую продолжительность жизни адмирала, будет искренне приветствоваться. Но до того как Рэй успел скомпрометировать себя в этом отношении, за Стивеном пришли Пуллингс и Мартин, чтобы забрать его в пещеру.

— Пещера, дорогая, — рассказывал он Лауре, когда они приступили к полночному пиру в его комнате, — пещера — это одно из чудес света. Я наблюдал все виды средиземноморских летучих мышей и два вида, которые считал чисто африканскими, но они были какими-то робкими и ретировались в расщелину, где их не достала веревка Пуллингса. И впрямь изумительно прекрасная пещера! В тех местах, которые они облюбовали, на полу было два фута их помета, множество костей и мумифицированных особей. Я отведу вас туда в пятницу.

— Не в пятницу, о нет, — ответила Лаура, намазывая ему на хлеб икру барабульки.

— Не хотите же вы сказать, что вы к собственному стыду суеверны!

— Да, я суеверна. Ничто не заставит меня идти вперед, если черная кошка перебежала дорогу. Но дело не в этом. В пятницу вы будете далеко. Как же я буду по вам скучать!

— А вы готовы раскрыть свой источник информации?

— Жена полковника Родеса сказала мне, что отряд морской пехоты погрузится на борт «Сюрприза» в четверг, дабы отплыть на следующий день, а ее брат, который ими командует, просто вышел из себя, потому что в субботу у него помолвка. А дочь начальника порта сказала, что «Сюрпризу» поручат сопровождать адриатический конвой.

— Благодарю, дорогая, — ответил Стивен, — рад все это узнать. И после некоторых раздумий добавил: — Будет выглядеть естественным, если наши прощальные объятия принесут нечто крайне ценное вашему иностранному джентльмену.

Он ушел в свою спальню. Внимательно перебирая отравленные дары, которые он готовил с такой сладкой болью, Стивен остановился на маленьком грязно-белом блокноте с обложкой из овечьей кожи и застежкой. «Вот, мой друг, — подумал он, — то, что на время помешает твоим гнусным проделкам».

Каюта корабельного хирурга на ЕВК «Сюрприз» напоминала бы темный и узкий треугольный кусок торта, если бы не срезанный острый угол, превративший ее в темный и тесный четырехугольник. Здесь даже человек среднего роста, полностью выпрямившись, бился бы головой о переборку, не говоря уже о том, что во всей каюте не найти было ни одного прямого угла: но доктор Мэтьюрин был невысок, и хотя он любил прямые углы, все-таки предпочитал место, которое не исчезает каждый раз, когда корабль готовится к сражению или стрельбам, что на «Сюрпризе» происходило каждый вечер, место, где его книги и образцы оставались бы нетронутыми.

Что касается тесноты, то продолжительное проживание и дружеская изобретательность плотника в плане убирающегося гамака, стола и шкафчиков, встроенных в самых неожиданных местах, в какой-то мере с этим справились. Что же до темноты, Стивен выделил весьма небольшую долю из своих невероятных выигрышей, уже полученных в новеньких купюрах банка Англии, и покрыл все доступные поверхности листами лучшего венецианского зеркала, которые усиливали просачивающийся вниз свет до такой степени, что позволяли читать без свечи.

Сейчас он писал жене, упершись ногами в одну стойку, а спинкой стула в другую — фрегат вел себя весьма непредсказуемо, его сильно качало на встречном волнении. Письмо он начал еще вчера, когда «Сюрприз» направлялся к Санта-Мауре, куда нужно было сопроводить два судна из состава конвоя, и испортившаяся погода отбросила его почти к Итаке.

«К самой Итаке, честное слово. Могла ли моя просьба или просьбы всех образованных членов экипажа убедить это животное повернуть к священному месту? Нет.

Безусловно, он слышал о Гомере, и в самом деле прочитал версию мистера Поупа, но понял лишь, что парень совсем не моряк. Да, у Улисса не было хронометра и наверняка секстанта, но имея под рукой лаг, свинцовое грузило и впередсмотрящего, нормальный капитан нашел бы путь домой из Трои куда быстрее. Вот к чему приводит распутство и безделье в порту — порок всех кораблей от Ноя до Нельсона.

А что по поводу легенды, как все его матросы обратились в свиней, и Улисс не смог ни поднять якорь, ни поставить паруса, что ж, пусть расскажет это своей бабушке. Кроме того, Улисс повел себя как последнее ничтожество с королевой Дидоной — хотя, если подумать, это был другой парень, благочестивый Анхис. Но все равно, они одного поля ягоды: ни моряки, ни джентльмены, и оба к тому же невероятно скучны. Джеку же гораздо больше нравятся сочинения Моуэта и Роуэна: вот это поэзия, в которой он разбирается, к тому же она по-настоящему описывает морское дело. В любом случае, он здесь для того, чтобы сопроводить конвой к Санта-Мауре, а не глазеть на достопримечательности».

Затем, почувствовав, что слишком часто разоблачает своего друга («животным», которое он упоминал, конечно же, был капитан «Сюрприза»), Стивен взял другой листок и написал:

«Джек Обри имеет свои недостатки, Бог знает сколько. Он думает, что первая цель моряка — доставить корабль из точки А в точку Б в кратчайшие сроки, не теряя ни минуты, так что жизнь — своего рода постоянная изнуряющая гонка. Вот только вчера упорствовал и отказывался хоть немного изменить курс, чтобы мы могли увидеть Итаку.

С другой стороны (и это мое истинное мнение), он способен на невероятное благородство и самообладание, когда того требует случай: гораздо большие, чем ты можешь представить, судя по его нетерпимости в мелочах. Я имел случай в этом убедиться на следующий день, как мы покинули Валлетту. В числе пассажиров с нами плыл майор Поллок, и за ужином этот джентльмен упомянул, что его брат, лейтенант флота, гордится своим новым кораблем «Блэкуотер» и не сомневается, что тот покажет себя в схватке с любым из тяжелых американских фрегатов.

— Вы уверены, что он сказал «Блэкуотер», сэр?» — спросил Джек, крайне удивленный, поскольку, как ты знаешь, ему обещали этот корабль еще с тех пор, как заложили киль. Джек был абсолютно уверен, что отправится на нем на североамериканскую станцию после этого короткого плавания по Средиземноморью.

— Совершенно уверен, сэр, — ответил майор. — С последней почтой, в то утро, когда я поднялся на борт, я получил от него письмо. Оно написано на борту «Блэкуотера» в бухте Корк, и брат пишет, что надеется достигнуть Новой Шотландии быстрее, чем письмо дойдет до меня, так как дует хороший северо-восточный ветер, а капитан Ирби — отличный моряк.

— Тогда выпьем за его здоровье, — сказал Джек. — За «Блэкуотер» и всех, кто на нем служит.

Вечером, когда мы остались одни в кормовой каюте, я намекнул на нарушенное обещание, и Джек сказал лишь: 

— Да. Чертовски сильный удар; но нытье не поможет. Давай помузицируем».

Это и впрямь был очень сильный удар, и когда Джек утром проснулся и нахлынули воспоминания, они омрачили великолепный день. Он рассчитывал на «Блэкуотер» с полной уверенностью; рассчитывал на дальнейшую службу в море, теперь это стало для него вопросом первостепенной важности, когда дела на берегу оставляли желать лучшего. И дело не только в этом. Он надеялся взять с собой офицеров и добровольцев, а если повезет, то почти весь экипаж «Сюрприза». Сейчас с этим покончено. Вся достигнутая эффективность четко работающего механизма, задатки счастливого корабля и смертоносной боевой машины исчезнут, а его самого, по всей вероятности, спишут на берег. Более того, с тех пор как мистер Крокер, первый секретарь Адмиралтейства, обошелся с ним плохо, даже непорядочно, наверняка теперь он будет с неодобрением смотреть на фамилию капитана Обри и в будущем.

В самом деле, сильный удар, но мало кто об этом догадался, глядя на Джека Обри, рассказывающего майору Поллоку, как «Сюрприз» и его союзники выкинули французов из Марги, когда Джек последний раз был в этих водах. Фрегат с остатками конвоя с подветренной стороны — послушный конвой, в точности соблюдающий строй в этих опасных водах — находился к северу от мыса Ставро, массивного куска суши, сильно выступающего в Ионическое море, и теперь оказался напротив города, окруженного стеной, прижавшегося к подножью крутых скал и карабкающегося вверх по каменистым террасам.

— Вон цитадель, видите, — сказал Джек, указывая на точку над изумрудным морем, покрытым белыми барашками, — справа и чуть выше церкви с зелеными куполами. А внизу, вдоль мола, два яруса батарей, стерегущих вход в гавань.

Майор окинул Маргу продолжительным оценивающим взглядом через подзорную трубу.

— Как я догадываюсь, с моря город полностью неприступен, — сказал он наконец, — одни те фланговые батареи, безусловно, потопили бы целый флот.

— То же самое подумал и я, — сказал Джек, — поэтому мы поступили по-другому. Если вы мысленно проведете линию вдоль стены за крепостью, то увидите квадратную башню примерно на четверти пути к скале.

— Вижу.

— А позади нее круглое кирпичное строение, похожее на громадную дренажную трубу.

— Да.

— Это их акведук — у них нет собственной воды — они получают ее из родников над Кутали, в двух-трех милях отсюда, на другой стороне мыса. С вершины скалы вы увидите дорогу, точнее тропинку, которая скрывает место, где вода спускается в трубу. Там мы разместили пушки.

— Другая сторона мыса такая же крутая, как эта?

— Даже круче.

— Доставить туда пушки — дело нелегкое. Полагаю, вы проложили дорогу?

— Канатную дорогу. Мы в два этапа подняли пушки с помощью канатов к акведуку, а когда подняли, то катили их уже без особого труда. У нас было шесть сотен албанцев и много турок, чтобы тянуть тросы. Когда мы подняли достаточное число орудий, то сделали несколько выстрелов по гавани и послали гонца сообщить французскому командующему, что если он сейчас же не сдастся, то мы вынуждены будем уничтожить город.

— Вы поставили им какие-то условия?

— Нет. И я надеялся, что они не выдвинут встречных, поскольку наше превосходство было настолько велико, что они вряд ли могли бы ответить.

— И вправду, навесной огонь с такой высоты был бы совершенно убийственным, у них не было ни единого шанса.

— Он также не мог подняться на скалы и подобраться к нам. Здесь только одна козья тропка, как та в Гибралтаре, что ведет от бухты Каталан, и мой турецкий союзник, Шиахан-бей, со своими лучшими стрелками охранял все подходы. Но всё же я удивился, когда они сразу же капитулировали.

— Удивительно, что он даже не пытался изобразить сопротивление или не подождал, пока хотя бы несколько домов не разрушат. Обычное дело, в конце концов.

— Это, наверное, было бы немного поприличнее и определённо лучше бы смотрелось на его трибунале, но потом мы узнали, что у его жены были роды и доктора очень беспокоились за неё — артиллерийский огонь и разрушение домов были бы совсем некстати, так что он предпочёл не устраивать шумный спектакль, который в конце концов приведёт к тому же исходу.

— Несомненно, это было весьма разумное решение, — разочарованно сказал майор Поллок.

— Господи, — сказал Джек, вспоминая, — я никогда не видел, чтобы кто-то расстраивался так, как мои албанцы. Они потели как рабы на галере, затаскивая орудия, а когда мы водрузили их по канатной дороге наверх, то пришлось еще волочить их вдоль водопровода, а это потребовало сотен четырехдюймовых досок с верфи, и постоянно их передвигать, чтобы распределить вес, а еще понадобилась куча людей, чтобы тащить все это. Они как герои несли ядра и невероятное количество пороха, а еще увешали себя разнообразным оружием, а потом вдруг пришлось все уносить обратно без единого выстрела.

Они почти затеяли драку с турками и друг с другом, и моему епископу — в этих местах, как вы знаете, куча епископов — и бею пришлось колотить их направо и налево с таким ревом, как у быка на случке. К счастью, всё закончилось благополучно. Мы отправили французов со всеми их пожитками на Закинф, а жители Марги устроили пир, который длился от полудня до рассвета, христиане на одной площади, мусульмане на другой. Было сказано много добрых слов, а когда мы уже не могли есть, то пели и плясали.

Джек вспомнил галерею между площадями, качающийся строй высоких албанцев в белых юбках, обнимающих друг друга за плечи, идеальный ритм ног, сияние факелов в темную ночь, мощное пение и настойчивый стук барабанов, вкус смолистого вина.

— Вы намереваетесь туда направиться, сэр? — спросил майор Поллок.

— Что вы, нет, — ответил Джек. — Мы направляемся в Кутали, на дальнюю часть мыса. Если только тот адский тихоход, — сказал он, глядя на транспорт «Тортойз», самый неповоротливый в составе конвоя, — снова не потеряет оттяжки, мы обогнем мыс на этом галсе и войдем в гавань до наступления темноты, тогда вам выпадет возможность дослушать оставшуюся часть истории.

Мистер Моуэт, полагаю, нужно подать сигнал и приготовиться самим, но предоставьте бедному «Тортойзу» достаточно времени. Однажды мы тоже станем старыми и толстыми.

«Тортойз», получив сигнал заранее, отлично обогнул мыс, вызвав тем самым радостные крики на всех кораблях, и конвой лег на курс к дальней точке мыса Ставро, обойдя её с наветренной стороны на расстоянии полумили, как раз пока капитан Обри заканчивал свой одинокий ужин. Пока его финансовое положение не стало таким неопределенным, Джек устраивал стол на традиционный манер, почти всегда приглашая двух или трех офицеров и мичмана; и даже сейчас частенько (помимо всего прочего он чувствовал, что это его обязанность — убедиться в том, что и в нищете мичманской берлоги его молодые джентльмены не забыли, как подобает питаться приличному человеку), но теперь он чаще приглашал на завтрак, который требовал меньших усилий.

Тем не менее, когда он узнал о судьбе корабля, то чувствовал нежелание кого-либо приглашать: все такие радостные, кроме меланхоличного Гилла, что он ощущал фальшь, скрывая знание, которое сделает их дни столь же печальными, как и его собственные.

Он обедал не в капитанской столовой, а сидя лицом к большому кормовому окну, и за стеклом стелился кильватерный след, белая пена на зеленой глади, такая белая, что чайки, парящие и пролетающие сверху, выглядели блекло. Зрелище настолько захватывающее, что Джек никогда от него не уставал: благородный изгиб сияющего оконного переплёта, столь непохожего на обычные окна на суше, а за ним — безграничное море, полная тишина, и все только для него. Если он проведет остаток жизни за половинное жалование в долговой тюрьме, это останется с ним навсегда, размышлял Джек, доедая остатки кефалонского сыра. И в этом заключено нечто большее, чем любая награда, на которую он мог рассчитывать.

В самом нижнем окне по правому борту показался кончик мыса Ставро — серая известняковая скала высотой семьсот футов с руинами античного храма с одной уцелевшей колонной на вершине. Мыс медленно появлялся в секциях окна, плавно поднимаясь и опускаясь из-за качки. Мимо пролетела стая кудрявых пеликанов, скрывшись за левым бортом. И как раз когда Джек хотел подать голос, послышался крик Роуэна: «Все наверх!», после чего последовал пронзительно резкий и долгий свист боцманской дудки. Однако после команды не раздался ни стук поспешных шагов, ни вообще какой-либо звук, поскольку «сюрпризовцы» уже ожидали этого маневра последние пять минут.

Команда тысячи раз делала поворот, часто в кромешной темноте в условиях опасной качки, поэтому едва ли стоило ожидать, что моряки начнут метаться туда-сюда, подобно кучке топчущих траву сухопутных крыс.

Однако к последним командам относились серьезней, чем просто к формальности: «К повороту приготовиться», — крикнул Роуэн, и Джек ощутил движение. «Подтянуть грот», — и в иллюминаторе в обратной последовательности пронеслись пеликаны и мыс: «Сюрприз» встал носом к ветру, и команда, безусловно, спустила грота-галс и подтянула парус. «Ослабить и подтянуть», — небрежно крикнул Роуэн, и инерция поворота усилилась. Хиосское вино в бокале Джека начало вращаться независимо от волн, пока корабль устойчиво не выровнялся на новом курсе. Снова послышался голос Роуэна: «Дэвис, ради Бога, оставь это штуковину в покое». Каждый раз, когда «Сюрприз» менял направление и выравнивал реи, Дэвис сильней, чем нужно, затягивал узел на булине фор-марселя, и этот силач с отвратительной координацией иногда вырывал стропу из кренгельсов.

— Киллик, — позвал Джек, — от пирога из Санта-Мауры ещё что-то осталось?

— Нет, не осталось, — ответил Киллик снаружи. С набитым ртом, очевидно, но это не могло скрыть его злобного торжества. Когда капитан питался в кормовой каюте, стюарду приходилось на несколько ярдов дальше нести посуду в обоих направлениях, что его злило. — Сэр, — добавил он, проглотив.

— Ничего страшного. Принеси мне кофе, — и спустя несколько минут: — Поторопись.

— А я что делаю? — крикнул Киллик, входя с подносом и согнувшись в три погибели, как будто преодолевал дистанцию размером с бескрайнюю пустыню.

— Приготовлен ли кальян на случай, если турецкие офицеры поднимутся на борт? — спросил Джек, наливая себе чашку.

— Готов, да, сэр, готов, — ответил Киллик, куривший его почти все утро вместе с Льюисом, капитанским коком. — Я посчитал своим долгом его раскурить, вот значит как, и табака уже почти не осталось. Может, добавить?

Джек кивнул.

— А что с подушками?

— Не волнуйтесь, сэр. Я взял с коек кают-компании, и парусный мастер над ними поработал. Подушки готовы, а также мятные лепешки. Их загрузили на Мальте; необычайно популярная штука в восточном Средиземноморье, они отлично заполняют паузы в разговорах в греческих, балканских, турецких и левантийских портах.

— Это хорошо. Что ж, через пять минут я хотел бы видеть мистера Хани и мистера Мэйтленда.

Они являлись старшими в его жалкой мичманской каюте, и сейчас уже давно значились по судовой роли помощниками штурмана и вполне были способны нести вахту — приятные, знающие морское дело молодые люди, хотя и не образец совершенства, но хорошие будущие офицеры. Будущие — вот в чем проблема. Для того чтобы получить повышение, молодой человек сначала должен сдать экзамен на лейтенанта, а потом кто-то или что-то должно убедить Адмиралтейство назначить его на должность лейтенанта на корабле, а без этого он так и останется мичманом, сдавшим экзамен на лейтенанта, до конца своей морской карьеры. Джек знавал многих «юных джентльменов» лет сорока и старше. Он вряд ли сможет что-либо поделать со вторым этапом, но ничего нельзя поделать, пока они не пройдут первый, а он мог хотя бы помочь им пройти этот этап.

— Проходите, — сказал он, повернувшись, — проходите и садитесь.

Они не чувствовали за собой какого-либо действительно гнусного злодеяния, но также не хотели искушать судьбу поспешной уверенностью и сели смиренно, с осторожно-почтительным выражением лиц.

— Я заглянул в судовую роль, — продолжил Джек, — и обнаружил, что вы уже отбыли срок своей каторги.

— Да, сэр, — сказал Мэйтленд. — Я отслужил полные шесть лет, и все действительно на море, сэр, а Хани не хватает всего двух недель.

— Вот как, — высказался Джек. — И мне кажется, вы могли бы попытаться пройти экзамен на лейтенанта, как только мы вернемся на Мальту. Двое из присутствующих в комиссии капитанов — мои друзья, и хотя я не утверждаю, что они будут вам неподобающе благоволить, но, по крайней мере, не станут заваливать, что уже немало, если вы волнуетесь, а большинство людей на экзамене волнуются. Я сам таким был. Если вы решите ждать до Лондона, тогда увидите, что это куда более непростая задача. В мои дни можно было экзаменоваться только в одном месте: в Департаменте военно-морского флота в Лондоне, даже если приходилось ждать этого год за годом, пока не удастся вернуться с Суматры или побережья Коромандела.

Джек снова вспомнил каменное великолепие Сомерсет-хауса в ту первую среду месяца, огромный круглый зал с тридцатью или сорока длинноногими неуклюжими юношами, прижавшими к себе сертификаты, каждый с кучкой родственников, иногда очень внушительных и почти всегда враждебно настроенных к другим кандидатам: швейцар вызывает по двое. Нужно подняться по лестнице, одного приглашают, а второй ожидает около белых округлых поручней, напрягая слух, чтобы различить вопросы: слёзы на глазах вышедшего парня, когда входил он сам...

— А здесь, видите ли, больше похоже на семейные посиделки.

— Да, сэр, — хором ответили мичманы.

— Я не боюсь того, что вас завалят в морском деле, — продолжил Джек. — Нет. Вас обоих может погубить навигация. Что до этого, — он поднял работы молодых джентльменов, которые и старшие, и младшие мичманы должны были передавать морскому пехотинцу у двери его каюты каждый день, как только определят положение корабля в полдень, — они весьма хороши, и так случилось, что данные точны. Но получены они скорее на основе вашего опыта, и я боюсь, если вас спросят о тонкостях теории — а сейчас экзаменаторы делают это все чаще — то вы смешаетесь. Хани, предположим, вы знаете снос корабля и его скорость по данным лага. Как вы определите угол поправки, чтобы проложить истинный курс?

Хани выглядел ошеломленным и ответил, что сможет найти угол, если ему дадут время и бумагу. Мэйтленд сказал, что сделает так же. Формула есть у Нори.

— Осмелюсь предположить, вы это сделаете, — ответил Джек. — Но вся суть в том, если вы летите в Тартар, то не сможете заглянуть в книгу, не будет у вас ни времени, ни бумаги. Вы должны сразу заявить, что скорость корабля соотносится к синусу угла сноса, так что снос есть синус угла поправки. Я не думаю, что нужно многое исправлять, так что если хотите, можете приходить сюда после обеда, постараемся отточить ваши навигационные знания.

Когда они ушли, Джек записал некоторые особенно затруднительные моменты, с которыми необходимо разобраться — с прямым восхождением солнца и звездным дополнением — всё то, что пришло на ум, когда он разговаривал с Секстаном Дадли, капитаном и ученым, который презирал простых моряков и мог оказаться членом экзаменационной комиссии наряду с близкими друзьями Джека. Потом Джек вышел на палубу. «Сюрприз» уже преодолел половину бухты Кутали и несся с наветренной стороны конвоя, как элегантный лебедь в стае обычных и грязноватых гусят.

Все пассажиры смотрели на открывающийся пейзаж, и хотя Джек хорошо его знал, он все же изумился, вспомнив первые свои впечатления: ширину бухты, наполненной мелкими суденышками и трабаколлами, величественную береговую линию скал, погружающихся прямо в глубину, скученный укрепленный город, поднимающийся из бухты в гору под углом в сорок пять градусов и сияющий в свете солнца — розовые крыши, белые стены, светло-серые валы, зеленые медные купола, а за ним — вздымающиеся еще выше горы, с одной стороны голые, с другой — темнеющие лесом, горные пики скрывались в редких белых облаках.

— Теперь, сэр, — обратился Джек к майору Поллоку, — вы видите, откуда мы начинали. Вон там, на углу мола, мы установили массивную двойную опору и протянули канат прямо над нижними валами — через центр города к самой цитадели. Трос мы натянули туго, как скрипичную струну, и усердно налегали перед и после прохождением самых сложных мест, и орудия поднимались легко, как по маслу. Это первый этап. Второй я не могу показать вам отсюда из-за слепой зоны за цитаделью, но вот там, где она снова идет вверх, на зеленом холме пониже тех освещенных утесов, можно различить линию подземного акведука. Но вот что я подумал: наверняка нужно сначала рассказать о политической ситуации. Она оказалась довольно сложной.

— Прошу прощения, сэр, — вмешался Моуэт, — но я предполагаю, что бей отчалил.

— Черт возьми, так рано? — удивился Джек, поднося к глазам подзорную трубу. — Вы совершенно правы, а с ним и наш дорогой поп. Салютуйте. Это мои союзники в том деле, — обратился он к Поллоку, когда канонир промчался к корме с жаровней, — и я должен прерваться на мгновение, поскольку увидел с полдюжины шлюпок, готовых следовать за ними.

Салют «Сюрприза» еще не закончился, а турки уже начали отвечать с батарей немного южнее нижнего города; они весьма неплохо поживились французской артиллерией в Марге, как пушками, так и боеприпасами, и в бодрой турецкой манере случайно запулили ядро, просвистевшее неподалеку от рыбацких лодок.

Через несколько минут христиане в цитадели присоединились со своими двенадцатифунтовками и справились куда лучше. Густой дым повис над Кутали и снизу, и сверху: горы гоняли эхо туда-сюда по заливу, и можно было также услышать треск мушкетов, пистолетов и охотничьих ружей. «Сюрприз» был на редкость популярным кораблем у куталийцев — он уберег их от двух алчных беев-тиранов и обеспечил всем необходимым, чтобы сохранить фактическую независимость. Не из бескорыстной щедрости, а в результате кампании против французов, но результат от этого не изменился, как и доброжелательность.

Фактический властитель маленького государства поднялся на борт корабля во всем великолепии торжественной встречи: свистят боцманские дудки, морские пехотинцы берут «на караул», офицеры в лучших мундирах стоят с обнаженной головой, звучит барабанная дробь. Шиахан-бей, невысокий, широкоплечий, покрытый шрамами и седой турецкий воин с раскинутыми руками подошел к Джеку и расцеловал его в обе щеки, а сразу после — отец Андрос, который так нравился сюрпризовцам, что те выразили свое одобрение сдержанным гулом.

— Где Пуллингс? — по-итальянски спросил отец Андрос, оглядываясь.

На мгновение Джек не мог вспомнить по-итальянски «стал коммандером», поэтому бросил на греческом:

— Promotides, — показывая наверх. Но видя, что они шокированы и явно опечалились, а священник перекрестился в православной манере, Джек постучал по эполетам и вскричал: — Нет, нет. Он capitano, pas morto, elevato in grado, — и громко позвал: — Доктор Мэтьюрин! Позовите доктора.

В возникшей паузе священник окликнул шлюпку, чтобы подняли остолбеневшую маленькую девочку, стоявшую на носу, но не решавшуюся сесть, в накрахмаленном платье, изнемогающую от жары и напудренную, почти потерявшую сходство с живым человеком. Она держала огромный букет роз размером с нее. Поднять её на борт оказалось той еще задачкой: девчушка горячо противилась любым попыткам разделить её с цветами и всему, что могло помять ее пышное малиновое платье. В конце концов, она очутилась на палубе, и, не отрывая глаз от отца Андроса, оттарабанила приветствия Джеку, после чего неохотно вручила ему букет.

Тем временем «Сюрприз» встал на якорь и взял грот-марсель на гитовы, вот тут-то на салинге и обнаружился доктор Мэтьюрин — экстраординарно высокая для него позиция. Большую часть утра он провел сидя на широкой, удобной платформе грот-марса в надежде увидеть пятнистого орла — величайший дар этих берегов, и его терпение вознаградилось аж двумя, играющими друг с другом и летящими так низко, что он смог заглянуть им в глаза; но марсель мешал обзору, и со страхом и возбуждением доктор, не отрывая взгляд от неба, медленно вскарабкался наверх, на эту лихую высоту.

С салинга действительно открывался прекрасный вид на птиц; но они давно исчезли, взмывая все выше и выше в небо, пока не скрылись в легких облаках. С тех пор Мэтьюрин гадал, как спуститься вниз. Чем дольше он рассматривал пустоту внизу, тем невероятнее ему казалось, что когда-либо удастся достичь этого мерзкого салинга. Доктор судорожно хватался за брам-стеньгу и всевозможный такелаж. Он понимал, что если просто решительно повиснет на руках, лучше с закрытыми глазами, то ноги, скорее всего, нащупают опору; но это понимание принесло мало практической пользы и привело не к действиям, а только к бесконечным размышлениям о слабости человеческой силы воли и истинной природе головокружения.

Джек по завершении церемонии с цветами поймал выразительный взгляд своего лейтенанта и понял все на лету. Поцеловал маленькую девочку, передал букет рулевому и сказал:

— Бонден, дуй на мачту: спусти доктора в «воронье гнездо» и на пути вниз покажи ему самый удобный способ добраться до палубы. И скажи, что я жду его у себя в каюте.

К тому времени как Стивен достиг палубы, на ней толпились католики, православные, мусульмане, иудеи, армяне, копты, все с подарками, и еще больше людей подплывало в небольших лодках. А когда он вошел в каюту, та была полна ароматного дыма от кефалонского табака; кальян бурлил где-то в середине, а капитан Обри, отец Андрос и Шиахан-бей сидели вокруг на диванных подушках, или, если точнее, на всех сюрпризовских подушках, поспешно накрытых сигнальными флагами, и попивали кофе из веджвудских чашек. Доктора радушно поприветствовали, даже с любовью, и вручили янтарный мундштук.

— Нам невероятно повезло, — сказал Джек. — Если я не ошибаюсь, люди бея обнаружили огромного медведя, и завтра мы идем на него охотиться.

«Медведь действительно оказался невероятно большим, дорогая...» — написал капитан Обри в письме, помеченном: «Сюрприз», неподалеку от Триеста — «...и будь мы немного храбрее, то у тебя была бы его шкура. Он стоял в бухте, спиной к скале, семь или восемь футов в холке — глаза сверкают, из красной пасти капает пена, шерсть дыбом — прямо вылитый адмирал Дункан. Мы могли застрелить его много раз. Но Стивен закричал: «Нет, нет, медведь — это джентльмен, его подобает убить рогатиной». Мы согласились и попросили, чтобы он показал нам как. И не подумаю, возразил доктор: он заботится только о достоинстве медведя: честь убить его, несомненно, принадлежит воину, а не миротворцу. Это невозможно отрицать, но встал вопрос, кому же именно.

Я решил, что бей, безусловно, имеет приоритет, будучи выше чином, он же сказал, что это полная чушь — хорошие манеры требуют уступить право гостю. Пока мы бросали жребий, медведь опустился на четвереньки и спокойно скрылся в маленькой заросшей лощине возле скалы, чертовски неудобное место, чтобы до него добраться. Наконец, кто-то предложил, что и Шиахан, и я должны сделать это вместе.

Мы не могли отказаться, и уверяю тебя, долго шастали в тех чертовых кустах, пригнувшись и крепко сжимая рогатины, вглядываясь в густые тени и ожидая, что мерзавец нападет в любую секунду — он был огромен, как ломовая лошадь, хотя лапы покороче. Те собаки, что остались к этому времени в живых, осторожничали и держались далеко позади нас, и мы их отозвали на тот случай, чтобы дурацкий лай не помешал услышать медведя. Вот так мы крались, держа ухо востро, и я никогда в своей жизни так не боялся. Потом Стивен взвизгнул: «Ушел», — вопил и размахивал шляпой, и вдали на расстоянии в четверть мили мы увидели медведя, взбирающегося по склону горы, как заяц-переросток.

Нам пришлось бросить это дело, поскольку мне требовалось вернуться на корабль; но Боже, любимая, как же тот день даже с той ничтожной сворой гончих поднял мне настроение! То же сделала и жалкая пародия на атаку, когда следующей ночью мы попали в штиль около Корфу, и весьма предприимчивый командующий гарнизоном острова, французский генерал Донцелот, выслал несколько шлюпок, пытаясь захватить один или два корабля конвоя.

У них ничего не получилось, и никто серьезно не пострадал, но когда поднялся ветер, один из «торговцев» в суете навалился на нас, оторвал нам утлегарь. Хорошо, что мы добрались до относительно спокойных вод, где много наших друзей, которые могут защитить: три фрегата и как минимум четыре шлюпа или брига. Мы только что прибыли, и я их еще не видел: Хэрвей, старший морской офицер, завтра утром отправится в Венецию. Но Баббингтон здесь, на «Дриаде», мы еще не успели бросить якорь, а он уже пригласил меня отужинать. А еще молодой Хост. Вытворяет просто чудеса, очень активный офицер, хотелось бы мне, чтобы он мне нравился больше, но в нем есть нечто от Сиднея Смита, какое-то самодовольство и склонность к театральности, при этом он спалил ужасающее количество мелких захваченных призов, что не принесло ему особой пользы, а французам большого вреда, но разорило несчастных бедолаг, ими владеющих.

Это строго между нами, дорогая, никому не рассказывай. 

Гарри Коттон тоже здесь, на «Нимфе». Когда мы прибыли, он находился на берегу, но его хирург нас навестил (думаю, ты помнишь его: мистер Томас, разговорчивый джентльмен, который приходил к Стивену, когда тот остановился у нас), чтобы просить доктора Мэтьюрина помочь ему в некой весьма непростой операции. Томас поведал, что сейчас существует почтовое сообщение через Вену, по крайней мере, пока. Положение в этих краях весьма запутанное: местные французские командиры весьма способные, энергичные, изобретательные люди, и иногда мне кажется, что наши союзники... Но, пожалуй, лучше оставить это при себе. И мне, любимая, пора уже заканчивать письмо, поскольку я только что услышал, как пришвартовалась барка Гарри Коттона, а его старый рулевой прохрипел: «Нимфа, Нимфа», словно дельфин-астматик.»

А на борту «Нимфы» доктор Мэтьюрин, склонившись над пожелтевшим, блестящим от пота и полным ужаса лицом пациента, произнес:

— Вот и все. До свадьбы заживет, — а потом обратился к его столь же бледным и напуганным товарищам: — Можете его отвязать и унести.

— Благодарю, сэр, — прошептал пациент, когда Стивен вытянул зажатый в его зубах кожаный ремень, — премного благодарен за ваши старания.

— Разумеется, я прочел ваше описание операции, — проговорил хирург «Цербера», — но не ожидал таких пыток. Это похоже на акт ловкого обмана.

— Я восхищаюсь вашим мужеством, сэр, — высказался хирург с «Рэдвинга».

— Идемте, джентльмены, — предложил мистер Томас. — Думаю, мы все заслужили по стаканчику.

Все прошли в пустую кают-компанию, где мистер Томас разлил бутылочку токайского.

— Мой следующий случай, — сообщил он после того, как они немного посплетничали о Мальте и тулонской блокаде, — совершенно банальная блуждающая пуля, пистолетная пуля, выпущенная несколько лет назад, а сейчас причиняющая серьезную боль после физических нагрузок. Пуля находится в лопаточной мышце и не представляет собой особого интереса для хирурга-натурфилософа, но окружена весьма романтическим ореолом.

— Вот как? — спросил Стивен, поняв, что ожидается ответ, но все остальные молчат.

— Да, сэр, — с удовлетворением ответил Томас. — Позвольте мне рассказать с самого начала?

Предложение выглядело разумным, но друзья мистера Томаса уже слышали эту историю и видели исполнение надлобковой цистотомии доктором Мэтьюрином. Они выпили токайское и попрощались, и даже Мэтьюрин лишь слабо улыбнулся в знак согласия.

— Что ж, некоторое время назад мы покинули Полу курсом зюйд-вест, дул легкий ветерок примерно с норда или что-то вроде того, и очень рано утром или, скорее, поздней ночью, в общем, еще до того как свистали бездельников, и попутно хочу заметить, что довольно странно называть их бездельниками, еще удивительнее, чем называть штурмана, казначея и хирурга нонкомбатантами [44]. Могу с уверенностью сказать, что когда я служил помощником хирурга на старой «Андромеде», или ассистентом хирурга, как мы говорим сейчас, и это куда более правильно, ведь слово «помощник» имеет некий разговорный, обыденный оттенок, ни в коей мере не подходящий для ученых мужей, так вот, я участвовал в шлюпочных или десантных операциях на ялике (дважды даже им командовал!) или баркасе чаще, чем подавляющее большинство мичманов на линейных кораблях. Но, как я уже упоминал, или, по крайней мере, намеревался, самое лучшее время для рыбалки — пока день еще не сменил ночь и не поднялся ветер. Уж поверьте, рыбу может распугать даже нечто хоть немного сильнее легкого брамсельного ветерка. Так вот, такое время лучше всего подходит для ловли рыбы, которую в тех краях называют скумбрией, полагаю, нечто похожее на нашу макрель, хотя наживку для неё подобрать сложней. Я ловил рыбу с кормы, чуть в стороне от кильватерного следа на кусочки бекона, вырезанные в форме песчанки — некоторые уверяют, что скумбрию лучше ловить на красную шерстяную фланель, но я остался верен кусочкам бекона. Заметьте, — сказал Томас, подняв палец, — бекон нужно как следует вымочить. Но когда он отмокнет сутки в чане и станет мягким, ничто не сможет сравниться с этой гибкой, белой, жирной шкуркой при ловле большой рыбы. Итак, вместе с лейтенантом морской пехоты мы ждали улов на завтрак для кают-компании — поверьте, нет ничего лучше, чем просто обжарить ее на раскаленной, хорошо смазанной маслом решетке: все эти искусно сделанные соусы и сковородки просто лишают рыбу истинного вкуса — но у меня еще даже ни разу не клюнуло, как Нортон закричал: «Погоди!» или, может «Тихо!» — что-то в этом роде. Нортон, нужно сказать, морской пехотинец: Уильям Нортон из семейства Уэстморленд, родственник Коллингвудов. «Послушай, — говорит он, — разве это не пальба из мушкетов?» Так и оказалось.

И после дотошного пересказа слов вахтенного офицера, его изначального скепсиса и возрастающей уверенности, и как «Нимфа» легла на другой галс, мистер Томас весьма неторопливо сообщил, что поднявшееся над восточным горизонтом солнце осветило гуари [45], этот корабль, очевидно, только что захватил небольшой ялик и тянул его на буксире. Фрегат немедленно и с похвальным усердием пустился в погоню, поскольку восходящее солнце явило на борту гуари французские мундиры. Но вскоре выяснилось, что преследуемый, который мог плыть куда круче к ветру, чем «Нимфа» со своим прямым парусным вооружением, с наветренной стороны обогнет мыс Промонторе, чего фрегат не сможет, и гуари скроется.

Здесь мистер Томас пустился в рассуждения о мореходстве — о преимуществах косого парусного вооружения против прямого и множестве всевозможных комбинаций, которые следовало использовать, получив настоящую мощь ветряной мельницы, теперь уже измеренную одним его другом — на все это Стивен не обращал никакого внимания, пока не услышал слова «так вот, вкратце, когда гуари находился на расстоянии кабельтова от мыса, у него сорвало фок — тот улетел по ветру, естественно — а на палубе какой-то парень заметался как чертик из табакерки, сбивая всех направо и налево».

— Конец действа я не видел, поскольку капитан окрикнул меня с той излишней, нетерпимой спешкой, которой подвержены моряки, требуя убраться с дороги — между прочим, хочу сказать, что на следующий день, когда он должен был принимать пилюли, я дал ему весьма приличную дозу, не колеблясь добавил две капельки настойки колоцинта в его слабительное, ха-ха-ха! Слава колоцинту и жидкому стулу. Разве вас это не позабавило, мой друг?

— Весьма-весьма, коллега.

— Я снова вернулся на палубу, когда наш корабль лег в дрейф, а шлюпка возвращалась с захваченного гуари, и в шлюпке сидел он, хохотал во всю глотку и махал друзьям, выстроившимся вдоль поручня и приветствующим его.

— О ком вы, коллега?

— О «чертике из табакерки», разумеется. Он хохотал во все горло, потому что ему удалось сбежать от французов, и махал своим друзьям на палубе, потому что служил на этом самом корабле до того как попал в плен. Когда-то был третьим лейтенантом на «Нимфе», и там все еще осталось полно его сослуживцев. Вот почему это так романтично, понимаете? Он удрал от французов, греб в море на маленькой шлюпке в надежде найти английский фрегат, который, как он слышал, крейсировал туда-сюда неподалеку от мыса, и его догнал вражеский патруль, когда он уже увидел наши марсели, а когда его спасли, то в последний момент он заметил, что спасителем оказался его собственный корабль. Должен сказать, именно он перерезал фал на гуари, отчего парус унесло в море. Спасен собственным кораблем! Если это не романтично, тогда я не знаю, что такое романтика.

— Уверен, даже Бэв из Антона [46] с ним не сравнится. И это тот джентльмен, которого мы будем вскоре оперировать? Я рад. Всегда замечал, что человек с позитивным настроем выздоравливает быстрее остальных; и хотя извлечение блуждающей пули не похоже на рискованное хирургическое вмешательство, хорошо, когда все шансы на нашей стороне.

— Да, конечно, — с сомнением согласился Томас. — И наверняка мне стоило прооперировать его раньше, когда он был таким веселым; но в последние дни он резко погрустнел, погрузился в глубокую мрачную меланхолию — как висельник какой-то, потому что один болтливый дурак, знакомый, как и все мы, со сплетнями Валлетты, растрепал, что его... — Томас замолчал и кинул на Стивена многозначительный взгляд, — его жена вела себя весьма несдержанно. Вы понимаете, о чем я и о ком. Но надеюсь, это маленькое кровопускание принесет ему покой: не стоит забывать, что та же беда постигла уже многих мужчин, и большинство из них пережило эту травму.

Стивен намека Томаса не уловил, остался совершенно спокойным и спросил:

— Вы подготовили его к операции?

— Да. Три драхмы мандрагоры на пустой желудок.

— Мандрагора... — с легким презрением начал Стивен, но вошел морской пехотинец и прервал его речь.

— Мистер Филдинг шлет свои приветствия, — произнес он, — и спрашивает, почему его еще не прооперировали. Говорит, что ждет в лазарете уже дольше одной склянки.

— Передайте ему, что мы уже идём, — ответил мистер Томас. — Что вы имеете против мандрагоры, коллега?

— Совсем ничего, — отозвался Стивен. — Это мистер Чарльз Филдинг? Тот, о ком вы упоминали? Лейтенант военно-морского флота Чарльз Филдинг?

— Ну да. Я так и сказал, вы забыли? Чарльз Филдинг, муж дамы с псом, который так любит капитана Обри. Так вы не поняли намек? Не уловили смысл? Удивительно. Но это строго между нами.

Они прошли в лазарет, где, стоя в ярком свете из решетки над головой и выглядывая из полупортика, расположился высокий, темноволосый и крупный мужчина, который словно сошел с картины в комнате Лауры: на нем даже были те самые полосатые панталоны. Мистер Томас представил Стивена, и Филдинг спросил в дружеской манере:

— Как поживаете, сэр? — раскланиваясь, но без особого усердия.

Стало понятно, что то ли мандрагора мистера Томаса, то ли выпитый Филдингом ром возымели значительный эффект: голос лейтенанта был хриплым, а речь путаной. Стивену никогда не приходилось видеть человека, который с радостью ложится на операционный стол, сундук или стул; даже храбрейший опешил бы перед лицом хладнокровно сделанного надреза, а большая часть моряков постарались бы добавить изрядную порцию к предписанному снотворному.

Тем не менее, мистер Филдинг не впадал в крайности, как множество пациентов, а полностью держал себя в руках, и когда он снимал рубаху, то замечание, что лучше бы связать ему руки, потому что «если вы случайно дернетесь, мы можем задеть ножом артерию или перерезать важный нерв», принял удивительно спокойно и с мрачным и упрямым видом уселся, крепко стиснув зубы.

Пуля находилась глубже, чем предполагал Томас, и хотя они ковырялись в его спине, Филдинг что-то проворчал только раз или два, а когда её извлекли, глубоко дышал и обильно вспотел. Зашив спину и освободив ему руки, Томас взглянул Филдингу в лицо и сказал:

— Вы должны какое-то время лежать здесь в покое. Я пришлю санитара, чтобы с вами посидел.

— Я с радостью посижу с мистером Филдингом, — вызвался Стивен. — Когда ему станет лучше, я с огромным удовольствием выслушаю историю его побега.

Горячий и крепкий кофе довольно скоро вернул мистера Филдинга к жизни. После второй чашки он потянулся к своему сюртуку, вытащил из кармана кусок холодного пудинга с изюмом и мгновенно его поглотил.

— Прошу прощения, — с набитым ртом пробормотал он, — но за последние месяцы я так изголодался, что всегда ношу что-нибудь с собой.

Затем он громко приказал санитару принести из своей каюты бутылку в оплётке. Санитар, уже пожилой и властный, пользующийся на нижней палубе большим уважением, заколебался, поскольку в лазарете спиртное было запрещено, и посмотрел на Стивена; но мрачное лицо Филдинга мгновенно стало еще мрачнее и приобрело крайне опасное выражение, а в голосе зазвучала сталь лейтенанта-тирана, который секунду спустя после приказа мог пустить в ход кулаки. Филдинг явно относился к числу людей очень темпераментных.

Бутылка в оплётке появилась, и, предложив сначала Стивену, Филдинг сделал один долгий глоток вина, а затем еще один.

— Пока хватит, — сказал Стивен, забирая бутылку. — Нельзя допустить еще большей потери крови. Вы потеряли много сил. Не сомневаюсь, что ваше путешествие было весьма долгим и трудным.

— Если по прямой, то расстояние не очень большое, — ответил Филдинг. — Курьер наверняка прошел бы менее чем за неделю. Но мы шли, прячась днем и крадясь ночами, по козьим тропкам или напрямик, не разбирая дороги, часто сбиваясь с пути, все это заняло больше двух месяцев. Семьдесят шесть дней, если быть точным.

Филдинг говорил без особого интереса и замолчал, словно не собирался продолжать.

Несколько минут они сидели молча, фрегат мерно покачивался, освещенное солнцем море отражалось на потолке. «Два с половиной месяца, — подумал Стивен, — это же в точности совпадает с первым из писем, которые так обеспокоили Лауру, первым из поддельных писем».

— Но что касается трудностей, — заговорил вдруг Филдинг после паузы, — да, путешествие выдалось и впрямь тяжелым. Питались только тем, что украли или поймали, а в горах даже этого не было. Вечно мокрые и замерзшие... Вильсон умер во время снежной бури в Трентино, Корби так обморозил ноги, что едва ковылял. Мне, почитай, еще повезло.

— Если вам это не доставляет неудобств, я с радостью выслушаю даже краткий пересказ вашего побега, — сказал Стивен.

— Хорошо, — согласился Филдинг.

Он был узником крепости в Бише, места, предназначенного для строптивых военнопленных или тех, кто пытался сбежать из Вердена. Почти все время он провел в одиночной камере, так как во время побега убил жандарма.

Но пожар в части крепости и последующие ремонтные работы привели его в ту же камеру, где сидели Уилсон и Корби, а поскольку наступила неразбериха — недавно сменился комендант крепости — они решили попробовать еще раз. Во время предыдущих попыток каждый по отдельности пытался добраться до Ла-Манша или портов Северного моря, теперь же решили пойти другим путем, в восточном направлении — к Австрии, и далее к Адриатическому морю. Следовало все делать быстро, пока в крепости находились рабочие и стройматериалы. Корби — самый старший, прирожденный лидер, свободно говорящий на немецком, отбросил привычную осторожность и рассказал многим другим офицерам, что они втроем собираются сбежать. Некоторые действительно помогли, снабдили схематичными картами, карманной подзорной трубой, довольно точным компасом, дали немного денег и куски ткани и веревки в дополнение к имеющимся.

Когда однажды поздним, темным и ненастным вечером другие пленники устроили беспорядки во внутреннем дворе крепости, они втроем спустились по внешней стене, а как только достигли земли, их друзья втянули и спрятали веревку. У беглецов была целая ночь форы, и они двинулись к Рейну с максимально возможной скоростью, стремясь добраться до моста из лодок, через который шла дорога в Раштатт.

Они добрались до него только к полудню, намного позже, чем рассчитывали, но там им неожиданно крупно повезло. Когда они лежали в леске, наблюдая за мостом, чтобы изучить действия часовых, то увидели религиозную процессию, движущуюся по дороге как раз рядом с ними, процессия состояла из отдельных групп, каждая в пару сотен человек, все несли зеленые ветви и пели. Знаменосцы впереди уже начали пересекать мост, и моряки срезали пару веток, соскользнули на дорогу и присоединились к толпе, распевая по мере сил и якобы горя религиозным пылом. Мало кто обратил на них внимание — это оказалось сборище из нескольких деревень, и если кто спрашивал, Корби отвечал, пока остальные пели.

Они пересекли мост, а за ними еще одна колонна поющих. Корби купил в городе черного хлеба и вяленой говядины. В то время они еще выглядели вполне респектабельно, в добротных голубых сюртуках без знаков различия, но по возвращению Корби стали расспрашивать. К счастью, это оказался очень простодушный, впечатлительный молодой новобранец, которого было легко обмануть. От него Корби узнал, что разыскивают трех английских офицеров. Поэтому следующую неделю они тщательно прятались в лесах, передвигаясь только в темноте, и к концу этой недели из-за дождливой погоды, ночевок на земле и падений в грязь сотен ручьев, стали выглядеть как весьма подозрительные бродяги.

С помощью бритвы им удавалось сохранять опрятный вид; но этого не хватало — все собаки лаяли им вслед, а если случайно они проходили мимо местного жителя, то приветствие Корби натыкалось на испуганный, беспокойный взгляд. Они не осмеливались приближаться к деревням. И потому долгий и неторопливый поход на юго-восток оказался куда медленнее, чем они ожидали. Беглецы питались тем, что удавалось найти — сырой репой с полей, картофелем, незрелой кукурузой, мелкой дичью — неделя за неделей, пока сильно не ослабели, особенно из-за постоянных дождей.

Иногда на них охотились, пару раз егеря, но почти всегда местные, то ли потому что они совершали набеги на фермы, то ли потому что патрули узнали об их присутствии. Филдинг рассказывал о постоянном страхе и ощущении загнанности, которые вскоре стали привычными, почти нормой. Рассказал он и о дикой ненависти не только к преследователям, но и к любому, кто мог их выдать: однажды они едва не убили пару детишек, наткнувшихся на их убежище. Поведал Филдинг и о том, что эта ненависть проникла и в их отношения, сделав их разногласия весьма опасными и, если такое вообще возможно, усилила уныние последних недель похода. Филдинг говорил с таким пылом, какого Стивен никак не ожидал, судя по его внешне невозмутимому лицу.

— Поражаюсь, вы смогли это выдержать, — заметил Стивен, когда Филдинг перешел к тому моменту, когда беглецы поняли, что заблудились. Два дня карабкаясь по голым горам вообще без еды, они глянули вниз в долину и увидели не австрийский пограничный пост, как ожидали, а реющий над оккупированной Италией французский триколор: узкая, лишенная растительности долина с фортом на возвышенности посередине, ни одной деревни, ни ферм, ни летних хижин пастухов. И никакой возможности к отступлению.

— Что касается меня, — продолжил Филдинг, — меня поддерживало... поддерживало конкретное чувство, и я бы прошел в два раза больше, если бы меня держали ноги. Думаю, остальные испытывали то же самое, и когда я думаю о тех тяготах, которые они вынесли напрасно, то клянусь, не вижу в этом мире справедливости. Сомневаюсь, что их жены оказались шлюхами.

— Что случилось с мистером Корби?

— Его убили. Всего за три дня до конца за нами погнался кавалерийский патруль, мы уже достигли побережья, уже видели корабли. Корби не мог бежать, и солдаты буквально изрубили его на куски, хотя он был безоружен. Я забрался в болото, в камыши, воды было вот до сих пор, — Филдинг сделал паузу, а потом блеклым тоном продолжил: — Выжил только я, и удачи им не принес. Если не считать с профессиональной точки зрения, возможно, лучше бы я остался в Бише, и даже с этой точки зрения... в любом случае, я не буду спешить на корабль к Мальте.

Теперь Филдинг практически говорил сам с собой, но Стивен все равно почувствовал, что нужно что-то ответить, и сказал:

— Я имел честь познакомиться с миссис Филдинг, и она весьма любезно приглашала меня на свои музыкальные вечера.

— О да, — согласился Филдинг. — Она прекрасно играет. Наверное, в этом проблема. Я не смогу сыграть «Боже храни короля» даже на грошовой свистульке.

Капитан Обри и капитан «Нимфы» Коттон когда-то вместе служили мичманами, даже не мичманами, а юнгами, их занесли в списки старого «Резолюшена», как капитанских вестовых, абсолютно бесполезных. Они и в двенадцать лет особо друг с другом не церемонились, отношения не изменились и по мере роста в чинах, но сейчас Джек, сопровождая приятеля вниз, удивился, увидев сдержанное, неловкое, даже пристыженное выражение на лице капитана Коттона.

— Что такое, Гарри, — спросил он, — что тебя беспокоит? Болезни? Огорчения?

— О нет, — ответил капитан Коттон с натужной ухмылкой. — Не совсем.

— Что тогда? Выглядишь так, словно узнал о подлоге в судовой роли или том, что приютил врагов короля.

— Что ж, по правде говоря, Джек, честно признаюсь, дело в том, что у меня для тебя чертовски неприятные новости. Чарльз Филдинг, который сидел в тюрьме в Вердене, а потом в Бише, Чарльз Филдинг, который когда-то служил третьим лейтенантом на «Нимфе» и вторым на «Волаже», сбежал из плена. Мы спасли его возле мыса Промонторе несколько дней назад, и сейчас он у меня на борту.

— Сбежал, правда? — с восхищением откликнулся Джек. — Честное слово, я рад за него! Сбежал из Бише! Боже, вот это да! Я искренне рад. Но что за плохие новости?

— Что ж, — начал Коттон, покраснев и еще больше смутившись, — я думаю... все говорят... в общем, считается, что ты и миссис...

— А, из-за чертовой собаки? — рассмеялся Джек. — Нет, нет. Ничего не было — все это полная чушь, увы — просто глупые сплетни Валлетты. Нет-нет, все наоборот. Мне доставит истинное удовольствие соединить их. Завтра мы отправляемся в обратный путь, так что пусть поднимется на борт в любое время до нашего отплытия, и я домчу его на Мальту в мгновение ока. Прямо сейчас напишу ему записку, — и Джек повернулся к столу.

Ответ на записку не заставил себя долго ждать и пришел с «Нимфы» раньше, чем Стивен вошел в кормовую каюту.

— Вот ты где, Стивен, — сказал Джек. — Я думаю, ты знаешь, что муж Лауры сбежал и сейчас на борту «Нимфы»?

— Знаю, — ответил Стивен.

— Что ж, вот в чем загвоздка, — начал Джек. — Похоже, какой-то чертов кретин сказал ему, что мы с Лаурой любовники. Коттон только что был здесь и мне об этом сообщил. Я тут же это опроверг, естественно, и дабы подтвердить свои слова, сразу же послал записку, предлагая немедленно доставить Филдинга в Валлетту: иначе он сможет попасть туда только через месяц. У меня не было времени посоветоваться с тобой, — Джек обеспокоенно посмотрел на Стивена, — но, в любом случае, так нужно, это самое малое, что я мог сделать. И это следовало сделать без промедления. Я предложил ему свою капитанскую столовую в качестве каюты, она вполне уютная, но вот его ответ.

— Уверен, ты поступил абсолютно правильно, — ответил Стивен, взяв записку. — И не было никакой необходимости консультироваться со мной, мой дорогой, иногда ты неверно понимаешь мои действия. Никакой, — пробормотал он, читая благодарность Филдинга за сегодняшнее письмо капитана Обри и извинения, что он не сможет воспользоваться предложением, однако надеется в скором времени встретиться с капитаном Обри на Мальте.

— Я крайне об этом сожалею, — подытожил Стивен, и хотя Джек знал его очень хорошо, он не мог понять, что Стивен имеет в виду и о чем именно сожалеет. — Я его сегодня оперировал, а позже немного побеседовал, — через какое-то время произнес Стивен. — И хотя ему лучше вернуться с нами, думаю, что если начать его уговаривать, ничего хорошего не выйдет. Даже наоборот. Прав я или нет, но мы должны первыми доставить в Валлетту новости о побеге мистера Филдинга.

— Безусловно. Раз уж с нами пойдет эта негодная лохань Баббингтона, то наверняка придется не распускать бом-брамсели или даже брамсели, хотя даже при таком раскладе до следующего конвоя никто на Мальту отсюда не отправится.

Они замолчали, каждый задумался о своем. Когда-то Джек уже участвовал в случайной дуэли, но с тех пор дуэли ему разонравились, а сейчас тем более, поскольку они почти всегда проводились на пистолетах, которые, как правило, смертоноснее сабель. Дуэли казались Джеку глупыми и даже безнравственными: он никак не желал делать Лауру вдовой, а еще меньше — Софи.

— Шлюпка подана, сэр, если вам угодно, — произнес Бонден громким «морским» голосом, нарушив тишину в каюте.

— Шлюпка? — переспросил капитан Обри, прервав размышления.

— Именно, — вежливо ответил Бонден. — На которой вы хотели отправиться ужинать с капитаном Баббингтоном на борту «Дриады» через пять минут.

Мало кто из морских обитателей вызывал у Стивена Мэтьюрина больший восторг, чем дельфины, и здесь, в проливе Отранто, их было множество. Одна стая плыла рядом с кораблем с тех пор, как Стивен закончил работу в лазарете, и все это время он наблюдал за ними, смотрел вперед, облокотившись о теплое носовое украшение и глядя вниз.

Дельфины сопровождали их по левому, освещенному солнцем борту, и синхронно прыгали, потом пересекли курс корабля и играли в кильватерном следе, затем снова поспешили вперед. Иногда они чесались о борт фрегата или даже о волнорез, перед тем как свернуть в сторону, но в основном просто прыгали, так что Стивен видел их приветливые морды.

Та же стая с двумя на редкость толстыми и пятнистыми дельфинами появлялась и раньше; он уже узнавал большую часть дельфинов и считал, что они осознают, что за ними наблюдают. Стивен надеялся, что они узнают и даже любят, и каждый раз, когда дельфины подпрыгивали, махал им рукой.

Дельфинам не приходилось напрягаться, при этих слабых ветрах «Сюрприз» едва делал пять узлов курсом зюйд-зюйд-вест под малыми парусами, а далеко с подветренной стороны его неповоротливому спутнику, «Дриаде», приходилось нести почти все возможные паруса, дабы держать дистанцию.

Оба шли достаточно далеко друг от друга, поскольку в южных водах Адриатики и северной части Ионического моря существовала большая вероятность встретить вражеских приватиров (английские корабли без сопровождения и даже небольшие конвои несли большие потери), о французских же или венецианских военных кораблях не могло быть и речи, не говоря уж о «купцах», жирных и законных призах.

«Дриада», как и любой другой шлюп военно-морского флота, страстно желала славы и, конечно, добычи, но, несмотря на малые размеры и низкий профиль, оставалась тяжелой и неповоротливой и с трудом переваливалась на длинных волнах, что колотили в правую скулу — верный признак шторма в западной части Средиземноморья.

Иногда нижние паруса обезветривало в ложбине между волнами, а иногда так наполняло при всходе на волну, что шлюп врезался в ее верхушку, и зеленая вода захлестывала бак, неслась до миделя и влетала в капитанскую каюту.

«Сюрприз» же грациозно взлетал на волну как дикий лебедь; и иногда, когда валы взметались высоко, а фрегат попадал в ложбину между волнами, Стивен наблюдал, как дельфины плывут в объемной, прозрачной, вертикальной массе воды, словно смотрел в безразмерный аквариум.

Мэтьюрин находился на своей позиции, с тех пор как солнце еще только наполовину приподнялось над сияющим восточным горизонтом. Он полулежал, иногда размышляя, иногда просто наблюдая, бушприт над головой мягко поскрипывал при всходе корабля на волну, когда теплый ветер наполнял фока-стаксель и овевал и его самого. Стивен остался на том же месте и во время полуденных наблюдений для определения местоположения корабля, во время свистков и топота босых ног, сопутствующих обеду команды, и пронзительного визга дудки на выдачу грога, и остался бы там еще долго, если бы его не позвали.

Он уже давно решил, что нужно сделать до возвращения Филдинга: хотя «Сюрприз» намного опередит новости, лучше действовать быстро. Стивену придется полностью раскрыться перед адмиралом и Рэем, что, может, и прискорбно, но все-таки небольшая цена за то, чтобы прищучить всех важных французских агентов на Мальте. Лаура встретится со своим человеком, и будет весьма странно, если он не выведет на остальных.

Но перед тем как они соберутся, её необходимо спрятать в надежное место, ведь мелкие сошки из недовольных мальтийцев могут ускользнуть; он уже составил план, как оправдать её в глазах адмирала, и не опасался морального осуждения со стороны Рэя.

Это решение являлось для Стивена уже делом прошлым, а в настоящем он всецело отдался сиюминутному глубокому чувству наслаждения, вызванного теплым, удивительно свежим воздухом, ярким светом и ритмичным покачиванием корабля на прозрачных сине-зеленых водах моря.

Солнце уже миновало зенит и сместилось на две ладони к западу, а стаксель отбрасывал благодатную тень, когда на нос явился Кэлэми в чистой рубашке с оборками и гладко уложенными волосами и спросил:

— Что, сэр, что все это значит? Вы же не забыли, что развлекаете капитана?

— И как я должен развлекать капитана, а? — спросил Стивен. — Следует ли мне строить ему рожи, просунув голову в хомут, загадывать загадки и головоломки, отпускать шуточки?

— Пойдемте, сэр, — сказал Кэлэми, — кают-компания пригласила капитана на обед, а у вас осталось всего лишь десять минут, чтобы переодеться. Нельзя терять ни минуты, — и сопровождая Стивена на корму, добавил: — Я тоже иду. Вот ведь весело.

Так и было, хотя поначалу капитан вел себя необычайно тихо: не угрюм, но молчалив. Когда он сел справа от Моуэта, то ощутил особенное чувство утраты. Джеку сильно не хватало Пуллингса, и глядя на лица, которые он очень хорошо знал, любил и ценил, глядя с осознанием, что это сообщество распадется в ближайшие несколько недель, Обри внезапно почувствовал, что жизнь вот-вот круто изменится, он на перепутье и то, что вчера было реальным и устойчивым, завтра уже будет туманным и неопределенным.

Джек не отличался особой сентиментальностью, но уже некоторое время его преследовало неопределенное чувство, что за порядком последует хаос, надвигается катастрофа... И это его удручало.

В качестве утешения он отметил по себя, что служба представляет собой череду постоянных разлук, экипажи кораблей постоянно расформировываются. Хорошо ли, плохо ли, они служили вместе, а затем корабль списывал команду, и они расставались, но если капитана незамедлительно назначали на другой корабль, то он мог взять с собой несколько офицеров, своих мичманов и добровольцев, но чаще всего грозила окончательная разлука, и эта просто станет еще одной из тех многих, что он уже пережил. Разница лишь в степени огорчения, ведь он любил этот корабль и экипаж, но не в сути. Джек все сильнее и сильнее убеждался в этом во время великолепного обеда.

Пребывая в счастливом невежестве, с великолепной погодой над головами, кают-компания вела себя необыкновенно весело; а Маклин, новый офицер морской пехоты, оказался замечательным организатором пирушки. Хорошая еда и отличное вино незаметно возымели эффект; и хотя беседу нельзя было назвать очень оживленной, она носила дружеский характер, и нужно было пребывать в гораздо более угрюмом настроении, чем у Джека Обри, чтобы не получить удовольствия от угощения и компании.

К тому времени когда сняли скатерть и стол усеяла ореховая скорлупа, кое-кто уже от всего сердца присоединился к хору, и тут Кэлэми попросили спеть «Нельсон в Копенгагене» — песню, которую он после трех стаканов кларета и одного стакана портвейна безо всякого стеснения горланил дискантом, приятно контрастировавшим с низкими голосами старших офицеров, когда те подпевали.

И гремели, и шумели взрывы бомб у всех в ушах,

Грохотали и ревели бах-ба-бах...

И не было у офицера морской пехоты более внимательного слушателя, когда Маклин сказал:

— Я не ни в коей мере не желаю соревноваться ни с мистером Моуэтом, ни с мистером Роуэном, и ни капли не претендую на лавры гениального поэта, но поскольку являюсь организатором этой пирушки, то возможно, мне позволят продекламировать стихи о смородиновом варенье, написанные моим другом, шотландским джентльменом.

— Разумеется, — вскричал кто-то, — ради Бога.

— Пусть прочтет, пусть читает, ура морским пехотинцам, — подхватили другие.

— Смородиновое варенье на завтрак, вы поняли, — сказал Маклин и тут же начал:

Лишь только чай подали, я б ожил,

(Любимого варенья б образ всплыл),

Отрезал бы кусочек хлеба, ложку б взял,

Со свойственной обычной простотой

Намазал бы амброзии густой

Изящно на пшеничный...

Он прервался, увидев, что вахтенный мичман Вильямсон подбежал к капитанскому стулу и остановился.

— Позвольте, сэр, — обратился Вильямсон, — «Дриада» сигналит, что какой-то корабль обогнул мыс Святой Марии и движется в восточном направлении: полагает, что это «Эдинбург».

Это и в самом деле оказался «Эдинбург», массивный семидесятичетырехпушечник под командованием Хинейджа Дандаса. Курсы кораблей медленно сходились в неспокойном море, и как только они привелись к ветру, Джек на шлюпке отправился к Дандасу, чтобы спросить, как идут дела. У Хинейджа все было хорошо, хотя могло быть гораздо лучше, намного лучше, если бы он поймал французского приватира, за которым гнался под обстрелом пушек Таранто вчера пополудни, отличный двадцатипушечный корабль с небесно-голубыми бортами, Хинейдж преследовал его с самого рассвета, а тот все-таки ушел.

Но у него имелось куда больше новостей помимо этого провала: в Лионском заливе разразились два серьезных шторма, блокирующую эскадру сильно потрепало и отнесло далеко на юг, аж до самого Маона; некоторые корабли еще оставались в этом порту, ремонтируясь со всей возможной поспешностью. Французы так и не вышли всем флотом. Хотя считали, что какие-то корабли ускользнули, но имелись сомнения в их числе и мощи, да и в самом этом факте.

Но никаких новостей о разгоревшейся ссоре между командующим флотом и Хартом. Назывались разные причины ее возникновения, но результат очевиден: Харт отправлялся домой. Дандас не знал, сместили ли его, или он собственноручно спустил и растоптал собственный флаг (как утверждали некоторые), уволен ли со службы по состоянию здоровья или выгнан с позором; но Дандас был совершено уверен, что конечным пунктом Харта является Англия.

— И он может осесть там надолго, — сказал Дандас. — Мне не доводилось видеть человека, хуже него справляющегося с кораблем, людьми или самим собой. Но даже если ему предложили должность, что вполне вероятно из-за его связей с Эндрю Рэем, думаю, Харт больше не вернется в море, ведь он теперь чертовски богат. Мой кузен Джелкс, который разбирается в этих вещах, говорит, что Харт владеет половиной Хундсдича и годовым доходом в восемь тысяч фунтов.

Ночью ветер, который целый день менялся и усиливался, в итоге весьма сильно задул с норд-веста, так что после учений Джек спустил брам-стеньгу на палубу.

Незадолго до появления луны он подумывал взять второй риф на марселях, не столько из-за силы ветра, а потому, что тот дул поперек валам и создавал волны с непредсказуемых направлений, и даже «Сюрприз» начал недовольно скрипеть. Однако труд мог оказаться напрасным: не успела луна полностью взойти, как впередсмотрящий на баке заорал:

— Вижу парус! Парус по левому борту!

Вот и он, французский приватир, за которым недавно гнался «Эдинбург». Джек вмиг отдал единственный риф на марселях, а приватир с той же поспешностью привелся к ветру и направился к Таранто, под прикрытие его мощных орудий.

Но с наветренной стороны от француза шла «Дриада», и в ответ на синюю ракету с «Сюрприза» она распустила все паруса и отрезала француза от берега. «Дриада» плыла этим героическим маршрутом довольно долго, они преследовали проворного приватира, словно пара борзых; и хотя в итоге на «Дриаде» сорвало утлегарь и грот-стеньгу — одним махом все улетело за борт — к этому времени француз не мог уже отвернуть.

Француз находился прямо примерно в двух милях с подветренной стороны «Сюрприза» и спешил изо всех сил на юг, в сторону далекого берберского побережья.

Началась погоня в кильватер, капитаны использовали все мореходные качества своих кораблей, каждое мельчайшее изменение баланса парусов и угла поворота штурвала, чтобы идти быстрее.

Приватир имел небольшое преимущество в возможности выбора направления и шел в три румба по ветру, тогда как «Сюрприз» предпочитал ветер в раковину, но команда фрегата намного проворнее ставила и убирала паруса; и благодаря этому они мчались по залитому лунным светом морю со скоростью в двенадцать и даже тринадцать узлов, далеко отбрасывая белый пенный бурун, брызги пены долетали аж до кормы, а вся команда необычайно оживилась. Приватир вылил за борт запасы воды, затем полетели шлюпки, всплеск за всплеском; становые якоря и напоследок орудия.

Как только ветер слегка ослабел, он начал уходить вперед, между двумя и четырьмя часами утра увеличив отрыв на четверть мили. «Сюрприз» сократил отставание, откачав двадцать тонн воды и выставив весь свободный экипаж вдоль фальшборта, чтобы сделать корабль немного устойчивее; ветер вновь усилился, так что приватир не мог больше удирать от погони с поднятыми лиселями — преследователи разделились еще до того, как убрали лиселя — а вот фрегату дополнительные паруса не мешали, и расстояние между ним и приватиром все сокращалось и сокращалось.

С первыми проблесками рассвета «Сюрприз» приблизился на расстояние ружейного выстрела, но француз продолжал убегать, надеясь вопреки всему, что фрегат потеряет рангоут. На «Сюрпризе» считали, что он зря надеется; это лишь глупое упрямство и рисовка, и стоит привести его в чувство парой выстрелов, а иначе на камбузе никогда не разведут огонь, и завтрак запоздает.

Джек ощущал на себе выразительные взгляды, видел вопросительно поднятые брови и кивки в сторону погонных орудий, давно уже подготовленных к стрельбе, их прицел мистер Борелл постоянно подправлял. И в ответ на какую-то реплику Моуэт сказал ему:

— Сэр, меня беспокоят матросы. Сегодня — день капитальной уборки, и если наш «приятель»...

Мощный поток воды обрушился на корму как раз на уровне головы и прервал его речь, но Джек прекрасно понял, что лейтенант имел в виду: прикрывая глаза от брызг и крепко держась за твердо натянутый бакштаг, поскольку фрегат качнуло при всходе на волну, он всмотрелся сквозь пелену воды на мчащийся приватир. Вид был прекрасен: подняты все возможные паруса до последнего клочка, а пены вокруг корпуса столько, что тот как в дымке.

— Очень хорошо, — сказал он, — дадим ему прикурить. — И повышая голос: — Мистер Борелл, дайте ему знать, что мы настроены серьезно: выстрел в стороне от преследуемого. В стороне, но не слишком далеко.

— В стороне, но не слишком далеко, сэр, — повторил канонир, и после точно просчитанной паузы, наполненной приятным ожиданием, дальнобойный «Турок Том» выпалил с обычным резким и решительным грохотом. В каждом марселе преследуемого, ближе к правому борту, образовались дыры; фор-марсель, и так уже натянутый до предела, тотчас же разлетелся в лоскуты, приватир развернулся против ветра и спустил флаг. Кок «Сюрприза» со своими помощниками, ворча, поспешил в камбуз.

Этот единственный выстрел — все, что Стивен знал о погоне, и даже это (поскольку команды «все по местам» барабанщик не отстучал) он счел каким-то морским капризом, возможно салютом, и преспокойно заснул. Когда он в конце концов вышел из каюты, в дурном настроении из-за того, что проспал слишком долго — полировочные камни не скребли по палубе и не разбудили его, не было ни криков, ни воплей, ни даже ритмичного стука помп — Стивен невероятно удивился, увидев с подветренной стороны фрегата другой корабль и снующие между ними шлюпки. Стивен не ответил на пожелание доброго утра, а просто стоял, прищурившись, и спустя какое-то время воскликнул:

— Это не «Дриада». Здесь три мачты.

— От доктора ничего не скроешь, — усмехнулся Джек и повернулся к нему. — Наслаждайтесь нашим призом, мы захватили его ночью.

— Завтрак неподобающе запоздал, — проворчал Стивен.

— Пойдем, выпьем по чашечке кофе, — предложил Джек, — и я расскажу о погоне.

И рассказал, длинновато и утомительно, но вместе с кофе к Стивену вернулась любезность, и он слушал весьма внимательно. Тем не менее, Стивен оживился, когда Джек сказал:

— Я редко видел подобного ходока, отлично идет в бакштаг. Однозначно флот его купит. Роуэн его отведет, как только установим новый фор-марсель.

Доктор тут же спросил:

— Есть вероятность того, что он быстрее нас доберется до Мальты?

— О нет, — ответил Джек. — Разумеется нет, если только нам не посчастливится встретиться с врагом или погнаться за другим возможным призом.

Стивен заколебался и затем тихо проговорил:

— Очень важно, чтобы новости о побеге Филдинга не достигли Валлетты раньше меня.

— Понятно, — довольно холодно откликнулся Джек. — Что ж, могу тебя в этом уверить.

— А как насчет «Дриады»?

— Тебе не стоит беспокоиться о ней. Она потеряла грот-стеньгу и утлегарь, и с таким ветром как сейчас сомневаюсь, что она далеко ушла. И сегодняшняя ночная погоня совсем немного отклонила нас от курса: лишь на зюйд-ост вместо зюйд-зюйд-оста. Мы ее не увидим по прибытию в порт еще с пару дней как минимум.

Во всем, что касалось кораблей и моря, Джек являлся для Стивена непоколебимым авторитетом, и хотя «Сюрпризу» ветра не благоприятствовали, доктор ничуть не беспокоился до тех пор, пока они не вошли в Великую гавань в гнетущий грозовой воскресный вечер — гавань, в которой оказалось необычайно мало военных кораблей.

С немалым беспокойством Стивен заметил отсутствие флагманского корабля командующего флотом, а двумя минутами позже от потрясения у него аж перехватило дыхание — он обнаружил стоящую на якоре «Дриаду», окруженную провиантскими шлюпками и дайсами, и тут от ее борта отвалил катер, битком набитый нарядными моряками в лучшей одежде, которым разрешили сход на берег.

«Дриадовцы» с ликованием приветствовали приближение трофея, часть которого принадлежала им, сюрпризовцы ответили им не менее радостно; и как только «Сюрприз» прошел мимо «Дриады», направляясь к причалу Томпсона, где предстояло высадить пленников, прозвучало немало шуточек по поводу плачевного состояния шлюпа и медленного хода фрегата.

Стивен с тревогой оглянулся в поисках Джека, но уже через несколько минут после того, как «Сюрприз» показал свои позывные, подали сигнал для капитана, и тот уже переодевался внизу.

— Мистер Моуэт, — сказал он, перекрикивая дружеские возгласы, — спросите, долго ли они здесь стоят.

С ночи пятницы. А значит, как минимум всю субботу и большую часть воскресенья офицеры имели возможность сойти на берег. Без малейших извинений Стивен поспешил в каюту, где Джек натягивал лучшие белые бриджи, и обратился к нему:

— Послушай, мне срочно необходимо в Валлетту. Захватишь меня?

Джек бросил него резкий взгляд.

— Ты ведь знаешь правила службы: никакого увольнения, пока капитан не доложился. Есть у тебя веские причины для подобной просьбы?

— Да, клянусь честью.

— Что ж, тогда ладно. Но я обязан предупредить: учитывая поданный нам сигнал, весьма вероятно, что придется отплывать, едва мы успеем пополнить запасы воды.

— Хорошо, — пробормотал Стивен с отсутствующим видом и помчался в свою каюту за пистолетом и к медицинскому сундучку — за коротким и тяжелым хирургическим ножом.

Когда Стивен спрыгнул с баркаса и во всю прыть помчался, расталкивая медленно бредущую толпу, во дворец, в контору Рэя, над лестницей «Подайте-на-пропитание» уже сгустились сумерки.

Но новость о том, что Рэй отплыл на Сицилию, полученная во дворце, разрушила все его планы и задумки, полностью их уничтожив, так что на мгновение он оказался в замешательстве и не знал, что делать. В такой чрезвычайно опасной и деликатной ситуации Стивен не имел понятия, кому можно доверять. Вновь и вновь ему приходили в голову слова Рэя о его подозрениях: что предателем мог оказаться кто угодно в командовании.

Он продирался через человеческий поток вдоль Страда Реале к Флориане, как вдруг Баббингтон, Пуллингс и Мартин, все слегка подвыпившие, преградили ему путь под золотистым светом уличного фонаря и объяснили, что надвигается дождь, шквал, шторм, и ему следует остаться с ними — они направляются к Бонелли и там проведут ночь, до рассвета, горланя песни. Но холодный как у рептилии взгляд Стивена ошеломил компанию — их веселость как рукой сняло, и ему позволили уйти.

Как только Стивен свернул на улицу миссис Филдинг, давно ожидаемая молния рассекла небо, за ней мгновенно последовал оглушительный раскат грома, словно сам небесный свод раскололся, и мгновение спустя посыпались огромные градины, которые отскакивали от земли аж до пояса. Вместе с остальной толпой Стивен укрылся у наружной двери дома Лауры: он был почти уверен, что соглядатая нет на месте, но всё равно радовался спешке, толкотне и темноте, благодаря которым даже самая пристальная слежка оказалась бы бесполезной.

За градом последовал ливень, который быстро растопил толстый слой градин и с непрерывным грохотом несся вниз по сточным канавам. Дождь внезапно прекратился, и немного погодя люди начали расходиться, высоко поднимая ноги и с опаской переступая через лужи; но низкие облака все еще скрывали луну, молнии продолжали сверкать над Сенглеей, и было ясно, что это еще не все.

Стивен двинулся по улице. Почему-то он был уверен, что Лауры Филдинг нет дома. Так и оказалось — когда он подошел к двери, то обнаружил, что она заперта. Стук в дверь не породил рычания и фырканья по ту сторону. На дверях стоял замок со скошенным язычком, и Лаура так часто случайно захлопывала дверь, что прятала запасной ключ в щели между двумя камнями. Стивен нащупал ключ в стене и вошел в дом.

Во дворе стоял запах грозы, мокрой земли и побитых градом листьев лимона, и за воротами еще было слышно, как вода стекает в цистерну. Напротив стены справа убрали плитку, и мимолетный проблеск лунного света явил земляную насыпь, вероятно, новую клумбу, хотя и довольно высокую: на ней росли цветы, теперь побитые градом. Все остальное осталось как прежде.

Высоко на крыльце перед образом святого Эльма все еще горела маленькая лампада, ни дождь, ни град ее не повредили. Входная дверь, как обычно, не заперта. В спальне Лауры мерцала еще одна лампада, на этот раз синяя, между портретом Чарльза Филдинга и образком Богородицы. Комната выглядела чистой и опрятной, чувствовалось присутствие хозяйки, словно она вышла лишь час назад: около лампы стояла ваза с нежными мальвами, с которых не упал еще не один лепесток. С чувством невероятного облегчения Стивен сел, и на какое-то мгновение внутреннее напряжение улетучилось, почти лишив его сил.

Он не стал высекать огонь, частично потому, что трутница Лауры оказалось совершенно непригодной, а частично потому, что его глаза уже привыкли к тусклому голубому свету и он видел вполне хорошо. С места, где он сидел, Стивен без труда мог разглядеть портрет, и какое-то время он размышлял об этом грозном, несчастливом и пылком человеке.

«Лаура — единственная, кто с ним ладит», — подумал он, и тут после череды молний Филдинг чуть не выпрыгнул из картины, потом последовал оглушительный раскат грома, словно отсалютовал сразу весь Средиземноморский флот. Снова пошел дождь, и Стивен стоял у окна гостиной и смотрел на ливень и вспышки молний: новая клумба разваливалась под натиском дождя, землю и побитые цветы уносило в сторону двери.

«Напоминает могильный холм», — отметил он, разворачиваясь и садясь за пианино Лауры. Его пальцы, блуждая по клавишам, играли сами, без его участия. Пока не пришла Лаура и Стивен не узнал, как обстоят дела, нет смысла размышлять о том, что следует предпринять. Но всё же он перебирал в голове разные варианты, пока во время затишья не услышал, как где-то в лабиринте плотно сбившихся крыш за двориком зазвонил к вечерне треснувший колокол францисканцев.

Сначала машинально, а затем искренне Стивен прочел молитву о защите во тьме ночной, а затем начал играть черновой вариант первого псалма на дорийский лад. Но получалось не слишком хорошо, да и в любом случае, пианино — неподходящий инструмент для григорианского хорала. Стивен остановился и сидел так довольно долго, полностью расслабившись. Дождь припустил снова, то усиливаясь, то затихая, к тому времени цистерна для дождевой воды уже наполнилась до краев и больше не издавала никаких звуков.

Единственный звук, который теперь долетал до молчаливого заброшенного дворика — шелест дождя, и в этой магии, благородной магии дождя Стивен уловил странный металлический скрежет около двери, ведущей во дворик. Выглянув в окно, он заметил отсвет фонаря под навесом. Скрежет повторился, причем трижды — совсем тихий, но весьма необычный, Стивен когда-то уже слышал нечто подобное: кто-то отмычкой открывал дверь. Не выламывал, а именно подбирал отмычку.

Стивен подождал, пока дверь не откроется — осторожно, медленно, без единого привычного скрипа, и перед тем, как вошедшие погасили свой потайной фонарь, он увидел двух мужчин, высокого и низкого. Они на мгновение остановились, а потом на цыпочках пробежали под дождем через затопленный двор. Стивен тихо прошел по дому к широкой банкетке у окна в спальне Лауры. Шторы были раздвинуты и не давали идеального укрытия, но по его опыту люди редко ожидают, что кто-то спрячется в подобном месте.

Бесшумно проникнув в дом, незнакомцы направились в спальню, освещая ее фонарями.

— Она еще не вернулась, — пробормотал один на французском, осветив кровать.

— Сходи, проверь на кухне, — сказал второй.

— Нет. Она еще не вернулась, — ответил первый, вернувшись с кухни, — хотя приём должен был закончиться несколько часов назад.

— Задерживается из-за дождя.

— Будем ждать?

Тот, что пониже, сидевший на софе, полностью откинул крышку, заслонявшую его фонарь, поставил его на низкий бронзовый столик и, взглянув на свои часы, ответил:

— Мы не можем пропустить встречу с Андреотти. Если она не вернется к тому времени, когда он придет в церковь Святого Иакова, мы отправим сюда пару надежных парней. В три или четыре утра, уж тогда-то она точно вернется. Ради всего святого, не может же она остаться у командора на всю ночь!

Благодаря яркому освещению Стивен по описанию Грэхема и Лауры узнал Лесюера, этого сурового человека. Затем с изумлением разглядел его компаньона, им оказался Буле — гражданский чиновник, занимающий довольно высокое положение в администрации сэра Хильдебранда. Стивен отмахнулся от назойливой мысли застрелить Лесюера и с помощью ножа разобраться со вторым: Буле слишком важная фигура, чтобы убить его без колебаний. Буле следует оставить в живых, разве что не останется другого выбора.

— Беппо и араба? — предложил Буле.

— Нет, не Беппо, — нетерпеливо отмахнулся Лесюер. — Он слишком наслаждается этим, растягивая удовольствие. Как я уже говорил, хочу, чтобы все сделали быстро. Чисто и без возни.

— Тогда Паоло: весьма серьезный и добросовестный, к тому же силен как бык. Он работал когда-то мясником.

Лесюер некоторое время молчал, и Стивен понял, что ему не нравится вся эта ситуация.

— В идеале, — наконец прервал молчание Лесюер, — застать её спящей.

Затем довольно долго все трое сидели неподвижно и слушали шелест дождя.

Время от времени Буле и Лесюер начинали бессвязный разговор, но надежды Стивена на получение дополнительной информации не оправдались.

Некий Луиджи явно присвоил себе большую часть денег, посланных в Палермо, было выдвинуто множество планов, чтобы ему помешать, но ночные гости говорили как-то отвлеченно и особо не задумываясь: все их внимание явно сконцентрировалось на наружной двери, они ждали, когда та откроется. Тем не менее, Стивену удалось узнать, что Буле родом с островов в Ла-Манше и имеет родственников во французском Фекане, а Лесюер страдает от геморроя; а также, что на Мальте существует еще две французские разведывательные структуры, одна склонна к сотрудничеству, а вторая настроена довольно враждебно, но обе не имеют большого значения.

Кроме того, стало очевидным, что оба пришли сюда из Нотабиле (известной также как Читтавекья) во время ливня, а это значило, что они не подозревают о возвращении «Сюрприза» и о том, что Стивен может уже находиться в Валлетте.