Томас Карлейль в своем исследовании Французской революции, описывая шествие тысячи двухсот депутатов 5 мая 1789 года, в первую очередь глядит на «величайшего из депутатов нации», то есть Мирабо. Во вторую же очередь он ищет самого незаметного. «Да вот же он! — говорит Карлейль — вот этот незадачливый человечек в лиловом фраке, чистенький, незначительный. Это Максимилиан Робеспьер».

Конечно, Карлейль написал не столько исследование, сколько поэму в прозе о Великой революции, и его оценки — далеко не последнее слово Истории.

И все же он прав уже в том, что сравнивать этих двух людей, как кажется, можно только по контрасту. Трудно представить себе более непохожих.

Вот они: аристократ и буржуа; человек, вся жизнь которого была увлекательнейшим романом любви и сладострастия, тюрем и побегов из них, долгов, дуэлей — и тихий адвокат из Арраса; урод, покорявший женщин темпераментом, красноречием и мощью своей личности — и молодой человек приятной, но заурядной наружности, довольно равнодушный к прекрасному полу. Один — пламенный провансалец с итальянской кровью в жилах, другой — тихий чистенький северянин. Робеспьер никогда не был женат; бракоразводный процесс Мирабо, как и судебные тяжбы его отца с его матерью, были чуть не самыми громкими за все XVIII столетие.

Род Мирабо дал столько замечательных людей, что Дюма, Пикулю или Морису Дрюону хватило бы на десяток романов — и притом достаточно было бы следовать фактам, ну, может быть, кое-где сдабривая их семейными преданиями. Род Робеспьеров — это поколение за поколением судейских чиновников, принадлежащих к элите аррасского третьего сословия, не меньше, но и не больше. В нем были добросовестные, порядочные люди — их гораздо больше, чем в роду Мирабо, но вплоть до последнего десятилетия XVIII века ни одного, кто бы чем-то заметным отличился. Словом, Робеспьер — это «типичный представитель третьего сословия», занимающий свое законное место в обществе, невысокое (если он иногда подписывался «Деробеспьер», то только из безобидного тщеславия), но прочное положение, тогда как Мирабо — представитель высшего сословия, но явно нетипичный, представитель высшей знати, но, в отличие от Робеспьера, деклассированный.

Таковы они как люди. Но и как политики — они почти во всем антиподы.

В тот короткий период, когда их судьбы пересеклись — это было в Учредительном Собрании, членами которого оба они были, — им дали такую характеристику: «Мирабо — факел Прованса, Робеспьер — свеча Арраса». Действительно — пылающий факел и свечка, горящая ровным слабым пламенем…

Один — блестящий тактик, который мечется из стороны в сторону, держа в уме свою основную цель, но при этом готовый добиваться ее разными средствами, настолько разными, что неизбежно задаешься вопросом, есть ли у него какие-то принципы. Другой — строго принципиален, пожалуй — слишком принципиален.

Один — оратор от Бога, другой колоссальным трудом добился того, что стал хорошим — может быть, очень хорошим оратором, но никак не более того. Мирабо, как и Робеспьер, читал речи по бумажке (причем ему сочинял эти речи целый штат спичрайтеров, а Робеспьер писал их сам). Но при этом Мирабо умел также и блестяще импровизировать, Робеспьеру это дано не было.

Мирабо запятнан буквально всеми пороками[9], но он неповинен в крови, пролитой Революцией. Робеспьер — человек честный, можно сказать, безгрешный, но он, при всех его добродетелях, стал символом Террора, на его совести тысячи жертв.

Однако Робеспьеру, который в талантах не мог сравниться с Мирабо, удалось то, чего не мог сделать тот. Возглавляемый им Комитет общественного спасения сумел-таки переломить ход событий, остановить сползание страны к полному хаосу и восстановить — пусть чудовищной ценой — некий порядок и власть, которую все волей-неволей должны были признавать, которую должны были слушаться.

Жизнь Мирабо была невероятно яркой; жизнь Робеспьера — довольно-таки тусклой. Но последние два дня его жизни были намного драматичнее, чем все приключения, выпавшие на долю Мирабо.

Однако при всех различиях есть одна, решающая черта, которая их роднит. Мирабо и Робеспьер — единственные два человека, которых без сомнений можно назвать вождями Революции. (С некоторыми колебаниями можно добавить к ним Дантона.)

Французская революция вообще не была революцией вождистского типа. Вождей революции в точном смысле этого слова в ней не было вообще. Да и с вождями партий…

Нынешняя политика вообще не знает политических партий как таковых. В Украине, к примеру, есть только партии вождей. Нет либеральных или социал-демократических партий: есть партия Тимошенко, партия Порошенко. Также и большевистская партия — это прежде всего партия Ленина. В других странах этот принцип выражен не столь ярко, но и там в наши дни роль вождя очень значительна (например, «партия Ле Пен»). Французская революция относится к другой исторической эпохе, и если, к примеру, жирондистов иногда называли «бриссотенами» (по имени одного из их лидеров Жака-Пьера Бриссо), то это сильное преувеличение. Почему Бриссо, а не Верньо, лучшего оратора жирондистов? А может быть, Жансонне, Кондорсе или Петиона? Любого из них можно с известным правом назвать лидером жирондистов, а потому никого из них нельзя назвать вождем.

И уж тем более в революции в целом нет возможности назвать ни вождя, ни даже лидера. Но все-таки было два человека, которые в определенный период олицетворяли собой Революцию. Эти двое — Мирабо и Робеспьер.

И при этом ни тот ни другой, имея колоссальное влияние, так и не сумели стать вождями партии, и потому огромная популярность сыграла в их судьбе двусмысленную, можно даже сказать — роковую роль.

И последнее. Возможно, именно Мирабо, точнее, разоблачение пресловутой «измены Мирабо», о которой речь пойдет ниже, по контрасту вызвало, так сказать, дух Робеспьера. Разочаровавшись в Мирабо, народ пошел за его антиподом. Ярко сформулировал эту мысль французский историк Эдгар Кине:

«Махинации Мирабо имели два последствия, сказавшиеся на дальнейшем ходе революции. Его пример сперва возбудил, потом узаконил подозрение. Каждый мог думать, что его обманывают. При этом открытии нация в одну минуту постарела на несколько лет.

Второй результат — желание найти неподкупного. Где тот правдивый человек, которого нельзя купить за все золото мира? Существует ли он где-нибудь? Пусть он появится, с чистым сердцем и чистыми руками: и народ отдастся ему. Продавшийся Мирабо вызвал появление неподкупного Робеспьера».

Может быть, даже наверно, это преувеличение историка-романтика (XIX век дал множество историков романтического направления), и роль Мирабо в «старении нации» была не столь уж важной. Но посмотрим, кто эти люди и как складывались их судьбы.

Как уже было сказано, род Мирабо дал целую плеяду замечательных людей. К примеру, если верить семейному преданию, в битве при Кассано дед великого Мирабо получил приказ остановить атаку своего полка. Выполнять приказ он не хотел. Но приказ есть приказ — и что же он сделал? Он повиновался: велел солдатам лечь и, подражая Баярду или предвещая Бонапарта, устремился на мост, один против армии принца Евгения. Вражеский огонь чуть не снес ему голову, которая потом держалась только благодаря железному воротнику, торчащему из-под галстука («это было в том бою, где я был убит», — говаривал он потом, не слишком отклоняясь от истины).

Еще одна семейная легенда, и уж тут вполне достоверная, рассказывает о представителе другой ветви семьи, инженере Рикетти, который решил построить канал, соединяющий Средиземное море с океаном. Опасаясь не дожить до конца строительства, он торопил дело; между прочим, ради этого он даже — что бы вы думали? — оплачивал больничные листы. Он решил, что так больше шансов, что заболевший выздоровеет и сможет еще работать.

«А как же иначе?» — спросят читатели. В том-то и дело, что никогда такого не было! Всегда само собой разумелось, что за работу платить надо, но платить за безделье (например, если кто заболел) нелепо. Сам виноват, пусть сам и выздоравливает. Решение Рикетти было беспрецедентным!

До конца строительства он все-таки не дожил (канал достроили через полгода после его кончины), а вот семью разорил. Впрочем, получил титул барона. А другая ветвь семьи — та, которая интересует нас, — влилась в высшую знать Франции, глава семьи носил титул маркиза, его старший сын — графа.

Канал «Миди» существует и сейчас; он потерял экономическое значение, зато стал приманкой для туристов и является непременным объектом всех туров по Провансу.

Однако вернемся к деду Мирабо. После того как он «был убит при Кассано» и получил прозвище Серебряный воротник, он оставил службу и отправился лечиться. Там встретил молодую девушку — богатую наследницу и одну из красивейших женщин своего времени (по крайней мере, такая потом шла о ней слава) — и умудрился такой, какой он есть, обольстить ее, женился, прижил семерых детей и дожил до 70 лет. По тогдашним временам и для здорового человека это можно было бы счесть долгой жизнью.

Из семи детей выжило трое, все мальчики, и все они тоже были довольно-таки примечательными людьми. Второго сына, Бальи де Мирабо, собирались сделать морским министром и представили всемогущей фаворитке, госпоже Помпадур, он ей вроде бы и понравился, но оттолкнул своей непримиримостью. «Как жаль, — сказала она, — что у всех Мирабо такие горячие головы!» — «Мадам, — ответил он, — умные и холодные головы уже наделали столько глупостей, что, возможно, не мешало бы испытать горячие».

Не знаю уж, был он прав или нет, во всяком случае, портфель министра отдали другому. Однако пора перейти к старшему сыну, Виктору Рикетти маркизу де Мирабо.

Он родился в 1715 году. В отличие от отца, не стремился к военной карьере. Тем не менее его отправили в военную академию, и он даже участвовал в польской войне (Франция воевала за то, чтобы вернуть Станислава Лещинского на польский трон). Впрочем, воякой он оказался довольно жалким и как только получил наследство (в 1740 году), тут же оставил службу.

Годом раньше он познакомился с великим Шарлем де Монтескье, который следующим образом охарактеризовал молодого офицера: «Сколько гениальности в этой голове, и как жаль, что из нее можно извлечь только буйство!»

Действительно, Виктор Мирабо был человеком весьма замечательным, но почему-то все его немалые достоинства шли только во вред (то же, с оговорками, можно сказать и о его великом сыне). Он мечтал преобразовать политэкономию, мечтал о славе и богатстве. Чтобы стать богатым, он женился на очень богатой (как он рассчитывал) невесте, но просчитался. Практические занятия политэкономией привели его к разорению. Что же касается славы, тут он добился большего. Когда ему было около 50 лет, он разом из заурядного провансальского дворянина (пусть маркиза, но провинциального маркиза, следовательно, знатность его второго разряда) превратился в одного из самых знаменитых людей Европы. А именно: в 1750-х годах Виктор Мирабо выпустил два эссе. Первое, под непритязательным названием «О собраниях в провинции», посвящено идее местного самоуправления. Он предлагает создать по всем регионам Франции провинциальные Штаты (то есть представительные собрания — облсоветы, сказали бы мы) с правом устанавливать налоги. При этом он предлагает дать в них третьему, самому многочисленному сословию двойное представительство — столько же мест, сколько имеют духовенство и дворяне вместе взятые.

«И все, — спросит читатель, — и это так важно?»

Но обе эти идеи сыграли колоссальную роль в 1789 году. Впрочем, тогда уже мало кто помнил, что первым эти идеи высказал маркиз Мирабо, а сорока годами раньше никто не помышлял о созыве Штатов, так что на первую брошюру большого внимания не обратили. Зато вторая произвела фурор, а ее название оказалось столь броским, что маркиз Мирабо сделал в дальнейшем это название своим прозвищем. Она именовалась «Друг людей»[10].

В сущности, и это эссе не так уж интересно. Но целый ряд фраз из него произвели огромное впечатление на публику и вошли в историю. «Рантье — это наслаждающийся жизнью бездельник, — писал маркиз Мирабо, — большинством своих бед общество обязано ему… владельцы крупных состояний в государстве — все равно, что щуки в пруду… гнев Божий питается слезами угнетенного народа…»

В наши дни подобные максимы ни на кого не произведут впечатления. Но когда подобные вещи говорят впервые — впечатление колоссальное. И еще была в эссе одна пророческая фраза: «Те, кто не видит опасности, слепы, ибо мы подошли к ней вплотную».

Маркиз Мирабо тут же прослыл большим авторитетом в области экономики, а доктор Кенэ, врач мадам Помпадур, включил его в свой список экономистов-«физиократов». Сам маркиз несколько более реалистично оценивал свой труд, но слава кого угодно собьет с толку: он стал важно рассуждать о «естественном порядке» и «чистом продукте»[11], он очень надеялся стать министром. Но его сильно компрометировал (так он считал) его непутевый сын…

Вот мы и подошли к личности первого из наших героев.

У маркиза Виктора Мирабо с женой было 11 детей, из которых выжили пятеро. В 1749 году маркиза Мирабо родила очередного ребенка. Роды были трудными, и мальчик родился на свет уже несколько изуродованным: у него была непропорционально огромная голова, вывернутая нога и уздечка на языке. Боялись, что он так и не научится говорить, но страхи оказались напрасны: научился, да еще как! Мальчика, которому предстояло затмить славу отца, назвали Оноре Габриэлем.

Отец, знавший, что в роду Мирабо рождаются одни красавцы, был горько разочарован, и это разочарование сыграло решающую роль в жизни Оноре Габриэля, а может быть, правильнее сказать — в судьбах Франции. В три года — новое несчастье: оспа, которая тогда не щадила никого. Рябым был, к примеру, также и «Мирабо простонародья» — Жорж-Жак Дантон; но Оноре Габриэль был изуродован оспой сильнее других, поскольку ребенка крайне неудачно лечили, и лицо его превратилось в какую-то страшную рожу. «Твой племянник уродлив, как отпрыск Сатаны», — писал Виктор Мирабо своему брату Бальи. И в дальнейшем он крайне отрицательно и пристрастно относился к старшему сыну, предпочитая ему второго сына — Бонифация виконта Мирабо, вошедшего в историю под прозвищем Мирабо-Бочка.

А между тем мальчик рос невероятно способным ко всему — к наукам, к добру и к злу, к злу особенно. Его брат Бочка позже говаривал: «В другой семье меня бы считали человеком умным и порочным. Но когда меня сравнивают с братом, меня считают относительно добродетельным, но зато дураком».

Однако отец не желал видеть в старшем сыне никаких достоинств, одни недостатки, которые были, были! К пятнадцати годам юному Мирабо уже угрожает исправительный дом, причем, по мнению отца, «его необъяснимое умственное расстройство неизлечимо». Идею насчет исправительного дома еще можно оправдать, но мнение об «умственном расстройстве» понять очень трудно. В 1768 году юноша попадает в крепость — в первый, но далеко не в последний раз — по просьбе отца, который вытребовал для этого специальное «королевское письмо». Об этих письмах надо сказать несколько слов.

Словосочетание lettre de cachet не имеет русского аналога, их называют «закрытыми письмами», «личными королевскими приказами» и еще как-то. Мы позволим себе назвать их «королевскими письмами», по такому письму во Франции можно было арестовать и отправить в тюрьму любого человека без предъявления обвинений. Ими широко пользовались многие аристократы, которым сравнительно легко было добиться подобного письма. Но маркиз Мирабо был в этом отношении уникален: за свою долгую жизнь он раздобыл около 40 «королевских писем» против своих жены и детей. Сам он как-то раз с черным юмором добродушно рассказывал о себе:

«Я встретился со своим другом, которого не видел 20 лет; у нас состоялся с ним следующий разговор:

— Закончен ли ваш процесс с госпожой маркизой? — любезно спросил меня друг.

— Я его выиграл, — гордо ответил я.

— Где же она?

— В заточении.

— А ваш сын?

— В заточении.

— А ваша дочь из Прованса?

— В заточении.

— Что же, вы взяли на себя заполнение острогов?

— Да, сударь, и будь вы моим сыном, то давно были бы там же…»

Кстати, мать Мирабо тоже была редкой сутяжницей, список судебных дел маркизы Мирабо насчитывает более 60 номеров. Стоит упомянуть, что во время своих бесконечных тяжб с мужем она среди прочего обвинила его в том, что он заразил ее болезнями, которые наверняка происходили не из чистого продукта. Этот каламбур не просто развеселил всю Европу: он надолго скомпрометировал и понятие чистого продукта, да и всех физиократов заодно.

Итак, в 1768 году молодой Мирабо впервые становится «государственным заключенным»: по «королевскому письму» молодой человек отправлен в крепость на остров Ре.

Оноре быстро очаровал губернатора острова, да и всех его подчиненных. Настолько, что через несколько месяцев происходит неординарное событие: узник крепости становится французским офицером и отправляется воевать на Корсику. В боях он отличился и получил звание капитана драгунов, а по окончании военных действий — заслуженный отпуск. К отцу он на всякий случай не поехал; поехал к его младшему брату, своему дяде Бальи Мирабо.

Тот раньше слышал (вернее, читал в письмах) только самые нелестные отзывы о племяннике от брата. Но, увидев юношу, он разобрался в нем намного лучше, чем родной отец. Об этом говорит его письмо маркизу: «Если он не будет хуже Нерона, то станет лучше Марка Аврелия[12], так как никогда еще я не встречал такой сильный ум… Или это будет величайший обманщик вселенной, или самый великий деятель Европы, способный стать Римским Папой, министром, генералом на суше или на море, канцлером или замечательным сельским хозяином».

В 1771 году Оноре Габриэль в Париже. Он представлен ко двору; он серьезно готовился, рассчитывая произвести впечатление. Увы, Людовик XV не обратил на молодого человека внимания: тот преклонил колени, встал, чтобы начать свою речь, и увидел, что король уже перешел к следующему молодому человеку. Рана, нанесенная самолюбию, не заживала долго. Мирабо вернулся домой… но прежде чем последовать за ним, расскажем об одном эпизоде его пребывания в Париже.

Однажды ночью Мирабо возвращался из притона. Кто-то окликнул его карету; он велел кучеру остановить лошадей и вышел. К нему, немного прихрамывая, подошел совсем молоденький аббат.

— Сударь, можно вас попросить об услуге?

— Разумеется, — ответил Мирабо, — что вам угодно?

Аббату угодно было, чтобы Мирабо приказал кучеру поставить карету рядом с забором; он взобрался на карету, оттуда перемахнул на забор и шасть в свою семинарию. Впрочем, перед тем как исчезнуть, он представился: то был аббат Шарль Морис Перигор, более известный под именем Талейрана.

Рыбак рыбака видит издалека; два молодых человека (Талейран был на 5 лет моложе Мирабо), оба из знатных родов, оба фантастически талантливые и сильно испорченные, быстро сдружились. И именно Талейран на следующий день после смерти Мирабо, когда вся страна скорбела о великом трибуне, прочел в Национальном собрании последнюю речь, написанную Мирабо, речь, которую тот сам уже не смог прочесть.

Но это случится много лет спустя. А сейчас молодой Мирабо возвращается в Прованс. Отец ему по-прежнему не доверял, денег у него не было, было только огромное честолюбие. Что же делать? Он решил, что лучший выход — выгодно жениться. (Кстати, тут его бы поддержал и отец, которому тоже вечно не хватало денег.) Он едет в Экс, столицу Прованса, и начинает сватовство…

Но здесь начинается рассказ о трех женщинах Мирабо.

«Как, — спросит читатель, — только три?»

Разумеется, у Мирабо было их тридцать три или намного больше, но особую роль в его жизни сыграли три. Первая — его жена.

Как сказано, Мирабо счел, что лучшим выходом из его бед и безденежья был бы выгодный брак. Он начинает добиваться руки богатой и знатной Эмили де Кове, дочери маркиза де Мариньян, первой невесты в округе. Однако у нее уже были поклонники получше, чем полунищий и уродливый Мирабо, и жениху отказали — впрочем, вполне корректно, но решительно.

Узнав об этом, отец сильно рассердился и обвинил во всем сына. «Вы потеряли свое состояние по собственной вине, — писал он сыну, — все ваши поступки друг друга стоят; приказываю вам немедленно покинуть Экс, иначе вас отправят под конвоем на остров Сент-Маргерит» [то есть в тюрьму — А. Т.].

Однако Оноре был упрям и решил не сдаваться. Он продолжал ухаживать за Эмили, та готова была поощрять его ухаживания, поскольку он был несравнимо умнее и остроумнее, чем ее официальный жених. В конце концов он сумел настолько скомпрометировать даму, что пришлось ее выдать за Мирабо. 22 июня 1772 года состоялось торжественное бракосочетание графа Оноре Габриэля де Мирабо и Эмили де Кове. В октябре 1773 года у молодых родился сын Виктор.

Эмили была красива, умна и вроде бы очень богата. Но брак не принес Мирабо ни счастья, ни денег. Совсем наоборот. Конечно, он получил приданое, но не такое, как надеялся. Наследство, которое его жена могла бы получить со временем, было в очень далекой перспективе, а сорить деньгами Оноре стал все больше и больше, короче, очень скоро он был в долгах как в шелках.

Мирабо-отец решает вразумить сына. Для вразумления он, как уже говорилось, знал и систематически применял одно средство — «королевские письма». И вот в декабре 1773 года Мирабо-сын получает такое «письмо», пока что довольно милостивое: ему запрещено покидать родовое поместье, а значит — запрещено ездить в Марсель и брать в долг у ростовщиков.

Сын не растерялся и начал распродавать то, что было в замке: старинные портреты, драгоценности. Отец отвечает испытанным средством: он раздобывает новое «письмо», которым сыну предписывается перебраться в маленький городок Маноск.

Именно там Мирабо берется за перо и сочиняет свой первый труд: «Опыт о деспотизме». (Правильнее было бы его назвать «Эссе о деспотизме», но с тех пор, как у нас стали переводить «Essays» Монтеня, принято слово «эссе» переводить как «опыт».)

В Маноске начались новые неприятности. Жена стала изменять Мирабо; конечно, она лишь платила ему, как говорят поляки, pienknum za nadobnie, но он так не считал. Случалось ему и бить жену.

В конечном счете супруги разъехались — как оказалось, навсегда. «Моя ошибка была в том, что я ждал плодов от дерева, которое может давать только цветы», — скажет Оноре через несколько лет.

До сих пор он имел врага-отца — теперь получил еще и врага-жену. Совместными усилиями они раздобыли новое «письмо», которым Оноре был отправлен в замок Иф.

Впрочем, пребывание Мирабо в замке Иф мало чем походило на столь известное нам всем заключение Дантеса — графа Монте-Кристо. Он быстро очаровал коменданта, к тому же старый служака понимал, что сегодня граф Мирабо — его узник, а завтра, может быть, станет министром. Словом, узник за обедом сидел за столом коменданта и был желанным гостем в его доме.

Между тем маркиз Мирабо вел очередной процесс против своей жены, стараясь объявить ее сумасшедшей, и опасался, что сын и дочь встанут на ее сторону. Он понимал, что Оноре может оказаться опасным противником. А комендант в ответ на запросы давал о своем узнике самые лестные отзывы. И маркиз выхлопотал два новых «письма»: дочь, Луизу де Кабри, заключили в монастырь, а сына Оноре из крепости Иф переправили в форт Жу, в горах Юры, на границу с Швейцарией.

Как и раньше, узник очень быстро очаровал коменданта крепости месье де Сен-Мори, и тот сначала стал ему позволять отлучаться из крепости в соседний город Понтарлье на несколько часов, потом — на несколько дней (Мирабо и комнату себе снял в местном трактире) и наконец стал смотреть сквозь пальцы на то, что Мирабо ездит в соседнюю Швейцарию. Впрочем, пока что Мирабо никуда не собирался бежать, так что какая, в сущности, разница, проводит он дни в Понтарлье или в Швейцарии?

Но здесь появляется «вторая женщина» в жизни Мирабо. Начинается его главный роман, великая любовь его жизни.

Дамы в Понтарлье быстро перестали замечать уродство Мирабо, его оспины и были очарованы новым дворянином в городе, обаятельным, исключительно умным и необычайно сладострастным. Он быстро закрутил там один-два романа. Между тем недавно умер король Людовик XV, и на престол взошел молодой Людовик XVI; и вот 11 июня 1775 года на банкете в честь коронации Оноре Габриэля посадили рядом с мадам Софи Монье.

Четырьмя годами раньше 18-летнюю Софи Рюффе выдали за 60-летнего чиновника, первого председателя счетной палаты Доля[13] маркиза Монье. Она не была особенно красива, но отличалась хорошей фигурой и великолепным цветом кожи. Роман начался не сразу, но Мирабо зачастил в особняк Монье, очаровал хозяина, был принят как дорогой гость — и начал флирт с хозяйкой. Та готова была на флирт, пока что только флирт. И выразила свои сомнения: она слышала, что Мирабо непостоянен, она слышала, что у него есть другая связь. (Это, кстати сказать, соответствовало действительности, Мирабо тогда действительно крутил роман с некоей Жаннетон Мишо.) Мирабо пылко возражал: «Это неправда, да и не может быть правдой — ведь я люблю другую».

Разумеется, и это было только флиртом — пока лишь флиртом. В отличие от прочих интриг и интрижек Мирабо, этот роман развивался не слишком быстро. Софи полгода противилась Мирабо, и только в конце года, в декабре, она стала его любовницей. А флирт мало-помалу перерос в великую любовь.

Муж до поры до времени ничего не замечал. Зато кое-что заметил и понял комендант Сен-Мори, который тоже был неравнодушен к Софи. Мирабо получил приказ вернуться в форт Жу и не покидать его вплоть до новых распоряжений. Но 14 января Монье давали бал, на котором Мирабо должен был вести котильон; супруги вступились за гостя так горячо, что комендант дрогнул и дал Мирабо отгул на 4 дня.

Мирабо был на балу, вел котильон, но после бала исчез. Куда? Этого пока что никто не знал. Но мы знаем: он скрывался в покоях маркизы, а при малейшем шуме прятался в большом шкафу.

Несколькими годами позже, когда у обоих любовников за плечами был уже трагический опыт тюрьмы, разлуки, смертного приговора, произошла последняя встреча Мирабо и Софи. Явившись к своей возлюбленной, Мирабо узнал тот самый шкаф, в котором он прятался несколько лет назад. Шкаф был тот же, но любви уже не было. Впрочем, это будет не скоро, а пока что любовники провели вместе несколько счастливых дней, но… в людской обратили внимание на резко возросший аппетит маркизы. Мирабо пришлось перебраться в другой дом, откуда он вечерами навещал Софи. Однажды Мирабо застали перелезающим через забор и погнались за ним, как за вором. Мирабо остановился, назвал свое имя слугам и попросил, чтобы его провели к маркизу. Тому он наплел, что был в Берне, сейчас возвращается в Париж по вызову военного министра и просит его о ночлеге. Как ни странно, и это ему сошло с рук; а наутро Мирабо снова исчез, чтобы продолжить свои приключения.

Он объявился в Дижоне, столице Бургундии. Туда уехала и Софи — к своим родителям. Но оказалось, что встречаться, когда за Софи следили родные, еще труднее, чем когда она была при муже. Вскоре семья Софи добивается нового ареста Мирабо, он в замке Дижона.

Однако можно было думать, что и на этот раз ему все сойдет с рук. Во-первых, правитель провинции месье Монтеро сочувствовал и любовникам вообще, и лично Мирабо; кроме того, как раз в это время у власти в стране стояло либеральное правительство Тюрго-Мальзерба. Мальзерб собирался освободить Оноре Габриэля, но должен был считаться и с его отцом, который опять требовал строжайших мер против сына[14]. Пока он колебался, произошли политические перемены: Тюрго был уволен в отставку, Мальзерб из солидарности последовал за ним. Напоследок он дал Оноре только один совет: поскорее бежать за границу. Тот не преминул это сделать, тем более что месье Монтеро не только посмотрел на это сквозь пальцы, но и снабдил «беглеца» почтовой каретой. Мирабо оказался в Швейцарии, в относительной безопасности.

А в августе 1776 года Софи Монье, после нескольких неудачных попыток, наконец удается бежать из Франции, и в маленьком городке Верьер она падает в объятья своего любовника. Несколько дней они наслаждаются безоблачным счастьем. К тому же Софи оказалась достаточно предусмотрительной и прихватила с собой солидную сумму денег (другое дело, что для Мирабо никакая сумма не оказалась бы достаточной). Затем они перебираются в Голландию.

Но теперь у Мирабо слишком много врагов, умение их создавать себе — одна из характерных его черт. Собственный отец, клан Мариньянов (родня его жены), маркиз Монье, клан Рюффе (родня Софи) — вот неполный перечень. К этому надо добавить, что правительство, если и не смертельный враг Мирабо, то уж никак не друг — после его обличительных памфлетов.

И вот над любовниками чинят суд, скорый и суровый. За «обольщение и похищение» Софи Монье граф Мирабо приговаривался к отсечению головы, а «похищенная» — к пожизненному заключению с проститутками (или, как это тогда называлось, «в доме для падших женщин»).

Пока что это решение было заочным. Но в момент его вынесения оба любовника были уже в лапах полиции, правда, голландской; но их следовало выдать французским властям. И какое-то время их охраняло только одно: долги, которые Оноре успел наделать в Амстердаме. Республика была буржуазной, и кредиторы не потерпели бы, чтобы их должнику отрубили голову, пока он не расплатился.

Но и это не помогло Мирабо. Отец из мести сыну согласился гарантировать его голландские долги, и экстрадиция состоялась. Маркиз торжествовал: «Я все-таки упрятал его под замок [он все же не хотел казни сына, и без особого труда добился ее замены пожизненным заключением. — А. Т.], хотя все желали, чтобы я предоставил его собственной судьбе. Моя совесть, которую я вопрошаю каждый день перед Богом в отношении этих людей, моя совесть говорила мне, что каковы бы ни были преступления, кои он сеет направо и налево, его судьбой в конечном счете будет колесование — и правосудие свершится над преступником, который носит наше имя».

Власти оказались более человечны, чем отец. Софи направили все-таки не в Сен-Пелажи (заведение для беременных проституток), а в исправительный дом. Это было менее позорно, но тоже не сахар. Софи делила комнату с четырьмя заключенными, одна из которых была безумна. В заведении было много буйных сумасшедших.

…Но не пора ли нам вспомнить также и о другом герое нашего очерка — о Максимилиане Робеспьере? Пора-то пора, вот только сказать о нем почти что нечего.

Максимилиан Робеспьер был на 10 лет моложе Мирабо. Он родился в 1758 году в городе Аррас, столице провинции Артуа на севере Франции. По рождению он принадлежал к судейскому сословию; и его отец, и дед, и прадед были советниками суда, судьями или кем-то подобным. Иначе говоря, он не принадлежал ни к родовому дворянству, ни даже к так называемому «дворянству мантии» (так называли судейских чиновников высокого ранга), но для провинциального Артуа он принадлежал к верхушке третьего сословия, к семье с давними традициями и уважаемой в городе.

В возрасте 10 лет Максимилиан становится, по крайней мере формально, главой семьи: отец покинул их, и дети остались на попечении деда, фактически — сиротами (мать умерла еще раньше). Достаток семьи был подорван, и всю свою жизнь Робеспьер находился где-то на грани между «небогатый» и «бедный». Однако дед выхлопотал для него стипендию в коллеже Людовика Великого, и двенадцать лет — с 1769-го по 1781 год — Максимилиан учится в Париже, сначала в коллеже, а затем на юридическом факультете Сорбонны. В 1781 году он возвращается в Аррас со степенью лиценциата прав и вскоре занимает место адвоката в королевском суде.

Молодой Робеспьер ведет ту жизнь, что и другие. Все пишут стихи — и он пишет стихи, без особого таланта, но ровные, изящные — о красоте природы. Пишет трактаты на темы морали; один из них был удостоен медали, и польщенный автор поспешил его издать.

Можно к этому добавить, что еще в школе Максимилиан подружился со своим однокашником, неким Камиллом Демуленом. Их дружба позже сыграет немалую роль в судьбе обоих; но пока что мы можем только упомянуть о том, что два юноши подружились, и добавить к этому нечего. Поэтому вернемся к Мирабо.

Сорок два месяца, три с половиной года, он провел в Венсеннском замке. И на этот раз он узнал, что такое настоящая тюрьма, а не те посиделки с комендантами и отлучки в Швейцарию, что были в прежних. Нет, тут все было всерьез.

И все же любовники не сдаются. Им удается наладить переписку: позже вся Европа плакала над письмами Мирабо.

Однако вернемся в 1781 год. Оноре наконец с двухнедельным опозданием прибыл в замок отца, где провел несколько месяцев. Отношения этих двух умных людей были неважными, но оба считали полезным разыгрывать что-то вроде комедии дружеских чувств. «Я разыграл сцену из Цинны[15], предложив ему дружбу», — снисходительно писал маркиз к Бальи.

После выхода из тюрьмы происходят, один за другим, два процесса. На этот раз — по инициативе самого Мирабо. В феврале 1783 года Мирабо сам, добровольно, является в Понтарлье, чтобы опротестовать все еще висящий над ним приговор.

Как отличный юрист, он решил использовать юридический просчет судей. Приговор был вынесен за «обольщение и похищение» Софи Монье. Однако по французскому законодательству термин «обольщение» мог применяться только к девушке. «Как же я мог, — иронизировал Мирабо, — „обольстить“ даму, которая уже 4 года была замужем?!» Что же до «похищения», то и тут обвинение было неубедительным: Мирабо без труда доказал, что Софи сама, по своей воле, приехала, более того — прискакала верхом к нему в Швейцарию. Тоже мне «похищение»!

Тем не менее затея была рискованная, поскольку силы, противостоявшие Мирабо, были слишком велики. Но он верил в себя — и выиграл. Притом он выиграл не только процесс: он доказал свою ораторскую мощь. Речи, произнесенные им на суде (а он защищал себя сам, без адвоката), читала вся Франция.

Тут даже отец его похвалил. Но потребовал, чтобы он тут же начал второй процесс: против своей жены. Оноре подчинился и явился в суд с требованием, чтобы Эмили вернулась к нему.

Нам может показаться странным, что муж возбуждает судебное дело против жены с требованием, чтобы она к нему вернулась, но, по тогдашним законам и обычаям, подобная постановка вопроса была делом обычным и нередким. На этот раз Оноре проиграл дело, но зато вновь заставил всю Францию следить за собой. Одна из его речей была направлена в основном против адвоката Эмили Порталиса. Заключительная фраза его звучала так: «Если адвокат со всем красноречием извергает лживые декларации, клевету, если он передергивает документы, которые он цитирует… такой человек — продавец лжи и клеветы!»

Мирабо кончил, Порталис встал, чтобы ответить… и упал. Он потерял сознание, не вынеся словесных ударов своего противника. Не часто бывает, чтобы юрист сбил с ног своего противника не в переносном, а в буквальном смысле слова.

Примерно тогда же, когда вся Франция следила за процессом Мирабо — не то чтобы затаив дыхание, но с огромным интересом, будто полуфинальный футбольный матч на первенство мира, — в это же время Робеспьер выигрывает свой первый громкий (ну, громкий для Арраса) процесс.

Некто Виссери, увлекавшийся физикой, решил испробовать изобретение Бенджамена Франклина (да-да, того самого, со стодолларовой купюры) и установил у себя на доме громоотвод. Общественные власти забеспокоились: а вдруг громоотвод притянет молнию? Громоотвод приказано было убрать «как опасный для общественного порядка».

Виссери заартачился и обратился за помощью к Робеспьеру. Молодой адвокат охотно взялся за дело: Америка, Бенджамен Франклин и наука были тогда в большой моде, а среди людей прогрессивных взглядов — в особенности. Дело он выиграл; свои речи по этому делу опубликовал отдельной брошюрой и приобрел определенную известность в своей провинции.

Упомянем еще одно дело адвоката Робеспьера. Служанка одного из приятелей Робеспьера претендовала на небольшое наследство, приятель попросил Максимилиана помочь ей, он согласился и также выиграл дело.

Интерес тут заключается в том, что приятелем, о котором идет речь, был молодой офицер Карно; через несколько лет он станет коллегой Робеспьера в Комитете общественного спасения, станет «Организатором Победы» (так его назовут современники), потом — членом Директории, изгнанником, министром Наполеона, снова изгнанником… Но это все будет не скоро, пока же Максимилиан Робеспьер и Лазарь Карно — просто два представителя высшего слоя третьего сословия Арраса, таких как они во Франции — не то чтобы миллионы, но с десяток тысяч наберется.

Робеспьер становится академиком. Но академия тех времен — не то, что наша; это не слишком солидное учреждение. Маркизу Кондорсе, к примеру, родные запрещали быть академиком: для маркиза это не слишком-то солидно. Для такого солидного буржуа, как Робеспьер, это, конечно, честь, но ничего особенного в этом нет.

1780-е годы на переломе.

Мирабо завоевал себе репутацию, хотя и крайне двусмысленную, что ему очень сильно аукнется в дальнейшем, но очень яркую.

Он свел полезные знакомства. Во время новой поездки в Швейцарию, куда он отвез издателю свои сочинения, он познакомился с людьми, имена которых будут очень громко звучать в Революцию, а пока что малоизвестны. Это француз Жан-Жак-Пьер Бриссо и его друзья-швейцарцы Клавьер и дю Ровре. Позже они станут — один лидером жирондистов, другой министром финансов, а третий секретарем Талейрана. Но до этого, в первые годы революции, они будут сотрудниками и «неграми» Мирабо, будут писать для него речи.

Устроилась и его личная жизнь. В нее вошла третья женщина, которая на 4 года станет его подругой.

В 1784 году он явился в Париж с очередной любовницей, мадам де Сент-Оран. Она только что сбежала от мужа, и ей не хотелось уж слишком афишировать свою связь, тем более что муж гнался за ней по пятам. Поэтому они приехали в Париж не вместе, и, чтобы отвести подозрения, она решила поселиться не у любовника, а с подругой, лучше в монастыре. И вот мадам Сент-Оран явилась в монастырь Малолетних сирот и поселилась в комнатах одной девушки, с которой была дружна. Та была по рождению голландкой, звали ее Генриетта Амели Дюфур, она была незаконной дочерью некоего Вильяма ван Харена, а в монастыре поселилась под именем-анаграммой: Харен — Нера. Так под именем госпожи Нера она и вошла в историю.

Гостья тут же сообщила хозяйке, что ждет любовника. Та возмутилась и сказала, что не собирается держать им свечку, да к тому же по вечерам в монастырь мужчин не пускают. Госпожа де Сент-Оран послала Мирабо записку, чтобы он не приходил. Тот возмутился и все-таки явился, чтобы вразумить молоденькую девчонку, ставшую ему поперек дороги.

Впервые увидев этого толстого и рябого мужчину, госпожа Нера вздрогнула от ужаса. «Его лицо мне не понравилось невероятно, я даже попятилась от страха», — призналась она впоследствии.

А Мирабо через несколько дней бросил мадам Сент-Оран и начал ухаживать за ее подругой. Вскоре она уступила Мирабо, хотя не была пылко влюблена. Любовницей она была нежной, но холодной (впрочем, Мирабо легко утешался с другими женщинами), однако она уступила потому, что устоять против Мирабо было невозможно. И в следующие 4 года она была, как сказали бы мы, гражданской женой Мирабо.

Софи Монье страстно любила Мирабо, да и он ее искренне любил. Она даже была умна, но почти не образованна, у нее был узкий круг интересов, и говорить с ней Мирабо мог только о любви. Он и говорил, а потом писал пламенные письма. Но больше-то говорить было не о чем.

Отношения же с мадам Нера были гораздо более ровными и спокойными. Но с ней Мирабо было интересно: она была не только умна, но и хорошо образована.

Если с официальной женой, Эмили де Кове, ему катастрофически не повезло (сам виноват!), а любовь его жизни, Софи Монье, принесла ему множество бед, то на третий раз ему просто исключительно повезло. Не будучи пылкой любовницей, госпожа Нера была зато для Мирабо верным, надежным и очень полезным другом. Несколько раз она спасала его от очередного «королевского письма» то ли своевременным бегством, то ли хождением к министру (в те времена получить «письмо» было сравнительно просто, но и избавиться было не очень трудно, поскольку министры уважали титулованную знать). Она была его, так сказать, литературным секретарем, и если б Генриетта Амели не сидела над черновиками Мирабо, его четырехтомный труд о прусской монархии мог бы вообще не появиться. Ну, а в свободное время она пыталась как-то наладить его финансы, свести концы с концами.

Ей было тогда всего 19 лет, но у девушки была деловая хватка. Возможно, сказывалась голландская кровь. Перебравшись на квартиру Мирабо на Шоссе д'Антен, она первым делом подсчитала расходы и доходы и поняла, что дальше так жить нельзя. И что же она сделала? Поступила так, как должна поступать всякая домохозяйка и всякий государственный муж (впрочем, хозяйки так поступают не всегда, а государственные мужи — никогда, но это уж другой вопрос). Она продала лошадей, продала собственную мебель, рассчитала слуг, уплатила неотложные долги и… начала выдавать Оноре Габриэлю деньги лишь на самое необходимое.

Жизнь Мирабо стала налаживаться.

В 1786 году Оноре Габриэль вместе с Иэт-Ли (так он, сокращая ее имена, ласково звал госпожу Нера) и маленьким сыном от другой женщины едет в Пруссию. Как многое в жизни Мирабо, и эта поездка была двусмысленной: не то он беглец, не то — посол по особым поручениям… С одной стороны, Мирабо, основательно рассорившемуся с министром финансов Калонном, следовало быть подальше от Франции: это было почти бегство. Но с другой — министр иностранных дел Верженн снабдил его рекомендательным письмом; Францию очень интересовало, что делается в быстро поднимающейся Пруссии, и кто же лучше Мирабо сумеет разобраться в тамошних делах и объяснить это министрам?

Министр сделал верный выбор: письма Мирабо о Пруссии, расстановке там политических сил и прочем были необычайно ценными. Талейран писал Мирабо из Парижа: «Вашими посланиями довольны; король читает их с большим интересом. Вашу работу оценили по заслугам».

Насчет последнего, однако, Талейран ошибался или просто хотел написать другу приятное. Правительство не смогло по заслугам оценить Мирабо, через 30 лет Шатобриан (великий писатель и посредственный дипломат), будучи послом Франции в Берлине, писал: «Я был поражен легкомыслием, бездарностью правительства, читавшего послания такого человека и так и не понявшего, с кем имеет дело».

В Пруссии Мирабо провел несколько лет, и плодом его пребывания стал 4-томный труд о прусской монархии. И здесь он оказался не совсем чист: ведь писал его не он один. Не говоря уж о преданной жене и секретарше мадам Нера, ему очень помог его прусский друг майор Мовильон, которому, собственно говоря, принадлежит вся статистическая часть книги, и несколько других «негров». Мовильон, восхищавшийся Мирабо, счел себя удовлетворенным тем, что смог помочь великому другу. Однако другие «негры» были более амбициозны, и это привело если не к разрыву отношений, то к новым трениям Мирабо со своими сотрудниками.

Пока Мирабо находился в Пруссии, во Франции быстро нарастал политический кризис. В декабре 1786 года правительство вынуждено было созвать совещание нотаблей в надежде, что это поможет найти деньги. Вместо этого, как уже говорилось, разразился общий политический кризис.

Началась революция в провинциях (Париж пока что оставался спокойным). В 1788 году правительство вынуждено было объявить о созыве Генеральных Штатов.

Терминология Франции не совпадала с английской (и с нашей современной). Как уже упоминалось, во Франции «парламентом» назывался верховный суд королевства (а точнее, верховные суды, ибо во Франции было более дюжины парламентов для разных автономных областей), а Генеральными Штатами именовалось то учреждение, которое мы называем парламентом, — собрание депутатов от трех сословий, которое короли собирали, чтобы попросить у сословий деньги и вообще в важных случаях. Разница была в том, что Генеральные Штаты, в отличие от английского парламента, собирали нерегулярно, и в последний раз — в 1614 году, то есть 175 лет назад!

Мирабо, человек крайне эмоциональный, мечется от отчаяния к надежде, даже к эйфории. Осенью 1787 года, ненадолго вернувшись во Францию, он пишет Мовийону: «Я вернулся истомленный и нахожу здесь все ужасы позора и безумия, вступившие между собой в заговор, чтобы погубить мою страну. Нация, которая полгода назад была здорова, теперь погибла, унижена, обесчещена… Невозможно, чтобы человек, думающий и чувствующий, не был потрясен всем этим, разуму же человеческому не дано знать, чем все это кончится. Едва ли можно предусмотреть другое лекарство, кроме избытка зла».

А через год, на следующий день после того, как было официально объявлено о созыве Генеральных Штатов, он пишет ему же: «За сутки страна шагнула на целый век вперед!» Это было в августе 1788 года; но еще за несколько месяцев до того (а в такие времена месяцы действительно равняются если не векам, то десятилетиям) Мирабо уже видел, к чему идет дело, и писал: «Франция созрела для революции».

Созыв Штатов был назначен на май 1789 года, а выборы проходили в начале этого года. Разумеется, Мирабо хочет быть депутатом. Он отправляется на родину, в Экс, чтобы выставить свою кандидатуру. Но для этого нужны деньги, и Мирабо затевает новое дело, обошедшееся ему очень дорого.

Нет, не в финансовом отношении. Книга, о которой пойдет речь ниже, имела успех, в том числе и финансовый. Но печально было то, что Мирабо рассорился со многими и, что главное, эта история привела к разрыву с Иэт-Ли.

Ее прощальное письмо не похоже на страстные письма, которые в изобилии писала ему Софи Монье: оно просто грустно. «Я хотела бы, чтобы вы были мудры и счастливы. Я всем сердцем желала бы, чтобы вы воссоединились с госпожой Мирабо или связали себя с порядочной женщиной. А ваша нынешняя связь вас бесчестит: вы попали в отвратительные руки…»

Она, как обычно, была права: Мирабо связался с редкой красавицей, но и исключительной сволочью, и снова сам себе устроил массу неприятностей, рассорился с друзьями и нажил врагов.

Эвелина Лежей была женой издателя Мирабо, красавицей и интриганкой. В отличие от министров и честных людей, она сразу оценила Мирабо, решила любой ценой его к себе привязать, тем более что цена, с ее точки зрения, была более чем приемлемой. Но издательство было близко к банкротству. Эвелина, получив доступ к бумагам своего любовника, соорудила публикацию его частных писем, в которых он описывал нравы прусского двора. В какой мере сам Мирабо был ответствен за публикацию, не вполне ясно, но маловероятно, чтобы он в этом деле был «белым и пушистым». Сам он уверял, что один из его тайных сундуков взломали, письма выкрали, да еще и исказили. Но вряд ли стоит безоговорочно ему верить. Во всяком случае, читатели рвали «Тайную историю берлинского двора» из рук, публикация принесла ему немного денег, которые были ему очень нужны для избирательной кампании, но также и массу неприятностей. Нарушение тайны дипломатической переписки вызвало раздражение у властей, глава правительства Неккер, и без того враг Мирабо, получил новый повод считать, что тот неисправим; обиделся дружественно настроенный по отношению к Франции принц Генрих Прусский, но, может быть, главное — очень обиделся Талейран. В письмах шла речь, среди прочего, о его финансовых махинациях; дружба оказалась разорвана, и это тоже стало одной из помех на дальнейшем пути Мирабо.

И все же наступал звездный час Мирабо, последние годы (можно даже сказать: последние месяцы) его жизни, которые навсегда вписали его имя в историю Франции.

В конце 1788 года популярность Мирабо стремительно растет. Вообще приобретение популярности в минимальный срок — вещь не такая уж редкая, писал же Байрон о себе: «Однажды утром я проснулся знаменитым». Но в годы революции можно быстро приобрести репутацию — и очень быстро ее потерять. Подобных случаев в годы революции сколько угодно: герцог Орлеанский; популярный, почти обожествляемый министр Неккер; лидер Национального собрания Мунье; жирондистская вакханка Теруань де Мерикур; наконец, Робеспьер… Да что говорить — сам Конвент как целое за 2–3 года прошел весь путь от неслыханной популярности до всеобщей ненависти.

В годы революций люди ищут чудотворца. Слова Интернационала:

поются, но не воспринимаются. Люди именно желают найти «бога, царя и героя» в одном лице. Находят его — как правило, это бывает очередной проходимец. Но в любом случае оказывается, что он неспособен чудом преобразовать все, что нужно, и именно так, как нужно. И поклонение, доходящее до обожествления, переходит в ненависть.

Но Мирабо и здесь оказался уникален. Получив популярность, он сохранил ее до самой смерти, правда, смерть была уже близка: ему оставалось жить меньше трех лет. Но для революционной эпохи три года — это три столетия.

Что же произошло?

В Эксе начался избирательный процесс. Поначалу Мирабо надеялся быть избранным от второго сословия, т. е. от дворянства. Но его репутация портила дело, а главное — против него был могущественный клан Мариньянов, семья его жены Эмили. Ему отказали в праве баллотироваться по формальным причинам.

Не растерявшись, Мирабо идет баллотироваться от третьего сословия. Но скажем больше: свое поражение он превратил в победу, распространив в печати свою речь, которую ему не позволили произнести в собрании знати. Именно там прозвучали знаменитые слова:

«Мои предки, изгнанные из бушующего города, сто двадцать лет назад нашли приют в этой провинции… Я не собираюсь отказываться от их принципов на их могилах. Я хотел, хочу и всегда буду хотеть мира. Но я не верю, что долгий мир может иметь иную основу, кроме справедливости, или что революции, уже произошедшей в общественном мнении, можно помешать. <…> В любой стране, в любую эпоху аристократы беспощадно преследовали друзей народа; и если, по прихоти судьбы, таковой рождался в их среде, именно на него они обрушивались со всей силой, стремясь внушить ужас выбором жертвы. Так погиб последний из Гракхов от руки патрициев, но, сраженный смертельным ударом, он швырнул прах к небесам, призывая месть богов; и из этого праха родился Марий [16] , великий не столько тем, что истребил кимвров, сколько тем, что поразил в Риме родовую аристократию».

Популярность Мирабо нарастала. Но тут события приняли совершенно иной оборот.

Мирабо едет в Прованс как революционер. Его главная цель, конечно, — быть избранным, но вроде бы очевидно, что он должен произносить зажигательные речи, будоражить общество. Он действительно произносил такие речи. Но самым примечательным в его поездке оказалось другое. В разгар избирательной кампании в Марселе разразился бунт.

23 марта 1789 года, накануне дня созыва выборщиков[17], толпы манифестантов двинулись к старому порту. Они требовали снижения наполовину цен на хлеб и мясо, для пущей убедительности демонстранты побили камнями стекла в мэрии и начали выламывать двери. Властям пришлось удовлетворить требования, но назавтра бунт вспыхнул с новой силой. Что делать?

Благоразумные граждане рассудили, что надо создать народные дружины, движение в пользу порядка возглавил некий адвокат Бремон-Жюльен, но ему хватило ума понять, что нужен более авторитетный человек, короче — необходим Мирабо. «Если придется уступить народу, то все будет потеряно, — писал он в Экс, — ваше присутствие, возможно, умерит страсти. Когда от людей уже ничего не ждешь, приходится обращаться к богам…»

Задача перед Мирабо стояла — не позавидуешь. Он должен был, не имея за собой ничего, кроме морального авторитета (завоеванного, не забудьте, в борьбе с властью), остановить беспорядки и грабежи — и при этом не потерять свой авторитет, тем более что он еще и в депутаты-то избран пока что не был.

Но он мчится в Марсель. И в три дня — это не преувеличение, а точный срок — Мирабо ухитрился справиться с задачей. С одной стороны, организованные им дружины действительно в два дня пресекли беспорядки. Но одновременно он выпустил ряд воззваний к народу, в которых уговаривал не огорчать доброго короля. Читателя, знающего, как именно отнеслась Франция к своему доброму королю спустя каких-нибудь четыре года, возможно, удивит эта апелляция к доброте короля. Но в 1789 году все возмущение направлялось против, так сказать, «злых бояр»: против аристократии, против привилегированных. Добрым намерениям короля пока что очень верили, хотя и знали, что он слаб.

Итак, явившись в Прованс, чтобы его взбудоражить, Мирабо занялся наведением порядка. Только-только успокоилась ситуация в Марселе — вспыхнул такой же бунт в Эксе, Мирабо срочно зовут в Экс — «помогите!» И он мчится туда и опять, как по волшебству, успокаивает взбудораженные толпы и наводит порядок (правда, тут ему уже помогал и марсельский опыт, и то, что на сей раз беспомощные чиновники охотно наделили его всеми мыслимыми полномочиями). Ему повиновались, как любимому отцу, женщины, мужчины целовали ему руки, плакали, а главное — клялись сами быть благоразумными и принуждать к благоразумию других.

Понятно, что после этого Мирабо был единодушно избран депутатом. Уезжая из Прованса, он произнес речь, которую стоит процитировать. В ней он упоминает все стандартные клише эпохи, но он не только их повторяет — он разъясняет, как именно их следует, по его мнению, понимать. Можно сказать, что в этой речи он высказал свое кредо, которому он, в общем и целом, оставался верен всю оставшуюся жизнь:

«Я всегда буду вменять себе в обязанность провозглашать и распространять повсюду, насколько хватит сил, извечные права человека: свободу, равенство и — верный способ, каким можно их утвердить, — братство. Не ту слепую и яростную свободу, отметающую все законы, но просвещенную и примирительную свободу, которая хочет подчинить все и вся общему закону, потому что общий закон благодатен для всех. Не то химерическое и абсурдное равенство, мрачное искусство которого состоит в смешении рангов и людей, тогда как природа всегда будет устанавливать неизбежные различия между ними, но равенство, упорядоченное природой и разумом, хотя и всегда нарушаемое людьми; не то ужасное единение некоторых против множества, которое образуется и сплачивается, лишь чтобы разделять и властвовать. И даже не объединение большого числа против малого, которое будет стремиться уничтожить неравенство, тогда как нужно лишь его регулировать, и которое породит раздор, так и не приведя к миру. Но братство всех ради общего счастья. Оно обеспечит правоту каждого и не оставит возможности для деспотизма!»

В апреле Мирабо покидает Прованс как герой, как кумир народа. Чего теперь он не сможет добиться? И вот 4 мая 1789 года (с этого начинался наш очерк) он, среди депутатов третьего сословия, шагает в составе торжественной процессии к Версальскому собору. На следующий день, 5 мая, открываются Генеральные Штаты.

В письме другу, написанном через 3 недели после начала работы Собрания, Робеспьер пишет: «Граф Мирабо не имеет никакого влияния, ибо его моральный облик не внушает к нему никакого доверия».

В этих словах слышится доктринерство Робеспьера; ему трудно себе представить, как это заведомо недостойный человек может вообще выступать в Собрании, и еще труднее понять, что другие депутаты окажутся не столь принципиальны, как он. Но, с другой стороны, Робеспьер во многом прав: хотя очень скоро Мирабо будут слушать, как пророка, он завоюет не только внимание, даже уважение Собрания, но его дурная слава до конца дней (а их осталось немного) будет висеть на нем тяжелой гирей.

Стоит сопоставить то, что сказал Робеспьер о Мирабо, с тем, что Мирабо несколько позже сказал о Робеспьере, который был лишь в начале своего трудного пути к вершине власти и был по-прежнему «одним из тысячи двухсот». Но Мирабо уже заприметил этого человека и сказал: «Он далеко пойдет — он верит во все то, что говорит».

О самом Мирабо сказать такое никак невозможно. Как-то раз, когда Мирабо произнес блистательную речь, к нему подошел знаменитый актер Моле, звезда «Комедии Франсез», и воскликнул: «Боже мой, какая речь! И с каким выражением вы ее произнесли! Как вы ошиблись, сударь, с призванием!»

Мирабо весело расхохотался, после этого он отправился под руку с Демуленом к себе домой и угостил того роскошным ужином. Это было не вполне уместно, если учесть, что речь была о грозящем банкротстве государства и Мирабо страстно говорил в ней о страданиях народа.

Робеспьер не пошел бы на роскошный ужин — по крайней мере, после подобной речи — и, вероятно, сильно возмутился, если бы услышал о своей речи нечто подобное. Но…

Это тот самый вопрос, который много лет спустя поднял Солженицын: следует ли «жить не по лжи». Действительно ли этот рецепт хорош? Во всяком случае, он нехорош для политика. Потому что тогда получается то, что произошло с Робеспьером: он, как говорила о нем Манон Ролан, «убаюкал свою совесть силлогизмами», поскольку совесть была беспокойной. И в результате стал автором кровавого закона от 22 прериаля. С Мирабо этого бы не случилось, у него было много пороков, но он не любил крови.

Мирабо не очень-то верил в то, что говорил, но он говорил дело. Робеспьер твердо верил, что говорит правду, что выступает за святое дело. Но так ли это было?

Однако вернемся к первым дням работы Собрания, к тем дням, когда оценка Робеспьера была во многом справедливой. Мирабо упорно борется, много выступает, но пока что его не очень-то слушают. Одновременно он борется и за умы рядовых французов, избирателей.

Мирабо был, пожалуй, первым, кто по-настоящему оценил роль общественного мнения в политике вообще, и в революциях — в особенности.

Вспомним хотя бы русских генералов: Барклай де Толли был генералом явно не хуже Кутузова, однако остзейскому немцу не доверяли, а Кутузов смог себе позволить сдать Москву. Или менее известный пример: генерал Паскевич достиг намного больших успехов, чем Ермолов, однако общественное мнение России считало, что он — удачливый неуч («говорят, что он пишет без запятых, зато говорит с запятыми»), а Ермолов — великий человек, интригами отстраненный от командования.

Не то чтобы другие этого уж совсем не знали, но другие, зная силу общественного мнения, на том и останавливались. Мирабо же извлек из этого практический урок: с первых дней работы Генеральных Штатов он начинает издавать газету. Своим величайшим политическим чутьем он понял, что именно газета (других СМИ тогда не существовало) — то, что требуется, чтобы его мнение стало мнением всей Франции.

Газета первоначально вышла под названием «Газета Генеральных Штатов». Неккер, возглавлявший тогда правительство, не нашел ничего лучше, как запретить ее. Мирабо мгновенно находит ответ — он начинает выпускать, по сути, ту же газету, но уже как «Письма к моим избирателям».

Перелом настроений в пользу Мирабо происходит 23 июня. В этот знаменитый день король, которому надоело бездействие Генеральных Штатов (подумать только: полтора месяца они не могут решить, как им проверять депутатские полномочия: вместе или порознь, по сословиям?), собрал всех депутатов, произнес несколько сердитых слов и ушел.

Часть депутатов ушла, часть осталась. Церемониймейстер де Брезе явился к депутатам и велел им разойтись. В ответ Мирабо бросил еще одну фразу, вошедшую в историю: «Передайте тому, кто вас послал, что мы здесь — по воле народа, и уступим только силе штыков!»

С этого момента Мирабо становится, по меньшей мере, одним из лидеров Собрания. А что же король? Король не послал солдат; он, услышав об ответе депутатов, буркнул: «Ну и черт с ними, пусть остаются!»

Говорят, что Мирабо, узнав об этом ответе, воскликнул: «Вот так королей приводят к эшафоту!» Но сразу нужно оговориться: была ли такая фраза сказана, нет ли — Мирабо совершенно определенно не желал подобного исхода, против подобного развития событий он готов был бороться любыми средствами. А в средствах он, как мы знаем, не был слишком разборчив.

Мирабо завоевал внимание Собрания. Но ему конечно же мало быть видным оратором или даже лидером Собрания. Он рвется к власти.

Первый период деятельности Мирабо в Национальном собрании — с июня по ноябрь.

Летом 1789 года по всей стране горят дворянские замки. Да и в городах неспокойно. В Труа народ убил мэра города, разгромил ратушу, захватил склад соли и заставил продавать ее по дешевым ценам. В Страсбурге народ также разгромил здание ратуши. То же происходит и в других городах, но главное событие, конечно, произошло в Париже: 14 июля народ взял Бастилию.

Депутаты в этом не участвовали. У Мирабо была и особая причина: 13 июля, то есть накануне взятия Бастилии, умер его отец. За несколько дней до смерти он вызвал Оноре к себе, и в критический момент истории его не оказалось на месте. А будь он там, изменило бы это что-нибудь? Скорее всего, нет. Хотя может быть, что он выступил бы с пламенной речью, а в той обстановке одна эффектная речь могла многое повернуть в другую сторону. Но этого не случилось.

Мирабо завоевал популярность. Теперь он хочет быть министром.

«Нам нужна своего рода политическая аптека, — напишет он позже, — в которой только ее хозяин, имеющий под рукой как целебные вещества, так и ядовитые растения, составляет свои снадобья, руководствуясь своим гением и пользуясь безграничным доверием больного». Надо ли говорить, кого именно Мирабо видел в роли такого «хозяина аптеки»?

Он был прав: обстоятельства требовали чего-то именно в этом роде. И уже тогда королю и королеве указывают на Мирабо. Надо обратиться к нему. Но королева, как мы помним, гордо отвечает, что не унизится до такого.

(Роковая слепота! И Мирабо, и Лафайет, и другие вожди революции тогда вовсе не желали крушения монархии и искренне готовы были помочь. Но Мирабо, видите ли, недостаточно чист душой, что же до маркиза Лафайета, «героя Старого и Нового Света» и самого в тот момент популярного человека в стране, то его слишком опасались, полагая, что он стремится захватить власть. Может быть, он и мог тогда это сделать, но не хотел: он был чист душой, но… не слишком умен. И в вожди революции не годился.)

Получить пост министра от короля не удается. Мирабо не унывает: он видит, что королю скоро придется назначить министров уже не по своей воле, а по воле Собрания (то, что мы теперь называем конституционной монархией). И он, Мирабо, получит пост министра от Собрания.

Так могло быть, но так не случилось. В Собрании было немало врагов Мирабо — и еще больше тех, кто ценил его таланты, но… считал, что он уж слишком талантлив, что, став министром, он будет всемогущим.

Здесь стоит привести слова, которые за месяц до смерти написал маркиз Виктор Мирабо о своем великом сыне: «Он творил только зло, даже нападая и обрушиваясь на злоупотребления, сегодня он явно стремится к разрушению установленного порядка, и добром это для него не кончится. Он получит то, что причитается людям, у которых нет основного — нравственности; он никогда не добьется доверия, если захочет его заслужить; у него будут сторонники, даже почитатели, всему свое время, но никогда — друзья или кто-либо, кто будет ему доверять». Злое суждение — но не лишенное проницательности.

Действительно, его репутация — тяжелая гиря на шее утопающего. «Ах, как же безнравственность моей юности повредила общему делу!» — говорил он. Имей он другую репутацию, многие бы пошли за ним просто потому, что он имел колоссальное влияние. Но Оноре Мирабо не доверяют. Его боятся. И 9 ноября 1789 года депутат Ланжюине вносит проект декрета: никто из нынешних депутатов Собрания не может быть министром или занимать другой правительственный пост.

Мирабо бушевал! «Скажите прямо: декретом запрещается быть министрами не депутатам Собрания, а одному депутату — лично господину Мирабо!» Не помогло. Собрание тогда еще состояло из идеалистов, оно верило в бескорыстие, декрет был популярен, и декрет был принят.

Второй период деятельности Мирабо, последние полтора года его жизни трагичны. Этот выдающийся человек, которому обстоятельства и собственные ошибки не позволяют стать великим человеком, мечется из стороны в сторону. Быть министром он не может, поэтому Мирабо пробует вариант с герцогом Орлеанским, которого он, возможно, готов был сделать «наместником королевства» с широкими полномочиями, Мирабо же был бы при нем советником. Другая попытка — договориться с невероятно популярным Лафайетом. Пусть он, Лафайет, играет роль Ришелье, Мирабо готов быть советником при нем. Оставаясь вождем Собрания, он одновременно дает тайные советы королю (об этом речь пойдет немного ниже). И всюду он, в конечном счете, терпит поражение. Сделка с Лафайетом не состоялась оттого, что Лафайет не доверял Мирабо. По другим причинам, но опять не вышло и с герцогом Орлеанским. «Это евнух зла, — разочарованно констатировал Мирабо, — он хочет, не не может», — знаменитая фраза Мирабо о «евнухе зла».

Мирабо, в отличие от всех (именно так: всех) других членов Собрания, имел более или менее ясный план, он знал, что именно следует делать. Именно поэтому Собрание то восторженно шло за ним, то недоумевало, а многие прямо обвиняли его в измене.

Причина проста: прочие голосовали не столько по зову разума (который, к слову сказать, есть далеко не у всех), сколько на основе принципов. Эта мера прогрессивна? — Голосуем «за»! — А эта реакционна? — Долой! Голосуем «против»! — Или если депутат принадлежит к противной партии, то действуем «от противного»: мера прогрессивна — голосую «против», и наоборот.

Между тем любой разумный план конституции должен сочетать в той или иной мере и «прогрессивные», и «реакционные» меры.

Приведу пример. Осенью 1789 года Мирабо произносит блестящую речь против выкупа церковной десятины (мера прогрессивная). До него выступал один из оракулов Собрания, аббат Сийес (о нем речь пойдет отдельно), и требовал, чтобы церковные собственности были национализированы (этого требовала насущная необходимость: денег в стране не было), но национализированы с выкупом. Ибо собственность священна…

А общество считало, что нечего чикаться: отобрать — и все тут! Сийеса чуть не освистали, и, сходя с трибуны, разочарованный, он бросил знаменитую фразу: «Они хотят быть свободными, а не умеют быть справедливыми!» — «Дорогой аббат, — возразил ему Мирабо в кулуарах, — чего же вы хотите? Вы отвязали быка, а теперь жалуетесь, что он пропорол вас рогами».

Сам же Мирабо выступил в поддержку закона и заявил: «Раз народ не хочет выкупать десятину, значит, она — не настоящая собственность; это своего рода налог, субсидия, на которую народ содержит ревнителей нравственности и просвещения (так Мирабо определяет роль священников в обществе). И народ волен обеспечить исполнение этой службы иным, не столь дорогостоящим и более справедливым способом».

Тут Мирабо обронил слово «жалованье» применительно к духовенству. Правые возмутились. Мирабо в ответ им бросил еще одну историческую фразу: «Слова „наем“ и „жалованье“ как будто ранят достоинство священства. Но я знаю только три способа существовать в обществе: быть попрошайкой, грабителем или работником». И Мирабо заставил отменить десятину без выкупа, подтвердив тем положение лидера в Национальном собрании.

Итак, Мирабо с прогрессистами? Но проходит несколько дней, и Собрание обсуждает другой вопрос, из-за которого страсти разгорелись еще сильнее: вопрос о королевском вето. Демократические депутаты выступают против. Мирабо же говорит: «Я считаю королевское вето настолько необходимым, что предпочел бы жить в Константинополе, нежели во Франции, если у короля его не будет. Да, объявляю здесь: я ничего не могу представить себе страшнее верховной аристократии из 600 человек, которые завтра провозгласят себя несменяемыми, послезавтра — наследственными и, наконец, как все аристократии в мире, захватят все в свои руки».

«Это была, — пишет консервативный историк XIX века, — в трех словах история конвента. Но ее не поняли. Теперь боялись только монархии и защищались с той стороны, откуда был нанесен последний удар».

В начале 1791 года секретарь Мирабо умолял его поберечь себя: «Ведь вы всего лишь человек». — «Вы правы, — ответил Мирабо, — правы, но только с недавнего времени, ибо раньше во мне было больше жизни, чем в десяти мужчинах».

И в апреле того же 1791-го Мирабо после нескольких дней болезни умирает; человеческий организм, с ограниченностью которого он 40 лет не желал считаться, отомстил ему.

Эта смерть была воспринята всеми (даже врагами), как общественное бедствие. Трехсоттысячная толпа идет за гробом, постановлением Национального собрания создается Пантеон великих людей Франции с тем, чтобы первым там был похоронен Мирабо.

Но ненадолго.

Через полтора года, когда король уже был низвергнут, в его дворце, как уже упоминалось ранее, обнаружили «железный шкаф» с секретными документами. Из них, в частности, выяснилось, что Мирабо, столь яростно обличая двор, одновременно давал королю советы, как бороться с революцией.

Все были потрясены. Вождь революции оказался изменником, предателем[18]! Бюст Мирабо, установленный в клубе якобинцев, разбит; портрет Мирабо, установленный после его смерти в зале Национального собрания, завешен покрывалом.

Кому после этого можно верить?

Однако правда ли, что Мирабо изменил революции? А если да, то в чем?

Действительно, начиная с осени 1789 года Мирабо думает главным образом о том, как остановить революцию. По его мнению, то, что следовало сделать, уже сделано, то, что следовало изменить — уже изменено. «Я, — говорил он, — консерватор по отношению к порядку вещей, установленному французской революцией, но я не консерватор по отношению к старому порядку, который она справедливо уничтожила».

Но легко сказать «остановить»! Что здесь можно сделать? Думается, что даже Мирабо переоценивал свои возможности, полагая, что он мог бы (имей он в руках власть) повернуть ход событий. Во всяком случае, он пытался.

Поскольку быть министром он не может — он хочет стать «серым кардиналом» и давать двору советы. Как говорилось выше, поначалу двор гордо отвергал услуги столь малопорядочного человека; но «нужда не знает закона», и королеве пришлось волей-неволей согласиться на тайное свидание с Мирабо.

Когда разговор был окончен и королева собралась уходить, Мирабо сказал: «Мадам, когда ваша августейшая мать удостаивала одного из своих подданных чести говорить с нею, она никогда не отпускала его, не дав поцеловать своей руки».

И королева согласилась. Мирабо целует ей руку и патетически восклицает: «Монархия спасена!»

Впрочем, в другом настроении он говорит иное: «Все пропало: король и королева погибнут, и вы увидите, как чернь будет терзать их трупы».

Но это не изменение позиции и, конечно, не безнравственность, в данном случае — нет. Это изменение оценки, помноженное на экспансивность Мирабо.

В течение следующих месяцев (а их, как мы знаем, оставалось совсем немного) Мирабо составляет несколько десятков записок для короля и королевы. В 47-й и 48-й записках он представляет свой Великий План, который должен спасти монархию.

Не будем входить в подробности этого плана, не очень интересные в наше время. Скажем только, что в его основе лежал такой принцип: «Дела во Франции идут крайне плохо, полный хаос. Но еще не настолько плохо, чтобы люди потребовали порядка любой ценой. Надо этого дождаться, до этого довести, и тогда станет ясно, что единственная возможность — это сильная королевская власть».

Но интересно отметить, что в его план входили многие вещи, возникшие позже: он действительно обогнал свое время. Так, он первым понял, что для того, чтобы управлять, необходимо изучать общественное мнение, и в «план» входили 40 чиновников, которые должны объезжать страну, а потом заполнять некие анкеты, из которых центральная власть поймет… ну, словом, что-то полезное поймет. Он же первым предложил создать тайную полицию (ее потом организует Фуше).

Мог ли План быть реализован? Может быть, и да, но при обязательном условии: король и королева должны были всецело отдать себя в руки Мирабо, четко следовать его планам. Однако именно выполнения этого-то условия нельзя было ожидать.

Вот поэтому последние полтора года жизни Мирабо трагичны. Все, чего он достиг, это денег. Королева легко соглашалась платить Мирабо (ведь он по-прежнему был по уши в долгах, и одним из условий соглашения были, конечно, деньги). Двор давно привык покупать услуги, в том числе услуги людей сомнительной нравственности — и тут у королевы не было решительно никаких предубеждений. Она даже согласилась (и это уж была огромная, как она считала, уступка) слушать Мирабо и в чем-то следовать его советам. Но идти за ним без оговорок и рассуждений?! Это был единственный шанс на спасение, но этого ни король, ни королева, ни их советчики (а у них было полно советчиков и помимо Мирабо) понять не могли.

Разжившись деньгами, Мирабо, между прочим, сторговал великолепную библиотеку Бюффона, знаменитого натуралиста[19]. Но смерть была на пороге. Предсмертные его слова были таковы: «Я уношу в своем сердце траур по монархии. Ее обломки станут добычей бунтовщиков».

Итак, Мирабо покидает авансцену, на которой вскоре появляется Робеспьер…

По странной игре случая этот довольно бесцветный человек стал тем центром, вокруг которого вот уже двести лет кипят страсти. Его поклонники видят в нем чуть ли не полубога; враги — например англичане — считают Робеспьера (как и Наполеона) немногим лучше Сатаны. И не в XIX, а в середине XX века английский историк Тойнби, стремясь опровергнуть некий аргумент, приводит решающее (с его точки зрения) возражение: «Такой аргументацией можно и Робеспьера оправдать!» — восклицает он. С точки зрения англичанина — аргумент решающий, неотразимый…

Попытаемся все же отойти от этих двух крайностей и посмотреть: что сделал Робеспьер для Франции, в чем он виновен, а где он был только игрушкой обстоятельств.

Мы уже видели, что Робеспьер маловлиятелен и непопулярен в Собрании. Он выступает часто, но мало чего достигает. Скажем, обсуждается некий закон, он предлагает дополнить преамбулу: «После слов „Людовик Божьей милостью и т. д.“ нужно вставить: „Народы, вот закон, который на вас налагается, пусть этот закон будет нерушим и свят для всех!“». — Тут северный акцент Робеспьера сменяется южным: встает депутат из Гаскони: «Господа, эта формула никуда не годится — нам не нужно псалмов!» Общий смех, Робеспьер молча страдает.

Но он упорно борется и в марте 1790 года достигает скромного успеха: его избрали на две недели председателем Национального собрания. Через полгода, в октябре, Марат в своей газете называет Робеспьера «может быть, единственным истинным патриотом в Сенате». Впрочем, не ясно, была ли это похвала Робеспьеру или… или, может быть, очередная инвектива Марата против Национального собрания: что же это за собрание такое, в котором только один истинный патриот, да и тот — Робеспьер!

Для сравнения заметим, что Мирабо был избран председателем Собрания только в начале 1791 года: настолько стойким было к нему недоверие. Пост этот особого значения не имел (председатель избирался на две недели; поговаривали даже, что враги нарочно добились избрания Мирабо, чтобы на полмесяца закрыть ему рот, поскольку по французским обычаям, председатель не мог участвовать в прениях), но был выражением уважения к депутату. И характерно, что Собрание оказало Мирабо эту честь лишь через 2 года после начала своей работы.

Впрочем, Мирабо и здесь сумел обойти обычай: нет, он не выступал, но в качестве председателя произносил любезные приветствия или подавал реплики, которые умножали его влияние.

Вот один пример. Депутата Ренье обвиняли в злоупотреблениях, он просил слова, чтобы оправдаться. Однако обвинение уже было снято, но депутат настаивал. Мирабо проявил не только находчивость, но и утонченную любезность: он сказал: «Месье Ренье, прошу у вас позволения отказать вам в слове. Не лишайте нас удовольствия признать вашу порядочность, даже не выслушав вас». После этого, конечно, депутату не оставалось ничего другого, как отказаться от слова… Однако вернемся к Робеспьеру.

Если в Собрании роль Робеспьера невелика, то в клубе якобинцев он часто выступает, здесь он уже признан одним из лидеров, но только «один из», не более.

Но положение меняется после вареннского кризиса, когда король бежал, но был захвачен и возвращен в Париж как пленник. Что теперь делать с королем? Жаркие споры о том, как поступить, приводят к расколу клуба. Лучшие его ораторы — Барнав, Ламет и прочие — уходят из клуба, чтобы основать другой клуб, клуб фейянов. После этого респектабельный и довольно умеренный клуб якобинцев начинает стремительно леветь. И для оставшихся якобинцев Робеспьер вскоре становится оракулом.

Однако создание Конституции завершено, и Собранию пора расходиться. Робеспьер вносит предложение: пусть никто из нынешних депутатов не баллотируется в новое Законодательное собрание!

Нормы такого рода в наши дни нередки, например, запрет президенту избираться более чем на 2 срока. Но норма, запрещающая депутату избираться на новый срок гораздо более жесткая. Однако предложение Робеспьера проходит: депутаты боятся показаться корыстными и соглашаются. В результате в новом Собрании появляются новые, неопытные люди, среди которых опять немало замечательных ораторов: Верньо, Бриссо и другие, те, кого вскоре назовут лидерами жирондистов.

После роспуска Конституанты Робеспьер, как и прочие, остался не у дел, съездил на пару месяцев домой, в Аррас, но вскоре он опять в Париже, где его избирают прокурором столицы.

В уничтожении монархии он участия не принимал [консервативный историк Гейссер писал: «Мараты, Робеспьеры, Билло, Фабры лежат в своих берлогах, пережидая, пока утихнет буря», а советский историк Манфред, что «его участие в событиях 10 августа еще нельзя считать полностью выясненным исторической наукой»]. Но через месяц, на выборах в Конвент, Робеспьер пройдет первым из делегатов Парижа, а через два месяца произойдет знаменитый эпизод «Moi! Oui, Robespierre, c'est moi qui t'accuse!»

Это было второго октября 1793 года. Робеспьер выступает в Конвенте. «Клевета стала системой, и против кого? Против ревностных патриотов. Но кто из вас осмелится обвинить меня в лицо?» — «Я! — раздается со скамей Жиронды, и на трибуну бросается жирондист Луве. — Да, Робеспьер, это я обвиняю тебя!»

Луве произносит великолепную речь. Он говорит о «посредственных интриганах, провозглашавших Робеспьера единственно добродетельным человеком во Франции и уверявших, что спасение отечества необходимо вверить только тому, кто расточал самую низкую лесть нескольким сотням граждан, которых вначале называли народом Парижа, затем просто народом, а потом — сувереном; человеку, который всегда говорил о своих заслугах, о своем совершенстве, о бесчисленных добродетелях, которыми он преисполнен [сущая правда. — А. Т.], и который, восхвалив могущество народа и его суверенитет, никогда не упускал случая прибавить, что народ — это он сам… Робеспьер, я обвиняю тебя в том, что ты постоянно клеветал на лучших патриотов… Я обвиняю тебя в том, что ты оклеветал этих людей в ужасные дни сентября, когда твоя клевета была проскрипцией; я обвиняю тебя в том, что ты постоянно представлял себя объектом почитания, что ты позволял, чтобы в твоем присутствии на тебя указывали, как на единственного добродетельного человека во Франции, который может спасти народ…»

Речь была блестящей, но плохо мотивированной: Луве обвинил Робеспьера в стремлении к диктатуре, а до этого Робеспьеру было еще очень далеко. Он вначале смутился, но затем попросил несколько дней, подготовился, написал хорошую речь — и в итоге обвинение Луве пошло ему скорее на пользу.

Но важно другое — подобное обвинение, пусть и необоснованное, показывает, какую силу успел к тому моменту набрать Робеспьер. С самого начала в Конвенте он не столько лидер (как и Мирабо, он никогда не был лидером в точном смысле слова), сколько самый влиятельный из монтаньяров.

Основные силы Конвента с сентября 1792-го по июнь 1793 года — это Жиронда и Гора (Montagne, отсюда и слово «монтаньяры»), то есть группа, сидящая на верхних скамьях. Столкновения между ними начались с первых дней работы Конвента и закончились трагически. Лидеры жирондистов сначала были изгнаны из Конвента (в начале июня), а затем осуждены и казнены.

«За что же казнены?» — спросит читатель. Процесс, разумеется, был фальсифицированным, а приговор предрешенным, но причина была, и веская. Бежавшие из Парижа лидеры жирондистов подняли против Парижа большую часть Франции: из 83 департаментов 60 были в состоянии открытого мятежа. Компромисс стал уже невозможен, оставалось только «мы или они». Конвент, поначалу настроенный довольно примирительно в отношении жирондистов, перешел к политике «террора», а Комитет общественного спасения получил, фактически, полную диктатуру над Францией. Номинально он по-прежнему подчинялся Конвенту, но это подчинение было фикцией. Но другого пути у Конвента не было: либо уступить «бунтовщикам», либо отдать всю власть Комитету.

Все прочие власти становятся, как говорил Бийо-Варенн, просто «рычагами» Комитета (исключение составляли Финансовый комитет и особенно Комитет общественной безопасности, но об этом немного позже). Американский посланник Гувернер Моррис доносил своему правительству: «Министры едва осмеливаются почесать нос без их [членов Комитета] разрешения». Комитет сосредоточил в своих руках такую власть, какая и не снилась никому из французских королей, включая и «короля-солнце» Людовика XIV. Революция, начинавшаяся с децентрализации Франции и введения всеобщего самоуправления, привела к небывалой централизации.

Вот тогда-то членом этого Комитета становится Робеспьер. Это произошло 27 июля 1793 года; любопытно отметить, что если считать по республиканскому календарю (которого тогда еще не существовало), то это было 9 термидора I года Республики.

Робеспьер (кстати, как и Мирабо) ни разу до этого момента не занимал никаких высоких должностей. Но Мирабо всю свою короткую политическую карьеру рвался к власти, но не смог ее добиться. Робеспьера во власть «втолкнули» почти что насильно (когда его пригласили в Комитет в первый раз, он отказался).

Во время революции очень опасно слишком рано занять видный пост, да и вообще оказаться уж слишком на виду. Как сказал великий оратор жирондистов Верньо, «революция — это Сатурн, пожирающий собственных детей». Если расшифровать эту красивую метафору в политических терминах, то смысл ее таков: во время революции легко взлететь к славе, но почти невозможно удержаться на вершине. Народ ищет очередного чудотворца, а увидев, что таковой не способен совершать чудеса и сразу наладить все как следует, низвергает его, чтобы восславить другого. Французская революция дает множество тому примеров: в ее начале вся страна верила в «доброго короля», которого возненавидела потом; восторгалась герцогом Орлеанским; быстро возносились к невероятной популярности Лафайет, Мунье, принимавший знаменитую клятву депутатов в июне 1793, Верньо… И где они в 1793-м? Лафайет — беглец, в австрийской тюрьме; герцог Орлеанский и Верньо в тюрьме и ждут казни, Мунье повезло больше — он всего лишь в эмиграции.

Так падают герои толпы один за другим — пока наконец не придет такая власть, которая сожмет горло мятежной толпе еще жестче, чем старая. Ее-то уж никто не посмеет упрекнуть ни в чем — пока она не рухнет сама.

Но летом 1793-го необходим был его авторитет, чтобы укрепить власть. И Робеспьера, принесшего Комитету полную поддержку могущественного якобинского клуба, нельзя назвать руководителем Комитета (не было в нем определенного руководителя), но он — самый авторитетный из его членов.

И оказывается, что Робеспьеру и Комитету общественного спасения удалось — хотя и ужасной ценой — решить ту задачу, которая оказалась не под силу Мирабо: переломить ход событий. До весны 1794 года Франция катилась в сторону хаоса, начиная с этого момента идет восстановление порядка. Другой вопрос — какими средствами и каков этот порядок.

Народ требует террора. 5 сентября 1793 года именно с таким требованием вышли на улицы парижане: «Поставить Террор на порядок дня!»

10 октября 1793 года Конвент принял закон Сен-Жюста «о революционном правительстве», таким правительством стал Комитет общественного спасения.

А 4 декабря (14 фримера II года) Конвент по предложению Бийо принимает знаменитый «временный» закон — конституцию террора.

Замечательно то, что «временные» законы часто живут дольше, чем им полагалось — дольше, чем те, которые пишутся «навечно». Конституция 1791 года писалась на столетия, ее пересмотр допускался законом не ранее чем через 10 лет, то бишь в 1801 году… К этому году во Франции сменились еще три конституции, а о системах правления уж и не говорю. Конституция — 1791 просуществовала один год. Закон 14 фримера задумывался как временный, и действительно он существовал недолго. Но следы его видны во французском законодательстве… да, пожалуй, и по сей день.

Дело тут не в иронии истории. «Временный» закон, в отличие от всевозможных Деклараций и Конституций, соответствовал не тому идеалу, к которому (все еще!) искренне стремились депутаты — он соответствовал реальным требованиям Конвента, то есть жизни.

Конституции всегда принимаются более или менее идеализированные. «Времянки» строятся в соответствии с требованиями реального положения дел. И оказываются долговечнее.

Через несколько недель, на Рождество 1793 года (5 нивоза), Робеспьер в своей речи развивает философию диктатуры — первая философия диктатуры в новейшее время. Само собой разумеется, что для Робеспьера диктатура — мера временная, вообще говоря, нежелательная, но… необходимая.

А тем временем раскручивается маховик казней.

16 октября была казнена Мария Антуанетта. А через пару дней пришло известие о победе при Ваттиньи. Народ доволен: ясно, что всему вредили изменники, а теперь, при терроре, их приструнили и дела пошли на лад.

За королевой на эшафот следуют жирондисты. Казнен Мальзерб, тот министр Людовика XVI, который 20 лет назад старался (не вполне удачно) помочь молодому Мирабо. Во время процесса короля он сам вызвался защищать его на суде. Король сказал ему: «Вы не спасете меня и погубите себя». Так оно и случилось. Отправляясь на гильотину, во дворе тюрьмы он споткнулся о камень и посетовал: «Дурное предзнаменование. Римлянин на моем месте вернулся бы».

15 ноября казнен Гушар, победитель англичан при Гондохуте, первый генерал из плебеев, обвинение — снисходительность по отношению к врагу. А через полгода будет принят декрет: англичан и ганноверцев, как военных преступников, не брать в плен.

К концу 1793 года дисциплина в армии восстановлена и ликвидировано местное самоуправление, тогда-то Бийо-Варенн развивает свою «теорию рычагов». Окончательный перелом происходит весной 1794 года, когда терпят поражение и отправляются на эшафот две группы: эбертисты и дантонисты.

Когда Дантона и его друзей везли на гильотину, телега проезжала мимо дома Робеспьера. «Робеспьер, — громовым голосом крикнул Дантон, — ты последуешь за мной!» Народ быстро превратил это страшное предсказание в стишок. Я не стану пытаться перевести его стихами, но смысл следующий: Дантон, Демулен и д'Эглантин явились к берегу Стикса, они платят Харону за переезд. Харон — «честный гражданин» и возвращает им сдачу. «Не надо, — говорит ему Дантон, — оставь себе эти деньги в счет переезда для Робеспьера и Сен-Жюста».

Но пока победа Комитета полная. Казнь эбертистов означала, что Парижская коммуна больше не угрожает Конвенту, длившийся полтора года спор между верховной властью Франции и верховной властью Парижа решен в пользу Франции.

Казнь Дантона показала, что в Конвенте больше нет никого, кто мог бы равняться авторитетом с Робеспьером, и что любой депутат Конвента отныне может быть арестован простым решением Комитетов (конечно, такое решение должен утвердить Конвент, но он уже не посмеет возражать).

Вслед за победой над внутренним врагом следует победа над внешним: битва при Флерюсе 26 июня (8 мессидора) обозначила перелом в ходе войны. Франция фактически покончила с иностранным вторжением и, в свою очередь, переносит войну на чужую территорию.

А незадолго до этого происходит высший триумф Робеспьера — день 20 прериаля.

Вплоть до 1789 года Франция была католической страной, в которой, впрочем, хорошим тоном считалось быть вольнодумцем и не верить в Бога. В годы революции католицизм оказался преследуемой религией, началась кампания дехристианизации (ее проводниками были, между прочим, эбертисты). Покончив с ними, Комитеты нанесли сильный удар по атеизму. Сам Робеспьер всегда считал, что народу нужна вера в Высшее Существо, и утверждал (кажется, искренне), что дехристианизация — это хитрый заговор иностранных агентов. Он предложил Конвенту принять своего рода Никейский символ: «Французский народ признает Верховное Существо и бессмертие души». И мигом высшего торжества стал для него день 20 прериаля (8 июня), когда он во главе Конвента явился на праздник Верховного Существа.

Накануне Конвент во второй раз избрал Робеспьера своим председателем (вторичное избрание не запрещалось, но не практиковалось) — специально для того, чтобы он мог быть на этом празднестве первым лицом.

Для XVIII века, названного Веком Просвещения, было аксиомой, что христианство — это пережиток средневековья, придуманный хитрыми попами для своей выгоды. Искренне верующих было, по крайней мере, на первый взгляд, очень мало; за несколько лет до Революции король, бракуя одного из кандидатов на должность Парижского архиепископа, жаловался: «Ну, надо же все-таки, чтобы хоть Парижский архиепископ немного верил в Бога». Предполагалось, что религия имеет чисто прикладное значение: простому народу надо верить в Божью кару, чтобы он сидел смирно и не бунтовал.

Поскольку во время Революции последний аргумент вроде бы потерял значение и народу не только позволяли — его прямо приглашали бунтовать, то началась активная кампания дехристианизации.

Робеспьер никогда не был сторонником этой кампании. Да и в Комитете многие весьма критически относились к этой кампании и довольно быстро с ней покончили — ряд дехристианизаторов был отправлен на гильотину вместе с Эбером и его друзьями. Но это не означало, что члены Комитета хотели восстановить католичество как господствующую религию; самое большое, они готовы были считать ее терпимой. Католичество, христианство есть набор нелепых предрассудков, считали они, но тем не менее несомненно, что есть Верховное Существо[20], благое и всемогущее, которое правит миром.

А через 2 дня Робеспьер и Кутон проводят через Конвент закон от 22 прериаля, ликвидирующий последние гарантии правосудия, именно в этом законе, между прочим, появляется формула «враг народа», которая имеет большое будущее. Один из депутатов воскликнул: «Если закон пройдет, нам всем остается только застрелиться!» Закон прошел. И за следующие полтора месяца в Париже было казнено приблизительно столько же человек (около 1300), сколько за предыдущие 15 месяцев.

Итак, Робеспьер стал диктатором? О нет!

Именно полная победа Комитета над всеми врагами — внутренними и внешними — обрекла его на скорый конец.

Марксистские историки пишут, что как раз в это время стала размываться социальная база якобинской диктатуры. Если перевести эту фразу с птичьего языка на обыкновенный, то окажется, что они высказывали весьма здравую мысль[21]. Она состояла в том, что, пока часть Франции была оккупирована иностранными войсками, всем, кто выгадал от революции, грозили материальные потери, а Конвенту был необходим Комитет общественного спасения как бастион против внешнего врага, против парижан и так далее — с господством Комитета соглашались как с бесспорно меньшим злом. Согласились даже отдать на казнь Дантона и его друзей.

До сих пор Комитет действительно представлял Конвент и был необходим Конвенту, как прочный бастион, защищавший его от посягательств Коммуны. Теперь внешний враг отброшен, Коммуна очищена от эбертистов, казнен прокурор Парижа Шометт, и вакансии заполнены друзьями Робеспьера. Можно сказать, что угроза от парижан миновала — и Комитет уже не так жизненно необходим Конвенту. А с другой стороны, весь Конвент был смертельно напуган казнью Дантона. Не то чтобы депутаты так скорбели о Дантоне, но если можно ночью арестовать такого человека, значит, отныне никакие заслуги перед Революцией не гарантируют безопасности. Отныне любой чувствует себя под угрозой, многие депутаты месяцами не ночуют дома. Раньше Комитет угнетал, но и защищал Конвент — теперь он уже не так необходим, и Конвент ждет лишь случая, чтобы сбросить ярмо Комитета.

А в Комитете многие хотели бы сбросить с себя ярмо Робеспьера. И в Комитете понемногу стало формироваться антиробеспьеровское большинство.

Невероятная популярность Робеспьера сослужила ему плохую службу: если диктаторы XX века использовали народную любовь как мощный козырь (хотя и в XX веке Троцкому она мало помогла), то в XVIII веке она лишь обуза. Робеспьер ни в коей мере не диктатор, но его принимают за диктатора. Когда полусумасшедшая старуха Катрин Тео видит в Робеспьере нового Мессию, это для его врагов удобный предлог начать судебную расправу, которая — даром что сам Робеспьер, конечно, не имел к Катрин Тео никакого отношения — косвенно скомпрометирует и его.

В начале мессидора (29 июня) после особенно бурной сцены Робеспьер в ярости ушел из Комитета. В следующие полтора месяца он не бывает в Комитете и почти не показывается в Конвенте, он активно выступает только в своей твердыне — в клубе якобинцев.

Возможно, он думал, как и Дантон год назад, что без него все равно обойтись не смогут. Может быть, он, как многие революционеры до него, чувствовал, что события вышли из-под контроля, что изменить их ход он бессилен, что все они играют роли в одной из ненаписанных пьес Беккета. Но с этого момента фактически объявлена война: Робеспьер против Бийо-Варенна и Колло д'Эрбуа. Ловкач Барер, как всегда, будет до последнего момента лавировать, ставя на победителя, и позиция остальных тоже не вполне определена, но в отсутствие Робеспьера и Сен-Жюста (он в армии) делами заправляют Бийо и Колло.

Робеспьер на вершине власти и популярности, но он почти одинок. Кто на его стороне в Комитете? Кутон и Сен-Жюст, да и те с оговорками (Сен-Жюст, к примеру, не одобрял ни праздник Верховного Существа, ни закон от 22 прериаля). А врагов у него все больше.

Робеспьер стремится опереться на политический центр, на «Болото» Конвента. Он провел жуткий закон от 22 прериаля, но он же и в то же самое время всеми силами стремится оттянуть суд над 73 сторонниками жирондистов, который означал бы их казнь. Парадоксально, но сначала их спасало заступничество Робеспьера, которое оттянуло их казнь, а затем его гибель; после нее ветер подул в другую сторону, и их освободили и даже вернули в Конвент.

Робеспьер же добивается, чтобы из провинций были отозваны самые кровавые тираны: Фуше, Тальен, Баррас, Карье. Но это означает, что в Конвент явилось еще несколько смертельных врагов Робеспьера, все они понимают, что отчет, который они должны дать Комитету, грозит им гибелью.

В Комитете общественной безопасности у Робеспьера совсем мало сторонников: Филипп Леба, знаменитый художник Жак-Луи Давид… и это едва ли не все. Да и в Комитете общественного спасения его положение крайне неустойчиво.

«По окончании заседания у якобинцев Барер вернулся домой в глубоком унынии. „Мне опостылели люди, — сказал он присяжному Виллату. — Робеспьер ненасытен; он ссорится с нами, потому что мы не исполняем всех его желаний. Если бы речь шла только о…“ — я разрываю цитату, тут Барер перечисляет внушительное количество тех депутатов Конвента, о которых он говорит: „мы могли бы прийти к соглашению; мы уступили бы ему даже… — и опять следует внушительный список: — Но выдать Дюваля, Одуэна, Леонарда Бурдона, Вадье, Вулана — нет, на это согласиться невозможно“».

Ночь на 9 термидора.

Робеспьер спит. Сен-Жюст до утра в Комитете, где его товарищи требуют, чтобы он показал им свою завтрашнюю речь (в этой речи Сен-Жюст фактически собирался потребовать головы Бийо и Колло). Еще один враг Робеспьера, видный член Финансового комитета Камбон, уже несколько дней не появляется дома и только ежедневно посылает туда свежую газету, чтобы жена знала, что он еще на свободе; 8 термидора он приписывает на полях газеты: «Завтра один из нас будет мертв: я или Робеспьер». Любовница Тальена Тереза Кабаррюс посылает из тюрьмы записку любовнику: «Я видела странный сон…» — начинает она. Ей снилось, что она приговорена к смерти, но ее еще можно было бы спасти, «если бы во Франции остались мужчины». Левые монтаньяры идут к лидерам «Болота», Буасси д'Англа и Дюрану де Майяну, уговаривая их бросить Робеспьера: без поддержки «Болота» заговор имеет мало шансов на успех. Те дважды отказываются, но монтаньяры идут к ним в третий раз.

В эту страшную решающую ночь, когда шарик гильотины был уже запущен, но еще можно было выбирать и ставить на красное или черное, что побудило Буасси д'Англа, дважды отославшего террористов, на третий раз все-таки пообещать им свою поддержку? Убеждения? Страх? Выгода?

Лидеры «Болота» ненавидят и до безумия боятся Робеспьера; ненавидят, боятся и презирают якобинских крикунов. Колло и Бийо, которых Робеспьер выгнал из якобинского клуба, сейчас враждуют с якобинцами. Если они завтра победят — может быть, удастся даже ликвидировать это осиное гнездо.

Но разве не Робеспьер постоянно оттягивал суд над жирондистами? И разве не «террористы», пришедшие сейчас просить помощи, так злобно добивались их казни? И вчера в своей речи Робеспьер как будто дал понять, что готов прекратить террор после того, как ему позволят провести еще одну, последнюю чистку Комитетов.

Выбор у «Болота» был незавидный. Но Робеспьер как будто бы меньшее зло. А что безопаснее? Тут двух мнений быть не может. С поддержкой «Болота» Робеспьеру обеспечена победа — тогда завтра он отправит на эшафот Бийо, Тальена, Фуше, а мы, умеренные депутаты, завтра будем в безопасности.

Да, но что будет послезавтра?

Даже если Робеспьер сдержит свои полуобещания — они в лучшем случае останутся безгласными статистами при робеспьеровском режиме; очень возможно — статистами, подписывающими приговоры своим друзьям. Максимум, что обещает (полуобещает) Робеспьер — жизнь. От террористов можно ждать больше: если они победят, они обещают считаться с «Болотом», и им придется с ним считаться. У «Болота» возникает надежда покончить с Великим Страхом.

Робеспьер правил Страхом; но Страх же его и сверг.

Утро девятого. Как обычно, назначены два заседания Конвента: утреннее с 12 часов и вечернее попозже (смотря когда закончится утреннее). В 10 утра калека Кутон приехал в своем инвалидном кресле в Комитет и затеял какой-то спор с Карно. Ждут Сен-Жюста, около двенадцати он присылает записку — он не станет читать свой доклад в Комитете, он откроет свое сердце Конвенту. Взвыв от ярости, заговорщики бросились в Конвент.

Сен-Жюст только начал свой доклад, когда они вбежали. Тальен прерывает его: «Ни один добрый гражданин не может удержаться от слез при виде тех несчастий, на которые обречена Республика. Повсюду раздоры. Вчера один из членов правительства отделился от него, чтобы обвинить его. Сегодня другой следует его примеру. Я требую, чтобы завеса была сорвана!»[22]

Робеспьер бросается к трибуне, но ему не дают говорить. «Председатель убийц, в последний раз я требую слова!» — кричит он президенту Тюрьо. Тальен размахивает кинжалом — если не будет принят обвинительный декрет, он сам пронзит кинжалом «нового Кромвеля». Но кто же этот «Кромвель»? Имен пока не называют. У Барера, как говорят, в разных карманах фрака лежало на этот день ДВЕ речи: одна за Робеспьера, другая против. Кутона обвиняют в том, что он «стремился к трону». «Это я-то хотел взойти на трон?» — иронически говорит он, указывая на свои парализованные ноги.

Принимается декрет об аресте сторонников Робеспьера: командующего армией Парижа Анрио и председателя суда Дюма. Робеспьер вновь прорывается к трибуне, но его заглушают крики «Долой тирана!» Он обращается к правой стороне: «Чистые, добродетельные люди, я прибегаю к вам: позвольте мне говорить, разбойники отказывают мне в этом». Собрание молчит, на губах Робеспьера появляется пена. «Его душит кровь Дантона!» — кричит кто-то из монтаньяров. «А! — отвечает Робеспьер, — подлецы! Так что же вы его не защищали!» — и в отчаянии понимает, что он предал Дантона совершенно напрасно.

Наконец малоизвестный член Конвента Луше произносит решительное слово. «Нет сомнения, — говорит он, — что Робеспьер был властелином — на основании одного этого я требую его ареста!» Депутат Огюстен Робеспьер, брат Максимилиана, требует ареста для себя: «Я так же виновен, как мой брат: я разделяю его добродетели и хочу разделить его судьбу». То же говорит Леба. Конвент одну минуту колеблется, затем издает декрет об аресте пяти депутатов: Максимилиана и Огюстена Робеспьеров, Леба, Сен-Жюста и Кутона. Уводимый полицией Робеспьер сказал: «Республика погибла — разбойники торжествуют». Была половина шестого. Конвент закрыл заседание, назначив вечернее на 7 часов.

Но исход событий еще далеко не решен. Узнав о происшедшем, состоявшая из сторонников Робеспьера Коммуна объявила себя в состоянии восстания, а якобинцы начали непрерывное заседание. «Болото» перешло на сторону противников Робеспьера, но что скажет Париж?

Париж колебался. В тюрьмах отказались принять Робеспьера и его товарищей, вскоре они, освобожденные, собрались в ратуше. Жандармы арестовывают Анрио — его тоже освобождают, и он ведет канониров. Пушки наведены на Конвент, председатель уже предлагает депутатам «умереть на своих местах»; но Анрио не удалось убедить канониров стрелять. Все, что он смог, это заставить их навести пушки на Конвент, но стрелять канониры не согласились. А при повторном приказе они разрядили пушки и повернули их дулами назад.

Тем временем Конвент вручает чрезвычайные полномочия… кому? Выбор Конвента крайне ограничен: военных в его составе можно перечесть по пальцам. Командование поручается Баррасу, «бывшему» виконту и пехотному офицеру. Кроме того, объявлены вне закона Робеспьер, его товарищи и вся мятежная Коммуна.

К ночи исход борьбы все еще неясен. Из 48 парижских секций 18 высказались за Конвент, 13 — за Коммуну (то есть за Робеспьера).

В этот критический момент Робеспьер и Сен-Жюст проявили нерешительность. Вся история могла бы пойти иначе, если б они не так долго колебались. Только во втором часу ночи Робеспьер решается обратиться за поддержкой против Конвента к секции Пик… Текст этого воззвания сохранился, он гласит:

«Мужайтесь, патриоты секции Пик! Свобода торжествует! Те, чьей твердости боятся изменники, уже на свободе. Повсюду народ показывает себя достойным своей натуры. Собирайтесь в ратуше, где доблестный Анрио выполнит приказы Исполнительного Комитета, созданного, чтобы спасти страну.

Луве, Пейян, Леребон, Легран, Ро…»

Подпись Робеспьера осталась неоконченной. Он заколебался и отложил перо? Или История решила так, что войска секций, высказавшихся за Конвент, ворвались в залу именно в тот момент, когда он подписывал воззвание? Но теперь все было кончено. Леба застрелился, Огюстен Робеспьер выбросился из окна, но лишь расшибся. Максимилиан то ли пытался застрелиться, то ли был ранен в челюсть жандармом Мерда. Арестованных доставили в Конвент, наутро возникла юридическая тонкость. Как объявленных вне закона, их не требовалось судить, но полагалось, чтобы два чиновника городской Коммуны удостоверили их личность. В данном случае это было невозможно, так как вся Коммуна была объявлена вне закона. Но как-то эту проблему решили, и 10 термидора Робеспьер вместе с двадцатью товарищами был казнен. Как обычно, народу показали головы трех наиболее выдающихся злодеев, таковыми сочли Робеспьера, Анрио и Дюма. Когда упала голова Робеспьера, какая-то женщина — два ее сына были казнены во время Террора — крикнула «Бис!» В следующие два дня было казнено еще 82 человека: весь состав Коммуны и другие робеспьеристы.

Общеизвестно, что Робеспьера свергли люди, которые были гораздо хуже его и что именно после падения Робеспьера началась истинная вакханалия грабежа («тащи, кто сколько может!»). Никто (кроме откровенно маргинальных публицистов-эмигрантов) не пытался ставить под сомнение тот факт, что лично Робеспьер никак не наживался, не пытался нажиться и в этом смысле был человеком безупречно честным.

Люди честные в частной жизни оказываются негодяями ради высокой цели. И это типично для революций. В них гораздо более приемлемыми оказываются люди с не столь жесткими принципами, например, Мирабо или даже Дантон. Обоих нельзя назвать чистыми людьми, но и Мирабо, и даже Дантон все-таки существенно симпатичнее Робеспьера.

Но каков же итог деятельности Робеспьера?

Как было сказано, первым итогом была Победа. Иностранная интервенция продолжалась, но уже не представляла угрозы для Республики; народная толпа уже не могла угрожать Конвенту, а это значило, что можно было наконец-то начать восстанавливать хоть какой-то порядок в стране.

Цена победы была чудовищной. Дело не только в количестве казненных (общее число жертв Революции историки оценивают в сто тысяч, что во много раз меньше, чем число жертв войн Республики и потом наполеоновской империи). Жертвы войны и жертвы Террора в народной памяти идут в разной цене.

Но, может быть, не менее важными были нравственные потери.

Дело не только в том, что у власти оказались негодяи. Однако все, буквально вся Франция, начисто разочаровалась в идеалах, вдохновлявших людей 1789 года.

Смерть Робеспьера и Сен-Жюста означала в то же время конец героического периода Революции. Ушли последние люди, искренне верившие в высокие идеалы Революции и готовые ради них не только губить других, но и гибнуть сами. Их место заняли другие, которые либо изначально ни во что не верили, либо (на то больше похоже) разочаровались в идеалах, в том, что «так хорошо начиналось и так скверно кончилось», люди, которые тоже готовы были проливать кровь, но уже желательно чужую — и не ради идеалов, а ради своих шкурных интересов.

Комитет общественного спасения возник несколькими месяцами раньше, чем в него вошел Робеспьер, и продолжал существовать, в обновленном составе, и после 9 термидора. Но большинство историков называют Великим Комитетом именно тот Комитет, который существовал между осенью 1793-го и летом 1794 года — Комитет, который спас Францию. Тут стоит упомянуть и о том, что именно это правительство Франции серьезно относилось к науке и всемерно ее поощряло. Конечно, нельзя забывать, что именно в этот период был казнен великий Лавуазье (утверждают, что когда он просил отсрочку, чтобы закончить важный научный опыт, прокурор сказал: «Республика не нуждается в ученых!»), но надо помнить и о том, что в худшие дни Террора на Республику работали Бертолле, Монж, Вандермонд, Фуркруа — и список можно продолжать.

Дальнейшая история Революции, пожалуй, не менее драматична. Но в ней уже нет высоких идей. И очень многие историки предпочитали либо просто закончить свой рассказ 9 термидора, либо рассказать о последующих событиях вкратце и наспех. Их уже не вдохновляла эта тема.

Монтаньяры, которые и организовали свержение Робеспьера, потом об этом горько пожалели. Ромен Роллан, комментируя собственную драму о Робеспьере, подобрал целый ворох таких комментариев. Вот что говорили злейшие враги Робеспьера потом, в изгнании или в безвестной оппозиции.

Камбон: «Девятого термидора мы думали, что убиваем только Робеспьера. Но мы убили Республику. Сам того не ведая, я послужил орудием для кучки негодяев. Зачем не погибли они в тот день, и я вместе с ними?! Свобода была бы жива и поныне!»

Левассер: «На Гору нашел туман ослепления, когда она погубила его».

Бийо-Варенн: «Мы совершили в тот день роковую ошибку. Девятого термидора Революция погибла. Сколько раз с тех пор я сокрушался, что в пылу гнева принял участие в заговоре!.. Несчастье революций в том, что надо принимать решения слишком быстро; нет времени на размышления, действуешь в непрерывной горячке и спешке, вечно под страхом, что бездействие губительно, что идеи твои не осуществятся… Восемнадцатое брюмера не было бы возможно, если бы Дантон, Робеспьер и Демулен сохранили единство».

Вадье, отправляясь в изгнание в 1815 году, сказал одному из своих друзей: «Прости мне девятое термидора!» И позже, в 1827 году, когда ему было 92 года, он заявил: «За всю свою жизнь я не совершил ни одного поступка, в котором бы после раскаивался [так! — А. Т.], за исключением того, что я не оценил Робеспьера».

Барер: «Я много думал об этом человеке. И убедился, что его господствующей идеей было установление республиканского строя… Мы не поняли его. У него была натура великого человека, и потомство несомненно дарует ему это имя!.. То был человек честный, безупречный, чистый республиканец».

Мы можем спросить: а как же честный человек устраивал, к примеру, явно сфальсифицированный процесс Дантона?

Ответ, очевидно, состоит в том, что ради себя Робеспьер никогда бы не пошел на подобную подлость (в этом смысле он, вне сомнений, был честным человеком). Но ради Революции… Он, как видно, полагал, что спасение Революции требует подобной пакости — и согласился, хотя, кажется, без особой охоты.

Если же говорить не о результатах деятельности, а о личности, то к чему же, в конечном счете, пришел безупречно честный Неподкупный — Робеспьер?

Крупнейший советский историк Манфред, всячески стремившийся обелить Робеспьера — отчасти по убеждению, отчасти следуя официальной доктрине, — тем не менее сам изложил проблему в следующем виде: «…Идеальный мир, как казалось Робеспьеру, был уже недалек. Что было препятствием на пути к нему? Раньше — роялисты, аристократы. Вторым эшелоном противников на пути приближения к идеальному строю были фейяны, Лафайет, Байи, Мунье и иные приверженцы конституционной монархии [тут Манфред обходит молчанием тот факт, что сам Робеспьер очень долго был, так же как они, приверженцем именно этой системы; впрочем, это не так важно, поскольку сейчас речь о взглядах Робеспьера двумя годами позже. — А. Т.]. Революция их также отбросила и смела со своего пути. Третьим эшелоном были жирондисты — Бриссо, Верньо, Бюзо, Ролан. Народное восстание 31 мая — 2 июня 1793 года сломило власть Жиронды и жирондистов.

После победы над Жирондой существовала недолгое время иллюзия, будто теперь можно сразу же перейти к этому справедливому обществу равенства. Жизненная практика разбила эти надежды. Для того чтобы достичь этого общества лучшего мира, нужно было преодолеть еще натиск таких могущественных противников, как…»

Тут я позволю себе оборвать цитату, ибо дело совсем не в том, какие противники обнаружились на четвертой стадии. Если бы их победили, наверно, объявилась бы «пятая волна». Гораздо более убедительным представляется точка зрения французского историка Кине, который пишет: «Дайте Робеспьеру эти несколько месяцев, которые требуют для него сейчас [историки XIX века — поклонники Робеспьера. — А. Т.] — что бы вышло из этого? Он послал бы на эшафот Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенна, Бурдона, Карно, часть монтаньяров. Он остался бы еще более одиноким, еще больше поставил бы себя в зависимость от своих врагов, которые ненавидели не только лично его, но и его дело».

Олицетворением преступлений революции чаще всего называют Робеспьера; иногда — Сен-Жюста; а может быть, Журдана-Головореза; «верховного судью» сентябрьских убийств Майяра; «лионского палача» Фуше или еще некоторых. Но именно Марат — тот человек, которого чаще всего представляют чудовищем революции. Насколько такое представление справедливо (или несправедливо) — об этом и пойдет речь дальше, вначале же проиллюстрируем, что писали о Марате по прошествии времени. Вот характеристика, которую дал ему Ипполит Тэн, искусствовед и историк, родившийся почти на сто лет позже Марата, и следовательно, лично уже лицо не заинтересованное. Тем не менее характеристика Тэна убийственна:

«Главари партий, ее естественные вожаки — это теоретики, способные усвоить ее принцип и логики, способные вывести из него заключения; достаточно глупые, чтобы не понять того, что задуманное ими дело превышает их силы и вообще человеческие силы; достаточно умные, чтобы понять, что грубая сила их единственное оружие; достаточно бесчеловечные, чтобы применять ее безгранично, и достаточно извращенные, чтобы убивать ради возбуждения ужаса. Между якобинцами три человека — Марат, Дантон и Робеспьер — приобрели первенство и власть, потому что благодаря уродству своих душ они выполнили эти условия. Из этих трех Марат чудовищнее всех. Он стоит почти на грани сумасшествия: постоянное возбуждение, лихорадочная деятельность, неиссякаемая страсть к писанию под влиянием навязчивой идеи… „Когда мне было пять лет, — говорит он сам, — я стремился быть школьным учителем, в пятнадцать лет — профессором, в восемнадцать — писателем, а затем и до конца жизни — апостолом и мучеником. С ранних лет меня снедала любовь к славе, страсть, менявшая свою цель в разные периоды жизни, но не оставлявшая меня ни на миг“. Но когда он пробует сочинять, он подражает или впадает в ошибки. Его „Оптика“ — полное отрицание великой истины, найденной Ньютоном. Он даже не в состоянии понять своих великих современников — Лапласа, Монжа, Лавуазье — и клевещет на них, подобно мятежному узурпатору, пытающемуся без права на то занять место законной власти.

Но что бы он ни писал, что бы он ни делал, он всегда восхищается собой. „Мои открытия произведут полный переворот в оптике“. До него „не знали, какое место занимает в природе электрический ток… я открыл его и указал на его роль“. Он раскрыл тайну местопребывания души; он делает предсказания в среднем два раза в неделю — в первые дни Конвента он уже насчитал „триста предсказаний главных событий Революции, вполне подтвержденных последующими событиями“. При необходимости он мог бы быть победоносным генералом: „Если б я мог вынести путевые лишения, я предложил бы себя: во главе маленького отряда надежных войск легко уничтожить в один день всех мятежников до одного. Я понимаю кое-что в военном искусстве и мог бы без ложной скромности отвечать за успех“.

После бреда честолюбия, мании преследований и постоянного кошмара наступает мания убийства. „Не нужно пощады; уничтожьте контрреволюционных членов мэрий, судов, департаментов и Национального собрания“. Вначале, после взятия Бастилии, „нужно было отрубить 500 голов, чтоб дела пошли хорошо“. Но из-за трусости и непредусмотрительности злу позволили распространиться; тем большую ампутацию нужно произвести теперь. В сентябре 1792 года в Совете Коммуны Марат исчисляет приблизительно 40 000 число голов, которые надо отрубить. Шесть недель спустя общественный нарыв увеличивается, и теперь он требует уже 270 000 голов, все из человечности. С самого начала и до конца он идет по течению Революции, ясновидящий в своем ослеплении, благодаря своей логике безумца, благодаря соответствию своей частной болезни с болезнью общественной, благодаря тому, что только его бред отличается цельностью среди неполного и позднего бреда других».

И в то же время… Говоря о «воротах, которые откроются… для бегства», Марат оказался прав: король действительно вскоре бежал. Ненависть, ослеплявшая Марата, в этом одном из десяти случаев позволила ему верно предсказать, что в ближайшие дни состоится попытка бегства.

А потому отложим покуда все эти характеристики в сторону, более того — на время забудем о том, чем кончил Марат, и посмотрим, с чего он начинал.

И тогда мы увидим, что характеристика Тэна не имеет под собой никаких оснований. Ибо 30-летний, даже 40-летний Марат (он родился в 1743 году) — это обычный французский интеллигент, не без «пунктиков» — впрочем, у кого их нет? — крайне самоуверенный, очень много о себе мнящий, но, в сущности, мало отличающийся от других. Предсказать в это время его будущее невозможно.

Впрочем, то же можно сказать о большинстве деятелей Революции. Если бы любому из 12 членов грозного Комитета общественного спасения, тому же Бареру или Сен-Жюсту в 1785-м, даже в 1788 году предсказали, чем он займется через несколько лет, какие приговоры людям, городам, целым провинциям он будет подписывать — он даже не обиделся бы. Просто пожал бы плечами и, может быть, покрутил пальцем у виска. Чего, мол, возьмешь с явно сумасшедшего «пророка»?

Это время, когда всем хочется высказаться, будь то Мирабо, Робеспьер, Демулен, Луве или кто другой. Все, буквально все выпускают в свет брошюры или газеты. При этом надо иметь в виду, что тогдашние так называемые газеты не имели ничего общего ни с современными таблоидами, ни с «Таймсом» или, допустим, «Северной пчелой» — солидными газетами XIX века. Издатель газеты был ее же автором, часто единственным, который публиковал в каждом номере свою очередную статью. Газета Марата называлась «Друг народа», и название газеты, как это иногда случается, мало-помалу перенесли также и на ее автора-издателя. Латинским эпиграфом, который он выбрал для своей газеты, было: Ut redeat miseris abeat fortuna superbis. (Богатство да оставит богатых и перейдет к бедным.)

О чем же писал Марат?

Вначале, в 1789 году, взгляды его (судя по текстам) довольно-таки умеренны. Он высоко ставит короля и Неккера; его лозунги направлены не к бедноте, а к среднему классу. Даже в августе 1790 года он все еще считает, что «именно такой король нам и нужен». Лишь после бегства он меняет свой взгляд в отношении короля.

Но, в отличие от многих других, он (по словам видного революционера и республиканца Робера, вскоре умершего) «считает себя единственным патриотом во Франции». В сущности, именно поэтому он готов мириться с существованием короля или Неккера, но страстно ненавидит Мирабо, Байи, Лафайета — истинных лидеров революции 1789 года. Неккер, уже отставший от событий, Марату, так сказать, не соперник. А эти — соперники, да еще и удачливые соперники. Он обвиняет в измене практически всех лидеров Революции: Мирабо, Барнава, Верньо, Бриссо… и если он не обвиняет ни Робеспьера, ни Дантона, то, видимо, только потому, что ни тот ни другой — далеко еще не лидеры.

Взгляды и призывы Марата быстро радикализуются.

Через год после взятия Бастилии он пишет: «С какой стати это глупое ликование? Революция была до сих пор для народа тяжелым сном», еще ничего не сделано.

Несколько позже: «Революция не удалась… Патриоты не смеют показаться на улицу, и враги свободы наполняют трибуны Сената» (то есть Законодательного собрания).

Те же инвективы год спустя: «Вот уже три года, как мы волнуемся, чтобы добиться свободы, и тем не менее мы стоим дальше от нее, чем когда-либо. Революция обратилась против народа. Для двора и его приспешников она является вечным поводом для заискивания и подкупов; для законодателей она открыла поприще их вероломству и лицемерию… Для богатых и скопидомов она уже теперь не что иное, как путь к незаконному обогащению, к спекуляциям, к мошенничеству, к хищениям. Народ же разорен…»

Тема неизменна. Народ страдает, а враги повсюду! — вот о чем пишет Марат день изо дня.

Марат, бесспорно, любил народ. Но… он любил его слишком рьяно. Это до добра не доводит.

Марат был безоговорочно, скажем определеннее — безумно уверен в собственной непогрешимости. В другую эпоху Марат мог бы стать основателем новой религии, данные для этого у него были, но Век Просвещения для этого подходил плохо. Он стал пророком… любви к народу? Нет. Ненависти к его врагам. Он попеременно говорит то о том, что «революция погибла», то о том, что хотя революция продолжается, но ровно ничего еще не сделано.

И в последнем я, пожалуй, готов с ним согласиться. Но с существенной поправкой.

Марат говорил о том, что революция ничего не сделала для низов общества. Пусть это преувеличение, но резон в нем есть. Однако дело ведь в том, что революция и неспособна что-то сделать в этом направлении. Революция разрушает, а не строит.

Потом, на расчищенном месте, в принципе можно попытаться что-то построить. Иногда даже удачно — та же Великая французская революция доказывает это. Еще Мирабо советовал королю не просто примириться с разрушениями, но воспользоваться ими: «разве так плохо разом отделаться от парламентов, от местных автономий, от церковных властей, от привилегированных сословий, даже от дворянства? Ришелье бы понравилось, чтобы в государстве было только одно сословие».

Мирабо имел в виду, что все это было выгодно для королевской власти (в то время еще сохранялась надежда, что она уцелеет). И Мирабо был прав: это доказал Наполеон, который действительно выстроил на месте разрушенной новую и более эффективную Францию. Правда, королям это мало помогло.

Таковы писания Марата. А делал ли он что-нибудь, помимо издания газеты?

В событиях начала революции он, по-видимому, не участвовал. Но уже со взятием Бастилии он, по его собственным отчетам, — в гуще событий. Само взятие Бастилии — это чуть ли не всецело его заслуга. Он-де задержал большой отряд, чуть ли не армию, которая шла на помощь гарнизону. Эти его заявления подтверждают, что он лишен всякого чувства меры. Может быть, именно в этом секрет его успеха? Действительно, как говорит Тэн, Марат постоянно находился в одной фазе с народом.

«Вы на 200 лет впереди своего времени», — говорил Марату Демулен. А марксисты скажут впоследствии, что Марат был первым или одним из первых, кто заговорил о классовой борьбе. Действительно, Марат одним из первых заметил, что «третьего сословия», как единого целого, не существует — есть буржуазия и «народ» (при желании можно также сказать: «и чернь», «и пролетариат»). И если буржуазия и особенно крестьяне сильно выиграли от революции, завладев имуществом церкви и эмигрантов, то городской пролетариат сильно проиграл. Отсюда все парижские бунты революционных лет — от разгрома фабрик Ревельона в апреле 1789-го до дня 1 прериаля III года (20 мая 1795), когда народ ворвался в Конвент и поднес председателю на пике голову одного из депутатов. Впрочем, Марата тогда уже давно не было в живых.

Но вернемся к рубежу 1780-х — 1790-х годов. Осенью 1789 года Марат яростно протестует против закона о военном положении. Этот принятый в октябре закон давал власти в известных случаях право применить силу против беспорядков. Разумной ли была эта мера? Если судить по тому, что протестовал один только Марат — можно думать, что мера была необходимой (даже Робеспьер высказывался против с большими оговорками, ссылаясь на то, что сначала, мол, надо создать суд, который мог бы судить преступления против нации). Но если судить по последствиям, то, возможно, лучше было его не принимать. Закон, который принят, но не действует — худший из вариантов. И если власть принимает закон против беспорядков, но не в силах или боится его применять — то уж лучше, чтобы такого закона не было вовсе.

Несколько раз Марату приходится скрываться от полиции. Несколько раз его выручал Дантон. Так, в январе 1790 года министр Неккер требует ареста Марата, тому удалось скрыться, пока Дантон препирался с явившимися за ним полицейскими, но печатный станок Марата уничтожен, и он вынужден эмигрировать в Англию. Через 4 месяца Марат возвращается, но, как пишут его биографы, «вынужден скрываться». Тут можно слегка усомниться, поскольку мы знаем, что в те годы ярых революционеров преследовали не очень рьяно; приказы об аресте издавались, но почему-то часто оказывалось, что они не приводятся в исполнение.

В сентябре 1791 года принята Конституция (первая конституция Франции), которую Марат также считает никуда не годным творением предателей. Однако амнистия, объявленная по случаю принятия этой негодной конституции, избавляет его от преследований. Но популярности он добиться не может: на выборах в Законодательное собрание он получает только 2 голоса из 733.

Марат в бешенстве: «предатели» добиваются популярности, а он, истинный друг народа, не может достичь ничего! Вот тогда-то начинаются уже совершенно дикие его призывы к истреблению врагов народа. Несколько позже он сам объясняет свое поведение следующим образом: «В начале Революции, под тяжестью преследований, которые я так долго испытывал от рук Академии Наук, я охотно воспользовался представившимся случаем победить моих притеснителей и занять достойное меня место. Я вступил в Революцию с уже сформировавшимися идеями, и я был достаточно знаком с принципами высокой политики. Я питал к мнимым патриотам Конституанты больше доверия, чем они заслуживали, и был удивлен их мелочностью и отсутствием добродетели. Веря, что они нуждаются в просвещении, я вступил в переписку с известными депутатами: Шапелье, Мирабо и Барнавом. Но упорное молчание, которым они отвечали на мои письма…»

В этом-то все дело. Депутаты не сочли нужным отвечать какому-то назойливому врачу, периодически сообщавшему, как спасти Францию. А врач за это смертельно обиделся. Больше ничего и не было! В мирное время все бы на том и кончилось. А в революцию… Возвратимся к тексту:

«Но упорное молчание, которым они отвечали на мои письма, вскоре показало мне, что, непросвещенные, они и не желали быть просвещены. Я стал распространять свои идеи через прессу и основал „Друга народа“. Я начал его в суровом, но сдержанном тоне человека, желающего высказать истину, не нарушая условностей общества, и держался этого тона целых [! — А. Т.] два месяца. С разочарованием я увидел, что он не произвел того эффекта, на который я рассчитывал, и возмущенный возрастающей наглостью неверных представителей народа и лживых должностных лиц [которые упорно не читали его газетенку], я понял, что пора отбросить умеренность и применить иронию и сатиру… Твердо убедившись в абсолютной порочности сторонников старого режима и врагов свободы, я почувствовал, что с ними можно действовать только силой. Увидев их попытки все новых заговоров, я понял, что им можно положить конец, лишь истребив виновных. Возмущенный тем, что представители народа вступают в союз с его злейшими врагами, а законы служат лишь угнетению невинных, которых они должны защищать, я призвал суверенный народ, чтобы он, не ожидая более ничего от своих представителей, взял правосудие в свои руки. Это и было сделано несколько раз».

Что же было сделано? Как именно народ «брал правосудие в свои руки»? Тут мы переходим к самым мрачным страницам революции.

Через несколько недель после революции 10 августа и свержения монархии произошли сентябрьские убийства. Революция не привела (как, вероятно, ожидали участники событий) к немедленному торжеству правого дела, напротив, союзные армии двигались к Парижу, и казалось, ничто их не остановит: 24 августа пруссаки взяли крепость Лонгви; 1 сентября в Париже узнали, что пал Верден (это было ложное известие, но кто тогда пытался отличить правду от лжи?)[23]. «Отечество в опасности! К оружию, граждане!» — звучали призывы, и граждане действительно готовы были схватиться за оружие и идти в бой с врагом.

Но враг пока что далеко… Как далеко?! Вот они, враги, рядом — аристократы, заключенные в тюрьмах! Они готовят заговор! Как только патриоты уйдут из Парижа на фронт — они повыскочат из тюрем и перебьют всех честных граждан. Не бывать этому! Мы пойдем на фронт, но сначала их всех перебьем!

Вот так, или примерно так, думали в Париже очень многие. И когда банда — их было несколько сот — негодяев отправилась убивать заключенных, остановить их было почти невозможно, потому что тысячи людей на улицах вступились бы за убийц. «Народ, не ожидая ничего от своих представителей, взял правосудие в свои руки», — писал Марат. Говоря проще, в тюрьмах был устроен массовый суд Линча. За четыре дня (2–5 сентября) погибло от тысячи ста до тысячи четырехсот человек.

Первыми были перебиты швейцарцы, мужественно защищавшие короля 10 августа: они стреляли в народ. В числе погибших была принцесса де Ламбаль, подруга королевы, которая могла бы уехать в безопасную Англию, но осталась, чтобы помочь подруге. Ее голову, насаженную на пику, пронесли под окнами Тампля, где была заключена королевская семья. Впоследствии эти события описывал русский поэт Максимилиан Волошин:

Попытки остановить убийц были слабыми; часть заключенных все-таки удалось спасти, но сами убийства творились беспрепятственно. Однако через несколько дней Франция очнулась, ужаснулась, и с неизбежностью встал вопрос: кто виноват?

В то время вину возлагали в основном на Дантона и Марата. Вопрос о вине Дантона спорный, что же касается Марата, то, прочтя его писания (примеры приводились выше), нельзя не согласиться, что он нес значительную моральную ответственность за все происшедшее. Еще за две недели до убийств он писал в газете: «Подымитесь и лейте кровь изменников» (конкретно имелись в виду взятые в плен при штурме Тюильри швейцарцы). Но в последующие, критические две недели таких призывов в его газете нет.

Чтобы немного разрядить для читателей слишком сгустившуюся атмосферу, сделаю маленькое отступление. Как раз 2 сентября, в день начала убийств, Марат обращается со следующей, как тогда говорили, «афишей»:

«Так как я не желаю терять время и лакействовать, то я разрываю с Роланом [до этого он требовал денег у Ролана, как министра внутренних дел] и обращаюсь к вам, Луи-Филипп Орлеанский, к вам, кого небо осыпало дарами богатства, природа наделила душой простого гражданина, а мудрость должна дать сердце настоящего патриота; ибо — как скрыть это от себя? — при настоящем положении Вы можете быть спасены только при помощи санкюлотов. Вы были их сотрудником; будьте их благодетелем. Во имя отечества, содействуйте теперь распространению знаний, необходимых для его спасения, доставив Другу народа средства для немедленного печатания его сочинений. Скромной суммы в 15 000 ливров будет достаточно для покупки бумаги, уплаты наборщикам и пр.»

Герцог Орлеанский, возможно, и согласился с тем, что он «может быть спасен только при помощи санкюлотов», избранный в Конвент, он примкнул к монтаньярам, но денег Марату, кажется, не дал.

В таких-то обстоятельствах прошли выборы в Конвент. Париж избирал туда 24 депутата, и Марат оказался избранным; но в Конвенте его встречает всеобщая ненависть.

«Когда он показался на трибуне, желая оправдаться, — пишет Минье, — чувство ужаса овладело собранием. „Прочь, прочь с трибуны!“ — кричали ему. Марат остался непоколебим.

Улучив минуту тишины, он сказал: „В этом собрании у меня много личных врагов“. — „Все! все!“ — кричат ему. „Призываю их к приличию, увещеваю их не позволять себе этих исступленных возгласов и неприличных угроз против человека, служившего свободе и им самим гораздо больше, чем они думают; пусть же они сумеют хоть раз выслушать его!“ Конвент был поражен дерзостью и хладнокровием Марата и позволил ему изложить свой взгляд на проскрипции и диктатуру».

Действительно, Марат не отступил перед ненавистью жирондистов и по-прежнему гнул свое. В Конвенте большинство его ненавидело, но Парижская коммуна (мэрия) находилась под сильным влиянием Марата; да и вообще в Париже (в отличие от Франции в целом) убийства по-прежнему считали скорее патриотическим долгом, чем преступлением.

Во время процесса короля большой резонанс получили речи Сен-Жюста, Верньо, других жирондистов, Робеспьера, но не Марата. Похоже, что он вообще не выступал — то ли оттого, что его доводы могли бы иметь обратный резонанс («раз Марат „за“, я буду „против“»), то ли оттого, что его вообще проблемы королевской власти и судьбы короля интересовали довольно мало. Мирабо, Барнав, жирондисты — вот его враги; а Капет — при чем тут Капет?

Марат никогда не был горячим республиканцем. Ибо он считал народ непросвещенным, неспособным освободиться собственными силами — ну, значит, необходим диктатор.[24] «Диктатор, военный трибун — вот кто вам нужен, или вы погибли безвозвратно». Начиная с 5.10.1789 — канун похода на Версаль — он постоянно этого требует; и даже когда он по тактическим соображениям открещивался от этой идеи (например, в конце 1792 года), он писал о «вождях, в которых нуждается народ во время революций, чтобы направлять его грозное движение». Следует к этому добавить: диктатор нужен, по мнению Марата, прежде всего затем, чтобы отрубить нужное число голов; и число это росло со страшной быстротой[25].

Между тем после казни короля борьба между монтаньярами и жирондистами пошла с новой силой, и жирондисты видели корень зла прежде всего в Марате. В апреле 1793 года они добились декрета о предании Марата суду Чрезвычайного трибунала за его призывы «изгнать из Конвента изменников и роялистов».

Исторический момент, поворот судьбы.

Четыре года назад, в июне 1789-го, Национальное собрание декретировало неприкосновенность депутатов. Правильное ли то было решение? С позиций сегодняшнего дня можно судить об этом по-разному. Но в условиях национального безумия, бунтов и казней, вероятно, было разумно гарантировать депутатам неприкосновенность. Они, по крайней мере, имели бы возможность протестовать по поводу явно безумных декретов, не боясь за свою жизнь. Разрушение этого «талисмана неприкосновенности» привело не только к гибели доброй сотни членов Конвента, оно косвенно было причиной и множества других казней, которых, может быть, было бы меньше.

Вскоре у самих жирондистов появится повод пожалеть о своем недальновидном решении. Пролетариат Парижа поддержал Марата, уже через 2 дня парижские секции требуют изгнания из Конвента 22-х жирондистских лидеров. А через неделю, когда над Маратом состоялся суд, присяжные совещались всего 45 минут; единогласно оправданный, Марат вернулся в Конвент в ореоле «мученика», преследуемого антинародными жирондистами.

Разумеется, это не улучшило отношений Коммуны, где Марат пользовался популярностью, и Конвента, где Марат по-прежнему был изгоем. Парижане поддерживали Марата, убежденные в том, что главное — это победить «изменников», и дела пойдут на лад. Через несколько недель, 31 мая 1793 года, Париж ударил в набат — и народ явился к зданию, где заседал Конвент, чтобы вновь потребовать изгнания жирондистских лидеров, но уже силой. Конвент уступает силе. Поскольку восставшие, разумеется, имеют довольно смутное представление о том, кого, собственно, надо исключать — Марат дает указания: «Дюссо — старый пустомеля, Лантена обижен умом и не заслуживает внимания, Дюко высказал несколько нелепых мыслей, но неспособен быть лидером контрреволюции — я требую, чтобы их исключили из списка [изгоняемых из Конвента] и поставили на их место Валазе».

Жирондисты не смирились с поражением. Большинство их бежало в провинции, и начался мятеж, закончившийся большой кровью (это уже была гражданская война в чистом виде) и казнью большинства жирондистов. Но Марат погиб еще раньше. 13 июля к нему явилась экзальтированная молодая девушка Шарлотта Корде — под предлогом, что она хочет сообщить ему о том, как идет мятеж в Кане, на севере Франции. Марат был болен какой-то кожной болезнью, он принял ее, лежа в ванне. Она стала рассказывать, что в Кане в тот момент 18 жирондистов с согласия властей департамента взяли всю власть в свои руки. «Хорошо, — сказал Марат, записывая их имена, — через несколько недель все они пойдут на гильотину». В этот момент Шарлотта нанесла ему смертельный удар.

Верньо, лидер жирондистов, услышав об убийстве Марата, воскликнул: «Она нас губит!» К несчастью, его слова вполне оправдались. Смерть Марата, заступника и Друга народа, разъярила парижан. В том, что через 3 месяца жирондисты были отправлены на гильотину (чего в июне никто не предполагал), в немалой мере виновата и Шарлотта Корде.

Но есть и другая сторона дела. Смерть обеспечила Марату бессмертие (уж на это Шарлотта никак не рассчитывала). Живой Марат был для монтаньяров тактическим союзником, притом крайне неудобным; мертвый, он стал знаменем, мучеником Революции именно в тот момент, когда революционная пропаганда в таких мучениках нуждалась.

Как говорилось выше, вплоть до 1792 года Марат был врачом с «пунктиками», издателем крайне радикальной, но не слишком влиятельной газеты. Избранный членом Конвента, он остался бы в нем парией, если бы после сентябрьских убийств жирондисты не избрали его главной мишенью. Да, его поддерживал парижский пролетариат, его можно (с немалой натяжкой) назвать первым пролетарским вождем — однако же и в новом, уже не жирондистском, а монтаньярском Конвенте он остался бы одиночкой, не ведущим за собой никакой партии. Но теперь…

До сих пор Франция поклонялась Лепелетье, проголосовавшему за казнь короля и в тот же день убитому бывшим королевским гвардейцем. Поклонялись коменданту Вердена Бореперу, который застрелился, чтобы не сдаваться врагу; юным героям Виала и Бара. Но теперь найден самый лучший мученик Революции — Марат. Лишь теперь он достигает пика своей популярности.

В день Четвертой Санкюлотиды (предпоследний день Второго года революции) прах Мирабо, как недостойного, выносят из Пантеона и на это место помещают прах Марата. Смерть Марата вдохновила величайшего художника эпохи, Жака-Луи Давида, на лучшую из его картин. Более 30 городов Франции переименовываются в Мараты; гора Монмартр переименовывается в Гору Марата (Монт-Марат); детей нарекают именем Марата. Эта традиция сохранилась надолго, тем более, что такое имя, в отличие от каких-нибудь Индустриализ, Мызамир или, хуже того, Если-бы-Христос-не-умер-за-нас-всех-ты-был-бы-проклят-Бербон (в годы Английской революции было и такое имечко!) — недлинно, достаточно звучно и в то же время не режет слух. А один из будущих маршалов Наполеона и его вассальных королей, молодой офицер Мюрат тоже решил переименоваться, переменить одну букву в имени. Но…

Но Мюрату недолго довелось быть Маратом.

Ибо, вытеснив Мирабо из Пантеона, мертвый Марат следует за ним и дальше: вон из Пантеона.

Греческий мудрец говорил когда-то, что никого нельзя назвать счастливым до его смерти. Зная историю революций, мы можем сказать, что и этого недостаточно: кто знает, какие изменение претерпит его посмертная репутация? И сколько должно пройти времени, чтобы эта репутация установилась окончательно? Примеры посмертной судьбы Николая II и Ленина достаточно красноречивы…

Во всяком случае, посмертную судьбу Марата тоже не назовешь счастливой. Как сказано выше, его прах был торжественнейшим образом помещен в Пантеон в предпоследний день II года (20 сентября 1794 года), то есть после 9 термидора, когда ветер уже стал меняться, но это еще не для всех было понятно.

А уже через несколько месяцев, 8 вантоза III года (26 февраля 1795-го), Конвент удаляет Марата из Пантеона. В качестве предлога для этого приняли закон (вообще-то довольно разумный), согласно которому почести «пантеонизации» можно было оказать человеку не ранее, чем через 10 лет после его смерти. Однако в действительности нарастала ненависть ко всему режиму Террора — и к Марату, как его вдохновителю. Какой-то остряк заметил при выносе тела: «Я понимаю, что можно депантеонизовать Марата, но не вижу, как теперь можно демаратизовать Пантеон».

После обнаружения «измены Мирабо» его бюсты повсюду были разбиты; сохранились только те, что были в частных домах. С бюстом Марата поступили еще хуже: в тот же день, когда прах был вынесен из Пантеона, «золотая молодежь» бросила его бюст в клоаку.

Перестав быть идолом, объектом поклонения, мертвый Марат, однако, остался фигурой, привлекавшей максимум внимания как друзей, так и врагов.

Впервые увидев генерала Бонапарта (еще не Наполеона), руководитель Директории Баррас был поражен его сходством с Маратом.

Много лет спустя Герцен вел такой разговор с одним из своих друзей:

«…Наружность Гейнцена, этого Собакевича немецкой революции, была угрюмо груба; сангвинический, неуклюжий, он сердито поглядывал исподлобья и был не речист. Он впоследствии писал, что достаточно избить два миллиона человек на земном шаре, и дело революции пойдет как по маслу. Кто его видел хоть раз, тот не удивится, что он это писал.

Не могу не рассказать о чрезвычайно смешном анекдоте, который со мной случился по поводу этой каннибальской выходки. В Женеве жил, да и теперь живет, добрейший в мире доктор Р., один из самых платонических и самых постоянных любовников революции (…) Вот к нему-то, как к другу Гейнцена, в том же самом кафе я и обратился, когда Гейнцен напечатал свою филантропическую программу.

— Зачем же, — сказал я ему, — ваш приятель пишет такой вредный вздор? Реакция кричит, да и имеет право — что за Мара[26], переложенный на немецкие нравы, да и как требовать два миллиона голов?

Р. сконфузился, но друга выдать не хотел.

— Послушайте, — сказал он наконец, — вы, может, одно выпустили из виду: Гейнцен говорит обо всем роде человеческом, в этом числе по крайней мере двести тысяч китайцев.

— Ну, вот это другое дело, чего их жалеть, — ответил я и долго после не мог вспомнить без сумасшедшего смеха эту облегчающую причину».

1780-е годы, предпоследнее десятилетие Века Просвещения. Прогресс человечества за последние 50 лет очевиден. Покончено с религиозными войнами, такое варварство, как Тридцатилетняя война между католиками и протестантами, уже явно немыслимо. Гугенотов во Франции все еще притесняют, но их положение несравнимо лучше, чем полвека назад. Войны, конечно, еще есть, но и они непохожи на войны прошлого, XVII столетия; не то, чтобы они велись «в белых перчатках», но они стали гораздо менее варварскими. В Европе идет непрерывное движение от хорошего к лучшему (еще и в 1793 году философ Кондорсе, скрываясь от гильотины, напишет оптимистичнейшую «Историческую картину успехов человеческого разума»).

Революция во Франции еще не началась, и мало кто ее предвидит. Французский наблюдатель в Лондоне (тогда там как раз разыгрался «гордоновский мятеж», с тысячами людей на улицах, погромами, множеством жертв) пишет: «Конечно, в таком благоустроенном городе, как Париж, подобное было бы невозможно».

Люди верят в то, что Век Просвещения приведет их к благополучию.

В 1811 году властитель всей Европы император Наполеон I давал обед для нескольких королей, десятка великих герцогов и разной мелкоты: архиепископов, владетельных принцев и прочей подобной шушеры.

Император был в хорошем настроении, за столом шла оживленная беседа, в ходе которой император коснулся событий Французской революции и между прочим заметил, что они могли бы пойти совсем иначе, «если б его несчастный дядя проявил тогда больше твердости», чем ввел большинство присутствовавших в ступор. Дядей императору приходился Жозеф Феш, но он, во-первых, был не так уж несчастен (в описываемое время он был кардиналом и архиепископом Лионским), а во-вторых и главных — непонятно было, какую твердость он мог бы проявить 20 лет назад и какое это могло бы иметь значение?

Кто именно первым ударил себя по лбу и вскричал «Понял, понял!» — история умалчивает. Как бы то ни было, в конце концов короли и герцоги сообразили, кого имел в виду Наполеон. Его вторая жена, австрийская эрцгерцогиня Мария Луиза, приходилась родной племянницей Марии Антуанетте, а потому и Наполеон, в некотором роде, был племянником ее мужа, короля Людовика XVI.

Между двумя представителями младших ветвей королевского дома, о которых сейчас пойдет речь, мало общего. Но есть, пожалуй, один признак, который их объединяет: их боялись намного больше, чем они того стоили. Восемьсот лет монархической Франции оставались в силе — этих малозначительных людей меряли старыми мерками.

Поздно вечером 10 жерминаля II года Республики (30 марта 1794 года) было созвано совместное заседание Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности, то есть двух Комитетов, почти безраздельно правивших в те дни Францией. Большинство собравшихся не знали, о чем пойдет речь: ясно было только, что о каком-то исключительно важном деле, иначе зачем созывать сразу два Комитета вместе? И были немало изумлены, услышав, что им предлагают санкционировать арест нескольких ведущих членов Конвента, прежде всего — «человека 10 августа» Дантона и «человека 14 июля» Демулена.

До революции Жорж-Жак Дантон ничем замечательным не выделялся. Родился он в 1759 году, в провинции, в Арси-сюр-об; в детстве переболел оспой (эта болезнь тогда не щадила никого: ни бедняков, ни королей; кстати, Людовик XV умер от этой болезни) и был рябым, как Мирабо. Его иногда называли «Мирабо простонародья», но, конечно, не за уродство, а за ораторские таланты.

Перебравшись в Париж, Дантон выступал в суде адвокатом. Между прочим, еще в 1787 г., то есть уже в начале революционных событий, он выступал в суде ходатаем двух лиц, желавших доказать свое дворянское происхождение, а в январе 1789 он — адвокат сеньора, желавшего захватить общинную землю. Иначе говоря, ни в 1786-м, ни в 1788 году Дантон — не революционер, точно так же как не были в тот момент революционерами ни Робеспьер, ни Сен-Жюст. Вступая в адвокатскую должность — это было на заре революционных событий, — Дантон произнес, как положено, вступительную речь. Она заканчивалась словами: «Горе тем, кто провоцирует революцию; горе тем, кто ее делает».

Среди его помощников в адвокатской конторе работают Паре, Дефорж, Бийо-Варенн. Эти имена громко прозвучат в Революцию: Паре в 1793 году станет министром внутренних дел, Дефорж — секретарем Министерства иностранных дел, Бийо — членом грозного Комитета общественного спасения, который пошлет Дантона на эшафот.

Это значит, что уже к началу 1789 года Дантон интуитивно, как Мирабо, уловил правила новой политической игры. И стал собирать вокруг себя талантливых людей.

Однако вплоть до 1792 года роль Дантона в событиях третьестепенна. На выборах мэра Парижа он получает аж 49 голосов (избранный мэром Байи — 12,5 тысячи). Он даже заявляет в клубе якобинцев, что «никто из принявших какой-нибудь пост не может быть хорошим якобинцем». Зелен виноград!

Зато Дантон становится президентом квартала Кордельеров, а после того как в 1790 году была ликвидирована система кварталов — президентом клуба кордельеров. И здесь также мы видим целую плеяду видных революционеров: Лустало (издатель влиятельной демократической газеты «Революции Парижа», рано умерший и не успевший участвовать в Конвенте), Фрерон, Фабр д'Эглантин (будущий создатель революционного календаря), мясник Лежандр, неудачливый драматург Ронсен, Фурнье-Американец, будущий прокурор Коммуны Манюэль, Шометт, Колло д'Эрбуа, Марат, Камилл Демулен…

Камилл Демулен — далеко не самая значительная, но одна из самых обаятельных фигур революции. Это блестящий, остроумный, смелый и очень тщеславный журналист, преданный, искренний друг, счастливый муж и отец. Робеспьер, друг Демулена со школьной скамьи, назвал его «избалованным дитя Революции». Демулен был на год моложе Робеспьера и Дантона, так что можно сказать, что все трое были ровесниками.

Основной профессией Демулена, как и у большинства деятелей революции, была адвокатура; в 1785 году он стал адвокатом при Парижском парламенте. К лету 1789 года он был уже довольно известен, но звездный его час наступил 14 июля. Народ взволнован отставкой Неккера, по улицам проносят бюсты Неккера и герцога Орлеанского, задрапированные черным флером. «К оружию!» — звучат призывы, но где взять оружие?

И тут Демулен, вскочив на какую-то бочку (броневиков в столице тогда не было), призывает: «У нас нет эмблемы — пусть этот лист каштана станет нашей эмблемой! (И тут же близрастущие каштаны потеряли листву). Прикрепите их к шляпам! У нас нет оружия, но оружие есть в Бастилии! Вперед! На Бастилию!»

Мгновенно сорваны тысячи листьев, и народ идет на Бастилию, наступает, пожалуй, самый знаменитый из «дней» революции, день, который Франция празднует и поныне. Бастилия взята, а Демулен всю оставшуюся жизнь был убежден, что именно он был главным деятелем взятия Бастилии. И самое интересное, что он, пожалуй, был прав. В подобных обстоятельствах подобный призыв может сыграть решающую роль. Кто знает, как бы развернулись события, если б Демулен в это время оказался где-то в другом месте?

После 14 июля Демулен начинает сотрудничать с Мирабо — в его «Газете Генеральных Штатов», а затем в «Письмах Мирабо к его избирателям». Затем сам начинает издавать свою газету «Революции Франции и Брабанта», которая принесла ему не только славу, но и деньги. Но наибольшую славу ему обеспечил памфлет «Речь фонаря», написанный от имени фонаря, жаждущего, чтобы на него повесили кого-нибудь из аристократов, откупщиков, словом — тех, кто пьет народную кровь. После этого памфлета за Демуленом закрепилось прозвище Прокурор фонаря.

Упомянем об одном знакомстве Демулена.

Лето 1789 года. Он уже достаточно популярный журналист, и вот из далекой провинции, из некоего Блеранкура к нему приезжает молодой автор и привозит свою поэму «Органт». Он издал ее за свой счет и просит Демулена прорекламировать издание в своей газете.

Поэма была не то чтобы графоманская, но слабенькая, и говорить об этом никак бы не стоило, если бы не имя автора. Как вы поняли, то был молодой, еще никому не известный Антуан Сен-Жюст.

Демулен прочел и восторга не выказал, но все же исполнил просьбу. Два молодых человека сходятся, или, вернее, Демулен немного покровительствует Сен-Жюсту, вводит его в круг своих знакомых, где блистают такие яркие звезды, как Антуан Барнав или братья Александр и Теодор Ламет.

Впрочем, хотя «ультралевый» Демулен в добрых отношениях с названными мною лидерами Учредительного собрания, но для него они, пожалуй, недостаточно радикальны. Его друзья, близкие ему не только по личным отношениям, но и по духу — это Максимилиан Робеспьер и будущие жирондисты — Жером Петион, Жак-Пьер Бриссо и другие. Когда Демулен женился — а женился он по страстной любви на некой Люсиль Ларидон-Дюплесси, — свидетелями на свадьбе были Робеспьер, Петион и Бриссо.

Впоследствии Бриссо станет лидером жирондистов, а Петион — одним из виднейших представителей этой партии и первым председателем Конвента. Пути их решительно разойдутся, Демулен будет с пеной у рта требовать суда над жирондистами, а Робеспьер отправит на гильотину и жирондистов, и Демулена. Но это будет не скоро, через три года — колоссальный срок в период Революции. Пока же все они добрые друзья и единомышленники.

В 1791 году Национальное собрание распущено и происходят первые регулярные выборы в первый «нормальный», а не экстраординарный парламент — Законодательное собрание. Условия для Дантона и Демулена вроде бы выгодные, поскольку бывшим депутатам закон запрещает избираться.

Но это им не помогло: ни тот ни другой не попали в Собрание. Момент был неудачный. То было после бегства короля и расстрела демонстрации на Марсовом поле, власть применила силу, и на время ей это помогло: Франция отшатнулась от радикалов. И Законодательным собранием руководят другие люди — Бриссо, Верньо, Гюаде — те, кого позже назовут жирондистами. Они тоже радикалы, но несколько иного пошиба, и отношения между ними и будущими монтаньярами — Робеспьером, Дантоном и другими — начинают портиться.

Между тем вакуум власти в стране никуда не исчез. Законодательное собрание уважают, но его не слушаются, министров — тем паче. Развалившаяся летом 1789 года армия по-прежнему не существует как боевая сила, потому что прежде чем выполнять полученные приказы, солдаты будут решать: а не изменники ли их отдавали? Следовательно, нет никакой силы, способной усмирить вспыхивающие то там то здесь бунты. Толпа и левые в Законодательном собрании требуют сменить министерство и назначить «министров-патриотов».

Итак, к августу 1792 года назрело новое возмущение, которое сметет не только короля, но и Конституцию 1791 года… вместе с ее творцами. Позже говорили, что в 1793-м пощады не было четырем категориям: богатым, дворянам, священникам и конституционалистам.

Десятое августа — звездный час Дантона. Именно он руководил событиями, был главным виновником свержения короля и, тем самым, установления Республики. Затем он пожинает плоды победы: становится министром юстиции, то есть главой правительства. Фабр и Демулен становятся секретарями министерства, получают места также Паре, Бийо-Варенн; предлагали место и Робеспьеру, но он отказался. Незаметный парижский юрист Фукье-Тенвиль пишет Демулену, ссылаясь на дальнее родство, и по его протекции получает место в новом суде. Дантон в эти недели очень активен, он единственный из министров на высоте положения. Во времена революций руководит тот, кто хоть что-то умеет, Дантон как раз и умел «хоть что-то», в отличие от большинства своих коллег. Фактически он руководит тремя министерствами: своим, иностранных дел и военным.

Много лет спустя старый король Луи-Филипп охотно вспоминал, как сорок или пятьдесят лет назад он — тогда юный герцог Шартрский, офицер французской армии — прибыл в Париж решить какие-то вопросы с военным министром. Военный министр ничего решить не мог, то ли потому что был болен, то ли потому что был бестолков. Дантон, постоянно появлявшийся в военном министерстве, встретил герцога, велел ему «не иметь дела с этим дураком» и прийти к нему завтра в министерство юстиции: он, мол, все уладит. И действительно уладил.

Когда вскоре от министров потребовали отчета в истраченных суммах, министр внутренних дел Ролан отчитался до копеечки, а Дантон сделать этого не смог. Но репутацию он себе этим не испортил: все знали, что деньги Минюста шли и на дипломатию, и на войну.

Десятое августа как будто примирило также и левых — Дантона, Робеспьера — с жирондистами. Когда ставили на голосование кандидатуры министров, Фабр д'Эглантин спросил лидера жирондистов Бриссо: «Патриоты хотят ввести Дантона в министерство, будете ли вы возражать?» — «Напротив, — ответил Бриссо, — это скрепит наше примирение».

Возможно, примирение и состоялось бы. Но тут произошли сентябрьские убийства.

Свержение и низложение короля, как и следовало ожидать, не улучшило ситуации на фронтах. Враги наступают, новорожденная Республика в опасности. Что же — все на фронт? Но толпа решает: сначала надо покончить с «аристократами», которые сидят в тюрьмах — не то они оттуда выскочат и устроят контрреволюцию.

Последовала резня в тюрьмах; за два дня было убито, как уже было сказано ранее, около двух тысяч заключенных. Франция была возмущена; жирондисты, вместе с большинством граждан, потребовали наказания убийцам и их вдохновителям — Марату и Дантону.

…В действительности это было не совсем так. Да, Марат много писал о необходимости казней (вначале он требовал нескольких голов, потом его аппетиты росли, он настаивал уже на тысячах, потом на десятках тысяч казней), но прямо он к сентябрьским убийствам не призывал. Дантон же, громогласно рассуждая в те дни о великом и справедливом правосудии происходящих «судов Линча», одновременно обеими руками подписывал, подписывал, подписывал… что?

Как министр юстиции, он подписывал свидетельства о благонадежности и выпускал на свободу разных сидевших в тюрьмах «подозрительных», в том числе и своих личных врагов[36]. Дантон великолепно разыгрывал из себя льва революции, но он не был ни кровожаден, ни мстителен. Несколькими месяцами ранее, незадолго до 10 августа, он так же грохотал в клубе якобинцев, требуя, чтобы короля заставили развестись с «распутной королевой» и выслать ее в Вену, что, как легко понять, спасло бы ей жизнь. Дантон был не слишком честным человеком, он не был разборчив в средствах, но не был кровожадным.

Но факт остается фактом: он настаивал на необходимости «народного правосудия». «Звон набата, который раздается, — грохотал Дантон с трибуны, — это не сигнал тревоги, а призыв к борьбе с врагами отечества. Чтобы победить их, нужна смелость, смелость и еще раз смелость, и тогда Франция будет спасена!»

Жирондисты поверили или сделали вид, что поверили: именно Марат, Дантон, Робеспьер наиболее виновны в убийствах. «Сентябрист!» — кричат Дантону в Конвенте. Примирение не состоялось.

Итак, звездный час Дантона, его огромная популярность как «человека 10 августа» и лидера революции была куплена недешевой ценой. Ссора с жирондистами, имевшая впоследствии самые печальные последствия, только одна из потерь. Второй была должность министра, недолго ему довелось быть главой правительства.

Дело в том, что Франция по-прежнему боится сделать министров депутатами. И вот проходят выборы в Конвент. Дантон очень популярен, он проходит в депутаты от Парижа — правда, вторым (первым был избран Робеспьер, но Робеспьер получил «за» 338 голосов, а Дантон — 638), и становится одним из лидеров Конвента. Это значит, что ему, как и министру внутренних дел Ролану, приходится выбирать: быть министром или депутатом?

Каждый из них выбрал сообразно своим талантам. Ролан, честный и посредственный чиновник, отказался от мандата. Дантон, этот великолепный оратор и демагог, — от портфеля.

Впрочем, эта потеря как раз была наименее важной, министерство вскоре потеряло всякое значение. Незамеченной, но гораздо более важной была третья потеря: он ушел из клуба кордельеров, точнее — бросил его, как ненужное орудие. Отныне в нем правят другие: Эбер, Шометт, Моморо, Ронсен — те, кого потом назовут «эбертистами».

Клубы — прежде всего клуб якобинцев и клуб кордельеров — становятся главными деятелями революции. Сила Робеспьера была в том, что он был кумиром якобинцев, оторвавшись от кордельеров, Дантон утратил источник своей силы. Но пока что это как будто бы значения не имеет.

Идет суд над бывшим королем. Дантон верен себе: он произносит грозные речи, но исподтишка пытается спасти короля. По крайней мере, вот что рассказал об этом впоследствии Ламет.

Выше это имя уже упоминалось — в Учредительном собрании братья Ламет считались «опасно левыми», были в числе лидеров его левого крыла. Три года спустя они — «правые», враги народа, вынуждены эмигрировать в Гамбург, где открыли довольно успешный торговый дом. И вот один из братьев, Теодор Ламет, тайно возвращается в Париж и идет в дом к Дантону.

Дантон был казнен через полтора года после этой встречи и своих мемуаров о ней не оставил. Поэтому придется принять на веру версию Ламета, не забывая, конечно, о том, что он мог быть неточен, мог добросовестно заблуждаться, Дантон мог случайно или намеренно ввести его в заблуждение, преувеличить в беседе с ним свой роялизм и т. д. Итак, вот что рассказывает Ламет: «Когда меня ввели к Дантону, он спросил: „Что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, что вас ищут как врага народа?“ — „Дантон, — ответил я, — я знаю, что на вашей совести много преступлений, но знаю, что есть преступления, на которые вы неспособны: например, выдать доверившегося вам человека“. После этого у нас завязался довольно мирный разговор. — Вы, конечно, приехали, чтобы спасти короля? — спросил он. — Это можно будет сделать, если вы раздобудете миллион. Понадобится подкупить некоторых депутатов. Я не вижу никакой пользы для Республики от смерти короля и хотел бы его спасти, но предупреждаю: если это будет невозможно, я буду голосовать за казнь. Я хочу спасти короля, но не собираюсь жертвовать своей головой».

Заметим, что одновременно Дантон говорил сыну герцога Орлеанского, юному герцогу Шартрскому о том, как он организовывал сентябрьские убийства: «…Я хотел, чтобы юные парижане пришли в Шампань покрытые кровью, которая поручится нам за их лояльность, я хотел пролить реку крови между ними и эмигрантами». А в Конвенте, когда шел спор о том, публиковать ли обвинительные материалы против короля — Дантон гремел с трибуны: «Нужно напечатать доклад: вы должны оправдать перед миром и потомством тот приговор, который вы вынесете королю — клятвопреступнику и тирану!»

Дантон вел двойную игру, как и всякий политик. Ламет уехал. Раздобыть в срок миллион он не сумел, и Дантон, как и предупреждал, голосовал за казнь короля.

Казнь Людовика XVI окончательно подводит черту, я бы даже сказал — перечеркивает первый, конституционалистский и условно гуманный период революции. Все европейские монархии до предела возмущены казнью, даже такие страны, которые ранее держались относительного нейтралитета, как Англия или Испания, переходят, активно или пассивно, в лагерь антифранцузской коалиции.

В общем, это и было целью цареубийц: «война народов против королей». Но они сильно переоценили республиканские симпатии Европы. Те, кто по-прежнему симпатизирует революции, вынуждены притаиться; общественное мнение Европы слишком явно против них.

Правда, победы Дюмурье на время отбили атаку коалиции, Франция получила передышку. Но в стране по-прежнему вакуум власти. Министерство недостаточно авторитетно, чтобы управлять страной; Конвент, в составе 700 человек, управлять, естественно, не может. И вот создается заменитель министерства — Комитет общественного спасения. Дантон становится одним из его членов. Номинально считалось, что председателей там нет, все члены равноправны; но фактически с апреля по сентябрь 1793 года это и было министерство Дантона, управлявшее Францией при номинальном Кабинете министров.

Как ни странно, в большинстве его биографий именно этот, самый важный период его деятельности описывается очень кратко. Может быть, по той причине, что трудно назвать важные достижения этого министерства. А между тем достижение было, и огромное — Франция была, пусть с грехом пополам, управляемой. Шесть лет революции (считая с конца 1786 года) предельно расшатали страну, власть почти исчезла. Власть Комитета летом 1793 года тоже не была особенно прочной; но как-никак это была власть, и это уже было благом. Восстановить управляемость Комитету (уже без Дантона) удастся только в следующем, 1794 году, но цена этого восстановления будет чудовищной, и Дантон станет одной из жертв этого восстановления.

Пока же начинается смертельная схватка между монтаньярами и жирондистами. Дантон не мог в ней не участвовать, по воле обстоятельств он оказался в лагере монтаньяров; но он, в общем, был настроен примирительно. «Сотню раз, — говорил Дантон впоследствии, — сотню раз я предлагал им мир — они отказывались, чтобы сохранить право меня уничтожить. Это они бросили нас в объятья санкюлотизма, который пожрал их, пожрет нас и себя самое».

А вот Демулен ринулся в борьбу монтаньяров против жирондистов с азартом, характерным для журналистов (особенно талантливых). Памфлеты Демулена, вроде «Разоблаченного Бриссо», расхватывали, как горячие пирожки. Этот журналист, как молодой петушок, готов был наскочить на любого. В начале революции стал популярен Талейран — и Демулен пишет о том, что молодой епископ на днях выиграл в карты 500 тысяч, что не слишком соответствует образу безупречного представителя народа. Талейран, впрочем, в подобных случаях никогда не терялся, он хладнокровно ответил, что выиграл он не 500, а только 30 тысяч (чем посеял сомнения в точности любой будущей публикации Демулена), что, впрочем, он признает: страсть к картам не является добродетелью — «я порицаю себя как частное лицо, и еще более как законодателя…»

Несколькими годами позже, поссорившись с Сен-Жюстом, Демулен иронически пишет: «Он так полон самомнения, что носит свою голову на плечах, будто Святые Дары…» — «Ах, так?! — сказал Сен-Жюст, услышав об этом. — Ну, так я его заставлю носить свою голову, как носил святой Дени — под мышкой».

Но возвратимся к жирондистам, Демулен требовал суда над ними, что называется, с пеной у рта. Но когда оказался в зале суда и понял, что их ждет смерть, то в отчаянии вскричал: «Ах, ведь это я виноват — это мой „Разоблаченный Бриссо“ их убивает!» — и выбежал из зала.

Впрочем, он несколько переоценивал свою роль. Решающее значение в разгроме и гибели жирондистов имела деятельность не его, а Марата. 31 мая — 2 июня 1793 года народ Парижа, подстрекаемый Маратом и Коммуной, потребовал исключения 22 жирондистских лидеров из Конвента. Как дальше развивались драматические события — описано в очерке о жирондистах, здесь только констатируем: хотя никто из голосовавших за исключение этого не хотел — но оно, это исключение, привело сначала к гибели большинства жирондистов, а затем — и многих из числа голосовавших за суд над ними.

Дантон в это время отошел от дел. Осенью 1793 года он вышел из Комитета общественного спасения (возможно, рассчитывал, что без него все равно не обойдутся), на время покинул столицу и жил в своем имении, приобретенном, вероятно, на деньги не слишком чистые. Но когда ему принесли известие о суде над бывшими противниками, он сказал соседу по имению: «Дурак, и ты считаешь это доброй вестью?»

Обстоятельства сделали Дантона противником жирондистов, но пока это было возможно — Дантон искал примирения, и вовсе не только ради своих интересов. Член Конвента Паганель так рассказывает о том, как весной проходили «мирные переговоры»:

«Были посланы представители с той и другой стороны. Дантон изъяснялся как гражданин и как государственный деятель. „Из наших раздоров, — сказал он, — возродится королевская власть с неутолимой жаждой мести. Питт и Конде[37] наблюдают за вами“. Увлеченные его примером, все готовы дать доказательства примирения. Один Гюаде отвергает его, этот Гюаде, обнаруживший некоторый талант, но таивший в себе слишком много желчи, честолюбия и зависти. „Все, что угодно, — вскричал он, — кроме амнистии сентябрьским головорезам. Война! и пусть одна сторона погибнет!“ Он заставляет присоединиться к себе своих товарищей, охваченных ужасом. Дантон берет Гюаде за руку и говорит ему: „Ты хочешь войны, и ты получишь смерть“».

Он оказался прав. Вскоре вожди жирондистов были исключены из Конвента; бежав из столицы, они подняли мятеж в провинциях. Здесь уже борьба пошла по принципу «кто кого сожрет». Париж одержал победу, и несколько десятков жирондистов, в том числе знаменитейшие — Верньо, Бриссо, злополучный Гюаде и еще несколько десятков человек, — сложили головы на гильотине или, как Петион и Ролан, погибли во время бегства.

Но после того как монтаньяры одолели жирондистов, новый виток борьбы, как и следовало ожидать, произошел уже внутри лагеря монтаньяров.

Двумя лагерями на этот раз стали «умеренные» и «ультра». Как обычно в подобных случаях, первые считали, что революция в основном закончена (тем более, что лично они уже неплохо устроились), а вторые, пока что не допущенные к «сладкому пирогу», — что надо продолжать революцию.

Первый натиск «ультра» — тех, кого современники назвали «бешеными» — состоялся еще летом 1793-го и был отбит сравнительно легко. Но осенью, после военных неудач, парижане вновь вышли на улицы, требуя «поставить Террор на порядок дня». Комитет общественного спасения с трудом овладел положением, но пришлось пойти на многие жертвы: осенью была казнена королева Мария Антуанетта (члены Комитета прекрасно понимали, что суд над ней юридически обоснован очень плохо, что эта казнь принесет только вред, но народ того требовал), а также вожди жирондистов. Кроме того, в Комитет общественного спасения были введены сторонники Террора — Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа.

«Ультра» лишь разохотились. Марат, требовавший в свое время сотни тысяч голов и добившийся падения жирондистов, был к тому времени уже убит; Парижская коммуна была под сильным влиянием новых кордельеров, вошедших в историю как «эбертисты».

Жак Эбер, родившийся в 1757 году, принадлежал к тому же поколению, что Робеспьер, Дантон и Демулен. В отличие от них, он не был «допущен к пирогу» — не смог стать депутатом Конвента. Но в Париже он пользовался немалой популярностью, как оратор и издатель газеты «Папаша Дюшен», в которой он, от имени некоего вымышленного папаши Дюшена, выражался с беспримерной грубостью.

…Для нас эта грубость Эбера выглядела бы почти как изысканная салонная речь — грубость его сводилась к тому, что он постоянно чертыхался. Но публика конца XVIII века к этому не привыкла, чертыханья шокировали, но и привлекали.

Пора, говорил один из видных эбертистов Моморо, пора отделаться от «износившихся людей и калек революции». По-другому это можно перевести так: с какой стати нас не допускают к власти? Вы ее захватили, а делиться с нами не хотите? Так мы ж вас сбросим! Сам Эбер шел еще дальше, он требовал отправить на гильотину оба Комитета и половину Конвента. Положим, что это была больше риторика, чем реальное требование, но чего действительно требовали «новые кордельеры» — эбертисты, — это чисток. Мы бы назвали это «люстрацией», поскольку слово «чистка» вызывает слишком неудачные ассоциации, но тогда это слово еще не было скомпрометировано. Санкюлоты и Коммуна готовы были поддержать Эбера.

Наконец, эбертисты выступали за полную «дехристианизацию», христианский культ следовало заменить культом Разума. Было даже устроено соответствующее религиозное или квази-религиозное торжество. 20 брюмера II года (10 ноября 1793 года) была устроена процессия в собор Парижской Богоматери (тогда — Храм Разума). Богиня разума, роль которой исполняла красавица жена Моморо, восседала в кресле, вернее, на седалище античных форм, ее несли четверо мужчин, рядом с ней шла другая актриса, изображавшая богиню свободы.

Робеспьеру этот культ был не то чтобы совсем уж чужд, но «религия разума» означала, по существу, уничтожение не только католицизма, не только христианства, но и религии вообще, а это резко противоречило его взглядам. Притом он не одобрял крайностей дехристианизации. И уж никак его не устраивала новая «чистка» Конвента. По всем этим причинам зимой 1793/94 года Дантон, Робеспьер и Демулен выступают как союзники.

Эбер обвиняет Дантона в гнусной проповеди милосердия. Обвинение, кстати, было обоснованным, что Дантон вскоре и доказал, но пока он защищается, как умеет. Робеспьер выступает в защиту Дантона, в своей речи он перечисляет обвинения против него (Дантон якобы желал быть регентом при малолетнем короле Луи XVII и пр.) и показывает их абсурдность. «Да, мы во многом расходимся с Дантоном, но это — дело темперамента. Судите меня вместе с ним, пусть вперед выйдут патриоты, лучшие, чем мы». «Чистка» заканчивается для Дантона и его друзей благополучно.

Осенняя атака «новых кордельеров» также выдохлась, им не удалось отстранить правящую группу и захватить рычаги власти, а в Конвенте начинается реакция против политики террора; Конвент на время склоняется именно к «модерантизму», то есть к умеренности. И в начале зимы уже Демулен начинает контратаку — от имени «старых кордельеров».

Именно так — «Старый кордельер» — он назвал свою новую газету. Название значимое: он, Камилл Демулен, не чета «новым», он кордельер с 1789 года, можно сказать, со времен седой древности.

Робеспьер прочел первый выпуск «Старого кордельера» и одобрил его. Ключевая идея этого выпуска — нападение на Дантона был спровоцировано врагами Франции, Питом и экстремистами, это они желают гибели Дантона, но их замысел рухнул благодаря Робеспьеру.

Однако уже и в первом номере газеты есть неожиданные для того времени мысли:

«Год назад мы смеялись над мнимой свободой англичан, не дающей им неограниченной свободы печати. Каково же теперь положение Франции сравнительно с Англией? Где французский журналист, который осмелился бы говорить о глупостях наших комитетов, генералов и якобинцев так, как „Morning Chronicle“ говорит о Питте? Неужели я, француз, Камилл Демулен, не могу быть так же свободен, как английский журналист?»

Демулен неосторожен. Но пока что он чувствует себя уверенно: ведь за ним стоят Дантон и его старый друг Робеспьер.

Второй номер направлен против дехристианизации, двумя днями позже Робеспьер выступает в клубе якобинцев в том же духе. Но 15 декабря 1793 года, или 25 фримера II года Республики, «взрывается бомба»: выходит знаменитый третий номер.

Демулен начинает с описания ужасающего состояния общества при королях и тиранах — казалось бы, можно ли идти еще больше в ногу со временем? Но что же он пишет?!

«В то время, — утверждает он, — слова сделались государственными преступлениями; оставалось сделать преступными взгляд, грусть, участие, вздохи, наконец, само молчание. Кремуций Корд назвал Брута и Кассия последними из римлян; это было признано оскорблением величия римского народа или попыткой контрреволюции. Таким же преступлением было сочтено, что один из потомков Кассия имел портрет своего прадеда; что Мамерк Скавр написал трагедию, несколько стихов из которой допускали толкования; и то, что Торкват Силан делал большие расходы; и то, что Помпоний приютил на одной из своих дач друга Сеяна; и то, что мать консула Фузия Гемина оплакивала кончину своего сына. Преступлением считалась всякая жалоба на тяжелые времена, потому что в этом видели обвинение против правительства.

Необходимо было проявлять радость при гибели друга или близкого человека, чтобы не погибнуть самому. В царствование Нерона родственники репрессированных ходили воздавать хвалу богам. Все возбуждало сомнения в тиране. Если гражданин пользуется популярностью, то это соперник и, следовательно, человек подозрительный…»

Впрочем, прежде чем привести знаменитый пассаж Демулена о «подозрительных», позвольте мне напомнить то определение, которое не иронически, а всерьез дал за два месяца до этого прокурор Парижской коммуны Шометт и которое было всерьез принято нацией и судами. Вот оно.

«Подозрителен тот, кто в собраниях народа старается искусственными речами, бурным криком и ропотом сдержать его энергию; кто искуснее, чем эти собрания, и с притворным сожалением ведет таинственные речи о страданиях республики; кто, смотря по обстоятельствам, меняет действия и слова [ну, теперь ясно, что подозрителен весь Конвент в полном составе. — А. Т.]; кто, безмолвствуя при преступлениях роялистов и федералистов [федералистами, т. е. сторонниками расчленения Франции, в тот период именовали жирондистов. — А. Т.], страшно возмущается небольшими ошибками патриотов; кто, желая слыть республиканцем, выказывает заученную строгость и непреклонность, но тотчас же уступает, как только дело пойдет об умеренном или аристократе; кто жалеет корыстолюбивых откупщиков и купцов, против которых закон был принужден принять строгие меры; кто не принимал участия ни в чем, касающемся революции; кто равнодушно отнесся к республиканской конституции и обнаружил неосновательные опасения за ее существование; кто, хотя и не сделал ничего против свободы, но ничего также и в пользу ее; кто не посещал заседаний секции, отговариваясь делами…» и т. д.

Через несколько месяцев, когда Шометта привезли в тюрьму, один из аристократов подошел к нему и самым серьезным тоном сказал: «Философ Анаксагор (Шометт, как и многие деятели революции, принял взятое из греческой истории имя), я подозрителен, ты подозрителен, мы все подозрительны».

Однако теперь самое время вернуться к «Старому кордельеру». Вот как описывает подозрительного — о, конечно, в недобрые старые времена! — Демулен:

«Если, напротив того, кто-нибудь избегает популярности и сидит у своего очага, то и эта уединенная жизнь обращает на него внимание и делает его подозрительным. Если вы богаты, то грозит величайшая опасность: вы можете развратить народ своей щедростью, вы подозрительны. Если вы бедны, то за вами надо усиленно присматривать: всего предприимчивее тот, у кого ничего нет. Вы подозрительны. Если у вас мрачный, меланхолический характер, если вы мало заботитесь о своей наружности, это значит, что вы всецело поглощены той мыслью, что общественные дела идут неважно — вы подозрительны. Если гражданин проводит время в веселье и у него прекрасный аппетит — это оттого, что государь чувствует себя дурно — подозрительно! Подозрителен всякий философ, всякий оратор, всякий поэт, если он приобрел славу большую, чем те, кто управляет. Вдвойне опасен тот, кто обладает талантами полководца; от него нужно немедленно избавиться или, по крайней мере, убрать его из армии.

Таким образом, нельзя было обладать каким бы то ни было качеством — если вы не ставили его на службу тирании, чтобы не возбудить ревности деспота и не обречь себя на гибель. Преступлением было занимать видное место, еще преступнее оставлять его. Но худшим из преступлений была неподкупность… Особа доносчика была священна и неприкосновенна; дня не проходило, чтобы кто-нибудь из них не вступал торжественно во дворец казненного и не получал богатое его наследство. Все они украшали себя славными именами, называли себя Котта, Сципионом, Регулом, Севером. Желая прославиться эффектным дебютом, некто Серен затеял обвинение в контрреволюции против своего престарелого отца, уже изгнанного; после этого он гордо стал называть себя Брутом. Каковы были обвинители, таковы и судьи; трибуналы, хранители жизни и собственности, превратились в бойни, и все, что носило название казни и конфискации, было в сущности не чем иным, как грабежом и убийством».

Впечатление было потрясающее. Конвент принимает решение о пересмотре судебных дел — в данном случае имелся в виду пересмотр для смягчения приговоров. А «дантонисты» через несколько дней выдвигают свою программу: образовать «комитет милосердия» для освобождения арестованных по ошибке или оклеветанных истинных революционеров.

Впрочем, дантонисты ли? Дантон в эти дни помалкивал, а в пользу «комитета милосердия» выступил не кто иной, как Робеспьер. И непродолжительное время казалось, что «умеренные» возьмут верх.

Но через неделю ситуация изменилась: из Лиона вернулся член Комитета общественного спасения Колло д'Эрбуа. Весь залитый кровью жертв, он не мог допустить никакого милосердия, часть членов Комитета стала на его сторону. Если теперь Робеспьер поддержит «умеренных» (а на то похоже), Комитет расколется.

Робеспьер не решается на действия, которые могут поставить под сомнение власть Комитета. Его смущает критическое положение Республики (а оно все время критическое). В начале нивоза II года (или на рубеже нового 1794 года) Робеспьер, Дантон и Колло заключают что-то вроде неявного пакта о ненападении: они громогласно осуждают всяческие фракции, а Конвент отменяет собственное решение о пересмотре судебных дел.

Впрочем, позиция Дантона выглядит достаточно прочной. Он не ввязывался в спор Эбера и Демулена, обвинявший его Эбер совсем недавно заявил, что в Конвенте он доверяет только Робеспьеру и Дантону.

Но тут эбертисты делают вторую и роковую для них попытку захватить власть. Девять месяцев назад восставший Париж заставил Конвент подчиниться и исключить из своего состава жирондистов — тогдашних вождей. Сейчас продовольствия в Париже недостает, народ недоволен; мы — рассчитывают они — при поддержке Коммуны и санкюлотов устроим новое «31 мая».

Однако «новое 31 мая» не получилось. Может быть, именно потому, что резко ухудшилось экономическое положение.

Хотя предреволюционные годы были голодными, но в целом экономика Франции вплоть до 1792 года развивалась успешно. А вот в 1792 начинается экономический кризис.

Как ни странно, но пока экономика в порядке, народ всегда недоволен. Человек видит, что дела в стране идут на лад, но почему-то основные плоды достаются не ему, а другим, притом совершенно недостойным людям. И человек идет на улицы протестовать.

А вот когда эти протесты приводят к экономическому краху, тот же человек…

Нет, он обычно ничего не понимает. И никак не связывает крах государства и крах экономики с собственными действиями. Он, конечно, не виноват; виноваты разнообразные враги: король, королева, фельяны, жирондисты, эмигранты, «умеренные», кто угодно — только не он.

Но тем не менее он начинает мыслить более трезво, поскольку ему уже не до революций. Надо как-то прокормить семью. Он больше работает, меньше ходит на митинги, и… новые революционные порывы терпят крах.

Так ли следует объяснять ход событий, нет ли — несомненно только, что попытка восстания провалилась. Эбертисты забили отбой, но было поздно. Через несколько дней их вожди были арестованы, судимы и казнены.

Некоторые историки считают, что именно ликвидация мятежа эбертистов (а не 9 термидора) является поворотным пунктом в Революции. Впервые толпа вышла на улицы (или: народ вышел на улицы — называйте, как хотите) — и потерпела поражение, а ее вожаки были гильотинированы.

Процесс эбертистов означал новый виток террора. До сих пор можно было утверждать, что террор направлен только против врагов революции (жирондистов, поднявших мятеж против Конвента, можно было кое-как занести в число врагов Революции). Теперь же террор был распространен и на бесспорных революционеров, стал средством решения вопросов внутри якобинского блока.

Дантон, Демулен и их друзья были, пожалуй, довольны подобным оборотом дела. Но напрасно. Через несколько дней Комитет общественного спасения принял решение: нанеся удар налево, по «бешеным» и эбертистам, пора для равновесия нанести удар направо: по дантонистам.

Но здесь все было намного сложнее. Прежде всего, речь шла об аресте членов Конвента, что само по себе не могло вызвать энтузиазма в Конвенте, всякий его член мог думать (и думал): «А если завтра возьмут меня?»

Правда, прецеденты в отношении членов Конвента были. Но Дантон, этот титан революции! Тут было над чем задуматься. На заседании, о котором шла речь в начале очерка, Карно сказал: «Такая голова, как голова Дантона, увлечет за собой много других».

Сам Дантон, когда его предупреждали о грозящем аресте, отвечал: «Не посмеют»[38]. Верил ли он сам, что «не посмеют»? Неизвестно. Точно известно, что к этому времени он устал от жизни, выдохся, говорил о том, что «лучше быть гильотинированным самому, чем гильотинировать других». Бороться? «Моя жизнь больше не стоит борьбы, я устал от человечества», — отвечал он. Но тогда, может быть, бежать? Ему это советовали, он ответил еще одной бессмертной фразой: «Разве можно унести отечество на подошвах сапог?»

Вполне возможно, что они бы и «не посмели». На аресте (и следовательно, казни) Дантона настаивали лишь несколько человек, но они были очень влиятельны. Это были Сен-Жюст, который и готовил доклад против дантонистов, а также ведущий член Комитета общественной безопасности Вадье и «террористы» Бийо и Колло.

Робеспьер, видимо, колебался. Он не был ярым врагом Дантона и до сих пор был другом Демулена. Посмотрим, как Робеспьер характеризует своего бывшего друга в «заметках против дантонистов», на основе которых писал свой доклад Сен-Жюст:

«Камилл Демулен по причине изменчивости его воображения и по причине его тщеславия был способен стать слепо преданным приверженцем Фабра и Дантона. Таким путем они толкнули его к преступлению; но они привязали его к себе только ложным патриотизмом, который они напустили на себя. Демулен проявил прямоту и республиканизм, пылко порицая в своей газете Мирабо, Лафайета, Барнава и Ламета в то время, когда они были могущественными и знаменитыми, и после того, как он раньше хвалил их».

Как говорилось выше, Демулен, как молодой петушок, нападал на всех подряд. Но кого же из этих «всех подряд» выбрал Робеспьер? Он назвал «властителей дум» прошлого — тех, кто 3–4 года назад считался самыми великими, самыми патриотичными людьми Франции. Но к весне 1794 года Барнав уже сложил голову на эшафоте, Лафайет и Ламет были эмигрантами, объявленными во Франции вне закона, а «разоблаченный» Мирабо был вынесен из Пантеона. Получается, что эти строки написаны скорее в защиту Демулена, которого Робеспьеру все-таки очень хотелось спасти.

Отчасти об этом говорят и подписи под декретом об аресте Дантона, Демулена и Филиппо. Декрет был написан рукой Бийо-Варенна, который и подписался первым. Подпись Вадье — вторая, Сен-Жюста — седьмая, подпись Робеспьера стоит предпоследней, семнадцатой. Но как бы там не было, он подписал. Из 19 участников заседания только один, Робер Линде, отказался поставить свою подпись: он заявил, что «пришел в Комитет, чтобы накормить патриотов, а не чтобы их казнить».

Сен-Жюст собирался поступить «относительно честно»: дождаться утра, когда Дантон придет в Конвент, в лицо ему прочесть свой доклад и там же потребовать его ареста. Но коллеги дружно заявили, что это слишком опасно и что Дантона нужно арестовать ночью. Робеспьер сначала поддержал Сен-Жюста, но Вадье заявил: «Ты можешь рисковать своей головой, если хочешь; я — не собираюсь».

Когда решение о ночном аресте было принято, Сен-Жюст в ярости швырнул в камин свою шляпу и чуть было не отправил туда же и доклад; Вадье и Амар бросились вслед за ним как раз вовремя, чтобы вытащить бумаги из огня (пишущих машинок еще не было, и доклад, естественно, существовал только в одном экземпляре).

В два часа ночи были арестованы Дантон, Делакруа, Демулен и Филиппо. Когда Дантона привезли в тюрьму, все заключенные сбежались посмотреть на него — кто со злорадством, кто с сожалением. «Господа! — сказал он им. — Я надеялся вскоре освободить всех вас; теперь я сам здесь, и неизвестно, чем это кончится».

«Прекрасно известно!» — сказали бы мы, но это не совсем так. Коллеги Сен-Жюста не зря опасались дела.

Прецеденты были: все прекрасно помнили, как год назад жирондисты так же отправили Марата под Революционный трибунал, а он вышел из суда с триумфом, чтобы вскоре отправить на гильотину своих обвинителей.

Прежде всего нужно было провести решение через Конвент. А это, несмотря на отсутствие самих обвиняемых, было отнюдь не просто. Конвент запротестовал, Лежандр, один из друзей Дантона, потребовал, чтобы обвиняемым дали возможность дать объяснения перед Конвентом. Пройди его предложение — и шансы Дантона резко бы возросли, как и шансы комитетчиков попасть на гильотину вместо Дантона. Однако Робеспьер (после ареста Дантона у него уже не было выбора) нагнал страху на Конвент: он заявил, что недопустимо, чтобы интересы каких-то нескольких человек ставились выше интересов родины, что предложение Лежандра недопустимо.

Запуганный Конвент выдает своих сочленов, Сен-Жюст в тишине зачитывает свой доклад, Конвент постановляет предать Дантона и других суду Революционного трибунала.

Итак, самое трудное удалось. Но то была пиррова победа Комитетов.

Во-первых — кто оказался на скамье подсудимых? Демулен, то есть человек, возглавивший народ 14 июля; Дантон, организовавший революцию 10 августа; автор Конституции 1793 года Эро Сешелль; автор революционного календаря Фабр д'Эглантин и еще несколько фигур помельче. Фактически, по приказанию революционного Конвента судили саму Революцию.

С судом тоже не все было просто. Прокурор Революционного трибунала Фукье-Тенвиль, конечно, готов был осудить тех, на кого ему укажут, но все же почувствовал некое неудобство. Он как-никак был юристом. До сих пор он готовил дело «Фабра и других» — в последний момент ему подбрасывают совершенно новую партию обвиняемых, Фабр переходит в разряд «и другие», а улик ему сообщить не успели. Дело совершенно не подготовлено… Из числа присяжных, по словам очевидца, «четверо или пятеро колебались, а остальные восемь каждое утро ходили консультироваться с Робеспьером». Один из присяжных якобы объяснял другому: «Мы не присяжные, а государственные деятели. Один из двоих должен пасть. Ты хочешь уничтожить Робеспьера? Нет. Значит, ты приговоришь Дантона».

Чтобы их задача была несколько легче, была устроена «амальгама»: к ведущим обвиняемым присоединили людей, обвиняемых в самых разных, преимущественно финансовых махинациях, а в доказательство «иностранного заговора» (навязчивая идея Робеспьера) к Дантону, Фабру, Демулену и Эро Сешелю добавили испанца, датчанина и двух евреев.

Этот гнусный обычай возник еще в конце 1793 года, во время суда над жирондистами: в один процесс соединяли людей, обвиняемых в довольно разных преступлениях. Так, одних жирондистов судили за связь с Бриссо и Гюаде, других — за связь с Шарлоттой Корде; Валаде судили за то, что товарищи собирались у него, Дюшатель голосовал против смерти короля и т. д. Но там еще была некая логика: всех их судили за принадлежность к одной партии. Начиная с дела эбертистов, к политическим обвиняемым стали присоединять уголовников (или, по крайней мере, людей, обвиняемых в уголовных преступлениях), а самому Эберу, помимо обвинений в «заговоре против свободы французского народа и попытке свержения республиканского правительства», вменялись такие вещи, как заурядная кража рубашек и постельного белья. Аналогичная процедура была и в деле Дантона.

Итак, Дантон предстал перед созданным им самим Революционным трибуналом[39].

Опровергнуть обвинение он не мог, поскольку ни против кого из основных обвиняемых (исключая Фабра, действительно участвовавшего в финансовых махинациях) не было конкретных обвинений: одна лишь риторика Сен-Жюста, который в своем докладе ссылался на сплетни, на то, что Дантон говорил за обедом; он уверял, что Дантон собирался организовать ополчение из парижан и повести его к границам для того, чтобы оставить беззащитный Париж на произвол врагов народа; наконец, в отсутствии у подсудимого добродетели. Услышав это обвинение, Дантон засмеялся и сказал, что нет добродетели более существенной, чем та, которую он каждую ночь показывает своей жене.

Но суд был в затруднении: ведь обвиняемые требуют вызова свидетелей: мэра Парижа, военного министра, Ленде, Робеспьера. А суд не знает, что ответить на такие требования. Из видных людей явился только председатель финансового комитета Камбон — давать показания о хищениях, то есть по единственному реальному обвинению. «Камбон, ты веришь, что мы заговорщики?» — спросил Дантон. Камбон не смог сдержать улыбки, и Дантон потребовал: «Отметьте в протоколе, что он засмеялся».

Когда один из обвиняемых, Вестерман, стал настаивать, чтобы обвинение было предъявлено официально (его обвинили уже в ходе суда), председатель суда Эрман ответил, что это, мол, пустая формальность. Дантон громогласно возразил: «Но ведь и наше здесь присутствие — тоже пустая формальность». (Жирондисты так еще не говорили!)

Впрочем, какие-то гарантии прав обвиняемых пока еще сохранялись. Например, в предыдущем 1793 году был введен закон, который позволял прекращать судебные заседания после трех дней, если присяжные заявляли, что «они уже достаточно уяснили себе суть дела», но три дня все-таки требовалось как-то протянуть. Дантон получил слово на второй день процесса.

Он грохотал. Он разыгрывал раненого льва, на которого набросилась стая шакалов, — вероятно, это была лучшая линия защиты, единственная, которая давала какие-то шансы.

«Трусы, оскорбляющие меня, осмелятся ли напасть в лицо? Пусть они появятся здесь, чтобы я покрыл их заслуженным позором. Я сказал и повторяю: мой дом скоро будет небытие, а мое имя — в пантеоне… Жизнь для меня — бремя, и я хочу его сбросить… Удивительно, как слеп был Конвент в отношении меня до сегодняшнего дня; еще чудесней, как внезапно он прозрел».

И публика в зале стала склоняться на его сторону. Эрман в панике посылает прокурору Фукье-Тенвилю записку: «Через полчаса я прекращу защиту Дантона». Фукье в еще большем страхе посылает на следующий день записку в Конвент: «С начала заседания бушует ужасная буря. Обвиняемые отчаянно требуют свидетелей. Несмотря на твердость суда, эти требования смущают присяжных; мы просим вас формально предписать, каким должно быть наше [прокурора и судьи] поведение по этому поводу, т. к. у нас нет юридических мотивов отвергнуть это требование».

Телега, на которой везли осужденных, проезжала мимо дома Робеспьера. «Робеспьер! — громовым голосом крикнул Дантон, — ты пойдешь за мной!» Все они оставались ораторами до последних минут и больше — до последних секунд своей жизни. Поднимаясь на эшафот, Дантон хотел поцеловать Демулена, палач ему помешал. «Дурак, — сказал Дантон, — разве ты сможешь помешать нашим головам через минуту поцеловаться в корзине?»

Когда происходили массовые казни (а они часто бывали массовыми и при королевском режиме, и в годы революции), обычай требовал, чтобы палач показал народу головы нескольких, самых важных «злодеев».

«Ты покажешь мою голову народу. Она стоит того». — Это были последние слова Дантона.

Два персонажа этого очерка прожили долгую (очень долгую, по меркам XVIII или XIX века) жизнь. Будучи почти ровесниками (Барер на год моложе), они вошли в Революцию уже зрелыми людьми 34–35 лет, изловчились довольно благополучно проплыть всеми ее извивами, пережили Республику, Консульство, Империю, Реставрацию и умерли в царствование Луи-Филиппа, причем Талейран умудрился оказать важные услуги еще и этому режиму.

О них было сказано немало острых слов. Когда Барер сбежал с корабля, на котором его должны были отправить в ссылку, вокруг посмеивались: «Что это случилось с Барером? В первый раз он не плывет с попутным ветром!» Когда Наполеон сделал Талейрана вице-электором, министр полиции Фуше злословил: «Только этого порока ему и недоставало» (игра слов: vice по-французски означает также порок). А когда Талейран умер, один из его врагов уверял, что «князь Беневентский прибыл в ад, где его встретили с превеликим почетом, но Сатана все же заметил ему: „Согласитесь, князь, что вы несколько превысили мои инструкции“».

Значительная, даже большая часть того дурного, что о них говорили, — правда. Но даже если сбросить со счета, что злословие часто вызывалось заурядной завистью («как это ему, в отличие от меня, удалось так ловко извернуться?!»), то все равно факт, что большинство критиков, говоря только о преступлениях, пороках, изменах и взятках, забывают или умалчивают о заслугах.

А между тем оба они имели немалые заслуги перед Францией.

А кроме того — какие фразеры!

Бертран Барер был гасконцем из Тарба[40]. У нас многие, зная Францию по Дюма, а Дюма — по мушкетерам, склонны считать, что гасконцы-то и есть подлинные, самые французистые французы. Это очень далеко от истины, гасконцы относятся к французам примерно так же, как грузины к русским (даже язык очень разный). Но многие грузины прекрасно делали карьеру в России — будь то Багратион, Бокерия или Басилашвили, не говоря уж о Берии[41]; и точно так же во Франции, охотно принимавшей инородцев, прекрасно могли делать карьеру гасконцы д'Артаньян или Барер.

Он родился в 1755 году, то есть к началу революции ему было около 35 лет. Вплоть до 1789 года Барер, как и большинство честолюбивых людей эпохи, стремился «сойти за дворянина» и именовал себя Барер де Вьёзак. Впрочем, его отец действительно владел небольшим имением Вьёзак, но дворянином не был. Барер был представителем крепкого третьего сословия.

Подобно очень многим деятелям Революции, он начинал карьеру как юрист: был адвокатом в Тулузском парламенте. Подобно Робеспьеру, он был членом местной академии — Академии Цветочных Игр (Académie des Jeux Floraux).

В принципе подобные провинциальные академии ничего особенного собой не представляли. И членство в них отнюдь не было столь почетным, как в наши дни. Но Цветочная Академия заслуживает того, чтобы сказать о ней хоть несколько слов.

Академия, поначалу именовавшаяся Academia dels Jocs Florals, была основана в Тулузе в 1323 году. Тулуза была тогда столицей или одной из столиц Окситании — главного культурного центра Европы в начале прошлого тысячелетия. Из Окситании пошла культура трубадуров, великая итальянская культура Возрождения была бы невозможна, не будь у нее окситанских предшественников. К XIV веку она была уже не та: крестоносные походы против альбигойцев нанесли ей непоправимый удар. И все же именно в начале XIV века в Тулузе открылся университет, а также Академия Цветов — первое в Западной Европе литературное учреждение.

Члены академии занимались стихосложением, а победители конкурсов получали призы в виде цветов, изготовленных из золота или серебра, — отсюда и ее имя. К XVIII веку она насчитывала почти полтысячи лет, в разные эпохи ее членами были Ронсар, Вольтер, Шатобриан, Гюго и многие другие. Громкие имена французской истории!

Однако вернемся к нашему персонажу. Барер, как и многие другие деятели революции (опять приходится повторить эту формулу), имел контакты с герцогом Орлеанским, а говоря более конкретно — был учителем его незаконной дочери Памелы.

Наступает 1789 год. Барер становится депутатом Генеральных Штатов от третьего сословия. На рисунке «Клятва в зале для игры в мяч» великого художника Давида (который также был видным деятелем Революции, членом Конвента и членом Комитета общественной безопасности) мы видим среди других членов собрания также и Барера: он присел в углу и пишет отчет о заседании для своей газеты.

Поначалу он — конституционалист. Выше уже говорилось о том, что в эпоху террора не было пощады не только бывшим дворянам и священникам, но также конституционалистам. Барер, однако, успевал вовремя присоединиться то к конституционалистам, то к фейянам (так называлась умеренная часть клуба якобинцев, ушедшая из него и создавшая собственный клуб), то к жирондистам — и при этом вовремя уйти от них.

Блестящий оратор, он, однако, пока не на виду. В Учредительном собрании слушают других: Мирабо, Сийеса, Барнава. Он пока что лишь один из многих. В 1791 году Учредительное собрание само себя распустило, Барер получает должность судьи в новосозданном кассационном суде. Через год, после падения королевской власти, его избирают депутатом Конвента. Тут-то и начинается его подлинная карьера.

Вначале и здесь он занимает умеренную позицию. В конфликте жирондистов и монтаньяров он до поры до времени маневрирует между этими двумя силами, не примыкая определенно ни к одной из них и остается приемлемым для всех.

Основной задачей Конвента была выработка новой конституции; в ноябре Конвент создает конституционную комиссию, по преимуществу жирондистскую — Барер введен в ее состав. В том же ноябре он — шестым по счету — был избран председательствующим в Конвенте и, таким образом, председательствовал в день, когда туда впервые привели обвиняемого Людовика Капета. Несколькими неделями позже он произнес свою знаменитую фразу о том, что «дерево свободы растет лишь там, где его поливают кровью тиранов». Голосуя за казнь короля, он мотивировал это таким образом: «Смерть. Только мертвые не возвращаются».

Мы временно оставим эту тему (вернемся к ней, когда речь пойдет о Талейране), ибо сейчас нам не до того: уж слишком стремительно развиваются события. В январе 1793 года казнен король; летом того же года жирондисты изгнаны из Конвента и поднимают провинции на мятеж. К осени они терпят поражение и гибнут, а в начале весны 1794 года на гильотину отправляются вначале эбертисты, затем дантонисты. Но непотоплямый Барер успешно маневрирует, по мере возможности ни с кем не ссорится (по крайней мере из тех, кто остался в живых) и, продолжая активно работать в Комитете, остается ведущей фигурой весь 1793 год и первую половину 1794-го. Однако весной 1794 года раскол происходит уже в самом Комитете: «террористы» Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа против Робеспьера. Последний, будучи самым популярным и самым влиятельным человеком во Франции, оказывается, по сути, изолирован в Комитете. Летом со страшным скандалом происходит окончательный разрыв, Робеспьер хлопает дверью и полтора месяца не появляется на заседаниях Комитета, но зато постоянно выступает в могущественном, как никогда, клубе якобинцев, требуя новых жертв.

Напряжение нарастает.

В итоге осторожный Барер, как обычно, примыкает к большинству, а большинство в Комитете у «террористов». Впрочем, он не разрывает отношений с Робеспьером и Сен-Жюстом, занимает скорее примирительную позицию[43]; но какое уж тут примирение. Девятого термидора так или иначе конфликт должен был разрешиться.

Не будем здесь повторяться, напомним лишь, что 9 термидора (27 июля 1794 года) Робеспьер и четверо его сторонников были арестованы прямо на заседании Конвента, друзья их освободили, и до самой ночи оставалось неясным, чья возьмет. Только в 2 часа ночи верные Конвенту войска штурмом взяли здание Парижской коммуны, 10 термидора Робеспьер и его друзья были отправлены на гильотину.

Враги Робеспьера рассчитывали на то, что этим дело и кончится: надо просто доизбрать новых членов Комитета взамен казненных, и править дальше, как правили. Но номер не прошел. После казни Дантона и его друзей весь Конвент дрожал перед Комитетом; и Конвенту смертельно (причем в буквальном смысле!) надоело всевластие Комитета. Барер, человек неглупый, все это понимал и на следующий день после казни Робеспьера и его друзей объявил: «только Конвент и должен управлять, составлять законы, объявлять войну, отправлять правосудие, налагать наказания. Конвент — все».

Он-то, конечно, надеялся, что уступки будут только на словах, но вышло иначе. Уже через 5 дней после переворота 9 термидора Конвент отменил страшный закон от 22 прериаля, который отменял последние гарантии для подсудимых (если за первые 15 месяцев работы Революционного трибунала было вынесено около 1300 смертных приговоров, то всего за 45 дней между 22 прериаля и 9 термидора — 1200 с лишним). Отмена прошла без дебатов, под бурные аплодисменты: закон угрожал каждому члену Конвента. Тогда же был издан декрет об аресте прокурора суда, зловещего Фукье-Тенвиля.

Барер делает последнюю попытку. «Мы, — заявляет он, — были спасены революционным правительством; мятежники, интриганы боятся только революционного правительства. Поэтому все следует приписать этой единственной основе, ускоряющей движение армий, охраняющей победу. Итак, признаем все, скажем все, что мы хотим иметь революционное правительство». Все члены Конвента встали и, размахивая шляпами, кричали: «Да, мы хотим его». Но тут же приняли проекты новых законов, раздроблявших власть и лишавших Комитет его чрезвычайных полномочий.

Исход борьбы, начавшейся между сторонниками и противниками Террора, несколько месяцев был неясен. Полтора года назад, в марте 1793 года, именно по предложению Барера Конвент принял декрет, грозивший смертной казнью всякому, кто поднимет аграрный вопрос; он же 1 августа 1793 года сделал доклад, по которому была предана суду, а затем казнена королева Мария Антуанетта — и таких фактов можно было бы привести немало. Разумеется, все эти меры тогда поддерживал весь Конвент, или его большинство[44]; но факт тот, что Барер, Анакреон гильотины, оказался слишком тесно связан с Террором.

И когда верх взяли осудившие террор — Барер оказался под ударом. В жерминале III года (конец марта 1795-го) лидеры термидорианской реакции провели декрет об аресте четырех членов Конвента — «великих злодеев». Таковыми сочли Барера, Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенна и самого влиятельного из членов Комитета общественной безопасности Вадье. Предполагалось арестовать также и Карно, как «пятого злодея», но когда вопрос уже ставили на голосование, один из депутатов крикнул из зала: «Карно организовал победу!»

Это был серьезный аргумент. Конвент смутился, и вопрос о Карно был снят с повестки дня.

Процесс над «четырьмя злодеями», вероятнее всего, кончился бы казнью обвиняемых, но тут как раз начались очередные беспорядки, и напуганная власть решила, что надо дело побыстрее свернуть. А так как во Франции, даже и революционной, казнить без суда все-таки было не принято, то «четырех больших злодеев» сослали без суда. Их направили в Кайенну, «на сухую гильотину», как говорили тогда с черным юмором; действительно, Колло д'Эрбуа там умер от желтой лихорадки, но Бийо выжил. Вадье успел скрыться и был арестован позже, уже по делу Бабефа, а Барер был на корабле, но успел с него сбежать. «Впервые Барер не плывет с попутным ветром», — язвили современники.

Между тем заканчивается работа Конвента; принята новая Конституция, так называемая «Конституция III года». По этому случаю объявляют всеобщую амнистию, под которую попадает и Барер.

Тут уместно будет сказать, что существует и широко распространено мнение: мол, во время Великой революции казнили буквально всех членов Конвента — по крайней мере, всех его лидеров. В одном литературном произведении автор выводит в числе персонажей Фуше и Сийеса, комментируя: «только этим двум суждено сохранить головы до конца». Допустим, с автора художественного произведения, да еще посвященного шахматам (Конвент представляет только фон общего сюжета), спрос невелик; но и во вполне научной биографии Талейрана доводилось читать, что Сийес якобы «один из редчайших (курсив мой) деятелей бурной революционной эпохи, являвшихся депутатами Учредительного собрания, Конвента, Совета пятисот и не сложивших свою голову в бою или на эшафоте».

Вероятно, причина подобных версий — не только в обычной для журналистов любви к преувеличениям и эффектным фразам, но и в том, что для многих судьбы лидеров французской революции автоматически начинают ассоциироваться с судьбами большевистских лидеров, которые, действительно — от Троцкого до Бухарина — погибли почти все. Что же касается французской революции, то из примерно 700 депутатов Конвента погибло около сотни — немало, разумеется, но нельзя сказать, что выжили только «редкие исключения».

Но, может быть, это касается только рядовых членов Конвента? Нет. Если брать лидеров — то, например, из 12 членов Великого Комитета, о котором в этой книге уже немало говорилось — четверо (Эро Сешелль, Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст) действительно погибли на гильотине; по справедливости можно было бы добавить к ним и Колло д'Эрбуа, который в ссылке в Кайенне погиб от желтой лихорадки. Однако же остальные семеро прошли, более или менее благополучно, через революционные бури, и умерли каждый в назначенный ему срок.

Барер, избежав Кайенны, прожил еще долгую жизнь. Но его большая карьера была погублена, попытки начать все сначала были неудачны.

На выборах его избирают в новый законодательный корпус (Совет пятисот), но к законам тогда относились весьма «либерально»: правительство (Директория) объявляет выборы по округу недействительными и издает приказ об аресте Барера. Он вновь вынужден скрываться, хотя и недолго; Директория тогда вела «политику качелей» (bascule), опиралась то на умеренных монархистов, то на демократов; в определенные моменты полезны были и бывшие террористы. Но Барер уже «выпал из обоймы» — худшее, что может случиться с политиком.

Когда произошел переворот 18 брюмера, Барер поспешил опубликовать в «Мониторе» письмо, в котором заявил: я, Барер, поддерживаю новый порядок. Но и здесь нет причин говорить о какой-то особой беспринципности Барера. Новый порядок поддержали очень многие, к Директории относились, мягко говоря, очень прохладно, а у Барера меньше, чем у кого-либо, было оснований поддерживать скомпрометировавшую себя и всем надоевшую власть. Ему в упрек можно поставить разве только то, что в поддержке новой власти он уж очень постарался «успеть первым».

Но выйти на первые, да, пожалуй, и на вторые роли ему не удалось. В принципе Бонапарт брал на службу также и «бывших террористов» — такими были его министр полиции Фуше или один из префектов, бывший член Комитета общественного спасения Жанбон-Андре. Барер тоже получал разные задания, но оставался всего лишь «одним из многих». Его забыли.

Зато его вспомнили, когда Наполеон пал и вернулись Бурбоны. Барер как цареубийца (голосовавший за казнь короля) был изгнан из Франции и смог вернуться только после Июльской революции 1830 года. Новый король Луи-Филипп любил беседовать со стариком, расспрашивал его об отце — Филиппе герцоге Орлеанском (Эгалите), сидевшем в Конвенте на тех же скамьях монтаньяров, что Барер; о секретах революции. Раз в год Барер получал 1000 франков лично от короля, а кроме того, правительство платило ему за разную информацию. Пережив всех своих коллег по Комитету общественного спасения, он умер на родине, в Тарбе, в 1841 году, 86 лет от роду.

Обратимся теперь к другому нашему персонажу, к человеку, еще более ловкому, чем Барер. Если Барер оставался на плаву 2–3 года (правда, это были самые сложные годы), то Талейран — более 50 лет.

Князь Шарль-Морис Талейран, или Талейран-Перигор, происходил из древнейшего рода: Талейраны служили еще Каролингам, династии, предшествовавшей Капетингам, то есть этот род отмечен в летописях еще первого тысячелетия нашей эры. По женской линии он приходился прапраправнуком министру Людовика XIV, знаменитому Кольберу.

Шарль-Морис родился в 1754 году. В детстве с ним приключилось несчастье, из-за кормилицы он упал и сильно повредил ногу. Этот случай сильно повлиял на его судьбу, а в некотором роде — на судьбу так называемого «конституционного духовенства» Франции, ибо это означало, что Шарль-Морис не сможет пойти по традиционной для рода Талейранов военной стезе, и его пришлось направить по духовной части. В 1770 году он поступил в семинарию Сен-Сюльпис, а закончив образование в 1780 году, стал священником.

Разумеется, для такого знатного (хотя и обедневшего) рода не составляло трудности найти подходящее место для молодого человека. Правда, были кое-какие «шероховатости» с моральным обликом молодого аббата, который слишком увлекался женщинами и сорил деньгами. «Кто не жил до 1789 года, тот не знает, что такое сладость жизни», — вздыхал впоследствии Талейран. Тем не менее, после некоторых проволочек, ему нашли место епископа в отенской епархии. Папа Римский утвердил назначение в конце 1788 года (запомним эту дату). Новоиспеченному епископу еще не исполнилось 35 лет.

Церковными делами он себя не слишком обременял; в свой округ поехал лишь через несколько месяцев, ненадолго и не ради церковных дел, а ради избрания в Генеральные Штаты. Когда немного позже, 14 июля 1790 года, в годовщину взятия Бастилии, ему пришлось в полном церковном облачении служить торжественную мессу, его собака стала на него лаять и даже пыталась укусить. Вряд ли это была политическая демонстрация со стороны собаки. Просто бедное животное не узнало хозяина в таком необычном для него виде.

Зато политикой он активно занялся еще при старом режиме; в частности, когда министр финансов Калонн готовил пресловутое собрание нотаблей, с которого, собственно, надо отсчитывать события революции (это было в конце 1786 года), в числе сотрудников, помогавших ему готовить документы, был и аббат (еще не епископ) Талейран.

Близится революция. Опять позволю себе провести аналогию. В 1988–1991 годах люди в нашей стране обычно делились по принципу «вы за Ельцина или против?» Во Франции иную, но сходную роль играл популярнейший министр Неккер, люди делились по принципу «вы за Неккера или против?» При этом предполагалось, что сторонники прогресса обязаны стоять за Неккера. Тем не менее, люди поумнее отнюдь не всегда стояли за него. Врагом Неккера был, к примеру, Мирабо. Талейран дружил с Мирабо и тоже относился к Неккеру весьма прохладно, что, впрочем, не мешало ему быть другом, а одно время и любовником его дочери, позже знаменитой писательницы мадам де Сталь.

В 1789 году новоиспеченный епископ становится депутатом Генеральных Штатов, где примыкает к партии прогресса. Осенью он оказывает этой партии огромную услугу, выступив с предложением о национализации церковных имуществ.

Этот эпизод подробно описал Е. Тарле в биографии Талейрана, и хотя его оценка не вполне справедлива, она настолько ярка, что я позволю себе ее привести полностью:

После роспуска Учредительного собрания Талейран вплотную берется за дипломатию, участвует в переговорах с Англией. Но революция идет вперед, и во Франции становится «уж очень горячо». Он чувствует, что всей его ловкости не достанет, чтобы удержаться на гребне революционной волны; после 10 августа он решает, хотя бы на время, перебраться в Англию. Все же он пытается усидеть на двух стульях, и уехать в Англию не эмигрантом, а представителем французского правительства. Для этого он просит у Дантона соответствующие документы: он-де намерен вести в Англии переговоры о создании общей системы мер и весов.

Дантон выдал Талейрану документы. Тарле в своей биографии Талейрана пишет, что Дантон тут проявил некоторую наивность, но «не мог же Дантон заподозрить, что эмигрировать в Англию собирается тот самый человек, который пять дней тому назад за полной подписью писал Англии ноту о полнейшей необходимости низвержения монархии…» Однако Тарле тут упустил из виду (может быть, сознательно), что Дантон в эти страшные дни раздавал паспорта направо и налево, прекрасно понимая, что часто дает их врагам революционной Франции, а иной раз и своим личным врагам, — чтобы спасти им жизнь. Так что Дантон вряд ли задумывался о том, собирается ли Талейран эмигрировать, и уж определенно не беспокоился об этом: хочет пересидеть опасный момент в Англии — пусть пересиживает, а дальше его дело.

Но документы Талейрану в тот момент не помогли. Вскоре революционное правительство все-таки объявило его эмигрантом, а это означало, что путь назад ему закрыт: эмигранты, если их удавалось задержать, подлежали даже не суду, а казни без суда, по простому удостоверению личности.

Но и в Англии Талейран пришелся не ко двору. Если во Франции он был недостаточно революционным, то для Англии — уж чересчур. Эмигранты ненавидели его — епископа-расстригу, епископа-революционера — даже больше, чем истых революционеров. Вскоре он был выслан из Англии. Куда ехать? После некоторых размышлений он решил отправиться в Новый Свет — в новорожденные американские республики.

Уже покидая Англию, Талейран встретился с «американским Дюмурье» — генералом Арнольдом (их встреча коротко описана в мемуарах Талейрана). Генерал Бенедикт Арнольд (1741–1801) сыграл в истории американской Войны за независимость роль, сходную с ролью Дюмурье. Он командовал американскими войсками, одержал над англичанами ряд побед, был в глазах американцев великим человеком, героем… пока не стал в их глазах предателем, перейдя к англичанам. Разница в том, что французы так и не пришли к единому мнению в отношении событий Великой революции, и потому каждый из ее персонажей (к Дюмурье это тоже относится) имеет своих лютых врагов, но, как правило, также и приверженцев, которые если не могут его оправдать, то хотя бы стараются смотреть снисходительно. Американцы же имеют твердую и жесткую позицию в отношении событий Американской революции, которая за все двести с лишним лет американской истории не пересматривалась. В России Колчак мог 70 лет быть злодеем, а потом стать героем; в США иначе: все «наши» — герои, все «ихние» — например, лоялисты, которые оставались верны королю Георгу, — предатели и ничтожества, а Арнольд — наихудший из них. «Я, может быть, единственный американец, — с горечью сказал он Талейрану, — который не может дать вам писем к себе на родину… Я никогда не смогу туда вернуться». Так оно и продолжается все двести с лишним лет.

В Америке Талейран мало чего добился. Но тем временем во Франции задули другие ветры. Якобинская диктатура пала, Робеспьера сменили термидорианцы, которые, в сущности, были намного более жестокими людьми, чем Робеспьер и его друзья, но которым в тот момент выгодно было отказаться от политики Террора. Это означало, что можно, по крайней мере, попытаться вернуться на родину.

Но для этого необходимо было добиться того, чтобы его имя было вычеркнуто из списка эмигрантов. Как? Решили обратиться к известному драматургу и депутату Мари-Жозефу Шенье, брату великого поэта, гильотинированного во время Террора[47].

Талейран, как обычно, действовал через женщин[48]. Его подруга Жермена де Сталь обратилась к любовнице Шенье, та нажала на своего друга, и в сентябре 1795 года Мари-Жозеф в пламенной речи в Конвенте требовал реабилитации (вычеркивания из списка) Шарля-Мориса Талейрана, «во имя Республики, которой он может еще служить своими талантами и своим трудом; требую во имя вашей ненависти к эмигрантам, жертвой которого он, как и вы, могли бы стать, если бы эти подлецы смогли победить»[49].

Красноречие Шенье подействовало, Талейрана вычеркнули из списка, и уже через несколько месяцев его проталкивают в кресло министра иностранных дел. Один из директоров (то есть правителей Республики), Баррас, в своих мемуарах писал, что решающую роль в его назначении сыграла Жермена де Сталь, в прошлом любовница Талейрана, в будущем — его враг, а в 1797 году — уже не любовница, но друг. Она, если верить рассказу Барраса, умоляла его о назначении, рыдала, даже грозила самоубийством. Но это — если верить рассказу Барраса, вполне вероятно, несколько преувеличенному (хотя мадам де Сталь действительно могла разыграть подобную драматическую роль в его кабинете). Думается все же, что главную роль в назначении сыграли не женские слезы, а репутация Талейрана, в выдающихся способностях которого никто не сомневался.

Правда, в его моральном облике — тоже (только в другую сторону). Другой директор Карно, коллега Барраса, говорил о нем: «Талейран потому именно так презирает людей, что он много изучал самого себя». Третий директор, Ребель, утверждал, что «никогда не было на свете более извращенного, более опасного существа». И все же Директория тремя голосами против двух утвердила Талейрана в должности. Он отплатил тем, кто его утвердил, приняв несколько месяцев спустя активное участие в перевороте 18 фруктидора: именно он вел переписку с генералом Бонапартом, приславшим из Италии для организации переворота одного из своих подчиненных, генерала Ожеро[50].

Уже тогда новоиспеченный министр иностранных дел стал приглядываться к совсем молодому, но уже прославившему себя полководцу. А Бонапарт, не находивший общего языка с Директорией, тоже был крайне заинтересован иметь в Париже человека, готового с ним активно сотрудничать. Пропуская ряд событий следующих лет, скажем только, что два года спустя Талейран еще раз принимает самое деятельное участие в новом перевороте, на этот раз перевороте 18–19 брюмера, сделавшего Бонапарта, под именем Первого консула Республики, единоличным правителем Франции, а Талейрана — его министром иностранных дел.

Но по поводу любви Талейрана к деньгам одной цитаты мало. Приведем еще одну (из донесений прусского посланника своему правительству):

«Министр внешних сношений любит деньги и надменно говорит, что когда он уйдет со своего поста, ему не придется просить милостыню у Республики».

И в самом деле, то, что Талейран страстно любил деньги, — это известно абсолютно всем. Упоминавшийся выше день 14 июля 1790 года Талейран всегда вспоминал с удовольствием не столько потому, что он в этот день служил торжественную мессу по случаю годовщины взятия Бастилии, сколько потому, что прямо с церемонии он поехал сначала в один игорный дом, потому в другой — и умудрился за один вечер дважды сорвать банк.

Позже он получал деньги самыми разными способами. Так, перед 18 брюмера он правильно рассчитал, что после переворота акции пойдут вверх, сделал крупные закупки акций и получил огромную прибыль. В другой раз он через подставных лиц за бесценок приобрел облигации бельгийского займа, который считался безнадежным, ибо министр знал, что по одному из условий Люневильского мира Австрия обязалась платить по этому займу. Считают, что только на этой операции Талейран заработал 7 миллионов.

Но это еще «относительно честные» способы. Бывало и похлеще. Так, по Базельскому договору 1795 года Испания обязалась выплачивать Франции 60 миллионов франков в год, по 5 миллионов в месяц. После победы при Маренго Бонапарт, заботясь об улучшении отношений с Испанией, решил в знак дружбы снять с испанцев это бремя. Но Талейран предложил временно ограничиться тем, чтоб уменьшить выплаты вдвое. Первый консул согласился.

Но Талейран сговорился с испанским временщиком, «князем мира» Мануэлем Годоем, фаворитом испанской королевы и фактически — правителем Испании. Французские финансовые ведомства были информированы об уменьшении государственных доходов, а испанские об уменьшении налога уведомить «забыли». Разницу два мошенника делили между собой.

Что же касается взяток, то Талейран брал их сначала в эпоху Учредительного собрания — как член комитета по иностранным делам, потом — как министр иностранных дел, сначала при Директории, а затем при Наполеоне. Обстоятельства ему благоприятствовали: Франция давно уже от обороны перешла к наступлению, и французские полководцы и министры имели возможность навязывать побежденным жесткие условия… или же навязывать не слишком жесткие условия, идти на определенные уступки. Именно этим и воспользовался Талейран.

Наполеон проводит реорганизацию Германии. В скобках заметим, что конечным результатом этой реорганизации стало вначале доминирование Пруссии, а затем создание Второго германского рейха (1871–1918) и страшный разгром Франции в войне 1870–1871 годов. Но все это будет очень не скоро; пока же речь идет о том, чтобы резко уменьшить число карликовых княжеств Германии, частично переделить их территории с тем, чтобы одни исчезли, другие потеряли территории, а третьи расширились — и стали верными союзниками Франции. Вся эта конструкция должна была именоваться Рейнской конфедерацией под начальствованием лично Наполеона.

Но кто исчезнет, кто потеряет, а кто приобретет? Естественно, решать этот вопрос будет именно французский министр иностранных дел. Каждый князь — хочет ли он спасаться или, наоборот, приобрести — должен для этого говорить с Талейраном и, конечно, являться не с пустыми руками. Считается, что только на этих операциях Талейран заработал 2,7 миллиона франков — и «почти честно». Ведь он, так или иначе, должен был решить, какому княжеству исчезнуть, какому — потерять часть своей территории, а какому расшириться и насколько.

1805 год. Вершина успехов Наполеона: он одерживает победу при Аустерлице. Но после победы надо заключать мир, на переговорах в Прессбурге (нынешней Братиславе) Талейран соглашается на различные поблажки для побежденных австрийцев. И конечно, не бескорыстно.

Выше уже говорилось, что любовниц у Талейрана было множество, и когда он был молодым аббатом, и в годы активной политической деятельности, и в роли зрелого политика и министра. Десять лет он жил с графиней Флао почти семейной жизнью, что, конечно, не мешало ему искать утех и на стороне. «Женщины иногда прощают тех, кто злоупотребляет возможностью, но никогда — тех, кто ею не пользуется», — говаривал Талейран. Но жениться? В молодости он этого сделать не мог, а позднее — ну, зачем ему жена? Тем не менее, факт, что в 1797 году в доме министра иностранных дел появилась некая соломенная вдова, мадам Катрин Гран из Индии.

Главным и почти единственным ее достоинством была редкая красота, позже Наполеон охотно рассказывал о беседе этой дамы с Домиником Деноном. Это был известный египтолог, впоследствии генеральный директор французских музеев. Пригласив его к себе на обед, Талейран посоветовал Катрин загодя ознакомиться с книгой ученого, благо, она имелась в его библиотеке. Она прочла, за столом сообщила гостю, что она в восторге от его необычайных приключений, и сочла долгом также выразить ему сочувствие по поводу перенесенных невзгод: «Ах, сколько всего вам пришлось вынести! Это кораблекрушение! Этот остров! Но скажите, с вами ли по-прежнему ваш верный Пятница?»

Денон вытаращил глаза и тихо спросил у соседа, «не принимает ли она меня за Робинзона Крузо?» Если верить рассказу Наполеона, так оно и было: бедная Катрин взяла с полки не ту книгу.

Впрочем, справедливости ради скажем, что существовали и другие, не столь едкие рассказы об этой даме. И во всяком случае, все сходились в том, что когда дело доходило до ее личных интересов, она редко проявляла глупость. Так случилось, и когда встал вопрос о судьбе «прекрасной индианки».

Мадам Гран, как сказано, появилась в доме министра еще в годы Директории, когда к незаконным связям относились так же легко, как перед революцией. Но Директория сменилась Консульством, Бонапарт еще не стал Наполеоном, но уже вводил новые нормы, нормы XIX века, в котором можно было иметь любовные связи, но не полагалось их афишировать. Метресса, открыто жившая в доме министра иностранных дел, становилась неуместной, жены иностранных дипломатов избегали встреч с ней. Бонапарт рекомендовал Талейрану избавиться от любовницы.

Катрин кинулась к жене Бонапарта Жозефине[54], даме не столь строгих правил, та заступилась за нее перед мужем, он согласился, по крайней мере, поглядеть на даму, после чего несколько изменил свои рекомендации: если Талейран не хочет ее прогонять, пусть женится (с прежним мужем Катрин уже успела к тому времени развестись). Талейран подумал… и согласился.

Правда, тут была еще одна заковыка. К этому времени Бонапарт уже заключил конкордат с Римом, во Францию вернулось католичество. А ведь Талейран когда-то принимал сан, был епископом; Папа Римский мог смотреть сквозь пальцы на министра-расстригу; наличие любовниц у епископов, кардиналов, да и у пап было и вовсе делом заурядным, но как быть с женитьбой? Подобных прецедентов в истории католической церкви еще не бывало.

Конфликт тянулся несколько месяцев. Папа Римский полагал, что он и без того проявил неслыханную терпимость, согласившись молчаливо признать расстригу министром и вообще лицом, с которым можно иметь дело, но согласие на брак он дать отказался. Бонапарт приказал игнорировать волю папы, и 9 сентября 1802 года Бонапарт, Жозефина, Второй и Третий консулы, Камбасерес и Лебрен, а также другие приглашенные подписали брачный контракт Талейранов, а через день приходской священник обвенчал «молодоженов». Согласно одной из легенд, когда министр иностранных дел впервые явился на прием к Первому консулу с новобрачной, Бонапарт сказал ей: «Надеюсь, что примерное поведение гражданки Талейран заставит забыть легкомыслие гражданки Гран».

В ответ на что бывшая гражданка Гран якобы сказала: «В этом отношении я собираюсь брать пример с гражданки Бонапарт!»

Если это правда, то это было довольно смело, ибо гражданка Бонапарт далеко не всегда отличалась примерным поведением, и, что еще хуже, это всем было известно.

Впрочем, став формальной женой Талейрана, Катрин довольно скоро перестала быть ею фактически; супруги разъехались, а Талейран обратился к другим дамам. Значительно позже близким ему человеком стала Доротея Курляндская, жена его племянника. Ее мать, герцогиня Курляндская, была давним и верным другом Талейрана, он добился руки ее 16-летней дочери для своего племянника. Супруги завели троих детей, но тем не менее, вскоре разъехались. Доротея, которая была моложе Талейрана почти на 40 лет, стала его подругой и оставалась с ним до последнего его дня.

Но вернемся в начало XIX века. Первые годы отношения Бонапарта и Талейрана складывались весьма гармонично: отношения господина и слуги, вполне подходившие обоим.

В те годы главную проблему для Бонапарта представляли, пожалуй, недовольные генералы: почти каждый из них считал, что он ничем не хуже Бонапарта и вполне мог бы быть на его месте. Удовлетворить Талейрана было намного проще, поскольку он очень любил деньги и прежде всего хотел вести приятный и дорогостоящий образ жизни; поэтому денег ему нужно было много, но все-таки, в масштабах Франции, пустяки, а остальное было уже просто.

Потому-то Бонапарт закрывал глаза на взяточничество своего министра, да и сам щедро ему платил. Так например, вскоре после 18 брюмера Бонапарт посоветовал (как говорится, настоятельно посоветовал) Талейрану приобрести какое-нибудь достаточно большое и элегантное имение — для того, чтобы иметь возможность принимать там иностранных послов и вообще нужных людей.

Естественно, Талейран не стал бы возражать, даже если бы совет не был столь настоятельным, вопрос упирался только в деньги. Случилось так, что при этой беседе присутствовал некий граф де Люсе, он предложил продать Валансе, но запросил высокую цену. Мгновенно сориентировавшись, Талейран заявил, что такая цена для него непосильна. Он рассчитал правильно: Первый консул обещал, что значительную часть суммы уплатит государство. Сделка состоялась, и Талейран сравнительно дешево получил замок и поместье в долине Луары площадью 20 тысяч гектаров. Доволен был и Первый консул: он щедро платил нужным ему людям, а Талейран был, бесспорно, очень нужным. А Валансе стало местом, где и министр, и глава государства часто принимали иностранных министров и правителей. Несколько позже, между 1808-м и 1814 годом, это поместье было «позолоченной клеткой» для семьи испанских Бурбонов: Наполеон (уже не Первый консул, но император), решив отобрать испанский трон для своего брата Жозефа, арестовал всю королевскую семью и поручил Талейрану содержать их у себя.

Но если в начале века Талейран был одним из первых и вернейших слуг Бонапарта, то через 10 лет все изменилось настолько, что «сейчас, — писал Наполеон своему брату Жозефу в феврале 1814 года, — это бесспорно самый большой враг нашего дома, который вот уже некоторое время покинуло счастье».

Сам Талейран в подобных случаях говаривал: «Предвидеть — не значит предать».

Первые два-три года правления Бонапарта — это сплошные удачи, победы и достижения. Современникам казалось почти чудом, как быстро при Бонапарте Франция «пришла в себя». Через полвека престарелый премьер-министр Моле (который в 1799 году был 18-летним юношей) признавался Токвилю: «Мне казалось, что все безнадежно развалилось. Я не представлял себе, чтобы хоть что-нибудь можно было поправить — и был поражен тем, как быстро [в течение конца 1799 и 1800 годов] восстановилась власть в стране». Все это Талейран, без сомнения, полностью одобрял. К концу 1802 года положение Франции полностью упрочилось как во внешней, так и во внутренней политике. Реалист Талейран полагал, что именно к этому следовало стремиться и на том остановиться: новые войны, новые завоевания Франции не нужны. А Бонапарт (теперь уже Наполеон) затевает все новые войны… «Штыками можно сделать очень много разных вещей, но сидеть на них крайне неудобно», — замечает Талейран.

Конечно, если говорить о Франции, то Наполеон Бонапарт сидел отнюдь не «на штыках». «Тайна управления, — говорил когда-то Мирабо, — в том, чтобы иметь на своей стороне общественное мнение». И Наполеон, несомненно, во Франции имел его.

Можно сказать, что 18 брюмера политическая элита Франции, в лице Сийеса, Талейрана и прочих участников заговора (их было видимо-невидимо) заключили с Бонапартом договор: он получает власть с тем, чтобы наконец навести в стране порядок и позволить грабителям 1792–1799 годов спокойно пользоваться награбленным в эти годы. И довольно долго обе стороны добросовестно исполняли этот, пусть нигде не записанный, но тем более надежный договор.

Но затем мало-помалу у некоторых представителей элиты зарождается ощущение, что Наполеон (уже не Бонапарт!), что называется, зарвался. Он стремился дать по короне каждому из своих многочисленных братьев, а зачем это Франции? Все новые войны ради территорий, которые все равно невозможно удержать, да и не нужно удерживать.

Поначалу сомнения Талейрана выражались только в легком ворчании, вроде того что «истинным благодетелем человечества был бы тот, кто привил бы Его Величеству немного лени». Но сомнения усиливаются. Во Франции император-завоеватель по-прежнему очень популярен, однако в завоеванной Европе он явно «сидит на штыках», и потому в фундаменте империи начинает раздаваться зловещий треск. Правда, слышат его только люди с очень хорошо развитым слухом — например, министр иностранных дел Талейран или министр полиции Жозеф Фуше.

Тогда-то (точнее, 20 декабря 1808 года) была разыграна многократно описанная сцена. В разгар приема в доме Талейрана появляется еще один гость — Фуше, который, как всем известно, терпеть не может Талейрана и пользуется взаимностью. Но, о чудо, Талейран тут же спешит навстречу гостю, приобнимает его за плечи, и два министра довольно долго бродят среди гостей, ведя, как видно, какой-то очень важный разговор.

«Когда кот объединяется с собакой, эта дружба явно направлена против повара», — комментирует это демонстративное объединение Стефан Цвейг в биографии Фуше. Примерно так же понял это и сам Наполеон. Вернувшись из Испании, он устроил страшный разнос Талейрану, осыпал его прямо-таки площадной бранью: «Вы — дерьмо в шелковых чулках» (Талейран, согласно легенде, в ответ на это лишь заметил: «Как жаль, что такой великий человек так дурно воспитан») — и уволил с поста министра.

Но Меттерних, который позже много лет был австрийским канцлером, а на рубеже 1800-х — 1810-х годов послом в Париже, комментировал союз Талейрана и Фуше несколько иначе: «Они оказались в положении пассажиров, которые видят рукоятку руля в руках сумасбродного кормчего, способного опрокинуть судно на рифы, отыскиваемые им без всякой необходимости, и готовы тогда взять в свои руки бразды правления…»

Талейран был азартным игроком — и не только в картах. В политике он тоже мог, взвесив все шансы, затеять самую рискованную игру, если нужно — ставя на карту и собственную голову. Во всяком случае, он сделал это как минимум дважды. Первый раз — поддержав Бонапарта 18 и особенно 19 брюмера, когда все висело на волоске. Второй раз — в конце первого десятилетия нового века, начав тайную войну против императора.

Исход этой войны, разумеется, зависел не от Талейрана. В 1812 году последняя авантюра Наполеона — поход в Россию — заканчивается полной катастрофой, в 1813 году всеевропейская коалиция от обороны переходит в наступление, и в апреле 1814 война заканчивается ее полной победой. Войска союзников занимают Париж; Наполеон отрекается от престола и по воле союзников становится «императором Эльбы»[55], а Талейран… Вот теперь его позиция, во главе временного правительства, становится решающей. И какую же позицию займет этот прожженный дипломат?

За четверть века до этого, в 1789 году, депутат Учредительного собрания епископ Талейран имел несколько тайных встреч с лидером «твердолобых» реакционеров, братом короля графом д'Артуа. В тот момент он еще надеялся на сохранение старого режима, но, убедившись, что эти люди безнадежны, он (как сам напишет в мемуарах) решил «позаботиться о себе».

Талейран вроде бы окончательно связал свою судьбу с новым режимом: сбросил рясу, стал в ряды революционеров-конституционалистов. Позже, при Наполеоне, именно он, судя по всему, был главным его советчиком в гнусном деле расстрела герцога Энгиенского, что окончательно лишило его всяких возможностей для примирения с Бурбонами.

И тем не менее в первых числах апреля 1814 года именно Талейран не просто советует союзникам, он настаивает, почти требует: верните нам Бурбонов, нашу старинную легитимную династию!

Почему? Положим, что его роль в расстреле герцога тогда не была известна (документы всплыли позже), но так или иначе возвращение короля, а главное, возвращение непримиримых эмигрантов для Талейрана было совсем невыгодно!

Создается впечатление, что в тот момент Талейран действительно думал об интересах Франции. Ибо через полгода открылся Венский конгресс…

Никогда — ни в прошлом, ни в будущем — не было такого собрания и уже не будет. По значению его можно сравнить разве что с Вестфальским конгрессом 1648 года или Версальским 1918-го; но ни в Вестфалии, ни в Версале не присутствовали одновременно русский император, император Австрии, прусский король, английский министр иностранных дел, Меттерних, Веллингтон… А вот неблагодарная задача представлять на этом самом блестящем в истории Европы собрании побежденную Францию выпала бывшему епископу Отенскому, одному из лидеров Учредительного собрания, эмигранту времен Конвента, министру иностранных дел Директории, камергеру Наполеона, а ныне главе правительства христианнейшего короля Луи XVIII Талейрану, князю Беневентскому.

Венский конгресс был, бесспорно, наивысшим достижением Талейрана за всю его блистательную карьеру, если принять во внимание, в насколько тяжелой ситуации он брался за дело и чего ему все-таки удалось достичь.

Франция, последние 15 лет попиравшая международное право, захватывавшая территорию за территорией, налагавшая на побежденных огромные контрибуции и еще более тяжкие политико-экономические ограничения (например, запрет на торговлю с Англией, выгодный контрабандистам всех наций и разорительный для всех государств) — эта наполеоновская Франция наконец разгромлена, подчинилась победителям. Фактически Талейран находится примерно в том положении, в котором могли бы быть немецкие представители на мирных переговорах 1945 года… если б их допустили к переговорам.

Положение Талейрана чуть лучше. Его все-таки пускают на конгресс. Но предполагается, что четверка союзников — Россия, Англия, Австрия и Пруссия — сама решит все основные вопросы, после чего побежденной Франции, а также мелким европейским державам предложат просто подписаться под заключительным актом.

Однако Талейран, как оказалось, имел свои козыри, а главное — умел их разыграть.

Как только державы заговорили о планах союзников, Талейран возразил: «Союзники? Но против кого? Это не может быть союз против французского короля — ведь коалиция и составлялась для его восстановления [это, разумеется, не так, но союзникам было неудобно против этого возражать. — А. Т.]. Против Наполеона? Он на острове Эльба. Господа, будем откровенны: если здесь еще имеются союзники, то я лишний между вами».

Союзники не нашлись, что ответить. Возразить, что союзы не обязательно заключаются против кого-то, что союз против Наполеона исчерпал себя, а союз Англии, России, Австрии и Пруссии сохраняется — не хватило находчивости; дать напрашивающийся ответ: да, вы лишний, вас пригласили из милости — не хватило смелости. И не только смелости, предстояло перекраивание карты Европы, при которой, как и следовало ожидать, проявилось различие интересов вчерашних союзников. Как бы то ни было, в ответ на талейрановский демарш союзники пробормотали что-то невнятное и согласились не настаивать на слове «союз». Первое очко за Талейраном.

С этого момента Талейран держится как представитель победившей, а не побежденной страны. («Он держится так, будто он министр Людовика XIV», — возмущенно заметил один из министров). Но апломба мало, надо иметь другие козыри.

Следующий ход: выдвигается принцип легитимизма. Само это слово (главное — придумать хорошее слово!) придумал первый французский либерал Бенджамен Констан, но Талейран сразу его оценил и за него ухватился. Трудно было бы утверждать, что короли, созданные революцией — Мюрат, Бонапарты, — незаконны (многим из них короны были за последние 5–6 лет гарантированы договорами, и все нынешние союзники, кроме Англии, эти договоры подписывали); но можно заявить, что они нелегитимны. А вот христианнейший Людовик XVIII легитимен, и задача Конгресса — не моргнув глазом заявляет Талейран — восстановить легитимизм в Европе.

Потом Талейран вступит в свой последний заговор — против легитимного Карла X, того самого Карла д'Артуа, с которым он встречался ночью в Тюильри в 1789 году. Но это будет через 15 лет, пока же Талейран — не просто защитник, а и создатель совершенно нового принципа, который он выдает за вечный и нерушимый. Впрочем, он был прав в том, что традиционный король всегда прочнее сидит на престоле — и поэтому его царствование спокойнее для окружающих.

Третий ход: Талейран объединяет вокруг себя малые державы в пику великим. Он объясняет представителям малых стран, что великие державы намерены перекроить их карты в свою пользу (так оно и есть) и самое для них благоразумное — объединиться вокруг Франции, их естественной защитницы, единственной великой державы, которая на этом конгрессе ничего не хочет для себя и добивается лишь сохранения прежних границ.

…У него, конечно, могли бы спросить: почему же вы, князь, только теперь вспомнили о столь высоких принципах? Где были ваши принципы, когда Франция 20 лет грабила Европу, безжалостно уничтожала малые державы и перекраивала карту в свою пользу? Талейран, вероятно, с достоинством ответил бы, что его сердце обливалось кровью, но он был бессилен помешать этой политике. Это была бы не правда, но и не совсем ложь — он и в самом деле не одобрял захватнической политики Наполеона после 1805 года, когда император присоединял территории, в которых Франция не была заинтересована.

Но никто ему этого вопроса и не задал, потому что малые державы понимали: сейчас Франция будет искренне отстаивать границы 1792 года, поскольку на лучшее ей рассчитывать никак не приходится.

Талейран, этот гениальный пройдоха, предпочел вариант с возвращением Бурбонов — лично ему невыгодный, — потому что рассчитал, что только в этом случае можно будет спасти то, что еще удавалось спасти — Францию в границах 1792 года. Разгромленная, как Германия в 1945 году, Франция отдала все свои приобретения двадцатилетних войн, но не отдала ни клочка своей земли. Не отдала даже немецкие Эльзас и Лотарингию.

Правда, при этом Талейран не учел или недооценил ту политическую цену, которую придется заплатить: он не учел, что с возвратом Бурбонов придется дать эмигрантам исторический шанс и что эмигранты окажутся неспособны на исторический компромисс. Но это уж другой вопрос.

Но самый главный козырь Талейрана мы еще не увидели.

«Большая четверка» сразу после победы начала ссориться. Если Пруссия была заинтересована в том, чтобы Франция никогда больше не могла угрожать миру — прежде всего Пруссии, — то Россия не очень опасалась Франции (нового Наполеона ждать не приходилось, и любой французский правитель вряд ли еще раз направит нашествие двунадесяти языков на Москву) и вовсе не хотела ее чрезмерного ослабления. Но этот русско-прусский конфликт — пустяк, так сказать, «конфликт хорошего с отличным», в главном их интересы сходятся. Они хотят, чтобы Венский конгресс позволил России приобрести Польшу, Пруссии — Саксонию.

Три великие державы — Австрия, Россия и Пруссия — разделили Польшу в три приема в 1772, 1792 и 1795 годах. Потом Наполеон отнял часть польских земель у Австрии и Пруссии и создал из них Великое герцогство Варшавское, обещав полякам, что со временем он восстановит Польшу — «если они того заслужат». Поляки, в самом деле, очень старались, польский легион был среди самых боеспособных частей французской армии, но военное счастье повернулось против Наполеона. Теперь, разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы Россия отдала для восстановления Польши Каменец-Подольский и Винницу. Но Александр Российский совсем не прочь получить Варшаву, еще какие-то куски Польши — и восстановить польское государство в составе России, взяв себе титул «император Российский, царь Польский».

Но не вступает ли он при этом в конфликт с двумя соучастниками дележей — Австрией и Пруссией? Но они ведь все равно уже потеряли эти земли в наполеоновские времена, да и не очень заинтересованы в бедных польских землях и могли бы за соответствующую компенсацию уступить их царю. Пруссия предлагает такую комбинацию: саксонский король, которого Наполеон сделал еще и правителем Варшавского герцогства, до самого конца был верен Наполеону и должен быть за это наказан. Пусть герцогство достанется России, а саксонское королевство надо присоединить к Пруссии.

Это вполне устроит Россию и Пруссию, но отнюдь не двух других союзников. Они-то и вступили в союз с варварской Россией и полуварварской Пруссией без большой охоты, они никак не заинтересованы в их новом усилении, да еще таком, от которого сами они не выигрывают ничего. Они бы, безусловно, предпочли существование независимой Саксонии, насчет Польши интересы Англии и Австрии расходятся, но они обе не хотят бесплатно отдавать ее России.

Вот почему через два месяца после открытия конгресса, на котором Талейрану собирались только показать заключительный акт, чтобы он на нем расписался — 3 января 1815 года Талейран подписал с Англией и Австрией тайное соглашение, направленное против России и Пруссии.

Талейран был исключительно ловок. Но в этот раз он сам себя перехитрил. Ибо в самый разгар его интриг, утром 7 марта 1815 года во время бала среди дипломатов, словно каменный гость, появляется покрытый пылью курьер. Он приносит страшное известие: Наполеон высадился во Франции, он идет на Париж.

Без единого выстрела безоружный человек проходит всю страну, высланные ему навстречу войска — роты, полки, дивизии — с развернутыми знаменами переходят на его сторону, пока на Вандомской колонне какой-то шутник не вывешивает бумажку: «Брат мой, не присылайте мне больше войск, их у меня достаточно. — Наполеон». Заголовки в газетах: «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан» и «Людоед идет к Грассу» в течение недели меняются на «Узурпатор вступил в Гренобль», «Бонапарт занял Лион», «Наполеон приближается к Фонтенбло» и наконец «Его величество ожидается сегодня в его верноподданном Париже». 19 марта Луи XVIII бежит из Парижа, а на следующий день Наполеон занимает его апартаменты. Во дворце император обнаруживает копию секретного документа о франко-австро-английском союзе против России и Пруссии (Бурбоны не успели даже забрать этот судьбоносный документ) и посылает его Александру I. Напрасно Талейран устраивал этот союз! Но с другой стороны — кто же мог предвидеть «полет орла»?!

На счастье Талейрана, царям было не до измен и предательств. Укорив Меттерниха за вероломство, Александр сжигает документ: «Не будем больше говорить об этом». Сейчас главное — покончить с корсиканцем.

Наполеон якобы даже предлагал Талейрану вернуться к нему на службу. Но Талейран уже поставил на белое против красного и приглашение проигнорировал. Кстати, тут будет уместно упомянуть, что другой наш герой, Барер, во время «Ста дней» рискнул поддержать Наполеона и на выборах в мае был избран депутатом парламента. Впрочем, его парламентская карьера оказалась недолговечной, через несколько месяцев он был, как цареубийца, изгнан из Франции и смог вернуться только через 15 лет.

Но и Талейран — если говорить о его личной карьере — проиграл эту партию. Вскоре после Ватерлоо и возвращения Бурбонов Талейран был отправлен в отставку: договор, заключенный им с Англией и Австрией, стал недействительным, а условия, которые союзники навязали Франции после Ватерлоо, стали намного тяжелее. И все же остается фактом: в Вене Талейран оказал своей стране огромную услугу (гораздо больше, чем сделали для нее многие безупречно честные министры) и спас для нее все, что можно было спасти. Опять сравню с Германией 1945 года: Германия потеряла добрую треть своей территории (или даже половину — если считать ГДР тоже потерей), Франция не потеряла ничего, она вернулась к границам 1792 года.

Ну, а Талейран? Он пал, но как всегда, сумел подстелить соломки. Барер в изгнании, а Талейран, перестав быть министром, остался королевским камергером с жалованьем 100 тысяч в год. При этом он еще и фрондирует, иронизирует: «Король избрал первым министром человека, который знает Крым лучше, чем Францию», — ибо, и в самом деле, преемником Талейрана на посту главы правительства стал герцог Ришелье, да-да, тот самый одесский дюк, который много лет управлял сначала Одессой, а потом Новороссией.

Король морщится, даже пытается его изгнать, но времена, увы, далеко не те. «Скажите, господин Талейран, сколько миль от Парижа до Валансе?» — спросил у него как-то король на балу. При Людовике XIV любой придворный понял бы, что подобный вопрос равносилен приказу немедленно отправиться в свое имение, сидеть там тише воды, ниже травы и радоваться, что его не послали куда-нибудь подальше. Но, как сказано, времена не те, и Талейран не просто уклоняется от ответа — о нет, он отвечает, но как?!

«Мой бог, сир, — хладнокровно говорит камергер, — точно не знаю, но примерно в два раза дальше, чем от Парижа до Гента». Бельгийский Гент как раз и был местом, где еще недавно коротал свои дни изгнанный король.

Людовик XVIII решил больше не приставать к своему камергеру. Он был весьма неглуп и потому благополучно скончался в своем королевском дворце. А вот его младший брат, ставший после его смерти Карлом X, был не столь осторожен. Происходит новая революция, Июльская (1830 года), династия Бурбонов в третий раз свергнута, изгнана — как оказалось, навсегда. И Талейран оказывается вновь нужным.

Луи-Филиппу Орлеанскому, сыну казненного Филиппа Эгалите, предлагают власть. Причем предложения поступают сразу с двух сторон — парламент предлагает ему быть наместником страны (что, как многим понятно — ступень к трону), а бежавший король, который отрекся в пользу своего внука «Генриха V», — тоже пост наместника королевства при 10-летнем мальчике. И герцог отправляется за советом к Талейрану.

«Соглашайтесь», — говорит ему старый лис. Луи-Филипп принимает корону и становится, как тогда говорили, «королем-гражданином», Талейрану предлагают вернуться на пост главы правительства.

Но есть сила, с которой не может бороться даже Талейран, — возраст. Быть премьер-министром в 76 лет уж слишком хлопотливо. Талейран предпочитает должность посла в Лондоне. Тут хлопот гораздо меньше, если доходов тоже меньше, то аппетиты ненасытного князя с годами все-таки поубавились. А задачу он выполняет важную и непростую. Отношение к новому французскому режиму в Европе настороженное, чтобы не сказать больше. Русский царь Николай даже предлагает державам совершить совместную интервенцию, чтобы задушить новую революцию (впрочем, энтузиазма в Европе это предложение не вызвало).

Талейран возвращается к тем же планам, которые он вынашивал еще 15 лет назад, во время Венского конгресса: сближение Франции с Англией и Австрией должно создать спокойствие в Европе. Эту последнюю свою политическую задачу он выполняет достаточно успешно, и 4 года спустя престарелый дипломат направляет королю Луи-Филиппу прошение об отставке.

Проходит еще 4 года, и в возрасте 84 лет Талейран умирает в Париже. Согласно завещанию, его набальзамированное тело увезли хоронить в Валансе. «Каким путем ехать?» — спросил возница у распорядителя траурного кортежа. «Через заставу ада!» — был ответ.

Действительно, именно так тогда назывался выезд из города в сторону Орлеана.

Итак, мы бегло прошлись по биографиям этих двух политиков. Как нам их оценить?

Сопоставляя Наполеона и Талейрана — главным образом по принципу контраста (представитель знатнейшего рода Франции — и дворянин из обедневшей семьи с полудикого острова; сибарит — и жаждущий славы и более-менее равнодушный к роскоши солдат и так далее), — Тарле обращает внимание на одну очень важную черту.

Талейран был реалистом до мозга костей, до той грани, где реализм становится цинизмом (и даже далеко за этой гранью), и соответственно, для него политика всегда была искусством возможного. А вот Наполеон, при всех его исключительных дарованиях, напротив, никогда не чувствовал ту грань, за которой заканчивается реально достижимое и начинается химера. Он даже не очень ясно понимал, что такая грань существует.

Вероятно, именно по этой причине суровее всех осуждали Талейрана романтики. Если их отношение к Наполеону колебалось от безоговорочного восхищения (как у Дюма или Гюго) до неприязни, но и с невольным восхищением (у Шатобриана), то отношение к Талейрану, как и к Бареру, было жестко негативным. Их пороки (прежде всего беспринципность) были тем, что романтики ненавидели больше всего, а их достоинства (к примеру, умение сделать для своей страны что-то полезное), с точки зрения романтиков, были чем-то третьестепенным.

Приведем для примера характеристику, которую Жорж Санд дает «одному князю» (имя не названо, но она метила, вне всяких сомнений, в Талейрана): «Никогда это сердце не испытывало жара благородных эмоций, никогда честная мысль не проходила через эту трудолюбивую голову; этот человек представляет собой исключение в природе, он — такая редкостная чудовищность, что род человеческий, презирая его, все-таки созерцал его с глупым восхищением».

Не менее убийственные характеристики многократно давали также и Бареру. Его называли и лжецом, и трусом, ну а флюгером считали постоянно — тем более, что в разные моменты его называли: аристократом, монархистом, революционером, республиканцем, цареубийцей, а уже в наши дни — патриотом-тоталитаристом.

Оба наших персонажа прожили очень долгую — особенно по меркам XVIII и XIX веков — жизнь и присягали множеству режимов, а если не присягали (Барер не смог стать подданным Людовика XVIII), то только потому, что это не было позволено.

Можно согласиться: оба они были безнравственными флюгерами. Но нельзя забывать, что революции вообще не способствуют развитию высоких чувств. Если человек в начале революции искренне верит в ее идеалы[56], то потом он видит, что революция — это пора, когда на первый план выходят убийцы и мародеры. Нужно иметь непостижимо высокие идеалы, чтобы остаться верным своим убеждениям. Такие люди тоже были — например Лафайет, но много ли они принесли пользы, это тоже вопрос.

Что же касается Талейрана, то у него изначально на первом месте стоял собственный интерес, а наблюдения за событиями революции вряд ли изменили его к лучшему. Стоит помнить слова Карно, уже цитированные выше: «Талейран потому именно так презирает людей, что он много изучал самого себя». Может быть, и так, но к этому следовало бы добавить, что он так презирал людей еще и потому, что следил за лидерами революции: тем же Баррасом, Фуше и другими. Согласно рассказу Талейрана, когда он впервые явился, в качестве министра, на заседание пяти директоров, то стал свидетелем бурной сцены: Баррас обвинил Карно в утайке какого-то письма. «Клянусь честью, — воскликнул Карно, подняв руку в знак присяги, — что это неправда». — «Не поднимай руки, — крикнул в ответ Баррас, — с нее капает кровь». А Карно был еще не худшим среди лидеров революции.

Те, кто хотел удержаться на гребне волны, должны были работать со всеми этими режимами, должны были приносить присягу последовательно королю Людовику XVI, потом Свободе и Конституции 1791 года; потом — присягу в ненависти к королевской власти и в верности Конституции III (1795) года; потом — присягу Консулату, Империи, опять Людовику XVIII и, наконец, (если, конечно, дожили) — Июльской монархии. В годы революции нельзя не быть изменником, хочешь ты того или нет: если ты верен одним — значит, неизбежно предаешь других. Кому же быть верным, чьи интересы защищать? Эти двое защищали в основном свои. Но было бы несправедливо сказать, что только свои; нет, тут было по-разному. Они хитрили, изворачивались, воровали, но они также и работали на благо Франции.

Весной 1794 года (II года Республики) один из виднейших жирондистов, Кондорсе, покинул убежище, в котором он скрывался несколько месяцев, и пошел пешком к границе. По дороге его арестовали, опознали и отвели в тюрьму. Наутро его нашли мертвым — считается, что он принял яд, не желая дожидаться суда и казни. А может быть, просто не выдержало сердце, никто не стал тогда разбираться насчет причины смерти врага отечества, которого так или иначе ждала гильотина.

Через год, когда колесо истории повернулось и уцелевшие жирондисты вернулись в Конвент, было решено опубликовать за государственный счет эссе «Историческая картина успехов человеческого разума». Это эссе, изображающее прогресс человечества от древности и дикости, через греческую культуру, через Век Просвещения — все ввысь, ввысь, ввысь — было написано именно в те месяцы, когда Кондорсе прятался в доме вдовы Верне.

Однако начнем с начала…

Первый поворот судьбы — война, а точнее — борьба за то, чтобы воевать.

«Почему воевать?» — спросит меня читатель нашего времени. Прежде всего он должен помнить о том, что в XVIII веке война не считалась чем-то чудовищным или даже особо нежелательным. Если есть причина или хотя бы убедительный предлог, отчего же не повоевать?

Правда, министерство — стоявшие тогда у власти фейяны — воевать не хотело. Фейяны предпочитали мир, с тем чтобы спокойно управлять страной вместе с королем согласно новой конституции. Позиция довольно здравая, но… непопулярная. Общее настроение было в пользу войны.

Так, дворяне («бывшие» дворяне, ибо титулы и сословия были отменены еще два года назад) были не прочь повоевать. Для них это было профессией, возможностью прославиться или хотя бы отличиться.

В пользу войны выступали и придворные советники короля. Они полагали, что престиж королевской власти сильно упал (так оно и было) и что небольшая победоносная война позволит поправить дело.

Совсем иначе смотрели на войну в кружке королевы. Там настроения были самые мрачные: Франция поражена тяжелой болезнью, положение почти непоправимо. Остается надеяться лишь на иностранные войска, пусть будет война. Франция ее, разумеется, проиграет, потому что армия дезорганизована — ну что ж, придется расплатиться одной-двумя провинциями, не впервой. Это скромная плата за ту катастрофу, что произошла в стране в последние пять лет. Пусть иностранные войска войдут в Париж и восстановят порядок.

Если еще учесть, что войны хотели также и жирондисты (почему — скажем чуть ниже), то получается, что в стране было почти полное единодушие: давайте повоюем! Правда, против войны были министры, но в годы революции быть министрами невыгодно: вы за все отвечаете, а власти у вас почти что и нет, если вы не готовы во всем потакать сегодняшним настроениям. И министерству без союзников было не устоять.

Впрочем, не совсем уж без союзников. Был один довольно влиятельный и проницательный человек, решительно выступавший против войны. Читателя, вероятно, удивит имя этого человека: то был Максимилиан Робеспьер.

Поражение, говорил Робеспьер, может привести страну к катастрофе, а победа… победа грозит тем, что какой-нибудь удачливый и честолюбивый генерал станет диктатором — «Кромвелем», как любили говорить тогда, вспоминая опыт английской революции.

Робеспьер был даже более прав, чем он сам думал. Он полагал, что война приведет к одному из двух зол; на самом же деле результат был такой: сначала поражения и военно-революционная истерия, а потом все-таки победы и, как их результат, — приход к власти «Кромвеля», то бишь Бонапарта.

Однако Робеспьер остался практически в одиночестве и в конце концов сам снял свои возражения, боясь слишком резко идти против популярного общественного течения. 20 апреля 1792 года король предложил начать войну, эта война продлится 20 лет с лишком, сметет с лица земли и французское королевство, и его наследницу — Республику, и Империю, разрушит все учреждения Европы и построит новые.

«Безумная политика!» — скажем мы, и она действительно была безумной. Но… она пользовалась большой популярностью.

Но какую же причину выдвигали, чтобы объявить войну? Зачем к ней стремились жирондисты, и как они мотивировали свою позицию?

Через три недели после начала работы Законодательного собрания на трибуну поднимается Жак Бриссо. Прежде чем следить за его речью, познакомимся с этим человеком. Оценки, которые ему давали, несколько противоречивы.

Родился Бриссо в Шартре в 1754 году, то есть был ровесником Барера и Талейрана (Верньо, о котором пойдет речь ниже, был на год старше). Происходил он из весьма религиозной семьи (его любимая сестра была набожна до экзальтации, а брат пошел в монахи). Жак, прихватив к фамилии название родной деревни, стал подписываться «Бриссо де Варвилль»[58].

Бриссо писал книги, занимался, в том числе, социальными проблемами. Он посещал Англию (эту Мекку конституционалистов), Голландию, Америку — страны, где можно было учиться, как строить конституционную монархию или республику. Из учтивости можно было бы сказать, что он был энциклопедичен, но правильнее определить это словом «разбрасывался». К примеру, он, среди прочего, занимался проблемой негров и был, вместе с Мирабо и Клавьером, основателем «Общества друзей черных».

Жена его была гувернанткой в доме Орлеанов (опять и опять мы возвращаемся к этому дому!). Это как-то раз выручило Бриссо, когда он попал в Бастилию, видимо, безвинно, но думается, что он легко отделался (просидел всего 2 месяца) не столько благодаря своей невиновности, сколько благодаря связям. Он и сам несколько позже служил у Дюкре, герцогского канцлера. С начала революции, как и прочие ведущие политики, стал издавать свою газету, которая называлась «Патриот».

Общее мнение о Бриссо сводилось к тому, что он был большой интриган; различие лишь в том, что недоброжелатели утверждали, что он был интриган в свою пользу, а доброжелатели — что он был интриган бескорыстный и вел интриги в пользу общества (по крайней мере — в его понимании). Второе больше похоже на правду, потому что, в общем, все согласны, что он был человек бескорыстный, неподкупный (но он, в отличие от Робеспьера, не умел щеголять своей неподкупностью) и даже простодушный, которого скорее дурачили другие, чем он сам дурачил их. Несомненно, во всяком случае, что он всегда жил небогато и постоянно был в долгах. И тем не менее был даже создан глагол «бриссотировать», обозначавший — красть.

А политические комбинации Бриссо действительно были сложными, макиавеллистичными. Это можно заметить и в его агитации в пользу войны.

Еще в декабре 1791 года Бриссо заявлял в якобинском клубе: «…Народу, достигшему свободы после 10-векового рабства, необходима война. Нам нужна война, чтобы прочно утвердить свободу, чтобы исцелить ее от пороков деспотизма, чтобы удалить людей, которые могли бы погубить ее…»

Все же осенью Бриссо еще не требовал войны. Речь шла только об эмигрантах. Хотя в стране пока что сохранялось относительное спокойствие, но эмиграция уже приняла массовый характер. Кстати сказать, именно поэтому жертвами революции в основном стали как раз не яростные ее противники (те, в большинстве своем, эмигрировали вскоре после 14 июля), а как раз те, кто начинал революцию (о них говорит знаменитая фраза Верньо, которую мы еще услышим).

Эмигранты ведут себя по-разному. Одни примирились с тем, что им пришлось уехать — навсегда или на время, и сидят тихо, занимаются своими делами. Но немало тех, кто группируется в Кобленце или других местах близ границы (для простоты обычно говорили попросту «собрались в Кобленце»), кто считает происходящее во Франции национальной катастрофой и рвется к реваншу.

Возможно, в чем-то эти эмигранты были правы, но этот вопрос мы обсуждать не будем и посмотрим на вещи с позиций сторонников происшедшего. Для них, разумеется, реваншистские стремления эмигрантов преступны, и вопрос лишь в том, как именно на них отвечать.

Войной — полагает Бриссо. По крайней мере угрозой войны. Надо потребовать от иностранных держав, прежде всего от Австрии, чтобы она перестала потакать эмигрантам, выслала их из страны или хотя бы из городов близ границы, а в противном случае начать войну с державами.

Бриссо был прав, по крайней мере, в одном: эмигранты в Кобленце действительно рвались к реваншу, короля за недостаточную решительность в борьбе с революцией презрительно именовали «гражданин Капет», а неэмигрировавшим дворянам девушки иронически посылали прялку и веретено.

Разумно ли это? Действительно ли эмигранты настолько опасны? И если даже опасность так велика — то следует ли грозить войной?

Тут немалую роль играла самоуверенность. Вот, к примеру, что говорил о войне в те же дни Верньо:

«Скоро увидят, как эти высокомерные нищие, которые не могли перенести климат страны равенства, заплатят позором и нищетой за свое высокомерие и обратят свои полные слез взоры на покинутое ими отечество. А если жажда мести, преодолев раскаяние, толкнет их с оружием в руках на землю Франции и иностранные державы оставят их без помощи, то что такое будут они, как не жалкие пигмеи, дерзающие корчить из себя титанов в борьбе с небом?»

Европейское равновесие, как и европейское (и тем самым международное) право, на протяжении нескольких столетий основывалось на определенном равновесии сил. Ни одна из великих держав не была настолько сильна, чтобы ее не могла одолеть коалиция других держав, потому-то ни одна держава не могла себе позволить уж слишком нагло пренебрегать международным правом.

Ситуация меняется в «острый период» революций. Революционная страна — будь то Франция в конце XVIII — начале XIX века или Россия сто лет спустя — полагает, что она в силах бросить вызов всем сразу.

Но суть была в другом, и эмигранты были скорее предлогом. Истинные планы жирондистов шли много дальше. Они мечтали о революционной войне народов против королей, иными словами — войне против всего мира (мира тирании) за свободу всех народов. Франция — полагали жирондисты — способна одна противостоять коалиции врагов, буде такая составится, победить — и принести свободу.

«Мир хижинам, война дворцам!» — провозглашает в конце 1791 года близкая жирондистам газета «Космополит», издаваемая, к слову сказать, банкиром Проли, жившим отнюдь не в хижине. «Война народов против королей!» — восклицают жирондисты. («Коммуне не быть под Антантой!» — скажет сто с лишним лет спустя Маяковский).

«Наша честь, — писал в эти месяцы Бриссо, — наш общественный кредит [то есть — доверие общества], необходимость упрочить революцию — все требует этого».

«И чего опасаться? — рассуждал он. — Какие солдаты деспотизма могут долго устоять против солдат свободы? Солдаты тиранов более дисциплинированны, чем мужественны, проникнуты более страхом, чем преданностью; они хотят денег, не отличаются верностью, дезертируют при первой возможности. Солдат же свободы не боится ни усталости, ни опасности, ни голода, ни безденежья; те деньги, которые он имеет, он с радостью отдает на защиту своей страны; он бежит, он летит на призыв свободы, между тем, как деспотизм заставил бы его сделать лишь несколько вялых шагов. Пусть будет уничтожена одна патриотическая армия, тотчас же из праха ее вырастет другая, ибо при свободе всякий является солдатом[59]: мужчины, женщины, дети, священники, судьи. Два поражения уничтожают в Европе самую многочисленную армию тиранов. Солдат же свободы поражения просвещают, возбуждают, не уменьшая их числа».

Тут для сравнения уместно привести слова, с которыми генерал Бонапарт обратился к своим войскам перед походом в Италию четыре года спустя. Он уже не говорил ни о патриотизме, ни о свободе; он обращался совсем к иным чувствам и интересам. «Солдаты! — сказал он. — Вы раздеты, вы плохо накормлены — я поведу вас в плодороднейшие равнины мира! Вы найдете там почет, наслаждение и богатство!»

За прошедшие годы энтузиазм выветрился. Зато появилась солдатская выучка… и солдатский интерес — богатство и почет.

Но вернемся в 1791 год. Итак, непосредственная цель жирондистов — это либо унизить иностранные державы, заставив их отречься от эмигрантов, либо вызвать войну, которая понесет по Европе знамя новых идей, будет способствовать распространению света Просвещения. Собственно, это можно назвать одной из главных идей жирондистов — революционная война во имя Прогресса.

Я процитировал Наполеона, теперь процитирую Энгельса. Когда вся Франция чуть ли не поклонялась генералу Буланже, он писал Лауре Лафарг: «Причина опьянения буланжизмом лежит глубже. Это шовинизм… Такое заблуждение повторяется третий раз с 1789 года: в первый раз эта волна вознесла Наполеона № 1, во второй раз — Наполеона № 3, а теперь субъекта, худшего, чем любой из них, — но, к счастью, сила волны тоже сломлена. Как бы то ни было, мы, по-видимому, должны прийти к заключению, что отрицательная сторона парижского революционного характера — шовинистический бонапартизм — столь же неотъемлемая его часть, сколь и сторона положительная, и что после каждого крупного революционного усилия мы можем иметь рецидив бонапартизма, взывания к спасителю, который должен уничтожить подлых буржуа… я буду приветствовать каждый революционный порыв, которым парижане соблаговолят облагодетельствовать нас, но готов ожидать, что после этого они снова окажутся обманутыми и опять бросятся к какому-нибудь спасителю-чудотворцу. Я надеюсь и верю, что на действие парижане способны не меньше, чем когда-либо, но если они претендуют на руководство в области идей — благодарю покорно!»

Энгельс писал все это, уже умудренный опытом последующих событий. Он, как и мы, знал, что жирондисты даже были отчасти правы: идеи и учреждения революционной Франции действительно были распространены по миру с помощью победоносных армий Наполеона. Но он знал и другое: насколько все идеи Просвещения оказались скомпрометированы тем, что их навязывали насильно.

Робеспьер более или менее понимал это еще в 1791 году. «Самая сумасбродная мысль, какая могла бы прийти в голову политику, — пишет он в начале 1792 года, — это думать, что достаточно одному народу прийти с оружием в руках к другому народу, чтобы заставить последний принять его законы и его конституцию. Никто не любит вооруженных миссионеров».

Именно вопрос о войне или мире рассорил Робеспьера с жирондистами и, в конечном счете, привел к катастрофе сначала их, потом его.

Впрочем, может быть, все было наоборот: не потому Робеспьер рассорился с Бриссо, что у них были разные взгляды на этот (пусть и весьма принципиальный) вопрос, а Робеспьер не любил Бриссо, завидовал ему и потому пошел по пути «раз Бриссо за войну — я буду против»[60]? Точно сказать трудно. Определенно лишь можно сказать, что в данном вопросе Робеспьер занял гораздо более ответственную позицию, позицию политика, а не политикана.

А вот поведение Бриссо можно назвать макиавеллизмом, хотя, пожалуй, правильнее считать его безответственностью. Чувство ответственности — вот чего жирондистам, при всех их талантах, катастрофически недоставало.

Но они добились своего. Весной министры-фейяны получили отставку и в новое правительство вошли, как тогда говорили, «министры-патриоты», то есть друзья жирондистов. Следует трагический эпизод 20 апреля. Но прежде чем рассказать о нем — один комический эпизод.

Ролан, новый министр внутренних дел, явился к королю… не так одетый. То есть он конечно же был одет вполне прилично (пора санкюлотов, щеголяющих рваными штанами, еще не пришла), но он был в башмаках! Церемониймейстер не мог не пустить министра к королю; но он все-таки указал ему: «Ах! Башмаки без пряжек!» — «О! Значит, все погибло!» — в тон ему ответил Ролан.

Он думал, что он шутит; но если подумать… может быть, он был не так далек от истины[61].

А через несколько недель наступило 20 апреля.

В Законодательном собрании выступал Кондорсе со своим проектом системы народного образования. Но дебаты были прерваны: вошел король, сильно взволнованный, и сообщил Собранию, что он принял решение: объявить войну Австрии.

По новой конституции, это решение должно было быть одобрено парламентом. Но трудностей тут не возникло: энтузиазм был всеобщим, при голосовании против войны было подано только 7 голосов из 745.

Народное просвещение было отложено на неопределенный срок. Вместо этого занялись войной.

Война началась с поражений.

Виноваты ли в этом жирондисты, легкомысленно навязавшие стране с полуразваленной армией «победоносную» войну? Или Лафайет, который в Америке научился полупартизанской войне, но никогда не командовал крупными соединениями? А может быть, министр иностранных дел Дюмурье, не сумевший предотвратить вступление в войну Пруссии? Все это сыграло какую-то роль. Впрочем, не стоит говорить «это понятно, это было неизбежно» — это не так, ведь потом Франция начала одерживать победы на всех фронтах, да какие! Но факт остается фактом: война началась крайне неудачно.

Как на это отреагирует народ? И как отреагирует Собрание?

Собрание приняло несколько очень решительных декретов, но я упомяну лишь два: устройство военного лагеря под Парижем и ссылка священников.

Два года назад Национальное собрание ввело новую организацию духовенства. В тот момент никто не собирался угнетать церковь или издеваться над ней, Собрание ставило вроде бы скромную задачу: навести порядок. И провело серию реформ. К примеру, Собрание постановило: епископства должны соответствовать департаментам. Значит, отныне во Франции будет не 135, а 93 епископа. При этом отменялись даже не 42 «лишних» епископства, а все 135, поскольку карта была перекроена (хотя, конечно, вовсе не запрещалось назначать на новые кафедры прежних епископов). Раньше епископы назначались королем — отныне священнослужители избираются народом. И наконец, все священнослужители должны принести присягу новой конституции.

В этих реформах ничто не противоречило церковным канонам. Ничто… кроме их духа. По достаточно мелкому вопросу (так оно и бывает в большинстве случаев) столкнулись две организации, претендующие на универсальность: старая — католическая церковь и новая — Учредительное собрание, намеренное перестроить мир по законам разума.

Церковь была в недоумении. Папа, после колебаний, отказался согласиться с такой конституцией. И французская церковь раскололась на «присягнувших» и «неприсягнувших» священников. Во время мира это еще куда ни шло. Но когда началась война, неудачи, патриотическая истерия — «неприсягнувших священников» стали рассматривать как агентов папы, Ватикана, вражеских держав…

Собрание декретировало ссылку всех неприсягнувших. Но король, с колебанием подписавший другие декреты (явно направленные против него лично), отказался подписывать декрет о ссылке людей, виновных лишь в том, что они следовали требованию своей совести.

Париж (который к тому времени уже далеко обогнал жирондистов в «левизне») возмутился. 20 июня парижане двинулись на Тюильри, пока что это мирная демонстрация, но она предвещала худшее. И жирондисты, левая сторона Собрания, внезапно видят, что оказались в том же положении, в котором недавно были фейяны. Те боялись войны, понимая, что в результате войны решительный перевес окажется либо на стороне левых — жирондистов, либо на стороне правых — монархистов; в том и другом случае их положение незавидно. Теперь уже жирондисты понимают, что результатом столкновения короля и народа будет победа той или другой стороны… и что они проиграют в обоих случаях.

Что же им делать?

3 июля жирондистский лидер Верньо выступает в Собрании с громоносной речью. Но прежде чем его цитировать, познакомимся с человеком.

Пьер-Виктюрьен Верньо родился в Лиможе в Южной Франции. Воспитанный в коллегии иезуитов, он собирался идти в священники, но в последний момент передумал; стал адвокатом в Бордо и быстро приобрел известность — несмотря на то, что был крайне ленив, работать ужасно не любил; точнее, не любил браться за работу (если уж брался — то работал энергично и с энтузиазмом). О нем рассказывают, что как-то раз прокурор, благожелательно относившийся к молодому адвокату, пришел в его кабинет с двумя важными делами, которые он намерен был ему поручить. Он начал рассказывать, но еще не успел дойти до второго дела, как Пьер, уже некоторое время зевавший, встал, подошел к своему бюро и поглядел: есть ли там деньги? Оказалось, что немного еще есть — и Пьер… посоветовал своему доброжелателю обратиться к другому адвокату.

В другой раз он на неделю приехал к своим друзьям на дачу с толстой сумкой. «Что у вас там?» — спросила его хозяйка. «Да так, дела, которые я должен подготовить в эти дни». Прошла неделя, Верньо стал собираться уезжать. «Да ведь вы и не развязывали свою сумку?!» — заметила ему хозяйка. В ответ Верньо пошарил в карманах и вытащил оттуда шесть ливров. «Что ж, — заявил он, — вы думаете, что я такой дурак, чтобы работать, пока у меня еще есть деньги?..»

«Какое несказанное удовольствие смотреть на течение реки!» — начиналось одно из его стихотворений, ибо он баловался стихами, был членом Академии Музы. Но, как уже говорилось, в те времена быть академиком отнюдь не означало быть чем-то. Общая характеристика жирондистов, данная в начале этого очерка, подходит к Верньо как нельзя лучше: беспечный милый человек, молодой ясноглазый энтузиаст.

Пройдет немного времени, и этот энтузиазм молодости сменится сначала военно-патриотической истерией, а потом — равнодушием и цинизмом, принципом «тащи, сколько можешь!». Впрочем, последнее к Верньо никак не относится: он, как и другие вожди Жиронды, погиб, не успев превратиться в прожженного циника. Случилось бы это с ним или нет — нам знать не дано.

Враг наступает, а в стране и особенно в столице вакуум власти. Законодательное собрание, которое формально остается верховной властью, в стадии роспуска: через несколько дней оно уступит место новоизбранному Конвенту. А верховодит всем Парижская коммуна, где правят бал радикалы: Марат, Тальен (да-да, тот самый Тальен, который сыграет такую драматичную роль в свержении Робеспьера и станет — правда, ненадолго — одним из вождей термидорианцев), Бийо-Варенн, Эбер и другие им подобные. Коммуна составила и развесила по городу списки «подозрительных». «Мы должны внушить страх роялистам!» — заявлял Дантон. А когда 1 сентября пришло известие о том, что пал Верден и пруссаки идут на Париж — начался массовый самосуд.

Несколько парижских секций (на нашем языке — райсоветов, Париж был разделен на 48 секций) решили, что прежде чем добровольцы отправятся в армию, следует перебить («уничтожить») всех священников и «подозрительных», находящихся в тюрьмах, — не то они все повыскочат из тюрем и перебьют патриотов.

И вот 1 сентября по дороге в тюрьму Аббатства все священники, которых вели туда, были убиты. Спасли только одного из них, аббата Сикара, основателя приюта для глухонемых; в толпе его узнали и заступились за него.

Убийства начались, а в таких случаях лиха беда начало. Главные репрессии развернулись 2–3 сентября.

Одной из жертв этих дней была принцесса Ламбаль, подруга королевы.

Существуют разнообразные рассказы об эпизодах «судов». Так, очень популярен рассказ о том, как дочь одного из «подсудимых» умоляла о жизни отца, ей дали кружку с кровью. «Пей! — сказали ей, — пей кровь врагов народа!» (чтобы доказать свою преданность отечеству). Она выпила и тем спасла отца. Впрочем, скорее всего это только легенда, точнее — слух, который в те дни ходил по Парижу.

Вообще убийцы старались показать себя строгими, но справедливыми судьями, и зафиксировано некоторое количество «оправдательных приговоров». В подобных случаях заключенного не просто миловали — его выносили из тюрьмы на руках, с восторгом, а потом… потом вызывали следующего на суд и казнь.

Отдельно надо сказать о швейцарцах, защищавших короля. Их народ считал главными своими врагами — ведь они стреляли в народ, и потому самые абсурдные обвинения принимались «на ура»: к примеру, тогда говорили, что они стреляли не просто пулями — нет, они нарочно стреляли обломками стекла, пуговицами или еще чем-то, что должно было причинить более скверные раны. Всех 150 человек, уцелевших в бою 10 августа и заключенных в тюрьму Аббатства, перебили.

Народ относился к происходящему спокойно или даже с чувством удовлетворения. Историк Матьез (кстати сказать, робеспьерист) приводит такое письмо жены одного из депутатов мужу: «Народ восстал, ужасный в своем бешенстве, и мстит за преступления трехлетних гнусных измен…»

Остановимся здесь на минуту. А были ли измены? Да, некоторое количество измен было, как им не быть в революции. Но народное воображение стократно преувеличивало их число. Оно и понятно. Все были убеждены, что революция — это путь к прогрессу, к светлому будущему, что нам всем, французам, удалось покончить со скверным старым режимом и теперь все пойдет на лад, а в действительности день ото дня все идет хуже и хуже. Не может же быть, чтобы в этом была виновата революция? Ясно: тут поработали изменники…

Продолжим письмо:

«Воинственный пыл, охвативший всех парижан, производит впечатление какого-то чуда. Отцы семейств, буржуа, войска, санкюлоты — все отправляются на фронт. Народ сказал: мы оставляем дома жен и детей среди врагов — очистим землю свободы [т. е. перебьем всех „врагов“. — А. Т.] Если бы австрийцы и пруссаки были у ворот Парижа, я не отступила бы ни на один шаг. Я бы продолжала восклицать со спокойной уверенностью: победа за нами!»

Патриотическое возбуждение и близость врага усыпляли совесть.

В общем считается, что за 2–3 сентябрьских дня было убито от тысячи до полутора тысяч человек — несколько меньше, чем погибло в Варфоломеевскую ночь (там было убито порядка двух тысяч гугенотов). Для сравнения можно также сказать, что после разгрома Парижской коммуны в 1871 году было собрано 17 тысяч трупов (это только те, кого сосчитали), причем в основном это были не погибшие в бою, а расстрелянные пленники-коммунары. Так что, по меркам французской истории, число жертв было не очень велико, но уж очень мерзкие были убийства.

Но к чести французов надо сказать, что через несколько дней они все-таки опомнились от ужасов этих дней, опомнились и возмутились[64]. И когда был созван Конвент, почти сразу начались требования — наказать сентябрьских убийц.

Но тут мы переходим к теме Конвента, а значит — к борьбе жирондистов с монтаньярами. А чтобы закончить с этой темой, скажем только, что в 1796 году — когда прошло четыре года, в тогдашних условиях можно сказать — целый век! — 39 человек судили за участие в сентябрьских убийствах, но осудили только троих: прочих оправдали за недостатком улик. (Почти все обвиняемые были моложе 30 лет, мелкие ремесленники, бывшие солдаты и т. п.)

В Конвенте начинается знаменитая борьба между жирондистами и их противниками, эти последние заняли в Конвенте главным образом верхние ряды скамеек и потому в историю вошли, как партия Горы, или монтаньяры (La Montagne — гора).

Борьба жирондистов и монтаньяров стала едва ли не самым драматичным эпизодом Революции. Как это нередко случается, она сгубила обе партии — сначала одну, потом другую, но зато дала неисчерпаемый материал для романистов.

Однако если читатель спросит: «А чем, собственно, жирондисты отличались от монтаньяров?» — ответить будет не так легко. Поначалу к жирондистам «на огонек» заходили и Дантон, и Робеспьер, хотя последний терпеть не мог жену министра Ролана, Манон Ролан, а та, в свою очередь, очень не любила Дантона.

Ну, а в Учредительном собрании разницы не было вовсе: знаменитый «патриотический триумвират» Учредилки состоял из Робеспьера, Петиона и Редерера. Это уже потом монтаньяр Робеспьер пошлет на гильотину жирондиста Петиона, погибнет сам, а Редерер… Редерер станет министром Наполеона.

Одно отличие сформулировал Барер. В начале 1793 года он утверждал, что «в Конвенте есть две партии: одна считает, что революция закончена, а другая, что многое еще предстоит сделать». Монтаньяры, таким образом, это более последовательно-революционная партия, а жирондисты, эти крикуны Законодательного Собрания, теперь уже партия умеренная.

Другое отличие — и может быть, довольно существенное — это дух партий. Все эти партии вышли из культуры XVIII века, Века Просвещения, все они признавали авторитет Руссо. Но Жиронда — это дух Юга, это артистическая, остроумная, подвижная Франция. Робеспьеристская Гора — это религиозная, антиправительственная Франция, дух Севера. (К этому можно добавить, что эбертизм — это дух Парижа: антирелигиозная, оппозиционная, не поддающаяся дисциплине Франция.) Пользуясь метафорами той эпохи, можно говорить (и говорили), что монтаньяры, вроде Сен-Жюста, мечтали о Спарте, жирондисты — об Афинах, другими словами, одни желали суровых добродетелей[65], другие — республики талантов.

Как бы то ни было, единодушие в Конвенте продлилось ровно один день. В первый день заседаний новоизбранный Конвент единогласно объявил, что королевская власть во Франции упраздняется «навсегда».

Уже на следующий день единодушие исчезло. Это могло бы быть совсем неплохо (единодушие — отнюдь не лучшее свойство парламентов и им подобных собраний), но беда в том, что борьба между партиями очень быстро превратилась во вражду, вражда — в словесную войну, а потом…

Но мы не будет вдаваться в подробности и проследим только основные моменты этой борьбы.

О первом столкновении — между жирондистами и Робеспьером по вопросу о войне — уже подробно говорилось выше.

Второе и уже роковое столкновение — сентябрьские убийства. Жирондисты хотели во что бы то ни стало заклеймить монтаньяров как вдохновителей этих убийств. Монтаньяры, увлеченные политической борьбой, стали доказывать, что все это не так, что они вовсе не вдохновляли убийств, не были их сторонниками — и к тому же убийства были вполне оправданы.

Обе партии вели себя не лучшим образом. Но была все-таки и разница, и явно в пользу жирондистов: они, ради своей партийной политики, осуждали убийства — монтаньяры, из тех же соображений, их оправдывали.

Третий вопрос, на котором столкнулись партии — дело короля.

Жирондисты, вставшие у власти, вдруг обнаружили, что не так уж благоразумно решать вопрос с плеча. Не вдаваясь в подробности, скажем только, что жирондисты проиграли. В конечном счете король был приговорен к смерти и казнен 21 января 1793 года.

И к весне 1793 года борьба подошла к решающей фазе.

Ситуация в стране накалялась.

Однако жирондисты, несмотря на некоторые свои неудачи, по-прежнему управляли Конвентом. Их противников не случайно назвали монтаньярами, то есть партией Горы: это были «заднескамеечники», сидевшие в амфитеатре зала в задних, то есть верхних рядах. Президентами Конвента, как правило, избирали жирондистов, Конституционная комиссия также состояла в основном из них, а сам текст конституции писал Кондорсе.

Эта ситуация не устраивала монтаньяров и Париж, в котором они были популярны. А жирондистов не устраивало чрезмерное влияние Парижа.

«Нам нужны были три революции, чтобы спасти Францию, — говорил Бриссо. — Первая уничтожила деспотизм, вторая — королевскую власть, третья должна сокрушить анархию». Он имел в виду, что надо сокрушить влияние монтаньяров и парижских клубов.

Но парижане тоже считали, что нужно сделать третью революцию.

Люди рассуждали так: мы сделали революцию в 1789 году, но жизнь не стала лучше, она стала хуже. Значит, надо делать новую революцию. Сделали — в августе 1792 года. А жизнь стала еще хуже.

Здравомыслящий человек отсюда сделал бы вывод, что план действий был не совсем удачен. Но французы делали иной вывод: еще не все враги уничтожены, надо с ними бороться.

В марте 1793 года создается Революционный трибунал. «Вам предлагают, — возмущенно крикнул Верньо, — создать инквизицию в тысячу раз страшнее, чем венецианская; мы лучше все умрем, чем согласимся!»

Он же говорил несколькими днями спустя:

«У нас водворяется странная система свободы, по которой вам говорят: „Вы свободны, но думайте так, как мы, по тому или другому вопросу политической экономии, иначе мы донесем на вас народной мести. Вы свободны, но преклонитесь перед идолом, которому мы курим фимиам, иначе мы донесем на вас народной мести. Вы свободны, но присоединитесь к нам, чтобы преследовать людей, честность и просвещение которых опасны для нас, иначе мы дадим вам смешные клички и донесем на вас народной мести“. При таких условиях можно опасаться, чтобы революция, пожирая, как Сатурн, одного за другим всех своих детей…»

Остановимся здесь на минуту, ибо это и есть знаменитое сравнение Верньо. Как внушительная часть рассуждений Революции и добрых две трети ее метафор, оно заимствовано из древнеримского мифа[66] и говорит то ли о войнах в мире богов, то ли о всепожирающем Времени, уничтожающем все, что им создано. Однако мы не позволили Верньо закончить свою мысль. А окончание было таким:

«…можно опасаться, чтобы революция, пожирая, как Сатурн, одного за другим всех своих детей, не породила, в конце концов, деспотизм со всеми сопровождающими его бедствиями».

Достаточно точное пророчество!

Но восхищаясь предвидением Верньо, не будем забывать и о том, что такого рода проницательность стала свойственна жирондистам только тогда, когда они сами, в свою очередь, становились из преследователей — преследуемыми. Пока жирондисты громили с трибун короля и его двор — подобные мысли их не посещали.

Так оно обычно и бывает. Проницательность приходит не к партиям-победителям, а к побежденным, и чаще всего — слишком поздно.

Невзирая на красноречие Верньо, Чрезвычайный трибунал был создан, и жирондисты, так против него возражавшие, решили им воспользоваться против Марата. Он требовал «изгнать из Конвента изменников и роялистов» — 10 марта его призыв был воплощен в действие: парижане сделали первую попытку напасть на Конвент.

Нападение (так же, как и последующее, 31 мая, о чем речь пойдет дальше) было мирным: массовый митинг против жирондистских лидеров. Атака не удалась, отчасти, может быть, оттого, что лил проливной дождь и людей собралось меньше, чем ждали.

Тем сильнее возмутились жирондисты. Они потребовали — и добились — снятия неприкосновенности с Марата и предания его суду Чрезвычайного трибунала.

Это была с их стороны двойная ошибка.

Во-первых, Марат, крайне популярный в Париже, был единогласно оправдан присяжными и с триумфов внесен обратно в зал заседаний. Пытаясь погубить Марата, жирондисты удвоили его влияние.

Но еще хуже было другое. Жирондисты своими руками разрушили «талисман неприкосновенности», охранявший их самих.

До сих пор никто не ставил под сомнение принцип неприкосновенности народных депутатов — принцип, выдвинутый в 1789 году как краеугольный камень французской свободы. Не будем здесь спорить о том, насколько хорош такой принцип, важно, что теперь он был разрушен. Был создан прецедент: народного депутата можно арестовать, можно судить, в принципе можно и послать на гильотину.

И сразу же за этим партия жирондистов получает тяжелый удар: измена Дюмурье.

Дюмурье — генерал, авантюрист и дипломат — был другом жирондистам. Когда весной 1792-го пал кабинет фейянов и они пришли к власти, Дюмурье, с их одобрения, был назначен министром иностранных дел. Через три месяца, когда жирондистское министерство, в свою очередь, пало, он отправился генералом в действующую армию и осенью спас Францию, нанеся наступавшим союзникам поражения при Вальме и Жемаппе. Мимоходом заметим, что при Жемаппе отличился совсем еще юный герцог Шартрский, сын Филиппа Эгалите и будущий (1830–1848) король Франции. Дюмурье был провозглашен спасителем отечества, его друзья-жирондисты купались в лучах его славы.

Но и Дюмурье, вслед за Мирабо и Лафайетом, оказывается изменником! Кому же, кому! — спрашивали себя французы, кому теперь можно доверять!? И понятно, что репутация его друзей жирондистов оказалась сильно подмочена.

И вернувшийся в Конвент Марат еще энергичнее требовал изгнания из Конвента жирондистских лидеров. «Исключение двадцати двух» стало паролем для Парижа.

Наконец, в мае разыгрался завершающий акт войны. И теперь война словесная в несколько недель превратилась в реальную.

13 мая парижанки раздели и высекли ярую сторонницу жирондистов, Теруань де Мерикур. Женщина от потрясения сошла с ума и оставшиеся 25 лет своей жизни провела в сумасшедшем доме. Конечно, можно говорить, что она «за что боролась, на то и напоролась»: это была та самая Теруань, которая еще недавно сама возглавляла женскую толпу. В октябре 1789 года она, с саблей и пистолетом, шла во главе женщин в Версаль, чтобы заставить короля перебраться в Париж, 10 августа она дала пощечину одному из своих врагов — и толпа тут же его линчевала. Теперь народное бешенство обернулось против нее. Но и жирондисты вправе были возмущаться.

18 мая Гюаде, один из самых радикальных членов своей партии[67], предлагает ликвидировать Парижскую коммуну, а сверх того — созвать в провинции, в Бурже, «запасной Конвент» из депутатов-заместителей. Если бы после этого Конвент в Париже был уничтожен, его бы заменил буржский.

Если бы предложения Гюаде прошли, жирондисты бы одержали победу — по крайней мере, на время. Началась суматоха. Хитрый Барер, все еще маневрировавший между жирондистами и монтаньярами, возразил: если Коммуна действительно составляет заговоры против Конвента, надо провести расследование. И предложил создать для такого расследования комиссию из 12 членов. Это был компромисс: декрет о роспуске Парижской коммуны принят не был, зато в комиссию вошли одни жирондисты.

Комиссия начала с арестов ряда видных деятелей Коммуны: Эбера (за статью из его газеты), Варле, одного из лидеров так называемых «бешеных», и еще нескольких человек. Коммуна возмутилась и потребовала их освобождения. В ответ пылкий Инар, которого жирондисты как раз провели в председатели Конвента, бросил, как пишут многие историки, «свое знаменитое проклятье Парижу». «Зала, — говорит современник — напоминала скорее арену гладиаторов, чем храм законов».

Чтобы лучше передать драматизм происходившего, вероятно, лучше привести стенограмму — со всеми скандалами и выкриками[68].

Предреволюционная Франция отнюдь не была «плотно сшитым» государством, да таких в Европе, пожалуй, и не было. Это был конгломерат провинций, подчиняющихся французской короне, каждая со своими провинциальными правами, иногда — с провинциальным самоуправлением (Штатами), со своей историей.

В провинциях говорили на своем языке, который либо сильно отличался от французского (как, например, провансальский), либо вообще не имел с ним ничего общего — как было в Бретани или Гаскони.

После 31 мая многие провинциальные собрания были возмущены насилием, учиненном в Париже над народными избранниками, и подняли восстание, бежавшие из Парижа жирондисты возглавили это восстание.

А между тем уже несколько месяцев как началось роялистское восстание в Вандее (об этом чуть ниже). В общей сложности более 60 департаментов (из 93) — две трети страны поднялось против Парижа при том, что одновременно шла война с внешним врагом и с разных сторон надвигались армии антифранцузской коалиции. Казалось, осуществляется извечный кошмар французской государственности: расползающиеся провинции.

И все же Конвент сумел довольно быстро овладеть положением. Мы не будем здесь рассматривать перипетии гражданской войны, но все-таки надо понять, как Парижу удалось взять верх над явно превосходящими силами.

Вероятно, в тот момент союзники могли бы легко занять территорию Франции, но… они не видели для себя в том большого интереса.

Вопрос о расчленении Франции, захвата всей ее территории определенно не стоял. Времена Александра Македонского, завоевывавшего державу за державой, прошли, а времена Наполеона еще не настали. Такое расчленение никогда не было в планах европейских держав, даже и раздел безгранично слабой Польши проходил «с большим скрипом». Нет! Каждая из союзных держав думала о том, чтобы закрепиться в какой-нибудь провинции, получить важную крепость или порт, не более того.

Австрийцы рассчитывали приобрести Валансьен, прусский король еще не думал об Эльзасе, но ему хотелось получить Майнц, пьемонтцы — вернуть себе Шамбери и Ниццу, испанцы вообще не очень хотели воевать, но все-таки «слегка подумывали» о Руссильоне. Англичане настаивали на осаде Дюнкерка. «Священная война» союзников на самом деле имела очень ограниченные цели.

Восстание в стране выглядело еще более грозно.

Роялистский мятеж в Вандее вспыхнул в марте. Непосредственной его причиной был набор в армию, но правильнее сказать, что это была лишь последняя капля. Крестьянам Вандеи не нравилась борьба против аристократии, которую они привыкли уважать[70]; их разъярила борьба против священников, которым они верили. Затем — свержение короля, его казнь. Много ли требовалось, чтобы они восстали?

А в июне поднялись крупнейшие торговые города, симпатизировавшие партии Жиронды. Лион сверг якобинцев еще 29 мая; Марсель сделал то же, узнав о событиях 2 июня. Также и в Бордо верх взяли сторонники жирондистов.

Но здесь дала о себе знать исконная провинциальная слабость. Хотя провинции имели самоуправление, но за 150 лет абсолютизма они разучились действовать без приказа из центра. Мятежники действовали вяло и нерешительно. Кроме того, большинство жирондистов были, по крайней мере, в тот момент, искренними республиканцами и ни с роялистами, ни тем более с англичанами вступать в союз не хотели. Нерешительность и принципиальность обрекли жирондистский мятеж на быстрый конец. Несогласованность действий и недооценка противника привели к тому, что и союзники, и вандейцы в конечном счете также потерпели поражение.

Но если восставшие не проявили достаточной энергии, то и Конвент поначалу колебался. Прежде всего — что делать с арестованными жирондистами?

16 июня Комитет общественного спасения поручил безжалостному Сен-Жюсту подготовить доклад для Конвента. Его требовалось представить через 4 дня, однако он не был представлен ни через 4, ни через 8, ни через 12 дней. С ним тянули чуть ли не месяц, и это — во время мятежа, когда неделя равняется году! Видимо, в Комитете шли об этом жестокие споры, а сам доклад получился какой-то двусмысленный.

Его формулировки — самые жесткие: жирондистов обвиняют в организации «заговора против установления и единства Республики», а в частности — в желании возвести на трон сына Людовика XVI, в поощрении гражданской войны, в организации сентябрьских убийств и так далее. Казалось бы, вывод может быть только один. Нет! Вывод такой: да, мятежников нужно объявить вне закона, но прочих — то есть Бриссо, Верньо, Жансонне и др. — вроде бы трогать не надо, а может быть, некоторых из них, «скорее обманутых, чем виновных», надо даже вернуть через некоторое время в Конвент.

Все это не очень похоже на Сен-Жюста. Но его доклад, конечно, представлял суммарное мнение Комитета общественного спасения, был компромиссным. Однако все изменили два события: падение правительства Дантона (10 июля), а главное — происшедшее через три дня убийство Марата.

Одним из опорных пунктов жирондистов стал город Кан в Нормандии. И именно оттуда в начале июля приехала в Париж молодая девушка Шарлотта Корде. Стоит упомянуть, что она приходилась правнучкой Корнелю, величайшему из трагических драматургов Франции.

Шарлотта была ярой сторонницей жирондистов, ее возмутил государственный переворот 31 мая. Она решила убить одного из лидеров монтаньяров, вначале она колебалась между Маратом и Робеспьером, но выбрала Марата, узнав, что он опять требует сотню тысяч голов.

В сохранившемся «Обращении к французам» Шарлотта Корде писала: «О, Франция! Твой покой зависит от исполнения законов; убивая Марата, я не нарушаю законов, осужденный вселенной, он стоит вне закона».

Она бы предпочла нанести удар прямо в Конвенте (это было реально: депутаты не имели охраны). Но Марат был болен и не появлялся в Конвенте, поэтому Шарлотта пошла к нему домой.

Пушкин впоследствии опоэтизирует убийство Марата таким образом:

А протокол допроса Шарлотты рассказывает об этом событии так:

«— О чем вы говорили с Маратом?

— Он спросил меня о событиях в Кане. Я ответила, что 18 депутатов Конвента правят там вместе с департаментом. Он записал имена депутатов.

— Что ответил вам Марат?

— Что скоро он заставит всех их гильотинировать в Париже.

— Что было дальше в разговоре?

— Это были его последние слова. В тот момент я его убила.

— Неужели вы думаете, что убили всех Маратов?

— Раз умер этот, другим будет страшно».

Шарлотта ошиблась. О людях революции можно сказать много плохого, но в одном их не обвинишь — в трусости. Чего не было, того не было. Смерть Марата вызвала только новый взрыв революционного энтузиазма и любви к «мученику свободы».

Шарлотта, судя по ее словам, думала или даже надеялась, что ее тут же и разорвут на месте поклонники Марата. Но ее отбили у толпы и казнили по суду. Девушка умерла с мужеством, исключительным даже для той поры отважных. Палач, подняв ее голову, чтобы показать народу, ударил ее по щеке; народ все-таки ответил ропотом, а власти наказали палача.

Своему защитнику она написала перед смертью: «Мсье, я весьма благодарна вам за мужественную и достойную вас и меня защиту. Эти господа (судьи) конфискуют мое имущество, но я хочу выказать вам наибольшее доказательство моей благодарности: пожалуйста, заплатите за меня тюремный долг — я рассчитываю на вашу щедрость!»

Следствием стал переход Конвента к самой жесткой политике. При этом никак нельзя сказать, что Конвент терроризировал общество. Именно парижане требовали: «Поставить террор на порядок дня!» И именно по требованию народных масс 5 сентября 1793 года Конвент официально провозгласил политику Террора.

Против мятежных городов, после того как они были заново завоеваны, были развернуты чудовищные репрессии. Тулон, Бордо, Нант были залиты кровью. Лион предполагалось уничтожить, на его месте должна была быть установлена доска с надписью: «Лион объявил войну свободе, и Лиона больше нет».

Репрессии в Париже имели много меньший масштаб, однако размах казней все увеличивался.

Была объявлена мобилизация… Об этом стоит сказать несколько слов.

По нашим понятиям, мобилизация — дело обычное: началась война — надо ее проводить. Но это было совсем не так в XVIII веке. Тогда воевали наемники, а граждан война, вроде бы, и не касалась. Теперь — дело иное.

Выше говорилось, что еще Бриссо в свое время уверял, что «при свободе всякий является солдатом», но у него это была на 90 процентов лишь пышная фраза. Теперь же оказалось, что это не фраза, а печальная реальность. Десятки и сотни тысяч молодых людей отправились воевать. Одни шли с энтузиазмом, другие — вовсе без него (восстание в Вандее началось именно как протест против воинского набора), но шли.

Наконец, вслед за главарями жирондистов были арестованы и те 67 депутатов, которые подписали протест против событий 2 июня.

Узнав о поступке Шарлотты Корде, Верньо воскликнул: «Она губит нас! Но она и учит нас умирать!» Слова эти стали пророчеством.

Конвент, который вовсе не желал ареста своих коллег, тем более не хотел их казни. Однако давление оказалось слишком велико, и 24 октября 1793 года начался процесс 22 жирондистов.

Тогда еще не было очевидно, что суд и приговор — одно и то же, притом они очень верили в силу слова, которая еще совсем недавно делала их такими могущественными[71]. Жирондисты пытались защищаться. И не совсем уж безуспешно. Их блестящие речи начали оказывать влияние на присяжных.

Процесс шел уже 5 дней, а конца ему не было видно. Раздраженные якобинцы потребовали у Конвента закона, который бы — тут надо привести точный текст — «освободил трибунал от форм, заглушающих сознание и противодействующих убеждению». С подачи Робеспьера был принят такой закон: он позволял присяжным на третий день процесса заявить, что «они уже составили себе ясное представление о деле» и, следовательно, дальнейшее предъявление улик, защита обвиняемых и прочие «формы, заглушающие сознание», не обязательны. Присяжные, правда, еще день поколебались — на столько хватило их совести. Но на шестой день они сообщили, что «уже составили мнение», затем вынесли приговор, и 31 октября 1793 года 22 жирондиста — Верньо, Бриссо, Жансонне и еще 18 человек — были отправлены на гильотину (Валазе покончил с собой в зале суда). «Ужасно обидно умирать, — сказал один из жирондистов, когда их везли к месту казни, — хотелось бы досмотреть, чем все это кончится».

Эти люди совершили много ошибок, но — очень характерно для людей этой революции — сумели умереть с честью. Поднявшись на эшафот, «они запели „Марсельезу“, применяя ее к себе: День славы настал! Против нас тирания развернула свое кровавое знамя…»

Двумя неделями раньше была казнена бывшая королева Мария Антуанетта. Неделей позже — жена министра, Манон Ролан, душа партии жирондистов. «О свобода! — воскликнула она перед смертью, — сколько преступлений совершается во имя твое!»

Погибли — как уже упоминалось, — в большинстве своем, и те вожди жирондистов, кто бежал. Петион и Бюзо, скрывавшиеся в лесах, были растерзаны волками. Жан-Мари Ролан, также скрывавшийся, покончил с собой, узнав о казни жены. Кондорсе не тронули в июне, но когда он раскритиковал проект конституции монтаньяров, он также попал под репрессии; несколько месяцев он скрывался, потом пытался бежать, но был опознан и погиб. Гюаде нашли в доме его отца, и так как он был объявлен вне закона, то его казнили без суда (отца также казнили за укрывательство врага народа, но его все-таки полагалось сначала судить). «Народ! — крикнул Гюаде, подымаясь на эшафот, — вот последний из твоих представителей!» — Дальнейшие его слова заглушили барабаны.

Но тут произошел крутой поворот истории. 27 июля 1794 года (девятого термидора II года Республики) Робеспьер и его друзья были обвинены, объявлены вне закона и на следующий день гильотинированы. Вместе с ними были казнены и все члены мятежной Коммуны, Конвент взял реванш за 31 мая.

Поначалу заключенные в тюрьмах были в ужасе. Они считали (имея на то некоторые основания), что именно Робеспьер еще как-то сдерживал террористов — Бийо-Варенна, Барраса, Тальена, Карье и прочих — и что вот теперь-то начнется подлинный террор.

Но мы теперь знаем: произошло иное. Террор вышел из моды — победители Робеспьера свалили всю вину за террор на него и начали освобождать заключенных. Некоторое время, однако, сохранялся паритет между партией террора и ее противниками — «правыми термидорианцами», разношерстной группой, частью из депутатов центра, а в большой мере из бывших монтаньяров, перебежавших на другую сторону.

Но вот здесь-то надо вспомнить о 67 депутатах, подписавших протест против 2 июня. После того как был казнен 21 жирондист, в начале 1794 года «террористы» в Комитете общественного спасения — Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа — требовали суда и над ними. А суд означал бы казнь.

Однако их спас Робеспьер.

Чем именно он руководствовался? Вероятно, немалую роль сыграли политические соображения. Робеспьер к тому моменту был неоспоримым лидером революции и Франции, но при этом его позиции в Конвенте были вовсе не так прочны. Ему выгоднее было показать большинству депутатов, что он отнюдь не стремится казнить всех депутатов подряд, что он готов договариваться с «Болотом» Конвента.

А может быть, им двигало чувство справедливости или просто жалость? Вот последняя версия как раз наименее правдоподобна. И не потому, что Робеспьер был таким уж чудовищем, а потому, что в 1794 году все, и он в том числе, считали, что жалость — это чувство, недостойное истинного республиканца: он должен был суров и безжалостен к врагам Революции.

А вот чувство справедливости — дело другое. Если Робеспьер не считал их врагами народа, он мог спасать их из чувства справедливости.

Как на самом деле это было, мы не знаем. Достоверно только то, что Робеспьер несколько раз откладывал рассмотрение вопроса о жирондистах, тянул, волынил… и в конце концов дотянул до термидора.

И вот, в новой ситуации, жирондисты, которые недавно мечтали только о том, чтобы о них забыли, теперь сами прислали письмо с жалобой и требованием, чтобы их наконец судили.

8 вандемьера III года (29 сентября 1794), после бурных дебатов Конвент постановил, что «можно быть иного мнения об этом великом дне [31 мая], чем большинство народа, и это не составляет преступления». Компромисс: 31 мая все еще признается великим Днем, но освобожденные жирондисты восстанавливаются в правах и возвращаются в Конвент.

Репрессии против жирондистов сменяются репрессиями против якобинцев.

Но хотя жирондисты смогли вернуться в Конвент, это был уже совсем другой Конвент, и партия жирондистов перестала существовать в 1793 году. Люди — многие — остались живы, а партия умерла бесповоротно.

Завершая историю жирондистов, хочется еще раз вернуться к словам Верньо о «революции, пожирающей своих детей». Если это так (а во Франции это, действительно, было так), то отчего?

Очевидно, оттого, что французская революция совершила не один, а несколько кругов — может быть, лучше сказать, несколько вихрей.

Первым таким революционным вихрем была революция аристократии в 1786–1788 годах. Эта революция не удалась, «привилегированные» проиграли дважды. Они не смогли добиться своих целей, но они до предела расшатали страну и тем расчистили поле действий для новых, более радикальных революционеров.

Второй вихрь — революция 1789 года, радикально устранившая аристократию, но относительно бескровная. Если сравнивать с сентябрьскими убийствами или с годами Террора, то число жертв взятия Бастилии или других подобных эксцессов незначительно. Более того, хотя аристократия пала жертвой событий этого года, но жертва опять-таки была почти бескровная. Истинные враги революции в основном тогда же эмигрировали и остались живы. Более того, поначалу казалось, что тем дело и кончится: революция совершена, конституция принята — чего же еще?

Но следует третий вихрь — революция 1792 года, перечеркнувшая не только конституцию прошлого года, но и все дело конституционалистов. Еще раз напомним слова одного из современников Террора: «Во время Террора пощады не было четырем категориям людей: бывшим дворянам, священникам, эмигрантам и конституционалистам». Может быть, это преувеличено, но факт: ряд виднейших деятелей Учредительного собрания, такие как Барнав или Байи, погибли на эшафоте. Между тем тот же Барнав тоже мог бы эмигрировать, но он, в отличие от аристократов, не счел это для себя допустимым, он участвовал в революции, он нес за нее ответственность — он не был вправе бросить Францию.

Впрочем, многие все же предпочли эмигрировать. Наибольшую жатву гильотина собрала среди лидеров революции — жирондистов. Они погибли на четвертом витке, проиграв своим конкурентам — монтаньярам. История жирондистов стала самой масштабной чисткой Конвента за все три года его существования.

Пятый революционный вихрь весной 1794 года унес сначала эбертистов, а затем дантонистов. После этого наступил день 9 термидора, падение Робеспьера — и маятник революции начал движение в обратную сторону. Но это уже другая история.

День 18 брюмера VIII года (или, считая по нашему календарю, — 9 ноября 1799 года от Р.Х.) принято считать «днем Бонапарта», днем, который привел удачливого генерала к единоличной власти.

Если говорить о том, что вышло из этого переворота, это, несомненно, так. Но перед переворотом, да и в момент его совершения, все было далеко не так ясно. Сам переворот был делом рук двух человек — даже больше Сийеса, чем Бонапарта, — и привел к власти двоих. Кто эти люди?

Эммануэль Сийес (правильнее Сиейес, но у нас принято упрощенное написание) родился ровно за сто лет до революции 1848 года, в мае 1748-го в городе Фрежюс на юге Франции.

Доминирующей его чертой было самолюбие и чрезвычайная уверенность в собственном уме. Он действительно был умным человеком, но, видимо, все-таки не очень умным: по-настоящему умный человек никогда не считает себя умнее всех, а Сийес этим сильно грешил.

Он обладал остроумием, притом довольно тонким, и не злоупотреблял им. Так, однажды в годы Террора на него было совершено покушение. К нему в дом явился какой-то священник, как видно, считавший его одним из главных виновников революции (что отчасти было верно) и выстрелил в него из пистолета, но не попал.

«Если этот господин зайдет еще раз, — сухо сказал Сийес, обращаясь к прислуге, — скажите ему, что меня нет дома».

Учился Сийес у иезуитов, их образование все еще традиционно считалось наилучшим, хотя на самом деле они уже стали отставать от времени. С детства он (как и многие другие будущие революционеры) мечтал о военной карьере, но был слабым и болезненным ребенком и из-за этого решил идти по духовной части, принял сан и в революцию пришел как аббат Сийес.

Вскоре он понял, что сделал неудачный выбор по целому ряду причин, среди которых назовем одну: он был человеком более или менее принципиальным. Это никак не способствовало духовной карьере в те времена, когда хорошим тоном считалось не верить в Бога. Духовные прекрасно делали карьеру, читая проповеди, так сказать, «для галочки», а вечером в салоне рассуждая о том, как глупы эти верующие крестьяне. (Если угодно, тут можно найти некую аналогию с последними десятилетиями советского режима, когда примерно так же в партийных кругах считалось хорошим тоном рассказывать антисоветские анекдоты.)

Христианство ему, как и большинству интеллектуалов того времени, не подходило. Учиться у других философов он тоже не очень хотел, ибо считал себя самостоятельным мыслителем, что отчасти и верно, только основной причиной было все то же непомерное самолюбие. Впрочем, этой чертой отличается любой политический вождь.

Опыт прошлого его не очень интересовал: «Так называемая историческая истина, — говаривал он, — столь же реальна, как так называемая религиозная истина». Напомню, что это говорилось в тот период, когда к религии относились в основном с иронией, смешанной с ненавистью (разве что признавали ее необходимость для простого народа).

Как и другие будущие вожди революции, он недоволен старым порядком: при нем ему, человеку из третьего сословия, практически невозможно пробиться, получить признание и влияние, соответствующее его способностям. Он был именно человеком третьего сословия, притом в полном смысле этого словосочетания. Это значит, что он не любил (даже активно не любил) дворян и презирал народ. Уверяют, что он как-то раз отказался служить обедню для черни (pour la canaille).

Еще до революции он пользовался репутацией глубокого мыслителя — возможно, несколько преувеличенной. Как и многие политики того времени, он тесно связан с занимавшим прогрессивную позицию герцогом Орлеанским — именно Сийес пишет для него пресловутые наказы; многие приняли эти наказы в качестве образца. Ибо к тому времени Сийес в одночасье приобрел славу, выпустив свою знаменитую брошюру «Qu'est ce que le tiers etat?» («Что такое третье сословие?»).

Это было в 1788 году. Тогда цензура рухнула, и буквально всякий норовил написать брошюру (не книгу, поскольку для этого требовалось время, и не газетную статью, поскольку влиятельные газеты еще не появились). Целый ряд будущих деятелей революции, включая Робеспьера, впервые обратили на себя внимание благодаря брошюрам, но брошюра Сийеса произвела прямо-таки ошеломляющее впечатление.

Сегодня, конечно, мы бы вряд ли сильно ею заинтересовались. Она была слишком злободневна, чтобы сохранить свое значение. И все же кое-что сказать о ней необходимо.

Начинаются выборы в Генеральные Штаты. Сийес выставляет свою кандидатуру не от духовенства, а от третьего сословия. Конечно, он без труда добивается избрания, но в Штатах он поначалу молчит. Отчасти оттого, что оратором он был неважным (и сам это понимал), в особенности на фоне таких звезд, как Мирабо, Барнав, Верньо, Барер, Сен-Жюст — перечисляю только самых знаменитых. Отчасти потому, что ему милее позиция стороннего, ироничного наблюдателя. (Кстати, для такой позиции у него были основания — делалось множество глупостей.)

Но при всем этом когда Сийес выходил на трибуну — его слушали, потому что он (в отличие от большинства знаменитых ораторов) умел четко формулировать мысль.

Он видел себя не столько политиком, борющимся за власть, сколько оракулом. «Сийес — плохой собеседник, — описывал его Талейран, — у него нет желания убедить, он хочет поработить». Мирабо (за глаза называвший его «пророком Магометом») пытался привлечь его, льстил ему, говорил, что молчание Сийеса есть «общественная катастрофа», и называл «человеком, который объяснил миру истинные принципы конституционного строя». Это, конечно, весьма льстило Сийесу, но не настолько… Он желал не столько власти, сколько уважения, почтения к себе, а главное — к тем максимам, которые он собирался высказать.

Заседания Штатов открылись 5 мая, но вот уже середина июня, а толку от них пока никакого. Политический пат: три сословия никак не могут договориться о процедуре проверки полномочий. Проверять ли их вместе (как настаивает третье сословие) или посословно (на этом настаивают дворяне и духовенство)?

Казалось бы, какая разница? А если даже разница и есть, то неужели это так важно? Само по себе неважно, но сверхважно установить прецедент. От этого зависит, будут ли потом сословия заседать раздельно (и тогда третье сословие будет иметь только один голос против двух голосов дворян и духовенства) или вместе (тогда третье сословие вместе со своими сторонниками из дворян и священников легко получит большинство).

Как в этих условиях действовать депутатам третьего сословия?

И вот 17 июня Сийес поднимается на трибуну. Он предлагает депутатам третьего сословия начать действовать одним: если дворяне и священники присоединятся — хорошо, нет — надо обойтись без них. «Назовите себя Национальным собранием», — говорит Сийес. Более осторожный Мирабо предлагает более нейтральное имя: «Назовите себя представителями французского народа», — но проходит более радикальное предложение Сийеса. Собственно говоря, ведь это он и придумал слово, а главное, понятие — «нация». Много лет спустя Наполеон скажет Сийесу: «Я создал великую нацию». — «Да, — ответил Сийес, — но это после того, как мы создали нацию».

Через несколько дней (23.06) происходит пресловутое «королевское заседание» (о котором уже упоминалось не раз), где Мирабо рявкнул: «Мы здесь по воле народа, и уступим только силе штыков!» Смущенный представитель короля удалился. Но что же делать дальше? Вновь встал Сийес. «Мы сегодня то же, что вчера, — сказал он, — приступим к заседанию».

Конечно, он заблуждался (или, вернее, сознательно исказил истину): отказавшись подчиниться приказу короля, представители народа стали уже совсем не тем, чем были, стали много большим — к добру или к худу. Так или иначе, Собрание вновь действует по воле Сийеса — он один из очень немногих, кто знал, как надо действовать.

Его слушают внимательно («раз уж Сийес заговорил, значит…»). Именно Сийес провел административную реформу Франции: по его докладу Национальное собрание приняло проект, уничтоживший старинные провинции Франции — графство Прованс, герцогство Бургундия, королевство Наварра. Их место заняли 83 безликих департамента. Спорная реформа, но логичная, для Сийеса это было важнее всего.

В июне 1790-го его избирают очередным председателем Собрания. Но Сийес по-прежнему выступает редко: он не Мирабо, не Робеспьер. Его, разумеется, ввели в Конституционную комиссию. Но его проект конституции был отвергнут (в первый, но далеко не в последний раз), обиженный Сийес отмалчивается, отходит от работы.

По принципиальному вопросу о гражданском устройстве духовенства он голосовал «за». Но когда ему после этого предложили должность конституционного епископа Парижа, он отказался: духовная карьера его определенно не привлекала.

Постепенно его взгляды становятся все более умеренными. После бегства короля он горячо защищал монархию. Мало-помалу начинает даже склоняться к двухпалатности, против которой он раньше так решительно возражал.

В 1791 году работа Национального собрания окончена. Войти в следующий парламент (Законодательное собрание) он не может, поскольку закон запрещал всем депутатам Учредительного собрания быть избранными вторично.

А между тем атмосфера в стране накаляется. Происходит революция 10 августа 1792 года, и начинаются выборы в Конвент. Избираться Сийесу было, конечно, нетрудно (на этот раз запрет на переизбрание не действовал), однако желательно ли ему быть избранным?

Он чувствовал, что опасно и быть, и не быть депутатом. Левые были ему врагами. «Не упускайте из виду аббата Сийеса», — шипел Марат. Дантон резко критиковал его в клубе якобинцев. Поразмыслив, Сийес решил все же, что отказаться от избрания опаснее, чем быть избранным. Однако в Конвенте он два года упорно отмалчивается, стараясь прежде всего казаться незаметным. Впоследствии, когда его спросили, что же он делал во время Террора, он ответил: «Я жил».

Но было несколько моментов, когда «притворяться мертвым» было невозможно — надо было делать выбор. Самым известным из таких эпизодов было голосование о том, какой каре должен быть подвергнут низложенный король.

Монтаньяры требовали смерти, жирондисты пытались спасти короля. Голосование длилось 24 часа, каждый из 721 депутата должен был выйти на трибуну и высказать свое мнение. Сказаться больным? Наверное, это было еще опаснее.

Большинство депутатов, голосуя за казнь, или за тюрьму, или за изгнание, добавляли к этому несколько красноречивых фраз, так или иначе мотивируя свое голосование. Наиболее известна в этом смысле фраза Барера, этого Анакреона гильотины, который сказал: «Смерть. Только мертвые не возвращаются».

Сийес, согласно стенограмме заседания, сказал только одно слово: «La morte (sans phrase)». Что в переводе означает: «смерть».

Он старался сказать как можно меньше, но дела это не меняло — на все последующие годы он остался «вотировавшим», как говорили тогда.

Между тем в том же страшном 1793 году начинает восходить звезда Наполеона: его производят в генералы за взятие Тулона.

15 августа 1769 года на Корсике в семье Бонапартов родился мальчик, которому при крещении дали имя Наполеон. Семья была многодетной, что впоследствии сыграло весьма существенную, а может быть, роковую роль в судьбе Франции.

Годом раньше Корсика была присоединена к Франции, так что мальчик родился французом, впрочем, вплоть до 20 лет он подписывался на итальянский манер «Буонапарте». Отец его умер рано, так что главой семьи стал его старший брат Жозеф.

Когда юный Наполеон немного подрос, его отдали в военную школу, затем он стал офицером. Как и все молодые офицеры, он придерживается прогрессивных взглядов. Немного балуется литературой: Сен-Жюст (который был почти ровесником Бонапарта) писал поэмы в духе Вольтера, Бонапарт пишет сказки, «Диалог о любви», «Рассуждение о счастье» (трактат для конкурса лионской академии), «Письмо Буттафьочо»; хотя все эти произведения откровенно слабые, о последнем придется еще сказать два слова.

Пока что отношение к Франции у молодого офицера скорее негативное, как корсиканец, он примыкает к сторонникам корсиканского лидера Паоли, и похоже, что он станет одним из лидеров борьбы корсиканцев за независимость, может быть — преемником Паоли. Но «судьба играет человеком»: между кланом Бонапартов и Паоли происходит полный разрыв, партия Паоли побеждает, и молодому офицеру волей-неволей приходится окончательно покинуть Корсику и попытаться все-таки сделать карьеру во французской армии. Тем более, что революция уже началась, и для честолюбия открывается широкое поприще.

Последовавшая в 1792 году война открывает дополнительные перспективы для талантливого офицера. А летом того же года он, находясь в Париже, видит, как 20 июня толпа врывается во дворец и король принимает их, пьет за их здоровье.

«Какое ничтожество! — говорит он о короле. — Так унизиться перед этими канальями! Будь у меня две батареи, я бы перебил несколько сот, а прочие разбежались бы!»

Впрочем, в июне король оказался, как будто, прав: его флегматичное спокойствие усмирило мятеж… на два месяца. Но 10 августа народ вновь идет на Тюильри и берет его штурмом — король низвергнут, защищавшая его швейцарская гвардия перерезана. Бонапарт и на этот раз наблюдал за событиями с площади Карусели.

«Ни одно поле битвы, — напишет он много лет спустя, — не являло мне впоследствии такой горы трупов, какой предстали передо мной тела швейцарцев: потому ли, что на фоне ограниченного пространства они казались особенно многочисленными, потому ли, что это зрелище было первым моим впечатлением подобного рода…»

Эти слова чем-то напоминают слова Сен-Жюста о взятии Бастилии. Бонапарт, как и Сен-Жюст, позже успешно преодолел свое отвращение к крови. Но Сен-Жюст стал фанатиком Революции, Бонапарт начал на 3–4 года позже, когда идеалы Революции успели изрядно потускнеть, и стал холодным прагматиком.

В 1793 году на Корсике партия, к которой с недавних времен принадлежат Бонапарты, терпит поражение, вроде бы окончательное. Во всяком случае для Бонапартов окончательное, семейный дом в Аяччо разорен, Бонапарты вынуждены эмигрировать во Францию. Семья устраивается в Марселе, а Наполеон Бонапарт отброшен обстоятельствами к самому крайнему политическому флангу, в лагерь якобинцев.

Тогда-то, летом 1793 года, Наполеоном был написан памфлет «Ужин в Бокере». Посвященный событиям федералистского мятежа жирондистов, он и сегодня читается, как злободневный.

Автор утверждает, что он сам несколько дней назад ужинал в трактире и прислушивался к спору между сторонниками Парижа и федералистов, которые в тот момент держали в своих руках Марсель. Послушаем спорщиков:

«Марселец

Наша армия в Эксе; на смену прежним прибыли три хороших генерала; в Марселе набирают новые батальоны, у нас новый корпус артиллерии, несколько орудий 24-го калибра: вскоре мы будем в состоянии взять Авиньон…

Военный

Всё это говорят, чтобы увлечь вас в пропасть, которая с каждым мгновением углубляется и которая поглотит, быть может, самый прекрасный город Франции, город, более других отличившийся своими заслугами, но вам говорили также, что вы пройдете через всю Францию, что вы будете задавать тон Республике, а первые же ваши шаги обернулись поражением; вам говорили, что Авиньон может долгое время сопротивляться 20-тысячной армии, а им в двадцать четыре часа овладела одна колонна войска без осадной артиллерии; вам говорили, что весь Юг поднялся, а оказалось, что вы одни… У вас было 3600 человек; добрая половина из них рассеялась; Марсель и еще кое-какие беженцы из департамента могут дать вам 4000 человек; это еще много! Значит у вас будет 5000–6000 человек, действующих несогласованно, разъединенных, необстрелянных… У вас есть орудия 24-го и 18-го калибра, и вы считаете себя неодолимыми? Вы держитесь расхожего мнения, однако сведущие люди скажут вам, а печальный опыт вскоре покажет наглядно, что хорошие орудия 4-го и 8-го калибра не менее эффективны для ведения войны на открытой местности, а во многих отношениях предпочтительнее…

Марселец

Вы слишком торопитесь и пугаете меня; я согласен, что обстоятельства критические; возможно, и в самом деле о положении, в котором мы оказались, думают недостаточно; но признайтесь, что в противовес у нас есть еще огромные ресурсы.

<…>

Военный

Вот что значит гражданская война; не зная друг друга, один поносит, ненавидит, убивает другого… Аллоброги?.. Кто они такие, по вашему мнению? Африканцы, жители Сибири? Да! Отнюдь, это ваши соотечественники, провансальцы, жители Дофинэ, савояры; их считают варварами, потому что они носят иностранное имя. Стоит назвать вашу армию Фокейской фалангой[72], и на ее счет можно было бы распространить какие угодно выдумки.

<…>

Марселец

Чем подчиниться подобным людям, мы скорее пойдем на последнюю крайность, мы предадимся врагам; мы позовем испанцев. Нет народа, характер которого меньше соответствовал бы нашему, нет и более ненавистного. Судите же о злобе людей, которых мы опасаемся, по той жертве, которую мы принесем.

<…>

Военный

Поверьте мне, марселец, стряхните иго небольшого числа негодяев, которые ведут вас к контрреволюции, восстановите у себя законную власть, примите Конституцию, возвратите свободу представителям, пусть они отправятся в Париж ходатайствовать за вас. Вы были введены в заблуждение; это не новость, что кучка заговорщиков и интриганов так поступает с народом. Во все времена доверчивость и невежество толпы становились причиной большинства гражданских войн.

Марселец

Эх, сударь, но кто установит у нас порядок! Беженцы, которые прибывают к нам со всех концов департамента? Но они заинтересованы в отчаянных действиях. Те, кто нами управляет? Но не в таких ли же они обстоятельствах? Народ? Он частью не сознает своего положения, ослеплен, доведен до исступления; другая часть его обезоружена, находится под подозрением, унижена. Итак, с глубокой скорбью я вижу безысходные несчастья…»

Непросто было Сийесу дожить до 9 термидора. Приведу лишь один пример. Сийес представляет проект народного воспитания, вроде бы безвредная тема. И тут же один из крикунов клуба якобинцев, некий Хассенфратц, кричит: «Нужна была вся преступность Сийеса, чтобы представить проект, столь убийственный для дела свободы».

Робеспьер немало опасался Сийеса. Он называл его «кротом революции» и подозревал, что он-то и ведет главную интригу. Но Робеспьер ошибался: вплоть до 9 термидора Сийес не делал ничего. Перед собой и перед другими он оправдывался тем, что человек идеи не может участвовать в войне людей безыдейных.

Но вот, через несколько дней после казни Робеспьера и его друзей, Сийес вновь поднимается на трибуну: теперь (говорит он) царство Террора кончилось — можно вновь говорить, что думаешь. Это было не совсем так, но Сийес, во всяком случае, действительно вновь получил возможность говорить. В последний год работы Конвента он довольно активен. И снова: его почтительно слушают, но увы! — не слушаются.

Казалось бы, его положение очень выгодно. Ведь гильотина убрала великих людей Конвента: Бриссо, Верньо, Дантона, Робеспьера.

На фоне оставшихся ничтожеств он тем виднее. К тому же он — в отличие от них — не вор; он, конечно, не Робеспьер, получивший прозвище Неподкупный, но человек относительно бескорыстный.

Но те незначительные люди, которые теперь заправляют Конвентом, в отличие от Сийеса, проявили отвагу: в день 9 термидора они отважно поставили на кон свои головы, чего Сийес не делал.

Так что он опять оказался на вторых ролях. Он становится членом Института — французский аналог Академии наук, средоточие идеологов, которые составляли довольно влиятельную группу. Весной 1795 года его избирают очередным председателем Конвента. Но это опять-таки знак уважения — и не более.

Его конституционные идеи опять не проходят. Он представил очень сложный проект, предусматривавший: (а) правительство из 7 человек, (б) трибунал (по 3 человека от каждого департамента, всего, значит, две-три сотни), который готовит проекты законов, (в) Законодательное собрание, по 9 человек от департамента, которое принимает законы, (г) конституционный суд из 135 членов.

Ему вежливо похлопали, а проект отклонили, чтобы принять другой, не менее сложный, предусматривавший 5 директоров, 6 министров и две палаты депутатов. Сийес опять обижен. Он не у дел, но ждет, чтобы пришел его час.

Пока же приходит час Бонапарта — его «второй Тулон».

Конвент, который избирался при всеобщем энтузиазме, расходится всеми ненавидимый. Его терпят лишь потому, что он вот-вот уступит место Директории (Сийесу, кстати, предложили место одного из директоров, но он отказался). «Вот уйдет этот ненавистный Конвент, мы выберем совсем других людей, и все пойдет на лад…»

Но Конвент вовсе не собирался уступать власть. Времена, когда члены Собрания, в великодушном порыве, объявляли, что никто из них не будет переизбираться, что они сами себе запрещают переизбираться — давно прошли. Теперь, напротив, Конвент принимает «закон о двух третях»: вы, избиратели, свободны избрать кого угодно, но с непременным условием: не менее двух третей членов новых Собраний — Совета старейшин и Совета пятисот — должны быть избраны из числа бывших членов Конвента.

Париж ответил восстанием. Большая часть 48 «секций», на которые делится Париж, вооружилась и готова идти на Тюильри, национальная гвардия ненадежна, а ее начальник Мену едва скрывает свои симпатии к инсургентам. Словом, в зеркальном отражении повторяется ситуация восстания 1792 года.

Но есть одно отличие.

Три года назад король Людовик XVI с ужасом думал о предстоящем кровопролитии. Он страшился военного столкновения в Париже, не хотел, чтобы швейцарцы стреляли в народ, в его подданных; он уступил и погиб. Руководители Конвента не имели ни малейшего желания погибать, и им было все равно, во сколько жизней обойдется их победа. Мену был арестован, а на его место назначен член Конвента, пехотный офицер и бывший виконт Баррас, который уже командовал вооруженными силами Конвента в ночь с 9-го на 10 термидора. Но Баррасу нужен был кто-то, кто сможет командовать артиллерией. И он вспомнил отставного генерала, который периодически просил у него должности, — и назначил Бонапарта.

Это второй, после Тулона, звездный час Бонапарта. Его, как и Барраса, мало беспокоило число возможных жертв, он умело расставил пушки против восставших. Партия была выиграна, Конвент и его дело спасены. Через несколько дней, как сказано, он разошелся, но заменившая его Директория избиралась «по лекалам» Конвента. Сам же Бонапарт был вознагражден: через короткое время он был назначен командующим армией, сражавшейся в Италии.

Итальянская кампания — первая в карьере Наполеона и одна из самых блестящих; много лет спустя, вспоминая свои победы в безнадежной кампании 1814 года, он скажет о ней: «Я нашел свои итальянские сапоги».

Итальянский фронт был поручен Бонапарту как второстепенный, на главных фронтах сражались другие, более заслуженные генералы. Однако серией побед в Италии Бонапарт сумел превратить этот второстепенный фронт в решающий, именно его победы позволили подписать выгодный мир. При этом заметим: Бонапарт подписывает Кампоформийский договор сам, не спрашивая разрешения Директории. Конечно, она должна еще его утвердить, но Бонапарт уже чувствует себя достаточно уверенно: «Победа все спишет», и Директория не рискнет поставить на место зарвавшегося генерала, если этот генерал одерживал победу за победой.

Вернувшись в Париж, дальновидный Бонапарт предпринимает еще один политический шаг: выдвигает свою кандидатуру на вакантное место в Институте по классу естественных наук (впервые Бонапарт и Сийес оказываются в одной лодке).

Но следующий его шаг, вроде бы, не столь дальновиден. Он предлагает Директории совершеннейшую авантюру: захват Египта. Такое предложение вносит в Директорию хитрейший Талейран, который уже пришел к выводу, что близкие отношения с амбициозным генералом ему могут пойти только на пользу. Директория после некоторых колебаний одобрила план, причем не последнюю роль сыграло желание отправить генерала куда-нибудь подальше.

«Все его ухватки, — пишет русский историк Тарле, — наводили на беспокойные размышления. Пусть едет в Египет; вернется — хорошо, не вернется — Баррас и его товарищи загодя готовы были пережить эту утрату».

Мы здесь не будем вникать в перипетии египетской экспедиции, начинавшейся весьма успешно, но в конечном счете потерпевшей неудачу. Но для биографии Наполеона важно, что он счел необходимым взять с собой в Египет большую группу ученых: трех астрономов, 21 математика, 17 инженеров-строителей и так далее. Притом в список попали самые прославленные ученые Франции: Монж, Бертолле, Фурье, Сент-Илер… Бонапарт еще раз подтвердил, что он не просто генерал — он принадлежит к касте «идеологов». Франция имела множество блестящих генералов, но Бонапарт был только один.

Сийес, как сказано, ждет своего часа. Положим, довольно часто бывает так, что глубокий мыслитель так и не дождется своего часа. Но здесь произошло несколько иначе.

Пока он занимается в основном иностранной политикой, где строит, как сказали бы мы, поистине наполеоновские планы. Европа должна стать чередой республик, организованных по французскому образцу и по французским лекалам; Средиземное море должно стать «французским озером», и Франция получит границу по Рейну, но немецким князьям надо будет предоставить соответствующие компенсации. (Последнее, кстати, позже реализовал Наполеон.)

Сийеса избирают членом Совета пятисот, а в 1797 году — очередным председателем.

В мае 1798-го он выполняет важную дипломатическую миссию — посол в Берлине в ранге министра. Во Франции рассчитывали на его авторитет, но в Берлине в нем видели прежде всего опасного революционера. Сийес пишет Талейрану: «В Берлине желать спасти Францию — значит быть якобинцем».

А между тем положение Франции в конце VII года Республики (или летом 1799 года) было неважным, чтоб не сказать сильнее. Война, продолжавшаяся уже 7 лет, принесла больше неудач, чем побед; во главе страны стояло ПЯТЬ президентов («директоров»); за 4 года состоялось уже 3 государственных переворота, не считая мелких нарушений. («Трижды изнасилованная конституция», — говорили тогда.)

В этих условиях положение Бонапарта и Сийеса было выгодно уж тем, что их не было в стране. Сийес был с ответственной миссией в Берлине, Бонапарт — еще дальше, в Египте. Они не могли нести ответственность за происходящее, на них возлагали надежды. «Если бы генерал был здесь…» — говорили в народе. «Как нам недостает Сийеса!» — говорили в кругах интеллектуалов.

И вот Сийеса заочно выбирают одним из директоров и призывают из Берлина в Париж — вызывают как «спасителя отечества». Вот как описывает его возвращение Талейран в своих мемуарах:

«Сийес, исполнявший в Берлине обязанности чрезвычайного посланника и полномочного министра республики, был назначен членом Директории. Время, потребовавшееся ему для того, чтобы сделать прощальные визиты, отправиться в путь и прибыть в Париж, показалось Директории невыносимо долгим — с таким нетерпением его ждали. Не возникало сомнений в том, что у него найдутся готовые и верные средства как от внутренних, так и внешних бед. Он едва успел выйти из кареты, как у него стали их требовать. Наиболее влиятельные члены Совета пятисот и Совета старейших уверяли, что ему нужно только сказать, и во всем, где требуется их содействие, они с рвением ему помогут. Раньше, чем что-либо предлагать, Сийес хочет увидеть все собственными глазами и все обдумать. В результате своих размышлений он приходит к выводу, что с такими, как у него, коллегами ничто не осуществимо. Его тотчас же освобождают от трех из них. Из преемников, которых им дают, двое — ничтожества, а третий ему предан. Тогда он жалуется уже не на людей, а на учреждения, которые безусловно необходимо изменить. Пять правителей — слишком много; достаточно трех. Название Директории стало ненавистно; надо заменить его другим…»

Действительно, вернувшись в Париж, Сийес начал — почти что в открытую — готовить государственный переворот. «А где гарантия успеха?» — спросил его один из приверженцев. «Никакой, — холодно ответил Сийес, — но в крупном деле всегда приходится кое-что оставлять на волю случая».

Его готово поддержать если не большинство, то значительное меньшинство в обеих палатах парламента — Совете пятисот и Совете старейшин. По крайней мере один из директоров (Роже-Дюко) — его сторонник, так что и в Директории он имеет два голоса из пяти. Он также рассчитывал на поддержку Института, иными словами, касты «идеологов».

Однако никак нельзя было обойтись без популярного генерала. Сийес как-то сказал министру полиции Фуше: «Нам нужна одна голова и одна сабля». Голова, как полагал Сийес, в наличии имеется, саблю тоже найти можно, но кого выбрать?

Победоносный, блистательный Гош умер год назад от туберкулеза. Военный министр Бернадот не жаждет ввязываться в такое предприятие. Моро — отличный генерал, но весьма бледная личность вне армии — тоже уклоняется, не желая брать на себя гражданских дел. Бонапарт далеко, в Египте. Сийес сговаривается с Жубером, он молод, хорош собой, популярен, но за ним, в сущности, нет крупных побед. Чтобы придать его имени больший блеск, его отправляют командовать итальянской армией. Это бы подошло, если б он там выиграл два-три сражения, но 15 августа при Нови он потерпел поражение от Суворова и сам пал в бою. Сабля, на которую рассчитывал Сийес, сломана. Надо искать другую.

Но тут внезапно приходит известие: вернулся Бонапарт. Бросив свою армию в Египте, он пересек Средиземное море, высадился во Франции и, сопровождаемый восторженными толпами, едет в Париж. Льстивая пресса не преминула заметить, что он высадился близ Фрежюса — города, где родился Сийес, «что должно соединить имена двух великих людей Франции».

«Вот кто вам нужен, — сказал Моро Сийесу, узнав о возвращении Бонапарта. — Этот человек устроит вам переворот гораздо лучше, чем я».

Он был прав, хотя забыл добавить, что Бонапарт устроит переворот уж слишком хорошо… если смотреть с точки зрения Сийеса. Кстати сказать, большим преимуществом Бонапарта было то, что оба главных его потенциальных конкурента — Сийес и Моро — пользовались серьезной, прочной репутацией, но совершенно не обладали обаянием. Человек, который собирается встать во главе государства, должен уметь обаять собеседника — Сийес этого не умел. С невыразительным лицом, холодный в обхождении, он был начисто лишен добродушия — огромный минус для человека, который собирается руководить. Сторонясь общества, он любил проводить время в кругу «немногих посвященных» или тех, кто курил ему фимиам, — им разрешалось наслаждаться интересной беседой, он даже становился любезным. Но как только разговор переходил на его философские или конституционные теории, он говорил догматически, авторитетно — утверждал, не удостаивая обсуждать. Он был настолько убежден в своей непогрешимости, что заставил и других уверовать в нее. Впрочем, если он и не был гениален, то все же, если сравнивать его с большинством коллег, он настолько их превосходил, что его веру в свою непогрешимость можно, пусть не оправдать, но хотя бы отчасти понять. Так сказать, «были смягчающие обстоятельства».

А вот обаянию Бонапарта поддавались даже банкиры. Один из них, человек весьма умный и разбиравшийся в людях, как-то раз, сопровождая Бонапарта в морском плавании, сказал своему спутнику: «Ты видишь, что это за человек: если бы ему понадобилось, он бы любого из нас не задумался выкинуть за борт. Но в угоду ему мы и сами все кинулись бы в воду, не дожидаясь его приказа».

Если Сийеса поддержали многие, то к Бонапарту все бросились прямо-таки наперегонки. Министры обивали его пороги. Из пяти директоров по меньшей мере трое готовы были участвовать в государственном перевороте против Директории — лишь бы их взяли в долю. Генерал Журдан явился к Бонапарту и предложил ему совершить государственный переворот в пользу якобинцев — он обещал содействие этой партии и даже сказал, что якобинцы готовы поставить Бонапарта во главе государства (очевидно, на должность некоего президента), если он обещает соблюдать принципы революции. Даже банкиры, люди вообще-то осторожные, не только дали понять, что поддержат переворот, но даже дали немного денег (деньги для переворота — первое и главное, они даже важнее армии). Роялисты покуда к нему не ходили, но ожидали, что он сыграет роль французского Монка…

Напомним читателю, что полтораста лет назад события, сходные с французскими, происходили в Англии. Революция, казнь короля, гражданская война — все это уже было. И чем все кончилось? Нации основательно надоели свары между революционными генералами, и в конце концов самый умный из них — генерал Монк — сговорился с наследником казненного короля, Карлом II, выговорив за это себе достаточные привилегии и титул герцога Альбемарля — и реставрация состоялась. — Наверное, надо дождаться, пока Бонапарт устроит свой переворот, а затем предложить Бонапарту достаточные привилегии — и все устроится само собой. Даже и усилий прилагать не придется…

И если Моро не смог увидеть в Бонапарте Наполеона, то зато его смог предугадать один простодушный австрийский солдат. Вот как рассказывают об этом.

Перемирие. На одном берегу Рейна, близ истоков, стоят французы, на другом австрийцы. Поскольку река узка — часовые могут перебрасываться репликами.

Австриец. Ну что, француз, приехал-таки ваш король?

Француз. У нас нет короля, и мы его не хотим.

Австриец.  А разве Бонапарт не ваш король?

Француз.  Нет, он наш генерал.

Австриец.  Ну, так будет королем, вот увидите. А все-таки он будет молодчина, если даст нам мир.

И все же сам по себе Бонапарт не смог бы провести переворот. Для чисто военного переворота Франция явно не созрела. Надо сговариваться с Сийесом, дело нелегкое, тем более, что оба страшно амбициозны и видят себя, и только себя, на первом месте. Но делать нечего: ловкий дипломат Талейран ходит от одного к другому и уговаривает, уговаривает… В конце концов Сийес заявляет:

«Я хочу иметь дело с генералом Бонапартом, потому что среди военных он все-таки наиболее штатский. Но я знаю: взяв власть, он сделает со мной вот так», — и в этот миг Сийес, стоявший между двумя собеседниками, резко оттолкнул их руками и сам от толчка вышел вперед. Когда об этом рассказали Бонапарту, он воскликнул: «Да здравствуют умные люди! Я вижу здесь хорошее предзнаменование».

Обстоятельства для переворота, таким образом, сложились максимально благоприятно. Но… оказалось, что готовы все — только не сам Бонапарт. Он оказался не на высоте и едва не провалил весь заговор.

По замыслу, армию пускать в ход не хотели. Переворот предполагалось устроить квазизаконно: пусть все действующие власти сами уйдут в отставку (ведь чуть не половина властей были соучастниками), и тогда они, победители, «просто» заполнят образовавшийся вакуум.

Начиналось все успешно. Заговорщикам удалось склонить на свою сторону большинство в Совете старейшин, в том числе его «квесторов». В Совете пятисот дело обстояло хуже, но удалось провести очередным председателем этого Совета Люсьена Бонапарта, младшего брата генерала.

18 брюмера квесторы сообщили Совету старейшин, что обществу грозит заговор, некие «кинжалы» и «коршуны»; надо принять срочные меры. Совет старейшин, в строгом соответствии с полномочиями, данными ему законом, постановил, что заседания обоих Советов переносятся в Сен-Клу и откроются только завтра. Генералу Бонапарту поручили командовать войсками для… охраны Советов.

Тем временем два директора — Сийес и Роже-Дюко — заявляют, что они уходят в отставку. Талейран отправился убеждать сделать то же третьего директора, Барраса. Он застал Барраса за столом, накрытым на 30 человек, но за столом было только двое — сам директор и банкир Уврар.

…Кстати, любопытнейшая личность. Во время революции множество людей теряют деньги и положение, но зато кое-кто приобретает либо власть, либо деньги, либо то и другое. 19-летний мальчишка Уврар в 1789 году быстро почуял, что означает новая ситуация: будет выпускаться множество газет, которым понадобится бумага. Какие-то деньги у него были, сколько-то он нашел, рискнул, закупил столько бумаги, сколько смог. И что же? Богач Уврар на протяжении следующих 50 лет был одним из влиятельнейших людей королевства — республики — империи — и снова королевства. Замечу к слову, что в течение нескольких лет его, как мы сейчас говорим, «гражданской женой» была знаменитая Мадонна Термидора, Тереза Кабаррюс, которая от мужа перешла к «герою термидора» Тальену, от него — к Уврару, потом к Баррасу и ко многим другим, а закончила жизнь, как графиня Чимо.

Но мы отвлеклись. Итак, Баррас уже понял: раз никто не пришел к нему на завтрак, дело обстоит неважно и надо капитулировать. Но он все еще надеялся, что Бонапарт предложит ему при новом режиме достаточно почетное положение. Однако ему предложили только деньги, позже Баррас уверял, что деньги до него тоже не дошли, «заблудились в карманах Талейрана», но так ли это — точно неизвестно. Как бы там ни было, он капитулировал, подписал заявление об отставке, уехал из Парижа — и тем самым Директория была полностью парализована, ибо решения можно было принимать не менее чем тремя голосами, а директоров осталось только два. На всякий случай их взяли под домашний арест, но, вероятно, можно было обойтись и без этого.

Казалось бы, успех заговора обеспечен.

Однако вслед за 18-м числом обычно следует 19-е. И хотя принято считать днем переворота 18 брюмера, но решающие события развернулись как раз 19-го.

И дело пошло совсем не гладко. За ночь депутаты призадумались: что же происходит? «Чего вы хотите? — спрашивали депутаты Совета пятисот у старейшин. — Мы согласны, что Директория не внушает уважения, хорошо, давайте включим в нее людей, пользующихся доверием нации. Вы говорите о Бонапарте? Хотя он не достиг требуемого возраста[73], мы готовы на это пойти».

На более ранней стадии подобные разговоры могли бы привести к соглашению. Теперь было уже слишком поздно, но что же отвечать? Приходилось признать, что речь идет уже не о замене Директории (тоже противозаконно, но к этому уже привыкли), а о замене конституции.

Тут-то и оказалось, что готовы все — солдаты, генералы, старейшины — все, кроме Бонапарта. Он отправляется к старейшинам, где произносит очень плохую речь. «А конституция? — кричат ему из меньшинства. — Вы говорите, что существует заговор? — назовите заговорщиков!» Большинство Совета настроено доброжелательно, но все-таки пытается у него узнать: какие же «кинжалы» и «коршуны» угрожают Франции? А он им в ответ: «Бог войны за меня» — тут его подвела слишком хорошая память; такие фразы в Египте шли «на ура», но в просвещенной Франции ждали чего-то более конкретного.

Но в Совете пятисот его дела пошли еще хуже. Там требуют объявить Бонапарта вне закона. «Как, вы хотите, чтобы я объявил вне закона своего брата?» — спрашивает президент Совета. «Ваш брат изменник!» — кричат ему. Генерал Бонапарт бледен как стена: никто еще не забыл, как постановление «вне закона!» привело на гильотину самого могущественного человека Франции и тогдашнего покровителя Бонапарта Максимилиана Робеспьера. Стоящий рядом с ним Талейран, хотя тоже бледноват, но внешне спокоен: этот азартный игрок, страстный картежник сделал крупную ставку и готов играть до конца.

Но тут заговорщикам повезло. Вместо того чтобы ставить на голосование «вне закона», депутаты решают, что каждый из них должен — поименно! — принести присягу на верность конституции.

Наверное, они вспомнили историческую «клятву в зале для игры в мяч». Как обычно, историческую аналогию применили не вовремя. Пока каждый депутат подымался на трибуну и произносил полный текст, ушло несколько часов. За это время заговорщики вполне могли навязать все свои решения Совету старейшин и поставить «пятьсот» перед фактом. Вместо этого Бонапарт решает все-таки выступить в Совете пятисот.

Зачем — не очень ясно. Казалось бы, он уже убедился, что толком выступить не может и перед доброжелательной аудиторией… Но надо быть справедливым. Наполеон Бонапарт был человеком, одаренным необычайно щедро. Если даже ограничиться умением общаться с людьми — он прекрасно умел командовать солдатами, от роты до армии, он мог в беседе обольстить и добиться всего, чего желал, почти от любого собеседника. Нельзя же требовать всего! Бонапарт был беспомощен перед собранием депутатов…

Но ему не дали времени проявить свою бестолковость. Он просто не успел добраться до трибуны. Возмущенные депутаты с криками «Это беззаконие! Долой диктатора!» кинулись на него. Щуплого генерала хватают за шиворот, пихают в спину… Позже Бонапарт (точнее, его пресса) уверяла, что его хотели убить в Совете. Это чепуха. Если б хотели, то и убили бы, несколько минут он был вполне в их власти, да и возможность была, поскольку многие депутаты имели привычку носить при себе оружие. У них не было такого плана — это были просто рассерженные, даже разъяренные люди.

Гренадеры кое-как вытащили генерала из зала, и он кинулся к Сийесу: «Что делать? Они хотят объявить меня вне закона!» — «Они сами поставили себя вне закона», — хладнокровно ответил бывший член Конвента, который видал и не такие бури. Он посоветовал двинуть солдат, Бонапарт все еще колебался: план 18 брюмера, как и план декабристов, предполагал не военные действия, а одну лишь демонстрацию силы. Декабристам это стоило поражения, здесь заговорщики все-таки взяли верх, но все висело на волоске.

Наконец найден приемлемый план: за Люсьеном посылают десяток гренадеров, которые вытаскивают его из зала. Теперь можно представить солдатам дело в таком виде: здесь президент Совета пятисот и здесь же генерал Бонапарт, которому поручена охрана этого Совета; а в зале небольшая шайка терроризирует большинство Совета, надо эту шайку разогнать. На это солдаты пойдут, такое бывало не раз. Действительно, на это солдаты пошли — они двинулись в зал. Обошлось без крови, разве что несколько разбитых носов. Нескольким депутатам пришлось прыгать из окон первого этажа, остальных вытеснили из зала, но затем пошли их ловить: хотелось придать перевороту законность. Наловили несколько десятков, и те депутаты, которые имелись в наличии, наконец принимают декреты: назначаются ТРИ КОНСУЛА (Бонапарт, Сийес, Роже-Дюко) и две комиссии по 25 человек из числа членов Советов для выработки новой конституции.

Народ кричал: «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт!» Солдаты, разогнавшие депутатов, тоже думали, что они спасли Республику, и на обратном пути в Париж во все горло распевали революционные песни.

Переворот, пусть и со скрипом, но удался, и во главе государства встали двое: генерал Бонапарт и бывший директор Сийес, к которым для ровного счета добавили Роже-Дюко. Сийес пишет новую конституцию (наконец-то дошла его очередь!), если когда-то он был сторонником народного суверенитета, то десять лет революции решительно изменили его взгляды: теперь он предлагает формулу: «Доверие должно идти снизу, власть должна исходить свыше».

…Ничего не напоминает? А ведь очень похоже на формулу, которую примут через несколько десятилетий русские славянофилы-монархисты: «сила власти — царю, сила мнения — народу».

Между прочим, победители 18 брюмера нарушили традицию, согласно которой день переворота объявлялся великой победой Народа, и потому становился национальным праздником. Соответственно, праздников за последние 10 лет набралось множество: такими были и 14 июля (день взятия Бастилии), и 10 августа (свержение монархии), и 21 января (казнь короля), и 9 термидора (падение Робеспьера), и 18 фруктидора (еще один удачный переворот), и еще 3–4 подобных «дня». По новой конституции, все эти праздники были отменены: оставлены только два — 14 июля и День провозглашения Республики (22 сентября 1792 года, или начало года — 1 вандемьера по новому календарю).

Согласно новой конституции Бонапарт стал главой исполнительной власти (Первым консулом), Сийес же — главой Сената, т. е. законодательной власти. Вроде бы справедливый дележ…

Однако реальная власть очень скоро оказалась в руках Бонапарта. Прежде всего он забраковал первый вариант конституции, написанный Сийесом, по которому главе государства (на эту роль предназначался конечно же Бонапарт) давалось великолепное содержание, но не давалось достаточной власти. «Я не собираюсь играть роль откормленного борова, — заявил он, — если вы хотите такую конституцию, ищите себе другого». Шантаж удался, Сийес отступил, и вскоре он отходит на вторые роли. «Сийеса, — говорил Бонапарт… нет, уже не Бонапарт, а Наполеон… позже, — расстроило, что я похоронил его метафизические идеи, но он понял, что необходимо, чтобы кто-то правил, — и предпочел меня другим».

И согласно окончательному варианту конституции, вся исполнительная власть передавалась трем консулам, назначаемым Сенатом на 10 лет; но роль второго и третьего консулов сводилась к участию в обсуждении и, если угодно, записи особого мнения, решения же принимал Первый консул единолично.

Бонапарт был фантастически популярен в тот момент. Как сообщила «Французская газета» от 26 фримера, «Конституция провозглашена 24-го числа во всех округах Парижа. Одна из женщин, прослушав ее, сказала: „Я ничего не разобрала“. — „А я, — сказала ее соседка, — не проронила ни слова“. — „Ну, что же там сказано?“ — „Что у нас есть Бонапарт“».

Да, для очень многих, вероятно, для большинства, самым ценным было одно: «У нас есть Бонапарт». Люди, разочаровавшиеся в короле, в Генеральных Штатах, в Конвенте, в Директории, еще раз нашли своего героя, чтобы возложить на него надежды.

Были, конечно, и более осторожные люди, которые пока что видели в «дне» 18 брюмера только еще один переворот. Вот что писал, с изрядным скепсисом, один из таких людей своему сыну:

«Не велико геройство заставить выскакивать в окна стадо депутатов и штыками вырвать власть у людей, совершенно лишенных военной силы и не стоящих под защитой общественного мнения. Тот, кто, как Кромвель, изгнал ораторов и демагогов, должен уметь царствовать, как он. Кромвель брал в руки бразды правления в государстве, на которое никто не мог напасть извне. Там не было даже зародыша войны с иноземцами. А внутренние фракции он хорошо изучил и привык иметь с ними дело. Армия вся была за него, притом армия, уже 4 года игравшая самую видную роль в революции. Здесь ни одно условие не совпадает, и если через месяц не будет заключен мир, никакие заискивания не помогут, и герой падет, покрытый смехом, если не стыдом.

За обманутые надежды мстят ненавистью, презрением, унижением. Это идет непрерывно вот уже 6 лет. Всем совершателям переворотов воскуряли фимиам, пока думали, что учиненная перемена всем пойдет на пользу. Сколько похвал расточали этому гнусному Тальену, обрызганному кровью сентябрьских убийств, пока верили, что 9 термидора принесет с собой порядок, мир, справедливость — и как потом все это выместили на нем! Даже у Мерлена, после 18 фруктидора, разве не было приверженцев, и очень искренних? В нашей революции всегда достаточно было прогнать кого-нибудь и сесть на его место, чтобы завоевать общее расположение, по крайней мере, на 2 недели. Главное не в этом, а в том, чтобы удержаться, довести драму до развязки с честью и пользой для себя и к выгоде других. Эта задача еще не решена, и я желал бы, чтобы Б., окруженный метафизиками в политике и учеными светилами Института, дал нам эту, столь желанную, столь долгожданную развязку. Но я не надеюсь на это в такой мере, как другие известные мне лица, — и потому, что я измерил трудности, и потому, что я не ставлю этого человека так уж высоко, как его восторженные поклонники».

А как же Сийес?

Он становится просто одной из влиятельных фигур режима — сенатором, потом графом Империи. Бонапарт подарил ему имение Крон стоимостью 480 000 франков за то, что он «просветил народ своими сочинениями и делал революции честь своей бескорыстной добродетелью». Однако, приняв его, Сийес поставил свое бескорыстие под вопрос, что многим не понравилось. «Наконец-то Сийеса купили!» Был даже сочинен стишок насчет того, что «Сийес подарил Бонапарту трон, а Бонапарт Сийесу — Крон».

А ведь он не брал взятку — только не отказался от того, что ему давали. Иными словами, в отношении честности он, хоть и не равнялся Неподкупному Робеспьеру, но стоял на две головы выше большинства термидорианцев, которые воровали все, что плохо лежало, да и тем, что лежало хорошо, не брезговали. На фоне грандиозного воровства времен Термидора и Директории он явно выглядел белой вороной.

В 1815 году Сийес, благополучно прошедший через все революционные бури, в первый раз попал под репрессии. Правда, не слишком ужасные. Но как «вотировавший» (за казнь короля) он был изгнан из Франции и 15 лет вынужден жить в эмиграции, только Июльская революция 1830 года дала ему возможность вернуться. Он прожил во Франции еще 6 лет и умер в возрасте 88 лет в 1836 году.

Талейран однажды сказал: «Единственное чувство, которое действительно может повлиять на Сийеса, это страх». И действительно, хотя его жизнь была не только успешной, но, можно сказать, почти безоблачной — если сравнить с другими вождями революции, — но страх глубоко засел где-то в его психике. Незадолго до смерти он как-то сказал своей служанке: «Если зайдет господин Робеспьер, скажите ему, что меня нет дома».

Когда и почему «реформа» обернулась революцией?

Слухи о смерти могут быть двадцать раз «сильно преувеличенными», а на двадцать первый все же оказаться правдой. Вспомним, к примеру, как Советскому Союзу пророчили гибель и в 1920-е, и в 1930-е годы, не говоря уже о 1941-м. Все слухи оказались ложью. А потом, наконец, стали правдой.

Французскому режиму пророчили гибель не столь часто, как советскому, но и такое случалось. В годы Столетней войны казалось, что с Францией покончено; немногим лучше было в годы 40-летней гражданской войны между католиками и гугенотами в XVI веке. Наконец в царствование Людовика XV тоже был момент, когда казалось — вот-вот все рухнет.

Это было, когда по всей Европе громом отдавались сочинения Вольтера, Руссо, Дидро — называем только самые громкие имена. «После нас хоть потоп», — говорили тогда, надеясь только, что это случится после их смерти — на большее не рассчитывали.

В сравнении с кризисами XIV или XVI века проблемы Франции 1780-х годов казались пустяками. Ну да, были проблемы, но в сравнении с прошлыми веками это разве проблемы? Нельзя даже сказать, что совсем не было настоящих государственных деятелей. Многие министры были дрянными или ничтожествами, но были и люди широкого кругозора, вроде Тюрго, герцога Шуазеля или графа Верженна. Ну да, нет денег, нехорошо, но разве это катастрофа?

Конечно, все понимали: надо что-то менять. Надо устранять злоупотребления. Но никто не предвидел масштаба перемен, к которому приведет невинный созыв нотаблей в 1786 году.

Ведь даже и четыре года спустя, в 1790 году (шел уже, фактически, пятый год революции), — все важнейшие участники видели в событиях, как правило, только одну сторону. Так, Лафайет видел революцию как создание новой конституции (ее действительно написали, только она просуществовала лишь год) — это, дескать, главное, а все прочее — случайное и наносное. Король видел в происходящем прежде всего крупную реформу, герцог Орлеанский — крупный мятеж, что-то вроде Фронды на новый лад. Все они были в некоторой степени правы, и все были не правы в главном: принимали одну из сторон происходящего за суть события. Ну, а народ… народ, надо полагать, прежде всего радовался, что унижены сильные мира сего. И как всегда, жаловался на судьбу.

Так, может быть, правы те, кто утверждал, что революцию вызвало случайное стечение обстоятельств, ее можно было избежать?

Что ж, посмотрим вначале, каковы были субъективные факторы, предопределившие такой, а не иной ход событий.

На первом месте, вне сомнений, стоит фактор личности короля Людовика XVI.

Как мы помним, старший внук Людовика XV, герцог Бургонский, надменный и в то же время обаятельный, был, а точнее, мог бы быть истинным королем, «королем до ногтей», как сказано у Шекспира. Но он умирает в 1761 году. Это не создает проблемы наследия — у короля есть еще три живых внука, но Божий перст, трагедия Бурбонов в том, что герцог Беррийский (будущий Людовик XVI), был мало пригоден для трона.

Двумястами годами раньше, в годы гражданской войны французский гуманист и мыслитель Жан Боден, наглядевшись на правление слабых сыновей Екатерины Медичи, так писал о правителях вообще: «Если государь слаб и зол — то он создает тиранию, если жесток — организует бойню, если распущен — устроит бордель, если жаден — сдерет с подданных шкуру, если неукротим — высосет кровь и мозг. Но самая страшная опасность — интеллектуальная непригодность государя».

Впрочем, ту же мысль гораздо короче выразила народная мудрость: «Простота хуже воровства».

Вот этот-то непростительный грех «простоты» и стал губительным для короля и для королевской власти во Франции.

В годы кризиса король метался из стороны в сторону, обещал министрам поддержку — и бросал их в критический момент. Потом, когда революция стала неизбежной — он то пытался противиться ходу событий, то уступал. Уж делал бы что-то одно!

Королева была не чета королю. Намного более активная и энергичная, она была душой сопротивления революции. Но именно поэтому она также сыграла немалую роль в крушении режима.

Уж слишком ненавидели «австриячку». Причем ненавидела прежде всего аристократия — те, кто не был приближен ко двору.

Притом и ей был присущ тот же грех, что и королю: «интеллектуальная непригодность», она же «простота».

Можно поискать и другие частные обстоятельства. К примеру, важную, а может быть, роковую роль сыграла такая случайность, как болезнь двух министров, случившаяся уж очень не вовремя: как раз в момент созыва нотаблей, на рубеже 1786–1787 годов. Не заболей они, может быть, нотаблей удалось бы уломать, они бы согласились дать деньги, и… революции бы не было. Или она случилась бы в другое время и совсем в иных обстоятельствах.

Или армейская реформа. Суть ее для нас не так уж важна, но понятно, что поскольку она исходила от герцога Орлеанского, который всегда выступал на стороне прогресса, — ее идеи были прогрессивными. Притом герцог, постоянно фрондировавший, в тот момент был как раз лоялен, и король принял идею благосклонно. Вроде бы именно то, что требовалось: прогрессивная реформа…

А между тем все современники согласны с тем, что это улучшение стало одной из второстепенных причин успеха революции. В критический момент оказалось, что армия, в разгаре реформы не так надежна, как была. Как видно, система слишком прогнила…

«Но, — скажет читатель, — что ж вы все о мелочах и случайностях? А как же объективные факторы?»

Они были, а как же. Только при внимательном рассмотрении мы увидим, что едва ли не все объективные факторы носили какой-то… какой-то субъективный характер.

Перечислим основные.

Это, во-первых, век Просвещения и деятельность просветителей. Это стремление все поверить и все проверить Разумом. Это прочность режима, сыгравшая с ним очень злую шутку. Это недальновидность (мягко выражаясь) аристократии, которая, вместо того чтобы хранить столь благоприятный для нее режим, сделала все, чтобы его поломать.

И только один фактор можно назвать вполне объективным. Это народ, это роль парижского пролетариата. Но этот фактор появляется значительно позже, поэтому начнем с других.

Век Просвещения, дух Просвещения вроде бы не ставил целью уничтожение монархии. Скорее наоборот. Вольтер боролся с церковью, а отнюдь не с королем (и даже не с аристократией). Вообще просветители мечтали о просвещенном монархе, чтобы самим быть доверенными его советчиками — и уж никак не собирались быть полновластными хозяевами страны.

Просвещенный XVIII век, век Разума, был воодушевлен стремлением к идеалу. Прогресс идет быстрыми темпами. Всеобщее счастье — казалось тогда — уже близко, вот оно, за углом. И если оно еще не пришло, то виной тому обстоятельства, которые нетрудно преодолеть: злая воля отдельных аристократов, корыстолюбивые попы, которые нарочно, в своих интересах, обманывают людей, и тому подобное.

Вольтер, Руссо, энциклопедисты едко высмеивали претензии церкви и аристократов на привилегии. С какой стати они пользуются привилегиями? «Чем они их заслужили?» — риторически вопрошали критики. Все это было достаточно разумно. Но неизбежно вслед за этими вопросами должен был встать и следующий: «А почему Бурбоны управляют Францией? Чем нынешний (или другой) король заслужил свои привилегии?»

Но когда начинается борьба такого рода, то «лиха беда начало». Люди сами не замечают, как от критики «отдельных злоупотреблений» переходят к свержению режима.

Всем просвещенным людям казалось, что они уже знают, как построить идеальное общество. Что этому мешает? Устаревшие предрассудки, вроде христианской религии, устаревшие порядки (ancient regime — старый порядок) — и тому подобное.

И вот потому-то Учредительное собрание решило не просто исправить кое-какие злоупотребления, но перестроить все общество. «Мы уничтожим все злоупотребления, мы просветим народ — и построим общество на новых, разумных началах».

Торжеством этого нового, разумного порядка над отжившими свой век предрассудками был праздник Разума, устроенный осенью 1793 года. Так полагали эбертисты, их лидеры были казнены через полгода.

Робеспьер видел кульминацию нового, лучшего порядка в празднике Верховного Существа, устроенном в начале лета 1794 года. До падения Робеспьера и конца диктатуры якобинцев оставалось полтора месяца. Это падение означало конец Террора, но также и торжество воров и негодяев. Следующие 5–6 лет — это разгул казнокрадства, воинствующего аморализма и прочих прелестей. Разрушить старые предрассудки вроде бы удалось, но заменить старый порядок более разумным… Тут перестройщики потерпели полный крах.

Век Разума стремился проверить все — и государственное устройство в том числе — разумом. Вроде бы разумное требование. Но беда в том, что подобной проверки не смог бы выдержать никакой государственный строй.

Однако мы забежали далеко вперед, вернемся в предреволюционные годы.

Одна из важнейших предпосылок революции (опять-таки психологическая, но исключительно важная): революция обычно происходит тогда, когда все, происходящее в стране вызывает достаточно серьезное отвращение. Настолько серьезное, что даже те, кто прямо заинтересован в сохранении существующего режима, оказываются парализованы собственной антипатией к режиму и поэтому не оказывают серьезного сопротивления. Об этом писал, к примеру, свидетель Революции 1848 года А. де Токвиль.

И в результате многие из аристократов переходят на сторону революции. Одни делают это из высоких побуждений, как Лафайет; другие думают прежде всего о себе (как Талейран); а у многих, как у Мирабо, то и другое идет в сложном переплетении. Но так или иначе, правящий класс оказывается расколот.

Впрочем, большинство аристократов (или, как тогда говорили, «привилегированных») вели себя совершенно иначе. Но и здесь приходится констатировать: объективный фактор аристократических привилегий вел себя… как-то субъективно.

Все предреволюционные годы аристократия думала только о том, как бы расширить свои привилегии. «Какая безумная политика! — скажем мы. — Как можно было быть столь неосторожными?» Оказывается, можно.

Тут очень важную — и роковую — роль сыграло то, что династия столько времени просидела на троне, столько бед пережила благополучно. Потомки Гуго Капета занимали трон с 987 года — восемьсот лет, уникальный для Европы срок (дольше, кажется, только японские микадо).

Трудно было поверить, что этому придет конец. Ну да, есть трудности, есть кое-какие опасности, но «ничего серьезного династии угрожать не может», думали все. И раз так — можно безбоязненно расшатывать систему, расшатывать трон.

Под конец аристократы даже повели себя геройски. Принцесса Ламбаль вернулась из безопасной Англии, чтобы попытаться помочь королеве — и заплатила за это жизнью. В решающий день 10 августа немало «бывших» дворян вспомнили о том, что они — дворяне и явились ко дворцу, чтобы защищать короля.

Но было бы разумнее для них двумя-тремя годами раньше отказаться от части — только части! — своих привилегий. Но все мы крепки задним умом. Когда дворяне сплотились вокруг трона — было уже поздно.

К тому же главные действующие лица этой драмы слишком хорошо знали историю…

Существует популярное рассуждение насчет того, что «главный урок истории состоит в том, что никто из нее не извлекает уроков», о том, что «тех, кто не выучил урок истории, она заставляет пройти тот же курс вторично», и так далее, и тому подобное.

Но это не совсем так. Или даже совсем не так.

Историю в те времена учили все. Более того: все учителя объясняли им, что знать ее нужно для того, чтобы избежать сделанных ранее ошибок. Король, министры, аристократы 1780-х годов были людьми образованными, знали уроки истории, и думали, что сумеют ими воспользоваться — по крайней мере, будут о них помнить.

Увы! Те, кто пытался избежать ошибок истории, как правило, оказывались в положении дурака, которого побили за то, что он рыдал на свадьбе. Он, как известно, решил, что «в следующий раз будет умнее», и, попав на похороны, пустился в пляс…

Вернейший способ сделать новую ошибку — это сказать себе, что «в следующий раз я поступлю так, как мне подсказывает урок истории».

Об одном негативном результате знания истории сказано выше: все слишком твердо знали, что режим очень прочен, свергнуть его явно невозможно, а потому его можно расшатывать.

И не боялись? Немножко боялись. Но…

Но, думали современники, если какая-то опасность для трона и есть, то она конечно же исходит от аристократов. Так всегда было во французской истории.

Король, королева, министры — все хорошо знали, что опасность для трона всегда исходила от аристократии. Будь то Фронда (150 лет назад), или Лига общественного блага, которая в XV веке едва не сбросила с трона Людовика XI, или — если уж забираться в глубь истории — VIII век, когда династия «палатных мэров» забрала всю власть и в конце концов отстранила от престола законную династию Меровингов. Во всех случаях народ либо был пассивен, либо играл роль послушного орудия в руках знати.

Соответственно, почти до самого конца боялись не народа, а аристократии. Почти до самого конца королева была уверена: настоящая оппозиция исходит от знати, а все прочие — это «подкупленные канальи, которых всегда можно перекупить». Даже когда народ прямо выступил на историческую сцену — при взятии Бастилии, во время «похода женщин» в октябре 1789 года — все равно королева, да и король были уверены: это все золото герцога Орлеанского, это все интриги Лафайета. «Он хочет стать мэром Парижа для того, чтобы стать потом палатным мэром», — говорила Мария Антуанетта — и своими интригами добилась того, что вместо маркиза Лафайета мэром стал жирондист, намного более радикальный Петион.

Представление о том, что во всем виновны аристократы, держалось долго. Но еще дольше держалось сентиментальное представление о «доброте народа». Еще в 1793 году на суде один из жирондистов, Ласурс, сказал: «Я умираю в день, когда народ потерял рассудок, вы погибнете в тот день, когда рассудок к нему вернется».

Я назвал это представление сентиментальным не случайно. Именно к концу XVIII века стиль рококо сменился сентиментализмом, вся Франция зачитывалась Руссо. Королева завела себе ферму, на которой она чуть ли не самолично доила корову, как простая пастушка.

Позже, у русских народников, та же любовь к народу и комплекс вины перед ним приняли почти истерические формы, вроде «пусть нас секут — мужиков секли же!». Это-то чувство вины, в конечном счете, и не позволило интеллигенции противостоять ужасам революции. Во Франции любовь к народу не принимала столь «острых» форм, но и во Франции вся знать в большей или меньшей степени верила в то, что народ страдает (это была совершенная правда), что его надо освободить от страданий и что как только это будет сделано — добрый народ еще больше полюбит короля, королеву и вообще всех своих благодетелей.

Большей ошибки трудно было совершить. Я, разумеется, не хочу сказать, что надо было все оставить как есть, но, занимаясь реформами, следовало бы предвидеть опасности.

Как заметил Токвиль (но он это заметил много позже, наученный опытом), самый опасный момент для плохого режима — это когда он пытается преобразоваться, стать хорошим. До сих пор все считали зло неизбежным и неустранимым, теперь злоупотребления, существовавшие столетиями, вдруг кажутся невыносимыми — поскольку возникла надежда от них избавиться. И сколько ни устраняй злоупотреблений прежнего режима — это ведет к тому, что оставшиеся (а что-то ведь всегда остается) кажутся особенно возмутительными.

Однако народа не опасались. Отчасти потому, что его считали добрым и сентиментальным, преданным своим добрым господам (ну, конечно, все знали и понимали, что не все господа — добрые, но это и есть вина господ перед народом). Отчасти же потому, что помнили: все предыдущие революции шли сверху, не снизу.

Так например, Жакерия — самое крупное и самое опасное народное выступление против власти — продолжалась какой-нибудь месяц, тогда как Столетняя война длилась 129 лет, Фронда — добрых 10 лет и так далее. Так что представление о том, что главная опасность исходит от знати, а не от народа, было ошибкой грубой, но в какой-то мере простительной.

Роль Парижа была решающей в революции — и далеко не в первый раз. Причем интересно, что начинались мятежи, как правило, все-таки в провинции — и уж потом перекидывались в Париж.

Как пример можно вспомнить восстание «майотенов» (молотобойцев). Это произошло на 45-м году Столетней войны, в 1482 году. Мятеж начался в столице Нормандии Руане. Знатные виноторговцы, узнав о новом налоге на вино, решили возбудить народное сопротивление, но компрометировать себя не хотели. Они обратились к ремесленникам и мелким купцам: мол, стыдно подчиняться новому налогу — и напоили всех дармовым вином. Тут же толпа кинулась в ратушу, начала бить в набат — и началась знаменитая «Гарель»: грабежи, убийства (убито было, впрочем, не очень много людей: несколько чиновников и сборщиков налогов).

Конфликт в Руане удалось притушить. Мальчику-королю (Карлу VI было тогда 14 лет) посоветовали не раздувать репрессий, богатые буржуа Руана направили королю прошение о помиловании, а главное, пообещали определенную сумму денег в обмен на прощение. Словом, кое-как порядок восстановился. Но тем временем в очередной раз начал бунтовать Париж.

Люди бегали по улицам и призывали соседей к оружию «за свободу страны». Толпа вломилась в ратушу (или, как она называется в Париже, в Отель-де-Виль) и захватила там 3000 боевых молотов, которыми обычно пользовалась полиция (по-французски молот — maillet, отсюда и название восставших). Майотены гонялись за всяким, кто был так или иначе связан с налогами, и резали их, заодно разграбили и еврейский квартал.

А в выигрыше, в конечном счете, оказались состоятельные буржуа. Им хотелось, с одной стороны, усмирить восстание, но с другой — добиться тех или иных уступок от короны. И в общем, им это удалось. Они сформировали собственное ополчение, противостоящее бунтовщикам (но также и королевским отрядам, буде это понадобится), и в итоге руками бунтовщиков добились, чего хотели, от короны, а мятеж был подавлен.

Точно так же Париж восстал во времена религиозных войн XVI века (кстати замечу, что знаменитая Варфоломеевская ночь была не столько заговором знати, желавшей перерезать гугенотов, сколько полустихийным восстанием католического Парижа против гугенотов. Это, разумеется, никак не смягчает вину убийц, но вину надо возлагать на тех, кто действительно виноват). Проходит еще сто лет — Фронда опять опирается прежде всего на Париж…

Но все это, думали в 1780-е годы, было давно. «Давно и неправда», — как любят говорить в наше время. В Париже давно уже наведен порядок; когда в 1780 году в Лондоне вспыхнули беспорядки (так называемый «гордоновский мятеж»), современник писал, что «в столь хорошо охраняемом городе, как Париж, подобное было бы невозможно».

Сейчас, после парижских революций 1789-го, 1830-го, 1848 года, читать это странно. Но современник был прав: действительно, ни в 1786-м, ни даже в 1788 году серьезные беспорядки, а тем более восстание в Париже было бы невозможно. Это стало возможным только тогда, когда прочный и вроде бы несокрушимый режим был уже расшатан настолько, что оставалось дать ему лишь один хороший толчок, чтобы он рухнул.

Пролетариат Парижа выступил на историческую сцену только в апреле 1789 года, то есть сравнительно поздно. И именно поэтому парижские пролетарии сыграли решающую роль в Великой революции между 1789-м и 1795 годом.

Все «великие дни» революции — вы можете относиться к ним с восхищением, сдержанно или резко отрицательно — но факт, что всюду главную роль играл народ Парижа, или, правильнее сказать — парижский пролетариат. Так было и в день взятия Бастилии 14 июля 1789 года, и в день «марша женщин на Версаль» 5–6 октября того же 1789 года, и в «дни» 20 июня и 10 августа 1792 года, когда был свергнут король, и 31 мая 1793 года, когда пали жирондисты, и наконец, 1 прериаля III года (20 мая 1795 года), когда парижский пролетариат поднялся в последний раз — и проиграл.

И те же пролетарии через полвека будут играть ведущую роль в революциях 1830-го и 1848 годов. И можно с уверенностью сказать, что не будь этих событий — марксистского учения вовсе бы не было или оно имело бы совершенно иную форму.

Марксисты тоже усвоили уроки истории. Они поняли, что общество разделено на классы, что эти классы имеют разные интересы… и так далее, смотри по советским учебникам. И все это было, более или менее, правильно. И опять привело к тому же положению дурака, который пустился в пляс на похоронах.