Все мы — рецепторы, щупальца гигантского осьминога-мозга. Он раскидал нас во все стороны, а мы ползаем тут и собираем для него разные впечатления.

Осьминог холоден и бесстрастен. Ему всё равно, как и откуда приходят данные, ему всё равно, когда в ходе сбора информации мы обжигаемся, колемся, режемся, и разбиваем друг другу сердца.

Чем тюрьма похожа на кинотеатр? Тоже вечно не знаешь, с кем рядом придётся сидеть.

Я уже пятый месяц в Таштюрьме и готов подписаться под каждым словом этой невесёлой шутки.

Чудовищное неудобство тюрьмы заключается не в том, что туалет, кокетливо отгороженный застиранной простынею, которая не экранирует ни звуков, ни запахов расположен прямо в камере. Это смущало только храброго немецкого авиатора Матиаса Руста. Когда его освободили из русской каталажки, в первом интервью, он так и сказал: «Верьте иль нет, но два последних года я просидел в туалете.

И не в том неудобство, что в камере, рассчитанной на десять мест — нас «лежит» сорок шесть человек. Это особенно заметно в разгар ташкентского лета, в момент, когда в камеру влетает через кормушку сорок шесть металлических мисок кипящего борща, и тогда можно наблюдать, как на твоих глазах из кожи медленно материализуются бисеринки липкого мутного пота.

И вовсе не психологический дискомфорт от того, что не видно лиц собеседников — очки ведь мне так до сих пор и не вернули.

Даже не тот шокирующий момент, когда пойдя в туалет по малой нужде, ловишь у себя в трусах свою первую в жизни бельевую вшу и все никак не можешь её раздавить, пока не додумываешься, наконец, зажать её между ногтей. Скафандр у вши, крепок как у речного рака.

Нет. Самое непереносимое в тюрьме это то, что ты лишён возможности выбирать своё окружение. Если тебе глубоко отвратительны те, которые тебя сейчас окружают — ты не можешь просто развернуться и выйти в другую комнату. Камера сейчас — весь твой внешний мир. Каждый день ты видишь, как другие сорок пять спят, едят, испражняются и всяческими ухищрениями выманивают друг у друга табак.

Всех режиссёров театра абсурда необходимо сажать хотя бы на месяц. Творческая практика.

В хате нет ни кого, с кем бы я мог быть самим собой, говорить на своём языке и на свои темы, и это сильно угнетает. Чувствую себя как на предметном стекле микроскопа — круглые сутки под наблюдением. Именно этот психологический дискомфорт и отсутствие возможности побыть наедине с собой, я уверен, расшатывает нервы и накладывает на отсидевших пожизненную печать истерии.

Мизантропия — это второе распространённое профессиональное заболевание «отбывавших». Она естественный результат наблюдения за разными человеческими особями в стеснённых жизненных условиях. Увы, когда все опускается на уровень элементарного выживания, цари природы и венцы творения больше всего напоминают загнанных в банку пауков. От этого, наверное, происходит и зэковский культ паука. Их изображения колют на коже, а стоит членистоногому представителю заползти в камеру — его жизнь и благосостояние охраняется с неусыпностью, которой могли бы позавидовать священные коровы в Индии.

До тюрьмы, встречая нового человека, я сразу начинал искать его лучшие качества, чтобы он мне поскорей понравился. Теперь же всё с точностью до наоборот — любые недостатки человека принимают в моих глазах гигантские размеры, и я тут же выношу ему обвинительный приговор. Мизантропия — тяжёлая ноша. С каждым годом людей вокруг меня остаётся всё меньше и меньше. Скоро я останусь наедине с собой, и по логике развития болезни возненавижу от всей души самого себя.

Ещё одно качество, что я приобрёл, уже, думаю, в индивидуальном порядке, это лёгкая форма шизофрении. Та её часть, что вызывает социальную дисфункцию. Ни одному обществу в мире теперь не удаётся сделать из меня нормального «члена». Я не верю, никому и ничему, и представляю слабое звено и пятую колонну всего «прогрессивного человечества».

Спросите откуда у тебя, недоучки, эти глубокие познания практической психиатрии? Да всё — оттуда же, из моей тюремной камеры.

В силу переполненности тюрем, ремонт там сделать невозможно — куда деть на время ремонта «пассажиров»? Поэтому зэки убивают время, занимаясь благоустройством. Вместо обоев — стены обычно оклеиваются страницами, вырванными из книг. Это называется «образовать» хату.

В нашей хате стены образованы учебником практической психиатрии. У учебника нет начала и конца, фамилия автора мне не известна, но я до сих пор считаю его близким знакомцем, отсидевшем вместе со мной, в туалете, целых девять месяцев. Я прочёл его труд если не от корки — до корки, то точно уж от стенки до стенки, обнаружив у себя большинство описываемых симптомов представляющего угрозу для общества социопата.

Неизвестный автор учебника пока мой единственный, не считая Алишера, друг. Алишер сидит в другом крыле, и встречаюсь с ним я только по дороге в суд.

Поездка в суд, это настоящий праздник — как Новый год или день рождения.

Я уже девять раз ездил на суд.

Не потому, что меня никак не могут «окрестить» — в Узбекистане суды и выборы проходят как по маслу, нет, просто до меня всё не доходит очередь, а я и не спешу — все равно окрестят рано или поздно.

А срок считают со дня ареста, раньше сядешь — раньше выйдешь.

Поездка в суд это возможность на целый день улизнуть с хаты, нажраться «вольнячки», повезёт — напиться или обкуриться до полужидкого состояния. Анекдот о том, как наркоман приходят в себя в зале суда, и пугается собственного конвоя (Опаньки — менты!!) — это, я уверен, быль. Подсудимые на суде в нашей стране трезвы крайне редко. Присутствовать на этой процедуре без наркоза противопоказано. Обычно человек или уже передал через адвоката взятку, или понял что таких денег ему не собрать. в любом случае результат судилища уже известен с большой точностью. Зачем же просиживать штаны по-трезвяку?

Когда вас заметут, помните — следователи, прокуроры и судьи — ваши наипервейшие враги, не верьте ни одному их слову. Это андроиды запрограммированные на увеличение количества зэка. Держите ухо востро и ищите слабости в их программной прошивке, может удастся их ломануть, и перезагрузить. Иначе по полной программе загрузят вас. Считать, что этот милый человек в костюме, которого вы видите второй раз в жизни печётся о вас и ваших интересах, это простите, форма идиотизма.

Поэтому главное в вояже на судилище для меня, уже познавшего азы системы, это конечно встреча с Алишером.

Он на пару лет меня младше, но гораздо выше ростом. Несмотря на молодость, Алишер объездил половину земного шара с балетной труппой театра имени Навои. Если вы бывали в Ташкенте, то не могли не обратить внимание на это величественное, построенное японскими военнопленными здание в центре.

Общение с Алишером это чистый кислород после прогорклой тюремной махры.

Конечно же, я сноб — Алишь — солист академического театра все же, не тракторист какой-нибудь из Наибджанского района Кумушканской области, укравший у соседа полуживую корову.

С Алишером я могу говорить о чем угодно и быть собой, без страха перед людской подлостью. Этот урок быстро усваивается в тюрьме — не спеши выворачиваться наизнанку — могут плюнуть или легко вытереть о тебя ноги. Говорите меньше, слушайте больше.

Мы— «тяжеловесы» — нам грозят большие срока, и судит ташгорсуд.

Поэтому нас возит один и тот же воронок.

Первичный шок от тюрьмы уже позади, и мы ездим на воронке, будто это рейсовое маршрутное такси.

Алишера уже, который месяц судят за убийство. Женщину, с которой он жил и которая была старше его на восемь лет, нашли убитой.

Тюремный этикет не позволяет расспрашивать о деталях «делюги».

Кроме того я уже ветеран системы, целых девять месяцев по тюрьмам, да по пересылкам и я уже хорошо знаю, что практически любой скажет, что в тюрьму попал — «не за что» или, чаще, «ни за хуй собачий». Это неправда. Все мы здесь — падшие ангелы.

Мне светит с восьми до пятнадцати, Алишу — с десяти до высшей меры или как здесь говорят — зелёнка.

Сидим сейчас на вокзальчике и в ожидании воронка эстетствуем о том, как бы написал свой Pulp Fiction Квентин Тарантино, окажись он в одной камере со злостными дехканами — похитителями кур из Аккургана.

Любопытно нам знать, когда же начнут «катать» на суд звёзд узбекского хип-хопа — группу Аль-Вакиль. Тех, кто замочил не менее известную местную поп-певичку.

Они тоже где-то здесь — вроде отсиживаются в санчасти. Болеть в санчасти таштюрьмы могут только состоятельные люди. Алишер считает, что Аль Вакилям выделят отдельный воронок от Узбекконцерта.

«Элвис уже покинул здание «— добавляю я.

Жаль у Алишера другой судья и в суде нас расквартировывают по разным хатам. Когда вся жизнь обрушивается вокруг вас, родственные души это единственное спасение.

И на этот раз народный суд не выносит мне приговора. Проболтался, проходил кругами весь день в их подземном боксе. Думал, отчего же она не приедет на суд, что убудет от неё? Да какая там Сибирь, даже в суд прийти не нашла часок.

Вот всё. Ещё один день в горсуде. Уже сижу в воронке. Жду Алишера. Я знаю, его мама принесёт несколько пятидесятиграммовых бутылочек скотча, и он обязательно прибережёт одну, а то и две для меня. Надо выдохнуть воздух, как мастер тай-цзи цюань, запрокинуть вверх голову, и влить в себя бутылочку целиком.

Ага. Вот привели замначальника стройтреста. Воровали всё, но посадили его, потому что он — Александр Соломонович Левин, а более воровских данных и придумать трудно. Это вам любой следователь легко обоснует.

Привели и насильника-маньяка, сильно похожего на Фиделя Кастро.

Его погубила страсть к девушкам, которым за семьдесят пять.

Вот и солдатик, перестрелявший полказармы в ночь принятия присяги (долго, долго терпел издевательства, ждал, пока дадут автомат, копил злость).

Ташгорсуд не мелочная районная забегаловка. Кадры сюда привозят преживописные.

Нет только Алишера. Почему — то до сих пор нет. Воронок уже под завязку. Странно.

Ага, вот в дверях появилась, наконец, его макушка. Почему он только в браслетах?

Так набрался, что они бояться браслеты с него снять? А зачем они его пихают в «стаканчик»?

Скотч, по-видимому, сильно двинул ему в голову или просто переволновался. Часто из зала суда люди буквально выползают — дело в том, что когда вас только посадили — вы у мамы пирожков просите с картошкой. А ко дню суда вы уже законченный антиобщественный элемент и клянчите водку, опиум, деньги и план.

В передней части воронка есть вертикальный металлический ящик, размером с холодильник. Стаканчик. VIP класс для невменяемых, сумасшедших или «особо опасных».

Вообще в особо опасные попасть чрезвычайно легко. Я украл крупную сумму денег, это подразумевает часть статьи с максимальным наказанием. Инфляцию никто не учитывает. Только за этот факт я числился в розыске как особо опасный. Это мне очень льстит.

Быть особым всегда приятно.

Солдаты запихивают Алишера в стаканчик, и воронок трогается с места.

— Нима болди, Алишерджан? — спрашивает любопытный Фидель Кастро.

— Зелёнка болди — из стаканчика слышен только голос Алишера с извиняющейся такой интеллигентской ноткой: простите, мол, за плохие новости.

А ещё в его голосе удивление и растерянность. Кажется, он ещё не понял до конца, что произошло в этом огромном, так не похожем на театр Навои здании.

Все разговоры в воронке разом прекращаются.

Стаканчик теперь как гроб с телом покойника. С нами едет покойник. Три человека, «народный суд», которые видели Алишера только четыре раза в жизни, решили, что он достаточно пожил и теперь должен умереть.

Надо бы подойти к стаканчику. Сказать Алишу что-нибудь ободряющее.

Интересно, что ободряющее сможете вы сказать человеку, которому сказали, что скоро на законных основаниях, он получит пулю в затылок. Что тут сказать? Даже смертельно больного можно обнадёжить.

А что мне сказать сейчас Алишеру?

До самой тюрьмы в воронке никто не проронил ни слова…

Это был один из дней, которые вы помните и таскаете с собой всю жизнь.

Сейчас уже двадцать первый век, а люди до сих пор спорят о необходимости смертной казни. Часто после сытного обеда, за столом, лениво. Часто горячо — в ходе кампании предвыборных обещаний.

Простым решением вопроса было бы просто заставить сторонников казни самим приводить приговор в исполнение. Можно после сытного обеда. Можно перед чтением списка предвыборных обязательств. Пусть посмотрят Алишеру в глаза. Или сами пустят пулю ему в затылок…

В несправедливости законов виноваты все, кто считает себя человеком, а не какой-то мифический «парламент» или тандем.

Общество спорит о необходимости смертной казни, а я не могу согласиться с тем, что людей вообще сажают в тюрьму.

Не хочу оправдывать преступников. Я достаточно провёл времени в этой среде и знаю — наказывать надо было большинство из них. У меня нет предложений по этому поводу. Я просто против. Хотите готовых рецептов — тогда вам не сюда.

Знаете, после отсидки в тюрьме я уже никогда не смогу ходить в зоопарк.

Стыдно смотреть в глаза животным в клетках. Их посадили на пожизненный срок без суда и права апелляции.

Что — то унесло меня мыслями в дали неведомые. Уволокло. Это потому что чайку-крепачку с утра ещё не принял, а надо бы. Мысль собрать в кучу.

Вот Дильшод-библиотекарь, наверное, ща индийский купчик попивает с узбекскими народными конфетами «Парварда». И сам похож на эдакого купца — сытый, ленивый, довольный собой, и прилизанный. Да.

И я бы с ним сейчас чаю попил, сладкого, с сахарком. В зоне сахар под запретом, ну знаете же, чтобы брагу не мутили, но у Дильшода под деревянным полом библиотеки целый погребок — «начка». Там и сгущёнка, и тушёнка, и сахар, и даже настоящие рижские шпроты.

«Шпроты — на Новый год» — Дильшод иногда подолгу нежно любуется баночкой и прячет её обратно в «начку». На Новый год.

Я себе, похоже, Новый год уже обосрал. Буду наряжать нарядную, вместо ёлки.

А как все в библиотеке было в жилу! Вот ведь — что имеем, то не ценим… Слишком легко досталось — без больших напрягов.

Меня в библиотеку определил сам Хозяин. А вы думали?

Я сходу нахуй карьеру стал лепить. Как этап в зону вогнали, сразу ему на глаза попался. Я умный.

Помню, после двухнедельного карантина нас вывели в жилую зону. О карантине у меня сохранилось только одно воспоминание — мы лущили скамейку и, предварительно измельчив, курили её, с наслаждением выпуская огромные клубы дыма.

Содержание никотина в скамейке являлось величиной крайне спорной. Скорее курили, чтобы убить время, а не удовлетворить потребность в яде немилосердно убивающим лошадей.

Если вы провели в тюрьме хотя бы месяц, цвет вашего лица становится молочно-белым. Этого нежного эффекта не добиться никакими дорогими кремами. Вновь прибывших в зону всегда узнают в основном по этому туберкулёзному цвету лица и одежде, которую вам очень стараются выдать не по размеру.

Этапников выстраивают полукругом перед одноэтажным кирпичным зданием, похожим на обычное здание школьных мастерских.

Мы ждём распределения по баракам, в которых нам предстоит провести ближайшие несколько лет жизни.

Выбритые тупым лезвием, в одинаковой дешёвой х\б одежде, мы похожи на счастливых жителей северокорейской деревни, пришедших на встречу с дорогим товарищем Ким Ир Сеном.

Я много видел фильмов, как перед новосёлами в зоне выступает какой-нибудь чин со злым лицом, угрозами и злой собакой на поводке.

В нашем же случае появляется человек совершенно гражданской наружности — в свитере, какой носит и мой отец, и в роговых очках.

«Геолог, однако»: думаю я — «или завклубом».

Завклубом начинает говорить. У него мягкий голос, и манеры слабохарактерного человека с беспокойной душой.

— Вы прибыли в Папскую колонию усиленного режима № 64–32.

«Ого — папская! Да мы в Ватикане»- догадываюсь я. «Обязательно напишу об этом книгу. Название уже есть — «Папские нунции». Это будет бестселлер.

Правила внутреннего распорядка, этот зэковский устав мало изменился со времён Берии, хотя версию, которую зачитывает нам геолог, подписана министром Щёлоковым, самому впоследствии осуждённому и лишённому звания героя социалистического труда, поэту Щёлокову, который однажды скажет очень глубокую, хотя и противоречивую фразу: «Работа милиции, и как искусство, и литература, призвана внушить людям непоколебимый оптимизм, веру в лучшие проявления человеческих душ, стремлений, желаний, помыслов. И если говорить юридическим языком, произведения, прославляющие пошлость, порнографию, способствующие насилию, уже сами по себе представляют уголовные деяния».

Такой вот он был весь легкоранимый, главный мент великой страны. Ежовы, Берии, Щёлоковы — сколько министров внутренних дел закончили с пулей в голове? А значит не им меня судить.

Вообще, тот факт, что правила поведения для осуждённых преступников пишут другие преступники и есть по видимому то самое зло, из-за которого наша система так и не стала «исправительной».

Бегло прочтя правила на русском, завклуб переходит на узбекский и повторяет те же угрозы о невероятно страшных последствиях, которые ждут нарушителей щёлковских заветов.

Тут же я узнаю, что Пап по-узбекски звучит — Поп. Зона наша на самом деле попская. И хотя налёт религиозности остался, он более поповский, чем папский. У меня украли мою не рождённую книгу.

После этого завклубом интересуется, нет ли у кого высшего образования. Видимо для участия в художественной самодеятельности.

Вступать в сотрудничество с администрацией считается крайне дурным тоном, и если вы планируете стать вором в законе, это может навсегда испортить ваше резюме.

Я все же поднимаю руку — графа Монте-Кристо из меня все равно не выйдет, кроме того я недолюбливаю блатных. Они хотят, что бы я соблюдал воровской закон. А я нет.

Я преступил через закон гражданский, чтобы оказавшись вне закона — в зоне — начать вдруг соблюдать какой- то другой, опять же навязанный мне большинством закон?

Как говорил святой апостол Павел — «пока не было закона, не было и преступления». Старик, похоже, тоже был не подарок.

Хотя, признаться вам честно, это только официальная версия причины моей «ссучености». Основная же — этот тот самый случай, когда меня остановили во дворе поликлиники двое крепких парней, классе эдак в шестом. Мне кажется, нужна была справка, чтобы записаться в какую-то идиотскую секцию или кружок.

Парни заставили меня сидеть с ними на карточках минут двадцать, пока выясняли «кто я есть по-жизни». Как вскоре выяснялось — мой «пожизненный» статус абсолютно не соответствовал новеньким красно-белым румынским кроссовкам, купленным матерью за неделю до событий.

Ноги от непривычного тогда сидения на корточках, затекли намертво — поэтому чтобы снять коры и передать лучшему представителю идущих по жизни, мне пришлось сесть жопой на асфальт. После этой встречи, услышав от людей что вроде «правильных понятий» мне сразу хочется сделать им какую-нибудь гадость. Пацан я неправильный.

И так под недовольные взгляды соседей по строю, я поднимаю руку.

Предатель. Стукач. Сука.

Я заявляю, что с отличием окончил ташкентский институт иностранных языков, что значилось также в моем личном деле, с моих же, впрочем, личных слов. Какая им разница — какого курса меня выперли. Дипломов при поступлении в тюрьму, к счастью не спрашивают. Хотя в некотором роде, годы за решёткой это, безусловно, своего рода образование.

Геолог — завклуб, исходя из совершенно скрытой от меня логики, спросил – «Ты компьютер сможешь подключить?». Человек явно находился под впечатлением, что в «инязе» нас обучали управлять всеми видами автотранспорта, стрелять из всех видов стрелкового оружия, приёмам боевого джиу-джитсу и, разумеется, созданию локальных компьютерных сетей, куда же без этого.

Я уже сделал шаг из строя и чувствую не самые добрые взгляды у себя на спине. Поэтому шагать я могу только на одну клетку вперёд.

Я пешка на чужой доске.

— «Конечно» говорю я таким уверенным тоном как будто только и делал до этого, что подключал компьютеры.

Человек в очках делает отметку в блокноте и говорит: «Тебя вызовут».

Этим распределение по баракам заканчивается.

Дорогу в мой барак мне указывает парень лет двадцати. В отличие от моей лысины у него короткая стрижка.

— Я Нодыр-нарядчик — тянет руку он.

— А я — специалист по компьютерам.

Нодыр-нарядчик начал изучать русский, только попав в зону. Его речь полна довольно смелых, а порой даже поэтических оборотов.

— Ты сын Аскарова? — спросил он меня сразу после этого.

— Какого Аскарова?

— Хозяин Аскаров?

— Какой хозяин?

— Ты щас говориль — хозяин же! Возле штап!

Так значит человек в очках — не завклуб? ХОЗЯИН?! А я так развязано с ним держался?

Это был не геолог. О ужас!

Хозяин — это начальник колонии. Ещё из инструкций, полученных в Городском Управлении Милиции у Радика, я знаю, что власти у Хозяина в зоне больше чем у Кастро на Кубе.

— Аскаров, Хозяин. Аскаров. Да. Хозяин. А ты его сын? Ты сын Аскаров?

— Откуда ты взял, что я его сын?

— Э, он очках ходит, ты очках ходишь. Ты — Аскаров сын. Он тебя хороший барак куйди, да. Семнадцатый барак — хорошо.

Логика у Нодыра железобетонная. Раз я ношу очки, так же как начальник колонии майор Аскаров, значит я его сын. Грехи молодости.

Ладно, сын так сын. Иметь в зоне отца Хозяином не самый худший вариант. Люди эксплуатировали звание «сын лейтенанта Шмидта».

А я с первых дней стал сыном майора Аскарова.

К этому надо добавить, что тогда я знал о компьютерах гораздо меньше чем сейчас. Все, что я умел — это включить компьютер в розетку и, затаив дыхание, смотреть, как мистическим образом происходит загрузка Windows.

Через два дня меня вызвали в штаб. Теперь я увидел отца в форме со всеми регалиями и в пиночетской фуражке нового образца.

У майора Аскарова было два огромных как аллея для игры в боулинг кабинета. Один за зоной — для гражданских, другой в зоне — для решения царственных вопросов по управлению колонией.

Во втором офисе он бывал лишь два раза в неделю, чтобы вершить суд над нарушителями, и мягким голосом материть офицерский состав. Этот офис и поступил в моё полное распоряжение.

Каждый день, после утренней проверки я приходил туда с умным видом, и, закрыв дверь за собой, подолгу грелся у батареи. Сына Аскарова старались не беспокоить.

Чтобы распаковать коробки и соединить между собой провода у меня ушло восемь дней. Все шло превосходно. Портило мне жизнь только то, что компьютер никак не хотел включаться. Вернее лампочки загорались, но злосчастный Windows никак не появлялся из таинственных недр компьютера. Я начал считать дни до разоблачения.

Этот компьютер мне не подключить никогда. Помощи ждать не откуда.

Я стал думать каким же жестоким образом Аскаров расправиться со своим лже-сыном.

«Хозяин убивает своего сына» — так и запестрели заголовки отрядных стенгазет. У меня столько времени было на воле научиться распаковывать компьютеры, а я? На меня нахлынули волны глубокого раскаянья.

Ну, Бог не фраер, послал мне со следующим этапом начальника ВЦ какого-то завода в Чирчике.

Мужик Андрей Палыч оказался трубовой! Хотя и мудак, конечно.

«Макара» дома держал незарегистрированного. А это в Узбекистане, где тогда лепили пятнаху за простой авто угон, совсем было глупо.

Вхуярили кибернетику девять лет усилухи. Да ещё прострелили ногу на задержании. Задели кость. Он приковылял в Пап на костылях.

В зоне Палыча сразу командировали мне в подручные. (Ещё одын компьютер поймали, сообщил Нодыр).

Так что комп Андрей Палыч запускал, а в библиотеку, по своей великой милости, Хозяин меня определил.

Палыча же засунули в переполненный барак с трёхъярусными шконарями. Первое время я бегал к нему, таскал курево, чаёк, а потом забросил совсем, закрутившись и полностью сосредоточившись на собственном выживании.

Это была первая подлость в длинной череде больших и мелких подлостей совершенных мной в ходе отмотки. Это был успешный экзамен для вступления в школу стукачей.

А в библиотеке в то время уже ехал с комфортом один пассажир.

Господин Дильшод. Благородная кровь. Аристократ. Имомовский «братишка».

Имомов — это зам по РОР, вторая фигура после Отца. Чуть меньше власти, чуть больше тайных возможностей.

Ферзь. Красный Кардинал. Заместитель по режимно-оперативной работе. Страшный человек. Зам по РОР в зоне, это Лаврентий Берия при стареющем вожде. Может все. Абсолютно все.

Девяносто процентов зоновской блататы — его агентура. Хочет — душит зону «воровскими понятиями» разборками «как ана есть», хочет — превращает в рай, наводнив через блатных дешёвой наркотой. Одно слово — зампорор.

Воплощение власти. Силовик. Прокуратор на «ниссане».

Дильшод по слёзной просьбе мамы, горячо любимой, убил своего пахана. Такой вот бытовой фрейдизм.

Без особого, как я понял, сожаления убил.

Угостил добрым армянским коньяком, а потом запинал папу до смерти всякими нагасаками боевого каратэ. Фул контакт. (Папа платил за уроки с пяти лет, чтоб сынок гармонично развивался).

Последний путь папы Дильшода пролёг бесславно через мусорный мешок, багажник дильшодовской шахи, и окончился было в ташкентской речушке Анхор.

Ан — нет, папа тоже упрямец был ещё-тот, даром, что ли маму так заебал, возьми да и всплыви! Метрах в трёхстах от здания узбекского совета министров. Смогли бы такое замять? Даже за большое бабло?

Короче, грузанулся Дильшод по-полной.

Но мама-то добро помнит, наезжает каждый месяц, отстёгивает Имомову, как положено, и по-моему ещё что-то отстрачивает по ходу.

За эти её скорбные труды Дильшод едет на зоне, абсолютно ни с хуя.

Все ему в зоне похуй-не-ебись. Мужики по двести душ в бараке ютятся, а он один жжёт в кутупхане, эта так у узбеков библиотеку называют.

Ку-туп-хана. Сами представляете, какие шедевры в шараге с таким названием. В стиле любовной переписки Энгельса с Каутским.

Но Дильшод, как вы уже, наверное, поняли — совсем не книжный червь.

Он в библиотечке закроется с утреца, и давай ногами урра-мамаши хуярить по «Капиталу» — то Карла Маркса.

Потом в обед, поджарив себе на «машке» мясца, придаётся сиесте.

«Машка» — это электроплитка, запальная хуйня. Спалитесь с «машкой», такие же головняки, как и с машинкой героина. Запал есть запал! Машки — вне закона.

А у Дильшода «машка» — открыто стоит. Во как.

Он написал тушью красивую «Опись инвентаря», заполучил с поклонами августейший вензель Имомова, и теперь задняя часть библиотеки превратилась в кухню гурмана.

«Чтобы книги не совсем отсырели» — поясняет Дильшод молодым офицерам-практикантам, всюду сующим свой нос и не познавшим ещё суть вещей в зоне.

И тут в устоявшийся порядок вдруг врывается какое-то чмо с последнего этапа — я.

В робе на три размера больше, чем положено. С плохо выбритым тупой «мойкой» скальпом. Слегка перекошенных очках с толстыми стёклами.

И кто шутку-то сыграл, Хозяин! Тут даже Имомов не в силах помочь. Покряхтел Дильшод, разбил себе со злобы об стену кулаки, а хули делать, Хозяин повелел о своём сыне позаботится.

Разумеется, Дильшод по первой принял меня за козла. Думал, я за подвиги сучьи добился высокого назначения.

Когда узнал про компьютер, догнал что я ботаник беспонтовый, и долго от всего сердца смеялся. И надо мной и, думаю, над администрацией.

Он знал, что комп провалялся в штабе месяца три. В посёлке не нашлось своих биллгейтсов, а из Ташкента выписывать кудесника постеснялись.

И тут «посадили, наконец, компьютера» — меня — мистера «Yes».

Гарри Гудини папского района, наманганской области.

Ну, хрен с тобой, живи. Только вот что — занимайся со мной английским по часу в день, понял, да?

Как же, как же, с превеликим нашим удовольствием.

Я знаете, какой классный специалист по английскому, глухонемой через месяц заговорит как БиБиСи.

Заодно привёл в порядок читательские формуляры, переставил книги по каталогу, и даже написал статью в межзоновскую многотиражку «Время». Под фамилией Дильшода, разумеется.

Типа будни библиотекаря-просветителя, твёрдо ставшего на путь исправления.

Библиотека это прекрасное место чтобы отсидеться по приезду в зону.

Я провёл в тюрьме год, нормально там адаптировался, но приехав в зону, где совсем другой порядок вещей, несколько обосрался. Библиотека стала мне спасительной крепостью. Стартом в новую жизнь.

Приходил туда с подъёма и торчал в ней до самого отбоя. Вскоре Дильшод перестал обращать на меня внимание. Я полностью взял на себя ответственность за работу с читателями, которые тоже были рады перемене. Теперь их стали пускать внутрь.

Из всей марксистско — ленинской майнкампфии я выфильтровал с пару десятков вполне читабельных книг, в основном русских и зарубежных классиков и выставил их на видные места.

Представлял себя тогда русским хранителем музея из «Белого солнца пустыни», эдаким очкастым чудаком, застрявшим в Азии посреди гражданской войны.

А таких чудаков обычно не принимают всерьёз и вообще не обращают внимания. Что мне и было нужно. Не люблю избытка внимания к моей скромной персоне. Так спокойнее. В тюрьме люди обращают на вас внимание только в одном случае — когда им что-то от вас нужно. Боюсь, на свободе тоже…

Благодаря ежедневным урокам английского для Дильшода, он взял меня на полное довольствие, то есть накладывал мне в миску узбекской шурпы в обед и плова или жаркопа вечером.

После зоновского пердючего супа с репкой и синеватой рисовой каши, полной как млечный путь, камней, эта жратва таяла по капле у меня во рту.

Дильшод, как и большинство узбеков, прекрасно умел готовить. А долгими вечерами, побродив где-то между книг среди своих многочисленных начек, Дильшод возвращался к задней стене библиотеки с маленькой пяточкой ласковых шишек.

Выкурив её, мы начинали готовить жратву на завтра. А-ля Макаревич. Вернее готовил он, а я только резал все, чистил и внимал.

— Сперва прокалишь масло. Как следует, тут масло хуёвое, пусть дым пойдет, так, теперь колечко лука брось туда, оно всю дрянь в себя впитает.

И мясо это тоже подольше жарь. Они сюда из стратегических хранилищ списанное мясо возят, я один раз печать видел — звезда типа пентаграммы сатанистов, и надпись «1962 год». Хуеть килдымман.

Эти коровы помнят Хрущёва, им бы в музей, а мы их тут мурцуем.

По обкурке мне все кажется многозначительным, и я начинаю думать, что кулинария Дильшода, это тоже великое искусство, особенно когда хочется пожрать. Каждый элемент жаркого несёт в себе музыкальную ноту. Если вы правильно совместите эти ноты, то подняв с кастрюли крышку в конце, вы услышите настоящую симфонию.

Хор имени Пятницкого. На басах убиенные тридцать пять лет назад стратегические коровы.

Иногда у Дильшода развязывается язык, и он бахвалится, как хорошо устроился в зоне. Студент последнего курса ташкентского нархоза, Дильшод защищает свой диплом экономиста на практике, в зоне.

А зона это точная модель человеческого сообщества. Просто масштаб поменьше. Меньше лживых полутонов, чёрное черней, а белое — белей.

Как защищает диплом? Дело в том, что в зоне регулярно шмонают каждый барак. Вас могут обшмонать несколько раз в день. Остановить, как останавливают машины гаишники.

Это хорошая школа прятать запретные, запальные вещи — от спирали для машки, до денег и наркоты.

Когда приходят шмонать библиотеку, Дильшод встречает ментов у входа с баблом и распростёртыми объятиями. Ассаламу Алейкум!

Посидев для понта минут двадцать, и швырнув на пол пару книг, менты уходят довольные. Обыск произвели. Полезных ископаемых нет.

Таким образом, Дильшод «утрясает шмон».

Это снискало библиотеке славу стабильности швейцарского банка.

Почти все фаршированные осуждённые по хозяйственным статьям «маслокрады» хранят свои пухлые котлетки в Дильшод-банке. Он не только кулинар, он — папский банкир. Крутит чужим баблом, рвёт проценты по ссудам и за хранение. Храните деньги в библиотеке, семь процентов годовых!

Причём вся эта деятельность — ради искусства, хобби, мог бы ведь и так ехать на маминых гревах.

Я тоже начинаю расслабляться.

Ха — зона, хуйня какая! Прекрасно можно сидеть. Книги и их неповторимый запах. План. Питательная усиленная диета. Жизнь — чудесная штука. Ещё бы баб сюда пускали и всё.

Правда, сроку мне впаяли восемь лет. Беспредел. Но я уже раскусил, как узбекская система работает — денег кормить меня у каримовской казны в обрез, поэтому каждый год, по любому мало-мальски значимому поводу дают амнистию.

Хуяк — и сняли год-полгода. А это значит, годика через четыре я выйду на свободу с кристально чистой совестью. Хорошо! Кому тюрьма — кому дом родной!

Правильно говорят жизнь прожить — не поле перейти. То же самое и со сроком. Не расчувствуйтесь, друзья, не зажритесь. Сытое брюхо к работе мозга глухо, а это хуёво. Чревато. Свято место как говорится, надо беречь.

Как-то чищу я вечерком картошку на ужин, вдруг стук ментовский в дверь. Почему ментовский стук? Зэки стучат тихонько, вежливо, костяшками пальцев, трык-трык, а менты хуярят в дверь кулаком, бам-бам. Менты, одно слово.

Заходит надзор, мне видно его ноги через щель между книгами, и давай что-то тереть с Дильшодом на узбекском. Ну, я не все, конечно, понимаю, а понял только — надзор хочет купить жене сапожки (Лёня Голубков, сука), а бабла нет, просит Дильшода пихнуть что-то для него. Сваливает. А Дильшод приходит назад с огромной шпонкой шишек, грамм эдак двести, не меньше.

А шишмана! Золото наманганской области — «Ок пар», «белая семечка». Семян очень мало, а те которые есть огромные и белого цвета. Запаха почти нет. Ок пар, психоделическая термоядерная бомба.

Пока Дильшод гасит шпонку за Гаргантюа и Пантагрюэлем, я леплю косого.

Ок пар, да будут благословенны сапожки жены надзора!

Вот этот окпар и загоняет меня в нарядную.

Сначала я крысил по паре шишечек в день, чтобы время быстрее шло до вечера. Потом вошел во вкус, стал приторговывать белым паром за спиной у Дильшода. Жадность фраера погубит!

Знакомых-то было у меня тогда мало, и вся моя клиентура — завхоз барака Али и каптёрщик Джабор, похвалили Дильшода за качественный окпар.

Он просто охуел от такой неслыханной наглости.

Закрыл поплотнее дверь библиотеки. Отошёл подальше, чтоб не было соблазна сломать мне пару рёбер.

Сказал что сроку у него тринадцать, по его статье пятнашка потолок, поэтому если он меня ща ёбнет, ему только два года добавят, а это уж похуй тринадцать или пятнадцать, все равно выйдет на волю через семь. Хочешь досидеть живым — меняй прописку.

Вот и стою теперь как три тополя на Плющихе, на этом ёбаном разводе.

Я — нарядчик. Указчик. Счётчик. Лекальщик. Перекличку делаю.

— Итбоев Калбой!

— Итбоев Калбой!

— Здесь!

— Бабаханов Насрулло!

— Здесь!

— Мамашарипов Абдураззок!

— Шу ерда экан!

— Наебджонов Гаримирза!

— Здесь.

Ну блять и типажи в тридцать третьей бригаде, насажали, бля, контингент! Химучасток. Смертники ебучие. Рожи смуглые от лаковых испарений. Черти. Туранчоксы.

Когда готовые калоши покрывают лаком, их вулканизируют в печи.

Щоб блястели. Простые парни — Калбой, Насрулло, Абдураззок помогают обувать Узбекистан. Их труд вливается в труд дехкан республики.

Беру пачку карточек другой бригады. Четырнадцатая. Лаковарка.

Перекличка продолжается.

Я — нарядчик. Идиотское название. Нарядчик. Подрядчик. Приказчик. Образчик.

Нарядчик — довольно специфическая специальность. Попробую разжевать для тех, кто пока на свободе.

Зоны обычно делят на две части — жилая зона и «промка», промышленная зона. У нас промка это флагман узбекской резиновой промышленности. Гандоны, правда, тут не делают. Тут делают галоши.

Поэтому для тех, кто сидит в нашей зоне выражение «сел в галошу» имеет особый, зловещий смысл.

Каждый вечер в «нарядную», во, тоже походу названьеце — нарядная, какая она нахуй «нарядная», скорее убогая, куцым дизайном интерьера смахивающая на комнату студента Раскольникова.

Ну, так вот — в «нарядную» приносят «заяпка».

Заяпка — это заявка руководства калошной фабрики на определённое количество «творцов материальных благ», то есть зэка.

Тут в дело и включаюсь я. В соответствии со списком бригад, я с вечера отделяю их личные карточки, с пугающей хичкоковской фоткой, номером статьи, сроком и отрядом-бригадой. После этого я укладываю карточки «производственников» в фанерный чемодан.

Вот уже вторую неделю, я, проспав завтрак, с очумелыми глазами мчу с утра за чемоданом в нарядную.

Нужно произвести «развод на работу». То есть перекличку. Карточка того, кто «есть» — идёт в чемодан. Карточка того, кто проебал развод — остаётся в жилой зоне. После переклички бригады выстраиваются пятёрками, и с тройным просчётом маршируют на промку.

На промке я сверяю количество карточек с фактическим количеством зэка, и если количество не совпадает «военизированный контролёр надзора», или проще говоря — «дубак», взыскивает с меня своей резиновой дубинкой размером с меч Джедая. Пять ударов. В область седалища. Такова вековая традиция учреждения.

Три выдерживаю легко, последние два — уже так себе. Болеть начинает обычно на второй день. А синяки от дубинки это скорее фиолетовики или багровяки, но точно не синяки, я уже имел шанс их рассмотреть.

Бывший нарядчик, суетливый, юркий человечишка по имени Бектаз, такими красками разрисовывал мне эту волшебную должность, что получалось, будто лучше нарядчика в зоне живёт разве только Хозяин. Ну, может ещё директор промки Мамут, капитан с застенчивым взглядом потомственного заводского несуна. Капитан галошной мечты.

Это вам, вконец зажравшимся, может показаться должность директора галошной фабрики чем-то вроде клоуна. В Наманганской области Узбекистана — это Эльдорадо.

Поле чудес в стране с великим будущим.

Для сельского узбека основой материальных благ являются: «мошина, уй и калиш». «Мошина» — это понятно, «уй» — это не хуй, это дом, а «калиш» — это галоши. Любит галоши простой узбекский народ.

Калиш, новый, блестящий лаком калиш, это образ жизни. Символ процветания и независимости от ленинградской фабрики «Скороход». Или Ленвест. Не цепляйтесь, к словам, вы слушайте, что дальше будет!

А я вот — полный лох по жизни. Спешу вам сообщить. За одиннадцать дней работы по мне уже три раз прогулялись резиновым джедаем. И что я им бухгалтер? Счетовод? У меня сроду трояк был по математике!

Перед экзекуцией мне предоставляют право демократического выбора — пять дубиналов или водка на обед «надзорам».

То есть бабло, «за пузырём мы сами слетаем!»

А откуда ему взяться — баблу? Из дома никто пока ни разу не приехал, спиздить в «нарядной» нехуй… карточки разве?

Выбираю дубинал. Это злит надзоров, как будто это именно я настаиваю на «шпицрутеннах». Всю горечь похмелья они вымещают на моей спине.

Один только пожилой надзор Мерзаев, с седыми, обвислыми, как у моржа усами, проявил человечность, и перед тем как пиздить меня, со вздохом сожаления сказал: «Ии-эх, хуйня, а не нарядчик ты оказывается!»

Вот. Перекличку провёл. Теперь, пока менты будут несколько раз пересчитывать толпу, можно курнуть. Вот единственная привилегия нарядчика. Можно потихоньку покурить на разводе, другому кому за это менты башку снесут. Достаю из бушлата припасённый с вечера бычок «Полёта».

Первоклассно «Полет» двигает в череп с утра, по голодняку. И название, наверное, связано с этим неповторимым эффектом.

Полёт навигатора! Полёт на гнездом кукушки! Грустно шутить с самим собой. А больше не с кем. С мужиками из бригад не пошутишь — нарядчика презирают, ментовский шнырь. Ну и насрать мне на их компанию, велика ли потеря. Большинство их диалогов вращается вокруг слова «хуй». Хуй как некий символ эксклюзивности.

По их понятиям у блатных шнырить — это достойно, а у ментов нет.

Система. Хотя какие блатные и «отрицала» может быть в стране, где президент стер в порошок всю, даже кукольную оппозицию? Сами понимаете, какие. Верноподданные.

В отличии от блатных, я не скрываю своей «красной» сущности. Не играйте по чужим правилам и выигрывайте.

У блоти как — днём, при свете так «авторитет», а как ночь, так в кумотдел. Кумотдел это оперчасть.

Я вам не стукач подпольный. Я … просто бухгалтер. Крупье карточек судьбы. И не хуй меня судить!

А вообще погано, конечно, стоять одному перед целой толпой, которая тебя ненавидит, и выкрикивать им в морду их корявые фамилии.

«Бешбутаев Карабалта!» Этан — Метанов Пропан Бутанович.

Тьфу. Тоска. Никакой поэзии. Кто ни будь из вас в детстве мечтал стать нарядчиком?

И вот спрашивается нахуя начал права качать! Как хорошо было в библиотеке! Всё ебанутый мой характер. Вечно доведёт до головняков.

Курю бычок Полёта без фильтра. Ёжусь под злобными взглядами.

Думаю «за жизнь».

Ой-ой-ой бля, проебал, последняя колонна выходит, запизделся я тут с вами, ща ворота закроют, останусь с моими колодами краплёными на жилой, тут уж пятью дубарями не отделаешься! Бегом! Бегом!

Любое массовое передвижение зыков больше чем на сто метров называется звучным словом «этап». Этап — это просто путешествие.

Если бы целевая аудитория Сенкевича находилась за колючей проволокой, то он стал бы ведущим «Клуба киноэтапников».

На воле я очень любил путешествовать.

Перед каждой поездкой испытывал радостное волнение. Предвкушение новых впечатлений. Свежесть новизны. Но, как правило, это сопровождается ложкой паранойи — я почти всецело уверен, что непременно опоздаю на самолёт или поезд, чемодан мой перепутает свой рейс, и я обязательно начну звенеть в зоне спец контроля. А так как летал я обычно с небольшим количеством дурь-травы, для собственных нужд, разумеется, звенеть в аэропорту было смертельно опасно.

В зазеркальной тюремной системе все с точностью до наоборот. Как в зеркале. Я уверен, что Льюс Кэррол тоже имел проблемы с правосудием. Отсюда и «Алиса в зазекалье». Перечитайте ее, когда вас посадят, оцените глубину.

Когда выглядываешь из-за решётки в мир «нормальных» людей, реальность выглядит отражением. Вот выгляни в щёлку в стене несущегося по улице воронка — увидишь, как люди идут и едут по своим делам, а ты чувствуешь, что до них очень далеко, несмотря на видимую близость — протяни руку и достанешь — но ох как нескоро ты сможешь влиться в их поток. Ох, как не скоро.

Зазеркалье.

В зазеркальной системе всегда все наоборот. Там во время путешествий ты почти не волнуешься. Зато от волнения сходит с ума вся охрана.

Менты снуют туда-сюда, постоянно вас пересчитывают, сбиваются, орут друг на друга на разных тюркских наречиях и грозно размахивают дубинками. Казаки в плену у мамелюков. Неизвестная акварель.

С философской иронией ты сидишь на корточках и наблюдаешь за всем этим сумасшествием с высоты собачьего роста.

Я теперь понимаю природу иронию кошек и собак в отношении людей — снизу это выглядит настолько нелепо, что совершенно подмывает концепцию о венце творения. Безумное и трусливое стадо бесхвостых обезьян, узурпировавшее мир.

В зазеркалье, как я вам уже говорил, путешествие именуется громким словом — этап.

Этап — этакое многозначительное и высокопарное слово, так что просто стыдно волноваться по пустякам.

Например — что твой воронок уедет без тебя или вовремя не подадут конвой. Слово этап просит себе высокую пару — этап жизни, этап истории, этап развития.

Увы, теперь это вызывает у меня только одну ассоциацию — собаки, менты, узбекский язык. Жизненный опыт сузил и поменял некоторые размытые до этого дефиниции.

Говоря о словарном запасе языка, грех не отметить, что в солнцеподобную эпоху правления президента Каримова в языки тюркских племён прочно вошли три слова: «сникерс, этап и столыпин».

В каждой узбекской семье безоговорочно полюбили сникерс, а один из членов обязательно либо путешествовал по этапу, либо лично конвоировал путешественников в столыпине.

Конечно, не в каждой узбекской семье знают, что Пётр Аркадьевич Столыпин — фамилия царского премьер-министра. Большинство простых узбеков заблуждаются, наивно полагая, что столыпин это просто тип вагона ЖЭДЭ, как, например, плацкартный или почтовый.

Вагоны для транспортировки ЗЭКА это маленький сувенир человечеству от Столыпина, а единственное что добавил к занятной штуковине доктор экономических наук Каримов — максимальную загрузку на квадратный метр полезной площади, благослови его милосердный Аллах. Все равно, он гуманнее, этот человечный человек, ведь злобный Сталин просто возил людей в теплушках.

Так что нас в обычно шестиместном купе сейчас едет всего двадцать семь человек. Хорошо ещё, что всем выходить на одной остановке.

Моё тело просто вынесут.

В остальном все как в нормальном поезде — стук колёс, запах шпал, приятное ощущение, что полка под тобой все время находится в движении.

Вместо проводников, правда, солдаты. Солдаты похожи на афганскую народную армию Наджибулы — худые дети в форме нового несуразного дизайна. Поэтому вместо положенного железнодорожного чая у наших проводников — опиум и гашиш. Так что, уверен, столыпин вам понравится.

Опытные зэки обожают этапы в столыпине. Анархия. Абсолютный паралич системы: с одной стороны зэки, в основном асоциальная прослойка, с другой стороны — солдаты нищей страны, которые сами завтра окажутся на скамье подсудимых. Загнанная в столыпины страна быстро адаптируется к новым реалиям.

Однако я еду этапом в первый раз и не участвую в событиях, а в основном наблюдаю. Неизвестность перед зоной не даёт мне расслабиться. Как там оно все сложиться? Страшно и представить.

Мой багаж — это срок в восемь лет усиленного режима, а что такое усиленный режим? Чем отличается от общего или строгого? Не думаю, что это режим питания.

Восемь лет. А вдруг я заболею туберкулёзом? Ох. Я, кажется, начинаю каяться в содеянном.

Соседей моих, однако, похоже, беспокоит совершенно другая проблема.

Им не даёт покоя вопрос кто же это такой едет в двух купе от нас.

Важный и богатый до безобразия.

«Нас здесь сколька — двадцать семь, правильна, а он втроем с матерью и сестрой — купил свиданку».

Некоторые утверждают, что это вор в законе. Едет на разборку в зону.

Большинство же склоняется к тому, что это просто богатый маслопуп.

Или как транслируют этот жаргонизм русской зоны осуждённые-узбеки — «маслопут».

Маслокрадами и маслопупами величают осуждённых за хозяйственные преступления или просто богатеньких. Деньги в зазеркалье огромная сила, брат.

Зазеркальная страна меньше чем реальный мир, сила денег там практически неограничена. Поэтому стороны заключают серьёзное денежное пари, ставки принимаются от ста узбекских рублей и выше.

За полтинник на разведку отправлен младший сержант внутренних войск Республики Узбекистан.

Он и расставляет точки над «i».

Это не вор в законе. Это «обиженный». Просто неприлично богатый, по мнению сержанта.

«Хоть с деньгами, а педераст!» — удовлетворённо думаю я: «и богатые тоже плачут».

Я засыпаю с лёгким сердцем. Всегда радует, что у кого-то положение ещё хуже, чем твоё собственное.

Кто бы тогда мог предположить, что «петух» в соседнем купе был ни кто иной, как мой давешний знакомец, приговорённый к вышаку солист узбекского балета — Алишер.

Переход из жилой зоны на промку — каких-то метров двести, это тоже этап. Тут уже совсем другая жизнь. Заграница.

В зоне сейчас четыре тысячи душ. Из них на промку выходят всего девятьсот. Выездные. Не склонные к побегу. Счастливчики.

Промка раз в пять больше чем жилая. Заводские цеха. Простор.

Глушь. Декорации «Сталкера» Тарковского. Или «Джентльменов Удачи».

Почти у каждого из девятисот — отдельный уголок, где можно вздремнуть, приготовить жратву, спокойно подрочить или написать домой письмо.

Плюс отоварка в зоновском ларьке — жестокие польские сигаретки Кракус, само название которых предупреждает о возможных последствиях в виде кракуса лёгких, и залежалое андижанское печенье Байрам, в переводе «праздник».

А самое главное — в каждом цеху своя душевая с горячей водой, а в некоторых парные с настоящей каменкой! Хотя можно и без каменки — пар важный элемент галоше творения. Он тут везде. Готовить можно без машки. На змеиных изгибах паромагистралей. Были бы продукты.

А на жилой? Пропускная способность бани — человек триста в день. Открыта три раза в неделю. Горячая вода — только когда комиссия приедет из Ташкента.

Поэтому у многих на жилой в трусах заводятся маленькие, но настырные бельевые вши. Особенно зимой, когда одеваешься в стиле «капуста».

Ещё одна черта, делающая промку похожей на заграницу — «движение».

Движение — это значит на промку заходят недовольные своей зарплатой вольнонаёмные рабочие. Они готовы поставить «на движение» родную мать. Движение — это жизнь. Основа зэковской экономики.

Движение — это сигареты, чай, шмотье, наркота в обмен на калиш.

Потом это все становится элементом товарообмена на жилой.

Товар-калоши-товар. Формула папского экономического чуда. Процветание на резиновом ходу.

У работников промки не только нет вшей, но ещё и более сытая, обеспеченная по зоновским масштабам жизнь. Галошные короли. Резиновые магнаты.

Я теперь один из них. Человек с фанерным чемоданом.

Посчитал с замиранием сердца свои картишки, трое сбоку — ваших нет, вроде все пучком. Все тузы в колоде.

Обойдётся сегодня без торжественной порки. Уже неплохо. Уже очень неплохо.

Пошаркал в свой офис. Да-с.

У меня и кабинетик свой есть! «Инженер по ТБ» называется. Есть такой отдел, а как же!

Сам-то хозяин кабинетика, Джавлон Суюнович, человек старой формации. Ему на вид лет шестьдесят- шестьдесят пять, и сразу видно, что всю жизнь прожил в СССР, а не в том, во что это превратилось сейчас.

Он говорит по-русски без малейшего акцента, видел Курскую дугу не только в кино, и всегда заступится, если видит, что менты измываются над зэком. Как и всякий человек старой формации, он ворует галоши, не краснея. Джавлон Суюныч появляется на посту два раза в месяц — в аванс и в получку. В остальные дни заскакивает только на двадцатиминутный «обход». Результаты обхода — плов и не вяжущий лыка к вечеру Суюныч.

Зачем зэкам техника безопасности? Сдох, списали, завтра этапом пригонят новых гангстеров. Сажательная машина инженера Каримова работает без сбоев. Сам отец нации обещал к началу нового тысячелетия показать по телевизору последнего вора в законе. Если вдуматься в семантику фразы — последний, он же и первый вор в законе, так сказать альфа и омега, это сам избранный народом президент республики. Вор в законе.

Отсидеть в Узбекистане сейчас такой же почти положняк, как раньше — отслужить в армии.

Не сидел — значит не мужик. Официоз всячески выдавливает из нового узбекского языка все слова, намекающие на позорные годы, прожитые в российской империи. Узбекскими учеными-филологами подбираются слова заменяющие чуждые термины «картошка» и «стиральная машинка». Но со стороны зазеркалья в узбекский вливается целый поток блатной русской фени, которую, правда, все чаще слышишь и с официальных российских телеканалов.

Старая формация оживила языки народов терминологией Маркса и Фейербаха. Новая формация подарила ему феню и братков.

Я лично расшифровываю ТБ, как ТуберКулёз. Здесь, в зоне, его хватает. Махорка, испарения лака и жидкая баланда делают своё дело.

Дочь Джавлон Суюныча — Рахбарой и сын — надзор Гани, по кличке Ганс, тоже работают в зоне. Калиш кормит всю их семью и весь посёлок. Адидас отдыхает. Зона это градообразующее предприятие посёлка Уйгурсай, галошной столицы Узбекистана.

Теперь целый день, до самого съёма с работы, когда я сделаю ещё одну перекличку, могу делать что хочу. Ну, то есть — почти. Передвигаться по промке очень легко — здесь почти нет патрулей, а менты все заняты делом, в основном мелким хищением галош. Если в жилой при переходе из пункта А в пункт Б, вас непременно остановят и обшмонают, на промке шмонать можно самих ментов. Все заняты своим делом.

Кроме того огромная территория создаёт иллюзию свободы. Жить можно.

Вот накоплю деньжат, куплю через Джавлона Суюновича машку и все будет просто в кайф! Не хуже дильшодов там всяких подзажгу.

А пока купаться пойду. В баньку протопленную. Балую себя банькой ежедневно. Хоть какая-то радость должна же быть в жизни? И хоть я не политический, а обычный мелкий уголовник, в бане не могу без Высоцкого:

Самая лучшая баня — в мехцеху. Там можно закрыться изнутри и горланить Высоцкого часами, время от времени окунаясь в небольшой бетонный колодец, служащий бассейном. Атас!

Все в поте лица сейчас создают или расхищают материальные блага, а я в это время парюсь. Тоже, впрочем, в поте лица.

Господин нарядчик. Хозяин жизни! За эту парную можно вытерпеть любые презрительные взгляды за спиной. Лучше презрение человеков, чем любовь вшей бельевых.

Вот ещё бы хлеба хоть пайку где выкружить, совсем было бы не плохо. А то до обеда ещё вечность. А жрать-то, охота-а-а!

Выползаю из парной красный как рак. Ползу в ТБ. У входа уборщик штаба, петух по имени Лукман сообщает, что у меня посетители. Лукман, хоть обиженный, но при штабе. Одет с иголочки, по зоновским меркам, морда чуть шире плеч, не промахнёшься. Старается всем быть полезен. Даже мне.

И правда, трётся какой-то стручок около моего кабинета.

— ??

— Салом катта!

Катта — это по-узбекски «большой». Если узбек лет на двадцать вас старше, вдруг ни с хуя обращается к вам «катта» — это не от избытка уважения, это ему чой-то нада, хвосту кручёному. Пока не сбежал из Узбекистана, никогда до конца не понимал что значит «восток дело тонкое, Петруха». Теперь понимаю хорошо, но объяснить всё равно затрудняюсь, это надо прочувствовать.

— Салам-папалам! Слушаю я тебя, бабай!

— Мой семейникь — промкя не ходить. Сапсем. Один день пусть придеть, баня-шманя кылади, всё. Патом свиданка заходить.

— Я тут при чем? Пусть делает что хочет. Благославляю.

— Ти, катта, вечер карточкя пставляй, он — идет промкя. Да.

Семейник — это тот с кем этот старик делит жратву. Почти все в зоне живут семейками по три-четыре человека, так легче проколачивать движения. Кто во что горазд. Один швец, другой жнец. А если попадает и на дуде игрец, то того уж извините, точно быстро в «обиженку» загоняют. С дудой тут не шутят. Можно сказать хуй имеет особенное социально-политическое значение. Определяет, к какой вы относитесь касте. Вся жизнь вертится вокруг этого, если задуматься, совершенно бестолкового органа.

— Так ты, старый, хочешь, чтоб я его без списка на промку вытащил? На должностное преступление толкаешь? Ай-яй-яй!

— Йе! Катта! Такой разговор не говори! Я преступлен-мреступлен бильмайман! Карточка пставляй, всё. Промкя выходит симейнягим.

Старик лезет куда-то в недра грязненького бушлата, и извлекает на свет запечатанную пачку сигарет Хан. С фильтром и с Тамерланом гарцующем на стройном текинце.

— Мана-вот, катта, пставляй карточкя, илтимос! Пажуласта прашу! Да!

Старик скромно, но настойчиво пихает пачку мне в руки.

Ах вот он — источник дохода, с которого «ехал» Бектаз! Золотая карточная жила.

Я выполняю тут функцию ОВИРа. Даю визы в рай. Люди выходят на один день просто искупаться! Чтобы на свидание с женой мондавошек не приволочь.

Так. Еще четыре пачки с фильтром, и можно свою машку справить! А за пачку с фильтром запросто набор для маленького жаркого или даже для плова куплю у ушлых поварят из одиннадцатой хозбригады. Не кисло. Расправляю плечи. Пошло дело.

Главное теперь не спалиться на этой хуйне. Доля риска, безусловно, присутствует.

Блэк-джек с карточками в нарядной сегодня вечером. Маленький покер со смертью. Элитное казино «Кто-Сдаст-Когда».

— А бригадир твой меня не сдаст?

— Э, бригадир-мригадир сам правильно кыламан, тощщна тебе говорю!

— Ну иди старик. Будет тебе новый невод.

— Пставляешь, катта?

— Пставляю по самые помидоры, иди, иди, работай.

— Ай рахмат, каттаджон!

— Не болей!

Ништяк. Мазёво моё дело. Только бы не подстава мусарская. Этого мой хрупкий организм не выдержит. Боюсь пиздюлей до ужаса.

В дверь стучат. Зэк. Стучит по зэкски.

— Да!

В ТБ развинченной походкой в вольной одежде и с вольной же причёской входит положенец промки Андрей. Ого! Встреча с блатными, как и с ментами, не сулит ничего хорошего.

Это главный блатной промзоны. Смотрящий. Какие еще у него титулы — «в ответе за промку», во как! В ответе! Очень поэтично.

— Как ты, братан?

Я тяну ему сразу вспотевшую ладонь.

«Братан» — эдак только вора в законе принято называть, но блатате всегда льстит, когда их в звании повышаешь.

Андрей не замечает моей протянутой руки.

— Ты, штоль, вместа Бека теперь?

Как будто не видел меня на разводе, сучка блатная.

— Я, брателла, я.

Кидает на стол бумажку с фамилиями.

— Этих двух васьков завтра с четырнадцатой бригадой вытащишь.

— Андрей, братуха, четырнадцатая — это лаковарка, там контрольно-следовая полоса уже начинается, выебут меня за запал!

И их в «склонники» оформят.

— За запал я сам и отвечу. А тебя не сегодня-завтра, и так выебут, не шугнись, шурик!

Швыряет со смешком мне в морду пачку Pall Mall и выходит.

От сука! Даже не просит — инструкции выдает! Ненавижу я этих блатарей. Хотя палл-малл это круто, конечно.

Разнервничавшись, открываю паллмалл, его уже больше года не курил, ебись она в рот эта машка и эта работа. Один хуй спалюсь не сегодня — завтра.

Ароматный дым немного успокаивает. После «полета» можно курить одну за одной, лёгкие сиги как воздух!

Ладно, нахуй, свалю-ка я из ТБ, а то ещё с десяток уркаганов сейчас придёт бить челом. Подальше от греха.

Вытряхаюсь из офиса и сталкиваюсь в коридоре с надзором по имени Урин.

— Шта уже калиш варавать пашел? Маладэс! Как раз на пузырь мине нада!

— Что вы Урин-ака, у меня ревматизм, калоши нельзя носить! Вот за то — паллмалл есть, хотите закурить?

Урин выдирает сразу штук восемь.

— Ну-ну. Ревматизм на калоши, а паллмалл уже куришь, да? Движенчик сан!

— Да куда мне, Урин-ака… Я — нарядчик, не движенщик!

— Ну-ну, сейчас абратна пойдешь, я тебя палю, паллмалл не возьму.

Пузырь нада. Пу-зырь!

Блять вот заебали все в край! Куда бы погаснуть на время? Лучше вообще ни с кем не общаться, чем такое общение. И почему говорят, будто в одиночке люди гнать начинают? Ерунда. Гнать начинаешь от чудесного общения.

Пойду в столовую, может выкружу чего пожрать.

До обеда ещё час, но поварята уже накрывают на столы. Готовятся. Собравшись с духом иду в варочный цех. Это так кухня здесь называется. Варочный цех. Святая святых. Повар Нурилла ковыряет в гигантском котле чем-то наподобие лодочного весла. Он весь мокрый от стоящего здесь жара, и напоминает раба с галер.

Рядом видом Навуходоносора восседает сам шеф-повар промки – Мурод. Заплывший жиром и в вольной одежде.

— Эй чо лезишь сюда! Нельзя здесь без белого халата! Ходи, ходи отсюда, нарядчик!

— Салам Мурод! Паллмалл будешь?

— О!

Мурод быстро забирает остатки моей пачки.

— Ты такой псё равно не куришь. Жрать будешь, наряд-чикь-чикь?

— Вобще-то можно было бы…

Мурод сам лезет черпаком на самое дно котла с обедом, и, зачерпнув одну только картошку с мясом, с брезгливой миной тянет мне:

— На! Кушай на здоровья!

Сажусь в углу зала и с ушами погружаюсь в процесс. Не завтракал сегодня, а ещё в бане напарился. Хорошо!

Я не замечаю, как в столовку входит художник промки — Мутанов.

Живописец артельного жанра. Вместо положенных читоз, Мутанов ходит в яловых сапогах. Это делает его похожим на рабочих — агитаторов с завода Михельсона.

Мутанов пишет плакаты типа «Выпустим больше калиш!», «Калиш — в каждую узбекистанскую семью» и «Отец, тебя дома давно ждут, не нарушай режим содержания!».

Брат Мутанова работает в спецчасти за зоной.

Спецчасть — это просто название такое страшное, а так они там считают, кому, сколько сидеть осталось, и кому, сколько по амнистии снять. Канцелярия. Иногда ошибаются, и держат какого-нибудь крестьянина на пару месяцев дольше положенной даты освобождения. Компьютеров у них нет, а человеку свойственно ошибаться.

Брат Мутанова иногда ныряет на промку и приносит всё, что нужно Мутанову-младшему. Поэтому он на всех положил. Он самодостаточен, этот Мутанов. И вечно укурен. Ни разу не видел его трезвым.

— Эй, нарядчик, не хуя себе, баланду что-ли жрёшь?

— Ну…

— Охуеть, что ты за нарядчик непутёвый! Баланду трескает! С такими-то возможностями? Ладно, оботрешься со временем. Если с головой дружишь. Пойдём в гости!

С сожалением выбрасываю остатки хаванины и иду за ним. Как и в большой жизни, в зоне знакомства и связи — основа основ.

Мастерская у Мутанова размером, наверное, с кабинет хозяина.

Весь второй этаж над котельной. Думаю, у да Винчи и то такой мастерской не было.

Машка в красном углу, под описью, как положено. Кровать. Все путём, как на курорте.

В углу мольберт — какая-то больно прилизанная копия «Ирисов» Ван Гога.

Мутанов копирует Ван Гога. Получается Мутант Ван Гога. Все похоже, мазок-в-мазок, а мёртвые эти ирисы мутановские. Неживые.

Пока я думаю о Ван Гоге в Попе, Мутанов приколачивает «беломорину».

— Пыхнешь, нарядчик?

— А давай! Что же, с хорошим-то человеком…

Упаливаемся.

Это не дильшодский окпар, но тоже хорошая травка, весёлая я бы сказал, дрянька! С искоркой с такой дурька!

— Рисуешь?

— Не, Бог не дал!

— Готовишь?

— Ну так… Кое-что могу…

Мутанов высыпает из принесённого из столовой бачка картошку, мясо и лук.

— Хуярь.

Волнуясь, как на экзамене в кулинарный техникум, я все режу и делаю жарган. Школа Дильшода. Бессмертные папские рецепты.

Сюита для картошки с маркошкой.

— А ты не козел случайно, нарядчик? Смотрит на меня с прищуром Феликса Эдмундовича, мол «насквозь ваше гнилое племя вижу!».

— Да Боже упаси!

— Смотри, знаешь, ведь, где мой брат работает?

— Да.

— Вот. На меня стучать бесполезно. Бес-по-лез-но! Понял?

— А я и не стучу. С чего ты взял, что я стукач? Оснований нет!

— Пока. Пока не стучишь. Какие твои годы — всё ещё впереди. Это я тебе на будущее разжёвываю, понял?

— Понял.

— За что сидишь?

— Лаве спиздил. Поймали. Теперь сижу вот.

— Так ты крадун, нарядчик. А ещё в институте учился! Ай-яй-яй.

Ладно. Проехали. К делу. Чем ты от меня на съёме отличаешься?

— Не понял? В каком смысле, отличаюсь? Чем? Последний с промки выхожу. Перекличку делаю.

— Ну а ещё?

— А я хуй его знает что ещё! Я блять кроссворды не люблю. Мозгов нет! Не грузи меня, брат-Мутанов.

— Поэтому и жрёшь баланду в столовке, как чмо. Мозгов нет! Плохо! Ладно, не грузись. Шучу. У тебя на съёме козырное отличие есть от меня — чемодан. Карточки твои тряпичные! Его на съёме никто не открывает. Груз на жилую сможешь отработать?

— Что? Какой груз? Серьёз?

Мутанов показывает шпонку с шишками. Коробка где-то четыре, не больше.

— Мелкий серьёз. В незначительных размерах. Максимум пятнадцать суток.

— А мне с этого?

— Ужин на жилой, отсыплю накуриться и ещё обед здесь завтра.

Скажем баланде наше твёрдое «нет!»

— А ну как еслиф обедать я завтра уже в ШИЗО буду?

— Не ссы. Веди себя на съёме раскованно, и нахуй ты кому нужен!

Заходишь в жилую последним, надзоры уже почти тысячу человек ощупали, заебались, проскочишь на ура. Как по-маслу.

— Не знаю. Не знаю. Запально.

— Съём пятнадцать минут — делов! Хули думать? Я тебе тут не дам пропасть. Будешь ехать как у Христа за пазухой. Просто если спалят, скажи — в бане нашел. Кто-то потерял — ты нашел. Делов! Нас уже посадили, понимаешь? Чего ссать-то теперь?

Мне закрадывается дьявольская мысль крысануть из шпонки Мутанова, увеличив, таким образом, прибыль от всей операции. Рискну, зато неделю потом с бодрым настроем проведу. Или две недели в изоляторе. А там хоть отосплюсь по человечески. Оптимистом надо быть.

— Хуй с ним, давай. Рискну.

— Держи и дёргай отсюда. Пусть нас по-меньше вместе видят. Прикольно. Повод козлам не дадим. Мы ща с тобой закрутим бизнес!

Скоро Новый Год, все тариться кайфом будут. Закон спроса и предложения, нарядчик!

Спрятав шпонаря в носок, замирая от страха, иду в штаб промзоны, там на втором этаже мой ТБ. Из-за скуренной травы всю дорогу меня душат измены.

Мне кажется, шпонка торчит из носка и все её видят метров за сто.

У самого штаба она вдруг начинает двигаться, и всё пытается выскользнуть наружу. Ссука! Ужас-то какой, Господи!

Самопроизвольные поползновения шпонки несколько искажают мою походку. Иду как с ломом в жопе, простите за смелую метафору.

Слава богу, хоть Урина с его башибузуками нет. Ушли на обход. У тех глаз намётанный. Полицейский глаз. Сейчас враз бы на пузырь заработали!

Обиженный по жизни Лукман озадаченно смотрит мне вслед. Он — то чо уставился? Неужели выкупил? Пасёт за всеми, скот! Я со своим раздолбайством спалюсь в ближайшие часы.

Пиздец. Пока дошел до офиса пот с меня стек раз двадцать.

Теперь — дверь на замок. Занавески на окна. Трясущимися руками развязываю шпонку. Нехило. Выгребаю оттуда с пяток добрых крупных шишманов. Это бонус. Плата за риск. Каждому — по труду.

Фу. Ну и денёк. Не знаешь радоваться или огорчаться. Да хуя событий.

Хотя в итоге — я сыт, в кармане пачка сигарет. Планом затарен на несколько дней, да ещё и пожру вкуснячки на жилой вечером. Если доберусь. Если повезёт…

Если доберусь. ду. байством спалюсь в ближайшие часы. вода Михельсона. напоминает раба с галерюу Моё будущее на несколько дней можно считать обеспеченным. Или предрешённым. Ну и хрен с ним. Не люблю плыть по течению. Сейчас или на дно утащит, или на сказочный остров вышвырнет. Просто так плавает только гавно.

Двигаться надо.

Главное теперь пройти съём. Вот будет этап. Он покажется мне длинною в вечность.

Воронок ташкентским летом превращается в настоящий крематорий. Металлическая коробка, изобретённая, думаю, в сталинской России не рассчитана на жарковатый климат Средней Азии.

«С лёгким паром» — называют воронок дубаки. Особенно с лёгким паром, если им удаётся вместить тридцать пять зыков в десятиместную коробку. От недостатка воздуха всегда хочется зевать. Это делает нас похожими на засыпающих на прилавке магазина рыб.

От ташкентской летней жары, плавящий асфальт, а может и от перегрузки у нашего воронка тогда лопнуло заднее колесо.

Коробка с рывком останавливается. Всех настолько разморило от пекла, что если воронок даже перевернулся и загорелся, вряд ли кто-то обратил бы внимание.

Нас конвоируют два солдата. Водитель и охранник. Ярко выраженные монголоидные черты и несуразная новая узбекская униформа делает их похожими на самураев квантунской армии. «Везут на расстрел в Токио»- мелькает в голове. «Потом заткнут в паровозную топку, как Сергея Лазо». Хотя после летних вояжей в ташкентских зыкавозах, разницу в температуре в топке я почувствую не сразу.

За нами следует ещё один воронок, но его сопровождает уже четыре юнца в не успевшем ещё сесть по фигуре камуфляже.

Второй воронок тоже останавливается. Солдаты серьёзно озадачены.

У них есть запаска, но чтобы её поставить придётся выгрузить тридцать зэков на одну из городских улиц среди бела дня. Кроме того, похоже, что во втором воронке едут более «опасные», чем мы преступники. Из тех, кто в тюрьме не на экскурсии. У них двойной конвой и солдаты не хотят рисковать.

Прильнув в причудливых позах друг к другу и неприятно горячим стенам воронка, мы ждём исхода с полным безразличием.

Во-первых, мы отупели от изнуряющей жары, а во вторых работает главное правило тюрьмы в Узбекистане — «э, пускай ишак думает — у него голова большой».

В данном случае в роли думающего ишака — старшина с вышитой на бейсболке узбекской версией птицы Семург. Старшина скрипит на жёстком гортанном степном наречии, сжимая в потной от жары и волнения ладони, микрофон рации.

Наконец нас всё-таки высаживают. Солнце всегда кажется таким ярким и режет глаза, когда проведя в тюрьме хотя бы неделю, вы неожиданно оказываетесь на улице.

В нескольких метрах несутся машины, и с отвычки в кровь страхом швыряет адреналин.

Все ещё довольно раскисших после процедуры с лёгким паром, нас сажают на корточки. Два солдата, молодых, необстрелянных ещё каракалпака со страхом таращатся сверху.

Зэки быстро вырабатывают очень тонкое чутье на человеческие эмоции — это форма защиты. Сейчас зэки аккуратно посматривают в сторону солдат и уже знают, о чем думают солдаты.

Солдаты, не уверены, смогут ли они открыть огонь, если толпа броситься врассыпную.

Я смотрю на других пассажиров нашего рейса. Если у кого-то и роятся в голове похожие на мои мысли, то никто не подаёт вида.

Думаю если толпа броситься в рассыпную, то пройдёт минуты полторы пока солдаты все-таки начнут исполнять данную новой родине присягу. Да и как они себе представляют стрельбу боевыми патронами в людном городском районе?

Часть толпы быстро рассеется, смешается с машинами, перелетит через заборы, раствориться в прилегающих улочках.

«Болгарские огороды» — это место называется — «болгарские огороды» — в такие минуты в голову лезет самая неожиданная всячина.

Внутри меня туго сжимается пружина — бежать!!! Бежать! Бежать!

Петляя как заяц, бежать с сердцем, бьющим в стенки желудка, бежать пока хватит дыхания.

Вот он момент — ну! Сейчас-же! Беги! Беги! Беги! Давай же!

Душа уже непросто кричит пульсом в ушах, она истерически вопиет — ну! Тело же в ответ каменеет, наливается свинцом и в том месте, где был желудок, возникает вакуум.

Иногда в толпе или незнакомом месте вдруг увидишь неземной красоты девушку. В ту же секунду понимаешь — если не подойду к ней сейчас — всё. Она навсегда исчезнет из моей жизни ещё одним упущенным шансом.

В этакий момент вся суть моя разрывается на части, борясь сама с собой. Вот, вот сейчас, вот сейчас подойду, уже поворачиваюсь чтобы сделать шаг и готовлю в голове первую фразу — в этот момент за ней захлопываются двери метро. Уф… ну, и, слава Богу. Не судьба…

Ни один из нас не двинулся с места за те 20–30 минут пока оставшийся со второго воронка солдат менял колесо. Почему?

С раннего детства общество прививает нам покорность перед властью. Семья. Школа. Пионерская организация. Не смотря, до какого бы абсурда власть бы не доходила, мы автоматически прогибаемся.

И я боюсь, что мы не побежали бы в тот день, если и даже знали, что автоматы у солдат не были заряжены…

Я всегда злюсь на себя когда вспоминаю тот момент — почему не побежал? Почему? Мог ведь?

Безвозвратно упущенная возможность. Как та девушка в метро…

Не упускайте таких моментов, друзья. Если уж вы горячий и импульсивный человек, с размытой шкалой ценностей, как ваш покорный слуга, бегите из-под конвоя, как только представится возможность…

Знаете, как по-узбекски сказать «хорошее настроение»? «Яхши кайфият!»

Вторую неделю уже регулярно отрабатываю на жилую мутановские cпецгруза. Наловчился. Выработал систему. Заматерел. Кайфият постоянно — яхши.

В баню хожу теперь исключительно в котельную. Вот уж где настоящий парок-то, в самом эпицентре! Переодеваюсь у Мутанова потом, на втором этаже. Это предлог. Конспирация.

С удовольствием там же перекусываю. Это зарплата. Пыхаем. Это десерт. Частно Мутанов испытывает на мне новую порцию дряни полученную через спецбрата. Мне роль подопытного кролика-дегустатора очень по-душе. Потом отваливаю к себе, в штаб промзоны, уже навьюченный очередной шпонкой.

Операция «ловкие ножницы» в ТБ, пару папирос с каждого шпонаря в личный фонд. Это бонус. Фонд защиты нарядчиков. Вымирающий вид!

Кабинет Суюныча теперь буквально нашпигован моими пятачками из фольги. Если бы они могли светиться — было бы похоже на рождественскую гирлянду. Я курю, обмениваю дурь на товары и услуги, делаю подарки нужным людям, а запас все не истощается.

Шпонарь ложится под карточки, под самый низ — и на съём. Или грудь в крестах — или голова — в кустах! Гусарская рулетка — опасная игра.

Говорят, что прыгать с парашютом страшно не в первый раз, а все последующие, с каждым новым разом — все страшнее. Постигаешь степень риска. Если так — это святая правда. Страх накапливается и не уходит даже во сне. У комфорта в зоне всегда есть обратная сторона. Не верите, спросите Ходорковского, он тоже сейчас гасится где-то в библиотеке, клубе или каптёрке.

Я видел однажды, как одного незадачливого галошного мафиозофраерилу после пиздюлей отливали в оперчасти водой из ведра. Боевое крещение. Очнись, во имя отца и сына… Это напоминало сцену из кино про белых. Все было бы смешно, если бы не вероятность попасть туда самому.

Так что теперь этот «допрос с пристрастием» (придумали же оборот) снится мне почти каждую ночь.

Меня палят, жестоко пиздят, отливают водой и снова — «Откуда взял? Ах, нашел? Ну, на тебе, сука, «нашёл!» Отнимут все здоровье изуверы. Как пить дать отнимут. Эх, житуха! Не сегодня-завтра…

Постоянный страх запала заставляет меня укуриваться через каждые несколько часов. Это поддерживает притуплено-похуистический анабиоз. Гнусное судебно-медицинское словечко «эйфория» в отношении плана мне не нравится. Это анабиоз анаши! Думаю посвятить этой теме целую монографию, главное не торопите меня, хорошо?

Думать тогда стараюсь только о хорошем. Или не думать совсем.

Это нетрудно если курить столько, сколько я сейчас.

Удивительно, но обкурка помогает не ошибаться с количеством карточек! Сосредотачиваюсь, будто ничего важнее в мире нет.

А может уже просто руку набил?

За то на перекличке весёлые буквы так и прыгают перед глазами, и я в очередной раз путаю всех этих моих турзы-мурзы.

Зэки битым взглядом уже подметили, что меня прёт как судака на каждом разводе-съёме и даже прониклись симпатией. Несколько раз слышал за спиной — «вон-вон, пошёл, наш Нарядчик-Кумар!».

Да и потом уже пошла гулять слава о том, что я никому не отказал в визе на промку, ну не могу я сказать «нет», а иной раз соглашаюсь поставить чью-то карточку, чтоб быстрее отъебались и не мешали медитировать на белую стену кабинета.

Анаша располагает к одиночеству и созерцанию. В маленьком кабинетике по технике безопасности бушует огромный мир. Я обкуриваюсь и путешествую, где заблагорассудится. Тур-агентство художника Мутанова: «Не знаете что подарить человеку у которого все есть? Подарите ему тур нашего агентства!»

Покидаю транс только чтобы пожрать и провести съём.

Сигарет с фильтром скопилось уже достаточно на две машки, но готовить по накурке это такой напряг, вроде как одновременно рисовать и сочинять музыку.

За маленькую пяточку дури шустрый поварёнок Миша Астахов приносит мне перед съёмом пол-литровую баночки жарганки, которой балуют себя искушённые в гастрономии повара. Папский фаст-фуд.

Это мой ужин. А обедаю, как я уже вам говорил, у наркохудожника Эскабара Мутанова. Поверите — налаженный быт, это основа благополучного отбывания срока. Инстинкт выживания — самый мощный. Гораздо мощнее чем, даже, инстинкт дрочевания. Очень хочется встретить человека, у которого система внутренних моральных ценностей пересилила бы этот гнусный инстинкт. Обрею голову и отправлюсь с покаянием в монастырь в тот же день.

Жизнь теперь сытая, но более рисковая, чем в библиотеке. Хотя, во всяком случае, не надо пресмыкаться перед господином Дильшодом.

Да и потом мой импульсивный характер — нет в жизни экстрима?

Дык я его создам!

Ещё от усиленного питания очень сильно хочется Женщину.

Это у вас на воле — бабы. А посидите-ка с пару лет — станут Женщины. А ещё пару сверху — уже Леди. Королевы. Феи. Волшебницы!

Цветы райские.

А вы знаете, что на них приятно даже просто смотреть! Просто говорить с ними уже счастье! Это же лучшее чем Бог украсил землю!

Видите их каждый день, вот и пресытились вы, неразумные! Заплыли жиром ваши глазки. Не цените счастья.

А вот представьте — ка: проснулись с утра — нет женщин. Ни одной.

Вот кошмар-то! А мне так просыпаться ещё лет эдак около семи…

Ни дома, ни в метро, ни на работе. Никаких. Ни малолетних беспомощных в хозяйстве мокрощёлок в узких, иногда выдающих трусики, джинсах, ни начинающих вампов в дублёночках с осиными талиями и лёгким прозрачным шлейфом французского парфюма, ни пожилых, со следами былой привлекательности, графинь. Ну, ни одной! Даже завалящей алкашки, танцовщицы привокзальных менуэтов, и то нет! А вы и такой уже были бы рады.

Женщин НЕТ. Нет изо дня в день. Нет годами.

Вот тут я на вас и посмотрю, умников, умудряющихся дрочить при таком обилии мёда вокруг! Спешите же, неразумные! Не ведаете своего будущего! Запасайтесь материалом для последующих самозабвенных мастурбаций во вверенных вам кабинетах по технике безопасности!

Вас ведь не просто в тюрьму посадят, у вас вдобавок ко всему отберут ваших милых женщин. А это всегда одинаково паскудно — был ли у вас гарем или одна единственная, с попой — центром вселенной.

Я сижу сейчас в ТБ и вспоминаю по очереди всех моих девочек, лапочек которые встретились мне на жизненном пути. Ласковых моих, наивных и нежных.

Так легче и приятней вздрочнуть, чем просто на мёртвую фотку из журнала. Креативнее надо мыслить, дорогие друзья.

А как люблю я их всех, сказок моих, каждую по своему, глупо тут ревновать. У меня большое сердце и настойчивый хуй. Хотя через пару лет, проведённых здесь, начнёт ржаветь, наверное.

Птички мои певчие! До сих пор люблю! Скучаю. А особенно по тебе, Вероника…

Вот мы едем с Вероникой в такси ко мне. В самый первый раз. Дома нет никого. Она, наверное, тоже созрела уже для «следующего шага», как они это называют. По неопытности я совсем не уверен, даст ли она сейчас, или опять возьмёт очередной тайм-аут. Украдкой кошусь на её изумительные загорелые коленки.

Какая умопомрачительная форма может быть у женских коленочек! Вроде бы функциональные устройства — суставы, а какой дизайн! Формы! Какой дар небесный. Весь мир не стоит того, чтобы просто лечь щекой на её коленочки сейчас и улететь в вечность.

Совсем ещё недавно устроил Веронику в ресепшн фирмы, где работаю уже год. У меня с шефом добрые, почти родственные отношения. Я его главный эксперт по коррупции. Европейцам, видишь ли, воспитание не позволяет давать взятки. Для этого и есть такие студентики с горящим взором, как я.

А мне лишь бы работа была не в напряг. И потом таким вот агентам по особым поручениям многие шалости спускают с рук. А я не могу без шалостей. Шалуном уродился, шалуном и в землю сыру положат.

Вероника мне безумно нравится с первого дня первого курса.

С того самого момента как в первый раз в аудиторию зашла. Сразила. Сразу и навсегда. На всю жизнь.

Она явно создана не для таких как я. Богиня с Олимпа. Богиня красоты.

И только сейчас, к середине второго курса, когда я зарабатываю больше всех в потоке, я, наконец, набираюсь духу за ней приударить.

Бабло придаёт уверенности. Как и размер хуя. Не так давно удалось неумело выебать зрелую женщину. Её муж давно уже сидел в тюрьме, и она использовала меня в качестве инструмента. Я и не возражал особо. Даже когда в пылу она звала меня «Милый Андрюша».

Зовите, как грится, хоть геной, хоть крокодилом, только ногами не бейте.

Вот эта добрая женщина и похвалила мои размеры. Дала путёвку в половую жизнь.

Поэтому сейчас на бабло надеюсь, а в тайне все же делаю ставку на него, сердечного.

Действую не оставляя этой напуганной лани ни одного шанса.

Сперва устраиваю её на работу. Сто баксов. Не за хуй. Факсы отправляет. Не плохо для Ташкента заката перестройки. Родители её — на седьмом небе. (Вот доча, смотри, какой хороший, серьёзный парень, не шушера дискотечная!).

На работе тоже стараюсь создать ей все условия. Я так люблю Веронику, что боюсь в её присутствии дышать. А это, говорят, для сердца очень вредно. Каждый вечер отвожу королевну домой на такси – «Чтобы мама не беспокоилась, я ей обещание дал!». Откармливаю в уютных корейских кабачках. Закидываю подарками.

Подбираюсь к её юбочке не спеша, ползком, хотя иногда хочется прыгнуть и рвать её зубами. У вас было такое? Чтобы просто вот так болтаете с ней болтаете, о погоде, о цветах, и вдруг понимаете, что сейчас наброситесь на неё и начнёте терзать, прямо тут же, рядом с лазерным принтером? И вы мчите уже в туалет, чтоб, от греха подальше, побыстрей передёрнуть затвор?

Голова шла от тебя кругом, слышишь, Вероника!

И не скажу, что обделён был тогда женским вниманием. Совсем наоборот.

На тот момент живу у длинноногой, на две головы выше меня ростом Алёны, бывшей чемпионки Узбекистана по софтболу. Легко быть чемпионкой, если в Узбекистане всего четыре софтбольные команды! Спортсменки очень сексуальные, преданные, но страшно скучные существа. Гламур в чистом виде.

Выглядит она действительно как модель.

Когда-нибудь видели, как толстенький коротышка-папик выкатывает из машины, а за ним эдакая Синди Кроуфорд выщёлкивает каблучком? Это мы с Алёной и есть. Сколько раз попадал из-за неё в передряги по кабакам не счесть. Насмерть пиздили за неё регулярно.

Сильно будоражит пьяные тестостероновые головы кричащая Алёнкина внешность. Любит сучка кабаки, музыку, пляски на столах и барных стойках. Ужас.

Ещё Алёну заводит, если не заплатишь за такси или швырнёшь официанта в ресторане. Ебётся потом как в последний раз! Скажите, доктор, это в пределах нормы или как?

Не особенно нравился мне этот весёлый образ жизни, но какая-то подспудная грань моей нелогичной, амбивалентной натуры все это гавно страстно приветствовала. Иногда приятно было кинуть таксиста или халдея, или даже получить за неё пиздюлей в полубандитском ташкентском кабаке времён перестройки и нового мышления для нашей страны и всего мира.

Кроме открыточно-обложечной, но далёкой от творческого мышления Алёнки, регулярно успеваю поёбывать и Дану, институтскую подружку с соседнего французского факультета. Вы столько раз скользили безразлично по ней взглядом, типа — мышка серая. А гляньте-ка внимательно, ещё раз. Это же горячая иранская кровь, помноженная на всю сокровищницу мировой литературы. Тургеневская девушка. Интелехэнтка.

Здесь у нас уже тантрический какой-то секс, мантрический, аюрведический, если вам угодно. Во всем символика. Все должно быть при свечах и с балдахинами непременно. И с долгими играми по укладыванию в койку.

Зато с ней после секса хоть поболтать можно. О Данииле Хармсе и Нике Кэйве. Мариенгофа можно весь вечерь вслух читать. Знает всех троих! Подозреваю, гораздо больше чем я сам. Умничка. Не знаю, как такие модели работают в качестве жены, думаю, сложно с умной бабой, но дружить с элементами секса — лучше варианта пока не придумали.

Один раз обкурил Данку дурью, в виде эксперимента с сознанием эрудированной институтки, так пиздец сразу и пожалел об этом! Накрылась вся ебля медным тазом в тот грустный осенний вечер.

Понесла моя девочка какую-то пургу о подспудных гомосексуальных тенденциях в раннем творчестве Антуана Сент-Экзюпери. Смеялась надо мной, потом плакала. Ужас, одним словом. Но вспоминать прикольно.

Ебу их, милых кошечек, почти каждый день. Иной раз обоих умудряюсь вместить в мой сжатый деловой график.

Переизбыток секса заставляет меня тогда жрать не прожаренный шашлык из печени каждый день. По двенадцать палочек в обед.

Чтоб подольше стоял хуй, и больше выходило палочек в койке. Процесс самоутверждения требует исключительно количества, а не качества.

Но при всем этом мечтаю я только о Веронике. И желаю больше всего на свете только её — Веронику с красивыми, природными тенями под огромными, в пол-лица глазами. Веронику с нежной, как бархат, почти прозрачной кожей. С маленькой, но правильно круглой и такой соразмерной грудью… С бёдрами такими что…

— Внимание осуждённых-производственников.

Внимание осуждённых-производственников. По промышленной зоне объявляется съём с работы. Бригадирам бригад построить бригады и вывести на пункт съёма. Повторяю. По промышленной зоне объявляется съём с работы!

Ну вот. Блин. Back to reality. Суровая реальность бытия. Пока милая Веронича! Целую и до завтра! Пока-пока!

Сейчас будет уан мэн шоу на съёме. Успеть бы питульку выкурить. Лишь бы сегодня нормально раскрылся парашют! Тяжело жить, балансируя на тонкой проволоке под потолком.

— Турпищев Чекканбай!

— Здесь!

— Ашуралиев Рихсибек!

— Здесь!

Скоро я эти карточки наизусть выучу. Не глядя начну производственников «разводить». Некоторые карточки уже узнаю. Не по фотке, а именно по цвету, потёртости, форме карточки. Одному мне видный крап.

Вот эта вот, ага, эта — об чо спорим что «Убейдуллаев Седловай»?

Видали? То-то же! Амаяк Акопян я, а не нарядчик.

Все пошла последняя бригада. Семнадцать-двадцать пять, обслуживает второй конвер сборки галош. Пора и мне на исходную.

Защёлкнул чемодан. Вздохнул. В путь. Спаси и сохрани.

Зона — это государство в государстве. Со своей властью, экономикой и политикой. Со своими кастами. Живой организм. Трудно утаить шило в мешке. Трудно утаить что-то и в зоне. Слишком много у людей здесь свободного времени, чтобы наблюдать и постигать. Четыре тысячи пар глаз. Они видят все.

Вон-вон, видите — топает рядом со смотрящим промки Андреем глазастенький, с пушистыми ресницами девятнадцатилетний Белых Александр, смотрящий за вторым конвейером, статья восемьдесят, срок четырнадцать? Думаете, никто не знает, что Андрей с ним в парной мехцеха выделывает? Камасутра в редакции Бориса Моисеева. Тираж очень ограничен.

Знают все. Молчат просто. Пока не надоест «братухе» тешится, или кто-то из блатных собратьев не начнет тыкать ему в глаза на этот факт.

Или представьте в стране вдруг товара какого-то образовалась прорва. Что будет, экономически грамотные вы мои? Верно, подешевеет товар. Вся страна это заметит? Опять правильно — так или иначе, вся страна. А Мариванна в зоне это покруче любого товара на воле будет.

Средство убить время, а это после жратвы и сигарет главная проблема любого зэка.

В зоне несколько всем известных барыг наркотой.

Количество барыг ограниченно, нельзя портить показатели учреждения. Но и без барыг нельзя — во-первых бабло немереное для «крыш» ментовских, во вторых народ зоновский должен прибывать в раскумаренном состоянии, чтоб не поперли на блатных, на их хозяев в штабе на горке или просто с тоски не переебли и не перерезали друг — друга. Пар надо стравливать время от времени. Крыши у барыг две — или высшая блатная власть или погоны. А это, как вы скоро поймёте, одно целое.

Иногда сейчас, уже на свободе, я замечаю, насколько легко купить любую наркоту, и мне становится страшно от понимания, что задействована та же самая система. Если не уснули ещё и следите за моей мыслью, скажите, а вот у вас в большой зоне, под названием какая ни будь федерация, кому выгодно чтобы наркотики были вне закона, но все же полуоткрыто продавались в столице под памятником Пушкину или у входа в метро Лубянка? Или только Шнур заметил эту глобальную разводку? Почему наркотики нельзя, а можно водку? Почему героин вызывающий сильнейшую физическую зависимость стоит в одном ряду с планом, вызывающим только лёгкую форму тупости?

Это я о том все твержу, что влез на чужую, зорко охраняемую территорию. Больше в зоне стало плана в последнее время. И по виду план другой, чем у барыг — эксклюзивных дистрибьюторов. И выстреливает приблизительно из одних и тех мест вскоре после каждого съёма. Зашевелились штатные стукачи. Обратила внимание оперативная часть колонии. Пошла разработка нового канала поступления наркотика в жилую зону. От покупателя к барыге, от барыги к оптовику, от оптовика к его гонцу из промзоны, вашему покорному слуге, лоховатому очкарику с чемоданчиком. Нарядчику промзоны.

Напряжённый, но эдак вроде расслабленно посвистывающий, помахивающий чемоданчиком, как школьник после удачно списанного экзамена, вхожу на жилую. У входа полукольцо надзоров. Каждая входящая колонной пятёрка зэков рассыпается и проходит шмон.

Один надзор — один зэк.

Я вхожу последний, надзоры уже подзаебались щупать и машут мне рукой, «Давай, давай пиздуй, нарядчик!» Вплываю вообще без шмона. Во как!

Теперь в нарядную, сбросить чемодан, с умным видом посчитать карточки, извлечь шпонку, и операция окончена. Благополучно.

Когда прохожу мимо кабинета ДПНК, Дежурного Помощника Начальника Колонии, похожего на рубку подводной лодки, кто-то барабанит изнутри по надраенному, как хрусталь стеклу.

— Эй, очкарь! Нарядчик!

Опер Валиджон! Это пиздец!!

Запал! Сдали нахуй! Вот и всё. И кому — кровожадному, тупому как читоз Валиджону. И это же надо — именно ему. Тому, самому после чьих душеспасительных бесед потом подолгу отливают водой. Сейчас начнет сбываться мой кошмарный сон. Ух, блять, взмок насквозь, протрезвел.

— А Валиджон-ака? Калайсиз? Якшимисиз, бошлык?

— Как ти, нарядчикь? Яхшимисан? Пашли, кеттык!

— Сейчас Валиджон-ака, только чемодан поставлю в нарядную.

— Не-не, чемодан нада, карточка возьмём. Чемадан сабой бери.

Мама, моя мама! Свидимся ли с тобой? Мудак твой сын. Мудак и есть. Опять вляпался. Господи, Боженька, если ты есть, помоги, помоги мне, Господи! Никогда не буду больше курить и таскать дрянь эту мутановскую! Клянусь! Честное слово! Спаси! Только спаси!

Иду напрямую в пятый кабинет. Валиджонский. Знаю, уже носил сюда карточки спалившихся производственников. Когда сажают в изолятор, ваша карточка переезжает туда же. Скоро туда поплывёт и моя карточка. Только вот попинает меня Валиджон немного и все.

Надо пережить это. Все когда-нибудь проходит. Пройдёт и этот кошмар.

— Эй, не туда, сюда, сюда давай, очкарь, они ждут!

Валиджон толкает меня в сторону кабинета с золотой табличкой

Охуеть наделала шуму моя делюга раз сам Худой Косым, начальник оперчасти мной заинтересовался. Одно радует. Говорят, он никогда не бьет, во всяком случае, сам.

Худой Косым сидит за длинным полированным столом и что-то пишет. Сверху над ним строго, но справедливо взирает вдаль перманентный узбекский президент.

Косым поднимает на меня холодный взгляд сытого удава, секунд с тридцать, выдерживая паузу, так чтобы у меня колени затряслись, давит в хрустальной пепельнице недокуренную мальборину.

— А, нарядчик, трудяга, заходи, заходи. Давно хотел познакомиться. Вы свободны, Валиджон-ака.

Вали с поклоном исчезает за двойной дубовой дверью, покрытой изнутри затейливой резьбой — кто-то нарезал себе внеочередную свиданку.

Ух, блин хоть этого палача прогнал, уже легче на сердце.

— Говорят ты, нарядчик, на свободе английский учил?

— Вы все знаете, Косым Курбанович, у вас работа такая, все знать!

Учил, как же, учил.

— Сынок мой вот совсем не понимает, как важно сейчас английский знать. Все трояки таскает. Прямо не знаю, репетитора, что ли нанять? Или деньги ему давать за хорошие оценки? Что посоветуешь?

— Зачем же репетитора, Косым-ака! Вы мне его тетрадку принесите, я все проверю, напишу задание, вы отнесёте, он выполнит, принесёте опять — я проверю и так далее! Как настоящий Элвис Пресли у меня через полгода заговорит!

— Как Элвис Пресли говоришь? А он разве не петух был, Элвис Пресли твой?

— Не — это Элтон Джон петух, Косым-ака! Элвис Пресли вроде мужик был правильный.

— Элтон Джон, Элтонджан, хе-хе-хе. Молодец нарядчик, хорошо придумал. Элвис Пресли значит, а? Кури. Угощайся.

Тянет мне свои стомиллеметровые Мальборо.

— А разве можно здесь, Косым Курбаныч?

— Не всем, хе-хе-хе, не всем. Тебе пока тоже не можно. А дальше, оно видно будет.

Иди, в бараке покуришь.

— Спасибо, спасибо за доверие, Косым-ака, дети, они, знаете, наша будущее, все лучшее — детям!

Несу эту хуйню, а сам потихоньку продвигаюсь к двери, пряча за спиной злополучный чемодан. Шажок. Ещё шажок. Вот чемодан уже коснулся дверей страшного кабинета. Все-таки хороший человек этот майор Умаров, сына любит, сигарету вон какую длиннющую подогнал, а по-русски так совсем без акцента говорит, грамотный.

В этот момент Худой Косым переводит взгляд с окна на меня и, насупив седеющие брови говорит:

— А ну-ка задержитесь ещё на минуточку, осуждённый!

После очень непродолжительного допроса я во всем признаюсь.

Двум высоким и угрожающе упитанным великанам из Мирабадского уголовного розыска оказывается достаточным слегка приподнять моё тщедушное, после московского метамфетамин-марафона тело, и опустить его на пол. Поболтавши ногами в воздухе секунд десять, я уже готов во всем признаться.

Подними они меня ещё пару раз, и я признался бы во многих других преступлениях, даже в тех которые никогда в жизни не совершал.

Более года в бегах предвкушал с дрожью в коленях и в холодном поту эту первую встречу с Законом. Мучился вечным страхом и бессонницей.

Теперь меня ждут: пытки, избиения, издевательства, вымогательства, надругательства и прочее в рамках судебного разбирательства. Мне казалось, менты будут страшно негодовать от глубины моего морального падения.

Я надел очки с толстыми стёклами, в надежде, что лоховатого очкарика будут меньше бить. Бить им меня не пришлось совсем.

Я со световой скоростью стал «содействовать следствию» с первых же минут «процессуальных действий», всё время искательно заглядывая великанам в глаза.

К моему облегчению, глубина моего морального падения их совершенно не интересовала… «Ты у них там авторитетом станешь» — заверяли менты: «Все кондиционеры воруют из окон, а ты такое бабло, сейф!»

Великанов серьёзно волновал вопрос, где же я закопал украденные деньги.

В их аккуратно подстриженных головах не умещалась возможность потратить «такую» сумму за первые сорок два дня в Первопрестольной.

Тут со мной случается чудо — я уже не в плохо побеленной комнате РОВД, с одной рукой прикованной к батарее отопления, я у доски в классе, все глаза обращены ко мне, а я несу какую чудовищную импровизацию задача которой, вызвать смех и такое необходимое мне всеобщее одобрение.

Правда, сейчас аудитория довольно опасная, но меня уже не остановить — отели, казино, ночные феи — князь Малко Линге наконец вернулся в фамильный замок, у большой белой мраморной лестницы вереницей вытянулись роллс-ройсы и дамы в вечерних туалетах.

Менты внимают мне, как народ израилев внимал спустившемуся с горы Моисею. Попкорна только не хватает.

В кабинет заглядывает любопытный следователь из другого отдела:

— «Ие! Шурика настоящего поймали!» — говорит он, показывая на мои очки — «Табриклаймиз энди! — паздравляю ат псей души!»

Длинные коридоры были бы невыносимо бесконечными, не раздели их решетчатыми дверьми на короткие секции. Наше путешествие чередуется мерным жужжанием электрозамков.

Возле каждой секции огромных размеров казах тыкает мне между лопаток ключом — «К стене. Лицом к стене». Ключ размером с добрый аршин и на фене называется — «малец».

Я не знаю, куда он ведёт меня. Спросить, конечно, не хватает духу.

Я боюсь. И с каждым шагом страх растёт. Хотя где-то далеко внутри сидит другой «я» который лениво ждёт, что же будет дальше.

Коммунизм в Узбекистане давным-давно кончился. Карламаркс в центре Ташкента переплавлен в Тамер-клан, пепси-кола объявлена вне закона, и вовсе не из-за Пелевина, а из-за того, что дочка нашего президента вышла замуж за главу представительства кока-колы.

Страна, набирая обороты движется в эпоху великого процветания.

Только вот в комнате шмона все ещё висит уютный и забытый всеми портрет Ильича. Именно Ильича. Добрый и немного рассеянный чудак Ильич.

Хотя Адольфа Гитлера выбрали большинством на всеобщих выборах, его так ласково не величал никто. Алоизыч? Не смешите меня.

Присутствие Ильича сильно укрепляет мой дух. Он единственный в комнате, кого я давно знаю, с самого детства. Родной.

Хотя следующая фраза казаха заставляет оцепенеть:

— Снимай штаны!

Началось. Полуночный экспресс. Сейчас он со мной — как там у них формулируют — «вступит в половую связь противоестественным образом».

Говорили же мне — в тюрьме ебут всех подряд, не верил! Надо было повеситься, наверное, блять!

Я подчиняюсь, трясущимися руками спустив штаны, стою перед ним с голым задом. Сейчас начнётся «акт».

— Приседай двадцать раз.

Пока я приседаю, Ильич смотрит на меня сзади, и, я понимаю, — сильно сочувствует. Теперь ясно, почему они не сняли портрет — издеваются и над Ильичом.

Раздосадованный что из меня ничего не выпало, казах в отместку отбирает у меня очки.

— «Вена порезать будешь», — подводит легальную базу под свои действия он.

Я пытаюсь объяснить, что без очков со зрением минус пять с половиной, я стану грызть вены зубами. Но он, ткнув мне мальцом теперь уже в грудь, говорит всего одно слово: — «Ты!»

Это звучит настолько убедительно, что я тут же замолкаю.

Мы выходим в коридор, а Ильич ставший таким близким за это время, смотрит мне в след ласковым прищуром опытного проктолога.

Я чувствую себя точно также, когда Худой Косым возвращает меня с чемоданом на ковёр. Он плескает себе в пиалу красноватого цейлонского чая и атакует в лоб, как в классических учебниках по методам ведения допроса:

— Хочешь, угадаю, что у тебя в чемодане, Элвис Пресли? А чего ты вдруг замер? Страшно? А раньше вы о чем, болваны такие, думаете?

Ты знаешь, что я прямо сейчас на тебя уголовное дело заведу? Полтора часа уйдёт на все про все. Вещдоки на лицо. Твоё признание — на лице. Косым откидывается в высоком кожаном кресле. Я уже не понимаю где верх, а где низ, все так плывёт перед глазами.

— Распространение наркотиков, гражданин осуждённый. Ещё двушечку минимум к твоему сроку легко у прокурора выхлопочу.

Плюс статья УК 18 — раскрутка, так как на путь исправления не стал, получил дополнительный срок, уже отбывая за другое преступление — ни под одну амнистию или досрочное освобождение ни попадёшь!

Как перспективка, обнадёживает? Что ты язык в жопу засунул, пять минут назад тараторил, сейчас молчишь? Умник! Я здесь не первый год на вас, клоунов любуюсь.

Прикуривай сигаретку-то, прикуривай, теперь можно!

Ходящими ходуном руками прикуриваю, и сжигаю треть сто миллиметровки с первой затяжки.

Пффууу.

Выпускаю дым и просительно смотрю на Худого.

— Что ты смотришь на меня, ты мне, что ДЕЛАТЬ теперь скажи.

Смотрит он!

— Вам виднее, что делать, Косым Курбанович. Пишите протокол или что там у вас. Оформляйте короче.

Главное не пиздит пока. Играет в доброго следователя. А кто тогда будет злой следователь? Садист Валиджон, вот кто! Пропал я! Интересно какая мразь меня сдала? И чем все это теперь кончится? А чем бы ни кончилось — лишь бы поскорее. Лишь бы скорее из этого кабинета. Когда все кончится, и я останусь один в камере штрафного изолятора, наступят счастье и долгожданный покой.

— Протокол говоришь? Герой, блядь, какой выискался! А о матери, о родных подумал? А о том, что две судимости, это в два раза тяжелей, чем одна, подумал? А вот режим тебе судья поменяет на строгий? Там ведь уже не первоходы, поклоники воровских идей, там битый контингент, ни ножа ни боятся, ни хУя, там уже не так легко нарядчиком будет заделаться. Пахать будешь как все и на паечке сидеть! Вот так! А ты, парень, не лагерного типа, это я тебе сразу говорю. Отсидеть пару лет и соскочить по УДО — вот это для тебя больше подходит, ведь так?

— Что же мне делать-та?

— Что делать, говоришь? А я вот выйду сейчас из кабинета, а ты вешайся нахуй на ремне своём! Что делать! А ещё лучше я тебе всю задницу этим ремнём располосую, что делать! Давай! Садись! Пиши!

Косым кладёт на стол чистый лист бумаги. «Формат А4» лезет мне в голову — я ведь раньше оргтехникой торговал.

— Что писать-то, Косым-ака?

— Я, пиши, такой-то, такой-то, статья-срок, отряд-бригада, обязуюсь добровольно информировать начальника оперативной части учреждения об известной мне криминальной активности.

— Это значит козлом быть? Стучать?

— Я тебе сейчас дам «козла»! Не козлом, а добровольным информатором. Добровольным, заметь. Можешь и отказаться.

— И чо будет если откажусь?

— «Чо будет?», говоришь? А ни чего и ни будет. И тебя не будет. Одним торговцем наркотиков станет меньше. Вот «чо будет». Или ты думаешь, своим отказом что-то в мире в этом изменишь? А откуда, ты полагаешь, мне известно, что у тебя анаша в чемодане? Сколько анаши. Как она зашла на промку. Кто тебе её передал на пронос. Кто её на жилой будет распространять. И про баночку пол-литровую с твоими харчами на вечер знаю, ту что осуждённый Астахов тебе за час до съёма передал. Передал ведь? Передал!

Думаешь что-то изменится, если ты будешь или не будешь стучать?

Если и изменится, то только для тебя. В худшую сторону. Учти.

Ты, мужик, вроде с головой дружишь. Решай. Не отнимай у меня время. Это у тебя срок впереди, а мне домой, к семье пора.

— Косым Курбанович, ну какой с меня информатор? Кто мне что доверит! Я нарядчик, вечно рядом с ментами кручусь, работу делаю ментовскую, кто меня близко подпустит? Что я смогу узнать?

— Тем не менее, художник Мутанов именно к тебе за помощью обратился, правда?

Косым улыбается, любуясь произведённым эффектом. Ему и правда, уже известен весь маршрут. Какой кошмар. Значит по хамелеонски, как обычно, закосить под случайно оступившегося в жизни мудака в очках уже не смогу.

— Ну не знаю. Не знаю, что мне делать. Неужели у вас информаторов мало?

— Информаторов у меня достаточно. Некоторые за честь это почитают, между прочим. Не ерепенятся. Домой, к нормальной жизни спешат вернуться. Искупив вину. Я ведь умею быть благодарным.

Своих братишек в обиду не даю! И потом ты мне нужен для связи.

Этого мне будет достаточно. И для тебя не тяжело. Не «в напряг», как у вас говорят!

— Как это «для связи»?

— Будешь работать, как работал. Жить, как жил. Просто иногда будут приходить мои люди. А ты мне их просьбы в срочном порядке передашь. По внутреннему телефону из кабинета техники безопасности. Вот и все. Связь в оперативной работе это главное слагаемое успеха.

И за это за твоей спиной буду я. Начальник оперативного отдела учреждения. А это значит — все амнистии и досрочное освобождение гарантированы. И Мальборо иногда сможешь курить прямо в этом кабинете, как сейчас. Я не понимаю, что тут думать? Другой бы уже десять раз подписался. Ты домой хочешь или нет?

Давай, давай садись, пиши. Мне твой телефон нужен, не ты. Откажешься, другой с радостью согласится. Сговорчивых тут много. Будешь писать, нет?

Обращаться ко мне в донесениях и по телефону будешь только «Дядя». Рабочим псевдонимом избираю…, какой псевдоним выбираешь?

— Не знаю…

— Рабочим псевдонимом избираю — «Элвис Пресли» — король, блядь, рок-н-ролла. Последнее не пиши. Шучу. Вот и ладненько, Элвис. Число и подпись не забудь. Вот и добренько. Молодца! Приятно иметь дело с интеллигентными людьми. Они всегда легко на вербовку идут — умные.

Кстати договор на счёт уроков по английскому для моего сына — в силе. Это и дело хорошее и легенда неплохая. Всегда сможешь ко мне под этим предлогом со своей тетрадкой зайти. Договорились?

Чего ты молчишь? Договорились, спрашиваю?

— Договорились, Косым Курбанович.

— Дядя!

— Договорились, Дядя!

— Да, и ещё. Я вижу у тебя детство в жопе играет. Отнесись посерьёзней. К тебе будет приходить агентура. МОИ ЛЮДИ. Если кто-то запалится по твоей милости, смотри. У петухов потом переклички будешь делать. Ты же, говорят, с этим балероном обиженным по тюрьме дружен был? Вот я вас и воссоединю. Понял меня?

— Понял, Косым — ака, всё понял.

— Мой псевдоним?

— «Дядя».

— Твой?

— «Элвис».

— Ну, все тогда. Свободен. Дуй в барак, «племянничек». Не забывай, какой документ сегодня в твоё личное дело подошьют.

С невероятным облегчением разворачиваюсь и выползаю из кабинета. Уже в дверях Худой Дядя останавливает меня.

— Вернись! Шпонку ту, в чемодане, она ведь сейчас в чемодане, верно? Шпонку ту оставь себе. Кури. Не барыжничай. А с Мутановым я вопрос сам решу. Пошёл.

Дядя делает жест рукой, который одновременно означает и «до свидания» и «смотри мне, не балуй».

Ну, я и пошёл. Зашёл нарядчиком, вышел Элвисом Пресли.

Стукачом. Начиналась очередная «новая жизнь».

«Элвис покинул здание». Концерт окончен.

Сейчас на Веронике осталось только тонкая белая футболка, сквозь которую весь мужской состав офиса рентгеном ощупывал сегодня целый день её малюсенькие сиськи. Почти плоская грудь, но от этого, кажется её соски стали размером с две крупные виноградины «Дамский пальчик».

Ещё на ней изящные небесно-голубые трусики. У самой резинки темно-синими нитками нашит цветочек. Часть цветочка, несколько лепестков, исчезают за немного приспустившейся резинкой. Уводят туда.

Вам нравится, как женщины снимают трусики? Да прекратите вы сами с них их срывать! Терпение и выдержка. Придержите их как хорошее вино. Пусть они заведутся и сами стянут с себя трусики. И вот тут вы и увидите главное достойное просмотра. Это лучше чем могли снять бессмертные Акиро Курасава или Сергей Эйзенштейн. Куда им до любой женщины. Вот кто умеет — снимать!

Это неповторимо женское движение самки снимающей трусики! Какая мощь, и вместе с тем хрупкая скромность стеснения. Ниагарский водопад. Апогей чувственности. Кульминация жизни. Какое-то волнообразное, параболическое движение-совершенство. Они выплывают из трусиков как русалки или рыбы. Пластично и неповторимо. Одним неуловимым умопомрачительным движением.

У девушки, о которой я мечтал с самого первого курса снежно-белая кожа. Только вокруг левой груди мелкие брызги нескольких родинок, способных свести с ума. Я целую, жадно целую их и спускаюсь вниз по её безупречному, плоскому животу, с узеньким глазком пупка посредине. Как славно она пахнет. Как красиво её распущенные волосы упали на плечи и шею.

Мои губы обцеловывают изящно выступившие изгибы узкого Вероникиного таза, пока не доходят, наконец, до выбритой замшевой её нежности.

Кожа там настолько изнеженно мягкая, что, даже еле касаясь губами, я боюсь ей повредить.

Веронике немного щекотно, и она со смешком сдвигает колени прямо у меня над головой. Это служит мне командой к действию, и я запускаю в неё язык, из-за всех сил прильнув лицом к низу живота моей любимой.

Вероника нежно стонет, вздыхает и прижимается к моему лицу. Она худенькая, поэтому небольшие жировые складки её интимных губ безумно красивы, правильной, аккуратной формы. Нет ещё износа от многих лет секса или родов. Всё соответствует моим тогдашним неимоверно высоким и требовательным стандартам. Вероника совершенна.

Вздохи её с каждой секундой учащаются, и её спина все глубже изгибается дугой мне на встречу. А как же они могут при этом стонать!

Чувствуешь себя и палачом и целителем, и мучителем и волшебником одновременно.

В один из таких сладостных моментов, я отступаю назад, и сильным толчком вхожу в неё, уже давно только этого и жаждущую.

Разз! Два! Разз! Расписанный природой ритм.

И вдруг свет меркнет перед глазами, и я взрываюсь в ней всепоглощающим вулканом безумия. Всё. Отваливаюсь на спину.

— А что, уже все, да? Уже конец?

Как и выпархивать из трусиков — уничтожить и обосрать все одним махом это тоже свойственное только им умение.

В дверь стучат. Походу уже несколько раз. Хорошо защёлку поставил. Правда Суюныч пьёт мне за эту защёлку кровь, не положено, мол, зэку запираться, но хуй с ним.

Стукну теперь Дяде, что он пиздит галоши, если совсем обнаглеет.

Вот так. Открылись невиданные возможности. Об Элвиса Пресли можно обжечься.

Трык-трык-трык — стучит явно арестант. Отгоняю грёзы о Веронике и оправляю робу. Медленно открываю дверь.

Это Бибиков Игорь, бригадир хозобслуги. Стукач, о котором знает все промка. Он тоже особо не скрывает направление своей деятельности. Тоже мне — секретный агент 007.

Повара, раздатчик молока, банщик, парикмахер и с десяток уборщиков-педерастов. Хозобслуга промзоны. Бибик их бригадир.

Сидит за двойную мокруху. Часть срока отбывал на крытом режиме в страшной андижанской тюрьме. Там и курванулся. Крытый режим — это квинтэссенция пауков в банке. Стучит теперь Бибик всем и на всех. Уже не может не стучать, как наркоман стал. Модус вивенди Игоря Бибикова.

— Связь есть?

Смотрит-испытывает.

Смотрит-угрожает.

Смотрит-ненавидит.

«Связь с большой землей» ему понадобилась видишь ли.

— Связь есть.

— Передашь дяде, «Доктор сообщает: у Адхама появился просвет.» Повтори.

— Доктор сообщает, у Адхама появился просвет.

Я делаю большие глаза и заговорщицки полушепчу. Бибиков ещё меньше ростом чем я. Я знаю о гигантском самолюбии и ранимости людей «ниже среднего» и стараюсь подчеркнуть бескрайнее уважение к его значимости.

— Срочно передашь. Слово в слово. Давай, не болей! Чай-пай заходи попить в мою каптёрку.

— А где это?

— Второй этаж общей бани.

Бибиков сруливает из ТБ. Теперь должен действовать я, в роли новоиспечённой связистки Кэт.

Поднимаю трубку и набираю добавочный Худого Косыма.

— Дядя?

— Слушаю вас.

— Это Элвис. Доктор сообщает, что у Адхама появился просвет.

— Спасибо.

— Пожалуйста…

В трубке слышны гудки.

Вот. Ебанул какого-то неизвестного мне Адхама. У человека может только-только просвет появился, а я его еблыкс! Как морской бой — А3? Ранил! А4? Убил!!

Просвет, если вы до сих пор не знаете, пехотинцы, это значит у Адхама, скорее всего барыги, появился на продаже какой-то наркотик.

Это и есть «просвет». Лучик наркосвета в мрачном царстве трезвости усиленного режима.

А Дядя уже знает. Лучик скоро отключат. Могут и самого Адхама отключить. Интересно как они его хлопнут? Сейчас прибегут шмонать или со съёма выдернут, как меня тогда?

И что это вообще за Ад-хам? О! У меня же карточки есть с фотами.

Сейчас вычислим этого адского хама, не думаю что их тут много.

Начну с бибиковской бригады, они, скорее всего самая вероятная «группа риска».

Точно. Что я вам говорил? Хабибулаев Адхам. Уборщик запретки.

Гей.

У них фамилии на карточках всегда подчёркнуты красным карандашом. Чтоб не перепутать и не загнать, например, в баню к мужикам или в одну хату с мужиками в штрафном изоляторе, ШИЗО.

Плохо может кончиться. Выебать — не выебут, просто запинают.

Отведут душу.

Мне все понятно. У работников запретки часто бывает просвет. Там до Воли считанные метры. Мужикам по понятиям не канает ходить по запретке — там много пролитой арестантами крови, солдаты ведь стреляют без предупреждения. Поэтому запретку убирают обычно пидоры. Люди с действительно нетрадиционной половой ориентацией или жертвы «лохмачевского» насилия. А на запретке движение бьёт ключом. Солдаты с вышек, вольные с той стороны забора с колючкой. Туда галоши, выкидные кнопочные штыри, мундштуки, дембельские альбомы — ширпотреб, а оттуда чай, сигареты, кайф.

Средства обмена на зоне. Твёрдая валюта.

Адхам — созидатель. Двигатель экономических процессов. А я его только что запустил под хуй. Может пойти предупредить? А вдруг Бибик увидит? Вот тоже падла неугомонная этот Бибик! Да и потом сам Адхам — дырявый, а им вероятия ноль, все ненавидят мужиков, хотя многие этот факт скрывают. Сейчас помогу Адхаму — завтра сам запретку буду убирать.

Нахуй, нахуй Адхама с его просветом. Пусть горит в аду оперчасти.

И потом может Дядя его тоже мальбором станет угощать. Кто знает как там все устроено.

Курну-ка я лучше из шпонки мутановской, он походу и сам от неё отказался, руками замахал на меня, когда увидел, как на прокажённого.

Плевать. Я не в накладе. Я — король рок-н-ролла, и теперь буду вживаться в этот образ. Похоже на прикольную игру в шпионов или подпольщиков.

Бабабах — в дверь ломятся менты. Смахиваю папиросу и мою дрянь в стол и бегу открывать.

Вот сука! Бригадир химучастка — Булгаков Олег. Булка. Охуел он что ли, так в дверь ломиться. Совсем совесть потеряли!

— Тебя блять стучаться по-человечески не учили?

— «Стучаться?» Ты ещё мамиными пирожками срал, когда я малолетку топтал, ты мне нахуй не чеши тут за «стучаться», девушка! Дяде как звонить знаешь?

— Знаю.

— Давай, ебашь наскореньку, в третьей печи химучастка лишняя, не учтённая тележка с галошами стоит. Поставил её туда сам мастер химучастка. Думаю с подачи директора промзоны Мамута. Хотя про директора не говори. Нахуй. Оснований нет. Короче! Варка кончится через сорок минут. Раньше печь нельзя открывать по технологии.

Если Дядя не хочет, чтобы галоши уплыли, будет здесь через полчаса. Звони, звони, хули ты вытаращился на меня?

Я сообщаю Худому полученную информацию. Как и в первый раз — ноль эмоций. Спасибо и гудки. Зато Булгаков прямо изогнулся весь чтоб послушать, что скажет же Дядя.

— Булка, а этот мастер — он же мент, так? Мы мента сейчас вбагрили?

— Мент. Лойтенант. Шустрый пидор. А мы таких шустряков вертим на пенисе.

— А что же нам теперь можно и ментов сдавать?

— А кого ещё нахуй сдавать, Клава? Мелких барыг-педерастов? Хитровыебанных нарядчиков? А? Только крупную рыбу, студент очкастый! А ты сам-то чего так повёлся, когда я пришёл?

Теперь Булгаков решил мной заняться.

— Хули ты тут мутил? Булгаков резко заглядывает под мой стол и проводит по полу рукой. К его немытой ладони пристаёт пара анашевых кропалей.

— Иии, сука, сам на сам здесь упаливаешься? Давай отсыпай мне нахуй! Крыса кабинетная! И не пизди, что мало, ты сука с Мутановым вась-вась, я знаю. Я всё знаю!

— Хуй с тобой, Булка, давай накуримся в двоих.

— Угу. И ещё с собой мне дашь! На вечер. Дядя сказал у тебя дохуя!

— Куда палить пойдем? На крышу может быть?

— Здеся курнемся, ща посмотришь, мусорам совсем не до нас станет.

Открыв по-шире окно Суюныча мы выкуриваем жирную, олимпийскую трубку. Я очень боюсь, что у меня развяжется язык, и я выложу козлу Булгакову что-нибудь лишнее о себе. Поэтому стараюсь забросать вопросами его самого.

Детская комната милиции. Специнтернат. Зона-малолетка. Раскрутка. Еще раскрутка. Общий режим. Запалы. Раскрутка. Усиленный режим. Впереди еще минимум пятёрка.

Вот и вся его биография. Жизни, кроме как в «системе МВД», не видел совсем. За то в системе как рыба в воде. Сдаёт ментов ментам!

А я рассказываю ему про волю. Про инофирмы и лекции в институте, про бесшабашных инязовских девчонок и писателя Михаила Булгакова. Олежка польщён тем, что его фамилия так знаменита. Кто бы мог подумать! Просит найти по возможности книги Мастера.

Когда с него слетает весь шансонно-люмпенский налет, видно, что он чем-то смахивает на меня своим распиздяйством, только ему не повезло родиться в семье профессора. Отца своего не видел не разу, папа-невидимка, по его собственному выражению.

Я поднимаю купчик. Купчик это крепкий чай, но далеко не чифир. Чифир это из разряда экспрессо. А купчик это приятно крепкий чай, от которого не тянет блевануть. Мы обмываем встречу и удачу операции на химучастке.

Объявляют съём.

Когда мы выходим с Булкой из штаба, нам на встречу попадает уж очень взъерошенный мастер химучастка.

— Как настроение, Бургут-ака?

Булгаков не скрывает торжества, Яхшимисиз, мастер-ака? Здоровья из калай?

В отдалении за мастером величаво следует по-дзержински подтянутая ледащая фигура Дяди.

Завидую художникам. И не только за умение рисовать. У них есть привилегия дать имя готовой картине. В моей голове беспокойным роем носятся названия тысяч картин. Остаётся малое — нарисовать всё это на холсте.

Бывают такие редкие счастливые моменты, когда во мраке тюремной камеры, сквозь храп соседей, смрад давно немытой плоти и подвальной сырости, вдруг ярким лучом чистого света и радости ворвётся отрывок из Гершвина, медузой проплывёт пятно картины Сальвадора Дали или хрустально циничная мысль Оскара Уайльда.

Придёт откуда-то извне и осветит сознание неземными разводами северного сияния. Приходит тихая радость, и тогда ясно понимаешь, что свобода это не то, что можно заградить от тебя решётками, колючей проволокой и лаем собак. Они могут замуровать в подвале этот мешок с костями, называемый моим телом, но им не дано власти, даже самому абсолютному диктатору, посадить на цепь мою душу.

Это такая затёртая банальность, но что же тут сделаешь, если каждое слово в ней — правда?

Не надо ничего бояться, друзья. Нет на этом свете ничего такого, чтобы мы не смогли бы пережить. Тем более, мы единственный в мире народ с пословицами типа: «От сумы, да от тюрьмы…»

В камере городского управления милиции, сокращённо ГУМ, где нас держат втроём, вечный полумрак.

Вдобавок к этому у меня забрали очки (этот ужас вам сможет описать любой очкарик) и интерьер приобрёл мягкие серо-размытые очертания.

Лампочка под самым потолком в глубокой нише в стене. Ниша закрыта пыльной, покрытой мёртвый паутиной решёткой. Лампочка тускло светит двадцать четыре часа в сутки. Если вы в детстве играли по подвалам в казаков-разбойников, подвал ГУМа представить сможете без труда.

Чуть ниже обитая толстой жестью, много раз перекрашенная дверь.

Свет лампочки освещает только среднюю часть двери, постепенно расширяясь книзу. Это похоже на освещение сцены для спектакля по пьесе Горького «На дне».

В двери вырезан глазок — волчок, а чуть ниже — кормушка — форточка для баланды.

Свет в коридоре намного ярче, чем в хате, и видно как он пробивается в щели вокруг волчка и кормушки.

Радик выше меня ростом, намного шире в плечах и находится в пути к своей третьей судимости. Поэтому щель у глазка безраздельно принадлежит ему.

Хотя если бы он стал претендовать на щёлку кормушки, я снова не стал бы спорить. Радик — качок. Он под следствием за убийство. Двинул гантелей по голове должнику. «Кажется, немного переборщил» — по его собственному признанию.

Радик — хороший. Думаю, если бы он был музыкантом — двинул бы должника скрипкой. Он не способен на спланированное убийство.

Однако, на всякий пожарный, стараюсь с ним не спорить.

У него третья ходка и он наставляет меня фене и правилам тюремного этикета с ноткой усталого ветерана системы, вынужденного разжёвывать прописные истины недогону.

Даже справление малой нужды в камере это целый ритуал, знание и соблюдение которого, как и сотни других реверансов необходимы для элементарного выживания. Тюрьмы переполнены до отказа, поэтому ходить надо на цыпочках, чтобы не наступить на соседей в буквальном и переносном смысле.

Я не раз ещё скажу ему «спасибо» позже, оказавшись в камере, с сорока пятью другими отбросами общества. В этой камере мне безвылазно придётся провести девять долгих месяцев.

— Несут! — громко шепчет Радик. «Н-е-с-у-т!!»

Мы ждём баландёров. Баланду в ГУМе дают только один раз в день — в обед. Поэтому наши длинные тюремные сутки разделены на две фазы — ожидание баландёров и одухотворённые воспоминания о баланде.

Баланда это кульминация, которая вносит суть и наполняет смыслом наше однообразное существование. И дело даже не в том, что хочется жрать. Жрать из скудного тюремного меню после нормальной еды вы не сможете дней десять. Баланда просто одно из немногочисленных событий в сером полумраке камеры предварительного заключения.

Правда могут ещё вытянуть на пресс-конференцию, так называют допрос с пристрастием, но вызывают в основном Радика — он в несознанке и вообще «ранее судимый».

Если прижаться к щёлке не глазом, а носом, можно даже угадать, что сегодня на обед. Физики погорячились, доказав, что самая быстрая — скорость света. Нет. Запах путешествует быстрее, чем звук поскрипывающей тележки с баландой и уж точно быстрее, чем свет — это когда баландёр-пятнадцатисуточник наконец раскрывает кормушку.

Радик и я прилипли к двери в неудобных позах, стараясь вынюхать своё будущее.

Свет падает сверху и, касаясь наших плеч, расползается мутной лужей у наших ног. Весь остальной мир в этот момент скрыт мраком камеры и не имеет ровным счётом никакого значения.

Ожидание баландёров.

Эта картина называется — «Ожидание баландёров» — думаю я, и улыбаюсь в темноте тому единственному другу, который у меня теперь остался — самому себе.

Скоро Новый год. Мой первый Новый год в зоне. Сколько их ещё впереди! Страшно даже думать об этом. Даже считать и то — боюсь.

На воле в Новый год у меня уже сложились определённые традиции.

В зоне тоже. Такой уж это праздник — традиционный. Каждый год тридцать первого января в папской зоне я, не боясь показаться неоригинальным, иду в баню.

И дело не в культовом кинофильме. Дело в том, что на Новый год сильные мира сего дают нам, по своей беспредельной милости и благодати, горячую воду. Это здорово! Входишь в следующий год, обмытый и во всём чистом, так как и постираться под шумок умудряешься. Входишь в новый год, как душа входит в рай.

Я проделываю это в Папе из года в год. Весь день тридцать первого толчешься, чтобы попасть в баню, на промку-то на праздник не выводят. Потом моешься в толпе голых распаренных мужчин в хозяйских трусах (снять трусы в бане на общем или усиленном режиме — страшный вызов судьбе), стираешь свои немногочисленные шмотки, и всё время думаешь, вспоминаешь, подбадриваешь себя.

Новый год — семейный праздник и ты празднуешь его с единственным уцелевшем в новой реальности членом семьи — самим собой.

Чтобы воспроизвести подобное грандиозное ощущение вселенской гармонии на свободе в наши дни, надо как минимум купить Le Grand Bleu — 355 футовую яхту несчастнейшего из смертных — миллионера Абрамовича.

Вторая часть празднования — это укуривание планом, который начинаешь запасать загодя, за две-три недели до 31-го января. Это традиция, которую я импортировал в попскую колонию с воли.

На воле тоже — готовится всегда начинаю заранее. Где-то за месяц.

Откладываю несколько трубочек доброй анаши. Разной, из нескольких барыжных точек. Каждая анаша расскажет мне свою историю.

Это смертоносный ряд. Отборная дурь. Предвкушаю мой самый любимый в году день. До сих пор.

Утром тридцать первого, чинно поздравляю с Новым Годом родителей, распихиваю по карманам дрянь и папиросы — и в путь.

Теперь мне надо успеть поздравить всех друзей. Они тоже «идут по жизни маршем», только в отличие от Цоевской ватаги, остановки не у пивных ларьков, а у анашевых «ям». Узбекистон, что тут поделать.

Золотой треугольник. Курит каждый второй мой сверстник. Лет эдак с четырнадцати начинает смело экспериментировать. Это в порядке вещей. Элемент культуры. Говорят анашу, и маковые головы открыто продавали на ташкентских базарах до начала шестидесятых. Не знаю. Не застал. Но найти дряньку можно и сейчас — я вас научу, где.

Свой первый боевой косой взрываю прямо в такси, на пару с таксистом. Обычно ташкентские таксисты именно так и начинают свой рабочий день. Если вы в Ташкенте сели в такси, и водила не обкуренный, на всякий случай пристегнитесь ремнём, что-то тут не ладно.

Убитый анашей таксист — рядовое явление наших неспокойных лет.

План приятно радует всю дорогу из Сергелей, и вскоре я уже приезжаю к Стасу.

Мой друг живёт у магазина «Штангист». Вообще-то магазин называется довольно обыденно — спорттовары, но вы спросите любого ташкентца — «Где это, магазин Штангист?» — и он тут же заулыбается и покажет.

Снег сыплет и сыплет с самого утра, но едва коснувшись дороги тает. Мокрый чёрный асфальт выглядит фантастически красиво, если смотришь на него по обкурке. Вообще по обкурке глаза иначе воспринимают свет, заметили? Так и иду, не отрывая от посеребрённого новогоднего асфальта глаз. Какая радость! Какой торжественный покой!

Стас — художник. Учится в художественном училище. Рисует интересно. Это я говорю не потому, что он мой друг и собутыльник.

Огромная стена подъезда перед квартирой Стаса — это одно из его взрывающих сознание полотен. «Пост Модуль» называется. Стас не может объяснить, что такое пост модуль, но смотрится прикольно. А это главное в искусстве.

Пигмеи из ЖЭКа несколько раз пытались совершить над «Пост Модулем» акт бытового вандализма, но Стас регулярно обкуривался, натягивал малярный комбинезон, и к утру шедевр воскресал, уже в следующей, более совершенной версии.

Рисовать Стас начал, как только переболел менингитом. Все в школе думали он теперь ёбнется, а он вдруг стал рисовать.

Действительно, после такой болезни обычно становятся идиотами, а Стас просто совершенно преобразился. Казалось в него инкарнировалась душа одного из мятежных художников пост-модулистов.

Даже беретку стал носить. Природа возникновения таланта неуловима. Но точно могу сказать, талант не имеет ничего общего с нормальностью и здравым смыслом.

Обкуриваемся со Стасом в его дворе перед покрашенными серебряной краской гаражами. Серебряный гараж, как показатель земного благосостояния в эпоху развитого социализма.

Стас находится в глубочайшем депре. Тренькает на гитаре и клянёт свою горькую судьбу. На скамейке, где мы уже, наверное, скурили ни один килограмм плана, свеже-вырезанная надпись. Это понятный всем мужчинам термин, из которого великие предки умудрялись вытягивать по целому роману — «Сука».

Девчонка-рыжик и его муза по имени Танюшка за неделю до Нового года со всей семьёй выезжает навсегда в Германию. Тогда был такаю период немецкой политики — Германия для евреев. Для евреев, а не для немцев, потому что жившему в Ташкенте огромному сообществу депортированных из Поволжья немцев визы получить было крайне нелегко. А вот евреи въезжали на автопилоте. Танюшка была дщерью израилевой и ее семья уже поковала бундесчемоданы.

Она уезжала навсегда. Навсегда, понимаете?

Сердце Стаса разбито. Не скажу, что тогда в Узбекистане было так же хуево, как сейчас, но отток народа уже начался. Через годик он превратится в лавину библейских масштабов. Благодаря гению товарища Иосифа Виссарионовича Сталина в Ташкенте жили тогда корейцы, греки, немцы и турки. О менее экзотических представителях дружной семьи народов молчу. Это был маленький Нью-Йорк. Все любили готовить на праздник узбекский плов и курить узбекский план. А сейчас стали походить на перелётных евреев времён брежневского великага исхода.

Тот улыбающийся туповатой улыбкой анашиста Ташкент уже не вернётся никогда. Как и тот Новый Год.

Городу уже вынесли приговор. Новоявленная сталинская тройка в лице Ельцина, Кравчука и ещё какого-то братского Шоушенка, приговаривают наш ташкентский Новый год, и ещё с десяток праздников в могилу.

Интересно бы глянуть на американский патриотизм, если бы по исполнению шестнадцати лет подростку сообщали, будто Четвёртое Июля всегда было постыдной исторической ошибкой, а Хеллоуин это вообще шабаш оголтелых сатанистов.

Первым кто уехал из нашего класса был Дима Кислицын. За три месяца до отъезда, он, впрочем, из гадкого утёнка превратился в красавца лебедя по фамилии Финкельштейн.

Вскоре обретший проездную фамилию, Диман, уже прислал нам открытку из городка Форт-Майерс, штат Флорида. Он приветливо махал рукой стоя рядом с памятником генералу Ли.

Я помню, сильно удивился тогда памятнику — как же, в английской спецщколе учили, что генерал Ли воевал за побитую в гражданской армию конфедератов, да и вообще, говорят, иногда, борясь с депрессией, Ли вешал на суку беглых негров, сразу же после партийки в бридж.

Увидеть памятник ему — это всё равно, что представить памятники Василию Чапаеву, Антону Деникину и батьке Махно, мирно кормящих овсом уставших лошадей на площади в каком-нибудь нашем Усть-Засранске.

Я немедленно отправил этот вопрос ответной открыткой Диме Кислицину-Финкельштейну, но ответа так и не пришло.

Говорят нельзя танцевать на костях. А я буду, буду танцевать на твоих костях, Борис Николаевич, а когда смогу убедиться, что никто не подсматривает, я ещё стану ссать на твою могилу, о борец за демократизацию и реформы. Я вырежу короткое бранное слово прямо на твоей распластанной каменной печени.

И я твёрдо верю, ты, Ельцин, попал в ад.

А ад твой персональный выглядит приблизительно так: вот стоишь ты, посреди огромного стадиона, мучимый жесточайшим похмельным синдром, совершенно голый. Ты прикрываешь свой дряблый срам беспалой ладошкой. Стадион ярко освещён, и тебе уже некуда скрыться.

Все трибуны полны зрителей, и зрители эти борются с всепоглощающим желанием плюнуть тебе, Борис Николаевич, в лицо. Это все те русские, которых ты одним росчерком поганого беловежского пера бросил в республиках. Эти те русские, которых убивали в Душанбе, Баку, Тбилиси и Приднестровье. Это те русские, которые стали прятаться по углам как бродячие кошки, в Прибалтике и Узбекистане. Этим неучтённым русским предстояло окунуться в совершенно одинаковое унижение, проходя мерзкую процедуру легализации как в Германии, США или ЮАР, так и в родной России.

Большое тебе спасибо. Доставать из широких штанин дубликатом бесценного груза мы теперь можем лишь один весьма прозаический предмет. Сейчас я его тебе продемонстрирую.

«Как, а разве в Ташкенте живут русские? Не может быть — там же одни верблюды ходят по улицам»- резонно удивитесь вы. А вот вам показательная история советского времени: Владимир Александрович Крысин — лётчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза, генерал-майор авиации. Родился в посёлке Искандер (ныне — посёлок городского типа, Бостанлыкского района, Ташкентской области, Республики Узбекистан), в семье служащего Александра Крысина. Русский. В 1960 году окончил Ташкентское суворовское училище. Сначала поступил на физический факультет Ленинградского государственного университета, но через год, выдержав вступительные экзамены в Ейское высшее военное авиационное училище лётчиков, стал курсантом.

По окончании училища в 1965 году, служил лётчиком-инструктором в ВВС СССР. С 1970 года — в Отряде космонавтов. Прошёл полный курс общекосмической подготовки и подготовки к космическим полётам на кораблях типа» Союз» и станциях типа «Салют». Самый опытный космонавт СССР, совершивший наибольшее число космических полётов — пять, все — в качестве командира корабля.

Официальная легенда — сменил неблагозвучную фамилию «Крысин» на фамилию жены. А я думаю, стал герой-космонавт узбеком «Джанибековым» в силу политкорректности. Должен же у узбеков быть свой космонавт? Так что вы, конечно, правы, не было в Узбекистане никаких русских, нет их и сейчас.

Нерусскому художнику Анастасу Алексеевичу Лебедеву, в тот вечер совсем не куда пойти. И я с радостью забираю его с собой.

Вдвоём под анашей не так страшно, как иногда бывают в одиночку.

Нужно заехать ещё в столько мест! Главная ночь года только-только берет свой старт. Пыхнули, пришпорили таксистов, и в путь!

«Ну что, рожи ссученные», — Бибиков просовывает башку в дверь ТБ: «Как Новый год хотите встречать?»

Последнее время Бибика и Булку не выгнать из моего офиса. Будто мёдом намазано. Прописались. Ни помечтать, ни подрочить спокойно. Превратили в командный пункт.

Моим новым знакомцам импонирует иметь кабинетик в штабе промки. Суки легавые. Сами охотно форму ментовскую бы нацепили. Хотя, что уж выебываться — я сам теперь уже такой же стукач, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Или чем дальше в лес, тем ну его нахуй!

Бибик таскает сюда жратву нам на троих. Пиздит за спиной у шеф-повара, осуждённого маслокрада Мурода. Выпросить что-то у Мурода совершенно безнадёжно. Купить — можно все. Бибик может и купить, но ворует в целях поддержания рабочей формы. Так же в зоне тренируются потихоньку и бывшие спортсмены. Кража это больше чем просто ремесло, это сложная цепочка быстрых химических реакций в мозгу, и на эти острые ощущения легко подсесть.

Я боюсь себе признаться, но Бибик и Булка теперь вроде как моя семейка.

После трапезы мы закуриваем сигареты «фильтр», как обеспеченный человек закуривал бы после обеда восьмидолларовый Кохибас на воле.

Взвалив ноги на стол заслуженного ветерана производства и почётного резинщика отрасли, мы беседуем.

Три стукача, мы не особенно доверяем друг другу. Это похоже на игру в покер. Знаем, что любой сдаст соседа по столу без зазрения совести. Так наверное и происходит, когда мы по очереди ныряем в дядин кабинет где-то раз в неделю. Храните ключ от жопы в укромном месте. Друзей в «системе» не бывает.

Вот такой у меня теперь семейный обеденный стол. Моё окружение, с которым буду встречать этот Новый Год. Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты.

Особых изменений во внутреннем состоянии в связи с пополнением рядов штатных иуд совсем не чувствую. Зато метаморфозы вовсю происходят в мире внешнем. Огромная промка уже знает о трёх стукачах засевших в ТБ. Однако я не чувствую презрения окружающих.

Наоборот, серьёзнее стали относится, с уважением даже каким-то.

Надзоры уже не вымогают на водку. Наоборот, сами нахуй карточки считают после развода. Любят они меня теперь ещё меньше, ну дык я и не девушка, чтоб меня любить.

За моей спиной длинная, худющая, как у Дон Кихота Дядина тень.

Даже сочетание Кабинет Техники Безопасности, звучит теперь зловеще вроде Службы Безопасности. Спецслужба техники безопасности.

Я от капитана Бибикова.

— А давайте нахуй для смеху перекроем все каналы наркоты на промку перед Новым годом? Разомнём косточки. Вот, бля, потеха будет. Очень легко очей у Дяди наберём.

Бибиков зол на весь мир. Можно сказать «обижен», но это будет опасная двусмысленность. Просто есть такие злые клоуны, как этот Бибик. Плевки с ненавистью. Хочет украсть маленький праздник сразу нескольких тысяч человек.

— Цены на продукт в жилой тогда взлетят до предела. Троим — четверым братвинским барыгам не насытить четырехтысячный предновогодний рынок на жилой. Возникнет искусственный дефицит.

А это моё экономическое резюме. Я умный, говорил же вам уже.

— Мудаки вы оба грамотные! Ну, перекроем нахуй, не проблема, а потом сами хуй у дед Мороза будем нюхать на Новый год! Пионеры ебаные! Лишь бы стукануть! Лучше давайте всех барыг под наш плотный контроль определим. Пусть тянут с воли как тянули, но оптом сдают нам. Сами пронесем в жилую (на меня смотрит), сами спихнем наскореньку. Тогда и курнуть будет чего, и цены сами сможем назначать.

Булгаков сдвигает ноги на один из фолиантов по таинству безопасного производства. Рисуется своими неуставными жёлтыми ковбойскими сапогами. Манерами и говором он напоминает дореволюционного купца неизвестной гильдии. Не хватает жилетки с цепочкой часов.

Хочется объяснить ему, что Олег Булкагов это вовсе не эти сапоги, и даже не выколотый на его запястье Рокки Бальбоа, но Паланика, Олежка конечно не читал, и не разбираясь долго в референциях, может сразу заехать в ухо.

— Аха, а за такой оборот раскрутимся по статье уже через пару недель! Это же на килограммы пойдет счет! И потом, ты чо сам на жилой будешь бегать пихать? Братва быстро крылышки подрежет. Там ведь, на жилой кроме Дяди — Имомов есть, со своей сетью братишек, блатных по ходу братишек! С ножичками! Скока я зарезал — скока перерезал…

— Слушай сюда, Ебун-бибигун. Давайте прокайтарим как это всё по уму исполнить. Во первых статья, это риск, согласен! Но скорее всего крутить нас не станут, подпортим по наркоте показатели, а Дядю просто надо курсовать с самого начала.

Дадим ему список барыг, попросим разрешение взять на разработку с целью выявления всех рабочих каналов поступления. Он даст полу-официальное добро. А разрабатывать можно и месяц. Месяц перед праздником будем хуярить в зоне наркоту килограммами без запала! Под прикрытием. Колумбия-хуюмбия отдыхает!

— Все правильно Булка! Мне план по душе, но ведь через месяц когото отдать придётся! Вольняшку какого-то посадят. Вольняшек хуярить не канает!

— Нарядчик ты нарядчик! Ни хуя ума не набрался в своём институте!

Через месяц зайдёшь к Дяде со своей тетрадочкой и его доляну занесёшь. Что ему больше сердце согреет, твоя информация грёбаная, которая ему и так известна или бабло? Или думаешь, он как вы с Бибиком на голой воровской идее хуярит? Да у него в хуе больше мозгов, чем у вас с бабой Бибой на двоих. Знаете что, а отсосите — ка вы тут друг у дружки, а я посижу, посмотрю, порадуйте-ка старика!

— Да ты сам сейчас строчить начнешь, принцесса наманганская!

— Ладно к делу, пацаны, закрутим их всех на хую!

Мы с осужденным Бибиковым ща пойдем барыг укатывать, а ты нарядный наш — вечером на ковёр, за добром на операцию. Па ходу стрельни у дяди кайф, если даст. Скажи, Булгаков просит.

В Ташкенте Новый год встречают дважды. В двенадцать по-местному, и через три часа, когда двенадцать уже в Москве. Так было всегда. Ташкент был маленькой столицей, а Москва была просто — столицей.

Хоть Узбекистан теперь «независимое» государство, московский Новый год встречают по привычке все. Восковая рожа пьяного Ельцина — по всем каналам. Мы по привычке считаем его своим. А он уже зарубежный. Мне всегда интересно было бы посмотреть как вечновесёлый Ельцин будет поздравлять страну с Новым Годом, если у него вдруг отобрать бумажки с тезисами. Как искренне начнет говорить, не упоминая об огромном пути проделанным страной за этот год на ниве тяжёлого машиностроения. Хотя если президент трезв в Новогоднюю ночь, нужен ли он нам такой? А если ещё глубже копать и словечко это импортное «президент»- нужно ли? Нужен ли ты нам, президент? Выбранный временно президент, как презерватив, использовать и выбросить. А если не выбрасываем, нахрен эти реалити шоу с выборами? Быстренько объявить самодержцем, копипастнуть у самых демократичных в мире — англичан, из конституции десяток абзацев про матку-королеву, и разбежались, каждый по своим делам?

Встретив первый, «малый» Новый год в двенадцать на вечеринке у дяди Витолса, вместе со срывающимися в оголтелый промискуитет подвыпившими звёздами отечественного софтбола, мы со Стасом потихонечку сруливаем.

Шансы поебаться с малознакомыми девчонками, поблевать и приложиться к огромной бутыли разливного Жигулёвского, которое Витолс прячет где-то «на утро» выглядят просто здорово. Но у нас другие планы.

Домашняя девочка Вероника всегда встречает Новый год по-ташкентски с родителями. Сейчас, когда они подобрели от советского шампанского, мы тихо её выкрадем и двинем к Юльке-Глории на Космонавтов. Мы с Вероникой очень надеемся, что Стас отъебет Глорию и избавится от депрессии. Целебный секс. Он вернёт художника благодарному человечеству. Наша маленькая многоходовая интрига объединяет меня с моей маленькой затейницей. Жду её, малышугу мою, не дождусь.

Ведь мне, если честно, похуй отъебёт ли Стас Глорию. Главное, что я отъебу нежно-принежно мою Вероничку. Клубничку. Птичку-синичку. Надеюсь несколько раз.

Перед тем как ехать на проспект Космонавтов, названый так же, как и станция метро в честь узбекского космонавта пустыни Джанибекова, нам необходимо пополнить запасы марьванны. Ебля, знаете еблей, а душевный баланс нарушать нельзя.

Многих пришлось накурить в логове Витолса, нихуя не осталось.

Халявщики-хвостопады это бич в незнакомой компании. Не знаешь ни хера, кого можно послать на хуй смело, а кого с оглядкой на дверь. Приходится накуривать всех кого не попадя. А анаша она, сами знаете, имеет обыкновение кончаться.

Пить «ваксу» ни я, ни Стас толком не можем — у него менингит был недавно, у меня гепатит отрихтовал печень. Так грамм по сто, не больше. Ни-ни-ни, спасибо, здоровья нет! Только травка, гомео(прости господи)патия.

Вылавливаем новогоднее такси. Есть дрянь? Кайп борми? Таксист разводит руками, поздно. Тогда на Фазенду! Только она и осталось в разгар новогодней ночи.

Фазенда это невзрачное кирпичное общежитие в стиле хрущевского утилитаризма, воздвигнутое неизвестными зодчими на ташкентской улице Катартал. Что-то круглое в этом названии, слышите КАТАРТАЛ! До сих пор не знаю, как это переводится.

До очередного приступа властной паранойи, Катартал был ташкентским ночным аналогом Тверской. Без Центрального телеграфа, но с ночными наездницами.

Сейчас там одни менты ночью. Страшные, как моя жизнь. Не Катартал стал, а какой-то Катар. Была Улица Мягкого Шанкра. Стала Улица Вечного Несварения Желудка.

А в Фазенде тогда сутками банковали анашу и местный портвейн — бормотуху под названием Чашма. Вкусней питерского Агдама, но последствия утром ужасающие, к боли в голове добавляется зенитный скорострельный понос. «Чашма бедуина»- это коктейль со спрайтом — почти не даёт запаха, чтоб родители сильно не бушевали.

Ни хуя нет в Фазенде. Голяк. Непруха. Все скупили — Новый Год маршем идёт по Ташкенту. Все нормальные люди заранее притарились. А бормотуху вашу сами жрите.

Облом.

Звоним Витолсу из холодной будки автомата с выбитыми стёклами.

На серебристой поверхности аппарата выцарапано одно короткое слово имеющее отношение к прошлой краснофонарности Катартала — «Ам».

Ам — это по узбекски «пизда». Вы видите, какое у этого народа отношение к женским гениталиям? А какая лаконичность — АМ! Тут и намёк на радость орального секса и глубина бездны, в которую нас бабье часто сбрасывает.

А-а-а-ам. Ам-стер-дам. Или думаете зря у моряков слово «Пиздец» — звучит как «Амба»?

— Какого хуя без меня съебались? Так друзья делают?

Дядя Витолс в ярости. Ясно представляю его багровые залысины.

Какая-то жеманница попеняла ему на перхоть, и он полгода драил скальп разными шампунями дважды в сутки. Теперь его голова напоминает унылую ноябрьскую лужайку перед райкомом партии.

— Дык это, гости ведь у тебя!

— Я их рот ебал, этих гостей. Перепились все, окна побили у соседей, менты уже два раза приезжали, за-е-ба-ли фурманюги! Не понимают выражения «ровный кайф».

— Витолс, а где нашички взять, если в фазенде голяковский? У тебя осталось?

— Нашички? Нашички, нашички… Дык у вас была, чо уже убили всю?

Иногда с Витолсом невозможно разговаривать — не слышит, что ему сказали секунду назад.

— Твои дружки и убили, спортсмены ебаные, не пьют они вишь ли.

— Лана. Короче, есть на шестом квартале, через дорогу от Шухрата барыга. Юра зовут. Мужик сурьезный, сидевший. Сильно не хорохорьтесь там. Не откроет дверь, значит валите спать, стрёмно. Откроет — железно отоваритесь. — Ну спасибо, Витолс, с Новым годом тебя, братка! Оставь пивка на утро, приползём наверное.

— Вот и я говорю — во истину воскрес!

С фазенды до магазина «Шухрат» — двадцать минут пёхом, такси уже не выловить, пик празднования. Летим почти бегом.

«Ты понимаешь, бабам всем деньги мои нужны» — не с того не с чего вдруг объявляет Стас. Он нигде не работает, получает смешную стипендию в училище, и третий год ходит в одних и тех пятьсотпервых джинсах. Этот комплекс миллионера, я думаю, возник в его расшатанном болезнью мозге под воздействием канабиса. Поэтому спорить не пытаюсь.

«А она, Танюха моя, она другая, совсем другая, понимаешь?».

Я, молча, всем своим видом соглашаюсь.

«Может и к лучшему оно… всё так. Может, останется для меня светлой, недосягаемой любимой, навсегда? А? Может так оно лучше?»

Юрин дом, возникший кафельной глыбой перед нами, избавил меня от необходимости соглашаться со Стасом. Все бабы — одинаковые, кроме Вероники, разумеется.

Я сейчас думаю лучше бы совсем, совсем тогда не нашли бы мы Юры, а двинули сразу бы к девчонкам. Хотя тогда писать было бы не о чем.

— Чо хотели чагой?

Юра высокий, сухощавый, с пшеничными усами. Похож на киевского дореволюционного пристава.

Ярко желтый, шафранно-лимонный цвет его кожи говорит о том, что и его печень отведала гепатита. В Узбекистане гепатит как грипп.

Болеют им почти все. Дело в том, что на хлопок, льют химикаты. Листья, таким способом искусственно сбрасываются с куста перед механическим сбором. Комбайн заглатывает потом чистое волокно. Эту же хуйню американцы лили на джунгли во Вьетнаме, чтобы сбросить на землю листья и достать ушлых вьеьтконговцев. А у нас эта хуйня травит воздух, воду, жратву, и каким-то макаром распологает организм к гепатиту. Гепатит — фрэндли. Узбекистан — хлопковый придаток братской семьи народов, про хлопок тут знают все. Его сеют трудолюбивые крестьяне, а собирает весь профессорско-преподавательский состав и студенты в системе высшего и среднеспециального образования. Во время сбора урожая половина Узбекистана превращается в «хлопкоробов страны». Мне всегда кажется, что созвучность слов «хлопкороб» и «долбоёб» вовсе не случайна.

Хлопок — наше всё. Анаша это неофициальная часть.

— С Новым вас годом вас, Юра, а дрянь есть?

Стас подчёркнуто вежлив. Кто знает, что ожидать от бывшего зэка.

Говорят они очень подлые.

— Вы одни? Дряни нет, есть настоящий ураган, а не «дрянь»! Заходите.

Обувь снимайте и на кухню. Я ща. Пять минут.

Юра уходит из квартиры, а мы наблюдаем, как тараканы мечутся струйками по его нечищеной плите и кафелю кухонных стен.

Юра ушёл, чтобы показать нам будто анаша где-то в другом месте, на случай если мы наведём на его хату ментов. Но мы то знаем, что это все понт и терпеливо ждём.

Пусть поскоморошничает. Лишь бы быстрее. Меня ждёт уютный горячий ам на проспекте Космонавтов. И самое главное, мы всё-таки нашли отраву в новогоднюю ночь. Большое дело сделали.

Юра возвращается порожняком. Долбаный перестраховчик.

— Сейчас, сейчас принесут, пара минут.

Это разряжает атмосферу. Юра, тем временем, достаёт целлофанчик с какой-то коричневой желеобразной хуйней. Мажет её на столовую ложку, прыскает туда шприцом воды и начинает греть над газом кишащей брызгливыми во все стороны тараканами плиты.

— Приляпаетесь пацаны?

— Чего?

— Примажетесь, спрашиваю?

— Нам бы анаши, анаши, Юра. Мы не «Примазываемся».

— Сами смотрите, да. Дело хозяйское…

Он выбирает из ложки водицу цвета крепкого чая, и начинает перетягивать оранжевым медицинским жгутом волосатую руку. «Нина» — написано на руке у самого локтя.

В этот момент на кухню входит женщина. Если судить по давно нестираному халату и наглым глазам, Юрина жена. Лучшая половина.

Повелительница грёз.

— Юрка, сука, только два часа прошло! Нахуя так дозу взвинчиваешь? Без меня тут один сам-на-сам двигаешься! Скотина неблагодарная!

Она строчила бы обвинения ещё с полчаса, если бы Юра не перебил тихим, удавьим голосом:

— Принесла?

— Принесла. Вот.

— Отдай пацанам.

Юра, наконец, попал в вену, ввел в нее «чай», и со вздохом откинулся к стене, закрыв глаза.

— С Новым Годом, пацанчики…

В голосе жены сквозит презрение:

— Скот.

— А сильный ваще кайф?

Жена оборачивается ко мне.

— Капитальный. Лучше чем секс. Хочешь треснуться?

— А другого способа, без шприца, нет? Иголки, спид — мрачная хуйня.

— Ну, ещё сожрать можно. «На кишку». Или в чай заварить.

Просто в жилу оно экономнее, да и позабористей будет. А вам мужикам ваще лафа — хрен стоит по пять часов. Я только за это моему Юрке разрешаю тюхаться.

— А на двоих сколько стоит? Сколько нам надо захуярить, чтоб хуй стоял всю ночь?

«Совсем обнаглели гандоны, всех, сука, под раскрутку запущу, пидорасня!». У Бибикова совсем не срослись деловые переговоры с барыгами папской промзоны.

У Булгакова — такая же история. Кто-то развёл руками — завязал мол, кто-то послал подальше, кто-то даже взялся за заточку. Планировать стукачевский бляцкриг одно, а вот вытянуть проект на деле, совсем другое.

Проще говоря — нас послали нахуй. Все центровые барыги промзоны. Про Мутана вообще молчу, к нему они даже не ходили. Там броня бронетанковая.

Мы в ярости. Оторвались от земли, размечтались. Мы ведь можем их всех порвать. Или нет? Или вся наша тайная власть — полная хуйня?

Такой был красивый план! И главное — всем было бы хорошо! Что делать теперь?

Проводим оперативный консилиум. Булка не из тех, кто легко сдаётся.

— Следить за каждым их шагом, кто приходит, кто уходит, что жрут, с кем трут, всю хуйню! Ёбнем их, это железно. Перед Новым годом движение будет плотное. Жадность барыжная не даст им погасится в сезон. — Выпасем их, сработает стопудово, но это по времени займёт как раз месяц. Отпадает.

— А что если их на промку не выведу завтра? Пусть посидят в жилой, пожрут баландачки, жопу отморозят на двух проверках, глядишь станут сговорчивей! Дадим знать, кто тут картишки тасует.

— Как это ты их не выведешь?

— Да карточки их личные спрячу в нарядной. Не выйдут карточки на перекличке, надзоры хуй выпустят с жилой. Порядок такой. Карточка, это как делюга на этапе — едет вместе с пассижиром.

— Нет. Хуйня. Один день погоды не сделает. Не успеют горя хлебнуть. Да и пожаловаться смогут мастерам с промки.

— Ну, тогда совсем выкину карточки нахуй! Пару дней их будут искать, потом пару дней по-новой фоткать и делать дубликаты. Всего дней пять. Это уже срок.

— О! Это их встряхнет, хуеплетов. Здорово будет если и Дядя выдернет к себе по очереди и наедет. Типа смотрите мол, пусть весело будет на праздники, но безприкольно.

— Ага, пусть скажет им чтоб нам анашу отдали, мудак ты Бибик! Иди, почеши-ка мне яйца.

— Значит, просто намекнёт сотрудничать с нами. Это и его не подставит, и нам руки развяжет. Не станут сговорчивее — опять их карточки — в дальняк — рраз! Классный способ вымогательства, ты Шурик, талант, не в последний раз чалишься, поверь моему слову!

— Типун тебе на жопу, булкотряс несчастный!

Ладно. Ты поняла, Шура, о чем с Дядей сегодня перетирать будешь? Ну так огонь! Наше дело — правое. Враг будет разбит. Победа после обеда будет за нами.

Простите, я вас тут сейчас опасной пакостью собираюсь угостить, так что немного некоторой википедиевщины и подписка о неразглашении — обязательны.

«Первый серьёзный и легальный бизнес на наркотиках опиумной группы, самых, по моему мнению, опасных, аж в 1773 году, начала всем известная британская Ост-Индская компания, влиятельнейшая акционерная структура, напрямую связанная с королевским двором и, соответственно английским спецслужбами.

Эта та самая компания, которая в Британской империи зачастую выполняла функцию оккупационного аппарата в колониях. Добившись от китайских властей разрешения, с 1773 года она начала ввоз опиума собственного(!) производства в Китай. Именно Ост-Индская торговая компания оплатила работу исследователей-селекционеров, и во второй половине XVIII века в Бенгалии вывели специальный сорт опийного мака (Papaver somniferum), что положило начало целенаправленному его культивированию и промышленной переработке. Особенно хорошо прижился этот сорт в ещё одной колонии — Афганистане.

США первая волна опиумно-морфиновой наркомании захлестнула именно тогда, когда для работ по прокладке железных дорог китайские кули стали прибывать в страну огромными массами. Неграм дали свободу и они обленились. Пришлось импортировать китайцев.

Очень скоро члены тайных обществ, прибывших вместе с кули, во всех крупных городах США открыли легальные курильни.

Законов, запрещавших употреблять опиум и другие наркотики, тогда ещё не было, и подвоз «товара» был налажен совершенно открыто — через таможни США ежегодно ввозилось 102,5 тонн опиума.

Знаменитый русский учёный и путешественник Миклухо-Маклай во время поездок по Азии в Гонконге посетил опиумокурильню и, в порядке эксперимента над собой, попробовал курить опий. Свои ощущения он описал в очерке, опубликованном в России.

«Во время курения опия, — писал Миклухо-Маклай, — зрение и слух притупляются. Никаких видений, галлюцинаций и прочего в этом роде я не испытал. Деятельность мозга затухает, ход мыслей становится медленным и тяжёлым, память застывает, и, в конце концов, ты ни о чем не думаешь. После того как выкуришь достаточное количество опиума, ты впадаешь в состояние глубокого покоя: это состояние в высшей степени своеобразно. Появляется чувство полнейшего довольства — абсолютно ничего не желаешь, ни на что не обращаешь внимания, ни о чем не думаешь, не желаешь и становишься близок к тому, что теряешь собственное Я. Это чувство покоя и ничегонежелания столь притягательно и приятно, что хотелось бы никогда не выходить из этого состояния.

После этого опыта я хорошо понимаю, почему тысячи людей, без различия положения и возраста, пристращаются к опиуму и стараются хоть на время забываться, теряя собственное Я.»

Имели место случаи передозировки известных личностей, которые заканчивались весьма плачевно. По преданию, в 1037 году от этого погиб знаменитый арабский врач Авиценна (Ибн-Сина). Заболев дизентерией, он велел приготовить ученику лекарство, в которое тот по ошибке внес слишком большую дозу опия. Случаем передозировки лекарства объясняют и смерть Вольтера. Так, в одной из парижских газет в июне 1778 года было следующее сообщение: «Наконец старый философ и писатель господин Вольтер в субботу в 11 часов ночи скончался в результате своей неосмотрительности, приняв сразу слишком большую дозу опия».

Я сторонник легализации марихуаны и кокаина. Метамфетамин может быть легализован с кучей ограничений и поправок. Не один наркотик группы опиатов не может быть легализован никогда. Это единственное с чем не стоит заигрывать и экспериментировать.

Можно быстро довыебываться. Курите траву, кушайте грибы, и возлюбите друг друга.

А я вторую половину той cказочной новогодней ночи буду помнить всю оставшуюся жизнь. Умирать буду — и то вспомню.

Думаю и Стас тоже. И вне всякого сомнения Вероника и Глория. Хотя им пришлось довольствоваться только одной стороной случившейся революции. Такой вот вышел замечательный миклухо-маклай.

Помявшись немного, но всё-таки соблазнившись на рекламу Юриной жены, мы оцепили у Юры полграмма ханки — сырого опия. Мазок коричневого вонючего вещества на кусочке целлофана.

Поднимаясь к Глории в лифте девятиэтажки на проспекте Космонавтов, вытаращив глаза друг на друга, как направляющиеся на орбиту белка и Стрелка, мы со Стасом делим ханку на две части и тут же проглатываем.

Я сразу понимаю, почему из опия делают обезболивающее. Весь рот, язык, пищевод и верхняя треть желудка моментально немеют. Но это совсем не вызывает никакого дискомфорта.

Наоборот, прикольно как-то. Только очень уж горько.

Первые пару раз, пока ваш организм свеж и не раздолбан дозой, это действительно приятно. Узбекские шаманы всегда пили ханку с чаем при сильном гриппе. Сходу снимает все симптомы. Лучше чем Терафлю какое нибудь или, блять, доктор Мом.

Состояние полной похуистичности и безпроблемности. Если бы сейчас вы вышли на трассу и вас снёс бы многотонный шестиосный грузовик-бетономешалка, вы бы, как ни в чем не бывало, встали, отряхнулись, подошли к водителю и сказали: «Ну, прости уж, братан, моя вина, зазевался я что-то, не осерчай!»

Но это не суть. Самое главное в жизни двадцатилетних самцов это, конечно же, секс. Когда дело дошло до секса, а это произошло довольно быстро, к счастью мы все понимали основную цель нашей маленькой вечеринки, когда дошло до секса, мы со Стасом быстро уразумели, почему так счастлива была Юрина жена.

Уже часа, наверное, полтора я жарю Веронику. Не нежно ебу, не трахаю, не совокупляюсь, не сношаюсь, не потрошу, а именно жарю, жарю, быстро, методично, жёстко жарю Веронику. За это время она кончила уже раза четыре. А я ни разу! Вот здорово!

И это не просто сухостой какой-нибудь как от виагры, нет! Все полтора часа у меня сильное ощущение, что я вот-вот кончу, ну вот ещё раз всажу и кончу, вот-вот сейчас!

Ан нет! Не кончаю, а все ябу, ябу-у-у! Переворачиваю её во все допустимые в приличном обществе стороны, и — огонь без предупреждения.

Впервые в жизни я начинаю тогда орать во время секса, до этого стеснялся, а тут стал вопить, рычать и кусать Веронику за узкие5 плечи. Принял «озверин».

А ещё одно дополнительное удобство, приобретенное с ханкой у ледащего Юры — никакой усталости или болезненных ощущений.

Только вперёд!

В другой спальне происходит что-то подобное. Доносящиеся оттуда вопли необычайно красноречивы.

Стас из-за всех сил борется с депрессией.

Иногда оттуда вырывается его победоносный львиный рык и скулёж совершенно обезумевшей от неожиданно свалившего на неё огромного твёрдого как сталь неутомимого счастья, Глории.

Её мочалит обожравшийся ханки, недавно перенёсший менингит хипповатый художник Стас.

Ещё через пару часов, когда отпрессованные, изьебанные до дыр, полуживые девчонки отрубаются, мы со Стасом встречаемся на веранде. Вальяжно, как и подобает уверенным в себе сибаритствующим половым гигантам, беседуем. Хандроз, кстати, в малых дозах слегка развязывает язык.

— Ты кончил хоть раз?

— Да ни хуя! А ты?

— Не, не удалось.

— Мы — сексимволы поколения! Вожди постельных революций! Повелители женских грёз!

— Теперь можно на состязания роботов-гитаристов, гитаристов, гитаристов!

После менингита у Стаса выработалось очень специфическое чувство юмора.

Оба чувствуем себя просто превосходно. Ни какой усталости. Свежесть раннего утра. Голова варит, энергия прёт — будто не было марафона у Витолса, битвы за Фазенду, мокрой вакханалии акта человеческого размножения. Мы открываем окно веранды и спаливаем сверху трубочку Юриной дряни. Не пропадать же добру. И потом надо узнать, как план ляжет сверху на опий.

Лег, как доктор прописал. Без сучка и без семечки.

Вкус сушняка во рту становится теперь сладковато-анашёвым. Я пытаюсь плюнуть вниз с девятого этажа Глории, но изо рта вылетает только свистящий шелест. Это меня смешит. Плевать, как и кончать стало абсолютно нечем.

А упрямому снегу под конец все же удалось переубедить ташкентский климат, и первое утро нового года встречает нас девственно-непорочной белизной. Белизна покрыла всё тонким слоем, скрыв трещинки, выбоины, канавы, и прочее несовершенство.

Мы идём подышать, и на искристом снегу остаются первые в этом году цепочки следов.

— Знаешь, я всё понял, когда я у Глории брал барре на пятом ладу сёння ночью.

— Что ты понял? Где клитор у баб расположен? Или что ещё открыл, более революционное?

— Более. Я пришёл к выводу, что все женщины в мире это разные инструменты. А мы пользуемся этим инструментарием, понимаешь?

Вот например, есть женщины, как скрипка Страдивари… Как Танюшка моя…

В голосе Стаса снова мелькает грусть.

— Мастер на ней такую мелодию отыграет — слезой умоешься, а сволочь какая сухорукая возьмётся, так зубы могут разболеться от таких симфоний.

— Интересно. Давай развивать. Вот Глория тогда какой инструмент, по-твоему?

— Глория… Глория — это бляха-муха гвоздодёр какой-то… Так скакала на мне сегодня, думал, с корнем все там вырвет к ебеням. Так что на разные случаи жизни, разные инструменты нужны. Если гвозди в полу торчат, со скрипочкой одной все ноги в кровь исколешь. Без гвоздодёра не обойтись. Но и у гвоздодёра задачи довольно узкоспециальные.

Я не совсем согласен со стасовой теорией инструментизации женщин. Но спорить, и даже просто открывать рот, мне лень. Опиум.

От него мне насрать на теорию, Стаса, всех женщин на свете и даже на этот ослепительно белый, по внеземному красивый первый снег нового года.

… За две с половинной недели до Нового Года, когда мы уже стали терять интерес к операции, план Булки начинает работать. План под кодовым названием «План» входит в финальную стадию.

Пятеро из семи известных барыг промки уже работают на нас. Шестой, похоже, настолько напуган возможностью застрять на жилой, что прекращает движение совсем.

Седьмому, самому упрямому, Дядя просто оставляет на карточке автограф «Не выводить» и свой страшный, судьбоносный вензель. Я, как нарядчик, разумеется не могу ослушаться и «не вывожу».

Пусть он теперь пусть в шахматы играет на жилзоне. На сигареты.

Или на баланду. Счастья ему.

Такового беспредельного количества анаши мой ТБ еще не видел.

Тянет на Гиннесса. Промышленный пошёл оборот.

Счёт и вправду пошел на килограммы. Вы себе представляете, сколько по объёму занимает кг мари ванны? Она ведь лёгкая, падла.

Это космические объёмы.

Веником надо подметать после развесочно-сортировочной стадии. Крысить могу теперь хоть гранёными стаканами, но зачем? Это ведь Мой — бизнес. Воровать у себя глупо.

Кабинет уже подозрительно воняет. В прямом и переносном смысле. Чтобы затевать такое надо быть человеком без башни или молодогвардейцем Олега Кошевого, погоняло Кашук. Мы молодогвардейцы Олега Булгакова. Что будет дальше? Начнём складировать прямо в приёмной у директора промки Мамута? Или он сам начнет таскать для нас план? Оборзели мы, как бы не аукнулось.

Сразу после новогодних надо бы с этой хуйней завязывать, а то уже и заснуть не могу трезвяком — паранойя.

Из-за перегруженности ТБ, приходится устроить тайник в каптёрке швейного цеха. Это здесь, в нашем же здании, только вход с другой стороны.

Бригадир швейки Гриша по кличке Гриффиц, профессиональный брачный аферист, долго сопротивляется. Очко железное, знаете, оно только у роботов-гитаритстов встречается.

Но и Гриффиц — пацан ташкентский, и ностальгические пассажи о фазенде и Катартале, а так же стаканчик марихуаны в виде подношения, его в конце-концов убеждают. «Ай, пропаду нахуй с вами!

Сучки штабные!».

Материал на подкладку галош, красная полубархатная мануфта, такая вонючая, что немного перебивает конопляную одурь. Вот так в нашей фирме решается вопрос безопасного складирования складирования. Швейка промзоны, это особое место. Есть зоны, где швейки — это основное производство. Папская же зона — это Адидас и Пума Республики Узбекистан. Швейка пана Гриффица — это маленькое элитарное ателье с отборным штатом, которое обшивает всех ментов и их жён в посёлке Уйгурсай. Сами понимаете — шмонают там менты спустя рукава, Гриффиц это их Юдашкин.

Вторая победа на ниве менедж — ментов это пронос.

С преносом на жилую проблема тоже устранена довольно легко. Бабло. Уже есть оборотные средства, а вы думали?

Мы платим раз в три дня надзору Гансу, родному сыну Суюныча.

За это он встречает меня на съёме и просто провожает до самой нарядной. Чтобы не беспокоили. В это время по телику крутят какойто сериал про англичанина, который попал к японским самураям и они зовут его там «Аджинсан».

«Ме-дой, кю-цке, сикутасурайё, А-ааджинсан!» — всегда звонко приветствует меня впечатлительный на массовую культуру Ганс.

Теперь за один раз могу протаскивать грамм по триста-четыреста.

Это гигантское количество. Больше чем по тринадцать грамм получается на каждого в жилой. Даже если ментов считать. Запали эту дрянь всю разом, эффект будет как у дворников, что жгут в листья в осеннем парке.

Наша главная проблема — розничная реализация на жилой. Вот стратегический вызов. Постоянная слежка со стороны блатных сильно тормозит все дело. За мной, Бибиком и Булкой пасут с момента захода на жилую. Блатные уже заприметили наши движения, хотя, конечно, не подозревают об объёмах.

Нас уже предупреждали эзоповскими намёками. Им надо или платить или передать всю реализацию. А с какого хуя? Мы не любим блатных. Ни я ни Бибик, ни бывший «жужик» Булка.

Блоть прикрывается лозунгами о воровской идее и «нуждах мужиков» с ловкостью думских депутатов.

О проблеме розничной сети думаю день и ночь. Меряю кабинет ТБ шагами из угла в угол, заложив руки за спину. Ленин в Горках. Наполеон под Москвой. Совершенно забываю, где и за что нахожусь — так увлекательна комбинация.

Почти не накуриваюсь сам. Только вечером, перед самым отбоем.

Серьёзность и рискованность операции раскумаривает сама по себе.

В первый раз в зоне я чувствую что полностью самореализуюсь. Нахожу, наконец, себе применение. Делаю что-то большое, важное. Я бы даже сказал — светлое, доброе. Я несу людям яхши кайфият.

Кроме того эта игра, а иногда я очень люблю поиграть. Причём не в шахматы, там всё больше мозгами, и не в карты — тут много места для передёргивания и проявления подлости человечьей души. Нет лучше всего играть по-взрослому. Летать самолётом аэрофлота со стаканам плана в багаже, например, или управлять криминальной структурой внутри колонии усиленного режима. Тогда настоящий азарт — он только просыпается. Так что дёргайте сами за обрубки однорукому бандиту в третьесортном казино.

Теперь вся территория учреждения КИН- 64/32 — это моя персональная игровая площадка. Это вызывает почти такой же сомнительный восторг, как русская рулетка. Начинаю для вас презентацию нашей модели сбыта на стукач-ходу: Часть анаши уходит в жизнь через библиотеку. Там уже давно действует закрытый элитный наркоклуб и комерс-банк для толстопузов. У руля отцеубийца, утончённый ценитель пищи и просто хороший парень — растаман, Дильшод. Закупает стабильно, но меньше, чем хотелось бы.

Сам господин Дильшод относится теперь ко мне серьёзней. Он всегда серьёзный, когда пахнет баблом. А анаша пахнет баблом за метр.

Анаша это иллюзия свободы.

Спрос на свободу огромный, но у нас нет возможности открыто и много продавать. Это идиотизм, с ним надо бороться.

Братишки Булки и Бибика тоже сильно страхуются. Если их спалят менты, мы отмажем через Дядю. Если их спалят — блатные, мы ни чем не сможем им помочь. До штаба добежать — и то не успеем.

Их искалечат обрезками арматуры. Это главный аргумент братвы.

Могут потянуть на «середину» — это барак положенца зоны, и всыпать там, могут прийти в их барак ночью, как ниндзя, и отхлестать арматурами прямо на шконке, сквозь одеяло. За «обезличивание» прогонов братвы. Продают конечно, но просто мизер какой-то. Есть товар, есть огромный спрос, хромает только инфраструктура.

В этот трудный для родины и нашего бизнеса момент, я вспоминаю о Толяте и солисте балетного театра Алишере. Я вам уже рассказывал про этого Барышникова.

Боймурзаев Толят — бывший шоферюга, перевернувший по обкурке автобус с пассажирами. Встречаются в зонах и такие кексы. А как же! Самые смешные бандиты — идиоты-автоаварийщики. Не можете нахуй ездить, хули за руль машины убийства садиться, спрашивается? Чтобы потом полжизни ментам-неудачкам в зоне доказывать, какой вы, оказывается, милый человек? Лучше ездите себе на метро и как стёклышко трезвым.

Толят регулярно приходит, чтобы постирать моё постельное белье.

Зачем я теперь сам его буду стирать? Легче дать пару пачек безфильтр неграм. Отшкуряют как в аптеке.

Толят — дневальный. Шнырь. Это особый статус. Когда барак два раза в день выгоняют на плац для просчёта, он моет там пол. Из дома к нему не приезжают — нет бабла. Жене даже пришлось переехать из посёлка — люди до сих пор не простили массовой казни пассажиров.

Как будто усопших в пазЕ можно вернуть если вымазать дерьмом ворота в дом бывшего невольного палача — водителя.

Когда «барачный» — блатной смотрящий за бараком, в первый раз попросил за пачку с фильтром «прошкурять» его простыни, Толят смутился. Но потом, постепенно, привык. Стал входить во вкус.

Сейчас у него «братишки» — дневальные почти в каждом бараке. В списке клиентов его фирмы добрых услуг: шеф-повар, свиданщик, культторг, практически все маслокрады и большинство блатных зоны. Правящий класс.

Толят уже давно не стирает сам. Он собирает утром заказы, а вечером получает с клиентов «заимчик» — чай, сигареты, лавэ. Шкуряют его братишки. Вот так. Иной раз пока не перевернёшь автобус, не укокошишь с десяток спешащих на рынок ни в чём ни повинных селян, так и не узнаешь, что в тебе живёт настоящий Дональд Трамп.

По не писанному договору между ментами и блататой, урки не должны трогать шнырей-дневальных. Найти людей на должность уборщицы сложно, и если блатные начнут их долбить, бараки зарастут грязью. Этого менты позволить не могут. Так что наши стиральные машинки хуярят во всю под ментовским иммунитетом. Система.

Именно созданная Толятом сеть постирушек вливается в наш маленький бизнес. Толят становится нашим ведущим франчайзером.

Другая особая каста, не подвластная общим законам зоны, а потом независимая — пидерасты. Вот уж кому нечего терять, кроме своих швабр, мётел и совковых лопат.

Знакомых у меня в этой среде только Алишер. Давно уже пора вам сказать, как же он из под «вышки» спрыгнул — да видите же сами, скорость у жизни сейчас прямо сверхсветовая. До всего сразу руки не доходят. Сейчас, чайку глотану, и выложу как ну духу: Есть такая народная артиска СССР, о которой, как и о русских в Средней Азии, вы, конечно не слышали — Бернара Кариева. Rings the bells? Нет? А вы когда в последний раз на балет ходили?

Так вот сама Бернара Кариева, стареющая примадонна (ну нет ничего нового на белом свете), вступается за молоденького, длинноногого и глазестенького Алишера. Все бросает и лично доставляет челобитную в канцелярию многомудрого.

А Алишер в это время уже в полосатой одежде в «исполнительном» отделе Таштюрьмы загорает. Ждёт расстрельную команду.

Бумага, наполненная просьбами и эмоциональными выкладками балерины в пору осеннего климакса:

и решает судьбу Алишера. Задним числом суд меняет высшую меру на всего лишь тринадцать лет усиленного режима. А усиленный, сами же знаете, тот же общий с маленькими оговорками.

Но терпила, а вернее, отец покойной терпилы тоже оказывается человеком влиятельным и богатым.

Он подкупает замнача Таштюрьмы, и за сутки до перевода в общую хату, когда все кошмары, уже, казалось бы, позади, в хату Алишера подсаживают трёх крепких лохмачей.

В результате наш мученик вместо общей хаты оказывается в гареме. Такой вот мексиканский сериал.

Но есть на свете справедливость — и у петухов существует своя внутренняя табель о рангах, и если вы очутились в обиженке не за романтический гавномес, а «по беспределу» — вы становитесь как бы петушиным фраером, верхней корочкой разношерстного подшконочного сообщества. Ну, типа, ихний свой «правильный пацан». Таков Алишер. Попал в свиту к папской Маме-Розе.

Вот из-за того, что депутаты и секретари возникают у нас даже в пидерастической среде, мы так и не смогли построить коммунизм.

Таков рассказ из уст самого Алишера. Все звучит чрезвычайно правдоподобно. Только косвенная улика в виде однозначной половой ориентации другого известного танцора, Рудольфа Нуриева, заставляет меня немного усомниться в деталях.

Хотя, опять же, вы только не говорите никому, берегу имидж, но если уж совсем честно, я всегда считал, что сфинктер Нуриева — находится в безраздельной и безоговорочной собственности только одного человека — самого Нуриева. Поэтому когда я перечитываю «Эдичку» Лимонова, того самого, которого жестокого отъебал в очко нью-йоркский негр, меня не тянет помыть после прочтения руки.

Вести светский разговор с петухом на улице — крайне дурной тон.

Зайти к ним в гарем — тем более. Так что спокойно, без стрёма и страха попасть в «непонятку», могу выслушать рассказ Алишера, только получив от дяди отлитые из танковой брони доспехи стукача. Поэтому и вам передаю с таким опозданием. Сам только узнал.

Принимается?

Алишер вливается в великий анашевый караван. Я в два счёта вербую его, рассказав о льготах секретного сотрудника оперчасти.

Дядя одобряет кандидата, и мы обзаводимся проходной пешкой. Шмонать пидоров — западло даже ментам. Они это делают крайне неохотно и только по предварительной «наколке».

Кроме того обиженник может огибать зону прямо вдоль контрольно-следовой полосы, а там вообще никого не встретишь. По запретке можно из административной зоны хоть килошник быстро скинуть прямо в самый низ, к девятому бараку.

И тогда машина быстро набирает полные обороты.

Остаётся сидеть в ТБ и с восхищением наблюдать, как вращаются колёсики созданной при немалом моем участии машины. Всё доходит до такого автоматизма, что иной раз снова становится скучно и хочется придумать ещё чего-нибудь.

Папский наркоконвейер приносит нам тысячу триста долларов чистого дохода меньше чем за три недели. Это стоит отметить!

Арендовать гигантский конвейерный зал, заказать фуршет для всех барыг и группы поддержки, показать всем диаграммы роста в процентах, раздать бонусы отличившимся и, конечно же — танцы!

Расчёт Булки был гениален. Новый Год празднуют все, что тут скажешь! И у многих на праздничном столе маленькие, завернутые в сигаретную фольгу журавлики — поклон от Бибика, Булки и Элвиса Пресли. С Новым годом, моя скрытая от посторонних взглядов тремя рядами колючей проволоки страна!

Для вас заработанная нами сумма конечно мелочь карманная, я понимаю, но для Наманганской области начала девяностых прошлого века — сказочное состояние, особенно в зоне.

Третьего января я робко стучу в дядин кабинет. Меня распирает гордость в руках — тетрадка по английскому для дядиного сына. В ней, кроме задания на каникулы, семьсот долларов северо-американских соединенных штатов. Отчёт о криминальной деятельности агента под псевдонимом Элвис Пресли.

Оставшиеся шесть сотен делим поровну, на троих.

Наша отлаженная сеть продолжает работать, но «сверху» нам приказано резко сбавить обороты. «Вы что, поахуевали что-ли там все?».

И ещё один залог безопасности фирмы — всех, от источника до последнего звена цепочки, приходится сдать Дяде. Таковы правила игры. Если не хотите чтобы вас сдали, не имейте дел со стукачами.

Да и не беспокойтесь сильно. Дядя никого не тронет. Но в его разветвлённой паутине добавятся новые нитки.

Бибик всегда склонный к метросексуализму, а может и того хуже, заказывает себе в мастерской Гриффица арестанскую робу из чистого шелка. Это зимой-то! В тонкой, лёгкой робе он становится похожим на испуганную гейшу.

Склонный к символике Булгаков украшает свой кавбойский наряд золотыми, увесистыми, купленными у надзоров, часами «Победа».

А я выкупаю у Ганса сидиплейр Панасоник и всю его разношёрстную коллекцию дисков. Все эти песни до сих пор помню назубок. От чего-то особенно вставлял военезированному контролеру надзора Ляпис Трубецкой.

Этот Ляпис, Валерия, и непонятно как затесавшийся в Уйгурсай Дюк Эллингтон, вкупе с лошадиными дозами дурь травы стали тогда моим вторым я. Курнув заслуженный пятачок, я натягивал поролоновые наушники и мысленно направив взор на Веронику горланил на всё ТБ:

Особенно душевно у меня выходило это «ау-ау-ау» — как у тоскливо воззвавшего к луне голодного тощего волка.

В походках нашей стучающей троицы появляется плавность, вальяжность. Уверенность сытых, обеспеченных людей. И у вас бы изменилась походка, если бы возникла возможность без стука заходить в кабинет третьего человека в Государстве.

Мы почувствовали вкус бабла и теперь постоянно ищем возможности расширить бизнес.

Нужно что-нибудь такое жизненоважное, но менее скандальное.

Что? Об этом и гудят наши прокуренные головы.

.. А у Юры я теперь частый гость. Ещё бы, скоро уже март, а я все под впечатлением о той сказочной новогодней ночи на проспекте космонавта Крысина.

Моё отношение к Юре тоже изменилось. Разве можно считать отбросом общества и несчастным зыком человека, который добывает для меня опиумное счастье?

Я теперь умудряюсь обслужить трёх баб в день. Не каждый день, конечно, но довольно регулярно успеваю.

Ничего не могу с собой поделать! Не знаю как в вас, а во мне сидит какая-то вселенская скорбь самца. Я очень хочу выебать всех живущих на белом свете баб, понимаю всю утопичность желания и сильно скорблю по этому поводу. Они совсем не хотят сотрудничать, стервы, не понимают, что теряют.

Но если не всех, то хотя бы некоторых я обязательно выебу! Непременно!

Принято считать, что причина нашей необъяснимой грусти — таинственная душа, я же говорю вам — это скорбь осеменителя, который понимает, что ему не засеять всех необъятных просторов. Не приласкать всех пизд. Увы. Если продолжу сейчас это развивать — к концу следующего абзаца пущу себе пулю в лоб.

Я очень люблю Веронику, но Алёнку длинноногую за что бросать?

Она мне ничего плохого не делала! А Дана? Тоже ребёнок мой сладкий! И потом ханка делает меня супермужчиной. Я всё могу!

Если баба удовлетворена сексом, её можно мять как пластилин, а если удовлетворена сверх всякой меры, она превращается в вашу сексуальную рабыню. Все три сосут безо всяких уговоров. Только глазами на хуй стрельну, тут же на колени бухаются. Они благоговеют при виде моего хуя. Мастер!! Мастер!! — как в классической композиции Металлики.

А я знай только подпитываю хуй шашлыком и Юриной ханкой.

Правда доза немного выросла — с трудом хватает одного грамма, иной раз приходится догонятся ещё половиночкой, зато я открыл дополнительное магическое свойство опиума. Утром, когда не хочется жить, а тем более одеваться, бриться и пиздовать в офис, я добавляю немного «хандры» в чашку с кофе, и на работу иду уже с явным удовольствием.

Блин, этим фирмам надо прям с утра, на планёрке всем сотрудникам вручать дозу — представляете, как работоспособность бы увеличилась! И ни какой текучки кадров!

Ежедневная гонка граммов плюс кабаки с Верончиком несколько истощают меня финансово. Выход подсказывает добрый человек Юра.

— Смотрю блять на тебя, братишка и охуеваю!

— ???

— Ты, бля, питон, сжираешь за два дня мою пяти-шести дневную дозу!

Не экономно ханкой срать. По-взрослому не хочешь оттянуться?

— Колоться? Не — а, я не смогу. Вены, иголки — брр, пакость какая!

— А хули там мочь? Я научу. Главное — в вену попал, возьми «контроль», поршенёк чуток назад потяни, видишь, видишь кровь в машинку вошла, эт значит ты «дома», теперь плавно, нежно гонишь раствор, ооо-па, все, дыру в вене пальчиком зажал, руку в локте согнул — и на приход.

Юра откинулся на грязную стенку кухни. Ууфф.

Было что-то в этом зрелище одновременно отталкивающее и притягательное. Меня смущала только необходимость пользоваться той же машинкой, что и Юра с женой.

Они хуярились одноразовым шприцем до тех пор, пока с него не стиралась разметка делений или не ломался поршень. Вся стерилизация сводилась к споласкиванию горячей водой из крана в кухне.

К счастью, у Юры нашёлся новенький не распакованный инсулиновый Луер. Мой первый боевой баян. Затаив дыхание, я закатал рукав и выкатил Юре свою девственную жилу. Если вы торчали когда на ширке, не могли не заметить — есть категория людей, который6 обожают ширять других. Прямо прет их от этого. Сами орут: «Давай, давай машину, вмажу тебя». Когда они вытягивают в шприц вашу кровь, возникает какой-то мистический очень своеобразный контакт.

Тьфу, ну совсем не понравилось мне колоться в первый раз в жизни.

Жёстко. Юра, тоже мудак, переборщил с дозой, мне шарахнуло в башку так резко, что я сел жопой на пол. Не вписался в поворот, как говорится.

Было похоже на воздушную яму, когда летишь на самолёте. Завтрак медленно поднимается к горлу. Совсем далеко от моего представления о кайфе.

Да ещё и блюёшь каждые минут пятнадцать. Правда блевать не так противно, как от водки, даже прикольно — бллююк, рот вытер и пошёл, освежившись. Но все равно не то. Больше неприятных ощущений, чем приятных.

В тот вечер накрыло так сильно, что я даже домой не смог пойти.

Так и завалился на кушетке у Юры в костюме с галстуком. Вот тогда я понял, что такое опиумные сны. То бодрствуешь, то улетаешь куда-то бестелесный. Я представлял себя Лапшой из «Однажды в Америке», который тоже валялся часами в китайской опиумокурильне.

Нужно просто лежать с закрытыми глазами. Это следующая стадия. Не надо уже ни баб, ни хуя. Только сигарету. Да и то, улетев в опиумные бездны забываешь о ней, и вот уже забытая сигарета прижигает тебе губы, истлев во рту. Затянуться хоть раз ты просто забыл.

А уколол-то всего одну шестую от того, что обычно сжираю за раз!

Экономия на лицо. Надо только узнать у Юрика как делают раствор.

Чтобы не зависеть от него даже в этой мелочи. Итак уже встречаемся каждые три дня.

Расходы растут и я вынужден задействовать еще один способ стабильного поступления денежных масс.

В незакрытом рабочем столе, Гуля, офис менеджер, хранит бабло на представительские расходы.

Бензин для машин, канцтовары, продукты на ланч для сотрудников. Баксов триста-четыреста, мелкими купюрами и пачки тогдашних узбекских опереточных денег — сум-купонов. Их даже считать ленились. Принимали на вес.

Вот эти кум-супоны я и пиздил пачками. На такси и шашлыки.

Очень удобно.

Там же в столе лежит и пресловутый «ключ от квартиры».

К нам в офис часто приезжают командированные. И если командированный не супер-пупер на равном месте, ему не заказывают номера в гостинице, а складируют в двухкомнатной квартире неподалёку от офиса.

Когда квартира пустует, а это почти всегда, ключи валяются у Гули в столе. пустующую квартиру мы с Вероникой регулярно превращаем в Эдемский сад.

Играем в с ней в дочки-матери. Она будто мама, а я будто — папа. А это будто наша квартира. Так хорошо. Так славно. Только понарошку.

Сейчас после огневого контакта я шлёпаю босиком в душ. Тихонько, чтобы девочка не заметила, тяну за собой свой «дипломат». Человек с хуем и с дипломатом в руках. Эксгибиционизм мелкой офисной сволочи. Улыбаюсь сам с собой, закрывшись в ванной и сев голой жопой на желтоватую крышку унитаза.

В дипломате у меня какие-то таможенные декларации, накладные, пара пачек кум-супонов и несессер. В несессере вместо бритвы — машинка с раствором, пара ватных тампонов и резиновый жгут.

Я привычно закидываю правую ногу на локтевой сгиб правой руки, хули ебаться с этим жгутом, вес ноги сейчас сам пережмет сустав, и выступят мои «рабочие» вены.

Угу. Вот. Набухла. Потрём её пальчиком, жёстко, так, так.

Перевернём иголочку-сестрёнку, нужна сестрёнка, а не «выборка» если не хотите убить вену на пару месяцев, перевернём остреньким разрезом вверх. Так. Ффу. Пот ебучий выступил. Руки сейчас трястись начнут, как у алкаша какого.

Колю резко, но не вглубь, а маленькой параболой — глиссада вниз и сразу вверх, чтоб не пропороть вену насквозь.

Ооопс. Ффу. Теперь контроль. Тихо, чтоб не вырвать машинку из вены, нежно эдак поршенёк назад, аа-хаа.

Кровь всегда темнее раствора и она взрывается в машинке маленькой хиросимой.

Дома! Ну а теперь гоните, хули уставились? Поплыл вниз поршень, медленно проталкивая в моё тело следующие несколько часов беззаботной жизни. Есть. Машинка — на пол, сам на спинку унитаза.

Есть. Йееесссттть…

Мы лежим на крыше конвейера. Вымытой, выжженной и просмолённой. Ранняя весна в ферганской долине. Снизу, на земле уже довольно комфортно и тепло. Здесь, из-за ветра ещё довольно свежо.

Но мы терпим. Так надо.

Здание галошесборки трехэтажное, самое высокое в зоне, и обзор отсюда великолепный. Наблюдательны пункт. Булка, я и Бибик играем в шерлок холмсов.

По-моему во многих людях живет маленький шерлок-холмс. Интересно следить за кем-то, совать нос в чужие дела — вообще кайф!

Сегодня из комфортного ТБ на продуваемую степными ветрами ферганской долины крышу нас выгнала нужда.

Упёртый Мурод, зажравшийся шеф повар промки, отказывается уже три дня давать нам продукты. Хочет, наверное, чтоб мы жрали баланду. Приходится через Ганса тянуть с воли самсу втридорога.

Это не выход. Мало и дорого. Да и Ганса не всегда докличешься. Его же не посадили пока ещё.

У шеф-повара толстая, но одновременно какая-то плоская жопа.

Приходилось видеть такие? Уже за это его можно ненавидеть. А если мало — можно представить как он срёт, выкатив оловянные глаза маслокрада со стажем.

Мурод многократно заверяет, что прекратил всякое движение.

Скоро амнистия, запал-мапал — не канает! На волю собрался, пропидор. Он значит — на волю, а голодать из-за этого нам? Запал-манал не канает? Взорвать шеф-повара в зоне это как стрелять шрапнелью в дирижабль. Попадёшь, даже если стреляешь мимо.

Поэтому сейчас мы затаились на крыше и ждём. Мурод замахнулся на святое. Нашу кишкатуру. Мы будем биться до последней капли баланды. Это не мы развязали агрессию. Мы никому ни хотим зла.

Мы добрые стукачи, как Робин Гуд. Истина и Бог — с нами. Просто не надо будить в нас зверя.

Главная опасность поста на крыши — могут заметить надзоры. Крыша это off limits. Стэй Эуэй. Строго воспрещается. Штампик «Склонный к побегу» можно схлопатать на первую страницу личного дела. А вот интересно есть ли на свете НЕ склонные к побегу? Люди, которые не хотят бежать из тюрьмы. Не хочу с ними ничего общего иметь! Я по жизни склонный к побегу. До сих пор. Бегать видно буду до старости лет.

Из изолятора-то нас Дядя вытащит, и от «склонных» отмажет, но пока нас туда будут тащить, каждый надзор отметится добрым пинком, ещё бы — такой шанс, пиздануть исподтишка известных косымовских стукачей. Как будто самого Косыма попинать. В зоне и в посёлке желающих отпинать Косыма становится все больше. Ниточки его липкой паутины тянутся и на волю.

Так что лучше тихо тут гаситься. Сознание риска придаёт остроты.

А острота лучшая альтернатива тюремной тоске. Хотя, бывает, такая тоска накатывает и на воле. Это вы уже зажрались, друзья. Начинайте бегать трусцой по утрам.

— Ну а чо ещё он написал-та, кроме Собачьего сердца? Рассказывай, давай! «Собачье сердце» Ганс мне обещался за пол-литра наманганской у сестры своей тиснуть. Притаранит на следующую смену.

Булка в тайне гордится своим великим однофамильцем, хотя знает о нем только из моих рассказов. Булкагов Олег — трижды судимый вор-рецидивист. Хотя иногда в компании таких людей морально мне гораздо легче, чем среди рафинированных начитанных гандонов с высшим образованием, которые на все глядят с миной лёгкого презрения и моментально курвятся, как только хуй подкрадывается к жопе, как вот, скажем, например, скурвился я. Владимира Ильича Ленина о том, что вся наша интеллегенция — это гавно, не самое худшее из того, что он вообще наговорил. С её потворства и проститутского безучастия мы благополучно похоронили и Российскую империю, и хрущёвскую оттепель, и Советский Союз.

— Еще Булгаков написал книгу о которой до сих пор спорят — Мастера и Маргариту.

— А про чо эта?

— Ну как тебе сказать, «про чо», про Христа, Бога который пришёл нас лечить, а мы его распяли, про любовь, про писателя и талант, ну, трудно это охватить в двух словах.

— Расскажи. Не лечи меня, просто подряд давай дуй — как про Шарикова.

— Что, Мастера и Маргариту? Не, не смогу, до хуя делов. Тонкая вещь. Её даже экранизировать толком не могут. Вечно всякая мистика происходит то с актёрами, то с режиссёром. С ума сходят, впадают в депр…

— Да не выебывайся, расскажи! Депр, хуепр. Какие такие трудности эти актёры твои ебаные в жизни видели? Чуть что не так — депр у них. Это все от того что под хвост долбиться любят, но стремаются, вот и весь депр. Закрой меня с любым актёром на пару часов в хату, любого укатаю, как тёлочку заезжую. Э-эх, как к нам приехали врачи, хуесосы-москвичи! Давай трави про Маргаритку.

— Олежка, я честно плохо помню.

— Ща, сука, с крыши сброшу, довыёбываешься штучка нарядная!

Булка неожиданно пинает меня в коленную чашечку своим желтоватым ковбойским сапогом. По традиции принятой ещё с первой отсидки, он заливает носки сапог свинцом. Оружие шпаны. Школа зоны-малолетки.

— Ладно, ладно, ладно… В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей, кавалеристской походкой…

— Да заткнётесь вы нахуй? Смотрите вон Дончик лезет! Проголодался, нехороший человек! Кишкомания хуже наркомании.

Бибик пихает меня в ребро. Терпеть не могу такого отношения. Надо спалить кого-нибудь срочно. А то они мне тут или ребра переломают, или вообще сбросят с крыши.

В это время из дырки в заборе между механическим и задним двором столовой полностью материализуется сутулая фигура Дончика.

С крыши он кажется маленьким и напоминает морского конька, набравшегося смелости и вырывающегося из куста водорослей на открытое пространство. Не хватает голоса натуралиста Дроздова за кадром: «Борьба за выживание в агрессивной среде мирового океана толкает это экзотическое животное на подвиги, поразительные по своей смелости».

Дончик — признанно лучший мастер по производству кнопочных ножей-выкидух. «Чопиков» — как он сам их ласково называет. Он хорошо чувствует сталь и у него неплохой вкус. Может сделать даже самурайский меч, если понадобится, но чопики это его хлеб с маслом. Все хотят отправить домой памятные сувениры с зоны, и это делает чопики очень популярными. Запал с чопиком — пятнадцать суток ШИЗО. А на бизнес Дончика менты глаза закрывают, сами чопики страсть как любят. У него монополия. Остальных умельцев быстро сдают. Подозреваю, не без участия нашего горбатого оружейника.

Дончик тоже не может сидеть на пайке, как и мы — вот он воровато скрывается внутри варочного цеха. «Пошёл, родименькой!» — радостно и смрадно шепчет мне в ухо Бибиков.

Через несколько минут морской конёк, удачно поохотившись, порскнув тощим хвостом, скрывается в своих водорослях.

«Один есть!» — голосом Урри из детского фильма говорит Булка: «А вот и второй!» В столовую бодрым хозяйским шагом входит Мутанов. Художник — анашист. Основополжник папской шпоночной школы живописи. Ну как же ему усидеть на пайке!

За полчаса мы насчитали двадцать девять человек, претендующих на особые льготы и усиленное питание. Баландная элита. Соискатели права на более вкусную и питательную пищу. Со времён основания нашей страны всегда были люди уверенные, что заслуживают кусочек пожирнее. И хотя наша страна теперь уменьшилась до размеров футбольного поля, элита все равно жжёт огнемётом. С такими Город Золотой не построить.

А вот появился и представитель главного защитника мужиковских интересов — смотрящего Андрея. Ничего человеческое не чуждо и идейным борцам воровского движения. Хорошее питание — им необходимо для дальнейшей борьбы. А быдло конвейерное пусть жидкарь хлебает. Чтоб запора не было.

Мы довольны. Засада сработала. Охота идёт по плану. Кабан загнан и окружён. Остаётся роковой выстрел. Контрольный. Или — в нашем случае, телефонный звонок. Мурод мёртв. Политически уничтожен.

«Ещё один сгорел на работе!» — как говорится.

— Дядя, а вот Мурод, такой нехороший, продукты открыто продаёт на промке! Из пайки ворует! Представляете?

— Ты меня этим хочешь удивить? Вы что там опять курите, активисты-общественники?

— Но он много продаёт и почти открыто, обнаглел! Разговоры уже поползли. Давайте накроем его для острастки.

— Мне придётся его «закрыть» в случае запала. Поставить запрет на промку. А он сами знаешь, наверное, к кому чай-пай пить ходит.

Дядя намекает на зам по РОРа Имомова. А потом, где я другого шеф-повара вам возьму? Лишь бы ёбнуть. А там хоть трава не расти.

А столовую кто держать будет? Знаешь, какие в зоне голодные бунты бывают? Придумаешь что поумней, перезвонишь. Это у вас — срока, а у меня времени нет, хуйней разной страдать. Будь.

Дядя явно не поддаётся на мои манипуляции.

Я передаю разговор с Худым совету стукачей. Нам нужен свой человек на этой жизненоважной позиции. Чтоб кормил без выебона. Подберём кандидата и шлёпнем Мурода без суда и следствия. Клиентам его жрать нужно каждый день, так что ёбнем его когда захотим. В любой день и любую погоду. Теперь мы точно знает куда, как и во сколько из столовой мимо котла выстреливают сырые продукты.

Тут сюрприз преподносит Бибиков. Глядя на нас своими голубоватозелёными глазами, на удивление, я бы сказал, трезвыми, он выдает:

— Меня поставьте шефом! Что тут думать?

Вот уж не подозревал, что он лелеет такие наполеоновские амбиции.

Шеф-повар!

Искусный кулинар Бибиков.

Автор бестселлера «Хозяйке на заметку». Макаревич обгрыз себе все ногти.

— Ты совсем охуел? Кто ты есть? Всю жизнь маслокрады сидели в столовой. Всю жизнь платили в штаб. Со своего вольного бабла! А ты кто? Голь перекатная в шёлковой робе. Может лучше в гарем тебя, мамой-розой сразу выбрать? У тебя вторая пара мадепаланов- то хоть есть, шеф блядь?

Это вставляет Булка, а мадепаланы — это трусы. Думаю, корень французский, Ма де Палан. Феня-матушка.

— Идите нахуй! Пидоры! Вам же лучше будет! Сытенькие будете у меня ходить! Оладушки вам с утра буду печь с вафлями! А? Не оставлю! А бабло заносить с продаж будим — как нехуй делать! Когда с продуктов, когда с дряни, когда с разбойных налётов на швейку Гриффица! Всех их сук прожорливых к ногтю прижмём.

— А чем мы рискуем, Булка? Стопроцентный контроль над столовой, плюс Бибик подставляет своё раздолбанное очко и не выебывается!

Всё получится.

Как бы в подтверждение моих слов, Бибик приподнимается над стулом и звонко выпускает вонючий воздух. Терпеть не могу, когда люди пердят не скрываясь. Это особенно любят делать бывшие спортсмены и учителя физкультуры.

Пару дней — перекроем продажи, дадим всем попоститься, потом взвинтим цены, и пополним дядин фонд. Со жрачкой легче крутить, чем с наркотой. Хотя и ни так прикольно. Просто надо продумать, как беззапально организовать продажи. Чтоб Бибика не ёбнули по муродовской схеме.

Я думаю надо прекратить, чтоб покупатели сами приходили. Организовать доставку на места. Бесприкольно. Красиво. Я мог бы сам доставку прокалачивать, а если надзорам меня шмонать вздумается, ни один галош с хим участка им уже Олежка не даст отработать. На таких вот круговых поруках, я подозреваю, и держится не только наша пенитенциарная система, но и вся армия, и военно-морской флот.

Интересный проект, интересный! Нечего возразить. Наконец-то что — то новое в этой дыре! Я с удовольствием возьмусь за организацию.

Сегодня же на ковёр, к Дяде на презентацию.

— А робу эта мразь теперь из золотой парчи пошьёт, бугагага! У меня одно замечание — пусть эта сучка щербатая на клык у нас с нарядчиком возьмёт, и мы тут же его утвердим.

К нашему удивлению Дядя полностью одобряет новоиспечённого кандидата. Мурод ещё не знает, а его уже «ушли». Остальное дело нехитрой стукачёвской техники. Руку на оперативных мероприятиях мы уже набили.

… По всему СНГ фирма перевыполнила полугодовой план продаж на сорок процентов. Голодный постсоветский рынок. Всё можно продать и всё купят. И ещё в очередь выстроятся. Тем более — оргтехника. При советской власти под запретом были копировальные машины, ксероксы так называемые. Чтобы Солженицына не копировали. Разрешили копировать, так и читать стали единицы, не модно. А модно теперь быть менеджером, банкиром и предпринимателем — инвестором.

А наша фирма угадайте, как называется? Никому не скажите?

Рэнк Ксерокс! Во как! Тогда свобода и капитализм крепко загнули пост — советское пространство. Поставили его раком в полном соответствии со стасовой теорией женщин-инструментов. Чтобы вы лучше поняли положение вещей, я студент второго курса — практически заместитель главы представительства Ксерокс во всея Средней Азии. А мой отец, доктор исторических наук, профессор универа, сидит без работы, он больше не востребован в стране с великим будущим. Обретя независимость от Москвы, средняя Азия теперь на аглицкий манер называется «Центральная». Жизнь населения от этого становится такой же сытый и богатой, как в Швеции, если судить по теленовостям, которых на русском языке становится все меньше с каждым днём.

Чтобы вы лучше прочувствовали дух того времени, послушайте как сама богиня эстрады, Иштар Борисовна на пару с Ириной Отиевой горланит тогда каждые пятнадцать минут в рекламных паузах «Рэээнк Ксеееерооокс, рэнк ксерооооккс, рэээээнк ксерокс», как раз между прокладками и роликом эксимопроксимодолбобанка, вечного среди бурь, как сникерс.

Доход нашей фирмы превышает в десятки раз обороты операции ЦРУ известной как «Иран-Контрас» — это когда оплот свободы и демократии, которые теперь через задний проход прививаются и у нас, продаёт оружие исламистам, чтобы выручить средства на финансирование партизан в Никарагуа. Вот до чего их довёл ебаный хозрасчет и самофинансирование. Нашим же, кажется, что они умнее и все сработает гораздо лучше. Где-то за сто дней из разрушенной Верхней Вольты с ракетами, мы станем вдруг южнокорейским экономическим чудом.

По этому поводу хозяева Ксерокса, люди в шёлковых галстуках-бабочках, разорились на фуршет в Москве для всех региональных представительств. В том числе и для нашей ташкентской шарашки.

Прилетайте, будет интересно.

Хотя платит фирма только за манагеров среднего и высшего звена.

Остальные на общих основаниях. Я попадаю под эту классовую категорию, а принцесса моя — нет.

Плевать. Сам заплачу за мою девочку. Из Гулиного бездонного стола. Нас так учили в школе — экспроприация экспроприаторов.

Это сейчас говорят, будто неправильно награбленное грабить. Конечно, неправильно. Лучше этим дядям в шёлковых галстуках чистить ботинки и сосать у них хуй. Может, и раздобрятся и научат, как достичь такого потрясающего финансового успеха. И опять вижу, хуёво вы в школе на уроках слушали — перед тем как такими импозантными стать, дяди сами какого-то ограбили и повесили на корабельной рее, как, например, это делал основатель одной из старейших и влиятельнейших финансовых компаний — Джи Пи Морган Чейз, флибустьер и поклонник ямайского рома.

Эвон как фирма план-то перевыполнила, не обеднеют! Без всякого зазрения совести я вытягиваю из стола Вероникины командировочные — пока Гуля пьёт кофе в ланч-руме. Воровать там где работаешь — это наследие режима, которую я всосал вместе с советской молочной смесью «Малютка».

Я тоже внёс вклад в продажу копировальных машинок. Имею право оттянуться. А Веронича, солнышко моё, и подавно заслужила маленький отпуск и московский шоппинг тур.

Собираясь в дорогу теперь, кроме бритвы беру ещё один «джентльменский набор». Одноразовые шприцы. А в контейнер для хранения мягких контактных линз вливаю жестокий раствор. Чуть больше одиннадцати кубов влезло. Думаю на трое с половиной суток должно хватить. Должно хватить. Да. Надеюсь. Тут главное не жадничать.

Фуршетик был говённый. Сначала мурыжили часа полтора в конференц-зале, показывали какие-то разноцветные слайдшоу. Графики и таблицы кривого роста. Это прикольно поначалу, а потом ловишь себя на мысли, а чем эта заграничная хрень от простого партсобрания отличается? Те же лозунги, догоним, перегоним, перевыполним раньше срока и сверхплана. Просто раньше мы не знали, куда же это все перевыполненное утекает. А теперь знаем — большую часть захапает вон тот крепкий старик, воон, воон тот, Джон Пимбертон, видите? Тот, что изредка пыхтит ароматным дымком своей вересковой трубочки-носогрейки, оторвав взгляд от дорогущего ноутбука с обгрызанным яблоком раздора на крышке. Неслучайный символ это яблоко, как мне кажется. Ведь не огурец выбрали, яблоко! Мистика!

Сколько тайного смысла — грехопадение Адама и Евы — яблоко, начало троянской войны — яблоко, молодильные яблоки скандинавского бога Локи, Яблочный Спас, яблоко, которое ставил на башку Вильгельм Телль, отравленная яблоком спящая красавица, ну и вверх яблочной тайны: песня которую наяривал в трактире, совсем недалеко от нынешнего Балчуга, сам незабвенный Клим Чугункин:

И какого хрена я машинку оставил в гостиничном номере? Погнать можно от этих показателей капсоревнования.

Ща бы приляпался в надраенном до блеска, пахнущим горячим яблочным сидром туалете Балчуга, и этот задорный гон подготовленный отделом маркетинга специально для нас воспринимался бы уже гораздо легче. Бизнес под наркозом. Как нам пожёстче выебать Минолту, Кэнон и Шарп уже в третьем квартале фискального года.

Большинство слушающих в зале, это люди с высшим или незаконченным высшим, полученным в СССР, образованием. Судя по их лицам — они думают о том же, и полностью придерживаются моего мнения. Поэтому когда, наконец, дают зелёный свет на фуршет, это скорее напоминает состязание по количеству бокалов выпитых за первые десять минут.

Мы с Никой тоже заглатываем по большому сладкому Кампари с апельсиновым соком, из-за опиумного пинака не могу пить ничего крепче, и, поулыбавшись минуты две по сторонам, ловко выпуливаемся.

Вероника рвётся по магазинам. Скребёт асфальт копытцем, как почувствовавшая волка стройная серна. Предвкушает шоппинг с первых секунд, ещё с аэропорта в Ташкенте.

Москва, центральный универсальный магазин нашей великой родины. Так было задумано ещё с ленинских времён — все магазины только в одном городе, чтоб целенапгавленно товагищи могли отовагиваться.

И чтоб народ, живший непосредственно у кремлёвской стены был к вождям подобрее. Вот корни теории дифференциации баланды.

Мы с Вероникой сейчас тоже ближе к кремлёвской стене, так что на нас с треском вываливается вся потребительская корзина.

В Кремле в это время тихо орудует застенчивый человек, разбивший в детстве голубую чашку. За сто дней он гарантирует России процветание. К счастью до московских магазинов этот чукигек еще не добрался. Веронике повезло.

Ой, ходить с бабьем по магазинам это жопс. Ноги сотрёшь до колен!

Они ведь до последнего момента не знают чего ищут! Малейшего понятия не имеют — чего хотят! Процесс — вот что им вставляет.

Я вот иду в магазин только когда мне что-то надо, шапку там или плейер. Вошёл, хватанул с полки, заплатил или, если повезёт, нет, и съебался. Делов!

Эти же, инструменты наши, будут круги наматывать. Раз, другой, третий, вернулись, примерили, не то, ушли, опять вернулись, теперь взяли, на новый круг, боже мой!

Стою обвешанный сумками у примерочной. За дверкой Вероника страдает необходимостью выбора. Вздыхает как лошадь. Мучается.

Я тоже уже начинаю злиться — утренний дозняк почти выветрился, пора подлечится, а тут стой как идиотто.

— Эй!

— Чо «эй»? Ты скора там, сдохнуть же можна!

— Зайди, глянь.

— ООх, ща.

Захожу, глянул, а Ника там в одних похожих по форме на короткие шортики трусиках. Ко мне руки тянет! Во удумала! Во счастье-то привалило!

— Иди ко мне.

— Что? Прям здесь хочешь? Прям здесь?!

Вместо ответа она закрывает мне рот долгим сладким поцелуем. Я чувствую, как меня касается её голый сосок, и мне становится всё равно — где. Только быстрей! Времени, думаю, у нас совсем в обрез.

Чтобы ускорить события, жёстко, даже грубо начинаю тереть рукой ей «там», прямо сквозь алые трусики. Это так приятно, видеть, как её скрипичный ключ мгновенно реагирует, лишая меня остатков разума и здравого смысла.

Расстёгиваюсь, разворачиваю её лицом к зеркалу во всю стену примерочной кабинки, наклоняю немного вперёд, и лезу туда не снимая её атласных трусиков. Просто максимально отодвигаю немного в сторону в том месте, где их почти и так нет, пока не обнажается предмет безумного вожделения.

Вероника не любит, когда в неё входишь резко, жёстко, то есть именно так, как нормальному мужику больше всего и хочется, поэтому я быстро наклоняюсь и на пару секунд припадаю к её второй паре губ переполненным слюной, как у собаки Павлова, ртом. Тут уж не до церемоний. Кабинка из фанеры в центре переполненного москвичами и гостями столицы магазина не самое лучшее место, чтобы расслабляться. Поэтому въезжаю сразу до конца, на всю глубину. Она суховата, но встречает меня начатками мокрой теплоты. Пара раз и Вероника уже совсем мокренькая и горячо-нежная, чаще задышала, щёчки порозовели.

Лишь бы орать не начала, а то сбегутся хуерлыги, подумают, я её здесь граблю. Кончить надо как можно быстрее, не заботясь о чувствах Вероники, но ханка не самый в этом деле лучший помощник.

И только когда я случайно замечаю в зеркале как ей хорошо, вдруг начинаю извергаться на тысячу мелких мутно-жемчужных брызг. В эту секунду нормальная Чёрная Вдова и должна нас прихлопнуть. А не опускаться до высуживания жилплощади и алиментов на ребёнка. Смерть в такую секунду любой самец должен почитать за великое благо.

Мы, обмениваясь победоносными взглядами, наскоро одеваемся и покидаем кабинку. У входа нас уже поджидает огромная женщина, похожая фигурой и походкой на медведя гризли. В Советском Союзе таких обычно использовали на строительстве железных дорог.

— Уу совсем совесть потеряли прошмандовки подзаборные! И как земля вас носит, лярвы!

Все почему-то адресовано в женском роде. Моё участие в грехопадении аннулировано напрочь. Прячусь за узенькой и стройной Вероникиной спиной.

А себя я тоже в тот день побаловал — купил воздушную копию немецкого Вальтера. Ну, знаете, который сжатым газом заряжают, и он дробинками такими потом мочит. Бутылку от шампанского прошивает с близкого расстояния. Она и не разбивается, а именно — насквозь. Покачнется только слегка и звякнет. Выходное отверстие чуть больше входного. Баллистика епть.

Классная игрушка! Я доволен.

Мы, мужики так сильно от оружия прёмся, даже полунастоящего.

Это очень глубоко в нас сидит.

Вальтер так сладко вписывается в мою ладонь, как будто я снова в Веронике. Может даже круче ощущение. Однозначно из той же оперы. Задействованы центры счастья.

Весь вечер с удовольствием луплю из окна в белый свет и чьи-то машины на паркинге гостиницы Севастопольская.

Манагеры — в Метрополе, а мы здесь. На Метрополь рылом не вышли. Но вот в Метрополе точно не похуяришь так долго из Вальтера, а в Севаке — милости просим. Успевай только заряжать. ещё сбруя такая, ментовская, с кобурой подмышечной, рраз Вальтера из под- мышки!

— Чо так смотришь? А?

— Кто? Я смотрю?

— Ты, сука, смотришь, ты, НА! НА! НА! НА!

Это я перед зеркалом отжигаю, как школьник. Вальтер теперь всегда будет со мной. Мой лучший друг воронённой стали. Лишь бы не доебались в Домодедове, когда обратно полетим. Сдам в багаж.

Не буду расставаться теперь с мои новым другом. То у Юры встретишь каких-нибудь людей с нервными лицами, то Веронику потянет по злачным местам Ташкента. Главное не пистолет, а чувство, что он есть. Остальное приложиться непременно.

А уж с её новым хобби — ебаться, где придётся, уж точно не помешает. И потом он так сливается с моим телом своей мягкой кожаной кобурой, что я вообще не представляю, как жил без него раньше!

Штаб стукачей переместился из ТБ в небольшую комнату позади кухни. Подальше от штаба, поближе к столовой, так, кажется, солдатики наши говорят?

Бибик слово держит, и меню наше необычайно разнообразилось.

Укуриваться опять же можно прямо здесь без страха запала. Что мы и делаем.

Но идиллию нашу нарушает Его светлость смотрящий за промкой.

Андрей с подходящей фамилией — Мастерских. Мастерских Андрей, смотрящий за промкой. Воровская мастерская.

— Кайфуете гады?

— Эт ты меня словом «гад» — обозвать хочешь? А я нахуй эти горжусь!

Булка ненавидит блатных ещё больше, чем мы с Бибой. Он сам раньше был блатной, наверное, поэтому.

— Гады вы и есть! Совсем нюх потеряли! Смотрите — мыло в бане уроните, поднимать не спешите! На хуй вас оденут, не успеет вам Худой ваш помочь. Суки. За своё будущее нихуя не думаете. Как будто в последний раз сидите.

— А ты думал мы по жизни двинем? Конечно в последний раз, мы потом учится пойдём на вечерний. Давай основания за гадов.

— Кому основания — вам? Шушера мусорская, хуесосы штабные, вот между ног основание висит. Не расчувствуйтесь. В зоне воровской ход. Не путайте нахуй движений. За козлиные прокладки ваши спросим отдельно, не всю жизнь за погонами будете тариться. Менты домой уходят, а мужики здесь всегда. Не боитесь? Молчите? вот то-то!

А пока — чтоб все правильно было с братвой. И пайки в столовой — полные.

— А сам на пайку чо не сядешь? Не канает?

Бибик играет в борца за справедливость. За это Андрей молча и быстро пинает его в пах: «На! вот тебе канает, вот тебе основание, мануфта ты обвафленая».

Бибиков сгибается в три погибели. Он не боец ведь совсем, Бибигон наш.

Олежка быстро вырывает из голенища заточку.

— Чо фраерила припудренный, ногами тут машешь, ща шашлык «воровской» из тебя нахуеверчу. Иди, иди сюда, Андрюша!

— Эй, эй, угомонитесь, друзья, все в норме, все друг друга поняли. Все.

Все. Расход.

Я выполняю функцию миротворческих сил. Все в комнате знают о моем смертельном оружии — телефоне с добавочным Худого. Санкции нас колбасить у блатных нет, а то явились бы вдесятером.

Во времена СССР большинство улиц в Ташкенте имело мало относящееся к Узбекистану названия. Например, одна из самых больших центральных улиц была улицей Шота Руставели. Я бы очень удивился, узнав, что «Витязя в тигровой шкуре» прочло у нас более трёх человек на всю республику. Да и те, наверное, уже умерли или переехали в какую-нибудь кайфовую Хайфу.

Так же не понятно, какое отношение к Туркестану имел гетман Богдан Хмельницкий. Хотя, если копнуть, главная площадь православнейшего Киева называется узбекским словом «майдан», что в переводе — «площадь». Родные слова, знакомые всем с детства.

Если ехать по Богдана Хмельницкого в сторону ташкентского международного аэропорта, там под мостом есть одна шашлычная — ну просто чудо, какая славная. Свеженько, чистенько всегда. Журчит вода какого-то ручейка. Старые чинары вокруг, помнящие ещё чекистов в кожаных куртках, и сейчас устало и неодобрительно покачивающие кронами на очередной новый образец ментовской униформы. И от растущего количества ментов на квадратный метр.

Много повидали чинары, их трудно удивить. Они не станут кряхтеть и удивляться, даже в тот день, когда их всех, как одну срежут по всему городу. Больно красивый выходит из вековой древесины пол. Новым «узбекским» нравится паркет из столетней чинары.

Шашлычная называется Шахсарай. Шах это «царь», а сарай это «дворец». Представите уровень стандартов народа, который называет дворец «сараем».

Шашлычная «царский сарай» — по-моему, звучит оптимально, скромнее, но в тему. Первое слово возьмём из русского, второе оставим узбекским. Вот такие культурные референции. Мы растём на «Сказке о попе и работнике его Балде». Но растём в Узбекистане. Поэтому хоть и считаем себя русскими до мозга костей, легко забираемся с ногами на восточный топчан в чайхане и заказываем шашлык из печени молодого барашка.

Тем, кто так и не оценил каламбур мой про царский сарай, скажу — «Зимний дворец» переводится на узбекский апокалиптическим «Кишки Сарай».

Здесь, в царском сарае, все ещё очень обходительно обращаются с урусами, не так, как в некоторых других местах, где уже морду воротят от империалистов. Проснулась гордость народная. Чтобы узнать, чем эта гордость кончится через десяток лет — пойдите, спросите своего дворника.

Подсадил я Веронику на свежий шашлычок из не прожаренной печёночки ягнячьей. С кровью. Энергия в чистом виде. А вкуснотища! А ещё нос воротила по началу. Холестерин! А он вкусный этот холестерин, а и значит пользительный, говорю вам как практикующий врач.

Узбеки умеют готовить, с этим не поспоришь. Но кухарка не должна управлять государством, это мы тоже с вами хорошо знаем. Слишком хорошо. В таком государстве быстро заводятся крысы со стальными зубами.

А вот не повезло нам в тот вечер. Ох, как не повезло. Закрыта шашлычная «Царский Сарай» оказалась. Роковое стечение обстоятельств. Скверный анекдот.

Пришлось ехать в Старый город, ташкентский Гарлем. Надо бы вам признаться, что пока наша империя была в силе, узбеков в «моём Ташкенте» как бы почти не было. Большая часть Ташкента была заселена русскими и теми, кто считал русский родным языком. Настоящие узбеки компактно проживали на другой части, которая называлась «старый город». Ещё о существовании узбеков где-то рядом, напоминали редкие, но обязательные уроки «Узбек тили» — узбекского языка, на которых мы дружно, всем классом, издевались над акцентом учительницы-узбечки.

Шашлычку нам приспичило сильно. И острых ощущений тоже.

Вот и рванули в старый город в это неспокойное уже время.

Чуяло моё многоопытное сердечко беду, и так протестовало против этой затеи. Но ведь Вероничке-то не скажешь, ещё подумает, что я трус, и не будет предела тогда ею разочарованию.

Очень боюсь повредить своему имиджу и, как говорят бабы «всё испортить», в наших наполненных сладким совершенством одновременных оргазмов отношениях.

Место называется Чиготай — Дарбаза. Не знаю, как переводится. Таких глубин в узбекском я ещё не достиг. Хотя дарбаза — это вроде ворота. Ворота в ад.

Совсем не похоже, что ты вроде в Советском Союзе. Бывшем.

Глиняные толстые заборы, жирные мухи, одетые в лохмотья дети.

Афганистан какой-то. В голову сразу приходит песня ветеранов недавней афганского войны:

Когда услышите сейчас разговоры, будто бессмысленная была та война, как Вьетнам, улыбнитесь и представите, что границы какогонибудь талибанского калифата проходили бы сейчас в аккурат под русским городом Оренбург. Та война защитила южные рубежи Родины. Та война проходила всего в нескольких сотнях километров от нас, так что, нам, русским чуркам, виднее.

Ну, хотя выглядит здесь всё как в осаждённом моджахедами Баграме, шашлык на Чиготай-дарбазе центровой. Шесть звёзд. В мире трудно сыскать вкусней. Не могу без слёз вспоминать.

Его жарят прямо в частных домах и продают во дворе. Узбекский дворик — это крепость окружённая высокими глинобитными заборами. За ними на Чигатае крепнет новый класс мелких лавочников.

Если бы узбекам дали хоть глоток свободной инициативы за всю историю их недолгой независимости, они отгрохали бы образцовый капитализм. Менеджмент и маркетинг у них в генах.

Публика в таких местах просто совсем ни похожа на тех, кто любит тишину библиотек. Этот контингент не убить даже палёной водкой, которую они гложат прямо из чайных пиал.

Мне мыши библиотечные как то ближе, я сам книжный червь. Поэтому в таких местах страшно немного. Время от времени прижимаю левую руку к корпусу — прошу успокоения у стального Вальтера.

Он отвечает приятной тяжестью.

Сидим, ждём, когда поджарят и подадут, со свежими лепешками, луком, узбекским салатом «ачук-чучук», и не заявленном в меню роем жужжащих мух.

А вот на ту вон пару джигитов через два столика, я давно внимание обратил. Почти сразу как вошли во дворик шашлычной. Из-за Вероникиной внешности мне вечно приходится крутить башкой во все стороны, как это делают профессиональные телохранители, стерегу мою киску. Играюсь. Знаете, президента Рейгана подстрелили не в мою смену.

Объект прямо на «двенадцать часов». Всем готовность номер один.

Подозрительных — двое. Один сидит к нам спиной. Второй, рыжий с веснушками, узбек-альбинос, редкий выродок, смотрит, не отрываясь на Веронику. Раздевает её наглыми, тупыми глазами верблюда.

Ладно, сука, пускай себе слюни, такое ты не скоро снова увидишь.

«Только сиди смирно и кушай, дарагой, кушай!» — молю его про себя.

Очевидно, от этих попыток мягкого гипноза, моё лицо приобретает вид «лох в панике». Испуганный ястреб.

Альбинос медленно вытирает пасть углом скатерти с пятнами в стиле «брачная заря некрофила», и походкой «я ябу алибабу», подплывает к нашему столику.

Он явно вкладывает всю свою мужскую харизму в следующую настоятельную просьбу: «Э, сестрамджан, пайдем пместе пасидим-гаварим, атдыхаем, ды!» Его лицо тепло озаряется улыбкой когда-то принёсшей сталинскую премию актёру из фильма «Свинарка и пастух».

На меня — ноль внимания. Мне всегда так оскорбительно, когда на меня смотрят как на пустое место. Ну не похож я на мастера спорта по дзюдо, так что теперь об меня ноги надо вытирать? Не мастеров спорта надо бояться, а вот таких тихих, мелких очкариков, поверьте.

Очень агрессивный мстительный тип. Ходячий инкубатор маньяков, педофилов и лиц, практикующих моральный промискуитет.

А этот токующий бабуин ещё и под локоть её тянет со стола. Неизящно эдак тянет. Я уверен, что насиловать мою девочку здесь они, конечно, не станут, но увидев перепуганные насмерть глаза Вероники, резко хватаю его за плечо. Пусть я лучше умру в бою, чем допустить даже отдалённую возможность такого унижения.

Не смотря на мой красноречивый и довольно грубый жест, рыжий не удостаивает меня взглядом, а просто бьёт локтём в скулу. С ленцой.

И ловко так, пидрила, бьёт, аж звенеть начинает в ушах.

Вот этот отупляющий звон и животный какой-то взгляд Веронички моей и довершают все дело. Когда у вас в руке копье — все мысли на его острие.

Вальтер прыгает мне в руку, он уже давно ждёт, когда я о нем вспомню, и я истерично ору: «Ссуккааа!»

Альбинос, наконец, удостаивает меня вниманием, и я, вытянув вперёд руку с вальтером, несколько раз стреляю с очень близкого расстояния. Прямо ему в лицо. Практически в упор.

Пок-пок-пок, рвется на волю сжатый газ. Я, кажется, даже слышу, как дробинки разрывают веснушчатую плоть его плоской физиономии потомственного землепашца. Все вдруг становится каким-то тихим, заторможённым.

Не думаю, что выстрелил бы без наркоза, под которым тогда жил круглыми сутками.

На его бледной, как и полагается быть у рыжего, роже, среди размазанных веснушек — три черные дырочки. Малюсенькие. Похожи на микроскопические синяки с углублениями посредине. Крови — ни капли.

«Интересно, почему не идёт кровь, как странно, странно!» — думаю я, хватая в охапку Веронику.

Мы рвём со всех ног к проходящей неподалёку трассе. «Проспект Дружбы Народов» — называется.

Там, наконец, удаётся использовать Вероникину жгучую внешность на пользу человечеству, и мы легко ловим такси. Мчимся на квартиру фирмы. Надо оправиться от шока.

Я не Рэмбо, пацаны, стреляю днём в лицо посетителям шашлычных крайне редко.

И только в такси, когда Верон вдруг спрашивает, успел ли я заплатить за шашлык, наступает разрядка и меня начинает трясти нервный, похожий на истерические всхлипы смех.

Как хорошо, что есть явочная квартира Рэнк Ксерокс.

Первое что делаю по приезду, это закрываюсь в туалете, кладу левую ногу на правую руку и начинаю кропотливо нащупывать жилу.

Весь сгиб уже изрешечён проколами, и найти место для укола среди искалеченных тупыми иглами «кровеносных сосудов» все труднее.

Раньше были трубопроводы типа Уренгой-Памары-Ужгород, а сейчас какие-то стеклистые трубочки, не толще комариной личинки-мотыля.

Вероника в это время жарит один из своих навороченных омлетов.

Омлет «по-блядски» — это её собственное название. Веронике кажется что «омлет по-блядски» звучит так же как «макароны по-флотски».

Она мурлычит песенку из ранней Агузаровой на кухне. Вероника притащила сюда из дома какую-то посуду и даже повесила занавесочки.

С шашлыком мы обосрались, так что придётся довольствоваться омлетом и сексом на сладкое. Сразу надо было сюда ехать и не ебать мозг.

Секс выходит скомканный, нервный, мы как будто прячемся друг в друге, ища защиты от зла. У вас бывало такое? Да, вижу, вижу, и вы хлебнули горюшка.

Сейчас лежим рядом, и Вероника тихо плачет. Она часто плачет, когда кончит, разбери их, баб. Я уже привык к этим её пост-коитальным слезам, но тут что уж больно горестно как-то всхлипывает.

— Ты что, ты что, заинька? Гандона того рыжего оплакиваешь?

От этих слов она судорожно рыдает уже в голос. Не в точку, кажется.

— Давай уедем, уедем отсюда, увези меня отсюда, слышишь, увези, увези меня, ну пожалуйста!!

— Ну, хорошо, хорошо, уедем, успокойся только, маленький! А куда тебя увезти?

— Ой, давай в Москву, а? В Москву! В Москвушу, Москвулечку мою!

— Знаешь, я тоже думаю об этом. Работу найдём, мы с английским оба, не пропадём. Не пропадём! В жопу этот шашлык! Тут я смотрю, совсем душно становится. Это не жизнь. Как ты думаешь, я его убил или нет? Ну чурку того рыжего? Менты меня уже, наверное, ищут?

— Не знаю… Я вообще сразу не поняла, что произошло. Ты так быстро завёлся… За руку вон хватанул — смотри — синячище остался.

Опять вот-вот разрыдается.

— Ну, всё — всё, хрен с ним, лишь бы не нашли меня, будем рвать в Москву. Решение принято, дорогие товарищи-трудящиеся!

Готовиться начинаем с завтрашнего дня. Вот только денег немного отложу, квартирку снять на первое время, и соскочим отсюда. Первым же рейсом. Обещаю, солнце!

С Вальтером моим, увы, пришлось расстаться. Салютнул я из него напоследок в темноту и похоронил на дне Комсомольского озера.

Опасный ты у меня, друг. Несдержанный какой-то. Нервный.

Если уж поминать обо всех гадствах произведённых нами под Дядиным умелым руководством, нельзя не рассказать о мягком перевороте и полном фактическом захвате власти на промке.

А началось все как обычно с Алишера. К нему на свиданку приехала родня, из самой Самары, куда они все сбежали с Ташкента после того как его осудили. Они привезли вкуснейший кофе Якобс, запретная вещь в зоне, божественные по вкусу сигареты Пётр Первый и замечательный российский шоколад. Для нас в тогдашней Наманганской области словосочетание «российский шоколад» звучит как для вас «швейцарский». Вкусный, и уже заграничный, а от этого он ещё вкусней кажется.

Занёс мне этих деликатесов Алишер в ТБ и давай плакаться. Совсем, мол, Мама Роза оборзела. Наезжает по порожняку, доляну с нашего наркотрафа требует.

— А как там в вашем профсоюзе начальство меняют? Тебя, вот, как поставить, мамой розой, например?

— Да меня все наши авторитеты поддержат, только бы сковырнуть нынешнюю мамку, а она у нас имомовка.

— Ты бабло вынес со свиданки? Баксов сто потратишь? Дяде занесёшь вечерком, я его сейчас по телефону подготовлю и подписку дашь о сотрудничестве. Всего делов.

После этого события развиваются молниеносно: Алишер выходит из кабинета Дяди агентом ноль ноль семь и с бутылкой наманганской водки за пазухой. Какое ему дали оперативное погоняло не знаю до сих пор, если честно. Да и не суть.

Водка занимает позицию в мешке мамы розы. Потом Алишер, как профессор Плейшнер, сдвигает на окне гарема цветок алоэ. Увидев эту манипуляцию, давно караулящий на улице Бибик, мчит в штаб со всех копыт.

Вскоре приходят два режимника и волокут маму под белые руки в штаб. Утром, приходит загруженный какими — то домашними проблемами, злой как чёрт, майор Аскаров и закрывает маму на месяц в ПКТ — помещенье камерного типа.

На быстрых петушиных выборах, где все пьют кофе Якобс и курят Петр Первый — с отрывом побеждает один единственный кандидат.

Таким образом, мы получаем под контроль всех уборщиков запретки, где идёт процентов сорок движения, и мощную дистрибьюторскую сеть жадных до денег пидерастов.

Это была лёгкая простая комбинация — детский сад оперативной работы.

Следующая была более многоходовой сложной и с огромным элементом удачи, которую всегда трудно рассчитать. Думаю, эту комбинацию уже внесли в учебники. Так до сих пор работают уважающие себя спецслужбы.

Мы свергли Андрея Мастерских и заменили его на агента Худого.

Блэк Оперейшн. Так ЦРУ меняло правительства в банановых республиках.

Не могу сказать, что Мастерских ни на кого не шпилил.

Шпилил, сука, как швейная машинка на Имомова, зама по РОР, второго в нашем жёстком мирке человека. Зам по РОР недолюбливал «красных», как мы, он всегда ставил на блоть. И на их «общак».

Ставка на общественников или на блатных это две разные «школы» управления зоной. В обоих случаях и те и другие — на деле стукачи, а страдают только та прослойка, что живёт в средних рядах барака — простые мужики. Все как на воле, в общем. Что блатному праздник — мужику работа.

У нас постоянно были трения с имомовцами, за контроль над наркотой, жратвой и вообще — власть. Хотя это все было лишь внешним проявлением более глубинных, не заметных большинству жителей джунглей трений — между самим Имомовым и Дядей. Подковровая битва железных канцлеров.

Все дворцовые интриганы имеют гвардии опричников, которых время от времени стравливают друг с другом. Папская колония не была исключением.

Особенно борьба усилилась, когда из одной поездки в Ташкент, дядя вернулся уже с двумя огромными, подполковничьими звёздами. И это в довесок к новенькой девятке, приобретённой за три недели до поездки.

Они были так чудесны, эти звездищи, что и нам стало теплее от их сияния. Был в них и наш вклад. Подобострастный Бибик даже заставил Дончика выпилить две огромных бронзовых суперзвезды ювелирного качества и надраить их, чтоб блестели как «у кота яйца». Дядя с удовольствием водрузил эти парадные звезды на плечи.

На их сверкающем фоне одинокая майорская звёздочка Имомова ощетинилась и обозлилась. Затаила обиду.

Катка — вот это единственная сфера куда мы не лезли по существующим договорённостям. Полный контроль у блатных. Чтобы катать, хоть во что, на любой интерес, нужно «добро» от братвы, блатная игровая лицензия. Блатные в доле от каждого выигрыша. Блатные выдавливают проигрыш у жертв. Блатные тянут за все нитки в завлечении жертвы.

Пожалуйста, просьба, как хорошо бы вы не играли, никогда не берите в зоне в руки карт. Или как их там величают «стир», обклееных бумагой кусочков ренгетовской пленки, затертых бесконечными перетасовками. Читайте книги, пишите стихи, портачки бейте, но не играйте!

Вот Рустамчик проиграл сдуру штуку баксов. За один вечерок. Хотел отсидку себе одним махом облегчить. Все думал шуточки ему, как на воле. Хихи-хаха. А катала весь долг на блатных перевёл, как водится. Всю штуку и судьбу Рустамчик им даровал.

Душно вскоре стало жить пацану. Превратилась вся зона в маленький спичечный коробок. Это хуже всего — когда не куда бежать!

День за днём — одни и те же лица, одни и те же, замкнутый круг и длиннющий срок впереди.

Рустамчик все чаще тарился на крыше конвейера, смотрел вдаль, кусал губы, плакал.

В тот день, когда ЧП вышло, его Андрюха-смотрящий к себе в каптёрку подтянул. Наверное, сука, подбивал баланс в свой полугодовой отчёт на поборы в общак. Это у них называется «тачковка».

Сказал письмо писать слёзное родным, пусть займут бабло или продадут чего, совсем, мол, Рустамчику духота. Или будто нужно переводиться на больничку, лечить туберкулёз.

Помогут единственному сыночку, куда денутся! А откинется на волю — все родителям и отдаст сполна.

Если не станешь писать, то своих мужиков на воле к твоим родакам отправим, а там уже мужиковский будет базар. Выбирай, фуфлогон!

Написал записку Рустамчик. Пока дойдёт, пока то — сё, может и случится чудо! Оставят в покое. Такой вот поганый выдался у Рустамчика денёк.

А у нас тот день чрезвычайно занятой был.

С трактором, что мусор с промки вывозит, заехал к нам в лапы целый сноп анаши-дикушки. Дикушку если просто курить, мутняк такой лёгкий пробивает, минут на пятнадцать, а потом опять трезвый.

А вот если поджарить и махнуть весло — столовую ложку, через пару часов будет такой кайф, что вас раздавит. Пожалеете, что на свет родились.

Жарёха, завтрак для чемпионов, просто запей водой! А ещё лучше — горячим сладким чаем — чтоб быстрее бабахнуло.

Вот с этой хренью мы и бились полдня в бибиковой лаборатории.

Пока почистили, измельчили, пожарили на маргарине «Особый Бибиковский», рассортировали в пакеты по столовой ложке каждый, время почти уж к съёму.

Осталось у нас этого масла грамм четыреста. Весь цимус с дикушки в масло сошёл. Масло смерти. Но ведь не выставишь же масло на продажу? Нужна мощная маркетинговая поддержка, рекламный блицкриг, форма не привычная для потребителя, надо разъяснять, давать попробовать, заёб, короче. Не стоит свеч.

Так что оставили себе это маслечко на чёрный день, под полом в апартаментах Биби, за кухней. На зиму. Вдруг ударит наркоголяк! Сами же всех барыг затуркали до полусмерти.

Швыркнули по веслу жарёшки этой нашей перед самым съёмом.

Пока дойдём до дома, переоденемся, выползем из барака на улицу курнуть, тут она нас и настигнет. Накроет. Придавит. Закружит. Ещё на один день в тюрьме станет меньше. Ещё ближе к свободе…

Но просчитались мы.

Спутал карты всем калошным творцам Рустамчик, не состоявшийся картёжник. И нам и ментам и блатным..

Прошёлся по контрольно-следовой до самого забора с колючкой.

Это у лаковарки, там совсем до забора рукой подать.

Солдат-постовой с вышки оборался «Стой, стрелять буду!», «Стой, стрелять буду!», а Рустик похуй, все прёт вперёд на проволоку.

Чурка с автоматом попутался, начкар — на блядках в посёлке, как водится, кого спросишь, что делать?

А Рустамчик уже и на забор влез, и отдирал уже от острой как тысячи лезвий колючки свою робу, чтобы перепрыгнуть на той стороне, на свободе, на большой земле, когда услышал очередь калибра 7.62 оглушительно треснувшую на всю промзону.

Те из вас, кто служил в армии, безошибочно определят голос автомата Калашникова. Суховатый треск. Голос оружия призванного защищать Родину.

Те из нас, кто сидел в тюрьме тоже безошибочно определяют этот властный голос. Голос оружия, из которого нас убьют, если будет приказ. Иногда ты спишь или купаешься или пьёшь чай, и вдруг в паре десятков метров, штатататаах.

Сразу тут и вспомнишь, в каком странном месте находишься.

Рустама быстро протащили через всю толпу на съёме, под белой простынею с чёткой диагональю бурых пятен засыхающей крови. Если он хотел именно этого, то побег Рустамчику удался. Теперь его не догнать никому.

Съем в тот день длился несколько часов. В штабе на жилой нас встречали гражданские менты, командир батальона ВВ, какой-то кожаный тип из прокуратуры и Дядя, возглавивший следственную группу.

Почти всех заставили писать объяснительные, кто что видел, кто что знал. Нашу почти уже не вменяемую от жарехи троицу вызвал Дядя в свой кабинет. Надеялся на помощь следствию.

Жареха уже вовсю разгулялась в крови, и на миг вдруг показалось, будто мне опять семь лет, и я в первый раз попал на работу к отцу, в огромный кабинет здания высшей партийной школы. Оно до сих пор высится, как рейхсканцелярия недалеко от станции метро Максима Горького.

Кабинет был таких гигантских размеров, что можно было бегать, а стены покрывали плиты из экзотической для Узбекистана карельской берёзы. Когда я в очередной раз грохнул на пол тяжеленный письменный прибор из бронзы, изображавший узбекского поэта Алишера Навои, отец оторвал усталые глаза от кучи машинописных страниц на столе, и повёл меня в столовую. Столовая, казалось, была ещё больше чем станция метро Максима Горького. Мраморные колонны полностью подтверждали сходство. Отец молча кивнул на меня кассирше, давая ей понять мол «этот товарищ со мной», и оставив меня у скатерти-самобранки, снова вернулся в кабинет. Это был один из немногих дней, которые я провёл с вечно занятым отцом. Дни эти можно перечесть по пальцам, и я дорожу ими как фамильными бриллиантами.

Я, Булка и Бибик, похоже, испытали в тот момент одинаковое чувство.

Мы настолько расслабились, что стали вести себя там как дети, случайно попавшие в кабинет отца на работе. Жарёха сняла ограничения. Наши стукачёвские сердца наполнились великой радостью.

Но мы упустили из виду тот факт, что Дядя, в отличие от нас был совершенно трезв. И зол как собака из-за ЧП.

Кончилось тем, что нам дали по пять дубинок и закрыли на прогулочный дворик. Это тюремная камера с сеткой вместо крыши. Выгуливать постояльцев ШИЗО. Обычно используется как вытрезвитель.

А из под жарехи совершенно наплевать, где переться, ничем этот бетонный кайф не шуганёшь! Стали веселится там, как арестованные чилийские коммунисты в застенке Пиночета.

Под вечер Худой все же смягчился и отправил к нам со штабным дневальным миску плова из комнаты свиданий и пачку сигарет Хан.

Пока Булка с Бибиком плевались на спор у кого круче сушняк, я нацарапал на стене огромную надпись «ВЕРОНИКА».

… Вероника. Я все чаще думаю о нашем переезде в Москву. Мы будем жить с тобой вдвоём, как муж и жена. В нашем домике! А я тебе омлет твой любимый утром в постель буду подавать! А вечером как зажжём по дискотекам! Я тебе хочу показать один единственный клуб, который там знаю, Секстон ФОЗД. Тоже в ухо можно схлопотать, но все же там мы дома, играем на своём поле. На своей земле.

И потом в Москве не будет этого вурдалака Юры. Он так накрутил мне дозу, что я почти стал его рабом. Видимся через день. Я теперь даже заискиваю перед его тупицей женой, хозяйкой вертепа. Сам себе противен. А Юрец знай все больше заламывает за чек, крысит и разводит хандроз какой-то гадостью. Животное. Как будто нельзя по-джентльментски глянуть в глаза и просто поднять цену. Знаешь-же гад, что мне некуда больше пойти.

Надо слезать с этой пакости. Что-то как-то втянулся, в привычку стало входить. Не просто каждый день, а в день по нескольку раз уже луплюсь. Каждый вечер ложусь спать в лёгком кайфе, обещаю себе это сделать начиная с завтрашнего утра. Сбавлю дозу и потихоньку спрыгну.

А утром что? Ханка! Машинка!! Раствор!!! Поехали…

Из-за растущей дозы и дешёвых Юриных фокусов, никак не могу оптимально подобрать консистенцию. Регулярно передозируюсь. Не сильно, но достаточно, чтобы бегать блевать на работе каждые пятнадцать минут. Сказывается на качестве предоставляемых мной услуг. Нервирует окружающих. Моя карьера на всех парах устремляется в тупик.

Из института, наверное, тоже скоро попрут — с моими частыми командировками, Вероникой и хандрой, я практически положил на все хуй. Хотя некоторые по привычке ставят «зачёт», за красивые глазки, но надолго ли это? Я плохо помню, что делал вчера, какие уж тут курсовые в пизду.

Все катится вниз по наклонной. Поддерживает немного книга Берроуза Naked Lunch. Из предисловия следует, что автор сорок пять лет торчал из-под герыча, а потом спрыгнул. Правда и з самой книги становится ясно, что автор стал таки играться под хвост. Это недобрый побочный эффект.

Ещё, правда, обнадёживает прочтённая недавно биография Германа Геринга, который полжизни вспрыскивал себе морфий, но добился поразительных успехов пробиваясь на верхушку третьего рейха.

И всё-таки, лучше всего, наверное, с этой мерзости соскакивать.

Москва! Вот спасение! Там, в Москве, где я не знаю никаких юр, вынужден просто буду спрыгнуть. Переломаться. Помучаюсь немного, но обязательно слезу. Дальше так жить нельзя. Это не жизнь. Это просчёт времени до следующего укола. И он становится все короче.

Ни какой радости уже — одни угрызения совести.

Потом, меня пугают мысли о рыжем, которому я имел удовольствие выстрелить в наглое лицо. Драма на охоте.

Жив ли он? Если жив — то, наверное, ищет меня. Если двинул кони — ищут уже менты. Какая замечательная альтернатива. Валить нужно как можно скорее. Не дожидаясь концовки.

Москва, только Москва. Начнём жить с самого сначала. С чистого листа.

В этом прекрасном городе. Столице Мира. Мегаполисе. Городе — герое. На русской земле. Большой культурной ломки в связи с переездом не предвидится. Москва всегда была своей для населения одной шестой части земной суши.

Нужно только достать немного денег, снять квартиру, где я переломаюсь и поживу пока найду работу. Хоть где — лишь бы в Москве.

Лишь бы с Вероникой. Лишь бы трезвым.

Дядя недолго чикался со следствием. К отбою Мастерских, получив лёгких пиздюлей от оперов, уже грел шконку в изоляторе. Правда, в несознанке.

«Ничего не видел, ничего не слыхал, за что харчуете, начальники?»

Дяде похуй. Распорядился готовить Андрюху на этап. В следственный изолятор. Пусть теперь там поблатует, в четырёх каменных стенах.

Нас же по отбою амнистировали. Так что в ШИЗО мы со смотрящим за промкой разминулись. Нам — на свежий воздух.

А за воровскую идею — страдать полагается, сами же только об этом и поёте!

И все были бы довольны, и про Рустамчика бы забыли через пару дней, у живых-то забот побольше, чем у мёртвых, если бы не вмешался Имомов. Зашёл к Хозяину. Попил с ним чайку минут сорок, и Андрюху, героя-мученика, пострадавшего за чистоту воровской идеи выпустили обратно. До первого ЧП. Это уже Хозяина вердикт. А узнает ли о ЧП Хозяин, это ещё вопрос — если Имомов позволит.

Хозяину обо всем знать не полагается. Сердце у него пошаливает.

Дяде утёрли нос. Мягко указали на место. Хоть и больше звёзд на погонах, ты все же третий человек здесь, а я второй. Так что за Имомовым была эта партейка. Партейка с живыми и мёртвыми фигурами.

Мастерских Андрей, сам того не подозревая, вдруг стал личным врагом начальника оперативной части. До первого ЧП.

Большая политическая катка тогда только начиналась, но таким шестерням как наш клуб стукача о таких раскладах не сообщают. Мы картишки мелкие, мусорные. И закрутит нас скоро ветер больших перемен, как разноцветную листву в октябре.

Булка, Бибик и я сейчас ломаем похмельные, тупые от вчерашней жарехи головы. Мы должны спровоцировать ЧП. Прямая директива. Причём без кровопролития, стрельбы, мордобоя. А это что же за ЧП? Ежели без мордобоя, то мы не согласные. Изощрённое заданьице. От сука. Ломай теперь башку.

Нихрена не идёт в голову. Она к тому же ещё и гудит. Отходняк.

— А давайте подправимся?

— Что жарехой опять? В пизду! Тяжеловатый кайф.

— Не, маслом, у нас масло от жарехи есть.

— Так бабушка сказала — на зиму масло, от простуды.

— Бабушка сдуру ляпнула. Попутала движения. От простуды мёд надо, не жареху, ей бы, бабушке вашей, рога пообломать! По чайной ложечке хапнем, сильно не прибьёт, но залечит. И потом масло быстро вставит, чифирнем, и тут же влупит. Жить захочется.

— Давай, давай, откапывай масло сука! Докатились. Срочная замена масла на всех видах двигателей! Масло будем пить на похмель!

Я хуею, Клавдия.

Бибик извлекает банку из загашника. Смотрит на свет. Маргарин застыл, и смешавшись с горелой анашей сейчас похож на свечной нагар. Бибик тыкает в него веслом.

— Застыла пидаразка!

— Кто пидаразка?

— Масла! Кто ещё нахуй?

— Ээ, мужики, давайте я её в общий обед сёння ебану?

Бибиков — профессиональный гадёныш.

— Масло? В обед? Нахуя?

— Всей промке в обед ёбну масла! Вот будет хохма на съёме!

— Да ты ебанулся, Клава!

— А чо, думаешь раскумарит?

— Нихуя себе — масла! Она их изколбасит!

— А ведь это ЧП, друзья мои! Это ЧП! Вариант какой-никакой. От обеда до съёма, масло сильно раскочегарит творцов-резинщиков.

Я побегу, «добро» у Дяди возьму, постараюсь его укатать, самому прикольно будет такой исторический съём провести! Это будет бенефис! Все билеты проданы! Бегу! Бегу-у!

К моему небывалому удивлению Дядя сразу одобряет диетическую добавку в сегодняшний обед. Не слушает даже деталей. Может, занят просто. А может сам дурьку себе в плов подбрасывает на выходных. У узбеков так вроде на свадьбу делают. Нет ничего нового под солнцем.

Это значит, операция согласована с Центром, и у восьмидесяти процентов осуждённых-производственников на съёме будет очень весёлый, бодрый кайфият.

Дядя тоже не терял времени даром. У него свой план ЧП, более профессиональный, и наша операция «Масла» очень его дополняет. Добавляет элемент массовости.

В каптёрку Бибикова с тёплой стороны столовой я бегу уже со всех ног.

Добро Кремля получено. Вместе с личным благословением светлейшего. Срочно приступать операции тчк.

Шефу предстоят переговоры в приграничном с Узбекистаном, казахском городишке Чимкент. Он берёт на встречу меня. Это означает, что встреча с главой чимкентской администрации будет проходить за закрытыми дверьми. На обычные переговоры, где все прозрачно, шеф может взять и Гулю.

Когда мы выезжаем в казахскую степь на новеньком Чероки, скорость неожиданно падает до пяти миль в час. Американскому джипу не по нутру грязный узбекский бензин. Бортовой компьютер автоматически гасит скорость, чтобы «уменьшить загрязнение атмосферы» — плюясь, объясняет сэр Мартин.

«Просил же этих прощелыг московских выслать Рэндж Ровер! Ты, кстати, писать по-казахски умеешь?»

— А зачем по-казахски? Тут все по-русски должны понимать. Чего писать — то?

Вскоре нацарапанный фломастером плакатик срабатывает, и нас берут на буксир за пять тысяч твёрдых российских рублей. Правда, притянув нас к зданию областной администрации, водитель отказывается принять деньги, распознав в нас «почётных гостей».

«Урал» — запросто представляется глава чимкентской администрации — «Это мне джип? В подарок?»

Сэр Мартин, не колеблясь, дарует ему «это американское чудовище». Уроженец Лондона, он совсем не верит в американский автопром. После этого жеста, Урал, не читая, подписывает контракт на шестистах страницах. По контракту Чимкентская область поставляет несколько сот тонн хлопка сырца английской фирме «Петри и Макнот». Потом часть этих денег должна пойти на покупку ксероксов для нужд чимкентской администрации. А большая часть оседает на счету фирмы «Аякс-Лондон», которая состоит из маленького офиса и банковского счета. Учредители фирмы — жена Урала и сэр Мартин.

Переговоры прошли на «ура» и сэр Мартин страшно доволен. Теперь он получит комиссионные от Петри Макнот, Рэнк Ксерокса, а также станет соучредителем фирмы Урала.

Но нам в тот день предстоит ещё одно испытание — казахским гостеприимством.

«Куда вы поедите? С ума сошли? А джип обмыть? А контракт? На охоту, все на охоту сегодня же!» Пока челядь из администрации спешно загоняет нам зверя, Урал пичкает нас жирнючим казахским деликатесом — бешбармаком их бараньей головы и водкой Абсолют. Это плата, которую сэр Мартин вынужден молча глотать. А мне каково жрать эту жирнятину с водкой под хандрозом. Пытка сущая! печень же у меня не железная!

В казахской степи быстро темнеет, и вот уже мы мчимся по бездорожью в ментовском газоне с открытым верхом. От встречного ветра и выпитого Абсолюта, глаза Урала превращаются в узкие темнокрасные щёлочки. Он непрестанно палит крупной дробью по влетевшим на свою беду в свет фар обезумевшим от ужаса зайцам. Их разорванные на куски тельца потом скормят гигантским казахским степным овчаркам.

От ебаного бешбармака, водки, тряски и вида убиенных зайцев, мне становится дурно. Я неожиданно вспоминаю кусочек бараньей кожи с головы, к которому прилипло несколько коротких, твёрдых чёрных волосинок. От этого воспоминания мой желудок резко идёт вверх, и я обливаю фонтаном полупереваренного бешбармака нашего шофёра-мента, приборную панель и брюки главы чимкентской администрации.

На этом заячий геноцид прекращается. Сэр Мартин находится в том же состоянии, что и я. Но он блюёт более деликатно — отойдя пару метров от машины в тёмную бесконечную казахскую степь.

«Завтра же вылетай в московский офис, есть дела» — с трудом переводя дыхание, шепчет он.

Чтобы спровоцировать ЧП Бибик заправляет баланду маслецем от жарехи. Он ведь шеф-повар. Прыщавый и в шёлковой робе.

Вы когда-нибудь задумывались какая власть гиганская в руках шефповаров общепита? Один взмах руки — и сотню человек можно на тот свет проводить. Что, яду трудно достать? А знаете, что крыс травят испокон веков и они, бляди, к ядам довольно быстро адаптируются!

Так что яд крысиный апдейтят ещё чаще чем Вилли Калиткин — свой Виндовоз. Ни вкуса, говорят нет, почти, ни запаха. И валяется везде. Просто добавь в обед. Вот вам и теракт уездного масштаба.

Бибик, с благословения начальника оперативной части учреждения заправляет жратву канабиноловым маслицем. Изысканейший для зоны обед. Нет ни в одной поваренной книге.

Кашка «Весёлая». Для среднего и старшего школьного возраста.

Чтобы спровоцировать ЧП, по инструкции Дяди, Булгаков взламывает шкафчики с одеждой вольняшек. Работают на промке гражданские «мастера».

Особено до хрена их в ОТК на химучастке и в лаборатории сырой резины.

Это гражданские и если спиздить у них, это уже не будет называться «крысиные движения». Это будет называтся «кража». Тайное хищение чужого имущества. Это будет ЧП.

Во-первых кража, во-вторых, зачем зэку вольнячая одежда? Правильно — побег! ЧП!!

А Булке что? Цокнул разок фомичём по их шкапчикам лоховским, собрал штанов харыпских ворох, караманы вывернул, и приволок всю эту хуйню в бункер к Бибику. В топку нахуй! Штаны пошли на подогрев баланды.

Вольнонаёмные уходят обычно за час до съема, и тут начинается!

«Брюкам пропаль! Е, джаляп, брюкам пропаль-ку! Игде мой пиджагим?»

Призывы ментов по радио каждые десять минут — «Верните вещи, опомнитесь! Немецкое командование все простит, выдайте только зачинщиков!» Сирен воздушной тревоги только не хватает.

Потом от братвы прогоны: «Завязывайте маяться хуйней, верните братве шмотье, мы сами с ментами утрясем! А то менты на всех мужиках начнут отрываться! Если на всех мужиках отразится — подход будет серьёзный, с беспределом будем чинить беспредел!»

А мужикам — хули, смешно мужикам! Народ у нас не безмолствует, у народа, что-то языки развязались. Смехуечки то тут, то там. Заработал обед бибиковский.

И это только им начинает немного становится смешно, на съёме вообще стоит хохот и возбуждённый гул.

Менты бесятся, все вроде слушаются, но больно радостные, не над нами ли смеются?

Власть любит, когда народ благодушен, но когда слишком уж весел, власть нервничать начинает. Может у ней, у власти, вся спина белая?

На входе на жилую начинается настоящая каша. Мужики не привыкли, что на рутинном ежедневном шмоне на съёме с промки всех заставляют снимать штаны. Всех до одного.

Ищут вольное шмотье. Многих этот затянувшийся тщательный шмон раздражает. Охота в барак побыстрее, чифирнуть, тапочки одеть, с работы народ, не с гулянки. За пайкой хлебной на ужин в столовую опять же надо успеть.

Многие огрызаются, волшебное масло Биби развязало языки, надзоры злятся, но их мало, и когда они пытаются жёстко навести на съёме порядок, толпа сминает их и прорывается без обыска в жилую. Как матросы Кронштадта в 1917.

Давненько на папском съёме не отмачивали такой хуйни.

Контингент-то промочный проверенный, лояльный к властям, все за свои места держатся. А тут как с хуя сорвались. Как стадо бандерлогов.

Всем, кроме сбитых с ног надзоров весело. В толпе ведь все храбрые, всех ведь не перевешаешь! Кого тут обвинять?

Есть в кодексе такая статья — «организация массовых беспорядков и неповиновения ведущего к бунту в местах лишения свободы». Вот так.

Угадайте на кого её теперь повесят? На шеф-повара Бибикова Игоря? Хуй. На бригадира хим. участка с «шаркающей кавалерийской походкой»? Опять не угадали.

Опера принимают Мастерских прямо со съёма. Давненько вас ждёмс.

Промка обезглавлена. Увесистый пинок имомовской гвардии.

Кто бы не был следующий «смотрящий», это будет человек Худого, обещаю вам. Иначе зачем всё это нужно было затевать? А догадайтесь теперь, кто будет «телефоном» нового смотрящего?

Дядина, а по ходу и наша власть на промке теперь станет абсолютной.

Такой вот весёлый денёк выдался. Папские тяжеловесы до сих пор вспоминают о нем с улыбкой.

Об истинных мотивах и подоплёке «ЧП» знают только четыре человека. Как в прочем и на воле бывает, народу затуманивают башку, а в тёплых местах белых домов производятся быстрые рокировки.

У представительства нашей фирмы есть свой самолёт. Звучит довольно солидно, а? Самолёт! «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть».

Эх, видели бы вы этот с позволения сказать самолёт! Вылетавший все допустимые нормы АН-12. Старше меня по году выпуска.

Лётчики приходят на вылет в тапочках и мятом трико. Испитые, давно небритые, отрешённые лица делают их похожими на известный портрет Модеста Мусоргского. Очередное утро затянувшейся на годы пьянки.

Афганским излом. Слишком долго болтались в воздухе над Кабулом. Теперь пьют помногу и часто. Посттравматический синдром и избыток халявного спирта.

На узбекскую валюту все смотрят с недоумением. Поэтому чтобы было чем рассчитываться за метеосводку, взлёт-посадку и аэродромную обслугу в российских аэропортах, нашим асам дают с собой канистру чистого спирта. Вот что такое единое экономическое пространство СНГ. А вы мне чешите, что нефть — это кровь экономики!

Спиритус Санктус! 95,6 % конвертируемости.

Раньше, в холодно-военные советские времена в Ташкенте собирали локаторы АВАКС. Авиационный комплекс радиообнаружения и наведения. Для летающих командных пунктов. Иногда исход боя решает снаряд, накрывший командный пункт. Если их несколько, и они все время перемещаются в воздухе — такая вероятность ничтожна.

Готовые локаторы и операторские консоли монтировались на грузовые самолеты ИЛ-76, которые, кстати будет сказать, собирали тут же на Ташкентском авиационном объединении имени Валерия Павловича Чкалова.

Теперь в цехах этого уникального завода, со стенами обшитыми специальным дорогущим поглощающим радиоволны материалом, мы храним свою оргтехнику. Принтеры копиры, сканеры со склада в Москве! Рэээнк Ксееерокс, оу, рэнк ксероооокс!

А самолёт гоняем за новым партиями, на склад с кодовым названием «Малком», под Москвой.

До Москвы Антонов твелв трубит восемь долбанных часов. Вместо трёх с половиной, достаточных для Ил 62. Ну, разумеется, сопровождать груз всегда посылают молодого холостого меня, кто ещё выдержит восемь часов в полуразваливающимся самолёте без туалета? Вернее есть маленькая комнатёнка с обычным ведром. Все. Летучая Спарта, ни чего лишнего.

И звук четырёх двигателей — УВЖУВУЖУВУЖУВЖ — от него не сбежать, он будет со мной ещё дня три после перелёта. Лёгкая контузия. Под лёгким кайфом.

Сейчас совершаю беспосадочный перелёт обратно в Ташкент — груженный ксерофаксами и принтосканерами.

Единственный пассажир.

Выдержать восемь часов не подлечившись? Да вы совсем озверели!

Полчаса вот уже дрочусь попасть в жилу при тусклом свете двадцати четырёх вольтовой лампочки. Ничего. Времени достаточно.

УВЖУВУЖУВУЖУВЖ. Ебанный в рот. Так летали Чкалов, Покрышкин, Коки- Накки, Водопьянов и Кожедуб. По десять-пятнадцать часов в эдаком грохоте.

О, кажись попал! Угу, ща, ща, ща, тихонечко, ну, ну, блять!! Под кожу дуванул ведь! Сука! Они дадут о себе знать попозже, эти полкуба гуляющие теперь под кожей, но ведь хочется прихода зверского, с ветерком, с «колючками»! А ну-к, давай-ка по новой…

Двинулся, наконец, нормально. Как достали эти иголки! Двадцатый век на дворе, а до сих пор не придумали, как быстро загнать в вену кайф безо всяких иголочных суходрочек!

Иду пиначить в грузовой отсек. До порта назначения ещё часа три.

Экипаж вроде не квасит. Летим! Летим мать его так!

Вспомнаю вдруг Ашота из московского офиса. Примчался какого-то хрена на аэродром когда движки уже к запуску готовили. Чего он хотел то?

А, да, да! Коробку с какой-то запчастью для важного клиента приволок. Интересно, что там за хуйня, что столько шума подняли? Обзвонились все кому не попадя!

Где она? Гляну-кось, один хер делать нечего. Интересно пойму её функцию в аппарате великого Честера Карлсона? Да где же она блин эта коробица? Швырнул куда-то второпях, ещё потеряю, головняков потом не оберёшься!

Вот и она. Скотчем залепили. Открыть? А почему бы и нет. Скотч гусарам не помеха.

Открываю. Запчасть сразу узнаю, возил уже эту хрень — элемент нагрева для печки ксерокса. Копия когда готовится, сначала на лист краска-сажа падает, а потом его через печку гонят, чтобы прилипла к бумаге. Вот этой печки кусок.

А под ним конверт с баксами! С короткой и понятной надписью «Ural». Приятная такая пачила! Тяжёленькая. Ух. Милая вещь во всех отношениях.

Двенадцать тысяч сто восемьдесят пять. Странная сумма, но мне бы вполне подошла.

Прострация полная. Шок. УВЖУВУЖУВУЖУВЖ. Моя жизнь изменилась за секунду.

Двенадцать тысяч долларов! Двенадцать тысяч долларов. Двенадцать, двенадцать, двенадцать тысяч долларов! Это цифра крутится у меня в голове с таким грохотом, что я даже уже не слышу жужжания двигателей.

Двенадцать, а?

Две-над-цать!

УВЖУВУЖУВУЖУВЖ.

Это нам с Вероникой по уши хватит, чтобы начать новую жизнь.

Лёгкий такой будет старт. И все потом пойдет как в сказке со счастливым концом. Думаю, фирму этот комариный укус не обанкротит.

Пугачёвой за клип и то, наверное, больше отсыпали монет.

Ах ты, что же делать-то? Пиздануть и дать ноги сразу после посадки? На такси. Можно и так.

В гражданский аэропорт. И в Москву. А в кармане, траляляля, двенадцать тысяч долларов! В Москве и с баблом, боже вот праздник-то какой!

Я начинаю бегать по пассажирской кабинке ан-двенадцатого. Какое уж тут сидеть!

А если поймают?

Заметят, что не явился с рейса в офис, забьют тревогу, перекроют все дороги и аэропорты, всюду повесят мою фотку, собаки, менты, менты, менты! Кругом. Проверки документов, блок посты на всех дорогах! А я такой невнимательный, такой неаккуратный!

А поймают и начнут избивать, пытать, посадят в камеру. С такими негодяями как Юра. Изнасилуют. Тьфу, мерзость какая. Страшно.

Тюрьма. Зона. Что может быть хуже?

Значит, не брать? Может и правда, ну его к чёрту, а? Зачем нам так много? Все равно потратим. Протечёт всё, как вода сквозь пальцы и останется только головная боль и уголовный розыск.

А вот если бы пару штук, просто стартовать на новом месте, всего-то пару штук! Может и не заявят? А может и не заметят сразу? Вытянуть немного новеньких с острыми, как лезвие, краями светло-зелёных соток?

Хотя как же — не заметят, сразу, сразу же пересчитают. И начнётся кошмар…

Бля-а… Открыл коробочку Пандоры, долбан любопытный! А ведь такой был безмятежный всего полчаса назад. Суета и бабло — корень всех зол.

А что если приехать в офис ночью? Вырвать из пачки пару штук, уже ПОСЛЕ того как сочтут — и дёру в аэропорт. Вот будет казино Метелица.

Если вылечу сразу, ночью же, только к обеду на следующий день поднимут шум, да и то, если заметят. Они ведь не бросятся сразу деньги считать, с чего бы?

Подумают, я проспал снова. Или сдох от передоза. Они уже все подозревают недоброе.

За мои упокоенные в последнее время вечным опиумом очи, шеф дразнит меня «Dreamy Poet» — тут двусмысленность, как во всем приходящим к нам из Англии, можно понять как поэт-мечтатель и поэт-засоня.

А у нас всё всегда прямо и недвусмысленно:

Так-то, сэр Мартин. Если эта земля сейчас распласталась под тобой, как пьяная лярва, это все равно не значит, что тебя в ней же похмельным утром и не похоронят.

Итак, время есть до обеда. Это достаточная фора. Успею долететь до Москвы. Потом сразу на питерский поезд, загашусь у Дашки с Андреем. А через неделю, обратно, в Москву. А она большая, Москвища-то. Пусть ищут маленького человечка. Говорят в Москве паспорт можно купить прямо в переходе метро. Свобода!

А вот если все же поймают! Посадят ведь, непременно посадят! В армию-то идти совсем душа не лежит, а тут тюрьма! Все в наколках, звери, не люди. Никакое бабло этого не стоит. В пизду. В пизду. Это мне снится. Опиумный сон.

И так все нормально. Ну, почти все, сейчас только вот догонюсь по прилёту остатками раствора в туалете, и все будет рок-н-ролл.

Совсем мозги что-то отказывают в последнее время. Надо поспать подольше. И трезвым.

Целый день меня лихорадит. Уже и бабло отдал шефу, и самолёт разгрузили, и в офисе для виду покрутился.

Все накатывает и накатывает сатанинская мысль. Хули не пизданул бабки, кретин? Лох!

Любишь Веронику? Это так-то ты её любишь тряпка, трус! У тебя ведь такой шанс был, такой шанс! А ты? Обосрался! Ни кого ты не любишь, кроме шкуры своей.

Едем с Вероном в такси. Везу её домой. Приболела немножко девочка, грустная такая. Жалуется на завистливую Глорию, которая с ней не разговаривает из-за Вероникиной новой юбки. Мне бы их проблемы!

— Веронича, представляешь, там, в офисе сейчас двенадцать тысяч баксов!

— Серьёзно? А ты откуда знаешь?

— Да я сам их привёз с Москвы. Во такая пачка, прикинь! Вот бы её нам!

— Да, здорово, конечно. Но вот ведь всё же — какая сука эта Глория!

Милая, наивная моя Вероничка! Как же я горячо люблю тебя тогда!

Именно в этот момент и принимаю решение! Сделаю моей принцессе сюрприз! Ох и обрадуется же, дурёха! Верх всякого кайфа — сделать приятное любимой! От оргазма в постели до бриллиантовых серёг! Задействованы одни и те же центры.

Мы, мужики, дарители по своей сути, а не получатели! От нас исходит, а они благодарно принимают.

На всех уровнях.

Для меня, друзья, трудно бывает принять решение. Но как только я его принял — все. Я — машина. Я попру вперёд. Заебётесь останавливать. Вперёд. Пока не пробьюсь или не разобьюсь в кровь. Но вперёд!

Я смелый, сильный, я просто супер!

С трудом дожидаюсь, пока такси доедет до её дома. Вскользь целую Веронику и погоняю таксиста «Жми назад!».

Гони в офис, лукавый ямщик. Мне нечего больше терять.

К моему приезду офис уже пуст. Гуля, которая по всячески поддерживаемой ей же легенде, уходит якобы позже всех, видимо отвалила сразу следом за нами.

Иду на вахту за ключами. Вахтерши давно уже привыкли ко мне.

Я часто так возвращаюсь в офис после всех. Приворовываю сум-купоны или ключи от квартиры. Вахтерши привыкли. Такой приветливый молодой человек.

Думаю, двух штук нам хватит за глаза. Ну, может двух с половиной.

В конце концов, если бы мне платили, как платят за такую же работу в Штатах, откуда собственно и моя фирма, я бы уже заработал больше двух с половиной! Вот ведь бляди какие! Оборудование здесь пихают по мировым ценам, а зарплату платят по каким-то пакистанским! А что вытворяют с налогами и написать страшно.

Да они должны мне эти две с половиной штуки! Что это за хрень? Я работаю не хуже американца. А если станут возбухать, расскажу где надо о подробностях традиций казахской национальной охоты.

Кабинет босса всегда остаётся открытым, а сегодня он его закрыл!

Как назло.

Вот непруха.

И вот ведь глупость — дверь-то стеклянная! Ну и зачем же ты её закрыл, кровопийца, стекло же выбить — пара пустяков. Скотина альбионская.

Но тогда мой план летит коту под хвост, разбитое стекло заметят гораздо быстрее чем, скажем, пару десятков купюр из толстой пачки.

Облом. Всё-таки не зря ты дверь закрыл, бульдог английский! Спасло это тебя сегодня! Ладно, так тому и быть. Не судьба. Увы.

Ну и слава богу! Ну и чёрт с ними с деньгами. Подумаешь. А дышать-то как легко сразу стало!

Сдаю ключи. Ловлю такси. Домой. Спать.

Домой, мать твою растак.

Проехать мимо Юриного дома просто так не могу уже давно.

Привязался к нему каждой клеточкой, каждой молекулой своей познавшей тягучий опиумный звон. Тело реагирует на этот дом реакцией профессионального зомби.

Беру сразу пять граммов, к великой радости Юрца, но тут же и обламываю, бадяжить раствор не буду, бесплатный проезд на подножке отпадает.

Пока ворчащий себе под нос Юра ходит за кайфом, «отрабатываю» у него с балкона старенькую стамеску. С чёрной эбонитовой ручкой.

Лежит она как-то уж совсем плохо — сама в руки просится.

А как ещё вытащить из двери шефа эти треклятые стекла? Вытащу их аккуратненько, а потом снова вставлю, а?

После устранения Мастерских промка полностью стала красной.

Воровской ход, конечно, но только номинальный.

Смотрящий теперь у нас — андижанец Бахти, по прозвищу Пухлый.

Чем-то на экс шеф-повара Мурода смахивает. Дипломатичный донельзя. Трясётся за место. Даже с петушнёй старается вежливо разговаривать, я уж про нашу гадскую организацию молчу. Надеяться подольше продержаться на теплом месте. Ну и пусть сидит, плов кушает. лишь бы не мешал под ногами.

Дядиному бизнесу на папской промзоне теперь не рискнёт угрожать никто.

Под контролем Булки довольно регулярно в печь входят левые тележки неучтённых галош. Не пара и даже не лоток — тележка. Это несколько сотен пар, друзья. Трактором приходится вывозить. Под охраной опера Валиджана.

Также работает без особых сбоев продуктовый лабаз Бибикова. Привилегированные граждане промки регулярно покупают набор из сырых продуктов.

Довольно часто и я с Алишером вышвыриваем в жилую серьёзные партии конопляной дури.

Это все превращается в обыденность. Дядя уже даже не улыбается, когда я инкассацию в его стол произвожу. Скоро, наверное, установит нам план выручки. Острота борьбы и риск запала практически исчезают.

Тоска.

Все превратилось в рутину, а это страшная вещь в зоне. Рутины и так хватает. А хочется чего-то для души. Развеять тоску по воле. Оторваться.

Очень кстати сажают этого Подсекаева. Выпускник питерского института точной оптики и механики, классный собеседник, начитанный, грамотный, по-питерски ненавязчиво интеллигентный. Приехал в Ташкент за планом. Думал тут как во времена СССР — и плана дадут и пловом покормят. Купил у подставного барыги, взяли прямо на выходе из подъезда. Семь лет. Велком ту Поп.

Он быстро разбирается в обстановке и начинает водить с нами дружбу. Со мной в основном, не с Дядей.

Даёт блестящие экономические советы о вещах, которые бы в жизни не открылись моей прокуренной вечно голове. Грамотный, нечего сказать.

В ту пору открылась в Андижане первая в Ферганской долине FM станция. «Эхо Долины».

Я-то в бытность свою москвичом привык к FM, а для многих тогда это было чудо, особенно в зоне.

Так мне этот Подсекаев все ужи прожужжал! Затяни детальки по списку, будишь FM круглосуточно слушать. Надо бы вам сказать, что радиоприёмники в узбекских зонах под запретом.

Ну, принёс ему Гансяра цацки эти — микросхемки, конденсаторы, сопрюшки, так Подсекаев, левша, за сутки мне чудо явил. Всегда таким людям завидую.

Из маленького, подклеенного скотчем динамика голосом кончающей в первый раз в жизни девульки, застонала томная Алсу. «В ту ночь когда ты мне приснился, я все придумала сама».

Всё сама она придумала, рыбка моя!

Так, знаете ли, сильно захотелось от этого нежного голоса дрочить.

Когда несколько лет вы практически не видите живого женского тела, то хуй вскочит жёстким торчком и от голоса девичьего. Нежного.

Напевного.

Наказывают лишением свободы. А не лишением естественных физиологических потребностей. В зоне можно дышать, принимать пищу, пердеть после этой пищи, но вот насчёт нормального секса с женщиной — тоже лишение. Восемь лет лишения секса. Гуманно, правда? Вот что делает наказание в сотню раз страшнее. Свобода вещь довольно абстрактная. А вот о женщине такого не скажешь.

Самая конкретная штуковина на свете.

Если ты не успел жениться официально, то даже раз в полгода на долгосрочном свидании не сможешь подышать женщиной. Это нормально для здоровья, да? Особенно для здоровья психического.

Если уж сажаете, сажайте в такую тюрьму, чтобы лоховатый офисный планктон, вроде меня, случайно туда попав, не становился профессиональным, слившимся с органами, как все профи, преступником с вывихнутой психикой. Сейчас перед совершением преступления я только гляну в кодексе сколько светит, и если меньше пятёрки, скорее всего, раздумывать долго не стану. Вот так я исправился.

Целый день, положив на все, слушаю попсу. Вернее Алсу.

Когда сидишь легко научиться мысленно путешествовать в пространстве и времени. Я то в Москве с Вероникой, то дома, то у компа в офисе.

А приёмник это машина для таких путешествий. Каждое слово, каждая песня это трип. Подальше от колючки, запретки и собак. Не выдержал, забрал это паукообразное, с торчащими проволочками сооружение в жилую. Я — старый контрабандист.

А по Эху Долины круглые сутки музыка! Какой уж тут сон. Одно плохо — народу набилось послушать до чёрта. Затаили дыхание. Особенно когда Алсу до оргазма доходит. А гонят её каждый час.

Под утро желающих купить чудесную машину с сексуальным голосом было хоть отбавляй. И чего только не предлагали! Чай, сигареты, бабло, тушёнку, кайф, место в графике на длительное свидание с близкими, продай и всё!

Так благодаря гению Подсекаева и голосу Алсу в Стукач Инкопорейтид появился департамент высоких технологий.

Разместил я Подсекаева в просторной мутановской мастерской. Художник тоже немедленно стал поклонником новомодной певички и питерского кулибина. Теперь его братец будет вместо анаши радиодетали таскать. Без запала. И почти так же выгодно.

Заказов на приёмники поступила куча. Особенно от блатных. Каждый барачный непременно мечтал о своей маленькой электронной алсу, причём раньше, чем соседи.

Менты тоже, суки, быстро среагировали на вновь возникший рынок.

Палить стали приёмники наши направо-налево. И тут же продавать их обратно несчастным владельцам. Не отходя от кассы.

Поэтому сейчас Подсекаев работает над моделью встроенной в прикроватную тумбочку. Если запалят — пусть с тумбочкой волокут в своё логово.

Слава о Подсекаеве скоро доходит и до ментовского посёлка. Теперь у Мутана кроме конвейера по сборке приёмников ещё и телемастерская. Прут, потея, свои старые дебиляторы на ремонт. Так же идет сборка каких-то экспериментальных сверхчусвительных телеантенн. Я не вдаюсь в технические подробности. Просто слежу, чтоб Подсекаева не беспокоили по-порожняку.

А контрольный пакет акций, как всегда, в столе у подполковника Умарова К.К.

Ни хрена не могу руками делать. Ни хрена просто. С детства. Это у нас семейное. Отец тоже гвоздя ровно в стену не вобьёт. Наследственность. Можем только языком трещать на собраниях. Стыдно просто.

Бьюсь с этой кретинской стамеской уже целую вечность. Стекло приколочено к двери такими реечками фигурными, простите уж, не знаю, как их величать, по плотницкому не обучены мы. Сковыриваю их потихоньку, стараясь не повредить. Теперь вот стекло надо вылущить.

От блин, порезал палец о край! Вот так и оставляют следы на месте преступления! Отпечатков то моих в офисе до хрена, но это норма, я же здесь работаю, а вот кровь на стекле это улика! Да ещё опий найдут в крови. Его там столько, что мою кровь можно использовать для наркоза безнадёжно больным.

Натираю стекло и дверь.

Так. В офисе шефа лоховской сейф. Его комбинацию, наверное, кроме Дины, уборщицы, и по совместительству кухарки босса, знают в конторе все до одного.

0128 АТВ.

Номер машины шефа. Старый форд-фиеста, которому сэр Мартин доверяет как самому себе.

0128. АТВ.

Ни хрена!

Надо помедленней, а то руки дрожат.

0.1.2.8.А.Т.В.

Да что же за скотство?

Поменял код! Поменял код, сукин ты сын! Ай ты беда-то какая, 142 господи! И дверь в кабинет закрыл, и код поменял. Хороший начальник. Умный.

Сажусь на пол, прямо на ковровое покрытие пола кабинета. Приехали. Можно, конечно, поковырять стамеской этот сейф, он, похоже, не толще почтового ящика, да ведь заметно будет! Весь мой план тогда к чёрту!

За пару тысяч незаметных баксов хрен они куда заявят, побоятся, что запою у ментов о теневых нарушениях фирмой узбекского экономического законодательства. А вот за взломанный сейф будет скандал. Дешёвый детективчик. Ловить меня будет весь СНГ, разумеется.

Не судьба все же. Может и к лучшему, а?

Топаю на кухню. На предмет «чо пожрать» в холодильнике. Хотя больше хочется приляпаться, а не жрать. Завариваю горячий чай и швыркаю с ним грамульку ханки. Быстро должна лупануть на голодный желудок.

Потом поливаю цветы, как последний идиот. Зачем?

Ну что домой ехать теперь? Да. Вот тупость. Грабитель-неудачник.

Офисный ковбой.

Что я за человек, нихуя, нихуя в жизни нормально сделать не могу!

Клоун несчастный! Медвежатник хренов! Так и останусь на всю жизнь среднестатистическим человечишкой. Украсть вот тоже — пару штук из двенадцати, как крыса, обгрызть и сбежать, хвост поджав.

Крыса и есть.

Мужик за Веронику перестрелял бы пол-банка, динамитом бы стены повыворачивал, только чтоб ей приятно сделать, а ты, трус, тут за две штуки ведёшься! Все у тебя расчёт. Никакого полёта, искусства, фантазии!

Брать — так всё! Всё блять!! Сейчас или никогда!

Порывом влетаю в офис босса. Код ты поменял, скот в твидовом пиджаке! А вот такой вариант не продумал? А? Мудак оксфордский!

Забираю весь сейф. Это решение достойно Македонского. Весь сейф, что тут чикаться?

Он превосходно умещается в саквояж с набором для стенда для участия в выставках. Рэнк Ксерооокс! Саквояж-айболит.

Вот так. Настоящие мужики крадут сейфы целиком. Переходим ко второй части марлезонского балета. Ханка догоняет и добавляет радости.

Вероника, моя, Веронича, мы почти у цели. Москвичкой у меня теперь станешь! Столбовою дворянкой!

Аккуратно вставляю стекло обратно в дверь. Зачем? Спросите что полегче.

Стираю наивно свои файлы на компе. Если бы знал, расхуячил бы молотком весь хард драйв. Выключаю свет. Ставлю офис представительства на сигнализацию. Спрятав саквояж за большой урной, сдаю вахтерше ключи. Счастливого дежурства вам. Доброй ночи.

Теперь. Что теперь?

Сначала надо от сейфа избавиться. Неуклюжий и тяжёлый как моя жизнь. Еле дотащил его до квартиры фирмы. Чиркаю теперь по нему стамеской, пытаюсь поддеть дверцу.

Это одно название — сейф. Несгораемый ящик какой-то. Сейчас мы тебя откроем. Но повозиться пришлось минут, наверное, сорок.

А вот они. Баксы. Много. В конверте с понятной надписью «Ural». У меня зарплата сто двадцать. Плюс подпитка из стола Гули. А тут пачуха! Двенадцать звонких тысяч.

И — ни хуя, ни какой радости. Суета какая-то. Спешка. Обыденность.

Казалось бы — сбылись мечты. А на сердце пустота, чувство, будто в лотерею проиграл опять. А ещё желание вмазаться с лёгким передозом. Так чтоб глаза полу закрывались. Регулярное желание в последнее время.

Но я уже решил — всё. Всё. Сейчас доем остатки хандры — и в аэропорт.

На первый же рейс. Заеду только с бабушкой попрощаюсь.

Веронику-то увижу, вызвоню в Москву, а вот доживёт ли бабуля, за все жизнь меня ни разу ни в чем, ни упрекнувшая, ни знаю…

Приехал. Кинул в саквояж смену белья, англо-русский словарь и бритву. Фаршировал всё это дело баксами, как слоеный пирог. Каша из трусов и покойных президентов. Ручная кладь для путешествия в один конец. One way.

— Опять в командировку, а, бабушкин внук?

— Угу. В командировку. В Москву. В Москву-уу, говорю, бабуль!!

— Носочки тёплые надень! Замёрзнешь.

— Да там теплынь уже! Теплынь уже, говорю!! Бабуль, я тут денег тебе оставлю. Вот в книжку вложил, видишь? Это доллары!

После того как за одну ночь от всех её двадцатипятилетних накоплений на мою счастливую свадьбу, у бабушки оставили сумму достаточную для покупки двух булок хлеба, она утратила веру во все государства и правительства.

— А их у нас беруть разве где? Доллары эти? Куда же мне с ними-то?

Бабуля смотрит на доллары как на обёртки от «Мишки на севере».

— Ты вот что, недолго там по Москве болтайся. Скоро малина пойдёт на базаре. Я вот в тую пятницу пенсию получу, куплю тебе малинки-то! Закручу в этом году и малинки и смородины с кружовничком. Сахар хоть они опять по талонам сделали, я скопила, на варенье хватит.

А меня вдруг начинают душить слезы. Что это за глупость я затеял?

Почему ни о ком не подумал? Весь мир вокруг уничтожен. Напрочь.

Придётся лепить его заново.

Вытряхнув из карманов все узбекские фантики и добавив пару сотен зелени, крепко целую мою Ксению Ивановну и вылетаю в подъезд. Не время раскисать. Совсем не время. Скоро за мной будет охотиться вся узбекская милиция.

Нужен самый первый рейс. Срочно. По неопытности и имея представление о работе ментов только из фильмов типа «Петровка, 38» мне кажется, что через несколько часов из-за меня перекроют все аэропорты, дороги, вокзалы. Надо успеть уйти. Скрыться.

По работе часто приходилось добывать срочные билеты для всех и вся, поэтому иду прямо в депутатский зал. Там меня хорошо уже знают.

— Тёть Женя, добрый вечер, когда у нас Москва ближайшая?

— Тебе шесть шесть восемь? Через семь часов тридцать две минуты по-местному.

— А какой ближайший вылет на Россию?

— Куда тебе на Россию?

— Да все равно — куда… Поближе к Москве!

Перещёлкивает клавишами. Зевает, едва прикрыв золотозубый рот.

— Самара есть, Аэрофлот — 5618, снимать бронь?

— Да-да, снимайте тёть Жень. Когда вылет?

— Через пятьдесят минут. Бананов связку не прихватишь с Москвы?

— Обязательно, тёть Жень, не знаю только когда вернусь.

Продвигаю ей сотню в окошко.

— Чот много, а, новый русский?

— За бронь.

Самара так Самара. Пусть будет Самара. Лишь бы подальше от Узбекистана. Поскорей.

В самолёте тоже как-то все буднично. Будто ничего не случилось в мире. А мир практически разрушился до основания. И меня это больше печалит, чем радует.

Хотя сам я ещё заторможённый. Ещё под наркозом. Это же мой рейс в новую жизнь! С Вероникой! Бодрей, бодрей, выше голову, товарищи!

Двенадцать тысяч рядом с трусами. Улов века.

Ну и что? Дальше что?

Скоро в Москве буду жить.

Ну и что? Подумаешь, Москва!

Наверное, это от опия. Отсутствие радости. Соскочу с этой дряни в Москве! Обязательно.

А зачем? Денег теперь хватит хоть капельницей его гнать. Зачем это всё, а?

Пытаюсь уснуть, свернувшись в кресле. Передо мной пятно плохо смытой с кресла блевотины.

Начальник оперативной части в каждой зоне — всегда по совместительству агент госбезопасности. Эти ребята не могут допустить возможность независимого существования других силовиков, кроме них. Так было и будет ещё очень долго. Контора вечна как Ватикан.

После благополучного развала Союза беловежскими синяками, КГБ Узбекистана превратился в СНБ. Службу Национальной Безопасности. Интересная особенность узбекский СНБ — 90 % штатных сотрудников — русские, татары и корейцы, а не представители коренной, освобождённой от ига российского империализма национальности. Опричники, одним словом. Как латышские стрелки Ильича.

С коренным населением отношения у президента складываются неровные. Народ, если верить местным газетам, без ума от любви к Отцу. Он — скрывается от них за плотным кольцом телохранителей, профессионализму которых позавидовала бы сикрет сервис американского президента.

Именно в ташкентскую контору СНБ с докладом ездит каждый месяц и наш Дядя. Как и другие дяди растущих и умножающихся новых независимых узбекских зон.

Проверенный способ управления государством. Обкатанный ещё Дядей Иосифом — гражданин или должен быть стукачом, или сидеть в тюрьме, или пребывать в ссылке, или прятаться от всех с судимостью или и то и другое, и третье вместе взятое — идеальный вариант.

Запуганный подобострастный стукач с судимостью. Стучать ты можешь не стучать, но гражданином быть обязан!

Когда в кабинете у Дяди появляется дорогой кожаный кейс, это сигнал, что он скоро отбывает в Ташкент. Значит нужно срочно тащить отчёт на бумаге узбекского и американского госзнака. Наверх. Мой труд вливается в труд моей Республики. Узбекское экономическое чудо. Кто-то несёт нам, мы несём Дяде, Дядя волокёт куда-то наверх. Похоже на разворовывающих забытую булочку трудяг-муравьёв.

Мы хорошо исполняем свою социальную роль — регулярно и без сбоев провожаем Худого с его чемоданчиком в Ташкент.

За это пользуемся пресловутыми «гражданскими свободами». Нам можно больше свобод, чем другим.

Правда бабло и безнаказанность нас несколько разобщили. Видимся только по оперативной необходимости.

Булка — живёт теперь в кабинете мастера хим. участка Бургута, и, под моим влиянием читает Булгакова, положив ноги на стол лейтенанту МВД Республики Узбекистан. Звание у Булки выше. Ему можно. Он как-то признался мне по-секрету, что освободившись пойдет в вечернюю школу. Мечтает написать книгу «чтоб не хуже чем у Михал Афанасьича».

Бибик, всегда стрёмный донельзя, пользуясь служебным положением, закармливает и растлевает в своей каптёрке за кухней малолетних пацанов-проституток, слишком уж слабых на кишку, и за это в прямую кишку же и получающих. «Кто-то должен стать дверью, а кто-то замком, а кто-то ключом от замка». Такой вот не чуждый артистизма декадент наш нынешний шеф-повар.

У меня тоже новое хобби. Я рисую копию с Ирисов Винсента Ван Гога, хочу показать этому бездушному копировщику Мутанову, что именно хотел сказать Ван Гог. Копировать не трудно, главное время и сосредоточенность.

Когда курну анаши, мне всегда кажется, что я точно знаю, о чем хотел рассказать миру мятежный Винсент.

По ходу спорю с копошащимся здесь же Подсекаевым. Он не патриотично считает, что узбекская система управления народо-государством приживётся и в России. Нужно реставрировать монархию и не заморачиваться. К чему потешные машкерады с выборами? Трата времени и денег. Наивный опиумный самообман. Разогнать все парламенты к чертям. Посадить всех искусственно созданных для витрины олигархов. Оставить одного. Демократия это глупо и непрофессионально. Скажем, едим мы в поезде Москва-Владивосток, и после каждого перегона выбираем на референдуме нового машиниста.

Может лучше доверится тому, кто уже много лет знает за какие ручки когда крутить? А самим играть в купе в карты, пить чай и жрать курицу? Меня позиция Подсекаева страшно бесит. Неужели народ, переживший Сталина сможет это допустить. Неужели? Хотя глубоко внутри я знаю, что Подсекаев намного умнее меня. Значит он, как обычно, прав.

Самарская милиция любит рейсы из Ташкента. Можно смело шмонать всю ручную кладь с багажом, и всегда что-нибудь найдёшь.

И главное — эти прилетевшие так привыкли, что их ебут дома, что ни у одного(!) пассажира не возникает сомнения в правомерности действий милиции самарского аэропорта. Шмон так шмон.

Откуда я мог знать об этом? Разве же в Домодедово такое позволят себе?

Всех по шмону. До одного. Прямо с самолёта.

Наивно хватаю сумку какой-то пожилой женщины с внучкой на руках, совершенно не подозрительных, может и проскочу на шару, да вот уж хуй там — и их выворачивают наизнанку не задумываясь.

Хорошо в крови ещё бродит мой последний опий, а то бы в обморок со страху, наверное, бухнулся.

Вот и всё, Вероника. Не доехал я до Москвы, любимая. А ты, наверное, спишь сейчас в своей постельке сладким предутренним сном, и некому отогреть твои вечно холодные пяточки…

Да. В моей саквояжике этого рослого старшину ждёт настоящий сюрприз — долляры, по всюду, там, здесь, кругом, россыпью. Обалдеть!

Долляры, прилетевшие на пару дней из Москвы в Ташкент и застрявшие в Самаре. Клянусь, он бы меньше удивился, если бы там оказалась отрезанная голова Берлиоза.

За то идущим за мной повезло — на мне поголовный шмон сразу и окончился.

Пятеро самарских ментов быстрым шагом волокут куда-то меня и мой холщовый саквояжец через весь огромный аэропорт.

Несмотря на ранний час, ожидающие рейса скучающие пассажиры вознаграждены — бандита поймали! Ой, гля, а деньжищ-то сколько!

Говорят и оружие было и наркотики! Совсем распоясались, негодяи!

Довели страну комуняки!

Люди до этого мирно дремавшие, соскакивают с набранных из лакированных деревянных реек скамей, и устремляются нам в след. Надеются, что меня сейчас поставят к стенке и пристрелят, как бешеную собаку.

Я безо всяких эмоций бреду в самом центре этой толпы и тихо хуею.

Прошло всего несколько часов, а меня уже приняли. Это же надо!

Король неудачников. В книгу рекордов надо в категорию «бытовой идиотизм». Не успел даже и штуки потратить. И колечка я тебе, Вероника обещанного не купил… И в Москву не вывез.

Да…

Сейчас видимо будут бить. Писать протоколы допросов и бить.

Смертным боем. Посадят в бетонную камеру к зэкам, отправят в Ташкент. Охуеть. От одного названия «Таштюрьма» мне сразу делается дурно.

Я думал, что я самый умный, а моя великая Родина просто бесцеремонно засунула свой ментовский нос в сумку с моим бельём. И всё…

Как пишут в их сводках: «В ходе оперативных мероприятий…»

— Начальник ночной смены линейного отделения милиции аэропорта города Самара майор Пашков. Откуда столько денег? Верблюда своего любимого что-ли продал?

— Какого ещё верблюда?

— Ну, у вас же там, в Ташкенте много верблюдов. На базаре!

— Не знаю. Разве что в зоопарке есть один.

— Ты мне муму здесь не три. В запарке. Откуда крупная сумма в иностранной валюте?

— Откуда? Да как вам объяснить-то… Дом меня родня отправила покупать. Дом в России. Собрались все вместе, сложились и — вот… Совсем плохо нам, русским, в Узбекистане приходится. Никакой жизни не дают басурмане! Хотим купить дом и переехать на историческую Родину.

— А что у вас там разве русские есть?

— Есть, есть, товарищ майор, униженные и оскорблённые!

— Что ты говоришь! Да. Мудаки. Такую державу просрали. На всех ещё долго это отражаться будет. Значит дом, а? Правильно. Милости просим. Россия, она всем рада! Россия, она гостеприимная страна!

Только законы наши надо блюсти.

Давай-ка так. Посиди ты тут у меня до утра, до выяснения. Прозвоним с утреца Ташкент, и если ты там Рашидова своего не ограбил, потопаешь в город. А задерживаю я тебя, потому что надо декларировать ввоз валюты в РФ.

— Товарищ майор! Вот если бы я ВЫвозил, тогда понятно, декларируем, но я же Ввожу, это же на благо экономике! Деньги пришли в страну.

— Грамотный да? Лучше меня закон знаешь? Может и на бесплатных курсах где уже отбывать приходилось?

— Да что вы, нет, нет, конечно. Просто рассуждаю, простите уж меня, товарищ майор. А нет ли способа быстрее решить все вопросы? Ну, скажем, заплатить штраф, пошлину, ну, в конце-концов вы НАЧАЛЬНИК ночной смены. Вся власть у вас. Я бы родне своей все правильно потом объяснил! Поняли бы без вопросов.

— Начальник смены, говоришь? А знаешь, сколько у меня народу в смене? Она ведь не маленькая — смена-то. Двенадцать человек! И вся смена о тебе уже знает, можешь не сомневаться.

— Мне кажется, уже весь аэропорт обо мне уже знает, товарищ майор!

— Плевал я на аэропорт. У меня в смене — двенадцать человек. Двенадцать. Человек. Вот так. Двенадцать рыл. Всем кушать надо. Да.

Делает паузу и выразительно смотрит на меня. Прямо над его головой на меня так же злобно взирает со стены молодой симпатичный Ельцин.

«Продолжается посадка на самолёт авиакомпании «Сибирь» следующий рейсом 939 Самара — Хабаровск, прошедшим регистрацию и оформление багажа, просьба пройти в секцию номер шесть, повторяю…»

— Каждому если по сто, тысяча двести, в общем, нормально будет?

Майор Пашков встаёт из-за стола, и, открыв дверь, зачем-то выглядывает в коридор. Смотрит в окно на перемигивающий лампочками, как новогодняя ёлка, перрон. Чешет под галстуком багровую шею, откуда к утру уже выползли серебряные иголочки щетины.

— Давай! Давай штуку двести… Но — смотри мне, не умничай тут мне…

С облегчением переходящим в судорожный восторг быстро отсчитываю купюры. Зачем умничать, не надо конечно же умничать!

— Можно идти, товарищ майор?

— А нук, погодь, погодь, старшину Лунёва ко мне.

Это уже в селектор.

Лунёвым оказывается тот же сапог с красной мордой, который меня спалил на контроле. Он весь сияет, как тульский самовар, как в прочем, и положено герою дня. Такую крупную шишку словил.

— Довезёшь куда братишка скажет, в целости и сохранности, доложишь об исполнении. Свободны оба.

Когда мы уже в дверях, майор Пашков сосредотачивает взгляд на выключенном мониторе компьютера цвета прокуренной слоновой кости.

Старшина Лунёв и ещё какой-то сержант, по моей просьбе везут меня в гостиницу аэропорта. «Чтоб тебя тут никто не обидел! сам понимаешь — времена сейчас огогого!».

Лунев лично оформляет документы, берет ключ, и провожает меня до самого номера.

— Ну, держись, давай, пацан! Перевезёшь родню в Самару, не ссы!

Что надо будет — не стесняйся!

— Спасибо вам товарищ старшина. Спасибо за всё.

Наблюдаю теперь за ними из окна. Их разрисованный, с понтом шерифский форд, ещё долго стоит перед входом в гостиницу «Перелёт».

Я думаю, они сейчас сдадут смену и вернутся за мной обратно. Со стволами. Или пошлют кого-нибудь. Помогут избавиться от излишков наличности.

А может и нет. А не в пизду ли так испытывать судьбу?

Выгребаю из сумки усохшую немного пачушку Урала и распихиваю деньги по карманам. Саквояж оставляю в номере. Пусть караулят, если надо.

С милой улыбкой сдаю администраторше ключ.

«Я — воздухом российским подышать! А где у вас тут покушать можно недорого? Спасибо. Спасибо».

В двух шагах от гостиницы бухаюсь на заднее сидение такси.

— ЖД вокзал! Не обижу… Жми!

У Димки из Воронежа проколота мочка левого уха. Он по воле носил там маленькую серьгу.

В то время за серьгу в Узбекистане можно было получить пизды и на свободе, а тут — зона! Наслушался Димка за эту дыру всякого!

Приехал он в Ташкент анаши по-дешевке взять, хипан несчастный!

Точно так же как и Подсекаев. Взял. Неплохой дури. У барыги-стукача. А вы думали?

Любишь кататься — люби и саночки возить. В Ташкенте стучит сейчас КАЖДЫЙ барыга, каждая простиутка, каждый таксист. Кончился Амстердам. И Катартал кончился.

Не ехайте туда за анашей, молю вас! Лучше сразу уж в Бангкок дуйте, если до такой степени с собственной головой не дружите.

И знаете, какой срок гражданину Российской Федерации впаяли? Девять лет. Привет. За одно судебное заседание уложились. А тщательное следствие кропотливо длилось аж целых два дня! У нас это быстро, Дима! Без ненужных процессуальных проволочек.

Если бы они ласты пендосу какому скрутили, хай бы поднялся на ВЕСЬ мир.

Россия, увы, не знает, или не хочет знать, что в Узбекистане кроме верблюдов есть и севшие в калошу русские…

Американцам крепко засадили в Сомали. Полудикие боевики Айдида в китайских шлёпанцах на босу ногу. Потому что командующий морпехами отправил несколько сот солдат спасать четверых из сбитого вертолёта. Он даже не был уверен, жив ли экипаж. Но пока был хоть один шанс их спасти, он был готов нести неоправданные потери. Как же бросить своих раненых на растерзание фанатикам?

В день, когда Россия научится горой, всей мощью своей вступаться за своих попавших в переплёт граждан, она выйдет на новый уровень настоящего исторического величия.

Димка по образованию химик-технолог. Здесь, на папской промке, он рулит в лаборатории сырой резины. Димыч один из немногих на всей фабрике знает как её изготовить.

Отдельный кабинет, неограниченные посылки-передачи, гражданская одежда.

У блатных западло работать в лаборатории.

«Помогаешь ментам». А ему плевать.

Он уже понял суть «воровской идеи». Тут не надо высшего образования.

Плюс кто-то из его родни работает на воронежском химобъединении где делают синтетический каучук. Основной компонент галошной резины. В Узбекистане его не делают, разумеется.

Димка тянет им из России сырье. Единое экономическое пространство СНГ в действии.

Иногда мне кажется, что его специально загнали именно в нашу зону.

За все это его льготам, конечно, нет никакого предела.

Он без стука входит в кабинет директора промки. Телевизор смотреть. Не ходит на просчёт. Открыто и бесплатно берет в столовке продукты. Его лабораторию всегда обходят стороной шмоны и другие катаклизмы.

Одна только беда — хрен он, под какую амнистию попадёт или условно-досрочное. Скорее всего, будет хуярить свою девяточку до последнего часа. Самого длинного часа в жизни.

Сейчас я уговариваю Димку несколько перепрофилировать его лабораторию.

Мы будем варить винт. Винт. Самый дешёвый синтетический наркотик изобретённый прогрессивным человечеством.

Винт, о котором тогда в Узбекистане знает только один-два процента населения. Винт, в промышленной, оснащённой лаборатории.

В промышленном же масштабе. Эта страшная мысль приходит мне от скуки.

Если удастся создать рынок потребителей винта, а винт это существо живое, сатанинское, его только спусти с поводка, он сам себе фанклубы создаст, тогда Димка сможет уехать домой на жигулях.

Теоретически все чётко — я прошёл ускоренные курсы варки в новогиреевской школе винтоварения столицы.

Конечно, таких шедевров как винт, что я раз взял на канале «Климат» в Питере мне не сварить. Ну и хрен с ним. Среднестатистический раствор вытяну. А там уж Дима посмотрит, у него все же образование. Химико-технологический. Схватит на лету. То, что надо. Будем внедрять.

Крыша не одна — две, мой Дядя, «самых честных правил» и директор промки Мамут, «дядя» Димона. Кто нас посмеет запалить?

Это должно сработать. Просто обязано. И потом, я не могу без действия. Нужны новые проекты. А этот просто обречён на успех.

Чем мы рискуем, Диманя? Максимум при наихуёвейшем раскладе — пятнадцать суток в изоляторе. А там можно спать сутками, как крот, хуй ему в рот! Осталось заказать коробку «Солутана», когда Худой снова поедет в Ташкент. В Диминкиной лабе есть и красный фосфор и кристаллический йод. Там есть все, что мне нужно. Наркогеноцид в папской зоне планируем начать с начала следующего месяца.

Вот и Москва.

Гостиница Савой.

Номер «Студио».

Двести пятьдесят за сутки. Зато не надо показывать паспорт. И никто не станет меня здесь искать. Надеюсь.

Табличка Don't disturb на ручке двери. Мусор и объедки выставляю в коридор сам. Хотя жрать не могу пока ничего. Всё лезет обратно.

Третьи сутки ломки. Длинные сутки, как годы.

Или, подождите, вторые, по-моему, вторые. Или третьи? А может уже неделя прошла? Ни хуя не могу сосредоточиться. Что за обрывки в голове, как листья осенью в парке. Мысли сталкиваются друг с другом, как машинки на аттракционе «Автодром».

Ломка. Кто придумал это слово? Неправильное слово. Это не ломка, это … ну, не знаю, нытье какое-то. Как будто ноет дупло в зубе, тупо, пульсирующе и бесконечно. Так ноют теперь кости моих ног. Так выворачивается изгибаясь внутренность позвоночника. Прямо по середине. Из-за этого не как не устроится в постели. Ни на спине, ни на боку, ни на животе. Никак.

Не резкая, но не прекращающаяся боль. Бесконечность боли. Вечность боли. И ещё какой-то страх. Просто страшно. Страшно всё время. Холодный страх, сбивающий с ритма ошалело лупящее сердце… Оно не поймёт почему перестали подпитывать таким необходимым в работе опием.

Не поймут этого и кишки, совершенно вышедшие из под контроля.

Они переделывают в воду, то что чудом удаётся не выблевать.

Может быть название «ломка» от того, что суставы стали какие-то ломкие, как стекло. Ходить и сгибать руки больно. Ломка. Похоже на сильный грипп. Только при гриппе можно забыться сном, а тут спать не могу уже не понятно какие сутки. Время остановилось.

Как больно капает вода в плохо закрытом кране ванной.

Бам. Бам. Бам.

Может «ломка» потому что каждый звук кажется болезненно резким и проламывающим перепонки? Вот бы сдохнуть сейчас — быстро и без мучений. Пришёл бы добрый доктор Геббельс и отравил меня, как всех своих детей и жену.

Я уже молчу про запахи… Знаете, как погано воняет в Савое еда?

Эта кретинская варённая цветная капуста… ненавижу цветную капусту! Ей провоняли коридоры. Сука!!! НЕНАВИЖУ!! Мегрень так сильно чувстчительна к запахам.

Как безумно страшны эти бесконечные шорохи в коридоре, это идут за мной. Знаю, за мной… Лишь бы не сегодня. Пусть поймают завтра, сегодня я не смогу встать с постели… Дайте же мне отлежаться, сволочи.

Боженька, пожалуйста, пусть не сегодня… И пусть хоть ненадолго перестанет тошнить…

Вот и менты. Они уже нашли меня. Сейчас будут допрашивать и бить. Ну и пусть. Лишь бы согреться. Хоть немного согреться и поспать. Мозг давно спит, но охуелый, выбитый из ритма мотор не даёт уснуть остальному телу.

Надо мной склоняется озабоченное лицо майора Пашкова. Он похож на деда Мороза. Только в ментовской форме. Пашков вытаскивает из кармана Псалтырь и шепчет: «Ля илоху илалло…».

Какой холодный этот Савой. Почему бы им не включить отопление за такие деньги. Негодяи.

Противный липкий пот.

Вонючий. Мой пот кисло воняет уксусным ангидридом и опиумом.

Какой тошнотворный запах. Его ничем не перебить. Не отмыть. От него не спрятаться. И тошнота всё нарастает. Кажется, сейчас блевану на эту огромную кровать. Фонтаном блевану, как на охоте в Чимкенте. Наверное, головорезы-охранники Урала тоже меня ищут.

Ведь я спёр его конверт.

Не. Нельзя блевать фонтаном. Нельзя вызывать подозрений у горничных.

В ванну. К унитазу. Ну. Пошёл, давай, пошёл!! Ползком давай.

Мама. Где ты? Мне так хуева, мама…

Вероника! Как ты мне нужна сейчас… Я не могу сам дойти до унитаза… Веронича…

Скатываюсь с кровати на ковёр с длинным ворсом. А он ледяной!

Как каток хоккейный. Скользкий и очень холодный. Весь заиндевел.

А вонючий!

Ползу. Или карабкаюсь вверх по отвесной стене. Вестибулярный аппарат сбит со всех настроек. Это не пол, а палуба тонущего Титаника. Ди Каприо — болван… Какая чушь! Какая бессмыслица. Как хочется уснуть.

Почти не дыша, чтобы не вдыхать пыльную вонь ковра, ползу… Если собаки так же чувствительны к запахам, как я сейчас, у них, наверное, не жизнь, а кошмар…

Какая хуйня лезет в голову, когда склоняешься, покачиваясь, над унитазом, как гиганский богомол, и засунув в рот уже целую пятерню давишь из себя остатки изжелта — зелёной желчи…

Блевать без опия совсем не приятно. Впрочем, как и жрать, и спать, и ходить, и сидеть, и спать, думать и жить. Не выносимо!!

Ломка. А может это маковая соЛОМКА? Соломка! Кукнар! Да должена же быть в этой ебаной Москве хандра! Только вот где? И как я её буду искать, если сейчас нет сил даже вернуться на кровать…

Меня найдут тут уже окоченевшим.

Господи, боже мой, Вероника!! Девочка моя!

Наконец — то! Наконец- то, ласточка моя меня нашла! А — я, знаешь, только тебя! Только тебя одну! Малыша, я жить не могу без тебя — видишь, что со мной случилось без тебя? Милая! Сладкая моя!

Жизнь моя! Как хорошо, что ты пришла! Как хорошо, что нашла меня.

Подползаю, и из последних сил обняв её ноги, забываюсь с головой у Вероники на коленях … окончание в течении недели

Баба Биба напекла сегодня пирожков. Побаловать нас решила, старая курва. Всё же какой бы конченой скотиной не стал человек — добрые начала вытравить до конца не получится. Мы ходячие коктейли из добра и зла. Давно уже ждал своего часа загашенный на производство браги в чёрный день полукилограммовый брикетик землистых полузасохших дрожжей. «Дрожжи Венские», город Янгиюль ташкентской области.

А нахрена нам теперь брага если Суюныч и его сын, Ганс, палёную наманганскую водку таскают? В обмен на остатки баланды для подкорма скоту. Барашки, коровка. Знали бы мудаки, чем Бибик эту баланду приправить может, не стали бы так рисковать. Хотя пойди, разбери их.

Думаю, за деньги или помои, они принесли бы нам даже чертежи и инструкции по сборке водородной бомбы, с дарственной надписью от самого академика Сахарова.

Разумеется, мы с Булкой получаем готовый продукт прямо со сковороды. Я и Булка в списке «А». Для нас пирожки лично жарит сам шеф-повар промзоны. Заняв позицию почти на самом верху пищевой цепочки, мы теперь лениво наслаждаемся результатами.

Бибик, весь в муке, как Тони Монтана в кокаине, мечется от стола к машке. Старается, гад. Вымещает избыток творческой энергии.

От отсутствия Женщины, творческий подкожный слой нарастает, даже у таких прозаических личностей как Бибик. Хочется рисовать, сочинять музыку, писать бездарные стихи или просто печь пирожки.

И даже бибиковский инкубатор молодых дарований эту сублимацию совершенно не компенсирует. Ему хочется «чего-то для души».

— Как мать ты мне стал, гомик несчастный! Аж стыдно, как я тебя кнокаю! — с набитым ртом хохочет Булгаков.

— Иди на хуй! Если любишь — подари мне радости орального секса!

Отсрочи, говорю, ну?

Бибиков как всегда всё сводит к стимуляции полового члена. Его пресловутая «душа» где-то там.

Тут же, в бибиковских апартаментах крутится его новая пассия — ферганский Мамаразок. Мама-разок — лучше имени не придумать, как не старайся. У него по-девичьи нежная кожа и взгляд малолетней пробляди. Фаворитка шеф-повара. Блестящая карьера. Поближе к кухне, подальше от штаба…

Делить за одним столом трапезу с этим Мамаразоком как-то не хочется, и я отваливаю со связкой тёплых гостинцев подмышкой. Дома поем, в ТБ. Я по-жизни одиночка.

От столовой до штаба — спокойным, прогулочным шагом, без суеты. Ну-ка останови меня, прапор, зашмонай-ка, я потом на тебя посмотрю, животное. Это МОЯ промка — я знаю, как крутится и чем дышит здесь каждая шестерёночка, я могу её смазать, а могу и сломать.

Это власть. Самый, после опиатовой группы опасный наркотик.

Отрывает от земли. Потом падать, говорят, больно. Но падать пока в мои планы не входит, не дождётесь.

У штаба меня уже ждут. Это пан Дончик. Кривобокий морской конёк.

Папский королевский оружейник. Ему какого хера надо от меня? Но что-то надо, это определённо. Иначе бы не приполз. Иначе — с козлами общаться западло.

Ножики его таскать на жилую? Скорее всего. Что же ещё? Все остальное он с начальником своего цеха утрясает.

— Господин нарядчик! Наше вам с кисточкой! Здрасти!

Эвон как — «господин», что же тебе надо, сучёныш ты горбатый?

— Насчёт кисточек, это брат, ни ко мне, это тебе к Мутанову надо, к художнику. У него и с кистью и с глазетом, если понадобиться. А у меня, извини, обед. Пирожки вон, видишь? Пирожка хочешь, лысая башка?

— Пирожка хочу! А так есть серьёзный прикол. Никак без тебя тему не поднять. Ты только и сможешь, отец родной!

— Мы, Дончик, сам знаешь — встали на путь исправления. Твёрдо. На хуя мне твои темы? Серьёз? Что с этого для дела мировой, понимаешь, революции?

— Давай, давай, зайдём к тебе, потолкуем. Покумекаем что — к чему.

Дончик начинает злиться и подталкивает меня в спину. Ему лишний раз светиться перед штабом стрёмно. Он пасан — правильный. Типа — с ментами ни якшается. Только чопики им мастерит. Ненавидит ментов, но мастерит. Амбивалентность Дончика. Думаю, он плохо кончит. Повесится или застрелится. Или просто окончательно скурвится. Можно пиздеть кому угодно, но зачем же пиздеть самому себе?

— Груз надо бы отработать на жилую! Поможешь?

— Ты не удивляйся только, Дончик, насчёт грузов я уже как-то догнал, мне с того что? Сироте-то кто поможет горемычному?

Дончик выуживает из носков скрученную в тонкую соломину пятидесятидолларовую купюру. Ого!

— Ни хрена себе, Донч, у тя там что, установка «Град» что ли? Пятьдесят баксов? Хочешь, наверное, чтоб я Мамута в заложники взял и заказал вертолёт? Угадал?

— Да хуйня, ничего особенного. Один братка с середины на свиданку заходит, заказал кой-чего. Редкая работа, наборные ручки, от души в общем. Запалу не подлежит. Надо перетащить. Очень надо. Не проложи, ладно? Больше некого просить. Один ты у нас такой. Понимающий.

— Понимающий — вынимающий. В чемодан-то мой влезет? Там меч у тебя, наверное, династии Мин?

— Лучше бы на пару раз разделить.

— Так это мне полтинник за два проноса что-ли?

— Думаю, он как со cвиданки выйдет, разведёт с тобой по-красивому.

Как полагается.

— Я по ходу с тебя получу, не с него, понял, да, Дончик? Ты с ним уже сам разводи. А у меня с тобой будет полная взаимность, правда?

— Сразу после обеденной проверки, отработаю к тебе этот груз. Будь на месте. Отнесись серьёзно, очень прошу.

— Я — всегда на месте. Ещё года три, как минимум. Скучно даже.

Сегодня администрация Савоя выставила счёт за мою ломку. Подонки. Чем я думал, когда вписывался сюда? за что такие деньжищито? Хотя я только сейчас начинаю потихонечку трезветь. Голова начинает работать. Иногда. Последние несколько месяцев я постоянно висел под юриными чеками. Опий — он сильно по-мозгам не бьёт, как водка, скажем. Но на принимаемые решения — влияет всё же. Ведь вам все становится пофиг.

Живу здесь уже восьмой день, и теперь оставаться в двухсот пятидесяти долларовом Савое — самоубийство. Вот если бы Уралу положили в конвертик тысяч сто двадцать… Денег никогда не бывает слишком много.

Ломка миновала свой пик, и сейчас я чувствую, будто перенёс тяжёлый грипп. Лёгкая слабость и лёгкая радость. Соскок засчитан.

Слава богу. Больше не грамма. Никогда. Да и не особо уже тянет. Хочется пожить на трезвяк — это здорово! Особенно, когда не болеешь и есть деньги, и ты в Москве, а она, тебе рада, видит что ты при деньгах, сучка продажная.

Все последние дни на пути к трезвости, пытаюсь вызвонить Глорию.

Неизвестно где шатается, сволочуга, никто не берет трубку. Звонить на прямую Веронике боюсь — вдруг они подслушивают её номер, и потом сразу же, через спутник, найдут в Савое и меня. Наверняка только и ждут звонка.

Ничего. Главное я уже снова могу ходить и соображать. Хоть и медленно. Я найду способ контакта. Позвоню ещё через пару часов. Или отправлю к ней Стаса. Хотя могли взять под колпак и его. Обложили, волки-позорные. мелкоуголовная терминология теперь сама прыгает в голову. Я стал преступником.

Ладно. Делай что должно, как говорится. А должно теперь подыскать приличную квартирочку. Гнёздышко нам с Вероникой подготовить.

Поэтому, собственно, и листаю сейчас разухабистую московскую газетёнку «Из рук — в руки». Тут и работа, и жилье, и статья как быстро найти эрогенные зоны у женщин. Кладезь бесценной информации.

— Дядя?

— Я вас слушаю.

— Докладывает Элвис Пресли. По просьбе осуждённого Урбитского Данила, мехцех, 5 отряд, 24 бригада, на съёме буду осуществлять пронос холодного оружия на территорию жилой зоны. Количество оружия — большое, имею связку металлических предметов весом около восьми-девяти килограммов. За пронос получил задаток — пятьдесят долларов США. Получатель в жилой не установлен. Предположительно блатной из окружения положенца зоны. Осуществление проноса считаю крайне рискованным. Жду ваших указаний по этому поводу.

— Указаний говоришь? А какого хрена берёшься за пронос, не согласовав предварительно? Крайне рискованным считаешь, а? И мне что прикажешь теперь делать? Самому твой чемоданчик нести? Или ещё что?

Долбоёбы…

— Может быть, разделить на несколько раз? Считаю — имеет смысл.

— Имеет смысл заткнуться, и слушать. А ещё головой иной раз думать тоже имеет смысл… Тащи все разом. На съёме тебя встретят наши люди. Доллары занесёшь в мой кабинет. «Имеет смысл». Всё. Конец связи. Давай, повнимательней, там…

Уфф. Вроде пронесло. Удачно всё сложилось. И Дончик с блататой пойдет на разработку, и Дядю полтинником загрею, и жопа моя проскочит неприкосновенной через съём. Можно ещё грузов подобрать, попутных. Пройдёт по дипломатическим каналам. Люблю когда всё быстро срастается.

А эту хрень Дончикову наверное в мешке понесу. Надо загулять ща к Гриффитсу, пусть настрочит быстренько мешок для груза фельдъегерского. В чемодан однозначно не впихнуть и десятой части. Большая связка, увесистая.

Что там за сувениры такие тяжеленые, бляха, набор ножей для метания в цирке-шапито? Дембельский аккорд Дончика — кухонный комплект для путешественника-ниндзя? Неизвестная досель коллекция мастера? Вот ведь разошёлся старикан перед амнюгой-то самой. Рванул с катушек совсем.

А ну гляну. Нет, не гляну — досмотрю. Я государственная почтовая служба. Гарантированная, кстати, в наше непростое время. Имею полное право. Из соображений госбезопасности. Вот только дверь в ТБ закрою и занавески задёрну.

Под слоем мягкой выцветшей мануфты, ещё один слой, слегка промасленная ветошь, станки в мехцеху вытирать. Что — то прощупывается по форме на ощупь типа целой связки стилетов. Сдираю последний слой, и к ногам моим с лязгом на весь штаб промзоны падает гигантская охапка заточек из стальной строительной арматуры, такой, знаете, с рёбрышками.

Ни-хрена себе, сувениры на свиданку! Заточки! Самая обычная строительная арматура, нарезанная и отточенная с одного конца. Такие сувениры и я могу сработать, даже с моими мягкими белыми ручками! Тут не надо мастером быть. Обрезал и заострил на станке. Дела!

Загадки, загадки, дорогой мой Ватсон!

Что же это за хуйня получается? Дончик совсем ёбнулся? Перед амнистией? Имея два с половиной до звонка? Ведь он сейчас по-всякому соскочит вчистую. Может, принудили его? А зачем? Для чего?

Заточки! Да много-то как! Нахрена им заточки? Зажралась совсем блатата? Спокойная жизнь надоела? Им-то, им-то какой резон чинить ЧП? Живут как на курорте. А если что надо решить, так их папашка — Имомов. Безо всяких заточек поможет. Ведь главный блатной папской зоны — это заместитель начальника по оперативно-режимной работе.

Ну, отказываюсь я эту хрень понимать, хоть режьте вы меня этими заточками! Стрёмно и совсем на Дончика не похоже. Совсем. Вот ведь как замаскировался под сморчка, вражина приблатнёная. В революцию решил поиграться? А может заложников хотят взять?

Звонить Дяде! Немедленно! Сейчас я поволоку эти штыри, а мне самому их завтра в глотку забьют? Или Олежке Булгакову? Бибику, ну хуй с ним, он — недобрый человек, пидораз одним словом. Хотя, и он пусть живёт. Звонить!

Позвонил Худому раз, наверное, двести. Да что же это такое? Не берет никто трубку! Что делать-то?

До съёма всего сорок минут уже осталось… Ну и что мне делать?

Ещё накрутить попробую.

… Прозвонился. Берёт трубку сонная Глория. Ну, наконец-то!

— Ты что натворил? Совсем с ума сошёл, скотина?

— Потом детали и эмоции, где Верон? Можешь меня с ней связать?

Помоги, Юленька!

— Сидит Верон, из-за тебя козла сидит! Ты зачем деньги украл? Ворюга!

— Как это сидит? Где сидит? что за бред? За что сидит? Толком ты можешь объяснить, мне что теперь, блин, каждое слово из тебя клещами вытаскивать?

— Бандит вонючий! Вор! На второй день как ты сбежал её и забрали.

Прямо из офиса в наручниках увезли. Позор-то какой! И с института вас теперь отчислять хотят! Менты уже везде приходили. К ним домой, ко мне домой, к Стасу, в институт… Зачем ты это всё?

— Да Веронику-то за что? Она и не знала ничего! А что же мне делатьто теперь? А?

— Думать надо было раньше. Погубил девчонку, сволочуга. Все вы, мужики, одним миром мазаны. Животные.

— Да заткнёшься ты уже!! И так не по себе… Как же нам быть — то теперь, а? Юль? Ты хоть знаешь, где они её держат, кто этим делом занимается? Может, что сделать нужно, чтоб отпустили?

— Мама её всё знает. Она Веронике каждый день кушать носит туда.

Там даже не кормят. Говорят — будим кормить после перевода в тюрьму. В тюрьму, понимаешь, ты, идиот?

Глория шумно глотает сопли.

— Да не хнычь ты! Узнай мне все, кто там её делом занимается, как с ним тет-а-тет связаться, а я завтра перезвоню. В это же время, не смотайся никуда, смотри. В крайняк — сам приеду, сдамся им, вытащим мы Вероничу нашу, не боись.

— Сам и узнавай, умник. А вдруг меня тоже посадят? Мы же знакомы с тобой. Скажут «помощница». Там менты с молодыми девчонками знаешь, что выделывают?

При этой мысли у меня похолодело нутро.

— Юленька, помоги, пожалуйста. Помоги! Никто тебя не посадит, ну, подумай, что ты сделала-то? А вот если меня раньше времени хлопнут, какой с того толк? Вытащим мы её, ручаюсь, только помоги, а? Никак без тебя!

Она ведь твоя лучшая подруга, а друг познаётся в беде! Ну не бойся, Юленька! Ты ведь такая смелая, умная, красивая! Юля! Вспомни, как мы смеялись над мологвардейцами, типа придурки какие, а вот на тебе, видишь, как бывает в жизни. Надо её вытаскивать, а сделать это можем только мы с тобой на всем белом свете, понимаешь? Надо пройти за друга по минному полю.

— Ладно-ладно, знаю я тебя как облупленного и замашки твои как у фавна похотливого… «Молодогвардейцы» — поумнее чего не пришло в голову, а? Ты типа Олег Кошевой, что ли? Уголовник ты мелкий, вот и всё.

Не для тебя, урода, для подруги все сделаю! Заеду, сегодня к Вероникиной маме на работу, все узнаю.

Юлюся, умоляю, завтра в это же время через два прозвона позвоню.

Если проблемы — бери трубку сразу. Если норма — отвечай через два полных прозвона. Понимаешь?

— Лана. Через два прозвона…

… За эти пару лет я привык проходить съем автоматически. Автопилотом. Вошёл в жилую с вениковой рожей, подошёл к знакомому надзору, желательно Гансу или другому коррумпированному элементу, приподнял штанины, продемонстрировал носки с понтами — «вот вам, ищите» — и на мягкую посадку в нарядную. И по этой схеме — из съёма — в съём.

Но сегодня меня на входе в жилую уже караулит оперативник Рашид. Это еще круче. Будем вплывать под защитой пушек ядерного ракетоносца. Мог тракторной тележкой груза втащить.

Он нормальный мужик, Рашид. Учился в Ташкенте, в ментовской школе. По-русски хорошо говорит и дяде предан. Наш человек.

Сердце моё сразу успокоилось. Рашид тоже заметил меня, и, вырвав из толпы, ведёт теперь в сторону нарядной. Думаю, самое страшное — позади.

— Рашид-ака!!! Как здоровье?

Это очень странный вопрос — «как здоровье?». Вопрос вклинился в наш диалог из узбекского. Сказывается культурное влияние. Восточный этикет требует заполнения устной анкеты перед тем как перейти к сути дела. Хотя, по-моему, спрашивать у крепкого сильного молодого человека «как здоровье» — будто он прикованный к койке доходяга, это, по-моему, полный идиотизм. Особенно если учесть что мне по большому счёту насрать на здоровье большинства здешних собеседников.

— Вы знаете, Рашид — ака, ЧТО я принёс?

— Знаю, все знаю. Не тарахти! Вся операция на контроле. Работаем многоходовую комбинацию. Не дёргайся. Сядешь в нарядной и будешь ждать пока не заберут груз. Потом — шуруй в барак. Всё. Ясно? Вопросы?

— Рашид-ака, но ведь там…

— Да не бурухтань, я тебе сказал. Отдай груз гонцам и пошёл в барак спать. Это указание Дяди, понял? Тебе больше ничего знать пока не полагается. Где баксы?

— В носках.

— Давай сюда. Инструкции понял? Жди их здесь. И ничего, никому не болтай.

— Хорошо-хорошо, Рашид-ака, всё понял.

Жду Донча, наверное, пару часов. Нету. Пережидает в бараке. Продуманный лещ. Плоский и скользкий. Ждёт вечернего отлива ментов из зоны. Когда останутся дежурный по колонии офицер из штаба, ДПНК, четверо надзоров ночного наряда и пара отрядников. И это на четыре тысячи человек. Если бы не воровской закон и понятия — ни за что этой горстке не удалось бы держать под контролем всё наше разношёрстное население.

Воровской ход в зоне это религия, папское христианство времён суровой инквизиции. Система морально-этических установок созданных правящим классом для облегчения управленческих функций.

Именно так бы это охарактеризовал мой папа, преподаватель обществоведения.

Тащить заточки из административной зоны, где расположена нарядная, в самый низ к девятому бараку, где свил себе гнездо положенец — прямо сейчас — это сюжет для остросюжетного боевика. А когда количество ментов уменьшится втрое — уже намного легче.

Выставил потихонечку, не спеша, карточки на завтра. А то у меня было пару раз с похмелюги, целыми бригадами людей терял, забыв прихватить десяток-другой карточек на развод. Хорошо хоть надзоры уже третий год бояться поднять на меня не то, что руку, голос лишний раз стараются не повышать.

Потом быстро, оглядываясь по сторонам, как уличный пёс-бродяга, проглотил чей-то плов в миске.

Кто-то из ушлых нарядчиков жилой вытащил днём из комнаты свиданий и припрятал. На потом. Разве же можно без холодильника такие вещи… Пусть спасибо скажут, а то бы отравились все на хуй.

Жду морского конька-горбунка. Гляжу в оконце на отползающих в посёлок усталых ментов. Провели весь день в тюрьме напротив дома, теперь перемещаются домой — напротив тюрьмы.

Ещё раз с чувством приступаю к прочтению главного литературного произведения покойного министра Щёлокова — «правил внутреннего распорядка». Это как Достоевского заново читать — каждый раз открываешь что-то новое, глубокое.

Потом решил пальнуть пятульку анашички. Время от неё, конечно, потечёт ещё медленней, но интересней. Любое слово Щёлокова тогда сразу превратится в откровение уровня Шримад Бхагаватам.

Помещение нарядной находится в так называемой административной зоне. Здесь находятся здания штаба колонии, санчасти, штрафного изолятора, магазина, и стеклянного как аквариум кабинета дежурного помощника начальника колонии. Административная зона отделена от жилой узким перешейком. Чтобы легко можно было отсечь админ от остальной зоны в случае бунта. Здесь не самое дружелюбное место для поклонников лёгких рекреативных наркотиков типа марихуаны.

Приходится спрятаться за санчасть. Чтобы достичь большего эффекта и быстрее подорвать сердечную мышцу, я набираю полные лёгкие дыма, упираюсь лицом в стену санчасти, и, подтянувшись за стальной подоконник первого этажа больнички, вешу, сколько смогу удержать дым. Идиотская процедура — но в башку двигает я вам скажу!

И в этот интимный момент меня кто-то вдруг трогает за плечо. Отцепившись от подоконника, наполненный ужасом, от неожиданности и почти полной остановки сердца — я выпускаю в лицо нарушителя спокойствия гигантское облако ароматного дыма, и хриплю:

— Ассалому алейкум доктор-ака! Как здоровье у вас?

Спаливший меня за непотребным занятием молодой младший лейтенант медицинской службы в зоне совсем недавно, и очень спешит отличиться.

Он приступает к дознанию безо всяких отлагательств.

— И кто даваль тебе анаша, очкарь?

— Капитан оперчасти Мирзаев Валиджон-ака. За успехи в поддержании правопорядка. Ага.

— Вирёшь, очкарь. Хозир к Валиджон-ака вместе пайдём. Там смотрим правапарядкя-мравапарядкя.

— Ага. Сейчас пойдём.

Отдаю с досадой недокуренный питуль активному, как молодой сперматозоид, лекарю.

Получить теперь ответы на все основные вопросы мироздания и стать безропотным рабом Абсолютной Красоты по-щёлоковски, увы, мне сегодня не придётся. Но время я сейчас точно скоротаю.

Быстро шагаю в штаб, перегоняя самого доктора, к его полному недоумению от несоответствия со стереотипной моделью поведения спалившегося злостного нарушителя режима.

Сейчас будет маленький спектакль в кабинете у этого недоумка, опера Вали. Реалити-шоу. Дядя его терпеть не может в последнее время, и мне тоже с ним можно особо не церемониться.

Но спектакль неожиданно обламывается. Прямо у входа в штаб я и мой прыткий доктор Ватсон сталкиваемся не с кем иным, как с подполковником Умаровым, начальником оперативной части учреждения 64/32.

Не обращая внимания на начавшего докладывать героя-врача, Дядя обращается сразу ко мне:

— Ты штыри передал? Нет? А почему? А здесь, какого хера шоркаешься? Пошёл бегом в нарядную.

Я немедленно разворачиваюсь и вприпрыжку покидаю горячую точку. Мне вслед летят выкрики Дяди, который используя не самые принятые в современной узбекской литературе слова, рекомендует врачу-общественнику заняться своими прямыми обязанностями — борьбой с туберкулёзом и бельевыми вшами.

Часов около восьми вдруг резко срабатывает тревога на КПП. Это значит, открылись большие ворота зоны. Главные. Те самые, в которые легко зайти и почти невозможно сразу выйти. Их открывают только во время этапирования. Это процедура расписана в тридцатистраничной брошюре и по стилю и сюжетной канве, напоминает действия экипажа атомной подводной лодки во время погружения.

С хуя ли им сейчас главные ворота открывать? Да ещё так поздно… В восемь?

Этапа сегодня нет, не этапный день. Плановый этап, как рейсовый автобус, приходит к нам два раза в неделю.

Может хлебовоз? Нет. Рано. Грузовичок должен въезжать в 4:30 утра. Что же там за возня?

Пошёл смотреть. Всё равно донца-гандонца ещё нет. Перевернув мусорный бак, карабкаюсь на забор ШИЗО. Оттуда открывается неповторимый вид на главные ворота в папство.

И всё-таки это этап. Спецэтап походу. Внеплановый. Бывает иногда такая хрень. Только обычно — из зоны спецэтапы гонят, а не наоборот. Например, на раскрутку в тюрьму или в сангород, зонубольницу.

В сангороде два вида больных — безнадёги, которых уже страшно держать в зоне, вот-вот крякнут. А это маленькое, но всё же ЧП. И вторая категория — пышущие здоровьем маслокрады, которые платят за проезд. Ещё в сангороде находится последний узбекский вор в законе. Он правит нашим подземным царством, как невидимый Властелин Колец. В сангород можно «подняться» с любого режима — это облегчает Властелину осуществление стратегических операций, проводимых под общим руководством МВД республики.

Какого же это экзотического пассажира с особыми почестями доставили? Хм, интересно бы глянуть. Может Мастерских от следствия отмазался?

А может маслокрад какой местный — целый воронок выкупил, а может и политика. Хотя нет, политику везут в места с гораздо более жёстким режимом и климатом. Не могу никак рассмотреть — дверь воронка с другой стороны.

Надо протиснуться в просвет между рубкой ДПНК и забором жилой, и тогда можно увидеть кусочек зарешеченного коридора ведущего из тамбура КПП в карантин и ШИЗО.

Правда если там лазить, можно легко схлопотать титул «склонный к побегу», да ну и хрен с ним. Я только что втащил в зону целый арсенал, что уж из-за мелочей вестись-то. Снявши голову по волосам не плачут.

Вот и отстойник между первыми воротами периметра и вторыми, ведущими в жилую.

Воронок стоит прямо над ямой для проверки машин. Солдаты всегда проверяют — не зацепился ли какой смельчак за дно выезжающего на волю автотранспорта.

Двое надзоров медленно, кряхтя, вытаскивают кого-то из воронка.

На руках. Ни хрена себе!

Это что же больного что ли привезли? Или так харчнули перед этапом, что он идти теперь не может? Дела…

Вытащили. Рожи надзоров покраснели от непривычной работы.

Ганс снова запрыгивает в воронок. Что ещё один больной?

Они нас с Сангородом перепутали что ли? Зачем сюда больных возить стали? Кретины.

Сколько всего происходит за последние сутки, не поддающегося объяснению. Или мне кажется от канабиса разный бред, и во всякой мухе я склонен видеть летящего розового слона?

Ганс появляется в проёме с какой-то блестящей никелем хренью, типа детской коляски. Что это ещё за гиперболоид?

Инвалидная коляска! Блин. Инвалида привезли! И таких уже сажают гады! Куда катится этот мир, друзья мои? Ну, какая же от инвалида опасность общественности? Он вон без помощи и с воронка не слезет, и в «дальняк» наверное, ходит непосредственно под себя…

Ой блядь, когда же я выйду отсюда? Какой это будет великий день, я прочувствую его по минутам, просмакую каждый вдох свободного воздуха. Самый главный день в моей жизни. Я часто мечтаю о нем.

А иногда, вопреки всякой логике мне кажется, этой мечте не суждено осуществиться.

В нарядной меня уже караулит Дончик.

— Ты где лазишь?

— Оформлял явку с повинной. Сдал твои чопики Худому. Суши сухари, Данило-мастер!

— А я бы и не удивился!

— А ты и не удивляйся. Вон — под столом Балтабая лежат, бери и дёргай отсюда, оружейных дел мастер. И спокойной тебе ночи. Пусть тебе присниться кошмар на улице Вязов.

— Нормально зашёл? Чисто?

— Сам же знаешь — зря денег не берём. Слушай, Дончик, сейчас я такую мульку за забором видел, охринеть можно.

Спецэтапом к нам какого-то калеку пригнали, ты прикинь! С инвалидной каляской… Ну ваще…

— Какие новости, Юльчик, чем порадуешь?

— Видела твоего следака сегодня. С мамой Верона вместе ходили. Два часа мурыжил в коридоре, скотина. Типа занятой весь такой.

— Вот я и дожился до персонального следака. Говорила с ним?

— Говорила…

— Ну и что? Юленька, не томи. ЧТО ОН СКАЗАЛ???

— Ты знаешь, он такой подлый!

— Спасибо. Ты открыла мне глаза. Конечно же подлый. но другого у нас пока нет, правда? Следователей ведь не выбирают, как родителей, наверное. Ну?

— Он говорит — пять штук баксов, и она на свободе через полчаса. Вот.

— Пять штук?! Он совсем ёбнулся! Скотина! Пидораз! С чего он взял, что они у нас есть эти пять штук? А хотя… понятно — откуда. Ну, а что ещё? Дело-то он закроет? А, думаешь, не кинет?

— Не знаю, не сказал ничего насчёт дела. Говорит пять штук зеленью и ещё хочет, гад, чтоб я с ним в ресторан сходила. Зыркает на меня так нагло.

— Вот гандон!! Сука!

От собственного бессилья мне хочется выть и крутиться волчком на месте. Ненавижу их. Ненавижу. Слизь ебаная. Вот бы пристрелить этого следака! Выстрелить в лицо, как тому рыжему в шашлычной, только из боевого оружия. Секунду бы не колебался. Испытал бы оргазм.

— Хорошо, Юль. Завтра будут пять штук. Тебе позвонят и передадут.

Я постараюсь. я очень — очень постараюсь.

Тётя у меня хорошая. Стюардесса. Не, правильнее сказать — бортпроводник. Девятнадцать лет уже летает над просторами на глазах уменьшающейся в размерах родины.

С детства меня по самолётам таскала собой. Чтобы в детсадик не угодил. Берегла и максимального оттягивала всю паскудность знакомства маленького человечка с созданными человечеством уродливыми социально-общественными институтами. я ведь вам уже говорил, что тюрьма, детсад, пионерлагерь, армия и школа, это у нас суть разные ипостаси одного и того же беса.

Она взращивала меня на русских сказках, написанных людьми с неславянскими фамилиями, типа Агнии Барто, Самуила Яковлевича Маршака и Мойдодыра. И в кого я таким падонком вырос? Точно не в Корнея Чуковского.

— Тётьмарина, как здоровье у вас? Что? Да, нет нормально все! Милиция? Да что вы говорите? Нет. Нет. Да как вам сказать? Начальство химичило — списали всё на меня. Ну, это уж как водится. Да нет. Нет.

Рано беспокоится. Все утрясётся. В Москве сейчас. Угу. Да. Пока не успокоится всё. Все будет хорошо. Да. Да. Ну, вы-то меня знаете! Вот именно. Так и будет. Тётьмарин, мне помощь ваша нужна. Адвоката?

Нет. Пока нет. Не надо пока адвоката. И к зубному пока рано. Вы мне скажите одну такую вещь- кто завтра у нас обслуживает рейс шесть шесть восемь? Узнайте, а? Посылочку маленькую в Ташкент.

Конвертик. Ага. Ага. Сам и завезу прямо в Дармаедово. Да.

Через полчаса перезвонить? Хорошо. Спасибо заранее. Спасибо. И Светке вашей — привет. Конечно, а как же? Она у вас всегда была такая — самостоятельная. Умница.

— Юля приветы!

— Опять ты? Что тебе надо-то? Деньги, когда передашь?

— Юль, я уже отправил пять штук. Нужно поехать в аэропорт и встретить московский рейс. Он номер 668 когда в Москву идёт, а обратно 669.

Женщину зовут Ирина. Стюардесса. Вот её телефон, на всякий случай…

Понесёшь бабки — возьми с собой маму Вероники. На всякий пожарный. И не ходи с ним никуда, пошёл он на хрен, этот дрыщ. Пять штук ему за глаза… ладно? Все поняла? Точно? Я позвоню завтра, окей?

— Пока.

— Да и ещё — узнай, пожалуйста, закроет ли он моё дело.

— Ладно. А знаешь, кстати, как следователя того зовут? «Нафик»!

Азербайджанец он. Видный такой мужичок.

— Ну тогда его и на фиг, нафика этого.

… Булка поймал упаковку кофе Якобс и мы дуем его уже по третьему кругу. Ему понравился этот самый Якобс, когда Алишеру привозили грев из Самары. Так понравился, что он снарядил за ним Ганса в экспедицию в самую Фергану. Полкило кофе обошлось почти как полкило герыча.

Варим якобса таким густым, что ложка почти стоит. А запах! Весь коридор на втором этаже пропах. Чудесно! Запах кофе хорош даже в тюряге.

Все таки, знаете, чифир и кофе по разному торкают. Чиф он горяченько так, волной как одеялом стёганным накрывает.

А у кофе приход холодный, нервный, злой, дёрганный. Нужно ебнуть чифа и подправить это дело кофе, вот тогда будет нормальный ход. Ровнячок. Стимулирующий коктейль «Голуби летят над нашей зоной».

Бибика ещё нет. Не в силах более ждать, я взахлёб рассказываю Олежке о событиях вчерашнего дня. Крепкий кофе развязывает язык. Нужно сообща проанализировать происходящее.

Загадка заточек, которые благополучно добрались до главного барака нашей зоны, да ещё и под контролем оперчасти, не даёт покоя нам обоим. Надо бы задать вопрос Дяде в лоб, может и получиться выудить ответы. Хотя из этой щуки усатой обычно ни хрена не вытянешь. Тот ещё разведчик.

Ещё большую сумятицу вносит Бибик. Он влетает в ТБ и лупит с порога:

— Бурят в зоне! Бурята с крытой подняли! Вы по курсам? Охринеть!

— Какого в пизду Бурята? Кто такой Бурят?

— Ты откуда знаешь?

— Да знаю вот! Я на андижанской крытке с ним в одном крыле сидел!

Беспредельная рожа. Ох неспроста он сюда приполз.

— А кто это- Бурят? Бибик, кто такой Бурят?

— Ты с ним в одном крыле сидел? Крупная же ты у нас птица, Бибик!

Настоящий бройлерный преступник. А я слышал, Буряту осенью прошлой хребет перебили мусора?

— В том-то и хуйня — ещё раньше перебили, он уже по Андижану в тележке своей рассекал, с хуя ли его к нам пригнали? Муть какая-то канает. Нездоровая.

— С крытой на зону только за хорошее поведение переведут. Может «встал на путь исправления»?

— Думаешь, он «наш»? Красный?

— ЭЭЭЙ, заебали вы оба!! КТО ТАКОЙ БУРЯТ?? Золотой пизды колпак? Отец русской демократии? Кто?

Булка и Бибик смотрят на меня как на свалившегося с Луны. Потом продолжают тереть между собой, оставив без внимания мои вопросы. Так обычно взрослые игнорируют непрерывные «почему» детей.

— Бурят не наш, сто пудово. Его чуть не короновали в Соликамске.

Это в «белых-то лебедях». Он с российской братвой якшается. Похуй ему бабайские авторитеты и грузинские маслюки. Жёсткий мужик, серьёзный.

— А на хуя он нам здесь? Блатата что ли наша жидко обосралась? Думаю, они в первую руку не буду его приезду особенно рады.

— А Дядя в курсах? Он-то должен быть в курсах?

— А я вчера заточки на жилую отработал! Штук тридцать, если не больше. На целую зондеркоманду. И скажите вы мне, в конце-то концов, кто этот ветеран в коляске?

— Этот «ветеран» сидит с шестнадцати лет. Безвылазно. Раскрутку за раскруткой хуярят ему. Крадун. Без пяти минут Вор. Настоящий авторитет.

Он, знаешь, когда в Карши заехал, шмотки прямо из баулов стал раздавать направо-налево, бабло. Все думали он совсем ёбнутый. А он вор. Почти вор.

— А знаешь, по ходу, за что ему хребет сломали? Хуйнул стулом в замминистра МВД в Ташкенте. Прямо в кабинете у того. Он дерзкий, Бурят.

— Дерзкий блять. Ага. Срёт теперь под себя твой дерзкий. Нечего тут с него Робин Гуда лепить. Все крупные блатные — стукачи. Таков мой приговор.

— В золотой горшок он срёт, по ходу. При большом общаке ходит. И это ещё вопрос — стучит или не стучит Бурят. Он мужик упёртый.

— Короче Бурят сюда оттолкнулся на разборку. Сто пудов. Жди у блатных революцию. А заточки — это они ему вместо цветов приготовили. Для тёплой встречи. Или проводов. Будет великая грызня, об чё спорим?

— Я считаю, Дядю надо курсовать!

— Думаю уже успели курсануть без нас. Наше дело маленькое — промка.

— Ага, промка, бляха. А ночевать теперь тоже на промке? Ночевать то туда — в логово самое пойдём. Спаси и сохрани Господи меня грешного. Что теперь будет?

— К Дяде надо нырять по любому. Пусть инструкции даёт. Нездоровая это все хуйня. Он и дежурит сегодня как раз. Загуляем по отбою.

Все узнаем из первых рук.

… Сегодня я буду говорить с тобой. Господи, боже мой, Вероника, я так безумно скучаю. Прошла целая вечность. Я за это время прожил огромную суетную и бессмысленную жизнь. Бессмысленную и бестолковую. В моей жизни без тебя нет, и не может быть никакого смысла. Никакого света. Никакой радости. Никакой надежды. Вероника, я люблю тебя, девочка!

Апатия и усталость это всё что у меня сейчас есть. Даже боятся ментов, я уже устал. Жизнь в бегах — жалкая копия нормальной жизни.

А наш сегодняшний разговор вернёт мне все, что я одним махом сломал и теперь вот никак не могу собрать.

Ровно в двенадцать я наберу Юлькин номер, и ты возьмёшь трубку.

И я снова услышу твой серебристый голос. Голос, который напоит меня жизнью и выведет из этой жутких сумерек…

— Алло! Алло! Юля? Где она, Юля, она у тебя? Что там происходит у вас?! Ты слышишь меня? Алло? Дай перезвоню, а?

— Не ори ты так. Сейчас. Сейчас позову.

— Алло?

Голос у неё теперь какой-то холодный. Мёртвый и безрадостный голос.

— Любимая как ты? Я люблю тебя, я так люблю тебя, слышишь? Я тебя люблю, Вероника Валентиновна.

— Я была в тюрьме… в тюрьме…

— Ну, прости меня, разве же я …

— Я сидела в ТЮРЬМЕ понимаешь?

— Ну, прости… пожалуйста. Если можешь… Я… виноват…

— Зачем ты это сделал?

— Зачем? Как это зачем? Я хотел… Ну ты же знаешь! Я хотел, чтоб мы вместе, чтоб мы в Москве… Ты же знаешь всё, Вероника!!!

— Разве может получиться из дурного что-то хорошее? Трудно было посоветоваться со мной? Раз ради меня, говоришь, делал?

— Это все так быстро произошло, Веронича, прости. Прости. Я хотел — как лучше… Хотел сюрприз тебе сделать…

— Сюрприз тебе точно удался, не сомневайся…

— Вероника приезжай ко мне, пожалуйста! Приезжай, девочка! Мы снимем квартиру, и все будет так классно! Вместе станем жить. В самой Москве. Ты и я. Приезжай радость моя!

— Я не могу приехать.

— Да почему же? Ты не любишь меня? Сомневаешься? Думаешь не смогу о тебе позаботиться?

— Не в этом дело.

— А в чем тогда дело? В ЧЕМ ДЕЛО ТОГДА!!! Уффф. Я тут тоже на нервах немного, извини. Болел я. Только-только вот в себя прихожу.

Прости. Не сдержался…

— Ничего.

Голос у Вероники совсем тусклый.

— Ну, так ты приедешь? Да или нет?

— Нет.

— Хорошо. Ладно. Не приезжай. Как хочешь. Твоё дело. Проживу и так.

— Знаешь, Нафик Мустафоич сказал, если ты все вернёшь и сдашься сам, тебе ничего не будет. Может и правда вернуть деньги?

— Вероника, неужели ты, взрослый человек, с почти законченным высшим образованием, неужели ты веришь в этот бред? И потом — возвращать уже практически ничего. Много непредвиденных расходов в последнее время.

— Насчёт высшего образования — давай я институт закончу сперва, и сразу к тебе перееду. Как раз и утихнет все.

— Да я здесь два диплома тебе куплю! А хочешь и все три! Кому он здесь нужен — диплом ташкентского иняза!! Ты мне сейчас необходима! Сейчас, понимаешь? Мне плохо одному. Мне страшно. Я хочу быть с тобой. Приезжай, а? Ты мне так нужна!

— Мои родители запретили мне с тобой общаться.

— Ну, знаешь… Ну, запретили… И что? Я бы тоже запретил на их месте. Ты — то у меня лучше, чем они! Ты-то любишь меня! Ведь любишь? Скажи — любишь?

— Люблю. Очень люблю. Правда. Только они подписку с меня взяли.

О невыезде. Меня опять посадят, если из Ташкента уеду. Нельзя мне ехать.

— Ну, тогда я приеду к тебе сам! Завтра же и прилечу! Я хочу тебя!

— С ума не сходи. Заляг там на дно и жди. Я приеду, я честно приеду…

Вероника вдруг расплакалась. Мне так жаль её, себя. И так тошно вдруг от этого становится, что я сам вот-вот расплачусь.

— Ну, успокойся, малышенька, ну, успокойся, пожалуйста, ты разбиваешь мне сердце, ну, ну, не плачь, а?

— Слушай, ты хоть волосы там покрась, слышишь? Они ищут тебя!

Они сильно тебя ищут.

— Волосы покрасить? Мне? Ой, блин… Вот же вляпались мы с тобой…

До меня только начинает доходить глубина пропасти в которую я лечу.

— Дурак ты у меня. Хоть и добрый, но глупенький такой.

— Дурак и есть, Вероника.

— Я тебе денег отправлю, хорошо?

— Нет. И не думай даже. По-моему за мной следят. Потом. В другой раз. Тебе нужнее сейчас. Вдруг работу не сразу найдёшь.

— В какой ещё другой раз?

— Не знаю… в другой… Тебе сейчас нужней. Ты береги себя, слышишь? Будь осторожен.

— Как я тебя найду?

— Звони сюда раз в две недели. В это же время, по средам. Я буду здесь, если все хорошо. Только звони с автомата. И будь осторожен.

Привёзший в Пап Бурята спецэтап оказался сюрпризом не только для нашего клуба стукачей.

Ещё больше удивился заместитель начальника колонии по режимнооперативной работе майор Имомов Туйчи Юсупович. Как же это такое могло произойти без его высочайшего ведома? Кто это разыгрался у него за спиной.

Звонки в районный, областной и даже столичный ГУИН ни к чему не привели. Таинственное распоряжение этапировать криминального авторитета по кличке «Бурят» в КИН 64/32 оставалось неприятной загадкой.

Туйчи вызвал положенца зоны, известного в Папе как Сеты-ага в свой августейший кабинет. Совместная планёрка мента и положенца длилась два долгих часа.

Решение пронеслось по всей зоне, внимательно следящей за главным политическим событием недели, — «Бурята в зону не выпускать». Вот так. Судя по всему, папская братва не особенно обрадовалась визиту дерзкого авторитета. Незваный гость хуже татарина, хоть и бурят.

Держать, не выпуская, в карантине и выдворить в Андижанскую тюрьму следующим же этапом, постановили Положенец и мент. Вам нужны великие потрясения, а нам нужна стабильность. Всё, всё заткнулись быстро все и разошлись.

Зона всколыхнулась. Как огромный дремлющий мамонт. Многие вздохнули с сожалением. Многие — с огромным облегчением. Но вздохнули абсолютно все. И тема разговоров у всех, от пашущих запретку петухов, до придворного окружения Положенца была одна – Бурят, Бурят, Бурят!

На упаковке с краской нарисована стилизованная блондинка с мокрыми, сексапильными волосами. По мнению фотографа — должна соответствовать моим эталонам женской красоты. А я, если честно, больше брюнеток люблю. Хотя сейчас и блондинкой бы закусил — уже месяц сижу на сухом пайке. Поэтому вижу на фотке не только её роскошную причёску, но и приоткрытую, как цветок лотоса, ждущую меня, нежную розовость её лона. Ещё немного — и начну дёргать себя руками «там, где нельзя».

А всего-то требуется просто покрасить волосы.

Намазал этой хренью голову и жду эффекта. Написано — сорок минут.

Читаю между делом «Из рук — в руки». Упорно ищу работу. Продолжаю искать. Русские не сдаются.

Вокруг мои ноги с урчанием трётся дымчатый котёнок — Багарь. От английского «bugger» — любимого словечка моего бывшего шефа, сэра Мартина. Усталого оксфорд-кембриджского джентльмена.

Украл сейф. Нестандартное решение принял преступник такой-то.

Он не справился с замком, и похитил весь сейф целиком. Проводятся оперативно — розыскные мероприятия.

Нет, я не медвежатник. Я мамонт какой-то. Охуевший мамонт, укравший целый сейф.

Правда, после делёжки с самарскими ментами, следователем Нафиком, загребущей администрацией Савоя, у меня осталось только, чтобы снять на пять месяцев маленькую хрущобу на Пятой Парковой улице первомайского района столицы. Здесь теперь мой дом. На Щелковском шоссе.

А Вероничка моя настояла, чтоб я завёл котёнка. Так вот с этим Багарем сейчас и живу. Она сказала, если с Багарьком всё будет хорошо, значит и у нас с ней все получится. Как сын он у нас, понимаешь?

Так что трясусь сейчас с этим маленьким пидором как с собственным сыном. Очень хочу, чтобы все получилось у нас с ней классно.

Очень хочу. И очень скучаю. Наши отношения лишённые физической близости и с крайне редкими короткими телефонными контактами становятся для меня всем. Это моя мания, моё раздвоение, я живу с ней внутри узкой черепной коробки.

Вероника.

Она теперь для меня то, чем был Ленин для рабочих и крестьян. Моя жизнь. Все посвящаю ей. Все делаю для неё. Не хочу утром рано вставать, переться на очередное идиотское интервью — «Ради Вероники!» — тут же вскакиваю. Охота лишнюю сигарету выкурить (я бросаю) — не буду курить! Ради тебя, Вероника. Всё ради тебя! Она всегда вдохновляет меня на подвиг.

Сейчас такой подвиг — это покраска волос. Насколько сильно я стану смахивать на пидора, став блондином?

Забыл я тогда что вся «контрабанда и краски для волос делаются в Одессе, на Малой Арнаутской улице». Пошёл смотреть на результат в зеркало. И понял сразу, что людей толкает на скользкий путь суицида.

Блять — ну я же должен был блондином стать! Что же это за цвет!!

Мамочка моя родная! Что же делать-то теперь?

Таких блондинов надо в цирк. Олег Попов наверно этой же краской красится.

Медно-рыжий клоунский цвет. Неестественный как сама педерастия. Да ещё мои брови черные. Забыл про брови. Пиздец. Гнойный Гомес.

Мамуля родная не узнает сейчас. Как бы за жопу кто в метро теперь не уцепился!

Может сбрить все на хрен? А вдруг ещё хуже станет! Завтра в двух местах интервью. На Площади Революции и на Юго-Западной. Увидят лысую башку с торчащими лопухами, сразу на дверь и укажут. В одном месте не приняли потому что не встал на воинский учёт. Плевать, что вы во всесоюзном розыске, главное в военкомате вовремя отмечаться.

Быть мне теперь рыжим, как антошка. Миру предстал новый я. С огромным элементом стрёма.

Думаю, именно из-за этого жестоко апельсинового цвета волос мне ни разу никто не перезвонил. Хотя во имя Вероники я посетил интервью в шестнадцати местах. Всего за двадцать дней.

В соответствии с Правилами внутреннего распорядка каждую ночь в зоне дежурит «ответственный» из состава старших офицеров колонии. Он типа ночной Хозяин. Один день «ответственный» — это зам по РОР, другой — зам по строительству, третий нач режима, замполит, директор промки. Козырные валеты, превращаются на ночь в королей.

Сегодня ночной король — Дядя. Значит можно спокойно включить телевизор после отбоя — пусть весь барак смотрит под его протекцией, нажраться водки без страха запала или просто лазить по всей зоне после отбоя. Никто не тронет. Если и хлопнут за что — отпустят через пять минут.

Но нам сегодня не до развлечений. У нашей троицы сегодня план — выпытать из Худого комментарий на происходящую политику. Выпытать любой ценой.

Мы все живём в разных бараках — Булка в самом низу, рядом с положенцами, в двенадцатом. Я повыше — в девятнадцатом, это тот, что граничит с библиотекой, а Биби-ханум в хозобслуге. По соседству с петушиной империей Алишера.

Административная зона отделена от жилой узким перешейком. Чтобы легко можно было отсечь админ от остальной зоны в случае бунта или ещё каких нежелательных событий.

Именно в этом перешейке нас останавливают и надзоры. Дальше идти нельзя. В изоляторе случилось ЧП. Наши наезды на прапоров безуспешны. Видимо, случилось что-то действительно серьёзное.

Очень любопытно узнать, что за ЧП, но надзоры не хотят говорить даже за бабки. Может и сами толком не знают. В любом случае Дядя уже внутри ШИЗО и нас к нему не пустят. Наглухо занят, как говорят в тюрьме.

Да и настроение у него, думаю, уже обосрано. Не любит Худой ЧП в свою смену. Чёрта с два теперь вытянешь его на откровенность.

— Алло?

— Слушаю вас. О-о-о, а голос-то какой, аж мурашки по коже побежали. Приятно, когда будит ТАКОЙ голос. Последнее время — слышу только Веронику по телефону, но крайне редко.

— Вас беспокоят из турецкой строительной фирмы Аларко Алсым Тиджарет Санаии Бла-Бла-Бла. Поздравляем Вас. Вы прошли отборочный тур интервью. Не могли бы вы подъехать к нам на окончательное интервью? Вы приходили на интервью в головной офис. А теперь надо подъехать непосредственно на площадку. Мы находимся в районе проспекта Вернадского. Вы знаете где — это.

— Хорошо, я там буду.

Через сорок минут сможете? Да? Я назначаю тогда.

Ни хрена себе, переться теперь на юго-запад, в другой конец Москвы.

Хотя за эдаким голосом можно попереться и на край света. Поеду хоть гляну на внешность обладательницы. Все равно делать нечего.

Вы поймите — Вероника это моя жизнь. А обладательница голоса — может просто бутербродик на бегу.

Дорога заняла около часа. Приехал с опозданием. Чёрт. Надо было взять такси.

Это стройплощадка. Почище, конечно, чем нашенская, советская, но всё равно стройка есть стройка. А строят они какую-то мечеть!

Представляете? В Москве тоже бум — мечети строить что-ли? Как в Ташкенте? Чертовщина. Маленькое «хэллоу» от магистра Воланда.

Сплошная грязища. Размытая и изъезженная глина. Чвак-чвак-чвак под ногами. Пиздец моим новеньким Экко. Восемдесят баксов за них выложил, чтоб тут глину месить. Жалко туфельки.

Эта сучечка по телефону теперь должна быть первой красавицей Москвы, иначе я её придушу шнуром от факса. Приехал на свою голову. Если возьмут на работу — стану ходить в охотничьих сапогах.

Вместо обладательницы нежного голоса я оказываюсь лицом к лицу с испуганным человечишкой по имени Варол-бей. Он типа какой-то там замзама. Варолбей очень смущён. Он часто приглаживает редеющие масляные волосы, и вообще ведёт себя так, будто это я беру его на работу.

Он робко задаёт мне вопросы, и довольно быстро выясняется, что по-английски я говорю гораздо лучше него. Он радостно жмёт мне руку, поздравляет с огромной честью свалившейся мне на голову и спешит от меня избавиться. Можно приступать прямо завтра.

Нет уж. Ну тебя, Варолбей, и турецкую строительную фирму, строящую в Москве мечеть. Алаху акбар! Эдак кататься через весь город и месить на стройплощадке грязь. Переводить на английский для людей, которые сами с трудом его понимают. Нет.

Пусть Варолбей поищет другого дурака. Уверен, есть ещё кандидаты.

Я уже твёрдо и окончательно постановил никогда туда не возвращаться, когда в первый раз в жизни увидел Ленку. Ту самую обладательницу утреннего нежного голоса, в котором слышался многообещающий размер груди. Она сидела в стеклянном аквариуме перед телефонной станцией Панасоник и хлопала на меня непропорционально огромными, маслинно-бездонными глазищами, от которых у меня перехватило дыхание и подпрыгнуло к горлу сердце. Опа-па! А здесь не так уж всё запущено.

Ладно, в конце концов, можно купить себе дешёвые резиновые сапоги.

По обыкновению своему, проспав до самого объявления на утренний развод, я рву со всех ног в нарядную. Нельзя опаздывать на развод. Из-за меня одного на работу может опоздать целый завод.

Застёгивая на ходу робу, вылетаю на плац, где происходит развод и немедленно охуеваю: весь плац заполнен сидящими ровными рядами на корточках людьми. Ментов не видно. Но сидят все так ровненько будто окружён плац тройным кольцом автоматчиков.

Узкий перешеек ведущий в админ — перегорожен неизвестно откуда взявшимся бетонным бордюром. Дорога в нарядную отрезана. Первая мысль: «Слава богу, перекличку не надо делать». Пока не понятно что происходит, но мне ясно одно — на развод я не опаздываю. Похоже, что его не будет совсем. Но есть и плохие новости. Канает что то странное, недоброе. Но однозначно любопытное и науке моей неизвестное.

Я люблю всякого рода беспорядки, бунты и восстания, поэтому с удовольствием падаю на корточки тут же.

Рядом со мной незнакомый мужик с биркой шестого отряда. Незамедлительно приступаю к интервью.

— А что за хрень тут канает, братка?

— Чо прогон братвинский не слыхал, что ли?

— Проспал я, а чо за прогон?

— От Бурята канает — всем мужикам собраться на плацу и отсечь штаб от зоны. Ментов в зону не пускать. Просто сидеть у них на дороге. Не драться, стекла не бить, ментов не трогать. Повод не давать.

Сидеть. Пустить ментов на просчет и опять выдавить наверх. Ждать следующий прогон. В столовую на обед не ходить. Голодовка по зоне. до следующего прогона. Вот так!

Круто. Голодовка. Неподчинение. Обалденно! Этот Бурят по ходу последователь Ганди. Папское восстание сипаев. Если зыки просто будут сидеть и игнорируют обед в столовой, это ЧП. Большое ЧП. А если при этом они не буду штурмовать штаб, пиздить ментов и резать друг друга и давать себя посчитать — у администрации не будет оснований вызывать спецназ.

Продуманный ход. Хотя и рисковый. Хотя Буряту-то что, срочище огромный, здоровье менты отняли, что ему терять?

Интересно, кто вот его прогоны из ШИЗО таскает, и как это наша братва пошла у него на поводу? Вопрос. Много вопросов.

И вся хуйня в Дядину смену. Как назло. Теперь у него наверняка будут неприятности. И связи с Дядей нет! Что делать нам? Может стоит спровоцировать столкновение с ментами? Хуйнуть булыган в окна штаба? А как же без санкции?

Связь. Нужна срочная связь.

В админ хуй прорвёшься. Через бетон можно и перепрыгнуть, но у входа на перешеек стоят блатные «васьки», именно для встречи таких деятелей, как я. В штаб пройти можно только по запретке. Её васькам под контроль не взять, добро надо от Бурята, солдаты начнут орать с вышек, а повода давать сейчас нельзя.

— Ты чего тут расселся, ебун тухлый?

Поднимаю взгляд вверх. Надо мной Булка с Бибиком.

— Эй, здесь такое творится! Прикол! Садитесь, расскажу.

— Ебанашка, какое «садитесь» валим быстрей отсюда!

Булка шуршит мне прямо в ухо.

— Сейчас кто-нибудь из них скажет «фас» и это толпа раздерёт тебя на кусочки. Дадут прогон «режь сук» — и вперёд! Баран! Валим отсюда быстрее!

Я впервые слышу у Булки такие перепуганные интонации и немедленно подчиняюсь. Он прав — я сижу не по ту сторону баррикад. Выбор-то мной сделан давно, а коней на переправе не меняют. А что нам в этой ситуации делать — идти защищать штаб? Тоже бред.

— Куда идём-то хоть?

— На стройку, куда ещё! Оттуда все видно. Подумаем там, в тишине.

В самом низу жилой строят новый двухэтажный барак. Строят очень давно и мучительно долго. Думаю, закончат не скоро. Может и никогда. Хозяину ведь тоже надо бабло на что-то списывать.

Мы залезаем на крышу будущего барака и втягиваем за собой шаткую, обляпанную извёсткой лестницу.

Здесь же, на крыше, высыпана куча тяжёленьких серых шлакоблоков. Если за нами полезут, будет, чем встретить самых шустрых борцов за идею. Голыми руками им нас не взять. Хуярить шлакоблоки в бошки поднимающимся — одно удовольствие.

Крыша превращается в Брестскую крепость. Последний плацдарм стукачей.

Хозяйственный Бибик прихватил с собой целый кешир со жратвой и уже соображает из чего сделать стол для пикника на крыше.

В Ташкенте меня достал начавший вдруг доминировать совсем не слышный ранее узбекский язык. В Ташкенте меня пугали растущие как грибы новые мечети.

Я бежал в Москву, чтобы с турками, говорящими на однокоренном с узбеками языке, строить резиденцию иранского посла в Москве. С персональной мечетью, где он бы мог бить Аллаху поклоны. Стоило ли попадать в розыск за этот сомнительный обмен? В Ташкенте у меня хотя бы была любимая. А это необходимо и для души и для тела.

Ирония судьбы. Куда мне бежать теперь? На луну? А может не выёбываться уже и принять ислам? Познать суфийские мудрости.

Типа: «Как не вспомнить по этому поводу чистейшего в мыслях Фарисаибн-Хаттаба из Герата, который сказал: «Малого не хватает людям на земле, чтобы достичь благоденствия, — доверия душ друг к другу, но эта наука не доступна для низменных душ, закон которых — своекорыстие». Тоже вроде прикольно. Моя беда в том, что я ассоциирую мусульманство с мордой рыжего узбека альбиноса, отобравшего у меня всё. И я уже выстрелил в эту рожу — обратной дороги нет. Коней на переправе не меняют.

Все попытки познакомится с Ленкой поближе с треском обламываются. У неё серьёзный роман с архитектором здания иранского посольства по имени Энгин-бей. Энгин-бей очень похож на Джона Леннона в молодости. И внешне и внутренне. От него исходит хиппанский свет. Он совершенно особый человек и я ему не конкурент.

Ленка безумно его любит. Но у них разница в возрасте. Поэтому её тянет и ко мне — есть вещи, которые я понимаю лучше гениального архитектора из Анкары. Мы нежно и немного опасно дружим.

Ну и хорошо. А то чуть было не изменил моей Веронике. Хотя я думаю достаточно изменить нашим любимым в мозгах. Мелькнула хоть раз серьёзная мысль об измене, даже без последствий, считайте уже изменили. Или я не прав?

А ждать мне Веронику, видимо ещё целый год. Если не больше. Эх.

Любить меня не закончив иняза, она не согласна.

Большая радость на новой работе — бесплатный завтрак и обед. Бесподобная турецкая кухня. Кофе они тоже прикольно вываривают.

Турецкого Повара зовут Шабан. Звонкое имя. Колоритная внешность — эдакий сельджук в потёртых ливайсах.

При виде меня Шабан кланяется. Это потому что я — Бей. А он нет.

Я работаю в офисе. Значит бей. Имею право пользоваться бейской столовой. А не сидеть с простыми строителями.

Молодой подающий надежды бей из офиса. Мои начатки узбекского в дополнение к сносному английскому обеспечивают быстрый карьерный рост. Мустафа-бей, главный менеджер проекта, берет теперь на переговоры только меня. Хотя нас в отделе переводов — трое.

Это не считая Ленки.

День на работе проходит быстро. Перевода по уши, а когда его нет, можно потихоньку наблюдать за Ленчиком, мы с ней в одном аквариуме теперь, и она необычайно сильно радует глаз. Мне кажется, она давно заметила, КАК нагло я на неё иногда таращусь.

Хотя боюсь из-за моих крашеных волос, она может подумать, что я пидорэс. Все равно немного надеюсь. А вдруг! Надеяться надо всегда.

Тут читал на днях в метро статью о Горбачёве. И ему тоже Раиса Максимовна долго не хотела давать. А он ей тогда записку написал на латыни. Эдакой, знаете ли, поклонник Горация оказался, Михал Сергеич, дум спиро — сперо, мол, пока дышу, надеюсь. Ну, она и растаяла. Некоторые клюют на латынь. Некоторые на новые колготки.

Я давно за ними наблюдаю.

Время на работе из-за близости Ленки летит. Скучновато становится бесконечными вечерами.

Приезжаю домой. Жру жареную картошку с кетчупом Анкл Бэнц, укуриваюсь дурью, и, включив, Европу Плюс, телевизора у меня нет, тяну из пивного бокала «отвёртку» из столичной. Обычно один медленно выпитый коктейль и пятка дурьки отправляют меня спать.

Я сплю тяжёлым, по свинцовому серым сном. Зато и кошмары не снятся. И что самое удивительное — и совесть за содеяное совсем не мучает. Только страх перед тюрьмой. Холодный и бездонный.

Дурь в Москве, кстати, помогла отыскать Ленка. Именно она направила меня под памятник известному русскому литератору, тому, что презрительно и немного грустно поглядывает на первый русский макдоналдс через дорогу.

Торговлю анашей в Москве, как выяснялось, осеняет Александр Сергеич Пушкин:

А под памятником великому предку, гнездится страна глухих.

Анаша в этой стране бесподобная, а торговцы совсем не болтливы.

Правда, оживлённо жестикулярны. Никогда не видел столько глухонемых одновременно как у ног веками неисправимого озорника Пушкина.

А каждое воскресенье я иду в кино. Один. Что тут поделаешь? Зато в Москве вот…

На дорогу всегда укуриваюсь. Дрянь у пушкинских глухонемых классная, поэтому мне кажется, на меня укоризненно смотрит весь вагон метро. А люди на эскалаторе даже оборачиваются и громко шепчут мне вслед: «Смотрите, смотрите, как же плотно он прётся!»

Ночью в Дядину смену в камере штрафного изолятора, Бурят проглотил сапожный гвоздь.

Дядя вынужден был перевести его в санчасть. Как же иначе? Гвоздь — это закуска не особенно совместимая с нормальной жизнедеятельностью. Пусть даже такого опасного и никчёмного члена общества. Выпустил его Дядя в санчасть.

А через полчаса Бурята уже с почётом катили на его таратайке к Положенцу. Милостивейшему Сеты-ага.

Так начался самый массовый в истории папаской зоны бунт.

Толпа мужиков, по команде Бурята намертво отсекла штаб от зоны.

Васьки преградили вход в столовую — чтоб никто не соблазнился и не сорвал политическую голодовку.

Ментов запустили в зону только на просчёт. Чтобы не давать повода.

Думаю, прапорам самим особенно то и не хотелось спускаться в те дни в зону.

Она радостно гудела как высоковольтный провод. Народ любит бунтануть время от времени. Особенно наш народ — с первого класса в школе учат о том, как прекрасна Революция.

Со всех сторон нашу крышу обдувает капризный степной ветер. Но он может действовать на нервы только на воле. В зоне ты понимаешь, что порывистый своенравный степной ветерок — это поэтическая ипостась свободы.

Бибиков разливает по кружкам портвейн Чашма.

«Мы как три мушкетёра, пацаны. Кругом война, стрельба, а мы спокойно завтракаем в Ла Рошели.»

Вот ведь не знал, что Бибик знаком с творчеством Дюма-отца. Нашел блять «Ла Рошель» в наманганской области. Ебанашка. Я в детском саду играл в мушкетёров в последний раз. Теперь будем ждать, пока не придут гвардейцы кардинала и не пустят нас по кругу.

Глотнув вина и стянув с ног свои сапоги, память-о-родео-в-монтевидео, Булка тоже вступает в разговор. Видимо они что-то курнули у меня за спиной. Оба в каком-то около литературном настрое:

— Знаешь, а я дочитал Мастера. Булгакова. Вчера вечером закончил. Перед всей этой хуйнёй.

— И как? Вставило?

— Нуу. Как сказать… Нормально. Прикольно. Местами.

— А что тебе понравилось больше всего?

— Конечно же этот, Воланд грёбаный, что же ещё? Там местами муть какая-то про Пилата, дурку, ваще хрень.

— Какого ещё пилота? Что за книжка-та? — Бибик жарит пайку хлеба, воткнув в неё прут, тут же, на костре. Ну, неисправимый кулинар.

— Про Булгакова слыхала, бабуля?

— А ты, Олежка, я тебе так скажу. Ты, брат, пирог по краям объел, а серёдку-то, серёдку-то и выбросил. Про Пилата, про психбольницу не стал читать? Скучно? Понимаешь, Булка, так всю жизнь можно прожить и жрать одну манную кашу. И ничего, знаешь, живут. И желудок у них хорошо работает и сон нормальный. Но так за всю жизнь и не попробуют хорошего бифштекса с кровью. А знаешь, чтобы сделать королевский бифштекс, с целой коровы малюсенький кусок мяса выходит. И надо поработать зубами немного, что его прочувствовать. Это ведь не манка.

«Прикольно» написал а?

Он писал этот роман семь лет. Семь лет, понимаешь? В это время весь его мир вокруг обрушивался. Все его пьесы, что играли и в Москве и в Питере и в Киеве, всё запретили. Ни один рассказ не издавали. Элементарных денег не было. Жрать купить. Перечитай, как он меню ресторана Массолитского описывает — Москва и москвичи отдыхают. Слюнки текут это читать. А задуматься — так ведь он голодный может, сидел, когда писал строчки эти самые. Его в угол загнали. Он тогда самому Сталину письмо написал — или работу дайте или отпустите за бугор. Сталин помог во МХАТ пристроиться, да вот только его пьес играть так и не разрешил. Вот в жизни как бывает.

Сталин. Да. Говорят — восточный деспот, сын грузинского сапожника. А он возьми-ка — то Пастернака тряханёт, то Горького, то Пильняка или Мейерхольда какого. Сапожник, а вот понимал какая власть у писателя над массами-то.

— Да какая там власть? Это же каким ебанутым надо быть — семь лет одну книжку писать?

— Действительно, Бибик, каким надо быть ебанутым. И не только что семь лет писал. Он писал о Христе, Пилате и Воланде. Писал в стране, где признать себя верующим было бы как встать на братвинском сходняке и признаться, что стучишь в оперчасть. Не поймёт ведь никто. Или писать про жизнь евреев, когда живёшь в гитлеровской Германии. Он писал Мастера и Маргариту семь долгих, тяжёлых лет, наполненных болью от пощёчин критиков, которые написали около четырёхсот разгромных статей о его творчестве и только три хвалебные. Там место есть в книге, где Мастер говорит: «Эх жаль трамваем зарезало Берлиоза, а не критика Латунского».

Мастер пишет, размазывая по бумаге своё сердце. А потом приходит критик Латунский, который всё на свете знает, и говорит, э брат, да у тебя в пятой строчке сверху дательный падеж вместо родительного.

Нехорошо, стараться надо. Работать над собой.

А потом довольный своим вкладом, идёт жрать биточки и стерлядь в ресторан дома литераторов. Он ведь тоже, бляха, литератор, Латунский-то.

Вот так, Бибик, на редкость надо быть ебанутым, чтобы писать семь лет книгу, которую только что и сможешь это прочесть в узком кругу друзей, а потом в стол её, на долгие годы.

Мастера и Маргариту издали в первый раз через двадцать лет после смерти Булгакова. А он семь лет писал её несмотря не на что. Конечно же, он не был нормальным человеком. Но знаешь, я бы все отдал, чтобы таким вот ебанутым быть, как он.

Да он и сам понимал, что не такой, как большинство. А это уже отклонение. Хочешь, ни хочешь. А бывает отклонение или в сторону гениальности или в сторону шизофрении. И вот писатель пишет и колеблется вечно между этой гранью — психушкой или славой. Психушкой, пьянкой с наркотой или вечностью. И понимает что балансирует, и боится в темноту упасть. Вот тут то и нужна Мастеру его Маргарита, чтобы каждый день читала его странички, целовала и говорила: «Ах как же чудесно ты пишешь! Продолжай в том же духе!» Вот где поддержка. А может попасть женщина вот как ты, Биби: «хули пишешь, все равно не издают, пошёл бы дворником что-ли пока устроился.»

Я так возбудился, что вскочив на ноги начал бегать перед Бибиком и Булкой.

— А Пилат! Ведь он же почти все сделал, чтобы спасти Га-ноцри. Государственного преступника сказавшего: «- что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдёт в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.»

И это человеку, который власти самой был воплощением. Как вот Бурят этот, швырнул в министра стулом у того же в кабинете, а? Дух надо иметь! Чтобы под власть не прогнуться.

А вот не пошёл до конца Пилат. То ли за себя убоялся, то ли за державу Римскую и её интересы стоял горой, а прогнулся в тяжёлый момент. Как и я прогнулся, и ты, Олежка, и Бибиков, когда подписки разным дядям давали. Так то. У всех вон теперь праздник, революция, а мы тут, блин, как три мушкетёра гасимся. В белом плаще с кровавым подбоем…

Вот тебе, друг, Мастер и Маргарита. Книжка-то и про нас и про всех, оказывается.

Вот моя Вероника…

— Да заел ты уже Вероникой своей. Вон смотри — Сеты-ага понесли.

Сейчас из него самого веронику будут делать или маргариту.

Мы замираем на крыше и наблюдаем, как толпа человек из пятнадцати выволокла из серединского барака самого Сеты-ага, и быстро тащит его на середину плаца на поднятых вверх руках. Это напоминает мусульманские похороны. Вроде нельзя глумиться, но не сдержусь — по шариату покойного надо захоронить до заката солнца. Поэтому иногда это выглядит приблизительного так: родственники поднимают носилки с прахом и во всю прыть устремляются на кладбище бегом. Как спринтеры.

Именно так и выволокли на плац сейчас папского положенца. Того самого при котором стали говорить про папскую зону — «Пап как галоши, снаружи чёрный, а внутри красный». И вынесли те же люди, что и лизали ему пятки пару дней назад.

В толпе вдруг кто-то кричит: «Ааллаху акбар» и вот Сеты уже пинает сейчас на плацу добрая половина зоны. Положенец мешком валяется у них в ногах и пытается закрыть жирное лицо.

Неподалёку в инвалидной коляске сидит и курит Пэлл Мэлл Бурят.

Изрядно попинав экс-положенца папской зоны, толпа волоком тащит его и швыряет к ногам нового царя.

Бурят поднимает за волосы окровавленную башку Сеты-ага, и, достав из нагрудного кармана лезвие, быстро проводит им через всю рожу положенца.

Блядский шрам. Теперь у Сеты на всю жизнь останется малява на морде «Я сука».

Теперь «не ему» канать по жизни.

В зоне устанавливается настоящий воровской ход. Бурят меняет всех барачных и восстанавливает в правах, всех репрессированных режимом Сеты блатных. Зона выдвигает четыре основных требования — включать в бане на жилой горячую воду на каждый день, сделать субботу выходным днём, позволить братве заходить в изолятор и запретить зам по РОРу Имомову входить в зону. Совсем. Вот так. А иначе — голодовка.

Нетронутую баланду вывозят из зоны на тракторе. То-то будет праздник у ментовских коров и барашков.

На роже шеф-повара промзоны написан испуг. Если так исхуячили положенца, то нам, скорее всего совсем уже крышка.

Пощады ждать не приходится. Все что у нас есть это ещё одна бутылка портвейна, сигареты, пара бибиковских сэндвичей и куча шлакоблоков.

Вполне можно разгуляться.

Сутки — двое продержимся.

У ветерана системы Булки своя теория. Смелая. Но имеющая право на жизнь.

Он считает, что раз все разыгралось в дядину смену, и что главное серьёзное требование — убрать замнача Туйчи Имомова очень на руку только одному человеку, Худому, то это все и есть его рук дело.

Прибытие Бурята, заточки, глотание гвоздей, падение проимомовского положенца, наконец, требование убрать самого Туйчишку, все как-то происходит под дядиным контролем и в его же пользу.

— Ну, посудите теперь сами! Как он ваще с крытого на усиленый режим заехал? Почему он гвоздь именно в Косымову смену сожрал?

Соскочил технично из карантина в санчасть. Глотал ли он что, вот вопрос. А как ему дали с санчасти в зону уйти? Он ведь не может, как ниндзя по крышам скакать! С почётом спустился, как подобает.

Дядя его выпустил в зону. Конечно же, Дядя. Красиво. А зачем?

Так он его руками хуй к носу всей имомовской братве преподнёс. Всех ведь ёбнули — начиная с Сеты и включая некоторых барачных. А теперь в Ташкенте скажут, что это там у них за заместитель по режимно-оперативной, если его самого, голубчика в зону не пускают. И нахуй он там такой нужен, спрашивается?

— Да, сейчас закончат друг с другом и до нас доберутся. Как пить дать.

— Не ссы, Бибик. Посмотрим ещё. Пусть приходят. Первой десятке черепки покрошим, может очнуться сразу. Меня другое волнует — раз они требование выдвинули — не пускать в зону Имомова, значит это операция нашего отдела. И какая же блять красивая операция.

Кто единственный подходящий кандидат на должность нового замнача? А? Толстожопый начальник режима Турсунов? Хуюшки!

Дядя! Вот единственный и неповторимый кандидат! Вот это я понимаю, оборот! Какой же он у нас крутой, даром что Худой, как Феликс!

— Бляха вот же мы подзажгём если Худой станет зам по РОРом! Не по-детски!

— Ага — положенцем он тебя сразу поставит, у тебя и лепень шёлковый!

Как ходили, так и будем ходить. Все равно в жилой будет рулить братва. Зона останется чёрной. Геополитика, сука. А разведчики, они до самой смерти даже ордена открыто носить не могут, так-то.

— Одного я, мужики, понять не могу — как Бурят тогда подписался с Дядей в тандеме все это замутить? Он замминистра нахуй послал, а тут вдруг с наманганским начопер части вась-вась. Ведь не стукач Бурят, железобетонно не стукач.

— Вот тут уже «хуй его знает» Может поблажки какие для мужичья выбьет через это. А может и н нему Худой ключик подобрал, талант он у нас, талант!

Мы долго обсуждаем эту тему и смотрим вниз.

В зоне бушует настоящая революция. Народ ликует. В очередной раз большинство верит, что от перемены власти изменится и улучшится их жизнь. Гуще станет баланда. Обходительней менты. Справедливей братва. Теперь все будет иначе. Бедные люди. Всё будет, как и было тысячу лет назад. Поменяется только царь. Вашими руками опять кто-то ловко тянет из огня каштаны.

На работу никого не выпустили. Понятное дело. Выскочить с промки в миллион раз легче, чем из жилой. Поэтому там контингент проверенный работает. Каждый месяц бригадир подаёт списки, а я заверяю в оперчасти. В этот момент я могу брякнуть одно только слово — и человек останется в жилой до дня своего освобождения.

Прошли годы, пока я полностью оценил силу Бектазава наследства.

Братва между тем раздает ведрами чифир. Дешевый грузинский чай плавает в черных водоворотах папской цусимы. Анашу тоже раздавали уже пару раз. По пятачку на троих. Мечты всего прогрессивного человечества сбылись. Все прутся. Великая революция, о которой так долго говорили большевики.

Теперь заживём!

Всеобщая голодовка продолжается уже сутки. Однако Бурят смягчился под вечер — можно есть, но только не «хозяйскую» пищу. Запасы, консервы, сухари. Всё канает, кроме баланды. И чифир. Чифир.

Чифир. Шампанское папской революции.

Звоню каждые две недели. Как договорились. Последние пару дней уже считаю по часам. Жду этого разговора, готовлюсь к нему.

Репитирую даже перед зеркалом. Будто не по телефону станем говорить, а встретимся.

Все время про себя разговариваю с тобой.

Хвастаюсь. Жалуюсь. Скучаю. Очень скучаю. Иногда, да какой там иногда, каждую секунду я хочу говорить с тобой. Мне так одиноко без тебя. Кажется, только твоё присутствие поставит всё на положенные места.

Иногда мелькает мысль о чем-то очень-очень важном и мне приходится её записывать, чтобы не забыть до следующего «сеанса связи».

Донести до тебя, Вероника.

Мы говорим по два, два с половиной иногда часа. Трубка телефона делается горячей, скользкой.

Хрящ правого уха тоже размякает, и ухо превращается в тряпку.

Нет ничего прекраснее общения между мужчиной и женщиной, если есть притяжение и любовь. С этим может сравниться разве только танец. Как говорят: It takes two to tango. Для танго — нужна пара.

Без этой пары нельзя никак. Даже самый высочайший уровень самодостаточности несёт в себе разрушительную тоску о партнёре.

Долгие телефонные разговоры.

Как и виртуальные романы наших с вами дней, они могут быть очень горячи. Они могут кипеть. Они могут бурлить вулканом. Взрывом эмоциональных потрясений.

Вся беда в том, что ни вулкан, ни кипение страсти, ни эмоциональные американские горки не могут длиться вечно. Особенно если между вами расстояния в тысячи километров провода.

Когда ты на пике тебе кажется — это навсегда. Это в вечности. Это и есть жизнь.

Но с годами, покипев эдак не раз до крайней точки, до сбрасывания крышки бурливым неугомонным потоком, постигаешь — это всего лишь короткие моменты. Очень короткие. Ничтожно короткие. И надо полностью им отдаваться — потому что скоро все пройдёт. Потому что это — доли долей секунды. Останется только лёгкой накипью немного горькая ностальгия… Ностальгия по прошлому которое не вернуть не за какие деньги.

Наша любовь, такая горячая, когда за любимую хочется грабить банки, стрелять из пистолета, скрываться от ментов, эта любовь тает у меня на глазах. Я вижу это и ни чего не могу сделать. Апатия работает как обезболивающее.

Мы разговариваем часа полтора. Потом час. Потом легко уменьшаемся в полчаса, как старые, добрые приятели. Когда-то родные. В другой жизни.

Можно сто тысяч раз повторить «ятебялюблю». Можно вздыхать и твердить «Я так скучаю». Это не реанимирует впадающего в кому чувства. И ты видишь это и ничего не можешь поделать. И лишний раз убеждаешься какое дерьмо этот дешевый киносеанс который мы смотрим из недр головы и называем размытым словом «жизнь».

И каждая попытка выскочить из кинозала или хотя бы поменять застрявший поперёк горла фильм, приводит только к боли, ломке, тюрьме и возврату в своё постылое неудобное кресло.

Я с ужасом наблюдаю, как рушится мой мир. Маленькая зацепка, придающая осмысленность всему, Вероника, женщина которой так приятно доставлять наслаждение, отдаляется от меня, оставив только пустоту и похмельную тупость.

Может быть плюнуть на все и лететь к ней обратно, в Ташкент? Я очень импульсивен. Лучше смерть — стоя, чем жизнь на коленях.

Импульс движет мной, когда бросаюсь с головой в роман с Вероникой. Импульс движет мной, когда впервые беру у Юры ханку. Импульс движет мной когда хуярю дробью в лицо тому рыжему животному с белёсыми глазами. Импульс движет мной, когда курочу жестяной сейф моего валютного босса.

Сейчас импульса почему-то нет… Перегорело всё.

Значит в Ташкент я не поеду…

Я уже изменил ей. Не физически, но мысленно. Я возжелал Ленку с работы. Это тоже заставляет меня презирать свою собственную суть.

Гнилое и похотливое нутро… Теперь у меня нет ни Ленки, ни Вероники.

Нет и меня самого. Да, забыл сказать, денег тоже нихуя не осталось.

Я работаю на автопилоте потому что боюсь сдохнуть под забором в чужом, жёстком городе. Количество вечерних «отвёрток» растёт скачкообразными темпами.

Но с особенным ужасом я жду воскресения.

Какой жуткий день! Не хочется просыпаться. Я заставляю себе заснуть снова и снова, лишь украсть ещё кусочек от бесконечной воскресной пытки. В конце-концов или мочевой пузырь или тупая головная боль от пересыпа, заставляют меня вернуться в реальность. А этот паскудный Багарь тоже никак не приучится срать где положено. Сейчас накормлю его песком на завтрак. Хотя от этого станет гаже только мне самому…

Все прошлое воскресение я провёл в кинотеатре. Прятался в туалете под конец фильма, чтобы остаться халявно на следующий сеанс в другом зале.

Кино тот же наркотик. Замена постылой реальности. Просто печень не так разрушает, как опий с гидрой. А в остальном тоже самое.

Отвёртка, сон, кинофильмы… Вполне приличные способы забыться.

Но я знаю более превосходный способ. Вспоминаю о нём все чаще.

Мои вены давно зажили. Остались только несколько мелких белых шрамиков. И память о кайфе. Светлая, добрая память. Похоже, что вечная память. Старый друг — лучше новых двух.

Я совсем не помню ломку. Зато, я очень хорошо помню кайф. Я скучаю.

Иногда во сне я пережимаю привычно ногой мой локтевой сгиб, массирую вену и иступлено жахаю в неё иглой… Только вместо прихода я просыпаюсь.

И хочу сдохнуть всё сильнее.

Эти мои сны и тоска по игле — страшная тенденция. Тело уже привыкло жить без наркотика. А вот голова все время к нему возвращается. Надо чем-то занять голову. Чем?

Самое лучше — завести новый роман. Такой чтоб как гейзер лупил!

А? Только вот с кем? Надо бы повнимательнее осмотреться вокруг.

Ну извини уж, Вероника… Обета безбрачия я тебе не давал. Покатился я по наклонной. Гуляй и ты, Вероника если уж станет невтерпёж. Только так чтоб я не узнал… Мысль о тебе под чьей-то волосатой грудью с небритыми подмышками и, почему-то татуировкой в виде якоря, унизительна…

У нас кончилась питьевая вода, и сорвиголова Булка решил сделать вылазку. Мы с Бибиковом благословляем его в дорогу матом.

Уже стемнело, и по зоне объявили отбой. Хотя в нынешние времена это пустая формальность.

У узбекского неба ночью блеск и цвет битума. Крыша тоже облита битумом.

Мы лежим на тёплой крыше и смотрим с Бибиком в битумное небо.

Ночь черна. Ночь нежна.

— Ну значится откинулся он. Все путём. Едет домой. А ему кенты говорят — пиздец весь микрорайон твоей Ксюхе уже на клык дал.

— И чо?

— Ну чо-чо? Берет тот мужик бритву…

— Ну нахуй, валит её? Только откинулся и о по-новой? Пиздишь ты, сука.

— Ты слушай, заебал, берет он, значит, бритву и бреется нахуй.

— Хахаха! Джентыльмен, бля, какой! Бреется, а?

— Патухни мразь!

— Ну и чо, и чо?

— Бреется он короче.

— Пагоди, он ебало бреет или хуй?

— Ебало бреет, конечно!

— Дааа… Воспитание-с! Этого у твоего лирического героя не отнять!

— Какого ещё в пизду героя? Вообще не буду ничего рассказывать.

Иди нахуй, гандон.

— Игорь, Игорёха, ну бля со скуки я. Просто сдохну, если не скажешь что он потом сделал? Принял ванну? Начистил до режущего глаза блеска туфли? Долго выбирал подходящий в тон галстук?

— Нихуя! Он взял эту пену от бритья, с волосками со всеми, ну, с щетиной своей короче, взял и намазал себе на хуй!

— АХХАХААХА — намазал на хуй пену с волосками, какой поворот сюжета, герой-извращенец! А потом он, наверное, долго дрочил и жёг до утра её письма?

— Намазал хуй пеной, да! Одел костюм. Купил цветов, ваксы — и к этой Ксюхе прямой канает! «Здравствуй любимая», мол.

— И чо?

— И ничо. Выебал её как врага народа. Так отхуярил, что она к утру ноги свести не могла. А через три дня её в больницу и положили. Вся пизда снутрях загноилась, пиздец прямо. Волосков он ей туда натолкал хуем.

— И чо?

— Вырезали у той шалавы все нутро. Вот так.

— Жуть какая, Бибик

Первый раз я увидел Пьерошку в метро. Она впорхнула на Бауманской. У всего вагона к тому времени был землисто — выцветающий цвет лица. Что поделаешь, солнышко московское, поздне-осеннее.

А у этой был шоколадный, студийный какой-то загар. Не особо естественный, но по сумасшедшему сексуальный. Шоколад. Космополитен.

«Если выйдет на Щёлковской, мне повезло. Если выйдет на Щёлковской, мне повезло».

Вышла. На Щёлковской. Только не в мою сторону. Все равно потопал следом. Что бы ей задвинуть эдакое? В голове только «А вы не знаете который час?»

— Девушка, девушка, простите ради бога!

Ускоряю шаг и невольно спотыкаюсь. Так трудно подобрать размер обуви без Вероники! Она про меня знает больше чем я сам.

— Слушаю.

Ноль эмоций. Взгляд холодный. Отрешённый. Смотрит сквозь меня.

— Девушка, а вы спешите?

Дальше-то что говорить?

— Спешу.

— Вы знаете, я не такой, кто пристаёт к девушкам на улице.

— А какой?

— Хороший. Я — хороший. Я тут живу неподалёку.

— Рада за вас.

— А вы не хотели бы…

— Нет. Я не хотела бы.

— Понимаете, я сам с юга приехал, из Ташкента.

— Это в Киргизии?

— Нет, что вы, это в Узбекистане.

— А какая разница?

— Да я думаю — никакой теперь уже.

— Ну вот — сами говорите что «никакой».

— А у меня дома одна вещица есть, такая травка особенная, может, слышали, настроение поднимает, если курнуть.

— Вы хотите угостить меня шмалью? Я не люблю шмаль. Шмаль любит Артур.

— Артур? Какой Артур.

— Мой жених. Я скоро замуж выхожу.

— Поздравляю.

— Спасибо. А так я по чёрной торчу.

— Извините, не совсем понимаю московский сленг, по-чёрному торчите?

— Терьяк. Солома. Химка. Понимаете?

— Солома — маковая?

— А зачем же так орать? Как у вас с головой? Все в порядке?

— Нормально, шепчу, с головой! Вас мне бог послал!

— У меня есть жених. Он тоже так говорит.

— Давайте возьмём поскорее соломы, девушка. Я заплачу за дозу для вас!

— Заплатите? За меня? Клёво! А за Артура?

— И за Артура!! И за такси!! Куда нам ехать-то? Быстрее!

— А зачем на такси тратиться! Лучше возьмём побольше кубатуры! На Каширку нам. На метро и доедем. А вы случайно не из милиции?

— Разве, похоже?

— Не-а.

— Я из Ташкента. Не из милиции. Только не кому не говорите, там меня, как бы это сказать, потеряли. Помчались же. Помчались!

Булка вернулся с водой, чёрствым пайковым хлебом и новостями.

За прошедшие сутки наступление чёрных на всех фронтах.

Работают два «фонаря» на запретке. Не переставая.

Фонарь — это место, откуда и куда с воли — на волю перекидывают груза. Раньше работал только один фонарь — на промке. Сами понимаете под чьей опекой. Теперь движение попёрло на жилой.

Бурятские кенты с воли работают в зону килограммами. Не пап стал, а уже Амстердам какой-то.

Поменяли смотрящего за игрой, за столовой, за изолятором. Почти весь кабинет министров.

Бурят отказался от предложения стать положенцем. Хотя всем же ясно, что будущий положенец будет сильно с ним считаться. По всем вопросам внутренней и внешней политики.

Теперь новые этапы в зону больше не будут встречать ментовскими пиздюлями.

Имомов тоже так не вошел в зону. Говорят, его вызвали в ГУИН в Ташкент.

Вместо него обход по зоне, без сопровождения ментов(!) проделал Дядя.

Этот факт не может не радовать нас. Скорее всего, Худой уже «исполняет обязанности». Он у нас гений, дядя наш!

Худой уже официально встречался с Бурятом. Бурят отказался подниматься к штабу и Дядя беседовал с ним на плацу у девятого, в толпе мужиков. Спектакли, спектакли… Говорят, пошёл на все условия ради восстановления нормального режима в зоне. Предполагаю, он сам и утверждал список этих условий.

Почти все до единого богатенькие маслопупы пересиживают события в комнатах длительного свидания. Комната свиданий — имеет особый статус. Поражает тот факт, что все они зашли на свидание за сутки до бурятской революции. Откуда они могли узнать? Мой давнишний друг, библиотекарь Дильшод — тоже там.

Комнаты длительных свиданий отделены от зоны толстенным забором с колючей проволокой наверху. Они защищены потому что туда — на свидание входят гражданские. Гражданские не должны стать заложниками.

Комнаты длительных свиданий — место гораздо более комфортабельное, чтобы пересидеть бунт, чем наша продуваемая ветром крыша. Что поделать — богатых свои причуды.

Как же все-таки могло совпасть что маслокрады знали о бунте за сутки? Он был с режиссирован. Дядей. Сомнений почти никаких.

Но какова роль Бурята? Отказываюсь верить, что он — дядин.

Конечно, было бы круто иметь такого агента на нашей стороне, но тогда какое же все кругом дерьмо!

Булке плевать на мои сопли. Он человек действия. «Кто — куда, а я в сберкассу» — вот его девиз. Олежке Булгакову глубоко похую на Бурята, мужиков и воровскую идею. Ему похую и на Дядю. Просто Олежка не произносит этого вслух. Сейчас у Булгакова созрел план, и он укатывает нас пойти с ним.

Булка решил подломить библиотеку господина Дильшода. По моим рассказам и другим фактам он давно знает о подпольном Дильшод-банке. Сейчас, когда хитровыебанный Дильшод притарился и едет потихому на свиданке, а вся зона опьянена победой Бурята, самое время порыться в запылённых фолиантах. Окунуться в сокровищницу мысли.

Война — войной, а обед по распорядку.

В успехе операции он уверен. Если честно, я твёрдо знаю, что Булка найдёт там хоть что-нибудь. Но слазить с крыши я не имею малейшего намерения.

Остаться со значком на роже, как у Сеты-ага не хочется совсем. Может быть даже хуже. Значок оставят на жопе. Это уж совсем блять каменный век! Бибиков разделяет мои опасения.

Олежка посылает нас нахуй и отправляется потрошить библиотеку в одиночку.

На прощание он клянётся, что мы увидим только хуй из всех несметных сокровищ, которые он поднимет из недр Дильшодской таинственной библиотеки.

Ну, мы — то понимаем, что это все — фуфло. Кроме как с нами, прохуячить добычу будет совершенно не с кем. Куда иголка — туда и нитка.

Пьерошку зовут Ленка.

Ленка-Пьеро. За грустные глаза с пущенными вниз уголками. Вторая моя московская знакомая — и тоже Ленка.

Какое популярное имя в Москве. Ещё одно ужасное совпадение – Артур архитектор. Как Энгин-бей. Все москвички — Лены, и их всех ебут архитекторы. Закон Хуянсона.

Видимо и Пьероху мне не суждено отведать. Артура она явно любит, но ещё больше любит химку. А таким принцессам главное — укол.

Ваш хуй их абсолютно не интересует, не теряйте время.

Теперь каждый вечер после работы мы встречаемся с Пьеро на Каширке. Она нежно берет меня под руку, и я таю. Приятно ощущать с собой рядом девичье тело. А когда долго ничего не перепадает, вы начинаете чувствовать женский аромат с расстояния в метр. Хуй от этого становится неповоротливо-неуклюжим и сразу портится походка.

Коля живёт на третьем этаже. А его родственники живут на Украине. Они везут Коле снопы маковой соломки. Вы мне опять будете про единую семью республик будет втирать?

Растворитель Коля берет оптом в Мытищах. Из-за запаха многие соседи Коли злятся, что у него так надолго затянулся ремонт квартиры. Я никогда не видел Коли. Я всегда жду Пьеро на площадке второго этажа. Слышу только замогильный Колин голос. His master’s voice. Коля это реинкарнация Юры в Москве.

Come crawling faster, obey your MASTER!!

Когда один раз вы уже соскакивали, то во второй раз сядете раза в два быстрее. И более основательно. Хотя может здесь свою роль сыграла и солома, которая после обработки на порядок ближе к героину, чем хандроз.

Жизнь моя нормализуется совершенно. Утром встаю, открываю «Морозко» и достаю оттуда пару кубов Колиного раствора. Легко, безпроблемно щёлкаюсь — вены превосходно отдохнули в отпуске и снова готовы к работе.

Теперь поездка в утреннем московском метро, которое в эти часы становится похоже на мусорный конвейер, проходят для организма совершенно безболезненно.

Перепады Ленкиного настроения на работе тоже теперь совсем не разбивают мне сердце. Не любишь, не надо. Похуй на тебя, дамочка.

Идиотская строительная терминология тоже не раздражает. Слова типа «пескоструйка» переводятся поэтически легко и доступно для турецких потребителей моего магического дара переводчика. Жизнь скользит на всех парусах вперёд. К радости и счастью участников.

Я теперь знаю, как легко взвинтить себе дозу, и поэтому, становлюсь по-кошачьи осторожен с кубатурой и дозой. Зачем хуяриться до полусонных пинаков? Достаточно поддерживать бесперебойный бодрый похуизм. Это все что мне нужно. Не уставать, быть бодрым и не обращать внимание на полную неприспобленность окружающего мира к моему хрупкому утончённому существованию. Опий дает нам кожу гиппопотама. А с кожей такой толщины наверное дожили бы до глубокой старости повесы и бродяги пера — Есенин, Маяковский, Хемингуэй.

Хотя тоже ещё вопрос — Высоцкого, например, или Булгакова не спасла и дюймовая морфийная шкура.

Похоже, моя московская мечта, наконец, сбылась. Я живу в Москве. У меня есть ненапряжная работа с бесплатным питанием и чувство уверенности в завтрашнем дне. Одно плохо — некоторая зависимость от неведомого Коли.

Ну, я думаю таких коль в Москве много. Не пропаду.

Недавно прочел, что в Москве в этом году купили больше мерседесов-600, чем во всех странах Европы вместе взятых. О, здесь вертится безумное бабло! А оно привлекает и кайф — в количествах, думаю достаточных, чтобы вообще стереть Европу с лица Земли.

Москва плещется нынче в бабле, наркотиках и проходимцах гораздо более высокого полёта, чем ваш покорный слуга.

Булка пропал. Его нет уже несколько часов. На то чтобы переворошить библиотеку вверх дном хватило бы и пары.

Максимум часа три. Он не появляется всю ночь. Я уже несколько раз успел заснуть и проснуться, а его все нет. Чернота узбекской ночи растворяется в быстро проявляющемся рассвете. Зона, наконец, угоманивается в предутреннем сне.

Я пойду его искать. У меня нехорошее предчувствие. Пытаюсь кантануть Бибика. Бесполезно. Скотина спит как убитый.

Я спускаюсь с крыши и крадусь вдоль бараков к админу.

Библиотека у самой границе. Смотрит окнами на плац, где я обычно провожу развод. Вернее проводил, кажется, с последнего развода прошло лет двести, а не сутки. Три мушкетёра кончились. Теперь вот двадцать лет спустя. Какой бред. Мысли в голове не соответствуют поведению моего тела.

Тело напряжённо и готово к взрыву энергии. Я готов одним импульсом рвануть вперёд как кролик. В спасительный админ и зданию штаба.

В нас живут лесные инстинкты. Они хорошо проявляются в такие вот пограничные моменты. Я слышу и вижу на сотни метров. Я улавливаю малейшие оттенки запаха, я чувствую телом колебания воздуха. Я крадусь. Не зря у этого слова один корень с «красть». Я краду самого себя и свою задницу.

Булки нигде не видно.

Когда я дохожу до границы с админом, там сидят три сонных васька.

Блатные гвардейцы. Охраняют админ. Делаю шаг им навстречу. Ещё один. План пока не созрел, но я доверяю своему телу и мозгу, работающим сейчас в режиме овердрайв.

Из-за поворота со стороны штаба вдруг беззвучно появляется фигура в камуфляже. Форма его настолько непривычна на вид, что он напоминает робокопа. Сразу встаёт перед глазами картина с лысым роботом по-ковбойски крутящим свой Магнум.

«Как тебя зовут, сынок? — Мёрфи!».

За первым роботом-полицейским возникает ещё один. За тем ещё, ещё и ещё. Как в немом кинофильме. Урфин Джюс и его деревянные солдаты.

Васьки даже не успевают встать с корточек и поставить на землю кружку с чифиром. Она и только она нарушает тишину, покатившись с оглушительным грохотом по плацу.

Миг и васьки уже мешками лежат лицом вниз на прохладном утреннем асфальте. Их неестественные позы меня веселят. С чувством огромного облегчения я устремляюсь навстречу освободителям. «Я свой, я свой, я козел, не стреляйте братья!»

До робокопов остается ещё пара метров, когда вдруг что-то лупит меня шаровой молнией в основание шеи и везде сразу становится темно.

Объявляю тот день самым ебанутым днём моей жизни.

Событие, которое имело место быть с молниеностной сверхсветовой скоростью пристроило меня в жизни на многие годы вперёд.

В эти годы я не платил не за квартиру, не за свет, не за газ. Я был обут, одет и обкурен. Проблема была в основном, как убить время.

Иногда я с ужасом вспоминаю эти годы, а иногда с нежностью.

Пьеро заявила, что у Коли сегодня порожняк. Сказала, что это её страшно заебало и пора завязывать с «этим самоубийством».

Она, мол, еще хочет стать матерью. Меня немного возбудило её желание, ведь тут я бы мог ей пригодиться. Но вслух я этого не сказал, а просто с ней согласился. Я тоже хочу кого-нибудь сделать матерью. Но не сегодня. Сегодня обязательно надо вмазаться — в последний раз.

Слезу нахуй. Переломаюсь. Не в первой! Опыт такой работы имеется, товарищи.

Сейчас мы едем на Автозаводскую. На Пьерошке вязанный черный беретик и короткая замшевая юбка. Её Черные колготки сводят с ума. Каждый раз когда появляется возможность, я малодушно трусь об её упругие ягодицы. Благо вагон метро переполнен.

Артур тоже рыщет где-то по барыжным адресам.

Мы долго шарахаемся по прилегающему к метро микрорайону.

Ищем дом и подъезд.

На улице довольно агрессивная температура. Побочные эффекты Москвы Я так замёрз, что ссу прямо в подъезде, у мусоропровода.

Страшно ссать и осознавать, что вот-вот тебя спалят. Хуй с ним — не так страшно — с наркотиком, а вот если за эти непотребством?

Чтобы не шуметь, я ссу прямо в мусоропровод. Но звук получается такой, что заглушил бы Ниагарский водопад. Передвигаю струю на пол, и все дело кончается тем, что струя срывается и летит вниз до самого центра земли. Тут же к своему ужасу слышу, что Ленка начала дробный спуск с верхнего этажа.

Короткая борьба — и вот хуй уже втиснут обратно домой, ободравшись о полу расстёгнутую молнию турецких ливайсов. В отместку хуй извергает на меня целый литр уютно-горячей мочи. Он у меня немного «себе на уме».

Пьеро вернулась порожняком. Вот-вот расплачется. Теперь вся надежда на Артура. Как у него пошли дела мы не узнаем теперь пока не доберёмся до Тульской. Там они снимают комнату. А мобильные телефоны в те стародавние времена, внучек, были размером с тогдашние мобильные телевизоры.

К тому времени, когда мы дотопали от Даниловского рынка до коммуналки, я совершенно задубел. Коренная москвичка Пьеро тоже несколько посинела в своей юбчонке. «А я бедоваая девчоонка!»

Оказавшись в тепле, мы на время от радости забыли о уже маячившем на горизонте кумаре.

Артура ещё нет, и это вселяет надежду. Может привезёт лекарства.

Мы с Пьеро прилипли к огромной чугунной батарее старинной коммуналки. Жар от батареи и близость наших тел вдруг входят в унисон и я вдруг ловлю её взгляд.

Хотя может быть мне и показалось. Так давно не был с женщиной — несколько месяцев, проституток почасовых не считаю, что совсем потерял форму и забыл правила этой вечной игры.

Так она «ПОСМОТРЕЛА» или «посмотрела»? В этих дурацких сомнениях теряю драгоценные пять минут. Спасает Ленка.

— Я так вымерзла. Не сделаешь мне массаж?

— Ага, конечно, с радостью!

Господи, как прекрасно, что кто-то выдумал «массаж».

Массаж довольно не плавно переходит в жаркие долгие поцелуи. На Пьерошке остались только колготы и бюстгальтер.

Он цвета кофе с молоком. Значит, она не планировала сегодня раздеваться перед новым мужчиной. Иначе бы подобрала в цвет к колготам. Ой какие же вы девочки красивые в одних колготках! Я целую сквозь них прямо туда.

Как же приятно подниматься поцелуями от низа её плоского живота то узких жадных губ. Её телосложение похожее на Вероникино, но у Пьеро, непередаваемо красивый оттенок кожи. Думаю от злоупотребления соломой.

Мы так горячо друг друга тискаем, что напрочь забываем о существовании Артура, который уже топает к комнате по коридору коммунальной квартиры.

У нас остаются последние несколько секунд, пока он курочит входной замок.

Пьероша натягивает одеяло до подбородка, а я отбегаю и отворачиваюсь к окну. Если Артур увидит размеры моего рвущего ливайсы хуя, он все сразу поймёт. Хотя, думаю, как и любой другой мужик, он давно уже все понял, и молчит лишь из-за того, что я стабильно проплачиваю его дозу.

— Достал? Нашел? Где ты был? Почему так долго? Я уже сдыхаю, видишь?

Ленка атакует его сходу в лоб.

— Достал. Но не совсем то. Я у Паркетчика был.

— Артур!!!! Мы же договорились!!!! Только не эту дрянь!!! Ты же обещал!! Матерью клялся!! И мне привёз?

— Конечно привёз! Всем привёз.

— Скотина! Сволочь! Сколько привёз-то?

— Куб!

Артур быстро меряет комнатёнку шагами и мнёт в руках свой старый клетчатый шарф.

— А с этим что делать?

Кивает в сторону окна, где замираю от радости забытый всеми я.

— Да-да! А как же со мной! Я тоже требую лечения!

— Вам хватит на двоих. По пять точек. Оу-йе, вам точно хватит.

— Пять точек? Артур!! Здесь что, детский сад? Ни ей не мне, не голове, не жопе. Пять точек! Трудно было взять побольше?

— Эй, успокойся. Это — винт. Ви-и-инт, понимаешь?

— Винт, шпунт, какая разница. Неужели, какие пять точек в состоянии изменить хоть что-нибудь в этом грустном мире?

— Эти пять точек в состоянии изменить всю твою жизнь, я совершаю великий грех, тем что предлагаю их тебе.

— Заткнись Артур! На хрен кому нужна твоя патетика? Вколешь мне?

Ленка уже успела выскользнуть из-под одеяла и застёгивает уже домашний фланелевый халатик.

Предисловие Артура меня конечно заинтриговало. Поэтому когда он заканчивает с Пьеро и приступает с машинкой ко мне, я уже весь трясусь мелкой дрожью.

— Для первого раза рекомендую — закрой глаза и ляг на пол, ощущения неповторимые!

— Да не устраивай мне детский сад, я что на идиота похож? С пятью точек ща в космос улечу!

— Как хочешь!

Он ловко врубается в поток моей рабочей вены, слегонца контролирует и мгновенно вгоняет мне эти несчастные пять точек раствора, похожие на воду.

И — нихуя! Нихуя! Как я собственно и полагал.

От опиатов эффект начинает чувствоваться мгновенно. Ещё машинку не успеешь вытащить.

Винт же сперва принюхивается к вам. Он любит сюрприз. Он любит салют.

Видимо стоило послушать Артура и прилечь, закрыв глаза. Может тогда я бы чего-нибудь почувствовал. Продолжаю прислушиваться к своему телу. И в этот момент, вошедший в меня жидкий бес, решает заявить о себе вслух.

Представите себе всю сеть кровеносных сосудов которыми нашпиговано наше тело. От огромной аорты, до самых мельчайших сосудиков в кончиках пальцев.

Вся моя кровь одновременно и везде вдруг взыграла шампанским.

Но не пенным, безумно рвущимся из бутылки, а уже полуспокойным, искристым в бокале, когда пузырьки подплывают к поверхности и выстреливают вверх маленькими колючими фонтанчиками.

Эти искристые фонтанчики вдруг вдарили в моей крови по всему телу, и это сверхчеловеческое не с чем несравнимое ощущение, длилось долгие пять-семь секунд. Эти пять секунд потрясли мир. Все что я знал до этого — оказалось говном. Мне открылось великое откровение. Мне открылась истина. Мне открылся бог. В комнате стало светло и тепло как в Ялте в яркий солнечный день.

Когда пузырьки угомонились, я вдруг понял, что переродилось все моё тело. Каждая клеточка обновилась, омолодилась, ободрилась чрезвычайно и наполнилась невыносимым счастьем.

Я стал прыгать по комнате. Мне казалась, я легко допрыгну до потолка. Я быстр. Я настолько молниеносен, что, кажется, вижу, как движутся молекулы и атомы воздуха. Я быстрее их! Я само совершенство!

После десяти прыжков, по настоятельной просьбе ошалело наблюдающих за мной хозяев комнаты, я остановился. Даже не запыхался!

Как трёхлетний ребёнок. Все тело звенело от радостной сильной светлой энергии с каким — то лёгким эротическим оттенком.

Я так люблю её. Я так люблю Артура. Я всех-всех всех так сильно люблю! Весь этот волшебный мир — он же мой мир! Я его главная часть. Мне так хорошо от этого знания.

Я глянул на Пьерошку, вспомнил о том, что было в комнате до появления Винта и дал себе слово притащить её к себе домой. Завтра же! Я излюблю, изласкаю её до потери пульса.

Ночь пролетела как одна секунда. Домой я, конечно, не поехал. Терять таких фантастически классных собеседников? Которые говорят так же как и ты — обгоняющими и запрыгивающими друг на друга словами? Ну, уж нет.

Часто вмазавшись винтом люди в одном помещении как бы сливаются в единую массу, понимающую и ощущающую самое себя.

Всю ночь я меряю комнату шагами и выпытываю Артура как варить винт. И что это вообще такое.

Процедура, судя по всему достаточно сложная, но самое главное, что я для себя открыл — этот божественный сказочный винт я смогу варить сам. Научусь и сварю. Все компоненты продаются, по словам Артура прямо на Лубянской площади, через дорогу от главной конторы КГБ, не знаю как уж оно там называлось на тот момент времени, и как оно завтра себя перекрестит, суть не в вывеске.

Если я смогу сварить винт сам, я не буду нуждаться ни в Юре, ни в Коле, ни в Артуре и даже Пьеро. Я буду сам заказывать музыку вот так. Как чудесно изменилась жизнь. Наука, брат!

Ого, а уже на работу пора. Я свеж и бодр, как будто вернулся из отпуска. Поправляю галстук, плескаю в лицо водой. Готов.

Ленка настаивает, чтобы я выпил какое-то снотворное. Она считает, что моя нижняя челюсть «ведёт себя неадекватно». Действительно, нижняя челюсть танцует какой-то безумной пляской. «Сонник успокоит челюсть, тебя в сон клонить не будет ещё часов десять, не переживай!»

Я звоню с работы Стасу. Месяц назад умер кто-то из его питерской родни, и вот уже неделю Стас, безумный художник и ебарь всего живого, мой сосед. Ему не пришлось воровать сейф, чтобы переехать на Родину. Все же Питер ближе, чем Ташкент. Стаска! Я соскучился!

Мы вместе пробовали хандроз, он должен, он просто обязан отведать теперь винта. Куплю все компоненты, Артур наварит у своего Паректчика и ухуяримся. Только теперь я уже влуплю целый куб! А то и полтора! Если меня с пяти так проняло, что будет с куба? Рай.

Кажется, рабочий день уже кончился. А хули же я тут сижу?

На Лубянку!!

Туйчи Имомов добрался таки до Алматова. Генерал-лейтенанта. Министра внутренних дел республики Узбекистан. На тот период самому любимому и обласканному цепному псу в гвардии мудрейшего.

Выходец из Самарканда, отец нации постарался занять все ключевые посты «самаркандской» командой. Его умелое лавирование между Европой, Россией и звезднополосатыми ещё не раз восхитит истриков. Будучи занят этими играми, мудрейший передал Алматову гиганские полномочия внутри страны.

Такими полномочиями мог наверное похвастаться разве что только Лаврэнтий.

Закир Алматов не любил беспорядков. А ещё больше он не любил, когда в дела его ведомства лезет другое, то которое вечно прикрывается интересами национальной безопасности и в котором слишком уж много хитрых, продажных и ленивых «ташкентцев».

Как только удалось выяснить, что приказ этапировать Бурята в папскую зону поступил непосредственно из недр ташкентского СНБ, генерал Алматов, большой любитель рядиться в снежнобелые мундиры с новой узбекской полупиночетовской символикой, отдал два приказа. Штурмовать учреждение силами Наманганского ОМОНа и немедленно доставить на ковёр зарвавшегося в конец подполковника Умарова К.К.

Зона сполна расплатилась за двое суток беспредельной свободы.

Пизды дали всем. Абсолютно. От барачных до последней петушни.

Наманганскому ОМОНу плевать на дипломатию и институты стукачей. Вооружённые какими особыми, белыми дубинками омоновцы избивали всех без разбору. Крепко хуярили. До сих пор помню их выверенные чёткие удары. От них нигде невозможно было спрятаться.

В бараках они перебили нам всю посуду, телевизоры, изорвали матрасы и простыни. Все что можно было высыпать, разбить, растоптать, изорвать, было вытряхнуто, раздолбано, истоптано, разорвано.

Погром длился несколько страшных часов. Так наверное эсэсовцы долбили варшавское гетто.

К вечеру, под занавес в зоне появился Имомов.

Он вальяжно прошёлся по всему периметру. Один.

Заглянул каждому в глаза. Торжественно и гордо. Он не вымолвил не слова. Молчал. Все говорил его взгляд. Он был Царь, Бог и Само Государство. И он победил.

Бурята мы больше никогда не увидели. Его инвалидная коляска, искореженная и согнутая так будто по ней проехал танк, целых десять дней стояла рядом с рубкой ДПНК. Чтоб все видели. Эта коляска стала символом, памятником поверженного папского восстания. Однозначно самого крупного ЧП за всю мою не самую короткую отсидку.

Ходили слухи, будто Бурята раскрутили по двум статьям за папскую смуту. Так же говорили, что он приезжал по решению братвинского сходняка, чтобы ёбнуть запустившего лапу в общак Сеты-ага. Если так, то он изначально знал, что восстание обречено и его раскрутят.

И чтобы не что не помешало этой миссии, вошел во временный союз с Дядей.

Хотя, с каждым днём появляются все новые и новые версии событий. Но истинную правду, как и истинную правду о любой революции или перевороте, удавшегося ли или неудавшегося всегда знают немногие, а в нашем случае только трое — Бурят, Дядя и крышевавший Дядю офицер из ташкентского СНБ.

Самого же Худого Косыма не уволили, даже не перевели в другое учреждение.

Просто поменяли должность. Они не смогли доказать его причастность к большой катке и единственное, что ему предъявили — халатное отношение к дежурству, так как беспорядки вспыхнули именно в его смену.

Поэтому и наказывать сильно не стали. Просто назначили начальником спецчасти. А для человека дядиного масштаба, это просто была могила.

После практически тотального контроля над жизнью зоны и львиной доли её теневой экономики, он стал стеречь архив с личными делами зэка и вычислять, сколько кому осталось срока. Без права захода на жилую зону. Это был конец.

Но самая поганая новость была в том, что за сорок минут до начала штурма зоны, позади библиотеки кто-то подрезал Булку.

Его схватили сзади рукой за горло и вогнали заточку в левую почку.

Наверно ту самую заточку, которую я вынес в зону для этого негодяя Дончика. Будь оно все проклято. Я вынес нож, которым зарезали моего друга. Пусть в зоне нет настоящих друзей. Пусть он был стукач и мразь, как и я впрочем. Все равно я ненавижу тех, кто сунул ему в спину штыря.

Зона-то тогда была воровской, по-настоящему воровской, что же эти твари повелись глянуть ему в лицо? В спину… Если мне подвернётся возможность сделать гадость блатным я обязательно её сделаю. Давить их буду при каждой возможности. Пока они не вгонят заточку в меня или не передохнут сами.

Олежка, удивлённо хлопая глазами сам дотопал до санчасти оставляя неровную цепочку кровяных клякс на асфальте папского плаца.

Его вывезли в районную больницу за час до начала омоновского штурма.

Больше я никогда ничего о нем не слышал.

События теперь приобрели сверхсветовую скорость. По дороге с работы, на правах эксперимента я взлетаю вверх по движущемуся вниз эскалатору.

Хоть бы пот прошиб. Ни хуя! Свеж и бодр!

Хватаю два фанфуря Солутана на Лубянской площади, это же сокровище — четырнадцать кубов винта можно сделать, и в следующую секунду я уже ломлюсь в артурову дверь на Тульской. Винт — это машина времени.

— Ты что, совсем офонарел? Нет, нет, нет и ещё раз нет! Нельзя!

— Артур, ну не крути задницей. Половина — Паркетчику. Половина половины тебе! Согласен? А?

— Ты сдохнуть захотел? Пожалуйста! Только без меня, ладно? Ты ведь до сих пор еще кайфуеешь, пойми! Куда тебе ещё! После того броска организм будет восстанавливаться минимум неделю. Если не две! Вот представь теперь — сегодня мы опять врежемся, это значит ещё на сутки уйдём с орбиты. Ещё сутки — ничего не жрать, не спать.

А знаешь какой будет отходняк? Людей с петли вытаскивали, с петли!! Депресняк такой будет, жить не захочешь. Успокойся, хорошо.

Спрячь Салют. Через дней десять замутим.

— Артурик, я уже и Стаса пригласил. Стас завтра из Питера приедет!

— Ты ещё и его хочешь подсадить? Господи, что же я наделал, прости меня Господи!

— Да не ёрничай ты!

— Убирайся вон отсюда! Слышишь! Вон! Не каплю теперь через меня не получишь, понял?

— Иди нахуй, скотина!

— Погоди, погоди, послушай! Через несколько часов у тебя начнётся отходняк. Вот возьми колеса-сонники. Запей их пивом. Ты должен поспать. Почти сутки твой мозг пёрло винтом, он не нуждался в допамине и твой организм его не вырабатывал. Сейчас ему понадобится несколько часов, чтобы восстановить производство. Эти несколько часов тебе покажутся кошмаром. Все будет ужасно, и вероятно ты захочешь покончить с собой. Депрессия наступит страшнейшая.

Это нормально. Это не твоя жизнь зашла в тупик и тебя никто не любит, это просто отходняк. Дисбаланс химический и все. Это пройдёт как только наладится баланс нужных веществ в мозгу. Нужно покушать и поспать. Постарайся уснуть и не делай глупостей, хорошо?

— До свидания.

Артур был прав отчасти. Да, лёгкость из тела выскочила, и её заменил свинец. Но вешаться мне не захотелось. Просто из-за Артура было обосрано настроение. Но завтра приезжал Стас, а у меня было две банки салюта. Ближайшие сутки обещали быть фантастически интересными.

Новым начальником оперчасти назначен кирзовый сапог Валиджон. Они выбрали самого тупого из всех дядиных оперов, и назначили на ТАКУЮ должность.

С ним просто невозможно разговаривать. С ним не возможно работать. Это надо себя не уважать.

Я не прощаю людям три вещи: высокомерность, жадность и тупость.

Валиджон сплошь состоит из этих замечательных качеств. А на оперативной работе они просто опасны для окружающих. Я думаю, Имомов выбрал Валиджона именно за тупость. Уж он точно не сможет спланировать и организовать государственный переворот.

Созданная нами под дядиным руководством структура работает как никогда чётко. Просто ни информация, ни заработанное бабло не поступают теперь в штаб. А это значит и крыши у нас больше нет.

Мы с Бибигоном понимаем, что это все очень временно и, что хуй медленно подкрадывается и к нашей жопе, и к созданному бизнесу, поэтому живём одним днём. Закат римской империи. Вандалы уже лупят тараном в ворота нашего рукотворного резинового города солнца.

Очень трудно представить мир без дяди. Все скоро рухнет. И скорее всего, похоронит под остатками нас. Может быть Булке даже повезло, что он вышел из игры.

Артур отказался сварить нам винт.

Мы стоим со Стасом на Лубянке и ищем варщика-добровольца. У нас есть все. Нужен только Маэстро. И он вскоре появляется с командой из пяти доходяг.

Его зовут Толян. Винтовой общине известен как Трубач. Мы едем в Новогиреево.

В квартире у Натахи нас человек пятнадцать. Трубач сразу бодро берётся за дело. А Стас берётся за гитару. Он хочет сочинить песню, посвящённую Танюшке. Он все ещё её любит. Как и я все ещё люблю Веронику.

Я сажусь в ногах Трубача и беру свой первый урок винтоварки. Каждый жест мессира кажется мистическим.

— Вы надолго здесь?

Это спрашивает тощий блондинистый паренёк, которого все зовут Немец.

— Да нет — как сварит заберём свою доляну и отчалим.

— С этой квартиры никто никогда быстро не отчаливал.

Немец нервно смеётся. У него плохие зубы и смрадное дыхание.

— Где тыыы? Милааая, гдеее тыы? Ответь мне где тыы?

И так уже восемь часов подряд. Стас двинулся винтом и ему кажется, что он написал гениальную песню. На самом деле он окончательно заморочился, повторяя один и то же аккорд и подвывая «Где ты, милая, где ты?»

Хотя нам всем очень нравится его слушать. Мы все любим Стаса и его песню. И весь мир.

Пошли третьи сутки Новогиреевского марафона. Я отпросился с работы.

Все время к Трубачу приходят разные люди и просят сварить винт.

Днём и ночью, которые у нас давно перемешались.

Мы не спим третьи сутки. Столько же не едим. Воду пьём изредка, но по многу. Курим только сигареты с ментолом.

Уже давно кончились кубы которые мы спонсировали со Стасом, но Трубач не гонит нас. Он стремится передать мне знания, хочет сделать из меня подмастерье. Меня это очень устраивает. Люди стремятся создать семью, подняться по карьерной лестнице или переехать на ПМЖ в страны бенелюкса. Мне это все не нужно нахуй — ведь есть винт.

Мы двигаемся каждые три-четыре часа. Вены на правой руке почти все уже исчезли. Этот винт сжигает их раз в сто быстрее, чем опий.

Но каков приходец!!

На шестые сутки кто-то сдаёт хату участковому. Пока менты ломают дверь и скачут по кустам отлавливая разбегающихся адептов, я, Трубач, Натаха и Стас спускаемся через шахту в подвал. С нами ценный груз — «аптечка».

Мобильная лаборатория Трубача.

Стас вынужден ехать назад в Питер, там какие-то заморочки с оформлением наследства. Обещает вернуться в конце недели.

Я поселяю у себя Трубача и Натаху. Во-первых, я должен окончить курс винтоварки, а во вторых, мне кажется, у меня есть гарантированные шансы переспать с Натахой. Мы движемся с такой скоростью, что кажется, весь остальной мир застыл.

У Бибика сдают нервы. За каждым его шагом в столовой следят.

Его должны хлопнуть в любую минуту. Пирожки печь и работать с его молодыми трубочистами Бибик бросил.

— Я на Таштюрьму заяву накатал, поедешь со мной?

Это значит, что Бибик написал заявление о переводе в спецподвал Таштюрьмы. Наседкой в камеру. Сроку у него впереди ещё семерик.

Минимум. Несмотря на все вольготные условия, через два года в спецподвале, он начнет харкать кровью. Туберкулёз любит тюремные подвалы.

Я желаю Бибику счастливого пути. Скучать без него сильно я не стану.

Да, имейте в виду, когда вас посадят, а в нашей стране я именно так бы поставил вопрос, так вот когда вас посадят, и вы окажетесь в маленькой камере в подвале, где будут ещё два-три человека, один из них — это бибик. Скорее всего, самый горластый и блатной.

Если же вас кинут в огромную «хату», человек на сто, все равно не щелкайте еблом, бибик скорее всего смотрящий за хатой.

Говорите о чем угодно, но не о своей делюге. И ничего не бойтесь. Все так же как на свободе. Масштабы только помельче. Вы не пропадёте, я уверен.

Я увольняюсь с работы. На двенадцатые сутки марафона работа становится бессмысленным занятием. На весь полученный расчёт я покупаю Солутан, реактивы, поливитамины и йогурт. Йогурт хорош по гулкому винтовому сушняку.

Я без пяти минут варщик! Поздравьте меня! Готовлю практически уже сам под наблюдением Трубача! У нас теперь своя точка на Лубянке. Я принимаю там пионеров и мы варим им винт.

Мы даруем миру счастье!

Натаху никак не застану одну. Искры так и пробегают между нами.

Но ни ей, ни мне не хочется обижать Трубача.

Вмазавшись, они уходят в ванну и трахаются там в воде.

От криков и стонов Натахи я дрочу в комнате, как одержимый бесами.

На девятнадцатые сутки непрерывного марафона, во время эксперимента с целью изготовления революционно нового винта я передозируюсь и вижу Бога.

Бог настоятельно рекомендует мне ехать в Ленинград и соскакивать с винта.

Название Санкт-Петербург- это от лукавого, все время твердит Бог.

Встав с прихода и не прощаясь с Натахой и Трубачом я уезжаю в Питер. Мне нужно соскочить. Кажется с головой происходит что-то неладное.

Оставшись без винта голова совсем отказывается работать. Спрыгнуть с винта оказывается в миллион раз тяжелее, чем с опиума. Нужно чтобы вас привязали к кровати и закрыли на амбарный замок.

Иначе вы достанете винт и вхуячетесь.

В Питере я сразу втридорога беру дешёвенький винт на Климате.

Нахуй мне их говенный винт. Я ученик Трубача. Просто надо было отобрать у Трубача аптечку.

Возвращаюсь в Москву.

Всю дорогу в поезде пытаюсь просраться. Я не ел толком более двадцати дней и теперь вот потерял способность срать.

Когда я смываю воду в унитазе, она ещё долго, с полчаса журчит у меня в ушах. Это что, глюки?

В квартире на Щелковской новые замки. Траханье в ванной довело до того, что голубки затопили весь подъезд до первого этажа.

Приехавшие хозяева, не обнаружив меня, выдворили Натаху с Трубачем на улицу. Они так же забрали мой паспорт в залог, до тех пор пока не заплачу за ремонт всего подъезда.

Какие мелочные, ничтожные людишки.

Обнаружить в Новогиреево Трубача с Натахой не удается. Я будто бы потерял родных. Особенно я скучаю по Натахе.

Красивая стерва.

Переночевав на крыше дома Немца я пиздию у него «аптечку».

Теперь у меня есть своя лаборатория. Заслуженая. Солутан найдем в Ташкенте.

Да. Я возвращаюсь в Ташкент. Я буду первым кто сварит ташкентский винт.

У меня будут свои ученики. За мной пойдут! Я адепт винта и я должен передать великое учение. Поэтому я не умер от передоза на Щелчке.

Это святая, божественная миссия, и ни кто, ни один человек или злой дух, меня не остановит.

Самое главное, чтобы вернулась способность срать. Этот запор уже начинает угнетать.

… Когда зона становится размером со спичечный коробок, и я понимаю, что моей карьере стукача и подпольного цеховика пришёл полный конец, президент Узбекистана подписывает указ об амнистии.

Меня переводят на колоное поселение.

Через двадцать один день после указа меня с остальными сорока двумя счастливцами переводят в пересыльную тюрьму.

Когда воронок выезжает из папских ворот, за которыми я прожил ещё одну из своих многочисленных жизней, сидящий рядом со мной узбек делает жест руками, будто умывает лицо и произносит: «Ааллоху Акбар».

Трое суток живу уже в Домодедове. Жду рейс тёти Марины. Благодатный Винт покинул моё тело и теперь я все время сплю.

Попытки срать давно оставил как тщетные.

Скорее бы в Ташкент. У меня в рюкзачке англо-русский словарь, Бхагават Гита и набор для варки винта…

На четвертые сутки отсыпания и отъедания у бабушки, мне наносят визит сотрудники уголовного розыска из Мирабадского РОВД. У них ко мне много вопросов.

А я так сильно хочу спать. Когда-нибудь в этой жизни я высплюсь, наконец?

Они ищут какие-то деньги. Глупцы. Ибо не ведают, что творят.

На коробочку с освящёнными Кришной магическими атрибутами они не обращают никакого внимания.

«Собирай шимоткя, Шурикь»- улыбаясь, басит один из них: «Турма паедишь теперь!»

Я сел в узкий шкапчик, который приделывают сзади к ментовским козликам и покатил на встречу Алишеру, Булке, Бибику и пятому прокуратору Иудеи, всаднику Понтию Пилату.