Родители мои родом из Ставропольского края: мама Татьяна Ивановна Мокроусова, из крестьянской семьи, а отец, Юлий Рудольфович Швагерус, немец по происхождению, родился в семье кожевника в селе Иноземцеве недалеко от Пятигорска. Предки мои по линии отца жили в тех краях со времен Екатерины II, которая переселила немцев из Европы на Северный Кавказ. Образовалась колония Каррас, а проще – Иноземцево, название которого говорит само за себя. Немцы всегда отличались трудолюбием, были деловым народом, знающим многие ремесла. Вот и дед мой обучил детей своих кожевенному делу. Папа стал разъезжать по деревням и выделывать кожи.

Родилась я в 1924 году, принесшем с собой страшный голод. Городская жизнь была невыносимо тяжелой, и мама в надежде на то, что в деревне отец всегда найдет работу по специальности и обеспечит семье кусок хлеба, стала уговаривать его переехать в село Новоселицкое, где жила вся ее родня. И действительно, папа поступил писарем в контору, а по вечерам занимался выделкой кож – тяжелым, изнурительным трудом, как я поняла позднее. Но, ничего не поделаешь, нужно было обеспечивать семью. Естественно, со всех сторон пошли заказы, и папа стал неплохо зарабатывать. Мы купили лошадь, корову, поросенка. Обзавелись хозяйством и по тем временам зажили крепкой жизнью.

«Летний дождь, летний дождь Моей души омоет рану».

Но начались разговоры о коллективизации, и пришлось собираться назад, в город. Отец туда вернулся в 1928 году, устроился на работу, а через год забрал маму и нас (к тому времени родился мой брат Володя). Мы везли в город корову, телку, зерно и были уверены, что первое время проживем безбедно… Однако процесс раскулачивания коснулся и городских жителей, нас в том числе. И только когда мама привезла из деревни документы, подтверждающие, что ее родные своего хозяйства не имели, всю жизнь батрачили да к тому же два ее брата погибли на фронте в Гражданскую войну, нас оставили в покое (хотя с коровой пришлось расстаться).

Постепенно налаживалась наша городская жизнь в Минеральных Водах. Семья была небогатая, но очень дружная. Отец, музыкально одаренный человек, играл в самодеятельных спектаклях. Даже во время нашей деревенской жизни, когда он занимался тяжелым физическим трудом, папа тем не менее находил в себе силы для организации самодеятельности, ставил пьесы и сам в них играл. Мама была обременена хозяйством, обшивала семью и поэтому была в стороне от папиных увлечений.

В нашей семье всегда думали прежде всего о детях; родители по возможности старались ни в чем нам не отказывать. В доме никогда не было дорогих вещей (мама купила, помню, дешевый коврик, повесила на стену и была очень довольна), но, если в Пятигорск приезжал цирк или зверинец, родители на сэкономленные деньги везли нас на представление. Ездили мы и в Железноводский парк. Отец вообще очень много внимания уделял детям, с удовольствием занимался с нами… О детстве у меня самые радостные, самые светлые воспоминания.

В школьные годы я много читала, любила музыку, театр. С первого класса участвовала в самодеятельности: танцевала, пела, играла на разных инструментах.

В 1939 году папе наконец дали квартиру в Пятигорске, которую мы очень долго ждали, но прожили в ней менее двух лет – началась война. Мне было тогда семнадцать лет. Помню, я не очень горевала: как и все вокруг, была уверена в нашей скорой победе. Прошло немного времени с начала войны, и мы были ошеломлены неожиданным сообщением: нас как немцев, а значит, врагов, выселяют в Сибирь. Не учитывалось даже то, что в городе папа был очень нужным человеком: работал на телеграфе сразу на четырех аппаратах, сидел по ночам, сутками не выходил с дежурства… Я никак не могла в это поверить. Помню, спросила:

– Почему с нами так поступают?

– Мы ничего не знаем. Это приказ «сверху», из Москвы. Через четыре дня будьте готовы к выезду. С собой можно взять по пятьдесят килограммов на человека.

– А остальное?

– Остальное не наше дело. Продайте, выкиньте.

Я в то время была комсомолкой, безоговорочно верила в коммунистические идеалы. Этот случай потряс меня, перевернул все мои мысли. Я прибежала домой, схватила комсомольский билет и разорвала его на мелкие кусочки. С тех пор я совершенно другими глазами стала смотреть на мир, научилась думать, анализировать, иметь свою точку зрения.

Итак, что за четыре дня можно сделать? Всего по пятьдесят килограммов на человека! Что продали, что отдали, что выбросили. Мама к тому времени уже имела горький жизненный опыт (она перенесла два голода – в 1922 и 1933 годах) и, предвидя, что впереди нас ждал еще один – военный, сказала:

– С собой необходимо взять продукты.

Купила, что смогла, сухарей насушила. Мы в то время только завели пчел, пришлось и их продать; нарезали соты, сложили в бидон… Все это нам потом очень пригодилось. Мама запаслась лекарствами, соляной кислотой на случай цинги. В Пятигорске мы были вынуждены бросить всю мебель. С собой взяли только одежду; два года в Сибири мы жили на то, что меняли ее на молоко и картошку. Денег с нас никто не хотел брать – кому они тогда были нужны! Сейчас рубли называют деревянными, а тогда я не знаю, какими они были, глиняными, наверное, что рассыпаются сразу.

Перед отъездом папа предлагал:

– Татьяна, разведись со мной формально, и ты останешься дома, в Пятигорске!

Кстати, многие так и делали. Жены разводились с мужьями, дети отказывались от отцов, которых отправляли на выселение одних. Папа и мне предложил отказаться от него. Ведь когда я получала паспорт, Гитлер уже вовсю развернулся на Западе. Отец уговаривал:

– Пишись «русская».

Я допытывалась:

– Зачем?

Он не объяснял, а просто настаивал:

– Пишись «русская»!

Видимо, он интуитивно чувствовал или, вернее, оценив ситуацию, пришел к выводу, что будет гонение на немцев. Так я и записалась – «русская», по национальности мамы. Но отказаться от отца, пусть он и сам предлагал мне это, поступиться своей совестью я не могла. Не могла!

– Как же я могу от тебя отречься? Я так тебя люблю! Я вижу, как ты всю жизнь трудишься. Ты честный человек, не вор, не убийца. Как же я от тебя отрекусь?!

– Дочка, да это формально. Хоть в квартире останетесь.

Он всю жизнь ждал эту квартиру в Пятигорске. Только дали, двух лет не прожили – выселили. Но мы с мамой отказались от сделки с совестью. Мама сказала тогда:

– Мучиться, страдать – вместе! Заболеешь ли ты, случится ли что с тобой, мы всегда будем рядом, и тебе будет легче с нами. Как нам без тебя? Мы будем скучать, переживать. Что нам – стеречь эту квартиру? Нет! Страдать – так вместе, и куда ни повезут – вместе!

Она рассуждала, как в свое время жены декабристов, и я была с ней согласна. Отец хоть и продолжал нас уговаривать, но до чего же ему было приятно, что мы от него не отступились! Он был так благодарен нам за это, говорил:

– С вами – хоть куда!

Так и отправились все вместе. Целых два месяца во вшивых товарных вагонах ехали в Сибирь. Привезли нас в Томскую область, в деревню Усманка – тридцать домов, население в основном старики и дети, мужчины воевали на фронте.

– Фашистов привезли! Врагов привезли!

Подошли с насмешками, и пришлось нам прямо-таки завоевывать должное к себе отношение. Папа ходил по домам, разговаривал с людьми, стараясь рассеять о нас плохое мнение. Какие же там люди забитые! Я посмотрела – Господи! Бедные люди, в таких уголках они ничего не видели, не знали. Там уже за пять лет до войны не было хлеба – давали по 60 граммов на трудодень. А уж как война началась, так и вовсе голодали и голодраными были. Правда, от старого времени оставалось несколько обеспеченных семей, но – единицы.

В деревню вселили три немецкие семьи: беременную женщину с мужем (мама принимала у нее роды, и новорожденная в честь нее была названа Татьяной; если она сейчас жива, дай ей Бог здоровья!), папиного двоюродного брата, дядю Адольфа с семьей – женой и двумя девочками, и нашу семью. Дядя Адольф был совершенно больным человеком, и поэтому его не взяли на трудфронт, а папу и дядю Яшу, мужа беременной женщины, забрали. Папа прожил с нами всего шесть месяцев.

Что же получилось? Мы-то думали быть с ним вместе, разделить трудности ссылки, а остались одни на чужой стороне. Работали в колхозе, от работ не освобождали даже больную маму (у нее уже тогда было плохо с сердцем). Останься мы дома – жили бы среди друзей и родных. До Пятигорска мы десять лет прожили в Минводах, рядом была станция Иноземцево, где я родилась, где родились папа, бабушка и еще какие-то прапрабабушки… И хотя в начале войны бабушку, ее братьев и сестер выслали, но родню, кто имел русскую фамилию, оставили. В ста километрах от Пятигорска по сей день есть Новоселицкий район, а в нем – село Новоселицкое, где родилась моя мама, где жили мои родственники, где мои двоюродные сестры и племянники живут до сих пор… Оказавшись в далекой Сибири, мы чувствовали себя как бы выброшенными на необитаемый остров. Работая от зари до зари, очень тосковали по папе, который в письмах сочувствовал нам: «Что я вам говорил! Не послушались меня и теперь расхлебываете. Я один, без вас. Да и вы без меня на чужой стороне…»

Однако нам удалось очень быстро обрести друзей среди сибиряков. Для меня в семнадцать лет оказаться в глухой деревне после городской жизни было серьезным испытанием. Первое время я была очень растеряна. Потом поняла: если уж попала в глухомань, придется как-то пристраиваться к деревенским девчонкам: других-то не было. Приходилось так себя вести, чтобы они не то чтоб полюбили меня, но по крайней мере зауважали. По вечерам сельские ребята собирались в конторе, где, как правило, шла болтовня ни о чем. Мы с братом тоже приходили к ним и научили их тем играм, которые знали сами. Я собирала ребят вокруг себя и рассказывала им о том, что успела увидеть и узнать. Эти забитые и малограмотные ребята имели образование по 3–5 классов, в школу ходили за семь километров, десятилетку из них никто не окончил, потому что нужно было ехать в район за сорок километров, а это далеко не каждому было по карману. Ведь нужно было оплачивать квартиру, продукты привозить. А транспорт какой был? Лошади, только лошади, да и тех не давали в колхозе – берегли для работ. Библиотеки в деревне не было, ребята ничего не читали, мало что видели и слышали, поэтому черпали из моих рассказов много нового и интересного. Часто восклицали:

– Ой, неужели? Не брешешь?

Это очень меня приободряло, побуждало к новым рассказам. Мне было приятно, что я могу открыть им что-то новое, научить чему-то.

На выселении я прошла трудовую школу. Работали в колхозе. Заработанных трудодней на питание не хватало. Приходилось ходить пешком за 40–60 километров в дальние, более богатые деревни – обменивать наши вещи на продукты. Оказалось, сибиряки – добрый, гостеприимный народ. В какой бы дом мы ни постучали, нам нигде не отказывали в ночлеге. Наварят чугун картошки, сами садятся и нас приглашают.

Тяжелые были времена, но я не унывала. Я сейчас пытаюсь понять, что же меня в то время поддерживало? Прежде всего, конечно, молодость, а еще – ответственность за маму и брата. Маме было очень горько, тяжело. Я старалась, как могла, облегчить ее жизнь. Однажды, помню, она плакала, тоскуя о папе, и я спросила:

– Ну что ты плачешь: папы нет рядом, но мы-то с тобой?

– Дочка, не дай бог, чтобы ты когда-нибудь рассталась вот так с мужем. Вы – это вы, дети, а папа – это папа, тебе не понять…

Я вспомнила об этом разговоре, когда умер Владимир Максимович, отец Володи и Игоря. Я тогда ужасно горевала, и друзья пытались меня успокоить:

– Тебе нужно жить для сыновей, смотри, какие они у тебя хорошие…

Вот тогда-то я и прочувствовала, что любовь к детям – это только одна сторона любви, а любовь к мужу – иная… Мы понимали, что всем в то время жилось трудно. Война есть война. Работать в колхозе было очень тяжело. Но надо – значит, надо.

Как-то приходит к нам бригадир и говорит:

– Сегодня надо быть на самом дальнем поле, Татьяна Ивановна, не можете ли вы пойти с ребятами, я всех своих уже разослал.

Заставить нас он не мог – мы не колхозники были; но бригадир был такой душевный человек, что отказать не было никакой возможности. Собирались и шли на дальнее поле. Как ни трудно было, но понемногу нам удалось приспособиться к деревенской жизни. Однако жить спокойно и там не дали. Через некоторое время пришла первая повестка с приказом явиться на призывной пункт для отправки на трудфронт (тогда отправляли на шахты или военные заводы). Мама в то время тяжело болела – было плохо с сердцем. Оторвали меня от мамы; она осталась в деревне, а я приехала на призывной пункт. Сижу в коридоре, плачу. Подошел один из организаторов, спросил:

– Что случилось? Почему так плачете?

– Меня забирают на работы, а в деревне остались младший брат и мама больная, не знаю, выживет или нет.

Непонятно почему, но в тот раз меня отпустили домой. Может быть, дело решило то, что по паспорту я русская. Возвратилась домой. Через некоторое время опять приходят повестки маме, мне и тете Элеоноре, папиной снохе. Дома оставались одни только дети: мой брат четырнадцати лет, две дочери тети Элеоноры, одиннадцати и девяти лет. Дядя Адольф умер почти сразу после приезда в Усманку. Собрали мы детей в одной избе и оставили их одних на чужой стороне. Целый день мы провели на призывном пункте – шла сортировка. Русских людей с немецкой фамилией оставляли. Тетю Элеонору забрали, а нас с мамой отпустили. Вернулись мы домой. В скором времени пришло известие, что тетя Элеонора попала на шахте в обвал и погибла. Ее дочери, круглые сиротки, стали жить с нами, не могли же мы их бросить.

В то время за мной начал ухаживать деревенский парень – Николай. Мама подрабатывала шитьем, обшивала их семью, а они расплачивались с нами продуктами: то муки подбросят, то картошки. Николай – парень хороший, не пил, не курил, но очень уж был застенчивый. Стеснялся того, что он деревенский, а я городская. Сначала Николай и не думал ко мне свататься, тем более что мы с мамой все время рассуждали о том, что, дескать, война к концу идет и, как только она кончится, мы сразу уедем домой. Но вот пришла третья повестка.

– Сушите сухари, готовьтесь. В скором времени, может быть, к осени, вас заберут.

На этот раз повестка пришла и на моего младшего брата Володю: ему исполнилось пятнадцать лет. Дома, в деревне, оставались две девочки – Ирма и Вильгельмина. К тому времени мы все вещи уже обменяли, ничего не осталось. Выменяли корову, картошку посадили. Думали, что на зиму хоть картошкой и молоком будем обеспечены. Но корову предписывалось сдать в колхоз, а картошку ссыпать в колхозный амбар.

– Вот вернетесь с работ, корову выдадим, пусть не вашу, а колхозную. Картошку, сколько сдадите, вернем, чтобы вы не на пустое место приехали.

Но мы в это не верили – помнили, как у нас на Кавказе отобрали приемники: по радио выступал Гитлер. По-видимому, боялись, что мы откликнемся на его призывы. Так до сих пор нам эти приемники и «отдают»… Вот в этот момент наконец-то Николай и решился посвататься ко мне.

– Оля, выходи за меня замуж. Возьмешь русскую фамилию, останешься в деревне и все твое хозяйство останется при тебе. Родных заберут на шахты, ты сможешь им помочь: продукты будем посылать, навещать их. За девочками приглядывать будешь, без тебя ведь они погибнут.

Действительно, тогда посылали в Киселевск, на Кемеровские шахты, в Прокофьевск – все это за четыреста километров от того места, где жили мы. И вот, оказавшись в безвыходном положении (а разорены мы были начисто), я решилась на отчаянный шаг – выйти замуж за Николая, сохранить оставшееся имущество и этим спасти детей, а может быть, и жизнь мамы с братом. Тогда мне казалось, что это был единственный выход. Я посоветовалась с мамой. Помню, она заплакала и спросила:

– Ты его хоть любишь?

– Ну какая тут любовь? Надо думать – как выжить. Николай хороший парень. По всей видимости, будет хороший семьянин. Настоящий сибиряк. Работяга. Я его никогда праздным не видела. Сено у него всегда накошено. Дров заготовлено на две зимы. Бригадир рыболовецкой бригады, значит, рыбой будем обеспечены. С ним я не пропаду и вам сможем помочь.

Так я и вышла замуж за Николая, а маму с братом отправили на шахты в Прокофьевск. Я оптимистка, в любой ситуации всегда нахожу хорошее. Зажили мы с Николаем дружно. Свекровь у меня прекрасная была: очень сочувственно относилась ко мне, жалела. Я это очень ценила тогда и дала себе слово, что к своим невесткам, если они у меня будут, постараюсь относиться так же доброжелательно. За все время выселки я наконец-то наелась в их семье вдоволь.

Почему мой муж во время войны оказался в деревне, а не на фронте – надо пояснить особо. Муж мой был из семьи середняков. Его дед с четырьмя сыновьями успешно управлялся с хозяйством, не используя наемных рабочих. У каждого сына было по лошади. При раскулачивании середняков приравнивали к кулакам: всех родственников мужа во главе с дедом отправили в Нарым. Дед погиб, а остальные со временем вернулись инвалидами, подорвав здоровье. Отца моего мужа как сына кулака не брали на фронт, и Николая по этой же причине два раза возвращали с призывного пункта. Вот он и жил в деревне – рыбачил. Потом его пригласили на работу в другой район – на реку Чулым. По законам военного времени он должен был сняться со старого учета и стать на новый в трехдневный срок. Не знаю, по какой причине он не успел обернуться в положенное время. Сначала я не знала об этой новой беде. Потом как снег на голову пришло известие, что муж объявлен вне закона и вынужден скрываться. Его искали повсюду. Приходили к нам домой с обысками, издевались над нами. Естественно, он и сам был не рад создавшемуся положению, при первой возможности собирался объявиться где-нибудь и попроситься на передовую. Я знала, где он находился, но, конечно же, выдать его не могла – ведь его расстреляли бы. Не могла я взять такой страшный грех на душу. Скрывала я его, что греха таить! Пробовали говорить со мной и по-хорошему, но я не сдавалась. Тогда решили взять испугом. Однажды в гостях у подруги меня внезапно арестовали, пригрозили тюрьмой, большим сроком, сказали, что не отпустят, если не подпишу бумагу о том, что обязуюсь указать властям местонахождение моего мужа, в противном случае буду считаться изменником Родины. Я была в отчаянии и подписала эту бумагу, тем самым подписав себе приговор: естественно, я и не думала выдавать мужа!

Меня отпустили, и я побежала домой. А бежать надо было четыре километра лесом. В полночь я летела по лесной тропинке, как на крыльях, не чувствуя ни страха, ни усталости. Только все оглядывалась – не бегут ли за мной, не выследят ли мужа. Главное – успеть предупредить. Прибежала к своей избе, осмотрелась – кажется, «хвоста» нет. Переночевала – тишина. Утром приезжает рыбак:

– На перекате – милиция, два милиционера стоят…

У меня сердце кольнуло – выставили дозоры. Надо собираться и бежать к мужу – скорей, скорей! Надела второй сарафанчик, сапоги – в лес ведь шла. Даже котомочку побоялась взять с собой. Перебралась на лодке на другой берег Яи. Иду лесом и для виду напеваю – может, за мной следят… У нас с мужем было условное место, где мы с ним встречались. Осторожно подошла, дождалась мужа, бросилась к нему:

– Бежим! Может быть, за нами следят…

За эту ночь мы ушли за 20–30 километров от того места. Назавтра в полдень – время, когда я его должна была выдать, разобрал меня смех: думаю, что же они теперь там делают? А они подождали, подождали и поехали к свекрови, перевернули у нее все. Опросили в округе всех немцев – меня искали.

Муж продолжал скрываться, и я была вынуждена скрываться вместе с ним. Жили в лесу, в землянке. Что мне пришлось вынести за это время – просто не могу вспоминать. К моему несчастью, я забеременела. Шли месяцы, в лесу уже невозможно было оставаться в таком положении. Нужно было перебираться к родственникам мужа, которые жили в другом районе, за пятьсот километров. Николай пошел в деревню, чтобы взять мне что-нибудь из продуктов и одежды на дорогу. Пришел к соседке, у которой я перед побегом спрятала вещи, а там – засада. В Николая стреляли, ранили в живот. И он, думая, что рана смертельная, застрелился, чтобы не мучиться…

Что делать?! Единственный выход – добраться до родственников мужа. Села на поезд, «зайцем», конечно. Ехала в тамбуре товарного вагона. Однако скоро мое путешествие по железной дороге закончилось. Пошла пешком. Идти надо было километров девяносто. Нашлись добрые попутчики – дядечка с мальчиком лет двенадцати. Они сами ели и со мной делились. И вот идти осталось совсем немного. Мои попутчики предложили:

– Осталось всего четыре километра. Ты иди потихоньку, с отдыхом, а мы побежим вперед. Хозяйку предупредим, она баньку истопит.

Но силы были на исходе: все-таки беременность около семи месяцев. Сдвинусь с места и стою, не могу идти. Отсижусь, отлежусь, поднимаюсь, а ноги подкашиваются… Этот путь я на всю жизнь запомнила. Дело в том, что я его проползла на четвереньках. Когда приползла, было уже темно-темно. Мой попутчик вышел навстречу:

– Что с тобой?

А я уже и говорить не могла. Поднял он меня, привел в избу, накормил. Отвели в баню, помылась я, уложили на чистую постель. Господи! Я так, по-человечески, давно уже не спала. Утром проснулась оттого, что мне в глаза попал солнечный зайчик. Никого нет, а на столе записка: «Оленька, кушай, а узелок возьми с собой в дорогу». Тут же сметана, молоко, шанежки деревенские (шанежками в Сибири называют ватрушки с картошкой). Прежде чем приступить к еде, я расплакалась: совсем простые люди, а такие добрые – поверили мне, оставили в доме одну. Поела, взяла приготовленное в дорогу, вышла из дома, дверь на щеколду закрыла и думаю: «Господи, а вдруг после меня кто-нибудь войдет и что-то возьмет, а подумают на меня!»

Отошла подальше и опять залилась слезами: Боже мой, куда же я иду? К матери родной, к тетке, к сестре? Иду, по сути, к чужим людям, родным мужа. Николай застрелился. Кто я им? Вопреки сомнениям приняли меня хорошо. Но долго прожить там мне не удалось: выдал человек, который провожал меня в этот путь. И вот меня, беременную, арестовали, прогнали двадцать километров пешком, и начались мои мытарства по кпз и тюрьмам.

В кпз, видно, с дороги, начались схватки. Вызвали дежурного, и в сопровождении милиционера меня отправили в больницу. Родился мой первенец – сын Виктор. Находилась я в палате под присмотром милиционера, который был со мной в больнице все время, пока я там лежала с ребенком. Спал со мной в одной комнате на соседней кровати, а пистолет под подушку ночью прятал.

– Вот ты спать ложишься, а вдруг я ночью захочу убежать?

– Господи, да куда же ты от своего ребенка побежишь?

Из больницы нас некому было встречать. Ребенок голенький. Дали мне кусочек старого одеяла и одну пеленочку. Завернула я сына голенького в пеленочку и отправились в кпз. Так и жили мы в камере. Одежды не было никакой: только то, что на мне и ребенке. Однажды подселили к нам в камеру семнадцатилетнюю воровочку – такую веселую, бойкую девчонку. Увидела она нас:

– Ой! Что это у вас ребенок совсем голый?

Ольга Юльевна в музее Игоря Талькова в Черниговском переулке (Москва)

А у нее такой большой красный платок на плечи был накинут. И вот эта девчонка стала кулаком стучать в дверь, звать надзирателя:

– Дайте ножницы! Иголку с ниткой! Сейчас мы ребенка одевать будем.

Быстро расстелила платок, выкроила распашонку, капорчик.

– А штанов тебе не надо, тут ты писать будешь.

Такая хорошая девчонка! Обманули ее, дурочку, воровать подучили, она и не устояла. А так – ребенок совсем еще!

Кормили меня ужасно. Раз в сутки – баланда из свекольной ботвы и хлеб. Правда, на ребенка давали дополнительно четыреста пятьдесят граммов хлеба. Съедала я все это, начинала кормить. Ребенок сосал грудь, отворачивался, и у него тут же начиналась рвота зеленым фонтаном, а потом появился и понос. Вот так мой ребенок и мучился. В КПЗ я провела две-три недели. Спали мы с ребенком на полу. Клопов было видимо-невидимо. На прогулке я собирала крапиву и в камере на полу вокруг ребенка делала ограждение. Это нас немного спасало от клопов.

Встречались добрые люди и среди надзирателей. Однажды поздно вечером дежурный принес мне ушат горячей воды, кусок мыла, свои новые фланелевые портянки на пеленки (две такие большие портянки):

– Милая, возьми и никому не говори. Искупай ребеночка, постирай, что нужно на него. Потом постучишь, и я тихо-тихо все вынесу.

Я молилась на таких людей. Господи! Ведь я первый раз после родов купала несчастного ребенка, а ему три или четыре недели уже было. Искупала я его, завернула в мягкую пеленочку и просто счастье испытала. Надзиратель забрал ушат, вылил воду и еще раз предостерег:

– Никому ничего не говори.

Потом меня с ребенком перевели в Мариинскую тюрьму. Здесь я немножечко подкрепилась. Вот как это произошло. Я всегда любила рисовать и вышивать. Однажды девчата, которые сидели со мной в одной камере, дали кусок материала, и я сшила распашонку. Но она получилась скучная, не радующая сердце. Что делать? Из казенного одеяла я выдернула цветные нитки и вышила распашоночку. Девочки пришли в восторг. Они показали мое изделие расконвойным – больше некому было:

– Смотрите, какую красоту она умеет делать!

После этого случая мне стали приносить носовые платки, салфетки всякие с просьбой украсить вышивкой. Я вышивала, а мне за это то лишнюю баланду сунут, то кусок хлеба. Я делилась со всеми в камере, никогда себе про запас не оставляла. Может быть, мне за это Бог здоровье дал: до сих пор жива, несмотря ни на что.

В тюрьме сын начал болеть. Кричать стал. Похудел страшно. Женщины и говорят:

– Да он у тебя голодный!

Я была молодая, не понимала. Тронули грудь, а она пустая, молока нет.

– Да он у тебя с голода умирает!

Ужас! Что же делать?! И вот я трехмесячного ребенка супом гороховым стала кормить, намажу ему хлеба – и в ротик. Ну как ему после этого быть здоровым! Постоянно у бедного то понос был, то рвота. Намучилась я. А помочь ничем не могла.

Через одиннадцать месяцев состоялся суд. Мне был вынесен приговор – десять лет. Свекрови, которую с младшим сыном тоже арестовали, – шесть лет непонятно за что; пятнадцатилетний мальчик умер в тюрьме – не вынес тюремной баланды.

Что я могу сказать: мой муж никого не тронул, не ограбил, не убил. Не успел встать вовремя на учет, но хотел повиниться, пойти на передовую – не получилось… Я же пострадала только за то, что не смогла его предать. Я была молода и несведуща в законах. В деле, когда мне дали его прочитать и подписать (ст. 206), я обнаружила такую несправедливость, на меня «повесили» столько преступлений… Муж был убит, оставался единственный свидетель Черников. Я потребовала очной ставки. С большим трудом следователь согласился. Черников все отрицал вместе со мною. Все было зафиксировано на листе (отдельном) и прикреплено к первому листу папки с «Делом». Следователь перевернул папку и в конце заставил меня поставить подпись, при этом уверял, что лист очной ставки оправдает все. И вот так-то я по неопытности (меня учили не лгать, я верила всем тоже) подписала придуманное обвинение. А на суде, когда зачитали дело, не оказалось листа очной ставки. Я стала протестовать, но судья показала папку, там не было той злополучной бумаги… Так я оказалась преступницей, страдала потом всю жизнь из-за несправедливости, лжи в правосудии, лжи в конституции и перестала в конце концов верить властям и законам. Ничего! Все вынесла. Бог дал силы и здоровья! За это я благодарна Ему!

После вынесения приговора я попала в лагерь для матерей. Удалось дать знать родителям. Стали мне помогать, правда, редко: в три месяца раз разрешалось получить одну посылку. Это была хоть небольшая, но поддержка. Одета я была во все тюремное.

И началась моя жизнь в лагере. Ребенок был в яслях, я работала: вырубала мерзлую землю, поливала капусту – с деревянными ведрами по полю ходила, выкармливала свиней отборных, не знаю, для кого – заключенных голодом морили. На поле вязала снопы пшеницы. Вся одежда промокала; приходила в барак, раздевалась, складывала все под себя, и за ночь успевало лишь слегка подсохнуть. Печки в бараке были чуть-чуть теплые. Да и невозможно было всю одежду на них разместить – нас ведь было по сто человек в каждом бараке. Это потом нам сделали специальные сушильные комнаты. А сначала приходилось каждое утро надевать сырую одежду (только чуть провяленную) и выбегать на развод. И это в любую погоду. На непосильных работах я надорвалась и заработала грыжу, и только после этого мне уменьшили норму. Мой ребенок постоянно болел, почти все время находился в больнице. В год с небольшим он умер у меня на руках…

Первое время я была в отчаянии. Но потом стало легче. Я увидела, сколько невинных людей сидело, и каких людей! Не воров, не бандитов, не убийц – а этим и там жилось вольготно. Обворовывали они нашего брата, и я пострадала дважды: оставляли, в чем стою. Если бы я на это пожаловалась начальству, было бы еще хуже – могли просто убить. Молчала, терпела, все несла и, как ни странно, нисколько не озлобилась от такой жизни, не потеряла веру в людей, сострадание к ним. Когда получала посылки, делилась со всеми: хотелось хоть что-то приятное сделать людям. В лагере по-настоящему поверила в Бога, и вера эта очень поддерживала меня: «Боже, Ты послал мне испытание, но я все вынесу». Один только раз не выдержала, зароптала. Когда я узнала, что умерла мама: «Господи, для кого же мне беречь себя, ведь мамы нет?»

Пожалуй, больше всего меня мучил не сам режим, а отношение к заключенным. Утром приходят:

– Встать! Статья? Срок? Конец срока?

И так каждый день.

Но, несмотря на все это, я не жалею себя. В лагере удалось познакомиться с такими людьми, которых я и не мечтала встретить на воле: артисты, люди из сферы искусства, науки – мне было интересно с ними. В лагере была библиотека; я не теряла времени даром и в свободное время много читала. Со временем мне удалось найти заработок, чуточку облегчивший мое существование. Я уже говорила, что с детства немного рисовала. Каждому человеку хотелось поздравить с праздником своих друзей и близких, тем более в неволе, а в продаже не было никаких открыток. Вот я и стала рисовать открытки сначала только для себя, потом их увидели мои лагерные знакомые и стали просить, чтобы я и им нарисовала. Я поняла, что эти открытки нужны очень многим людям. Возвращаясь с общих работ, я быстро расправлялась с похлебкой, залезала на верхние нары под лампочку и до трех часов ночи рисовала открытки. В шесть – подъем на работы. Я была молодая, сильная, выдерживала такую нагрузку. Рисовала к празднику по сто, двести, триста открыток и продавала их по рублю. В зоне открыли ларьки, в которых я могла купить себе что-нибудь съестное. Об одежде я даже и не мечтала, довольствуясь тем, что присылали родители.

Потом в лагере произошло событие, которое перевернуло всю мою жизнь: образовался театр…

На этом надо остановиться подробнее. В нашем бараке жила Катя Владимирова – артистка театра Вахтангова. Выглядела она довольно странно, хотя вообще-то была красивой женщиной. Она совершенно не следила за собой, не причесывалась, иногда даже не умывалась; чулки были всегда перекручены, приспущены. После концертов грим с лица не смывала, так и ложилась спать загримированная. Утром приходили поклонники с поздравлениями, и Катя являлась к ним во всей «красе». Такое поведение нельзя было объяснить тем, что Катя была неряхой по природе. Дело в том, что она сама выбрала этот стиль поведения, считая, что все «великие» должны выглядеть именно так, им обязательно должен сопутствовать этакий «художественный беспорядок». Вообще-то она была неплохая актриса, а стихи писала действительно великолепные. По вечерам вокруг Кати собирались люди; и я среди них. Обычно мы занимались тем, что разыгрывали сценки, – так естественно зарождался импровизированный театр. Со мной она репетировала «Мазепу»: я была Мария, она – Мазепа. Однажды Катя разругалась со своим театральным начальством и не пошла на репетицию. Она была очень высокого мнения о себе; считая себя незаменимой, была уверена, что за ней тут же прибегут. У нас в бараке жили певица и костюмерша из того же театра. Они слышали, как Катя хвалила меня: «У нас есть девочка молоденькая, я репетирую с ней “Мазепу”. У нее так искренне все получается, со слезами». Они и решили рекомендовать меня режиссеру:

– У нас в бараке есть талантливая девочка. Попробуйте ее на роль вместо Кати, девочка будет так счастлива.

Вечером подошли ко мне:

– Хочешь в театр?

– Господи, а как?

– Сыграешь роль актрисы?

– Не знаю…

– Пойдем с нами на пробу.

Глянул на меня режиссер – ростом мала! Принесли туфли на высоченном каблуке, платье длинное надели – ничего, сойдет! Ставили спектакль «За тех, кто в море». Я должна была играть тридцатипятилетнюю актрису – Елену. Сели работать с режиссером – Алексеем Григорьевичем Алексеевым. Протянул он мне пьесу – прочитай. Послушал меня внимательно:

– Поработай в бараке, прочувствуй.

В следующий раз, когда мы сели с режиссером, я уже вникла в роль.

– Ничего, пойдет!

И у нас пошло. А Катя ждала, когда за ней прибегут. Она не верила, что у меня получится:

– Соплюха какая-то, мала еще играть такую роль.

У меня получилось. Пришла она к нам на репетицию, пришла сама, без зова. Послушала один раз, второй, потом заявила режиссеру:

– Эту роль я буду играть сама.

– Как же так, нельзя обижать девочку. Она такая искренняя, так старается…

– А что же я, актриса московского театра, буду на задворках?

– Хорошо! Тогда играйте по очереди. Поедем на гастроли (ездили по дальним лагерям) – будете играть через день, заменяя друг друга.

Катя дала согласие при условии, что премьеру будет играть она сама. Собралось лагерное начальство. Выступила Катя, а следующий спектакль должна была играть я. Мне уже и парик светлый подобрали. Но на сцену меня так и не выпустили, я осталась «за бортом». Обида на Алексея Григорьевича осталась у меня на всю жизнь. Все говорили, что у меня так хорошо получалась роль, артистам очень нравилось, они меня даже поздравляли, но ведь я мечтала сыграть на большую публику…

В пьесе актриса – одинокая женщина: муж погиб, мать и ребенка она потеряла в войну. Ее избранник – моряк – женат, жена догадывается об увлечении мужа. Не желая лгать, обманывать, актриса хочет ясности в отношениях.

– Я больше так не могу! В войну я потеряла все: мать, отца, мужа, сына. Ты для меня – все! Я не могу больше играть двойную роль. Ты должен разрубить этот двойной узел.

– Подожди, Леночка, я не могу!

– Все!

Открывает дверь:

– А теперь – уходи!

– Лена!

– Уходи!

Режиссер объяснил мне, что эти слова я должна произнести спокойно, но твердо, чтобы ему нечего было возразить.

И я этот нюанс поймала, почувствовала.

И вот на спектакле Катя, чтобы доказать всем нам, какая она хорошая актриса, переиграла. В этот кульминационный момент последнюю фразу она истерично выкрикивала на высокой ноте: «Уходи!» И публика взрывалась смехом. Все считали, что Катя испортила хорошую роль (да простит она меня).

В театре я попадала в свою среду, там я забывала обо всем на свете. Театр помогал преодолевать ужасную действительность. Меня освободили от общих работ и зачислили в агитбригаду. Правда, по вечерам приходилось возвращаться в барак, но ведь на следующее утро после общего развода я опять шла в клуб. Известно, что все в мире относительно, и я уверена, что в то время была по-своему счастлива.

Начальник всех наших лагерей был прекрасный человек и большой поклонник искусства. Он для всех нас был как отец родной: так нас любил, заботился. Старался послать на более легкие работы, следил, чтобы питание у нас было получше. Набирать очень много артистов в театр не было возможности. Наш начальник считал, что каждый человек, а тем более талантливый, может сделать очень много. Поэтому каждый артист в нашем театре был универсалом: мы и в хоре пели, и стихи декламировали, и танцевали, и в спектаклях играли. Я и в театре играла, и художнику помогала в оформлении театральных декораций, лагерных стендов, рисовала рекламы, писала стенгазеты… Ко всему прочему я была помощником режиссера. Кстати, это трудная и ответственная работа, требующая максимального внимания и отличной памяти. Так, я должна была помнить программу, последовательность выхода каждого артиста, следить за реквизитом. С этой работой я справлялась удачно; память не отбили ни лагерь, ни голод, ни мучения. Особенно я гордилась тем, что работала с таким режиссером, как Алексей Григорьевич Алексеев, которого знала вся страна. Еще до революции он был известным конферансье. Естественно, работая с такими мастерами, я очень многому научилась. Руководителем танцев у нас была балерина Метельская. Она преподавала азы хореографии. Сначала мы до десятого пота занимались у балетного станка, а потом уже разучивали танцы. Однако я этим не довольствовалась. Уходила куда-нибудь в уголок и там оттачивала танцевальные элементы. После ухода Метельской я заменила ее и стала «прима»-танцовщицей. Танцевала одна и с партнером (со своим будущим мужем – Владимиром Максимовичем Тальковым).

Помню, как я мучилась с тамбурином, разучивая тарантеллу. Правой рукой быстро получилось, а левой – никак, ведь колокольчики должны были звенеть в такт музыке. Я уже и плакать несколько раз начинала, но, как и всегда, меня спасло упрямство. Я все время так и ходила с тамбурином. Как только минута свободная выпадала, я сразу же начинала упражняться. И в конце концов научилась, победила тамбурин.

В то время нашим хореографическим руководителем был Аркадий Антонович Хоменко. Он гонял нас так, что иногда я падала в обморок. Хоменко меня успокаивал:

– О це из тебя танцовщица будет. О це я вижу, будет.

(Он был украинец.)

Только выйду на сцену танцевать – «назад!». Пройдешь два раза – «назад!».

Я тогда вредная была, упрямая.

– Не буду больше, не хочу!

– Будешь!

– Я больше не могу! У меня ничего не получится!

– Получится! А ну давай музыку. Так. Добре, добре, добре… К чертовой матери! Назад!

– Не пойду!

– Мини шо, тебя за руку отвести или пойдешь сама?!

Выхожу опять – злая – опять совсем не получается.

Еще раз выхожу. Молчит мой «мучитель», я вдохновляюсь, вдохновляюсь – конец! Все, финал!

– Добре!

А я, пока он ругается, силы есть – держусь, как только похвалил – все, силы меня покидают. Помню, несут меня ребята, а он приободряет:

– Вот це добре. Будешь танцевать.

Тогда считалось, что героиня должна быть высокой, стройной. Я же была маленькой, меня на сцене трудно и разглядеть-то было. Поэтому на мою долю выпадали небольшие роли в скетчах, в маленьких пьесах. Однако наши режиссеры как к большой, так и к малой роли относились одинаково требовательно. Будучи профессионалами высокого класса, они и от нас требовали такого же уровня. Помню, как я мучилась, репетируя роль китайского мальчика. Я должна была выйти с веслом на сцену и сказать: «На берегу реки стоит мой дом». Эту фразу я произносила раз двести:

– На берегу реки стоит мой дом.

– Назад! Соберись, представь, что ты живешь в этом доме на берегу реки, пришла к дому и кому-то рассказываешь.

Черт его знает, в каком доме я живу?! Ну, живу. Вот река плещется, а мы бедные: «На берегу реки стоит мой дом…»

– Назад!

– Не буду!

Ушла, села. Сижу.

Режиссер выждал время, подходит опять:

– Ольга, на сцену!

– Не получится!

– Получится! Пока ты думаешь, как тебе сказать, у тебя действительно никогда не получится. Вот, смотри: берег, твой дом – несчастная лачуга. Ты вышла из лодки, встретила человека и рассказываешь ему.

Получилось! Тут только один раз нужно почувствовать, а дальше запоминается и идет уже само собой.

Со своими концертами и спектаклями мы ездили по лагерям. Ставили маленькие скетчики, пьесы, концерты: хор, танцевальные номера, пение. Первыми нашими зрителями бывали вольные – люди, обслуживающие лагеря, и их жены. Они, бедные, в этих забытых Богом медвежьих углах ничего не видели. Концерты наши всегда проходили с одинаковым успехом – на «бис». Я чувствовала себя в среде артистов, как в своей семье. Наш начальник устраивал нам маленькие новогодние праздники. Приносил торт. За столом произносил тосты, желал нам при выходе на свободу остаться такими же хорошими людьми, какими он нас знал, не озлобиться и продолжать жить. Все мы были ему очень благодарны. Я всю жизнь молилась за него, за все хорошее, что он для нас сделал. Его в конце концов по доносу сняли с работы за панибратское отношение с заключенными, и его дальнейшая судьба мне неизвестна.

В лагерном театре я познакомилась с прекрасным человеком, мои будущим мужем – Тальковым Владимиром Максимовичем. Он был профессиональным драматическим артистом, прекрасно танцевал, декламировал так, что шел «мороз по коже». У него были врожденная интеллигентная выправка и прекрасные манеры. Мне очень нравился жест, когда он, здороваясь, приподнимал шляпу двумя пальцами. Мои ребята тоже были галантными с малых лет, я не помню такого случая, чтобы кто-нибудь из них, например, не пропустил женщину вперед. О долагерной жизни моего мужа я мало что знаю, он всегда очень скупо делился со мной своими воспоминаниями. Вообще мы старались забыть о тяжелом прошлом – несправедливости, голоде, холоде, тяжелых работах – обо всем, что нам суждено было пережить. Мы чаще вспоминали о хорошем. Хорошее запоминается лучше, а плохое забывается, каким бы тяжелым оно ни было.

Я знаю, что Владимир Максимович родился в Польше. Его мама была полячка, а отец – украинец, казак, служил в Польше. Мама владела маленькой прачечной, в которой сама стирала. Жили они неплохо, но отец, как истинно русский патриот, все время стремился возвратиться домой, в Россию. В 1914 году он наконец переехал и привез с собой семью. Вскоре в России грянула революция, а вместе с ней – голод и разруха. Мама и была бы рада вернуться назад домой, в Польшу, но это было невозможно. Приходилось как-то приспосабливаться к жизни в России. Скупали соль, перевозили в ту местность, где ее не было, и меняли на продукты. Владимир Максимович ездил с мамой переводчиком. Отец работал на железной дороге, мама стирала на людей. В то время Владимир Максимович всей душой поверил в революцию, в грядущий коммунизм. В семнадцать лет имел оружие. Видел Ленина, слышал его выступление на Красной площади. Ленин говорил тогда:

– Вы – счастливое поколение, будете жить при коммунизме!

Владимир Максимович был убежденный коммунист. На эту тему я с ним часто еще в лагере спорила. Он говорил:

– Ты еще слишком молода, я старше тебя на шестнадцать лет. Да действительно, сейчас еще очень трудно. Но ведь мы строим новое общество – такое, какого не знала история. Нам не может быть легко.

А я к тому времени уже насмотрелась на жизнь. Помню, как по радио пели «Страна моя любимая, ты самая прекрасная», а в это время в той же Усманке дети голодные и без штанов бегали. Голод там за пять лет до войны уже был. И это за сто километров от Томска, а за пятьсот-шестьсот как там люди жили? Ни радио у них, ни газет не было. Но мой муж все равно был уверен: «Я тебя перевоспитаю».

Однако перевоспитываться пришлось ему, а не мне. Уже на воле, в Щекино, через много лет (видимо, все это время в нем шел внутренний процесс переоценки) он сказал однажды:

– Да, ты была права.

Со мной такое часто бывало в жизни. Я никогда не вступала в спор с кем бы то ни было, не взвесив все «за» и «против». Бывало, Игорь не соглашался со мной в чем-то. Я отвечала ему в таком случае:

– Подожди, потом увидишь, вспомнишь мои слова.

И через некоторое время действительно он мне вдруг говорил: «Мамочка, ты, как всегда, была права…»

Не раз предупреждала я его: «Игорь, тебе не дадут долго петь твои песни!» Вот, наверное, сейчас на том свете он мне тоже говорит:

– Мамочка, ты, как всегда, была права!..

Я уже упоминала о том, что мы встретились с Владимиром Максимовичем в лагерном театре, полюбили друг друга, решили жить вместе на воле. Я ждала ребенка и решила сохранить его. До четырех месяцев беременности выступала на сцене, танцевала. Может быть, поэтому Вова у меня родился таким «попрыгунчиком». В скором времени наш театр развалили. Наиболее талантливых актеров отправили руководить самодеятельностью в другие лагпункты. Я осталась в зоне работать художником. Когда объявила о своей беременности врачу, она сказала, что с моим сердцем рожать – самоубийство. Но я почему-то была уверена, что все кончится хорошо и для меня, и для ребенка; старалась не нервничать, ведь и это могло повредить… Готовила себя к материнству, насколько это возможно было в тех условиях. Когда на последнем месяце беременности я снова появилась у врача, она пришла в ужас:

– Что ты наделала, можешь умереть во время родов!

Родители Игоря Талькова – Владимир Максимович и Ольга Юльевна

Однако я родила без мучений, быстро. Родился мальчик, которого я назвала Владимиром в честь моего брата, замерзшего в Якутии. Мы с ребенком были в женской зоне, правда, ребенок содержался отдельно, а отец был в мужской зоне и не мог видеть нашего малыша. И тем не менее как же я была счастлива! Этот теплый комочек, которому я отдавала всю свою любовь, так согревал меня в жизни. После рождения моего Вову, как и других детей, рожденных в зоне, поместили в ясли, которые были расположены на вольной территории. Нас, кормящих матерей, семь раз в сутки водили на кормежку под конвоем. Детский врач, Лина Антоновна, бывшая заключенная, с большой любовью относилась к нашим детям: жалела, ворковала над ними, как родная мать. Кормящим матерям выдавали отдельное питание – молоко, масло, сахар. Дети были вольными, о них заботились. Я все эти дополнительные продукты съедала, потому что думала только о своем ребенке, о его здоровье. А ведь были у нас мамаши, из воровок в основном, которые производили на свет детей только для того, чтобы получать дополнительные продукты. Они их выменивали потом на наряды, а чтобы была видимость молока – съедали селедку и выпивали побольше чая. Можно представить, каким молоком они кормили несчастных детей, которые круглосуточно кричали от голода. Лина Антоновна видела нас всех насквозь, таких матерей она лишала кормлений. Некормящие матери могли видеть своих детей только раз в неделю. Кстати, некоторые воровки вообще не хотели выходить на свободу. Они говорили:

– Здесь хоть кормят, а на волю выйду – опять воровать начну.

Сначала, когда приходилось кормить часто – семь раз в сутки, мы не работали. Едва успевали ходить туда и обратно на кормления под конвоем. Только успеешь перестирать распашонки и пеленки, как снова кричат:

– На кормежку!

Кстати, казенной детской одеждой я не пользовалась: во-первых, ее не хватало, а во-вторых, эта одежда очень напоминала тюремную робу. Жесткие, застиранные распашонки, которые стояли колом и хрустели. Я покупала материал в ларьке и все шила сама. Распашонки, носовые платочки у меня были обвязаны кружевом. Штанишки я тоже шила сама. Иногда в яслях мне выдавали сразу четыре пары грязных штанишек.

– Сколько же раз в день мой Вовка оправляется?

– Тут не только твой Вовка, мы и другим детям его штаны надевали.

– Как же так?!

– У других детей штанов нет, а у твоего Вовки целая стопка лежит. Что же им, бедным, без штанов быть?

Меня всегда это возмущало:

– Ведь у них тоже мамы есть. Что же они об одежде не думают?!

Вова с рождения был очень спокойный красивый ребенок. Мне даже завидовали некоторые мамаши; часто я слышала, как они говорили:

– Дети очень меняются, часто красивые с рождения потом делаются уродами.

Я не обращала внимания, молча кормила и любовалась своим ребенком.

Один раз, помню, проспала ночное кормление. Что-то делала, устала, прилегла на пятнадцать минут, а меня пожалели и не разбудили в двенадцать часов. Проснулась, а мам нет. Ужас! Побежала на вахту, умоляла, чтобы меня одну отвели.

– Ничего, сейчас двенадцать тридцать, другие мамы уже покормили твоего Вовку. Они скоро уже назад придут.

А мне было страшно: как это чужая тетя покормила моего Вовку. Меня называли «ненормальной мамашей». Может быть, они были и правы. Но у меня была такая сильная потребность над кем-то ворковать, хлопотать, в то время я жила только своим ребенком. Спешила к нему на кормление, как на праздник, не замечала грубых конвоиров, а ведь попадались всякие. Некоторые издевались над нами. По дороге внезапно командовали:

– Ложись!

И приходилось падать на грязную дорогу, а ведь мы шли к грудным детям. Там, как и везде, люди разные попадались…

Однако недолго мне пришлось радоваться. Пришла беда. Дети начали заболевать отитом и умирать один за другим. Лина Антоновна боролась за их жизнь, но была бессильна: гной часто не выходил наружу, а распространялся в мозг. Начиналось воспаление мозга, и дети погибали. Володе тогда было полтора месяца. Он был пухлым радостным ребенком, начал агукать, улыбаться. И вот однажды пришла я на кормление и увидела своего ребенка с забинтованной головой: Володя тоже заболел. У него была очень высокая температура, он отказывался от груди и таял на глазах. Его начали колоть семь раз в день пенициллином, потом стрептомицином – ребенок не реагировал ни на что. Глаза и ротик были полуоткрыты, я кормила его из пипетки, но он не мог даже глотать, захлебывался. Утром нянечка выносила мне Володю, и по ее лицу я видела, что дело плохо. И действительно, глаза ребенка были подернуты пеленой, есть он не мог, весил, как новорожденный. И все-таки я не теряла надежду. За все это время не проронила ни одной слезы: боялась, что от волнений пропадет молоко и нечем будет кормить Володю.

Мучения продолжались полтора месяца. Наконец Лина Антоновна заверила меня, что кризис миновал. Однако нужна была кровь для переливания:

– Ты малярией болела?

– Болела.

– Тогда твоя кровь не годится. Найди кого-нибудь, кто бы дал кровь твоему ребенку.

Вовку любили все няни. Одна из них, самая крепкая, дала ему кровь, и мой ребенок пошел на поправку: открыл глазки, зачмокал губками, начал сосать молоко и поправляться. Лина Антоновна смеялась:

– Как поросенок! Твой ребенок будет жить. У него очень сильный организм.

И действительно, в яслях часто бывали эпидемии, например, гриппа. Все дети заболевали и лежали с высокой температурой, и мой Вова в том числе. Всем, кроме него, делали уколы. Лина Антоновна называла детей «пенициллиновые кавалеры».

– Что же вы моему Вовке уколы не делаете?

– Твой Вовка выдержит и так. Что его лишний раз колоть? Он у меня «бравый солдат».

По закону детей кормили до девяти месяцев, я же кормила Володю до года и полутора месяцев. В конце концов Лина Антоновна сказала:

– Послушай, совесть-то у нас с тобой есть? Ведь он у тебя бегает уже. Давай отнимай от груди Вовика.

Теперь я могла навещать его только раз в неделю. Остался мой Володя без мамы. А ребенок был так привязан ко мне, он начал резко меняться. Нянечки рассказывали:

– Выходим на прогулку, Вова с детьми не играет. Подойдет к какому-нибудь кустику, листочки гладит, срывает их. Присядет и молча в земле копается.

Я работала тогда в той зоне, где находились дети. Выкрою немного времени, прибегу под окошко и молчу, наблюдаю. Вижу, Вова один стоит у печки, отковыривает известку. Или пальчиком водит, водит по стене. Дети играют, дерутся, а он один. И вот стоит он так и вдруг резко поворачивается назад с истошным криком: «Мама!» Нянечки сердились на меня:

– Не приходи. Его потом приходится целый час успокаивать, а то и два, и три. Все кричит: «Мама! Иди!»

Когда я приходила к Володе, он кидался ко мне с криком и замирал на груди, всхлипывая. Иногда я, спуская с него штанишки, видела отпечаток пятерни. Видимо, он плакал без меня, кричал, а его били за это. Ведь там, как и везде, люди тоже разные попадались. Я думаю, поэтому он и вырос таким нервным. Ребенок был очень тонким, впечатлительным, ему нужна была ласка, а он был лишен ее и рос как загнанный волчонок.

Когда Володе исполнилось полтора года, вышло постановление о сокращении сроков хорошо работающим заключенным. Я тогда работала в цехе по пошиву военной одежды – шила ватные брюки. Работали мы в две смены: с 8 до 20 и с 20 до 8. Я работала очень добросовестно. Обещали сократить оставшийся срок в два раза, то есть вместо года оставалось шесть месяцев. Моя тетя с Кавказа решила забрать Вову к себе.

– Тебе еще полгода сидеть. У тебя первый ребенок умер в тюрьме. Давай спасем второго. У нас все свое: скотина, сад, огород. Нам он не будет в тягость.

Одной из наших медсестер оформили командировку на Кавказ, чтобы отвезти Вову. Возвратившись, она рассказала, как ее хорошо встретили, как рады были Володе, как все наперебой с ним нянчились, и заверила меня, что Володе там будет очень хорошо. Я взяла себя в руки и старалась не тосковать по нему. Мне удалось себя уверить, что ему там будет лучше, а моя задача здесь – работать добросовестнее, чтобы поскорей освободиться. И действительно, как потом оказалось, Володя там поправился и опять стал живым и радостным ребенком. С ним с удовольствием занимались многие родственники. Сегодня он был у одних, завтра – у других. Бегал по двору за петухами, садился верхом на собаку, поросенка… Но все-таки раннее детство в лагере оставило в нем след на всю жизнь.

Итак, мне оставалось отбыть в зоне еще полгода. Вот тут-то и начались мои мучения. Я думала, сойду с ума. Девять с половиной лет отсидела терпеливо, а последние полгода и особенно дни были ужасны. Меня поймет только тот, кто сам отсидел. Когда я получила освобождение, вылетела из зоны, как птица, не хотелось оставаться ни одного часа. Оформила документы и уехала к папе.

Во время войны папу из Усманки направили сначала на строительство железной дороги на Абакан – Тайшет, а потом переслали на Тульские шахты. Брата выслали в Якутию на вечное поселение с тем условием, что, если он сделает попытку сбежать, – будет осужден на каторгу. Ехал он как-то ночью, уснул, лошадь стала в кустах – так он и замерз вместе с лошадью. Мама приехала к отцу в Щекино Тульской области, когда я была еще в лагере. От тоски по детям и от пережитых лишений она заболела и умерла. Ей было тогда всего сорок семь лет. Похоронили ее в Щекино, потом я и папу похоронила рядом с ней.

Мама… Она была сильной женщиной: я у нее слез почти никогда не видела. Даже когда нас выселяли, она, не проронив ни слезинки, потеряла сознание. Но в мою память навсегда врезалась такая картина: перед отправлением на трудфронт мама стала прощаться со всеми нами и с нашей коровой Манькой. Обняв корову, она вдруг разрыдалась. И тут из красивых коровьих глаз закапали слезы: они не текли, а выкатывались такими крупными бусинками и падали, не расплываясь на шерсти… Мама с братом переправились на лодке на другой берег. Поднимаясь на пригорок, она все оглядывалась и махала мне, пока не исчезла из виду. Такой она и запомнилась мне навсегда, с белой, надвинутой на лоб косыночкой. Больше я ее никогда не видела…

После освобождения меня звали на родину, на Кавказ – там жили мои родственники, и мы с мужем могли бы прожить безбедно, но я не смогла уехать от могилы матери. Не могла я бросить и отца – он остался один, надо было его поддержать. В Щекино сначала мы жили все вместе, потом отец женился, и я стала чувствовать, что мешаю. Пришлось снять угол и перебраться туда с ребенком. Через год к нам присоединился муж, освободившийся из заключения, и мы прожили на этой квартире еще восемь месяцев. У хозяйки было четверо детей и нас трое; все мы размещались в одной двадцатиметровой комнате. Жили одной семьей, никогда не мешая друг другу. Дети были шумные, но послушные. Мы так дружно жили все это время, что, расставаясь, даже плакали. Вообще, несмотря на все трудности, после того как ворота лагеря остались у меня за спиной, я чувствовала необыкновенный прилив сил, подъем, как задыхающаяся, выброшенная на берег рыба, наконец-то попавшая в воду, в свою стихию. Поэтому все наши житейские неурядицы я переносила терпеливо: разве можно было их сравнить с тем, что я уже перенесла!

Началась наша «одиссея» по квартирам: с одной на другую. Жили вместе с хозяевами, платили и всем старались угодить. Хозяйка-старушка за ребенком присмотрит, я ей в это время все полы перемою, Максимыч дров наколет, двор огородит и т. д.

В 1956 году папа нашел нам отдельную квартирку с двориком на окраине Щекино, в деревне Грецовка. Этот домик стоит до сих пор. Отдельная квартирка состояла из маленькой комнатки, крохотного коридорчика, выходящего на улицу, и маленького дворика. В комнате стояла односпальная железная кровать с соломенным матрасом. На ней мы с трудом размещались вдвоем и переворачивались по команде. Рядом стояла сделанная мужем маленькая деревянная кроватка, на которой спал Вова, и столик в три доски с ножками крест-накрест. Больше в комнату ничего не помещалось. Эту маленькую комнатку делила на две части печка: «большую», где мы спали, и маленькую, которая использовалась как кухня: там стояли крошечный столик и две табуретки. В этой квартирке нам было очень уютно. В коридорчике летом мы готовили и обедали. У нас был свой дворик, который отделял нас от посторонних глаз. Я ждала Игорешу. Знакомые мне говорили:

– Ты ненормальная! Посмотри, как вы живете. У вас нет своего угла, вообще ничего у вас нет. А ты решилась на второго ребенка!

Родственники вторили им:

– Куда ты торопишься!

– Да, тороплюсь. Мне уже тридцать два года и отец немолодой.

Я до тех пор так ни разу и не почувствовала себя матерью по-настоящему. Володя был рожден в тюрьме, воспитывался в яслях, где попадались как доброжелательные няньки, так и не очень. Он был ущемлен с рождения, обижен на всех и вся. Поэтому я и решила родить второго ребенка, даже живя в нищете. Я хотела, чтобы мой ребенок почувствовал отца и мать, почувствовал материнские руки со дня рождения. 4 ноября 1956 года родился мой Игореша. Он был рожден в любви и внимании, рос уравновешенным и веселым ребенком и никогда не был таким нервным, как Володя.

Когда Игорек был совсем маленький, Вова во многом мне помогал. Все-таки ему было уже три с половиной года, к четырем годам катилось, а Игорю всего два месяца. Игорь маленький был очень крикливый, не знаю, что его беспокоило, но он без конца кричал, а умолкал только тогда, когда его брали на руки. У меня, естественно, не всегда была возможность нянчиться с ним. Поэтому я кормила его, меняла пеленки или ползунки, укладывала в качалку, давала игрушку и уходила: лежи – играй. Но ему быстро все надоедало, и он начинал кричать. Я думала, что ребенок хочет спать, заворачивала его и просила Вову – покачай. И он послушно качал. Но Вова был невероятно шустрый ребенок, ему хотелось на улицу пойти, тем более если погода хорошая, побегать или на санках покататься, а тут – качай Игоря. Однако Вова никогда не сопротивлялся, он знал: если мама сказала, то так надо. Максимыч соорудил качку на длинных ножках. Дело в том, что в комнате было очень холодно, зимой по углам выступал иней, по полу сильно дуло, поэтому ребенка приходилось укладывать повыше – там теплее было.

Игорьку было два месяца, когда мы собрались в Москву проведать отца Максимыча – старого дедушку, который часто болел и очень о нас скучал. Вовочку он уже видел, и ему очень хотелось увидеть маленького Игорешку. Муж пришел с работы и пошел в сарай приготовить дрова и уголь, чтобы по возвращении из Москвы можно было бы сразу затопить печку. Я искупала ребят, запеленала Игорька, положила его в качку и позвала Вову – качай. Нужно было перестирать, развесить пеленки и собраться в дорогу. Дело было перед Новым годом, ехали мы денька на два, к празднику хотели вернуться домой, чтобы успеть окрестить Игорька и Володю. Итак, все были заняты сборами, и в этот момент Игорь заплакал. Я посмотрела, вижу – сухой. Позвала Вову – качай. И вот Володя качал, качал, до того надоело ему качать, что он в сердцах изо всех сил толкнул качку – она и перевернулась. Слышу истошный Вовкин крик и Игорев плач. Вбежала в комнату – вижу, Вова под качкой лежит, а Игорь за качкой валяется вниз носиком и кричит так, что в ушах звенит. Он, видимо, не столько ушибся, сколько испугался. Тут и я закричала. Муж влетел в комнату с топором, услышал крик и не успел топор бросить, растерялся, видит, я Игоря прижала к груди. Володя из-под качки выползает, а качка вверх ногами на полу лежит. Он сгоряча топором порубил ноги у качки, все четыре ноги отрубил и выбросил. А я, несмотря на переполох, быстро пришла в себя и говорю:

– Что же ты наделал, куда же мы теперь ребенка спать укладывать будем? Всю качку изуродовал.

– Да ведь она длинноногая, это очень неудобно. Центр тяжести высоко, она и перевернулась. Ладно, починю, не волнуйся.

У Игорька носик был немножко поцарапан, а Володя успокоился, как только понял, что с Игорем все в порядке и в наказание не отшлепают (ему попадало иногда).

Собрались и поехали в Москву. А когда вернулись, Максимыч аккуратненько спилил ножи у качки, подровнял их, и качка снова пошла в ход, правда, стала пониже.

Наконец, за хорошую работу мужу дали двухкомнатную квартиру в бараке. Мы столько мытарились по частным квартирам, что сначала даже не могли поверить в это. Когда нам дали ключи и мы пришли посмотреть квартиру, я была в шоке. Помню, хоть это и смешно, я стояла и потихоньку щипала себя за руку.

– Неужели это наша квартира?

Переезжали мы на лошади, перевозить-то было, по существу, нечего. Барак был теплый, и я впервые спустила девятимесячного Игоря на пол, тут он и научился ползать наконец.

Надо было обживать квартиру. Прибили гвозди на стены и развесили наш невеликий багаж. Муж принялся за работу. В первую очередь сделал большой квадратный стол, потом смастерил две табуретки. Наши соседи тоже были нищими, поэтому мебель себе мастерили сами. Максимыч присмотрелся к тому, как люди делали диваны, и решил смастерить сам. Накрутил пружины, достал веревки, вату, разодрал тряпье какое-то. Игорю было тогда всего два года, а Вова (ему тогда было больше пяти лет) уже вовсю суетился около папы: то пружины подавал, то гвозди. Смастерили они отменный диван, он до сих пор стоит у нас на даче. Из досок Максимыч соорудил гардероб. Купили вешалки и почувствовали себя богачами. Первую комнату мы разделили заборкой на части: кухню и жилую часть. Обклеенная обоями, заборка полметра не доходила до потолка. На кухне стояли плита и маленький столик, а в жилой части спали дети. Прошло немного времени, и мы смогли купить ватные матрасы себе и детям и старенький одностворчатый гардероб. Настоящий гардероб! Он использовался у нас для легкой одежды, а для верхней – самодельный шкаф Максимыча. «Богачи!» Чтобы веселей жилось, Максимыч купил с рук маленький приемничек.

Однажды Игорь заболел. Я испугалась: мне показалось, что у него желтуха. Врач посмотрел, ему тоже подозрительным показалось его состояние, и мы отправили Игоря за двадцать километров в больницу. Ему тогда было уже два годика, но, засыпая в качке, он каждый раз требовал:

– Качай!

Привык. Пой – качай. Качай и пой. Перестану петь – качай. Перестану качать – пой. Так вот, отправили его в больницу, причем одного отправили. Я просила, чтобы меня с ним положили – не разрешили: ребенку два года – большой уже. Естественно, мы каждый день к нему ездили, игрушки привозили. Я предупреждала врачей, что ребенок невероятно привязан к матери, не даст покоя больным, будет плакать по ночам, на что мне с сарказмом ответили:

– Подумаешь, особенный ребенок. Никуда он не денется, не будет ни капризничать, ни плакать.

Я уехала. На следующий день нянечки жалуются, кричит по ночам: «Мама, мама, мама!» Дней через пять я устроила дома грандиозную стирку и вдруг слышу стук в дверь. Входит мужчина, здоровается:

– Здесь Тальковы живут?

– Здесь.

– Вам записка из больницы.

– Что случилось? С ребенком что?

– Ничего, ничего, просто вам срочно нужно приехать.

Читаю: «Уважаемые товарищи Тальковы, приезжайте. Забирайте вашего крикуна». Все-таки он всех больных донял, не давал спать по ночам, поэтому после первых же нормальных анализов его решили выписать. Добился своего. Взяли нашего крикуна и привезли домой. Когда мы вошли в квартиру, Игорь деловой походкой, руки сложив за спиной, точно, как папа, когда говорил что-то значительное, сразу направился в другую комнату, туда, где стояла его любимая качка, и говорит с достоинством, спокойно-серьезно:

– А где моя кацка (качка)?

– Выбросили.

– А поцему?

– А вот твоя новая кроватка стоит.

– Не надо кроватку, надо кацку!

– Качка твоя сломалась, выбросили. Вот, кроватку тебе купили. Смотри, какая хорошая.

Потрогал рукой:

– Не кацается!

– Так это же не качка, а кроватка. Качку в магазине не продают.

– Папа мне сделал кацку, пусть еще сделает!

– Так нет у нас материала. – Старались как-то его успокоить: – Кровать тебе больше качки понравится. Вот увидишь.

Вечером я раздеваю его, кладу в кровать. Он сокрушенно так говорит:

– Кацать нельзя.

– Нельзя, Игореша.

И тут он поднимается и ручонками бьет по матрасу сверху вниз, а матрас пружинный, поддался и закачался.

– Кацается. Давай кацай, кацается!

– Что ты, Игореша? Так не качают.

– Кацай, казала!

Он опять надавил на пружины, но они, на мое счастье, заскрипели.

– Все! Ломается твоя кроватка!

– Как ломается?

– А ты послушай, как скрипят пружины. Еще немного, и вообще не на чем будет спать.

Игорь, со вздохом:

– Тогда не кацай. Не надо.

Так мы его и отучили от качания. Качка не работает – зато мамин голос работает. Я ему спою и колыбельную Моцарта, и «Шла дивизия вперед», и партизанские, и русские, и частушки, а он все слушает и слушает очень внимательно. На каждую песню – своя реакция. Настроение той или иной песни находило живой отклик в его душе. На грустную песню – очень печальные затуманенные глаза, на веселую песню – радостная улыбка, смех и жесты руками – еще, еще! Руками как бы пританцовывал. Я думаю, с тех пор он и полюбил музыку. Перепою все, что только вспомню, лишь бы уснул. И вот, когда мне казалось, что он наконец уснул, я переставала петь. Игорь тут же открывал глаза и кричал:

– Пой!

Во дворе дома. На переднем плане – Игорь, за ним – Владимир

Муж часто потакал ребячьим шалостям. Еще будучи совсем крошечным Игорь требовал:

– Папа, оци (очки)!

– Игорь, ты разобьешь.

– Неть!

Он надевал очки и гордо смотрел на папу. Потом, закидывая ногу на ногу, гордо-требовательно произносил:

– Куить!

Папа давал ему папиросу, конечно, незажженную, и Игорь принимал позу, точно как папа. Кстати, муж как-то особенно красиво курил, элегантно держа папиросу. И крошечный Игорек точно воспроизводил эту позу. Сидел в очках с папиросой и молча смотрел на папу. Я не знаю, кем он себя воображал в этот момент, кто он такой? Смотреть на это было невероятно смешно. В конце концов, как и следовало ожидать, очки слетали и разбивались вдребезги:

– Ну, и что мы теперь будем делать?

Игорек пожимал плечиком:

– Пости, папа, я ицяинно, я ненарочно.

Иногда в подобных случаях папа сопротивлялся:

– Не дам. Разобьешь!

– Неть! Казала, неть и неть! – Он почему-то иногда говорил «сказала» или «приказала». И папочка в очередной раз давал очки. Наверное, очков пять Игорь перебил.

Кстати, меня ребята с одного раза всегда слушались. Я в таких случаях брала ремень и говорила:

– Не будешь слушать – ремень пойдет в ход!

Вовику, как старшему, иногда попадало. Мне казалось, что он может предотвратить конфликт, а он, наоборот, заводил Игоря. Поэтому Володе, может быть, даже излишне попадало. Игорь умел выходить из конфликтных ситуаций. Как только скажешь:

– Сейчас беру ремень!

Все! Все закончено, все забыто. Игорь садился, складывал ручки и сидел как паинька:

– Видишь, мамочка, я колеший (хороший).

Ну как его тронуть, у меня руки и опускались.

– Ну смотри, всыплю в следующий раз!

– Ладно, а сейчас я колеший!

Ремня он панически боялся. Вова, которому уже попало, стоял тут же рядом и ворчал:

– Подлиза, подлиза хитрый.

Но надо сказать, что Игорь всегда запоминал, чем я недовольна, и старался меня не огорчать. Уже будучи взрослым, он вспоминал: «Папу мы не боялись».

Действительно, насколько я помню, отец ни разу не поднял на них руку: он как-то и без этого умел с ними договориться, а мне порой не хватало выдержки.

Говорить Игорь начал очень рано и в год говорил практически всё. Даже научился выговаривать букву «р», чем очень гордился, повторяя «рррак», «рррыба» и демонстрируя все свое умение.

Взрослый Игорь очень любил, когда я ему рассказывала, какой он был маленьким.

– Неужели правда? – переспрашивал он, хохоча. Особенно смеялся, когда я рассказывала о том, как он просил меня родить ему сестричку или братика. Ему тогда было годика три. Своим ребятам, как только у них возникли первые вопросы о том, откуда они взялись, сразу же объяснила, что они рождены, а не в капусте найдены. Игорь в свои три года уже знал, что рожден мамой, и поэтому очень бережно относился к беременным женщинам.

– Ты родился из животика. Видишь – у тети животик, у нее там маленький сидит. Вырастет, родится и будет таким же ребенком, как и ты.

Игорь всегда так трогательно говорил:

– Тетя такая хорошая, ведь у нее маленький там в животике сидит, ее нельзя толкать.

Ко мне приставал постоянно:

– Роди мне сестренку или братика. Хитрая, Вовке родила меня.

Я родила Игоря в тридцать два года, а в бараке жили молодые женщины, которые рожали детей. Игорь очень завидовал друзьям, у которых рождались братья или сестры, прибегал ко мне с вопросами:

– Вот видишь, другие тети родили, а ты все никак? Этому вот мальчику родили братика, а мне – нет!

– Игорь, ведь я уже старая.

– Да нет же, мамочка, ты посмотри, какая ты молодая, красивая!

И вот однажды ко мне подошел смеющийся муж:

– Знаешь, что мне Игорь преподнес: «Папа, у меня с мамой ничего не получается. Миленький, она тебя так любит, и ты ее любишь, уговори ее родить».

Игорь был очень непосредственный. Порой прибегал с улицы и выкладывал:

– Мама, вот тот-то сказал вот так-то (мат).

– Игореша, это слово очень нехорошее, так говорят только пьяные дяденьки. Ты так никогда не говори.

– Хорошо, мамочка, я не буду, но ведь это не я сказал так-то, это такой-то сказал так-то…

В детских играх Игоря проявлялись его независимость и самостоятельность. Он очень любил играть один: подолгу сидел, выстраивая солдатиков, каких-то командиров на конях. Володя, напротив, был очень подвижный, экспансивный ребенок, и вот он смотрел, смотрел на Игоря, потом не выдерживал… щелк по одному солдатику – все остальные дружно падали. Крик истошный, вбегаю в комнату: Игорь уже борется с Вовкой, уже бьет его.

– Вова, в чем дело?

– Да что он сидит, командует, командует, а войны все нет! Вот я и устроил ему войну.

– Вовик, миленький, не мешай.

– А мне скучно одному.

Игорь, чтобы избавиться от ненужных зрителей, залезал под кровать и там устраивал свою «войну». Помню, я купила им большой игрушечный грузовик (он двадцать два рубля стоил, для меня это были огромные деньги). Мальчики очень много возились с этой машиной. Володя катал на ней Игоря или они вместе с Игорем катали кота.

Игорь в детстве очень любил переодеваться. Он надевал мои кофточки и подпоясывал их, как платьице, обувал мои туфли на высоком каблуке или отцовы башмаки. Вовины брюки надевал специально, чтобы подлиннее были, на голову пристраивал что-то. Он так искусно мог изображать кого-то или подражать кому-то, мы просто поражались. Вот только что нарядился и что-то изобразил и тут же выходит, одетый уже по-другому. В то время появились фильмы о крестоносцах. Господи! Это был ужас! Он брал у меня кастрюли, прикреплял к ним рога, надевал на голову, делал из чего-то кинжал и выходил к нам в таком виде. Уже в раннем возрасте, детском-предетском, Игорь чувствовал потребность в актерском выражении. «Я зайчик!» Он делал ушки, хвостик, прыгал, как зайчик. А вот – «я волк»: свирепое лицо, вой, оскаленные зубы…

Игорь с самого раннего возраста очень любил музыку. Иногда играл на детской гармошечке, которую брал у соседа Жени Антонникова. Это была детская немецкая гармошка, но сделанная очень хорошо. А чаще всего за неимением музыкальных инструментов Игорь устраивал дома шумовой оркестр. Ставил стул, на котором размещал крышку от кастрюли, вторую крышку устанавливал сверху – это у него были металлические тарелки. На ногу надевал крышку от банки, а еще одну такую же крышку клал на пол. Второй деревянный стул использовал как барабан. Он бил в «барабан», бил в «тарелки» и ногой притопывал. Какофония была такая, что только я могла выдержать. Я терпела, потому что чувствовала, что это не дурацкое занятие – это он ритм отрабатывал. Моя соседка Маша Красинская, говорила:

– Ты, наверное, скоро с ума сойдешь, оглохнешь. Что же у тебя там творится?!

Часто меня спрашивают: «С чего начиналась музыкальная жизнь Игоря?»

Я помню тот момент, когда он впервые как бы увидел музыку. Вот как мне запомнился этот случай. Мы переехали в барак. Напротив наших комнат оказались комнаты Антонниковых: дядя Вася – военный в отставке, его жена, тетя Валя и их дети – старший сын Женя и Лена – моя ровесница.

Антонниковы приехали из Германии и привезли маленькую детскую гармошку, на которой играл Женя. Мебели в комнатах не было еще никакой. Игорек, совсем маленький, что-то около двух лет ему было, и я сидели на половике. Вдруг открылась дверь и вошли Женя с Леной, а в руках у Жени – гармошка. Игорь как увидел эту гармошку, вцепился в нее, задрожал весь. А она еще, оказывается, и играет! Женя как заиграл… ну тут вообще шок. Видимо, это был первый шаг в музыкальной жизни Игоря.

С самого раннего возраста он любил слушать и петь песни. Мы все время с ним что-то пели. Шло время. Мы подрастали, взрослели. Долгое время в семье не было никаких музыкальных инструментов, но мы не унывали и устраивали импровизированные концерты.

Мы с Игорем были на все руки музыканты-универсалы. Каждый мог играть и на «ударных инструментах», и на всевозможных «духовых», и на «баянах». В качестве баяна использовалась стиральная доска. Дырочки с края заменяли клавиши, а разводы на самой доске представлялись мехами. Мы садились на диван, как в оркестровую яму. Зрителями были игрушки, которых мы рассаживали повыше на спинке дивана: слон, старый раскрашенный петух из папье-маше, волк, лисички. Мало у нас игрушек было, зато запомнились на всю жизнь.

И вот мы рассаживали «зрителей» и начинали концерт. При первых же звуках нашей «музыки» мама старалась уйти из комнаты в коридор. Там стоял керогаз, у которого она и проводила большую часть времени.

Я сейчас поставил себя на место мамы и понял, что сразу сошел бы с ума, потому что мы что-то жуткое вытворяли. Игорь привязывал к ноге крышку от кастрюли и стучал ею по полу. Гремели железные тарелки, две палки стучали, получалась жуткая какофония. Удивительно, но мы этого не слышали. В нашем воображении звучала гармоничная мелодия, мы чувствовали себя музыкантами экстра-класса, принимали овации восторженных зрителей и ощущали истинное наслаждение.

Детство – удивительная пора в жизни каждого человека. Ребенок гораздо пронзительнее видит, как прекрасен мир, какими яркими красками окрашено лето и какими большими причудливыми хлопьями идет снег.

Я уже давно не наблюдал такого снега: либо жизненная суета закрутила, спешишь все время куда-то, нет времени, чтобы обратить внимание на природу, либо чувства притупились со временем, нет таких ярких зрительных впечатлений, какие были в детстве. Даже запахи сейчас не так воспринимаются.

Раньше я знал запах весны и запах осени, запах морозной зимы и запах жаркого лета, с закрытыми глазами мог отличить лето от осени, и вообще все вокруг казалось сказочно красивым.

Любимым нашим развлечением было устраивать дома кукольные представления. В качестве театральной ширмы использовалась «заборка». Что такое «заборка»? Дело в том, что кухни как таковой в бараке не существовало. Из общего коридора был вход сразу в комнаты. С правой стороны стояла печь, не с лежанкой наверху, а обычная печь с духовкой.

Кстати, мы очень любили, когда мама пекла в печке пироги, ватрушки, печенье. А раньше люди очень часто этим занимались. Это теперь только по праздникам испекается пирог или что-нибудь вкусное из теста. А в те времена каждую неделю что-нибудь затевалось: то пироги с фруктами, то с овощами, потом с картошкой. Мы выпрашивали кусок теста, чтобы самим что-нибудь вылепить и выпечь: зайчиков, лисичек, а то пистолет какой-нибудь придумаем. Потом за столом кричишь:

– Смотрите, какой красивый пирожок получился! Это я испек.

Но печь стояла в комнате. Необходимо было отделить помещение, где готовилась еда и хранились продукты, то есть сделать кухню. Мы с отцом поставили перегородку, не доходившую полметра до потолка, отделявшую печь от комнаты. В народе эта перегородка называлась «заборка», от слова «забор».

Эта «заборка» являлась прекрасной ширмой для кукольных спектаклей. Как правило, «театр» устраивался, когда мы с Игорем оставались вдвоем. А мне гораздо больше нравилось представлять, когда мы были одни. Если в комнату входили папа или мама, сразу исчезало таинство, не было ощущения, что игрушки оживают: птички, петушок, заяц, слон сами ходят.

К спектаклю мы готовились заранее. Сначала заготавливали театральный реквизит. Раньше не продавалась цветная бумага, приходилось бумагу раскрашивать акварелью. В соответствии с сюжетом украшали «заборку». В моем «театре» использовалось специальное освещение, я затемнял абажур, накинув на него платок или раскрашенную в красный, голубой, зеленый цвет бумагу. За «заборкой» ставил в ряд несколько табуреток и переходил с одной на другую с куклами в руках, так у меня передвигались все мои «актеры».

Сюжеты я придумывал сам, используя то, что знал, – ведь папа очень много нам читал и рассказывал. У нас была огромная книга «Сказки» с прекрасными иллюстрациями. Потом ее дали кому-то почитать, и она пропала. Эта книга очень действовала на мое воображение, именно оттуда переносились в спектакль всевозможные персонажи.

Как правило, Игорь был моим единственным зрителем, но иногда к нам в «театр» приходили его друзья: Володя Мартынов, Леша Журавлев и Юра Бабич. Я рассаживал их на диване, и чудо начиналось…

Дети были удивительно благодарными зрителями. Они очень живо реагировали на действие, сопереживая происходящему, и, кстати, прекрасно принимали все театральные условности. Нельзя забывать, что некоторые персонажи, мягко говоря, были не совсем похожи на тех, кого я хотел представить.

Допустим, резиновый волк исполнял роль какого-нибудь мальчика, а где же его взять, если его нет. Или слон у нас изображал кавалерийского коня, а петух был тем самым кавалеристом, который должен сидеть на этом «коне». А иногда выполнялись основные функции игрушек, например, слон исполнял роль боевого слона, только в этом случае к нему привязывали два ножа.

Игорь с большим интересом смотрел представления, подыгрывая из зала. Иногда моим персонажам надо было сказать или пропеть что-то хором, я, естественно, не мог это сделать сразу за всех. В этих случаях Игорь помогал мне с места, совмещая роль зрителя и актера.

Не знаю, кто получал больше удовольствия от моих спектаклей: мои зрители или я…

Игорь был веселый, подвижный ребенок. Его образ из той далекой детской поры таким у меня в памяти и остался – рыженький, конопатенький мальчишка, в рубашке с короткими рукавами и в шортиках, очень общительный, все время улыбающийся. Вообще это был жизнерадостный, добрый мальчик.

Игорю, конечно, очень хотелось играть на настоящем инструменте. Он очень просил купить ему баян. А в то время каждая копейка у нас была на счету. Все вещи покупались только в рассрочку. Что делать? В конце концов пришлось собраться с силами и купить ему баян «Киров». Этот баян был для него тяжеловат, конечно. Но более подходящего дешевого баяна не нашли, а дорогой купить не было возможности.

Сначала Володя, как старший, пошел в музыкальную школу, потом и Игореша тоже. Но Игорь очень не любил ноты, а играл на слух. Преподаватель говорил, что у Игоря абсолютный музыкальный слух.

– Сколько через меня прошло учеников, но такого слуха, как у Игоря, я просто не встречал ни разу.

На занятиях учитель давал ему задание выучить то или иное произведение по нотам. Тогда Игорь хитрил:

– А вы мне проиграйте, пожалуйста, целиком, я послушаю, как это звучит.

Учитель, конечно, догадывался, в чем тут дело, но никогда не отказывал. И вот за этот один проигрыш Игорь схватывал все музыкальные нюансы. Педагог, проиграв произведение, уходил к другому ученику. Через некоторое время он возвращался.

«Иду я, слышу, шпарит Игорь. Я уже знаю: схватил на слух. Открываю дверь: «Выучил, Игорь?» – «Да, выучил». – «Молодец. А теперь сыграй вот от этой строчки до этой».

Игорь, конечно, в растерянности. Приходилось сознаваться, что в нотах он не разбирается, а играет на слух. Не знаю, почему, но ему все прощалось. Наверное, учителя чувствовали, что из него и так получится неплохой музыкант. Так и закончил он музыкальную школу с тройками по музыкальной грамоте и сольфеджио.

С самых ранних лет я старалась привлечь внимание ребят к природе: травке, цветам, закатам, восходам. Я сама с раннего детства была очень наблюдательной. Например, очень любила подолгу рассматривать облака: ложилась в саду на траву и рассматривала небо. Особый простор фантазии давали кучевые облака. Я грезила: вон там гора, тут сад, а там из-за дерева ангелочек выглядывает. Просыпаясь утром, я рассматривала гобелен, висевший на стене у кровати. Он был окантован цветочками, кубиками. Я подолгу лежала и смотрела на эти кубики: вот чертик, а вот красивая женская фигура. Мне хотелось взять кисточку и обвести то, что я видела. Или рассматривала потолок. Промелькнет какая-то тень – и заработает воображение. И своим ребятам я тоже показывала то, что видела:

– Смотри на небо, вон барашек, вот дерево, а тут – древний старец…

Ребята с ранних лет полюбили природу. А природа ведь это и есть наша Родина: не случайно тянет в родные места – там и воздух и трава особые. Мальчики очень любили цветы. Помню, приносили мне первые желтенькие цветы мать-и-мачеха. Цветочки закрывались на ночь, ребята страшно расстраивались и сокрушались. Я их успокаивала:

– Ничего, сейчас они отдыхают, спят, а утром опять раскроются.

Я любила устраивать детям праздничные дни рождения, несмотря на то что жили мы более чем скромно. Воспитывая ребят, я старалась не забывать о своем детстве, своих чувствах и стремлениях той далекой поры. У меня, например, никогда не было хороших кукол, мама покупала кукольную головку и пришивала к самодельному туловищу. А мне хотелось «настоящую» куклу с открывающимися и закрывающимися глазами. Я могла часами стоять у витрин магазинов и рассматривать их. Поэтому своим детям я старалась по мере сил и возможностей покупать игрушки, чтобы они не чувствовали себя обделенными. Мои родители обходились без лишних расходов, не отмечали дни рождения ни себе, ни нам. Но, помню, я всегда так мечтала о таком празднике, поэтому своим детям не могла отказать в этом удовольствии. Угощение было самое простое: нажаришь картошки, сделаешь салат из овощей, ситро. Приглашались все дети с нашего двора. Сначала гости усаживались за стол, поздравляли именинника, угощались. Ну и, конечно, вершина праздника – испеченный мамой пирог. Пирог с повидлом, но зато как он был украшен! Я делала из теста всевозможные цветы, которые вплетались в орнамент, и надпись: «Поздравляем Игоря (или Вову) с днем рождения. Столько-то лет». Все это смазывалось яйцом и запекалось. Получалось очень красиво, дети от радости прыгали. К пирогу плюшечки мастерили, сыновья мне помогали, я давала им по куску теста, и они лепили фигурки. Сами запекали, потом гостей угощали. После застолья всегда начинались танцы, игры; мы с папой вместе с ними хоровод водили. Я представляю, какое удовольствие получали дети, если мы, взрослые, так радовались. Я натягивала через комнату веревку, к которой привязывала пустые пузырьки, картинки, дешевые игрушки, конфеты. Детям завязывали глаза, давали в руки ножницы и они устремлялись к веревке срезать себе что-нибудь. Смешно было, когда они щелкали ножницами выше или ниже. Игорь был хохотун такой, падал на пол, дрыгал руками и ногами:

– Ой, как смешно! Тебе не повезло, ты ничего не срезал, вот я сейчас попробую.

Владимир Максимович и Ольга Юльевна с сыновьями – Владимиром и Игорем

Никольская церковь в Щекине, где был крещен Игорь

Брал ножницы и… удивительно, ему всегда везло, он что-нибудь да срезал. Вот так дети целый день резвились, прыгали, плясали, к вечеру, устав, успокаивались… Папа читал им что-нибудь напоследок, и, довольные, они расходились по домам.

Соседи удивлялись:

– Господи! Охота тебе возиться с ними. Собрались бы взрослые, посидели за столом, а ребенку подарки купили.

Видела я такие дни рождения. Взрослые за столом пьют, а ребенок в углу сидит, как зайчонок. Порой доходило до драк; ребенок, испуганный, убегал из дома. Вот так и отмечались детские дни рождения. Такого у нас никогда не бывало. Правда, к нам собирались и взрослые, когда мы отмечали общие праздники. Приходил мой папа с женой, приходила крестная моих детей, Лида Ростовцева (мы с ней вместе отбывали срок в лагере, но мир тесен, и в Щекино встретились). Все были певуны, папа командовал хором. Максимыч пел баритоном, папа – басом, его жена – вторым голосом, я – сопрано. Игорь мог петь только хрипом, поэтому в общем хоре не участвовал, а Володя всегда пел очень хорошо высоким тенором. Мы пели в общем-то одни и те же песни, которые с каждой нашей праздничной спевкой отрабатывались все лучше и лучше. В коридоре барака собирались соседи – послушать, как мы поем. И когда я выходила в коридор, мне говорили:

– Как вы замечательно поете, как артисты!

Пьяных никогда не было, всегда было очень весело: мы пели, плясали. Игорь стеснялся и никогда не танцевал, а Володя плясал хорошо. Помню, когда танцевал отец, Володя закусит губу и внимательно наблюдает, себе «на ус наматывает», а потом и сам пускается в пляс, очень старательно подражая отцу. Даже сейчас взрослый Володя, если пляшет, то по детской привычке обязательно губу закусывает. Когда ребята немного подросли, они подыгрывали гостям: Володя на гитаре, Игорь – на баяне.

Вот так мы и жили – бедно, но счастливо. Зарплата у нас с мужем была мизерная, дорогих вещей у нас не было никогда: ни хрусталя, ни ковров – мы к этому не стремились. Зато если появлялись какие-нибудь деньги, например, отпускные, мы старались детей вывезти в Москву: в зоопарк или в парк Горького. В зоопарк им даже надоело ездить – что там смотреть одно и то же, но в парк на аттракционы они не отказывались ездить никогда. С маленькими детьми мы дважды ездили на Кавказ к родственникам. У них там было свое хозяйство, и ребятам все было очень интересно. Бабушка доила корову, а они стояли рядом и пили парное молоко из кружки.

Я уверен, что любовь к театру и музыке зародилась у Игоря в семье. Семья подтолкнула.

Отец прекрасно декламировал, пел романсы, был великолепным танцором и плясуном. Когда выходил с «Цыганочкой», весь двор собирался смотреть, как пляшет Максимыч. Его всегда так по-доброму звали – Максимыч. Он был старше всех соседей, пользовался уважением, и, когда плясал, все недоумевали, как в его почтенном возрасте можно такое откалывать. Очень красиво он танцевал вальс. В те времена люди еще танцевали танго, фокстрот.

Каждый год летом мы ездили в пионерские лагеря. Под Тулой, в «Красных воротах», было два лагеря от завода железобетонных изделий, где работали отец и мама. Один лагерь назывался «Орленок», другой «Солнечный». Поначалу мне было как-то тоскливо, хотелось домой, а потом привык, втянулся в лагерную жизнь, поскольку там была художественная самодеятельность. Я был запевалой, пел «Взвейтесь кострами, синие ночи», призы получал, мы первые места брали. И вот в лагере между делом я научился играть на шестиструнной гитаре. Игорю очень понравились аккорды, и он попросил, чтобы я и его тоже научил. Он очень способный и усидчивый ученик был, с ним мучиться не приходилось. Стоило один раз показать, и он корпел до тех пор, пока не выучивал аккорд.

Игорь любил спорт, участвовал в школьных спортивных командах. Меня всегда удивляла его напористость. Это качество сохранилось у него на всю жизнь. Не щадя ни сил, ни времени, он шел к намеченной цели. Например, захотел играть в хоккей, значит, должен был играть по всем правилам и на уровне, а не так только, чтобы провести время. Игорь купил наколенники; на день рождения ему подарили деньги, которые он берег до тех пор, пока в Москве не купил себе хоккейные ботинки с коньками. Клюшки мы ему подарили. Вставал он в то время в шесть часов утра, облачался в хоккейную форму (как он только мог поворачиваться в ней; подлокотники, наколенники, все прочее снаряжение). Получался такой колобочек, смешно смотреть было, и убегал тренироваться. Потом приходил домой, завтракал и шел в школу. Ростом он в детстве маленький был и страшно переживал из-за этого, тем более что Володя рос мальчиком крупным. Игорь сокрушался:

– Мама, неужели я таким малышом всегда буду?

– Ну подожди еще немного, вырастешь.

У нас во дворе при детской комнате организовали хоккейную команду. Игорь сразу же в нее записался и трудился на хоккейных полях. Его наградили грамотой как игрока лучшей хоккейной команды. А Игорь мечтал стать профессиональным хоккеистом. У него была маленькая красная записная книжка, которой он доверял свои мысли и наблюдения, и вот там он крупным почерком написал: «Умру, но стану хоккеистом!»

Меня это очень тревожило. Я боялась, что он покалечится как-нибудь, ведь хоккеисты травмируются страшно. Я пыталась его переубедить, а он мне отвечал:

– Меня бесполезно уговаривать. Мне это только на пользу.

Мы понимали, что увлечен он очень серьезно и действительно может стать профессиональным хоккеистом. В конце концов Игорь, почувствовав, что достиг неплохого спортивного уровня, решил попробовать свои силы и поехал в Москву, в свой любимый ЦСКА. Игорю удалось встретиться со всеми игроками хоккейной команды, которые оставили ему свои автографы, а Фирсов подарил свой большой портрет с сыном. Его посмотрели специалисты и… в дворовых командах он действительно выглядел игроком экстра-класса, а там, на большом поле, его движения были неумелыми, да, может быть, и растерялся он, когда вышел на большую площадку. Сказали, что способности есть, но необходимо еще работать и работать, нужна длительная подготовка. Это сразу отрезвило Игоря, ведь с присущим юности максимализмом он полагал вскоре выйти на профессиональный уровень. Пропала всякая охота, и он никогда уже больше не пробовал себя на этом поприще. Правда, в хоккей играть продолжал, с Володей сражался; они заливали двор из шланга и играли с соседскими ребятами.

Игорь с Володей всегда были очень дружны между собой. Володя любил младшего братика, снисходительно к нему относился, жалел его, защищал. Вообще Володя был очень смелый мальчик, занимался гимнастикой, боксом, и Игорь всегда им гордился. Хотя и сам никогда не отставал от больших ребят. Они мне рассказывали:

– Игорь маленький, а такой храбрый.

Раньше у нас, как и везде, у ребят происходили сражения: улица на улицу, двор на двор. Игорь ходил на эти сражения всегда вместе с большими ребятами, бежал впереди и кричал:

– Я вам покажу!

Я, к моему стыду, всегда учила ребят: «Не связывайтесь, нападают – убегайте. Сейчас честного поединка нет».

Тринадцать лет мы прожили в бараке, и, наконец, мужу дали новую квартиру, вернее, получилось так, что он сам попросил. Мы всё молчали: ладно, живем в бараке и живем. Муж все время работал на заводе, был на хорошем счету. Однажды я выбрала подходящий момент и спросила:

– Что же мы живем в бараке, молчим, а ведь наш завод строит дома, и рабочие получают квартиры.

– У нас ведь есть квартира.

И действительно, квартира у нас хорошая, но ведь в бараке. В одном коридоре шесть квартир, люди разные, и ссоры случались, и всякое. Мне тоже хотелось пожить по-человечески. Решили встать на очередь. Наконец в 1970 году дождались новой квартиры и стали готовиться к переезду. И вот тут-то появилось неожиданное осложнение: мои ребята не хотели ехать. Дело в том, что в Щекино, как и везде, ребята делились на отдельные группировки. В нашем районе тоже были группировки ребят, враждующих между собой, стена – на стену. Прибегали домой с синяками, взбудораженные, рассказывали, кто победил – мальчишки есть мальчишки. А теперь складывалась более серьезная ситуация. Квартиру мы получили по другую сторону железнодорожной линии, в Станционном поселке. Раньше там были частные дома, огороды, а потом этот район решили застроить современными домами. В этом поселке была известная группировка ребят, ужасно хулиганистых. Они иногда заявлялись на нашу сторону, особенно во время праздников. Дело в том, что именно у нас были парк, кинотеатр, центральная улица и центральная площадь, на которых проходили манифестации. Они сталкивались с группировками наших ребят, и происходили драки. В общем, шла постоянная «война». Мой папа тоже жил за линией, ребята часто ходили к нему в гости, и вот однажды, при возвращении, на них налетели местные мальчишки. Вова их отвлек, Игорешек, маленький тогда еще был, убежал, а Вове досталось на орехи. И вот, когда ребята узнали адрес нашей новой квартиры, они заявили категорически:

– Мама, мы туда не поедем! Там бывают нечестные драки, нас порежут!

– Ребята, ну что же нам теперь с квартирой делать?

– Сразу меняйте квартиру на эту сторону.

Но новая квартира так мне нравилась: трехкомнатная, с балконом (мечта всей моей жизни), четвертый этаж. Район хороший: рядом магазины, и аптека, и больница. Я пыталась уговорить ребят:

– Что же делать, придется быть осторожными, днем будете ходить, а вечером дома сидеть. Ничего, обживемся.

Наконец переехали. В скором времени местные ребята узнали, что Вова играет на гитаре, а Игорь на баяне, и прислали своего гонца с приглашением. Мальчики посовещались и решили, что упираться смысла нет, а может быть, удастся с этой компанией и подружиться. Взяли они баян и гитару и пошли на эту встречу. Целый вечер они играли и пели и… просто покорили всех своей простотой и музыкальностью.

Расстались друзьями.

– Идите домой и никого не бойтесь, а если кто-то вас тронет, скажите нам, мы берем вас под свою защиту.

А что тогда видели дети? Идти в город в кино – поздно возвращаться страшно. Магнитофонов ни у кого не было, телевизоры и то не у всех были. Чем заниматься? А тут вдруг нашлись ребята, которые играют, поют и пляшут. Так мои ребята и прижились в Станционном поселке. А Игоря начали нарасхват приглашать на всякие семейные торжества: ведь он великолепно играл и подбирал все, что угодно, на слух.

Стихи Игорь начал писать очень рано. Еще мальчишкой он написал свои первые четверостишия. Я на это занятие не обращала особого внимания, потому что сама в детстве сочиняла простенькие стихи и мой брат Володя тоже с самого раннего детства писал стихи неплохие. Помню, и я, следуя его примеру, написала такие строки:

Женя девочка простая, молодая и худая, Любит бегать и смеяться и на саночках кататься, Ну а утром долго спать, про уроки забывать.

На том и остановилась. Хорошо писал Владимир Максимович. Он обычно дарил детям и сотрудникам поздравления в стихах. И мне он часто писал в стихах. Осталось стихотворение, написанное Владимиром Максимовичем незадолго до смерти в 1978 году. Однажды, гуляя по парку, он остановился у памятника Пушкину, внезапно пришло вдохновение, и так родились его последние стихи:

Его перо достигло цели, Одет он в мрамор на века. Стою я рядом, вдохновляюсь, И к лире тянется рука.

Видимо, Игорь взял понемногу от каждого из нас. Первое написанное им очень смешное стихотворение он подарил мне. Это целая «поэма» на тему 8 Марта. Мои мужчины хотели устроить для меня настоящий праздник, все домашние дела в этот день взять на себя: приготовить завтрак, подарить мне цветы и сделать так, чтобы я отдыхала. В стихотворении он рассказал, что из этого получилось.

Посвящается маме. Сегодня день 8 Марта, Международный женский день. И мы решили нашей маме помочь И сбросить с себя лень. Встал первым папа тихо-тихо, Чтоб никого не разбудить. Прошел на кухню, не одевшись, Хотел он краник починить. Подставив пару табуретов, Полез он наверх за ключом Да поскользнулся и с размаху Об пол ударился плечом. Но мама, к счастью, не проснулась. А ключик папочка достал. Но тут опять же неудача — Он винт от краника сломал. Вода фонтаном бьет и свищет, Соприкасаясь с потолком. Но наш отец опять спокоен, Он сплющил дырку молотком. Но потолок-то весь размытый, Известка каплет там и тут. Водички в кухне по колено, Вот-вот соседи прибегут. Но нам не страшно, вся водичка Ведь не останется у нас: Перебежит она, родная, Сквозь пол к соседям в тот же час. Проснувшись, я на кухню сразу Помчался голый и босой. А там в воде картошка с мясом Ныряет с жирной колбасой. Спросил я папу: «Что это значит?» А он мне: «Это просто так. Сейчас вот выловим продукты, А остальное все пустяк». Пока мы воду с ним черпали, Мой брат магнитофон чинил. Не знаю, как с магнитофоном, А телевизор он разбил. Ну так и есть, и маг взорвался И сзади стенку опалил. Но тут мой брат не растерялся — Магнитофон совсем добил. Ну тут и я, от вас не скрою, Задел нечайно самовар, Ну он разбиться не разбился, А вот бока себе помял. Но тут шаги мы слышим в спальне, Так сердце екнуло у нас, Наверное, такого б страха Не произвел и Фантомас. Ну побежал навстречу папа И объяснять ей что-то стал, Весь гладкий, голый, как из бани, А… тут в дверь к нам кто-то постучал.

Примерный мальчик

Детские стихи Игоря, конечно, наивны по содержанию и несовершенны по форме, но они милы и дороги моему материнскому сердцу и, полагаю, будут интересны читателю как своего рода «проба пера» юного поэта. Я их собирала, бережно хранила и переписывала в особую тетрадку, чтобы показать потом повзрослевшему сыну… После его гибели я с особым трепетом стала перелистывать и перечитывать эти бесценные для меня странички, и кое-что в его ранних стихах даже для меня стало высвечиваться по-новому…

Из школьных предметов Игорь отдавал явное предпочтение гуманитарным наукам: литературе, истории, географии – и, наоборот, терпеть не мог математику и физику. Видимо, у него это «наследственное»: я тоже никогда не любила эти дисциплины. И вот после экзамена по физике в десятом классе Игорь, расстроенный тем, как он полагал, что подвел своего любимого учителя, написал ему с отчаяния покаянное письмо в стихотворной форме.

Сегодня я неимоверно зол, Кусаю локти и ругаюсь рьяно. Я знаю, что я в химии – козел, Я знаю, что я в алгебре – осел, А в физике сегодня я прослыл бараном. Прослыл я, как убийца всех надежд, Надежд моего лучшего учителя. Я отвечал невеждой из невежд, Разоблачал нутро своих одежд И надевал одежды я надежд губителя. Ворочал языком я, как болван, Забыл совсем все формулы и теоремы. И, улыбаясь, – новоявленный баран — Как будто в стельку стелек пьян, Рукой дрожащей путал схемы. И, не успев начать свой пренелепый сказ, Успел открыть уже штук шесть иль пять Америк, Куда-нибудь бы провалиться, скрыться с глаз, Уж стал жалеть, что я не Фантомас, Который смог спокойно б выйти в двери. Все перепутав и перезабыв, имея пять болтов, Я все надеялся сухим из моря выйти. И плел, и плел, и плел я кучи слов, Наверно, приплетал и эпизоды снов, Которые я видел и не видел… А Ломоносов на стене терпел, терпел, Кривился, охал, ахал и косился. Я на него смотреть никак не смел, Но все же осмелел и посмотрел, И тут он, заорав, сквозь землю провалился. В гуманитарных я секу и спору нет, Наук же точных ум мой избегает. Простите ж, Юрий Алексеевич, мне мой ответ, Простите и сведите злость свою на нет. А я – башкой о стену – может, полегчает. 22/VI/1974 г.

Сохранились четверостишия, варианты-наброски этого стихотворения:

Физика – наука интересная, Увлекательная физика, зовущая. Но всему причина мысли пресные, Мысли мои, день и ночь поющие. Сколько, сколько я им раз приказывал: «Бросьте, мысли, петь, учите Ньютона», А они со сценой крепко связаны, Рампами и гаммами окутаны. Но настанет время долгожданное, Искуплю вину я пред наукою, Сочиню я оперу эстрадную, В ней гитара будет только штукою. Физика же будет в ней за главного Со своими выводами, вводами, Музыка специально будет плавная…

Игорь уже в школьные годы не был обделен вниманием лучшей половины человечества. Одно время он дружил с девушкой по имени Лена. Их объединяла и общность интересов: вместе ходили в театральный кружок в поселке Первомайский (кстати, занятия вел очень опытный режиссер, серьезно относящийся к работе с детьми, он преподавал им азбуку произношения и т. д.). Но, как известно, в юности чувства непостоянны: увлечение вскоре прошло. При расставании с Леной Игорь подарил ей стихотворение «Зима и Лето»:

На краю земного света Много, много лет назад Встретились Зима и Лето. Встали, смотрят и молчат. Восхищаясь жарким Летом, Вдруг промолвила Зима: «Ты прекраснее рассвета, Ты загадочней, чем тьма. Каковы твои озера! Глубоки, чисты, свежи. Неба синие просторы, Колоски пшеницы, ржи. Соловьи в садах цветущих Заставляют сердце петь, И загадочные пущи, Где живет один медведь. Зелень рощ, долин просторы, Тихих зорь пьянящий свет. Красотой пленяешь взоры, Пишет о тебе поэт». «Я тронуто твоим рассказом, — Промолвило, вздыхая, Лето. — Но я тебе отвечу сразу, Что красотой и ты одета. Ведь ты, Зима, еще прекрасней, Твой синий снег, морозы, Твой месяц голубой и ясный, Тебя жалеют злые грозы. Лишь снег пушистый и прохладный Морозный воздух освежает. Твой белый снег совсем не жадный, Тебя он всюду согревает. Мои ж дожди дадут напиться И тут же быстро убегают. Я не успею освежиться, А солнце уж меня сжигает. Своей холодной красотою Сердца пленяешь всех и всюду. Живи! И будь всегда такою, Тебя я в жизни не забуду…» Так, восхищаясь красотою, Они друг другом любовались. И тут же (от тебя не скрою) Они всегда дружить поклялись. Но, подружив деньков немного, Зима и Лето вдруг расстались… Но почему? А потому, что спросить Желания природы не догадались. У Лета вымерзли березы, Листва от холода опала, Поникли, почернели розы. И песня соловьев увяла. А Зиму бросили метели, Мороз обиделся, ушел. Бураны гибнуть не хотели — Мороз с собою их увел. Но, спохватившись, раздружились Зима и Лето в тот же час, Перед природою взмолились, И та простила их в тот раз. И вместе больше их не зрели. Где есть одна, там нет другой. Послушай, Лена, не могли ли И мы такими быть с тобой? Я – Лето, ты – Зима, похоже? А можно и наоборот, Ведь финиш остается тот же, Расстройства масса и невзгод. И я прошу не обижаться: «Терять листы» я не хочу. Тебе ведь суждено влюбляться. А я?.. Мечтать я полечу! 3/VI/1974 г.

Вообще, уже в ранних стихах Игоря явственно просматривается тема поиска своего жизненного призвания, той «заветной цели», к которой стремилась его юная душа и достижению которой он посвящал все свои помыслы:

Стремясь «разгадать свою долю», Игорь в стихотворении, написанном им в девятом классе, подходит к интуитивному пониманию какой-то даже фатальной предначертанности своего жизненного пути:

Сохранился вариант одного из четверостиший:

Уже в школьные годы в Игоре пробуждалось то стремление к глубокому философскому постижению мироздания и сути человеческого бытия, что столь явственно проявилось в его зрелой поэзии. Так, сплошь испещренные написанными еще детским округлым почерком строками листочки школьных тетрадей обнаруживают записи-откровения типа: «Люди! Какие же вы запутанные существа! Жизнь подобна канату над пропастью… Один неверный шаг, и ты – в пропасти. Канату над пропастью…»

Попытки разобраться в окружающем мире и найти смысл своего существования свойственны подростковому возрасту в целом, но характерно, что у Игоря эти поиски с юных лет сопряжены с какой-то жертвенностью во имя пока еще слишком общо понимаемых человеческих ценностей. Желание слиться с миром и привнести в него некую гармонию прочитывается в стихотворении «Я отдал бы свое счастье…»

Эту же тему развивает и набросок:

Небольшой отрывок из записей дневникового характера отражает те же настроения распахнутости миру и носит ярко выраженный программный характер: «У каждого человека для того, чтобы жить интересно, весело, принося себе и людям радость, должен существовать какой-то внутренний огонь, стимул, цель в жизни, как бензин у двигателя внутреннего сгорания. Если не будет в двигателе бензина, он не будет работать; так же и в человеке: если в нем не будет внутреннего накала, цели в жизни, стимула – он будет не интересен ни себе, ни людям.

Человек, не имеющий всего этого, подобен камню, брошенному с высокой скалы в океан: там, на дне он обречен на бесполезное гниение среди необъятных вод…» (02/III/1976 г.).

…«Обманутость» моего поколения проявлялась, в частности, в том, что я могла сомневаться в советской власти в целом, но в Ленина верила всегда. Это уже потом сыновья раскрыли мне глаза на то, что если бы не Ленин, то, может быть, с нашей Родиной и не произошло бы того, за что мы теперь расплачиваемся. В Ленина верил и мой муж, и детям мы внушали, что, если был бы жив Ленин, все было бы совсем по-другому. Игорь в детстве свято верил в грядущий коммунизм, и мы старались не разрушать этой веры. В то время главой государства был Брежнев, а все помнят, что он собой представлял, особенно в последние годы; тошно было смотреть на его увешанную наградами грудь. Люди стали уже анекдоты про него сочинять, и иногда эти анекдоты рассказывались у нас дома при детях. Я в то время уже начала понемногу готовить ребят к жизни, чтобы у них не было особой эйфории по поводу происходящего в стране. И вот, иногда ругаешь правительство и видишь, что Игорю это очень не нравится. Однажды я прямо ему сказала:

– Игорь, да не верь ты тому, что говорит Брежнев!

Он ужасно возмутился, ведь тогда Игорь был комсомолец да еще ретивый такой:

– Мама, если ты еще раз тронешь Брежнева, я убегу из дома!

– Игорь, да ты посмотри, как люди живут вокруг тебя! Ты видишь, как мы живем, а ведь отец с утра до ночи работает на бетонном заводе, плиты для домов делает, а мы столько лет в бараке жили. Я сижу в компрессорной, уже оглохла от шума. А какую мизерную зарплату мы с отцом получаем?!

Но Игорь свято верил в ленинский идеал. Он даже написал стихотворение «Берегите время». Это стихотворение нужно пояснить особо. Дело в том, что Игорь в юности постоянно боролся со своей ленью. Я-то всегда считала, что он мальчик трудолюбивый, послушный, и только он один знал, каких усилий это ему стоило. Игорь никому не говорил об этом, но в стихах все-таки проговаривается:

Можно представить себе, каким болезненным был для Игоря процесс осознания ложности тех идеалов, которыми была овеяна его юность, и тем мучительнее был поиск новых ориентиров в жизни и ожесточеннее его протест против тех, по вине которых «когда-то могущественная Российская империя превратилась в сырьевой придаток развитых капиталистических стран» (фрагмент из спектакля-обличения «Суд») и выбилась из естественного хода своего развития… Но все это будет потом, после армии, а пока наивная юношеская распахнутость навстречу жизни, вера в незыблемость тех представлений, что почерпнуты в школьные годы, сказываются и в стихотворении, посвященном окончанию десятилетки. Кстати, оно же обнаруживает и тонкую лирическую струну, которая так пронзительно звучала в поэзии Игоря до его последних дней, как-то удивительно, неповторимо сопрягаясь с острой социальностью и гражданственностью его творчества:

«Стою один на всей земле…»

В 1970 году, когда Игорю было около четырнадцати лет, он закончил музыкальную школу. Ему хотелось попасть на телевидение на передачу «Алло, мы ищем таланты». Сказано – сделано, он своего добился. Слушал, смотрел. Я уже упоминала о том, что неудачная попытка стать профессиональным хоккеистом отбила у Игоря охоту всерьез заниматься спортом. После этого случая все его интересы сосредоточились на музыке, а именно – рок-музыке. Заявил вдруг: «Я буду петь!» Ребята и до этого увлекались музыкой. У них было много пластинок: особенно любили «Битлз», «Аббу», «Веселых ребят» и других. В день Володиного восемнадцатилетия мы с отцом подарили ему магнитофон. Вышло это совершенно случайно. Отец упал на работе и сломал правую руку. На выплаченную страховку и приобрели магнитолу «Фиалка». Ребята стали записывать кассеты, и вот тогда Игорь вдруг заявил:

– Я буду петь!

Вова смеялся:

– Чем же ты будешь петь?

У Игоря был хриплый голос – сорвал в детстве. Но надо знать Игоря. Он занялся голосом очень серьезно. От кого-то он услышал о московском враче Стрельниковой, которая поставила голоса многим артистам! Игорь узнал ее адрес и добился аудиенции. Она его осмотрела и заключила:

– Твое горлышко надо лечить, у тебя хронический ларингит!

Но окончательно излечиться от этой болезни Игорю так и не удалось, потому что он не давал покоя своему горлу: всегда спешил, как будто чувствовал близкий конец. Лечиться было некогда, разве что пополоскает горло, когда болезнь совсем доймет, а так все время с больным горлом работал. После двух-трех концертов вечером был просто ужас: он хрипел, не мог говорить. Но тогда Стрельникова ему очень помогла. Игорь занимался с ней непосредственно, а для дома она продиктовала специальную дыхательную гимнастику. Игорь даже отца увлек. Владимир Максимович, на него глядя, тоже стал заниматься. Они делали руками такие движения, будто боксировали, и при этом в такт выдыхали. Потом Игорь исполнял специальные рулады. Надо было очень любить и понимать его, чтобы выслушивать и терпеть все эти его упражнения. Но он добился своего, разработал голос! Из того сипа, который у него был раньше, пробился-таки голос, хотя и с хрипотцой. А со временем он так разработал голос, что мог взять и высокую, и низкую ноты. Я была поражена! Как можно из ничего, только за счет колоссального труда, упорства, упрямства разработать голос! Сказал: «Буду петь!» Все. Он это сделал. Вова поначалу смеялся, а потом вынужден был признать, что был не прав.

Я уже говорила, что у нас в семье часто звучала музыка. Собиралась компания – обязательно пели. А когда Игорь видел рояль, то загорался весь. После школы он сразу делал уроки, такая была у него привычка, не оставлять «на потом». Я ему иногда предлагала:

– Игореша, иди на улицу побегай. Немного развеешься.

– Нет, мамочка, пока не сделаю уроки, никуда не пойду.

Сразу делал все уроки, а потом говорил:

– Теперь я свободен до вечера.

После этого он шел во двор гулять. Но иногда просил:

– Мама, а можно я пойду в школу и поиграю на пианино?

Я в школе в свое время тоже «играла» на пианино. Пробегала по клавишам. Думаю, пусть пойдет побренчит.

И Игорь довольно часто стал уходить в школу играть на фортепиано, но никогда не хвалился, что уже чему-то научился. Он уже закончил школу, а мы и не знали, что он умеет играть.

Сразу после школы у Игоря было первое серьезное увлечение: он познакомился с девушкой по имени Света. Она закончила училище имени Даргомыжского по классу фортепиано, у нее дома стоял инструмент.

Игорь нам говорил тогда:

– У Светы дома так хорошо, у нее пианино, я часто играю.

Однажды нас пригласили в гости на Светланин день рождения. Гости сели за стол, и вдруг Светина мама попросила:

– Игореша, сыграй нам что-нибудь на пианино.

Игорь сел за инструмент и заиграл. Отец посмотрел на меня, а я на него: неужели это наш Игорь так играет?

– А разве вы не знаете, что Игорь прекрасно играет?

– Конечно, не знаем, откуда нам знать?

Игорь засмеялся и спросил:

– Мама, а что тебе сыграть?

– Не знаю. Играй, что хочешь, а мы послушаем.

Он долго играл, а потом предложил:

– А теперь вы спойте песню, а я буду аккомпанировать.

Светин отец, две ее подружки, мы с Максимычем запели, Игорь нам аккомпанировал – и делал это настолько правильно, настолько тонко!

Бывает, что люди, аккомпанируя, немного не попадают в тональность, с Игорем такого не было. И тут я пришла в уныние: Господи, так ведь ему нужен инструмент, где же я возьму шестьсот рублей на пианино?!

Одна гостья меня успокоила:

– У моей дочки семь лет было пианино, взятое напрокат. Это очень удобно. Может быть, потом Игорю инструмент и не понадобится. Зачем же его покупать?

На другой же день мы с сыном побежали в ателье проката. Там стояли три инструмента, но таких расстроенных, старых! Вижу, Игорь подавлен:

– Игорь, выбери какое-нибудь пианино, которое хоть как-то бренчит. Потом настроим.

Он попробовал играть, и продавщица, увидев, что он очень профессионально берет аккорды, предложила:

– Подождите, не спешите, оставьте нам открытку. Я вас буду иметь в виду. Одна девочка закончила музыкальную школу и должна через месяц вернуть инструмент, мы его оставим для вас.

Действительно, через месяц пришла открытка: можно было забирать инструмент. Поехали, погрузили, привезли домой. Прокат стоил тогда четыре рубля в месяц. Это было вполне доступно, а инструмент оказался очень хорошим. Сколько радости он доставил Игорю! За ним всерьез изучалась нотная грамота, сочинялись первые песни. А нам Игорь доставил столько удовольствия! Я очень любила полонез Огинского. Когда его передавали по радио, я включала громкость на полную катушку и замирала. Еще в лагерном театре мы ставили пьесу, в которой гости танцевали этот полонез. Он мне как-то запал в душу, и до сих пор, вот уж и Игоря нет, его маленький Игорек мне играет…

Уже живя в Москве, сын приезжал в гости и первым делом играл мне этот полонез. У меня в памяти осталась такая картина: открывается дверь, появляется Игорь, разувается, босиком подбегает к пианино, открывает крышку и играет полонез Огинского, а я стою рядом, замерев от восхищения. Меня так трогала эта сыновья чуткость.

В 1974 году мы провожали Володю в армию. Тяжело провожали, я очень плакала. Посадили мы Володю на автобус и пошли домой. Игорь и говорит:

– Мамочка, можно я вперед побегу?

От вокзала до дома было два километра. Он побежал, а мы с мужем пошли потихоньку. Подходим к дому, а Игорь выходит навстречу:

– Мама, а я стихотворение написал.

Володя служил в 1974–1976 годах в Киргизии. Я летала к нему в 1975 году, и он с гордостью показывал мне свою воинскую часть. Когда Володе удавалось получать увольнительную, он с другом уходил в горы, к водопаду. Забирался на гору и стоял на макушке: взглянешь налево – снег, направо – зелень, солнце. Он часто присылал нам письма с описанием этой красоты. Скучал по домашним. Игорь написал и отправил ему в армию такое шутливое стихотворение:

В ранних стихах Игоря раскрывались его формировавшийся характер, его способность чувствовать несправедливость и чужую боль. Вот одно из таких стихотворений:

Еще одно стихотворение, посвященное нашей крестной матери – тете Лиде и написанное экспромтом на подаренной ей фотографии. Удивительно, но в этом, по сути, программном стихотворении сформулирована четкая жизненная установка: в свои семнадцать лет Игорь смог определить цель жизни, то есть сделать то, на что способны не все, даже умудренные опытом люди.

Осенью 1973 года произошли события в Чили. Раньше подобные события представлялись нам как? Мучения, ад, цепи, рабство, непоколебимость борцов против тирана… Существует такое понятие, как «всемирная отзывчивость» русской души, введенное Достоевским в «Речи о Пушкине» (1880 г.). Не боюсь показаться пристрастным, но думаю, что в Игоре эта отзывчивость с юных лет проявлялась в обостренной форме. Душа его болела за это маленькое государство. Так появилась песня «Ночь над Чили». Это была первая политическая песня Игоря. Кстати, она победила на конкурсе художественной самодеятельности:

В старших классах Игорь учился в школе № 11, и, конечно, на нем держалась вся художественная самодеятельность. В то время он уже играл и на фортепиано, и на гитаре. Кстати, игру на фортепиано Игорь освоил самостоятельно, хотя у нас дома инструмента тогда не было. Он создал школьный ансамбль, который с блеском выступал на вечерах. Тогда музыкальные группы назывались ВИА – вокально-инструментальный ансамбль. Было великое множество всяких ансамблей: и хороших, и посредственных. В поселке Первомайский играл на танцах ансамбль «Колокольчик», который пользовался большой популярностью.

Из Щекино молодежь ездила на танцы именно в поселок Первомайский. Потом Игорь с друзьями тоже создали ансамбль; назывался он «Былое и думы». Сначала они базировались во Дворце культуры третьей западной шахты, где им предоставили помещение. Щекинская молодежь очень полюбила их ансамбль и стала ездить уже и на третью западную шахту, потому что там играли Тальков, Заломов, Лысенков, Глудин. Оттуда ребята перебрались на новую базу, на завод РТО. Это было уже в новом районе, куда мы переехали из барака. Нам дали квартиру в пятиэтажном доме на улице Лукашина. Там прошла юность Игоря до самой армии. Однако и после переезда он все время уходил на старую квартиру в бараки: там остались его друзья, в том районе была школа, там была вся его жизнь.

Игорь писал мне в армию, что у него ансамбль на РТО и они пишут там какие-то песни, устраивают конкурсы. Но я не относился всерьез к его занятию. Я больше склонялся к тому, что он станет музыкантом-инструменталистом. Ведь он виртуозно играл на баяне и еще на многих инструментах: на гитаре, на фортепиано, мог быть барабанщиком. Петь, как мне казалось, он не мог, потому что в детстве сорвал голосовые связки. Каким образом?

У нас была большая игрушечная машина – грузовик «ЗиС-150». Крутишь вертушку – поднимается кузов, самосвал. Это была любимейшая наша игрушка. К машине мы привязывали ремнями кота, он не хотел сидеть сам, а нам нужен был пассажир. Получалась потрясающая симфония: кот орал и шипел, самосвал визжал и скрежетал железными колесами. Когда Игорь оставался один, то обычно залезал под кровать. У него там солдаты – война или строительство какое-то. Ему, конечно, хотелось, чтобы машина не визжала, а работала, как настоящий автомобиль. И вот он рычал, искусственно изображая рев мощного двигателя. Так он все время и напрягал голосовые связки, пока не сорвал их совсем. После этого он разговаривал хрипло, а когда хотел подпеть, то сипел, и это выглядело очень смешно.

У всех вокалистов в то время были голоса с большой амплитудой, широким диапазоном: «Смотри, какой диапазон!» – тогда принято было говорить. Уже получила известность Алла Пугачева. Было много популярных ансамблей, и вокалисты, поющие в них, имели неплохие голосовые данные. Кстати, хорошие ансамбли были: «Поющие гитары», «Веселые ребята», «Голубые гитары» – ансамбли, имеющие свое лицо. Сейчас я этого не вижу в огромном количестве всевозможных групп.

Мне было очень смешно, когда в армии я получил письмо Игоря, в котором были такие строчки: «Бог услышал мои молитвы. Я принят в профессиональный ансамбль Тульской филармонии, который называется «Фанты». А приняли меня туда как лидера-вокалиста».

Я несколько раз перечитал это место. Очень странно! Если бы его приняли как музыканта-инструменталиста, если бы его взяли на подпевки, это было бы еще понятно, но лидер-вокалистом в профессиональный ансамбль? Это было совершенно непонятно. Я и не знал тогда, что у Игоря в то время возникли большие проблемы. Впервые незнание нотной грамоты стало серьезным препятствием на его творческом пути. Дело в том, что в профессиональном ансамбле, куда приняли Игоря, и до него появлялись ребята, не знавшие нот, но за какой-то промежуток времени они их осваивали. Сейчас-то вообще ноты и партитуры не нужны, в эстрадных группах вполне обходятся без них, потому что используются компьютеры и все поют в основном под фонограммы. А раньше при работе на студии без партитур нельзя было обойтись. Домашних студий практически не было, пользовались профессиональными студиями звукозаписи, на телецентре, на радио. Время записи было ограничено, как и сейчас на хороших студиях. Каждому музыканту отводилось место, перед ним на пюпитр ставились ноты – партитура. Вот в этой ситуации музыканты и проявляли себя. Ведь до этого многие из них утверждали, что в совершенстве знают ноты и играют с листа. Но одно дело знать ноты, читать их, а другое дело воспроизводить их тут же на инструменте; это сложный процесс. Поэтому в ансамблях, как правило, были заняты профессионалы.

«Мой дальний берег детства, Где звучит аккордеон…»

Вот тут-то Игорь впервые столкнулся с проблемой нот. В свое время в музыкальной школе он отринул нотную грамоту, она ему была не нужна на том этапе. Потом он работал с самодеятельными музыкантами, которые так же, как и он, играли на слух. А в профессиональном ансамбле на репетиции приходилось играть с листа и петь по нотам. Тут и началось сольфеджио, которое лютой ненавистью ненавидят те, кто прошел музыкальную школу. Что делать?

В то время Игорь познакомился с девушкой – Светланой. Он и раньше, еще в школе дружил с девочками, в кино с ними ходил, мороженым угощал – у всех в детстве такое бывало; а теперь впервые возникло серьезное увлечение… Светлана закончила музыкальное училище им. Даргомыжского в Туле. Игорь попросил ее о помощи. И вот они засели за фортепиано, и Игорь начал изучать нотную грамоту с азов, с постижения нотных знаков. С нуля начинать – это кошмар! Тем более в таком возрасте. Это дети все быстро схватывают, а ему уже восемнадцать лет было. Но для Игоря препятствий никогда не существовало, он очень серьезно подошел к этому занятию и замучил Свету насмерть. Она говорила:

– Я больше не могу! Я все брошу!

Нет! Игорь денно и нощно осваивал ноты. Для этого ему понадобилось очень мало времени. Если обычно на изучение музыкальной грамоты требуется значительное время, то он освоил ее за лето.

С тех пор началось становление Игоря как профессионального артиста. Он быстро вошел в структуру музыкальной жизни и молниеносно приобрел популярность в Туле. Когда я пришел из армии, то увидел потрясающую картину. Если бы мне кто-нибудь сказал, что это Игорь выступает, я бы не поверил этому никогда. Но не мог ведь я не поверить своим глазам и своим ушам. Игорь запел. И достаточно хорошо. У него был своеобразный голос, отличающий его от остальных певцов: хриплый, но душевный, очень проникновенный. Он пел в то время зарубежные шлягеры и наши «советские» песни, которые обязательно должны были входить в репертуар исполнителей. Дело в том, что все ансамбли в то время были под управлением Министерства культуры, куда надо было сдавать концертные программы. Правда, некоторые песни не сдавались комиссиям и работались только на концертах, но палку перегибать тоже было нельзя. Могли распустить коллектив, лишить звания, которое присваивалось на конкурсе, так что «советские» песни тоже приходилось петь.

Игорь начал набирать силу. Светлану он тоже постепенно втягивал в орбиту своей музыкальной жизни, привел ее в коллектив. Она имела сильный голос, но у нее не было «манеры» исполнения. А Игорь всегда говорил, что можно обладать прекрасными голосовыми данными, но, если нет манеры исполнения, нет звукоизвлечения достаточного, чтобы тебя услышали, певец не состоится, будет безразличен зрителю, в душу не будет проникать. Игорь учил Свету, но эстрадное пение было, видимо, не для нее.

К восемнадцати годам у Игоря был немалый багаж. Я уже говорил, что он играл на многих музыкальных инструментах. Однажды я совершенно случайно обнаружил, что, помимо всего прочего, он играет еще и на скрипке. Дело было так. Когда я пришел из армии, мы как-то собрались вместе: мой армейский друг Миша Скубилин (в армии он руководил ансамблем), Игорь и я. Решили что-нибудь изобразить. Я взял гитару, Миша сел за пианино. И вдруг откуда ни возьмись Игорь вытащил скрипку – пыльную, со сломанной кобылочкой и начал что-то цыганское играть. Такая получилась у нас «гоп-компания», как Игорь иногда говорил, «скрипка, таз и утюг». Игорь все осваивал самоучкой, просто он был очень способный, и ему все давалось необыкновенно легко. У нас порой возникали споры на эту тему. Я говорил ему:

– Ты талантливый человек. Все тебе просто. Вот ты сел и написал стихотворение. Тебя осенило, ты и пишешь.

– Нет, это я трудом, кровью и потом дошел до всего этого.

Вообще он был работяга, я таких больше не видел. Когда человек создает что-то и видит каждодневный результат своего труда – это понятно. А Игорь мог сутками работать над каким-нибудь музыкальным штрихом. Для меня это было смертоубийство. Например, ему надо что-то переделать, и вот он по тысяче раз переигрывал одну и ту же музыкальную фразу на протяжении нескольких часов. В конце концов я не выдерживал:

– Если ты не прекратишь, я разобью фортепиано. У меня уже сил нет слушать!

Я закрывался двумя подушками, залезал под одеяло… А он работал, пока не добивался необходимого звучания той или иной музыкальной фразы.

Игорь часто говорил, что творчество – это мучение и колоссальный труд. А в результате рождение той или иной песни воспринималось как своего рода озарение: есть только канва, эскиз и вдруг – сразу осеняет, и песня создается на одном дыхании. Так, например, была написана «Россия»…

Постепенно, освоившись в «Фантах», Игорь начал подавать свои идеи. Руководитель ансамбля Васильев стал доверять ему проведение репетиций. Оркестр был с мощной инструментальной основой, в него входила большая медная группа, гитары, скрипки. Хочу отметить, какой у Игоря был феноменальный слух. Однажды он при мне остановил репетицию:

– Стоп, ребята! Вторая труба в седьмом такте сыграла не ту ноту.

Для меня это было чем-то фантастическим. Как можно услышать в целом оркестре одну ноту, сыгранную трубой? Надо учесть, что в то время Игорю было всего восемнадцать лет, а такое качество, как правило, нарабатывается с годами.

Игорь очень любил Москву. Как только выдавались два-три свободных дня, он сразу отправлялся к родственникам. Электрички из Тулы в Москву ходили очень редко, и народу в них набивалось так много, что даже в тамбуре стояли. Игорь никогда и не пытался сесть, он с детства привык уступать место пожилым людям, женщинам и детям.

Игоря возмущало, что его ровесники с девушками и без них спокойно сидели в электричке перед старшими. Чтобы успокоить свою совесть, парень обычно брал газету, углубляясь в чтение, якобы не замечая ничего вокруг. Другой обнимался с девушкой, нашептывая ей что-то и делая вид, что не замечает пожилых людей, стоящих вокруг (от Тулы до Москвы ехать четыре часа, пожилому человеку не выстоять, я по себе знаю). Возмущение подобным поведением своих ровесников Игорь выразил в стихотворении «Электричка»:

Окончив школу, Игорь поехал в Москву поступать в театральное училище. Когда он впервые вошел в институт – для него он был храмом искусств, – чувства переполнили его, что выразилось в стихотворении:

Вот они, эти мгновения озарения, вдохновения, осознания того, что «этот мир – мой» и что «свободное место» на сцене может быть занято им по праву.

В училище Игорь срезался на экзамене литературы, обнаружив полное незнание текста шедевра соцреализма – романа М. Горького «Мать». Расстроенный, уехал домой. Потом ему подсказали, что можно было остаться в училище вольнослушателем, но было уже поздно. Дело в том, что многие студенты, принятые по блату, в процессе учебы очень скоро обнаруживали свою профнепригодность, их отсеивали. А истинно талантливых ребят из тех, что оказались после вступительных экзаменов за бортом, принимали. Они учились, заканчивали театральные институты, становились артистами. Но эта возможность оказалась упущенной. А жаль… Ведь отец так хорошо его подготовил. Игорь так неординарно прочитал на конкурсе «Скифов» Блока, что сразу привлек внимание экзаменаторов, прошел все туры по специальности. Но, видимо, не судьба.

Однако заложенный от природы актерский дар органично выразился в его песнях. Ведь, по существу, каждая песня Игоря – это мини-спектакль, срежиссированный и отработанный до мелочей. Все – и стихи, и музыка, и аранжировка, и сценический имидж – рождало органическое единство. Может быть, именно поэтому зритель сразу заметил Игоря, выделив его из общей массы нашей зачастую безликой эстрады, и поверил ему.

Неудачная попытка поступления в театральное училище послужила толчком для написания стихотворения:

При поступлении в училище он увидел воочию, как шустряки хамством, обманом могут всюду влезть, особенно если у них есть «рука». Это было первым серьезным уроком, который преподнесла ему жизнь. Вообще до этого провала в училище он совершенно не знал жизни…

Очень рано Игорь понял, что человеку ничего не дается задаром и жизнь обретает подлинный смысл только благодаря активному к ней отношению:

Пришло время службы в армии. Что делать? Расстаться со Светланой, прервать работу с группой, которая, по сути, только начиналась, отказаться от своих увлечений Игорю, конечно же, не хотелось. И вот, чтобы не расставаться с любимой работой, он поступает в Щекинское профтехучилище № 6, учеба в котором давала отсрочку от армии. Естественно, училище это было не для него: он там на слесаря учился. Тогда один из его друзей предложил помочь с устройством в педагогический институт. Но учебный год уже начался, и свободное место оказалось не на гуманитарном, а на физико-математическом факультете, чего он терпеть не мог. Конечно же, он спал на всех лекциях, а потом просто плюнул на все и ушел в армию. Служить он начал позже своих ровесников и оказался в стройбате. И слава Богу, что так случилось. Отправили его в Подмосковье, в Нахабино. Он часто писал нам и, несмотря на то что очень скучал, в каждом письме старался приободрить, успокоить нас, заверить в том, что у него все нормально, что «за полгода не пропал, может, и за полтора не пропаду». Мы часто ездили к нему, собирали гостинцы, но он всегда вел себя скромно:

«Мама! Опять ты там начинаешь выдумывать с пряниками и конфетами. Нет, ты неперевоспитуемый человек. Я уже смирился с мыслью, что тебя не переделать, и поэтому с удовольствием буду жевать пряники и конфеты без возражений и отнекиваний. Только об одном прошу, по возможности не тратьтесь на меня, меня и так хорошо кормят, а конфеты я покупаю в магазине, который находится на территории части. Ну вот и все пока. Сейчас пойду репетировать. Всех крепко целую и обнимаю. До свидания. Ваш Игорек!»

Служил Игорь недалеко: под Москвой, в Нахабино, а я в то время работал в Москве, мог в любой день сесть на электричку и приехать в воинскую часть. В армии, как и везде, где он оказывался, Игорь создал музыкальный ансамбль. Помню, когда я впервые увидел их репетицию, был крайне удивлен. Несмотря на то что технических средств в армейском клубе в то время было очень мало – слабая аппаратура, примитивные гитары и т. д., – ребята выделывали на сцене чудеса. Я увидел ансамбль, кардинальным образом отличавшийся от существовавших в то время ВИА. В основном ребята исполняли свои песни. Причем каждая песня представлялась как мини-спектакль, в котором было все органично: как необыкновенно оригинальные аранжировки, так и великолепное актерское мастерство.

С большим увлечением Игорь работал над композицией «С океаном наедине». В то время была создана нейтронная бомба, и перспектива ее применения ужасала его. Сюжет композиции довольно страшный: стоят пустые города, ничего живого на Земле не осталось. Игорь ведет диалог с мертвым океаном.

В аранжировке этого музыкального произведения Игорь впервые применил элементы симфонического рока. Композиция эта так и не увидела света, так как сыграть ее в то время в силу ряда обстоятельств было невозможно, а позднее она утратила свою актуальность.

Именно в армии Игорь многое начал постигать всерьез. Армия – модель государства. Игорь видел, в каком плачевном состоянии находится наша армия, и пришел к печальному выводу о состоянии государства в целом. Он мужал, начал вдумчивее относиться к вопросам истории, к нашему прошлому, а в итоге изменил взгляд и на текущие события.

Годы службы в армии ознаменованы для Игоря не только прозрением в каких-то глобальных, сущностных вопросах, но и постоянным самоанализом и стремлением к философскому осмыслению жизни:

«Плохое состояние человека определяется не теми условиями, в которые окунула его жизнь сегодня, а той разницей между условиями вчерашнего дня и сегодняшнего.

Быть может, сам человек этого и не подозревает, мучаясь в догадках и сомнениях, ища выход из создавшегося положения. Но разница действует на него помимо его воли, медленно и упорно захватывая все его существо в плен томления и безысходности.

Вот, к примеру, возьмем меня. Начальник клуба, сержант, легкая работа и прочее. Иные завидуют, даже многие завидуют, мысля вслух: «Вот человек устроился. Работа “не бей лежачего”, играй себе на гитаре, езди в Москву, читай, пиши…»

Если бы они знали, как они ошибаются.

Прошлая моя жизнь интересна, насыщенна, она могла бы быть еще интереснее, если бы не кое-какие обстоятельства.

В армейские годы

А сейчас я не считаю, что я живу. Другой бы на моем месте был, безусловно, счастлив и весел. Но я создан для другого», – читаем мы в одной из записей дневникового характера той поры…

Мне 23. Признаюсь честно, что 22 я славно прожил. Без тени         я был хорошим. Собою очень увлеченный, не мог предвидеть я напасти, что мой удел ожесточенность и, может быть, небезопасность.

Отслужив, Игорь возвратился в Щекино, а оттуда сразу же пришлось отправиться в Сочи на заработки. Устроился лидер-вокалистом в одном из самых престижных ресторанов гостиницы «Жемчужина». Однако долго продержаться там не смог, потому что для настоящего артиста работа в ресторане может быть только промежуточным этапом, ибо со временем он может потерять как уважение к самому себе, так и свой дар. Игорь прервал контракт и ушел из ресторана.

Работая в ресторане, он решил попытать счастья и принял участие в конкурсе «Сочи-82», выступая с песней Я. Френкеля «Журавли» в своей обработке. Песня понравилась решительно всем, даже дикторы, ведущие конкурс, от души расцеловали его. Но ведь не секрет, что призовые места на этом конкурсе, как и вообще у нас на всех конкурсах, были распределены заранее. Его «срезали», и он впервые понял, что все конкурсы – «липа». Игорь очень сильно переживал свою первую серьезную неудачу; сохранилось письмо к матери и полные горечи стихи, посвященные этому событию.

«Мама, а сколько сил было потрачено и денег на подготовку ансамбля. Как я мучился, переписывая по нескольку раз оркестровки, сколько сил положил на репетициях с полупрофессиональными музыкантами… и т. д., и т. п. Эх, эх… Одному только Богу известно… А мои стихи на конкурсе понравились всем. Сказали, что я талантливый парень. И еще – я там играл и на гитаре, и на рояле. А Френкеля на конкурсе не было. Жаль. Мне кажется, что ему бы очень понравились “Журавли”».

Да! Этот конкурс был насмешкой над искусством. Да! Этот конкурс был большим скачком назад. Да! Он плевал на все возвышенные чувства. Да! Этот конкурс – суть бездарностей парад. Но я на этот конкурс многое поставил. К чертям забросил сон и женщин, и пиры. Но данный конкурс проходил вне всяких правил, И я, естественно, остался вне игры. «Ну что ты, дорогой? С твоим ли пением, — Мне говорили верные друзья, — Участвовать в подобном представлении? Его и конкурсом назвать, увы, нельзя. Да и с твоим ли разрывающимся голосом Петь дифирамбы «Партии родной»? Ну а манера, борода, усы и волосы? А поведение на сцене? Бог с тобой?!! Да и к тому же там все куплено заранее, И лживой лестью все зализано давно. Поэтому, поверь, твое дерзание Заведомо уже ОБРЕЧЕНО». А судьи кто? А судьи кто? А СУДЬИ КТО? Как некогда сказал один поэт — «Сужденья черпают из забытых газет» И всем им по сто с лишним лет. Но я был несгибаемым в стремлении Всем доказать, что честность и ТАЛАНТ Нельзя согнуть, поставить на колени, Что и в дерьме сверкает бриллиант. И я доказывал, доказывал, ДОКАЗЫВАЛ! Хрипя и плача, не боясь совсем порвать Остатки связок, душу выворачивал, И верил, что сумею доказать. Я пёр, как бык. Я воевал с «авторитетами», Чтоб доказать и защитить искусство чтоб. Но их сердца, увы, остались незадетыми, И я себе расшиб, конечно, лоб. Да, я на этот конкурс многое поставил. Мне не нужны были дипломы и дары. Но данный конкурс проходил без всяких правил, И я, естественно, остался вне игры. 2/ХI/1982 г., Сочи

В то время в Сочи на лечении находился испанский певец Митчел, который, познакомившись с Игорем, отнесся к нему с какой-то особой симпатией, выделив среди всех музыкантов, и предложил работать вместе во время гастролей по России. Пока Митчел лечился, Игорь с музыкальным руководителем Валерием Селезневым подобрал инструментальную команду, и после выздоровления певца они сделали большой круг по стране. Затем Митчел уехал в Испанию, некоторые музыканты ушли из коллектива, на их место пришли другие, и возник новый ансамбль, который стал называться «Апрель».

Музыканты в «Апреле» работали в стиле джаз-рок. В то время была очень известная на Западе группа «Земля, ветер, огонь», выступавшая в этом стиле. Работать было очень сложно – сумасшедший ритм, сложное музыкальное сопровождение, но Игорь все это освоил. Более того, он работал лидер-вокалистом и бас-гитаристом одновременно. Он очень много работал над собой в то время, впрочем, как и всегда: в совершенстве освоил бас-гитару, научился профессионально делать аранжировки. Большую помощь в этом ему оказал Валерий Селезнев. Я тоже пришел работать в этот коллектив художником по свету. Я уже говорил, что ансамбль исполнял очень сложную музыку, ее играть и то непросто, а петь и играть одновременно?! Очень трудно было подобрать профессиональных музыкантов, которые могли бы справиться с такой задачей. Поэтому каждого вновь приходящего музыканта спрашивали, знает ли он ноты и может ли играть с листа. Обычно все отвечали:

– Да-да, конечно.

Как и всегда, все становилось ясным при первой же поездке на студию звукозаписи. Если человек не мог играть, с ним прощались. Иногда приходили музыканты из известных коллективов, с гонором, имеющие опыт выступления на телевидении (а в то время попасть на телевидение вообще было совершенно нереально). В ответ на вопрос о знании нотной грамоты они делали оскорбленное лицо, дескать, как это можно у меня такое спрашивать, но даже среди них встречались музыканты, не знающие нот. Работали мы до изнеможения, репетировали с десяти утра до двенадцати ночи – так оттачивался репертуар. Что-то новое делали, что-то усовершенствовали. То одни колонки ставили, то другие. Свой первый аппарат мы сделали собственными силами. Дело в том, что приобрести хороший аппарат в то время не было никакой возможности. Во-первых, нужны были большие деньги, а во-вторых, такой аппаратуры у нас в продаже в принципе не было. Концертные организации только частично могли обеспечить коллективы необходимой аппаратурой, купленной на государственные деньги. До смеха доходило. Самая мощная аппаратура была у народных коллективов, которые должны были выступать под гармошку и балалайку. А вот именно те коллективы, которые нуждались в хорошей акустической аппаратуре, ее и не имели. Приходилось как-то выходить из создавшегося положения. Музыканты делали «самопальную» аппаратуру. Мы тоже вынуждены были так поступить. Купили динамики, договорились с воинской частью, нам дали материал, ДСП, краску, и мы сами собрали аппарат, который потом частично перешел в нашу собственность. Все были постоянно заняты трудом, исканиями, все время усовершенствовали аппарат, придумывали новые световые эффекты. На репетиции ставились и решались самые разные вопросы, вносились предложения, как лучше что-то сделать. В общем, работать было интересно. Конечно, если сейчас сопоставить атрибуты, находящиеся на сцене, с нашими, то это будет выглядеть приблизительно так же, как если компьютер сравнить с каменным топором. Однако мы не унывали, наоборот, были полны энтузиазма, и наши концерты проходили довольно успешно, не всегда, конечно. Дело в том, что сложные музыкальные композиции, исполняемые нами, трудно воспринимались массовым слушателем, особенно если учесть, что мы гастролировали в Таджикистане, Узбекистане, Казахстане. Что же делать: хорошо, что хоть такие предложения были. Ведь мы тогда нищенствовали, рваными ходили. Порой приезжали на студию или на телевидение и… стыдно было. Игорь не снимал плаща. У него был американский плащ, ему Митчел подарил, длинный такой плащ, прикрывающий рваные джинсы. Его Игорь и летом не снимал, а если бы надумал снять, оголились бы коленки. Что делать, денег на покупку новой одежды не было. Зарплата была мизерная при совершенно жуткой отдаче.

В то время с Игорем произошел трагический случай. В очередную гастрольную поездку до Таджикистана мы должны были дать несколько концертов в Ленинабаде. Выступали мы в современном Дворце культуры из стекла и бетона, с большими сценическими возможностями. Однако на генеральной репетиции было обнаружено, что колонки дают фон, от которого мы никак не могли избавиться. Кто-то посоветовал заземлить акустическую аппаратуру на силовой ящик: там был какой-то винт, который местный электрик определил как точку заземления. Потом оказалось, что это была силовая фаза промышленного напряжения в 380 В. Но мы этого не знали, заземлили аппаратуру; фон действительно исчез, и мы благополучно отработали весь концерт. Игорь играл на бас-гитаре и пел. В финале концерта Игорь откланялся, пошел занавес, и вдруг он взмахнул руками от микрофона и начал падать. В первое мгновение никто не понял, что случилось. Я в тот вечер работал со светом и стоял за левой кулисой. Почему-то я сразу сообразил, что Игорь попал под напряжение. Мы вдвоем с гитаристом Абашидзе ринулись к щиту и молниеносно выдернули шнур, обеспечивающий питание аппаратуры. Если бы не сработала наша интуиция, Игорь наверняка погиб бы в тот вечер. Он лежал на полу, без сознания, посинел, изо рта пошла пена. Начались конвульсии, его вывернуло в какую-то невероятную позу. Зрелище было ужасное. Я сам чуть не упал в обморок. В руках у него оставалась бас-гитара, которую мы никак не могли оторвать. К ладони пригорели струны. По всей видимости, спасло то, что мы перенесли его на металлическую поверхность. Обычно на больших сценических площадках по всем кулисам идет рифленое железо, на которое ставится противопожарное оборудование. Я где-то слышал, что, если человек попал под напряжение, его надо либо закопать в землю, либо положить на большой металлический лист, что мы и сделали. Начали делать искусственное дыхание, и довольно быстро удалось привести его в сознание. «Скорую» не вызывали. В этой истории самое непонятное то, что эффект взаимодействия с электрическим полем проявился не сразу. Отработали весь концерт, и никто не попал под напряжение. Возможно, сыграло роль то обстоятельство, что перед концертом сцена после мытья была влажная, вода пролилась вниз в щели, а потом во время концерта начала испаряться, увлажняя воздух и создавая поле, хорошо проводящее электрический ток. Подобные случаи нередко бывают на концертах, иногда в таких ситуациях людей убивает насмерть. Игорь быстро оправился, но получил психическую травму и некоторое время после этой истории боялся брать микрофон в руки, просил обмотать изоляцией. Потом этот случай стерся из его памяти.

Через некоторое время наш коллектив стал постепенно распадаться. Кто бывал на гастролях, знает, что, к сожалению, длительные поездки, как правило, приводят к возникновению антагонизма, коллектив разбивается на коалиции. Люди просто надоедают друг другу. Изо дня в день играют одно и то же, поют одно и то же, видят одни и те же лица. Музыканты начали запивать. Игорю в конце концов все это надоело до смерти. Порой концерт спасали его три песни, исполняемые под рояль. Взаимное недовольство переросло в скандалы. Я не выдержал, ушел из группы. В скором времени произошел раскол, и «Апрель» прекратил свое существование.

Игорь перебрался в Ленинград, и начались его мытарства по группам. Коллектив, в который он поступил, сначала назывался «Лира», потом был переименован в «Калейдоскоп». Работали от Сыктывкарской филармонии. В то время Игорь уже начинал понемногу исполнять свои песни, хотя ему и запрещали это делать. Скандалы такого рода начались раньше, еще тогда, когда Игорь работал в Архангельской филармонии. Директор филармонии Слесарев вызывал его к себе в кабинет и говорил:

– По какому праву вы поете свои песни? Вы не входите ни в Союз композиторов, ни в Союз писателей. Где ваши регалии: дипломы лауреата конкурсов и т. д.? Я запрещаю вам исполнять ваши песни.

Игорь много раз делал заявки на участие в гала-концертах, но всегда получал отказ. Отчаявшись, он пришел к выводу, что самому никак не пробиться, а ведь ему так хотелось, чтобы зрители узнали его песни. В то время у него были уже задумки другого плана, постепенно он начал подбираться к политике…

Порой, когда получался сбой в творчестве, когда приходилось сталкиваться с непониманием (а это, к сожалению, бывало часто), Игорь впадал в депрессию (иногда он был подвержен этому состоянию) и кричал:

– Я осуществлю мечту своих детских лет, уйду работать таксистом!

– Правильно, и будешь петь за рулем: «А дорога серою лентою вьется»! Так весело тебе будет.

Он, конечно, смеялся, в таксисты не уходил, хотя и были мысли уйти, оставить сцену. Уставал от непонимания, от вставляемых в колеса палок. Какое-то время не мог работать, лежал, смотрел в потолок и ничего не делал.

Мы зубами вгрызались в цепи, Мы ногтями впивались в лед. Прорывали стальные сети. И взлетали, нас били влёт. А теперь мы с тобой притихли Истощили нервный запас, К неудачам давно привыкли, А удачи пугают нас. Троп проторенных не искали, Не ходили на компромисс, Мало ели и плохо спали, За фортуною не гнались. А теперь мы с тобой притихли, Истощили нервный запас, К неудачам давно привыкли, А удачи пугают нас. Ну что ж нам делать с метаморфозой, Приключившейся с нами вдруг. Превратилась в скупую прозу Наша бурная жизнь, мой друг. И ответил мне друг: «Да брось ты, Успокойся, не унывай. Мы с тобой на перекрёстке Просто сели не в свой трамвай».

Вообще в любой ситуации именно работа помогала ему выстоять. Недаром свое творчество он называл «спасательным кругом».

Штормит океан, накалившись от безумных страстей, Гонит ветер тучи смутных вестей над головой, над головой. Со дна поднялась и на гребне волн отправилась в путь Океана потаенная суть плотной стеной, плотной стеной. Спасательный круг, на тебя одна надежда, мой друг, Ты держи меня, не дай утонуть, океан грозит бедою. Спасательный круг, ты молитвами моими упруг И, сжимая осторожно мне грудь, поднимаешь над волною. Спасательный круг, я вдыхал в тебя труды многих лет, Говорят, что я крамольный поэт, пусть говорят, Бог им судья. Придут времена, и подует освежающий бриз, И оценят наш сегодняшний риск Наши друзья, наши друзья. Спасательный круг, а пока что потрудись, милый друг, Ты держи меня, не дай утонуть, океан грозит бедою. Спасательный круг, ты молитвами моими упруг И, сжимая осторожно мне грудь, поднимаешь над волною. Спасательный круг!!! 1989 г.

Потом состояние депрессии проходило, и он брался за работу с удвоенной силой, потому что чувствовал – упущено время.

Вообще это был очень тяжелый период в его жизни, прежде всего ощущением безнадежности. Талант Игоря бессовестно эксплуатировался. Доходило до того, что его песни (почти вся ранняя лирика) подписывались другим именем. Игорю сумели доказать, что если он будет одновременно автором и музыки, и стихов, то никогда не пробьет свои песни, потому что никто не поверит, что композитор может писать еще и стихи. Всегда был композитор и рядом – поэт-песенник, и все к этому привыкли, а чтобы композитор сам писал и стихи – такого быть не может, потому что не может быть никогда. И только в том случае, если Игорь будет автором текстов, а композитором – другой человек, его песни можно протолкнуть. И он легко поверил в эту ложь.

В Ленинграде Игорь познакомился с Людмилой Сенчиной, пригласившей его к себе в коллектив музыкальным руководителем. Игорь полностью переделал весь ее репертуар, переработал исполняемые песни, меняя аранжировку. Концерты афишировались так: «Людмила Сенчина и группа Игоря Талькова». Однако свои песни Игорь по-прежнему не мог исполнять, они лежали мертвым грузом, томили его.

Параллельно с Сенчиной Игорь работал у Стаса Намина аранжировщиком. Опять он – «темная лошадка», его никто не знает, а ведь у него к тому времени было множество своих песен, где он – автор и стихов, и музыки, и аранжировщик он же. Песни как будто в тюрьме сидели, выхода не было. Ведь Игорь был уже достаточно взрослым человеком, исполнителем с большим опытом, а проявить себя не мог.

Недолгое время Игорю довелось поработать в Музыкальном театре Маргариты Тереховой; но и там он не смог себя найти, ушел и оттуда.

В Москве Владимир Дубовицкий пригласил Игоря в группу «Электроклуб». Художественным руководителем группы был Давид Тухманов, а это уже достаточно серьезно. Тухманов – известный композитор, заслуженный деятель искусств. Игорь работал у него одновременно вокалистом и аранжировщиком, выступал как один, так и в дуэте с Ириной Аллегровой; однако, как и прежде, приходилось петь не свои песни и делать аранжировки опять же к песням чужим, то есть ничего не изменилось: Игорь – «темная лошадка».

Работая в «Электроклубе», Игорь с Ириной Аллегровой принял участие в конкурсе «Золотой камертон», проходившем в Концертном зале «Олимпийский». Наконец-то к нему пришел успех. Дуэт завоевал «Серебряный камертон», и они получили звание лауреатов. По тем временам это что-нибудь да значило.

Тухманов был очень плодовитым композитором, почти каждый день писал по песне. И вот однажды он принес «Чистые пруды». Песня в сыром виде никому не понравилась, один Игорь почувствовал ее хорошую перспективу и сказал, что попытается сделать аранжировку. Работая над «Чистыми прудами», он внес много своего, в частности, проигрыш аккордеона, который составил стержень песни (именно поэтому она и запала в душу слушателям). Вообще аранжировка может очень сильно изменить песню, иногда до такой степени, что узнать ее первоначальный вариант может только специалист, который слышит основу.

На концертах «Чистые пруды» в исполнении Талькова всегда сопровождались овациями. Игорь не мог предположить, что с этой песней может такое случиться. Вообще он всегда очень скромно относился к своей работе. Тухманов решил сделать из песни шлягер. Как это обычно делается? Путь только один – показать песню по телевидению. Именно телевидение дает мощную рекламу, знакомит с песней миллионы зрителей, является законодателем мод и формирует мировоззрение зрителей. Песню представили на конкурсе «Песня-87» в Останкино, и она стала лауреатом. Все знают, что на этих конкурсах собираются ведущие композиторы, поэты, представители культуры. Эффект от исполнения песни был потрясающий. К Игорю бросились с поздравлениями все, кто мог. В нем увидели истинно лирического певца: уже давно никто не пел с такой душой, с таким нервом. Вот тут-то с Игорем промахнулись. Из него хотели сделать лирического певца, именно для этого и показали миллионам зрителей, которые, кстати, очень полюбили его. Пошли повальные письма на телевидение в музыкальные редакции с просьбой включить в программы «Чистые пруды». Однако никто не мог предположить, что у Игоря уже накоплен багаж своих песен совсем другого содержания. «Чистые пруды» послужили как бы трамплином для его взлета. Он очень корректно отказался от всех предложений, сказав, что у него достаточно своих песен, еще не известных зрителям, поэтому он будет работать над своей программой. Состоялся серьезный, но довольно доброжелательный разговор с Тухмановым, и Игорь распрощался с «Электроклубом».

Началась самостоятельная работа. К тому времени появились кооперативы, которые стали организовывать концерты. Платили они от 20 до 50 рублей за вечер. Это считалось очень неплохо. Игорь начал выступать самостоятельно, сделал инструментальные фонограммы, иногда выступал под гитару, но пел всегда «вживую».

Постепенно начался процесс формирования группы. Еще во время работы в театре Тереховой Игорь познакомился со спившимся до основания рабочим, бывшим артистом, который к тому времени косил траву в Коломенском. И вот однажды этот «рабочий», случайно присутствуя на репетиции, попробовал сыграть партию саксофона и сделал это так виртуозно, что Игорь не смог остаться равнодушным к этому человеку. Он увидел в этом пьянчуге Божье зерно и решил попытаться выдернуть его из пьянства и деградации. Игорь пригласил его к себе в группу, и мы начали работать втроем. Через некоторое время к нам пришла костюмерша Марина Ежова (потом она сменила фамилию на Беркову). Пришел Юра Кузьменков из Смоленска. Он закончил музыкальное училище по классу трубы, но Игорь решил использовать его как пианиста, потому что он какое-то время работал клавишником. Начали с составления новой программы. Игорь менял песни, режиссуру, постоянно искал, дерзал. Затем в коллективе появился барабанщик, тоже из Смоленска, и бас-гитарист. Первым вопросом Игоря к вновь пришедшим музыкантам был:

– Вы ноты знаете, ребята?

– Да, да, конечно.

Игорь на сцене со своей группой

Однажды на гастролях Игорь решил срочно отрепетировать новую песню. Прибежал ко мне в номер вечером:

– У меня нет нотной бумаги, что делать?

– Ничего, сейчас нарисую и все.

Я вырвал из блокнота листы, взял карандаш, разлиновал нотные строчки:

– Хватит ли?

– Нужно по два листа на каждого музыканта.

Игорь работал всю ночь и, ни минуты не поспав, назначил репетицию на десять часов утра. Расставив перед музыкантами ноты, он начал считать и… кто в лес, кто по дрова. Юра Кузьменков на слух что-то шмякнул и то только потому, что раньше играл нечто похожее на репетициях у Игоря дома. А в то время весь творческий процесс происходил у Игоря на квартире, которая использовалась как база, – другого помещения не было. Не было даже пианино, в качестве исходного инструмента использовалась гитара. Игорь смастерил две колонки, взял в аренду какой-то синтезатор, так и работали в крошечной квартирке «на радость» всем соседям. Игорь рассердился:

– Не понимаю, в чем дело. Я же совершенно четко сказал, с какого места надо играть. Неужели непонятно?

Он подошел к каждому музыканту и отметил нужное место в нотах:

– Вот с этого места надо играть.

Дает счет и… опять никто не играет.

– Я не понял, вы что, нот не знаете?

Игорь вспылил, вся его ночная работа пошла насмарку. Он-то думал, что у него за спиной стоит инструментальный ансамбль профессионалов, а на деле…

– Все уволены. Я вас спрашивал, когда брал на работу, знаете ли вы ноты. Все утвердительно кивали головами. Слава Богу, что это выяснилось здесь, на репетиции, а если бы я приехал с вами на студию, и вы бы там продемонстрировали свои «знания», меня бы просто сочли за идиота. Дорабатывайте гастроли и можете расходиться по домам.

Еще при жизни Игоря существовали легенды, а может быть, и намеренно распускались слухи о том, что у Талькова скверный, неуживчивый характер, что он злой и вообще с ним невозможно работать. Иногда его спрашивали напрямую:

– Почему вы на сцене такой злой?

– Не могу же я без боли петь о поруганной России, об издевательстве над народом. Эти песни причиняют мне страдание, которое некоторыми зрителями, может быть, и воспринимается как злость. Если люди этого сами не чувствуют, то я не знаю, как им объяснить.

От себя могу добавить, что обвинения Игоря в злости в обычном понимании этого слова абсолютно не соответствуют истине.

Бывают люди, которые на первый взгляд кажутся добрыми, приветливыми, улыбчивыми, но это всего лишь маска, под которой скрывается запас невыраженной злобы. Эти люди вредны человеческому обществу, они несут идею мщения, злорадства, цинизма. А Игорь был искренним человеком, ему с трудом удавалось скрыть свои чувства, и порой он срывался. Конечно, вспылив, Игорь мог наговорить много обидных слов, но тут же и раскаивался, просил прощения, – все это происходило молниеносно. У нас с ним скандалы возникали, как взрыв, в этот момент мы такого могли наговорить друг другу, что потом страшно становилось, и страдал я уже не от того, что Игорь меня обидел, а от того, что, как мне казалось, я обидел его куда сильнее, чем он меня. То же самое чувствовал и Игорь. Он тут же звонил мне и говорил:

– Ну ладно. Ну что там. Оба дураки. Давай встретимся.

В общении с людьми Игорь был очень добрым человеком. Самым большим удовольствием в жизни для него было обрадовать людей, помочь им. Он всегда с радостью был готов отдать последний рубль и последнюю рубашку (в полном смысле слова) с единственной целью – выручить человека в трудной ситуации, успокоить его. Расплачиваясь со своими музыкантами после концерта, он страшно боялся обидеть их, расстроить: ведь они рассчитывали на обещанную сумму денег, а о себе можно подумать потом, это не главное. Игорь был очень внимателен к людям. Каждого человека готов был выслушать, особенно простых людей. Меня всегда поражало, как только у него хватало терпения вникать в их длинные сбивчивые рассказы. Он никогда и никому ни в чем не отказывал, кто бы к нему ни обращался: начинающий ли артист или просто человек, оказавшийся в беде. Если он видел в исполнителе хотя бы маленькую искорку таланта, старался поддержать его, выпускал на сцену на своих концертах. Помню, однажды перед концертом к нему подошли две девочки-школьницы и попросили разрешения танцевать в спектакле «Суд». Игорь заставил их немного подвигаться под музыку и разрешил – танцуйте. Такое мог сделать только он. Но надо было видеть, с каким упоением танцевали эти девочки весь вечер, всю душу вкладывая в свой танец, зрители смотрели на них с удовольствием; я уверен, что такого эффекта не смогли бы добиться никакие профессионалы.

Конечно, Игорь был неординарным, сложным, противоречивым человеком, человеком настроения. Но ни для кого не секрет, что именно таким характером обладают, как правило, все талантливые творческие люди. Работать с ним было непросто. Допустим, сегодня Игорь высказывает определенную точку зрения, ты делаешь выводы и приступаешь к работе, и вдруг на следующий день он утверждает по тому же поводу нечто, диаметрально противоположное. Действует это, как ушат холодной воды. А все дело в том, что для Игоря не существовало пустяковых проблем, ко всем задачам он относился одинаково серьезно и вдумчиво, не принимал поверхностных решений, поэтому любая мысль должна была пройти цикл внутренней обработки, ситуация обдумывалась со всех сторон, взвешивалась, и в конце концов принималось окончательное твердое решение.

Просто не надо было дергать его до поры до времени, чтобы он не выдавал промежуточных соображений.

Со временем в коллектив пришли профессиональные ребята: гитарист из «Любэ» – очень хороший, скромный парень. А вот саксофониста, которого Игорь, можно сказать, вернул к жизни, вытащив из пьянства, пришлось уволить: тот начал распространять сплетни, а Игорь этого терпеть не мог. Он всегда говорил:

– Если кого-нибудь что-то не устраивает, лучше говорите мне об этом в глаза, чтобы не было закулисной возни, про которую я все равно узнаю.

Игорь мечтал создать «чистый» коллектив, а я всегда видел тщетность его надежд.

– Игорь, у тебя никогда не будет «чистого» коллектива. Ты ведь всегда кого-то отличаешь своим вниманием. Этот человек, как правило, начинает строить из себя фаворита, у других при этом возникает зависть, что и приводит в конце концов к расколу коллектива. Так происходит, к сожалению, не только в музыкальных коллективах – это вообще болезнь любого человеческого общества.

Игорь со мной не соглашался:

– Я добьюсь, у меня будет коллектив, состоящий из единомышленников.

– А вот этого вообще никогда не будет, потому что та тема, которую ты проповедуешь на концертах, их не волнует, их интересуют только деньги и слава.

К сожалению, Игорь никак не мог этого понять и принимал в коллектив людей, невзирая на их взгляды. Я уже не говорю о директорах, которые постоянно обирали Игоря. Ведь он был весь в заботах, в делах и просто не в силах был замечать то, что творится вокруг него. Обо всех людях он изначально думал очень хорошо, идеализировал каждого своего нового знакомого, приходил от него в восторг, вообще готов был весь мир полюбить. У Игоря никогда не было настоящих друзей, а ведь он так катастрофически в них нуждался. Он взвалил на себя колоссальный труд, невероятную ответственность, по существу, он хотел открыть людям глаза на то, что происходит в стране. «Наш народ, забитый и затюканный, необходимо будить, будить во что бы то ни стало», – говорил он. У него был редчайший дар сопереживания. Судьба России его потрясла. Постигнув правду о причинах и истоках ее трагедии, он просто «не мог молчать», надеясь улучшить мир. Посмотрите в его глаза, когда он поет «Россию», и вы согласитесь со мной. В своей миссии Игорь был страшно одинок, поэтому каждого нового знакомого рад был назвать другом. Однако со временем понимал, что опять ошибся в человеке, ведь нельзя забывать, что Игорь искал друзей в мире эстрады, а его окружали люди, которых волновали совсем другие проблемы (что им было до его исканий и открытий), поэтому изначально он был обречен на одиночество.

Развал коллектива, увольнение людей – очень болезненный процесс. Прежде всего это колоссальная потеря времени и сил; необходимо набирать новых людей, репетировать с ними, воспитывать. Все это прекрасно понимал Игорь, поэтому предпочитал не замечать недостатки своих коллег. Он считал, что в каждом человеке есть что-то хорошее, надо только отнестись к нему по-доброму, и все хорошее в конце концов проявится и заиграет яркими красками. Он долго терпел, надеясь, что у человека проснется совесть, а люди, как правило, наглели Все больше и больше, начинали халтурить, и в конце концов терпение Игоря все-таки кончалось, наступал взрыв. Приходилось расставаться с человеком, что приводило к потере времени. А Игорь всегда страшно спешил.

– Куда ты так спешишь, Игорь?

– Я могу не успеть.

Он чувствовал перспективу своей близкой гибели и старался успеть как можно полнее высказаться. К тому же он хотел, чтобы его песни прозвучали вовремя, были бы актуальны и тем самым сильнее воздействовали на людей.

Игорь «горел» на сцене, ему всегда сопутствовал успех. Срывов не было. Даже в тех случаях, когда был «холодный» зал или отказывала аппаратура, он все равно «вытаскивал» концерт. Это надо пояснить особо. Самое большое влияние на качество исполняемой эстрадной музыки оказывает состояние аппаратуры. В консерватории, например, прекрасная акустика, все остальное зависит только от исполнителя. Другое дело эстрадные концерты: ведь они часто проходят в залах, не предназначенных для исполнения музыкальных произведений, – во Дворцах спорта, например. В таком зале при плохой аппаратуре далеко сидящий зритель вообще ничего не услышит. Чем дальше от сцены, тем хуже звучание, возникает шквал звуков, какофония. С такого концерта зритель уйдет с головной болью и отрицательными эмоциями. Поэтому Игорь очень болезненно относился к состоянию аппаратуры. Когда аппаратура бывала в неисправности, он брал акустическую гитару или садился за рояль и делал из концерта творческую встречу. Сначала зрители возмущались, шумели, но постепенно замолкали, начинали хлопать, аплодисменты переходили в овации, и в финале Игорь всегда выходил победителем. На таких концертах он рассказывал о своем пути на сцену, рассказывал очень интересно, потом показывал свои сырые неаранжированные песни и предлагал:

– Сейчас я покажу вам мою новую песню в совершенно сыром виде. Вам, наверное, будет интересно проследить, как она рождается. Сейчас она как новорожденный ребенок в пеленках, а вот теперь мы ее украсим аранжировкой.

Получалась интересная творческая встреча. Часто концерты затягивались на несколько часов: два, три часа проходит, публика ликует, а Игорь все поет и поет… Когда публика принимала тепло, он заводился и мог работать часами. Так было в Нижневартовске, где проходил фестиваль «Самотлорские ночи». Мы должны были работать во втором отделении (в первом выступал Театр моды Зайцева), и вот мы закончили программу, а нас не отпускают. Игорь «завелся», поет и поет… И так он пел до двух часов ночи. У нас в голове все перепуталось. В театр входили – солнце на небе, уходим – тоже. В то время был период белых ночей.

Игорь прекрасно владел словом, мог часами разговаривать со зрителями, которые не уставали его слушать. У него всегда был добрый контакт с аудиторией. Он не боялся вопросов, даже сам провоцировал их, как бы проверяя себя. Он считал, что в процессе общения со зрителями выясняется отношение к его творчеству, определяется то, что больше всего на текущий момент волнует людей. Ведь в своих песнях он остро реагировал на те события, свидетелем которых все мы являлись.

ПОЛУ-Гласность, ПОЛУ-так: ПОЛУ-ЯСНОСТЬ – ПОЛУ-мрак. То ли ПОЛУ-ПЕРЕ-стройка, ПОЛУ-то ли ПЕРЕ-крах. ПОЛУ-кругом голова. ПОЛУ-говорит Москва. ПОЛУ что-то показало, ПЕРЕ-ПОЛУ-указало. То ли где-то ПОЛУ-враг ПЕРЕ-всем нам, То ли друг, ПОЛУ-ПЕРЕ-как-то так, Так как ПЕРЕ-ПОЛУ-вдруг. Иногда сквозь ПОЛУ-стены Долетает до меня: «Ну а что все это в целом?» В ЦЕЛОМ – ПОЛНАЯ… 19/X/1988

Бывали случаи, когда Игорь «спасал» скандальные концерты, как, например, концерт в ДК МЭЛЗ. Его туда пригласил Олег Грабовников, он тогда работал на молодежном канале радиостанции «Юность».

– В ДК МЭЛЗ обычная «тусовка», фестиваль или гала-концерт какой-то, надо выступить.

Приехали, а там происходило что-то из ряда вон выходящее. Вокруг бродили ребята очень странного вида: на головах зеленые, голубые, бледно-розовые гребешки, в железе, в шпорах, с серьгами, с подрисованными глазами, с татуировками, у некоторых даже на лбу. Все они ждали «Мистер Твистер» – очень модную в их кругах группу, исполняющую старый рок-н-ролл. Я вышел в зал, там – шум, гам, кто ноги на авансцену закинул, кто пиво пьет, кто курит. Милиция вообще ушла, им-то зачем ввязываться. Одна группа вышла на сцену – хлебом закидали, в другую конфетами запустили.

– Давайте «Мистер Твистер»!

Олег прибежал к Игорю:

– Нет, ребята, здесь такая тусовка безобразная собралась, уедем отсюда, не стоит выступать.

Но надо сказать, что Игорь был отважным артистом, если уж он приезжал, то обязательно выступал, не давал «обратного хода». Он спокойно вышел на сцену и начал петь. Зал продолжал шуметь, кто-то хлебным мякишем в него запустил.

– Ребята, потом будете бросаться. Обычно артиста уже после выступления закидывают тухлыми яйцами, хлебными мякишами или даже булыжниками. Вы сначала послушайте, что я вам спою, а потом уж решайте, что со мной делать.

В зале сидели в основном молодые ребята. На втором куплете песни они затихли, после первой песни, захлопали, после второй – закричали «Ура!», панки вообще сбесились, после третьей – стоя аплодировали, кричали:

– Игорек, еще, Игорек!

– Извините, ребята, но нет времени.

– Ну, мы еще обязательно встретимся, Игорек.

С Музыкальным театром Пугачевой Игорь ездил в Свердловск. Перед выступлением Алла Борисовна сказала Игорю:

– Выступишь передо мной: после меня ты, естественно, не будешь восприниматься зрителями.

А Игорю было совершенно все равно, после кого выступать, к тому времени он уже имел достаточный опыт выступлений на сцене. Пугачева явно недооценила его. Ну, кто такой Тальков? Милый мальчик, который спел «Чистые пруды». И вот Игорь выступил после Пугачевой и имел колоссальный успех. Прибежал батальон милиции с просьбой расписаться на фуражках. Но самое интересное, что через некоторое время в одной из московских газет появилась статья о том, как блестяще проходил этот концерт, какой грандиозный успех имели все артисты, а об Игоре Талькове вообще не упоминалось ни одного слова, как будто его там вообще не было. Естественно, Игорь был очень обижен.

В то время телевидение не особенно жаловало Талькова; правда, изредка он появлялся на телеэкране, но только как исполнитель лирических песен. Другого Талькова, исполнителя остросоциальных песен, зрители не знали. Вот и приходилось ездить с концертами по всей стране, чтобы познакомить с этими песнями как можно больше зрителей.

Люди уходили с концертов счастливые и даже просветленные. Игорь считал, что русский народ оглушен гигантской пропагандистской дубиной: у некоторых мозги вывернуты наизнанку так, что развернуть их в нормальное состояние теперь уже невозможно – это потерянная часть поколения, но остальным людям надо просто рассказать правду, и они прозреют. В начале концерта он делал краткий экскурс в историю, чтобы люди настроились на определенный лад и поняли, что происходит на сцене. Он вспоминал времена, когда Россия была мощной державой, вспоминал доблестные подвиги нашего героического народа, давая людям ощутить национальные корни, тем самым доказывая, что русские люди не новый вид человечества, не бездуховная нация, не Иван, не помнящий родства, а Великая нация, имеющая Великое прошлое, и зрители, присутствующие на его концертах, как бы вновь обретали утраченную «связь времен». Ведь наши идеологи на протяжении многих десятилетий старательно делали из страны пастбище, ставили пастухов с бичами в руках, которые выгоняли и загоняли людей в стойла. Конечно, такая деятельность Игоря не нравилась тем, кто хотел видеть в нашем народе стадо баранов или ослов, тем, кто был заинтересован в том, чтобы наш народ вообще ни о чем не думал, а только работал на «светлое будущее», которое вот-вот должно забрезжить, но, видимо, затянулась полярная ночь и рассвета не предвидится, да и солнце украли, – этакая химера вечно не наступающего рассвета, а Игорь ее разрушал. По существу, он делал то, чего не делал никто.

Господа демократы минувшего века, Нам бы очень хотелось вас всех воскресить, Чтобы вы поглядели на наши успехи, Ну а мы вас сумели отблагодарить. Мы бы каждый, кто чем, выражал благодарность: Молотилкой – колхозник, рабочий – ключом, Враг народа – киркою, протезом – афганец, Ну а я б кой-кому засветил кирпичом… Припев: Вот так! Вот так! Живут Америка с Европой, Вот так! Вот так! Ну а у нас все через… Господа демократы минувшего века, И чего вы бесились, престолу грозя, Ведь природа – не дура и Бог – не калека, Ну а вы его в шею – ну так же нельзя! Может, вам и хотелось наладить все сразу, Только спешка нужна при охоте на блох, А природа не может творить по приказу И, совсем уж понятно, не может и Бог… Припев. Господа демократы, вы знали примеры, Когда ваши коллеги учинили террор: Истребили цвет нации мечом Робеспьера, И Париж по сей день отмывает позор. Правдолюбец Радищев после той мясорубки «Путешествие из Петербурга в Москву» Чуть с досады не слопал, повредился рассудком И, ругая масонов, погрузился в тоску… Припев. Господа демократы, поспешите воскреснуть, Выходите на суд одураченных масс: Пусть ответят за все Чернышевский и Герцен, И мечтатель Белинский, и мудрец Карл Маркс; Пусть ответят и те, что пришли вслед за вами Вышибать из народа и радость, и грусть, И свободных славян обратили рабами, И в тюрьму превратили Великую Русь!.. Припев.

В 1989 году мы были на гастролях в Киеве. Город встретил нас очень гостеприимно. На центральных улицах висели огромные рекламные щиты, на которых двухметровыми буквами было написано: «Игорь Тальков. “Чистые пруды”». Город ждал любимого лирического певца. Концерт проходил в самом престижном республиканском концертном зале – дворце «Украина». В правительственной ложе – местная власть. Я работал на центральном осветительном пульте. Началось первое отделение концерта, в котором Игорь исполнял блок политических песен. Постепенно в наэлектризованном зале стало нарастать возбуждение. После исполнения первых песен дали свет на правительственную ложу, представители местной власти покинули зал. Каждая новая песня встречалась овациями. Назревал скандал. В антракте ко мне, на центральный пульт, прибежали девушки, работающие на световых пушках.

– Вы брат Талькова? – И… бросились меня целовать: – Боже мой, какую же свежую струю он внес в наше застоявшееся болото здесь, на Украине!

После концерта к нам подошли представители Министерства культуры Украины, представители КГБ и т. д.

– Нам нужны литы на ваши песни. Кто вам разрешил их исполнять?

Однако сделать с нами ничего не смогли. Дело в том, что все тексты песен у нас были залитованы в Министерстве культуры СССР. Как-то мы выступали там с большим успехом, и после концерта нам, не глядя, поставили литы (круглая печать Министерства культуры СССР и подпись одного из главных чиновников) на все тексты песен. Представители киевской власти были поражены, не знали, что и думать: они не могли догадаться, кто же стоит за Игорем, может быть, Горбачев или Медведев? Я спросил:

– Ну что, какие-нибудь вопросы еще есть?

– Да нет, ребята, видимо, время теперь такое, дерзайте! – И по плечу меня похлопали, а я тогда подумал: «Да, а года два назад вы бы нас упекли туда, куда Макар телят не гонял».

Я всегда чувствовал за Игоря радость и страх одновременно. Радость за его несомненный успех и страх за то, что он в конце концов не выдержит такой нагрузки и наступит серьезный нервный срыв, да и просто боялся, что не дадут ему долго петь.

«Сцена! Я продирался к тебе сквозь дремучие джунгли закона…»

Кумир публики

Со сцены Игорь мог слышать только аплодисменты, софиты слепили глаза, поэтому он не мог видеть реакции зрителей, их глаз, не видел, как люди поднимаются с места, когда чувства переполняют их. Я сидел в стороне у пульта управления и имел возможность наблюдать за залом. Мне посчастливилось видеть, с какой любовью, благоговением зрители принимают выступления Игоря. Порой даже слезы наворачивались на глаза. Меня переполняло чувство радости, гордости за брата, а это – действительно огромное счастье.

Чувство радости испытывал и Игорь на сцене: наконец-то он мог говорить все то, что накопилось у него на душе, все то, что давно хотел сказать, и испытывал от всего этого истинное счастье.

Сцена, Я продирался к тебе сквозь дремучие джунгли закона, Что на службе у тех, кто не верит ни в черта, ни в Бога. Завязались в узлы мои связки, Стиснут лоб медицинской повязкой, А в душе затаилась на долгие годы тоска. Сцена, А дорогу к тебе преграждала нечистая сила И того, кто ей душу запродал, – превозносила. Раздавая чины и награды Тем бездарным, пронырливым гадам, Настоящих и неподкупных сводила в могилу. Сцена, Я дошел до тебя. Вот стою и пою наконец-то И уверен, что занял по праву свободное место. Ну, а происки слуг преисподни Не страшны нам с тобою сегодня — Наше время пришло! Да поможет нам Сила Господня!

В Астрахани (1989 г.) устроители концертов не рассчитывали на успех, более того, они побаивались, что не будет полной заполняемости арендованного зала (это был кинотеатр на 1300 мест). Они только начинали дело и опасались, что с первых же шагов дискредитируют себя среди городского руководства и потом им не будут давать в аренду залы и акустическую аппаратуру. Их вполне можно было понять. Тальков тогда еще не был известен широкому кругу зрителей. Его знали как исполнителя «Чистых прудов». Но получилось так, что в первый же день был полный аншлаг, а потом, по-видимому, зрители первого концерта поделились впечатлениями со своими знакомыми. Народ повалил толпами, все билеты были мгновенно распроданы. Зал бывал переполнен, в проходах ставились стулья, табуретки, люди сидели на подмостках. Такого успеха, конечно, не ожидали. Устроители сокрушались: ведь можно было провести гораздо больше концертов, тогда денег и они, и мы больше бы заработали. Правда, в те времена артистам не так платили, как сейчас. Но тогда-то нам казалось, что мы заработали огромные деньги, хотя ставки, по которым платили артистам в филармониях и во всех концертных организациях, были мизерные.

Организаторы концертов решили провести с нами экскурсию по городу. Помню, первое, что нас поразило, это городские трущобы в центре Астрахани – городская свалка, на которой жили люди. Это были не бомжи, которые есть в любом городе, а обычные люди, старики. Они не захотели выезжать из своих домов, предназначенных под снос, мечтали дожить свои последние дни в тех домах, где жили их предки. Власти начали с ними борьбу: отключили от домов электричество, воду, канализацию, но люди не уезжали, и тогда, чтобы все-таки выжить их, к домам, которые так упорно отстаивались, стали свозить городской мусор. Это было ужасное зрелище, потрясшее Игоря.

Чтобы исправить настроение, нас повезли в местный реставрируемый монастырь. И вот там, проходя мимо храма, мы услышали нецензурную брань рабочих, восстанавливающих центральный фасад. Сразу же вспомнился один из эпизодов фильма А. Тарковского «Андрей Рублев» – разговор каменотесов, возводящих храм. Вспомнилось, с каким благоговением и любовью они поглаживали камни, которые составят будущий храм, вкладывая в каждый из них тепло своей души и как бы передавая это тепло тем людям, которые придут в храм, чтобы предаться молитве.

После концерта Игорь ушел отдыхать к себе в номер, в тот вечер он не собирался работать. А на следующий день, часов в 9 утра, прибежал ко мне с гитарой:

– У тебя чай есть? Давай быстрее выпьем чаю, и я спою тебе свою новую песню.

– Когда же ты ее написал?

– Да вот сегодня ночью нашло на меня что-то, я и написал.

Попили чаю, и Игорь исполнил мне «Россию», тогда еще в совершенно сыром варианте. Песня меня потрясла. Но когда прошел первый шок, я встревожился, так как увидел в ней до предела смелые мысли, а это могло очень повредить Игорю и даже вообще «закрыть» его как артиста. Нельзя забывать, что в то время еще не были развенчаны наши вожди и кумиры, был в силе старый государственный аппарат. Только-только начали появляться первые публикации довольно смелого характера, но правда о Ленине еще умалчивалась, скрывалась. В частности, меня смутили такие слова в песне: «кровавый царь – великий гений».

– Игорь, здесь явно просматривается Ленин. Давай-ка изменим текст, пусть лучше эти слова прозвучат вот так: «великий вождь – кровавый гений». В этом случае все будут считать, что речь идет о Сталине, ведь именно Сталин у нас проходил как «вождь всех времен и народов».

– Нет, тогда теряется смысл, а я хочу, чтобы люди поняли, что речь идет именно о Ленине.

– Игорь, я совершенно уверен, что «России» тебе не простят. Твоя песня совершенно не похожа на все песни о России, которые пелись до сих пор, песни, пропитанные ложным духом советского патриотизма. Это песня истинно русского человека, у которого действительно душа болит за Родину, за поруганную честь России. Всего три куплета, а в них все: великое прошлое нашей Родины и ее жалкое настоящее, и боль, и сострадание. Добавить больше нечего. Этой песней ты подписал себе смертный приговор.

Он подумал и ответил:

– Отступать дальше некуда, а свернуть с пути – значит предать свое дело.

Листая старую тетрадь Расстрелянного генерала, Я тщетно силился понять, Как ты смогла себя отдать На растерзание вандалам. Из мрачной глубины веков Ты поднималась исполином, Твой Петербург мирил врагов Высокой доблестью полков В век золотой Екатерины. Россия… Священной музыкой времен Над златоглавою Москвою Струился колокольный звон, Но, даже самый тихий, он Кому-то не давал покоя. А золотые купола Кому-то черный глаз слепили: Ты раздражала силы зла И, видно, так их доняла, Что ослепить тебя решили. Россия… Разверзлись с треском небеса, И с визгом ринулись оттуда, Срубая головы церквям И славя красного царя, Новоявленные иуды. Тебя связали кумачом. И опустили на колени, Сверкнул топор над палачом, А приговор тебе прочел Кровавый царь – великий… гений. Россия… Листая старую тетрадь Расстрелянного генерала, Я тщетно силился понять, Как ты смогла себя отдать На растерзание вандалам. О, генеральская тетрадь, Забитой правды возрожденье, Как тяжело тебя читать Обманутому поколенью. Россия!!!

Первоначальный вариант «России» мы в страшной спешке записали на студии Дунаевского. Дело в том, что на следующий день мы должны были выезжать в Ленинград, нас с «Россией» пригласили на телевидение для участия в передаче «Поп-антенна» и обещали, что приложат все усилия, чтобы песня пошла в эфир. Наряду с «Россией» мы решили отснять песню «Кремлевская стена» (первый ее вариант назывался «Кирпичики»). Нам срочно нужно было сделать фонограмму этих двух песен. Другой студии мы тогда не нашли, пришлось записывать у Дунаевского. Помню, мы всю ночь писали, и хотя фонограмму нам все-таки испортили, деваться было некуда. Так появился первоначальный вариант «России». Конечно, Игорь был очень недоволен записью и оставил ее только потому, что времени не было. Потом мы записали в Москве другой вариант «России», но Игорь опять остался недоволен; он вообще никогда не был доволен на сто процентов тем, что делает. Все время переделывал свои песни, менял аранжировки, иногда менял текст; получалось так, что песни все время были в работе. Слова, которые ему казались на сегодняшний день неактуальными, он заменял более злободневными. При этом песня, не теряя основы, все время омолаживалась, не старела.

Просмотрев несколько передач «До и после полуночи», которые нам тогда понравились, мы решили выйти на организаторов этой передачи и предложить им «Россию». С трудом верилось в то, что песня может выйти в эфир по первому каналу телевидения, но верить хотелось. В Останкине быстро отсняли песню, всю ночь монтировали клип и действительно, как и обещали, дали ее в программе «До и после полуночи».

Эффект от исполнения этой песни был похож на взрыв бомбы. Людей «Россия» потрясла; сразу же после передачи на телевидение стали звонить зрители, некоторые просто рыдали в трубку. После исполнения этой песни Игорь приобрел колоссальный успех, его начали разрывать на гастроли. Люди поняли, что наконец-то появился русский певец, которому дорого все то, что называется Родиной.

Со своими концертами Игорь исколесил всю страну. Какие только города и организации не приглашали его. Особо следует рассказать о концерте в КГБ. Многие друзья и, естественно, семья не советовали Игорю принимать это приглашение. Однако я уже говорил, что он был отважный артист, никогда ни перед чем не отступал. Решил и на этот раз испытать и себя, и судьбу. Приехали во Дворец культуры КГБ, который находился внутри здания на Лубянке. Очень тяжелое, гнетущее впечатление оставили все помещения, примыкающие к концертному залу. В артистическую гримерную нас вели по узкой винтовой лестнице с перилами до потолка, так что, если, допустим, впереди или сзади идут конвоиры, убежать невозможно, спрыгнуть некуда. Вошли в жуткую комнату без окон; такое впечатление, что находишься не в гримерной, а в равелинах Петропавловской крепости. Мебель сохранилась еще с тех мрачных времен: диваны с высокими спинками, обтянутые черной кожей.

Игорь вышел на сцену, поздоровался и совершенно откровенно заявил:

– Я пришел показать те песни, за которые меня пугают вами.

И спел «Россию». После исполнения песни в зале несколько минут стояла гробовая тишина, стены бериевского Дворца культуры такого еще не слышали, люди не могли понять: во сне они это слышат или в реальной жизни находятся; потом раздалось несколько хлопков и обрушился шквал аплодисментов. В этот вечер Игорь исполнил еще несколько песен, тоже сопровождавшихся овациями. При прощании ему сказали:

– Игорь Владимирович, мы очень рады, что вы нашли время и посетили нас. До свидания, всего вам доброго.

Игорь очень вежливо им ответил:

– Да нет, ребята, лучше «прощайте» и тоже всего вам доброго.

Вышли во двор, а там жуткая картина: с одной стороны вдоль здания Дворца культуры телекамеры стоят, а с другой – тюрьма за колючей проволокой. Нам объяснили, что под землей есть подземный переход, соединяющий Дворец с тюрьмой. Людей, арестованных на конференциях, прямо из зала провожали по этому подземному переходу в тюрьму.

Интересуясь историей России начала века, Игорь не мог пройти мимо трагической судьбы командарма Миронова. Предварительно прочитав всю доступную ему литературу, посвященную этому выдающемуся человеку, он написал балладу «Бывший подъесаул».

Люди не всегда вдумываются в смысл этой песни, а ведь Игорь нарисовал картину, как православный человек сатанинским ураганом революции был ввергнут в страшный грех против своего народа. В прошлом Миронов – отважная легендарная личность, герой казачества, самоотверженный человек. Военные стратеги того времени – офицеры с большим опытом, служившие царю, были нужны на определенных этапах: разбить Врангеля, отстоять псевдосоветскую власть, а затем должны были быть уничтожены. Пользуясь огромной популярностью у народа, они могли повернуть штыки в обратную сторону. Вот этого и боялась новая власть. И, конечно, все они были приговорены изначально, только время их убийства не было известно. Так был уничтожен Миронов. Он не был расстрелян. Это было убийство выстрелом в спину.

Игорь написал «Подъесаула» тоже совершенно неожиданно. Я уже говорил, что он практически не отдыхал, всегда отговаривался тем, что ему надо успеть сделать то, что, по его мнению, он постоянно не успевал. Я убеждал его:

– Если ты будешь себя так изводить: бессонные ночи, огромные траты энергии, изнурительная подготовительная работа и выступления на концертах с колоссальной потерей сил, тебя надолго не хватит. Ты не успеешь сделать того, что наметил. Упадешь, с тобой случится удар на сцене, потому что просто не хватит физических сил.

Не все знают о том, что, когда артист работает на зал, он затрачивает колоссальную энергию. Иногда люди не понимают, почему артист после выступления выглядит как выжатый лимон. Все дело в том, что даже в тех случаях, когда он мало двигается по сцене, то есть не затрачивает много физических сил, его внутренняя энергия всецело отдается зрителям, а если он истинный артист, то иначе и быть не может. Вот именно это происходило и с Игорем.

Он очень любил бывать на природе, но просто не хватало времени выбраться: гастроли, студии, съемки, интервью – это съедало все время без остатка. Иногда по дороге в какой-нибудь город на концерт он вдруг останавливался, выходил из машины, задумчиво шел по полю, брал в руки и любовно разглаживал колоски, травинки, подходил к заброшенной деревне, поросшей травой в человеческий рост; вокруг – запах цветов, пчелы жужжат, тишина… Тут разрушенный колодец, там остаток сруба торчит и, самое удивительное, на дереве скворечник остался. Игорь подойдет к избе, дотронется до рассохшегося бревна и стоит молча, а глаза становятся все грустнее и грустнее. Я не спрашиваю, но чувствую, что он там, в русской многолюдной здоровой деревне. Видит молодых ребят, идущих на покос, стадо на опушке леса, поле, колосящееся тучными хлебами, босоногого ребенка, бегущего за поросенком, слышит фырканье лошади, женский голос, поющий песню. Он там, в полной жизни русской деревне, в уверенной в своей мощи России, и в то же время сейчас он особенно остро чувствует величину нашей потери и страдает от этого, как страдали Есенин, Клюев, Шукшин, Рубцов.

В его прищуре открывалась мне Печаль по бесконечному раздолью, По безнадежно брошенной земле, Ну словом, все, что мы зовем любовью. С. Куняев о Рубцове

Порой мне всё-таки удавалось убедить его отдохнуть. Однажды я вытащил его на дачу к Мише Скубилину в Купавну. Приехали мы, а там такие прекрасные места: озеро большое, около дома три сосны растут огромные. Когда Игорю удавалось вырваться на природу, он радовался как ребенок. В житейских вопросах он был вообще ребенком, чем и пользовались негодяи. Он был очень потешный в качестве рыбака или грибника. Пошли на рыбалку, и вот он забросил крючок с наживкой, поплавок тут же оторвался, крючок за что-то зацепился, но его не рыба, а сам процесс рыбной ловли интересовал. Интересно, как клюнет поплавок, а рыба или лягушка какая-нибудь там – ему было все равно. Забросил еще раз и опять остался с одним удилищем, леска почему-то снова улетела вместе с поплавком метров за двадцать. Вообще была не рыбалка, а «концерт»; вдоволь насмеявшись вместе с местными рыбаками, мы, естественно, без рыбы отправились восвояси.

Пришли мы с рыбалки, сели за стол в саду, под сосны, красота вокруг, погода чудесная. Из дома вышел Игорь с гитарой, а гитара всегда была при нем как неотъемлемая часть его самого, и объявил:

– Сегодня ночью я написал песню, которую сейчас спою.

И спел «Бывшего подъесаула».

Бывший подъесаул Уходил воевать, На проклятье отца И молчание брата Он ответил: «Так надо, Но вам не понять», — Тихо обнял жену И добавил: «Так надо!» Он вскочил на коня, Проскакал полверсты, Но как вкопанный встал У речного затона, И река приняла Ордена и кресты, И накрыла волна Золотые погоны. Ветер сильно подул, Вздыбил водную гладь, Зашумела листва, Встрепенулась природа, И услышал казак: «Ты идешь воевать За народную власть Со своим же народом!» Он встряхнул головой И молитву прочел И коню до костей Шпоры врезал с досады, Конь шарахнулся так, Как от ладана черт, От затона, где в ил Оседали награды. И носило его По родной стороне, Где леса и поля Превратились в плацдармы… Бывший подъесаул Преуспел в той войне И закончил ее На посту командарма. Природа мудра! И Всевышнего глаз Видит каждый наш шаг На тернистой дороге. Наступает момент, Когда каждый из нас У последней черты Вспоминает о Боге! Вспомнил и командарм О проклятье отца И как Божий наказ У реки не послушал, Когда щелкнул затвор… Девять граммов свинца Отпустили на суд Его грешную душу. А затон все хранит В глубине ордена, И вросли в берега Золотые погоны На года, на века, На все времена Непорушенной памятью Тихого Дона. На года, на века, На все времена Непорушенной памятью Тихого Дона.

Игорь проводил исторические поиски, подбирал соответствующую литературу, чтобы точно знать то, о чем собирается спеть. Все это, естественно, без отрыва от всех прочих дел. Как только Игорь оказывался дома, в руках у него тут же появлялась либо историческая книга, либо репринтное издание, либо отснятое что-то на ксероксе, значит, перепечатка с запрещенной у нас книги, изданной на Западе, либо архивный исторический материал. Обязательно хоть два часа в день да выкраивал он для этой работы; что-то подчеркивал карандашом, выписывал, чтобы потом проставить акценты в своей работе и использовать либо на концерте, либо при написании песни. То есть он постоянно накапливал информацию, а сам процесс написания песни происходил молниеносно, вроде бы совершенно неожиданно, под влиянием какого-нибудь внешнего импульса.

«Бывший подъесаул Уходил воевать…»

Когда появлялись замыслы (а работал он и в метро, и в машине), он останавливался и молниеносно записывал, чтобы не забыть и не упустить какой-то важной мысли, не потерять ее. Ночью тетрадь всегда лежала у него или под подушкой, или на тумбочке у кровати. Так, внезапно, ночью была написана «Россия»:

– Я сразу выхватил из-под подушки общую тетрадь и стал записывать. Причем сразу услышал музыку, а на музыку легли слова.

Как все истинные композиторы, Игорь видел музыку в образах, так же, как поэты видят свои стихи.

Остросоциальная программа Игоря, с которой он работал на концертах в 1988–1990 годах, включала в себя такие песни, как: «Кремлевская стена», «Господа-демократы», «Стоп! Думаю себе», «Россия», «Бывший подъесаул» и др. В их числе была и песня «Люди с забинтованными лбами», написанная давно, но не потерявшая своей актуальности. Она была посвящена всем талантливым творческим людям, отчаявшимся пробить стену, преграждающую путь к творческому самовыражению:

Мои друзья скупы на слово стали, В глазах тоски неизгладимый след, И ходят с забинтованными лбами В расцвете лет, в расцвете лет. Мои друзья не пишут, не читают, И до общественных проблем им дела нет, И ходят с забинтованными лбами В расцвете лет, в расцвете лет. Мои друзья забросили гитары, Им все равно: что полночь, что рассвет, И ходят с забинтованными лбами В расцвете лет, в расцвете лет. Мои друзья билеты заказали Билеты заказали на Тот свет И доживают с забинтованными лбами В расцвете лет, в расцвете лет. Мои друзья щедры теперь на слово, Да вот бинтов не думают снимать: Слух прокатился, будто скоро снова Придется лбы забинтовать.

Но восприятие программы, целиком состоящей из остросоциальных песен, было довольно сложно для зрителя, и поэтому Игорь в своей новой программе первое отделение посвятил политическим песням, а во втором – шел блок песен лирических. Надо сказать, что и лирика Игоря несла глубокий философский смысл.

Память уже не жалит. Мысли не бьют по рукам, Я тебя провожаю К другим берегам. Ты – перелетная птица, Счастье ищешь в пути, Приходишь, чтобы проститься. И снова уйти.             Лети. Летний дождь, летний дождь Начался сегодня рано. Летний дождь, летний дождь Моей души омоет рану. Мы погрустим с ним вдвоем У слепого окна. Летний дождь, летний дождь Шепчет мне легко и просто, Что придешь, ты придешь, Ты придешь, но будет поздно. Несвоевременность – вечная драма, Где есть ОН и ОНА. Ты перестанешь мне сниться Скоро совсем, а потом Новой мечтой загорится Остывший мой дом. Что от любви любви не ищут, Ты с годами поймешь, Ну а сейчас ты не слышишь И тебя не вернешь. Летний дождь, летний дождь Начался сегодня рано. Летний дождь, летний дождь Моей души омоет рану. Мы погрустим с ним вдвоем У слепого окна. Летний дождь, летний дождь Шепчет мне легко и просто, Что придешь, ты придешь, Ты придешь, но будет поздно. Несвоевременность – вечная драма, Где есть ОН и ОНА. 2/VII/1990

Он никогда не писал о том, чего не пережил, никогда не писал по приказу. Если чувство взволновало его, это отражалось в его песнях. Именно поэтому его песни так проникали в душу, так сопереживались людьми: ведь каждый из них вспоминал о своих чувствах, о некогда утраченном счастье. Игоря часто спрашивали, почему песни о любви у него всегда грустные? На что он отвечал:

– По-моему, веселых песен о любви быть не может. Настоящая любовь – это идеал, а путь поиска этого идеала сопряжен с тяжелыми душевными страданиями и трагическими разочарованиями. Вот так!

А какая чудесная жена у Игоря – Татьяна. Есть, конечно, хорошие жены. Но редко можно встретить такую, которая могла бы всецело пожертвовать собой ради мужа. Я любила своего мужа, но любила и себя. У меня всегда было свое «я», а Татьяна его подавила. Она делала то, что нужно было Игорю. Неприятности ли были, болезни ли – Таня умела скрывать это. Игорь был вечно занят и ничего не замечал, а я замечала:

– Таня, что с тобой?

– Голова болит.

Или ничего не говорит, а глотает таблетки. Никогда не жаловалась: тут болит, там болит. Заболел ли ребенок, Таня старалась скрыть это, чтобы не огорчать Игоря. Она, как могла, оберегала – вот то слово – ОБЕРЕГАЛА Игоря от всего. Она могла недоесть, недопить. У Игоря всегда были овощи, фрукты, мясо. Даже когда они были совсем бедные. Было время, когда она пила один чай. Ребенка кормила и Игоря. Ему было с ней не только хорошо, ему было с ней уютно. Она предупреждала каждое его желание. Он только откроет рот, а она говорит:

– Сейчас.

– А как ты догадалась?

– Я почувствовала.

Игорь был человек влюбчивый, увлекающийся; обожествлял женщин, наделял их придуманными достоинствами. В результате этих увлечений появлялись песни. Но предан он был только своей жене. Делился с ней всем. Она ему была и женой, и другом, и сестрой, и матерью. Это был человек, необходимый ему в жизни. Она его даже не ревновала, а если и ревновала, то не подавала вида. Я и то возмущалась иногда. Татьяна его всегда защищала, потому что понимала – ему так нужно. Я ее как дочку любила и сейчас люблю. Не раз говорила сыну:

– Игорь, тебе Таня не только жена, она тебе и друг, и мать, и нянька.

С гастролей он приезжал домой, как на праздник. Как хорошо дома! А дом – крошечная хрущевская квартирка. Ни повернуться, ни пройти, но это было гнездышко, в котором тепло, уютно и спокойно. Игорь постоянно работал. Приезжая в Щекино из Москвы, он работал и у меня. Корпел над какой-нибудь песней, постоянно переделывая и украшая ее, либо сочинял что-нибудь новое. Однажды, помню, он ушел работать в спальню. Перенес столик из кухни, взял гитару, сел на кровать, закрыл дверь и начал работать. Мы с Татьяной занимались хозяйством, варили варенье, разговаривали с ребенком. Вдруг открылась дверь и вышел Игорь:

– Милые мои женщины, идите сюда. Я только что сочинил песню. Не знаю, понравится ли вам?

И спел нам «Рыжего». Мы с Таней лишились дара речи. Смотрим на него и молчим. Он смотрит на нас и тоже молчит. В конце концов расхохотался:

– Ну что, пойдет?

– Ну-ка спой еще раз, Игорь, эта песня придет на «бис».

– Да ну, что-то ты, мамочка, перегибаешь палку.

Он всегда сначала сомневался в своих песнях. Но я оказалась права. «Рыжего» он всегда исполнял в финале концерта и всегда на «бис», зрители скандировали: «Рыжий», «Рыжий»! В конце концов Игоря с этой песней пригласили на телевидение и записали клип. Сам Игорь считал эту песню наивной, хотя она не такая уж и наивная.

– Вот и вся история в общем-то.

– Подождите, подождите, неужели вся? И что, вас так ни разу больше и не называли рыжим?!

– Ну почему же не называли, называли, но мне это было очень приятно. Подождите минуточку, сейчас я передохну и доскажу вам эту историю до конца.

В последнее время я жила с Игорем и Татьяной. Игорь был очень занят и мало общался с сыном, а ведь как хорошо было раньше, когда он был более свободный, хотя и нищий. Сколько времени он уделял ребенку! Папа для Игорька всегда был авторитетом. Если Игорек шалил, ему всегда говорили – вот сейчас придет папа, увидит. Он просил:

– Мамочка, милая, я больше не буду. Только не говори папе!

Дело не в том, что он боялся, но он настолько уважал отца, что не хотел его огорчать. Ребенок рос эмоциональным, но послушным. Он так нас смешил. Игорь отводил с ним душу. Ложился на кровать, брал его на руки, выделывал какие-то трюки, прижимал к груди, хохотал. У них в семье я была счастлива. Я спала на полу и не замечала того, что был жесткий матрас, что холодно и на мне два одеяла. Если я не ходила на концерт к Игорю (а иногда он говорил: «Мамуля, отдохни дома»), то всегда дожидалась его возвращения. Он приходил с концерта, как с праздника, приносил охапки цветов. Вся комната благоухала. Игорь сиял. Это было счастье…

Постепенно Игорь приобрел кое-какую аппаратуру. Он мечтал об аппаратуре для звукозаписи, чтобы не нуждаться в услугах студий:

– Мне назначают время, и я приезжаю. В это же время приезжает какая-нибудь «звезда». Конечно, «звезду» вперед, меня – назад. Вот я и теряю два-три часа драгоценного времени.

А дома он ни минуты не терял, всегда был с книгой, карандашом или блокнотом. Очень много читал, особенно по истории, делал пометки или в блокнот что-то выписывал. Я не могу вспомнить такого случая, чтобы Игорь вел себя праздно. Рано утром он вставал, делал зарядку и бежал в Коломенское. Одно время, когда еще не было машины, они с Татьяной и Игорьком на велосипедах ездили на Борисовские пруды подышать свежим воздухом. В последнее время он вообще никакого отдыха себе не мог позволить.

Уже во время съемок фильма «Князь Серебряный» режиссер Николай Стамбула предложил Игорю сняться в другом фильме, который затрагивал проблемы тогда впервые гласно проявившегося рэкета, где Игорь должен был сыграть одного из отцов мафии среднего пошиба. Поначалу он отказывался, не желая разрушать того сценического образа Талькова, что сложился в восприятии зрителей. Но потом Игоря убедили, что мастерство актера проявляется именно в его способности играть разноплановые роли, и получилось так, что он одновременно работал над двумя диаметрально противоположными экранными образами: благородный князь и главарь мафиозной группировки. Уговорили отсняться и меня; я сыграл одного из подручных бандитов.

В процессе съемок складывались курьезные ситуации. Приезжал Игорь из Алабино, где снимался фильм «Князь Серебряный» (потому что там стоял единственный кавалерийский полк, обслуживающий весь наш кинематограф, все батальные сцены), в Москву, на Чистопрудный бульвар, где тоже снималась батальная сцена фильма «За последней чертой».

Почему-то Васильев считал, что если князь – Серебряный, то и волосы у него должны отливать серебром или золотом. В результате у Игоря был такой золотисто-пшеничный цвет волос, а бандит в фильме Стамбулы, по замыслу авторов, должен был быть жгучим брюнетом. И вот прилетает Игорь из Алабино на Чистопрудный бульвар: там в ресторанчике снимался один из эпизодов фильма. Неподалеку стояли автобусы с реквизитом, гримерами, костюмерами и т. д. Смотрю, Игорю что-то делают с головой, и она чернеет на глазах. Я сначала не понял, что они делают: красят, что ли, так, ведь без воды? Подошел поближе и увидел, что волосы, оказывается, красят копировальной черной бумагой. Просто натирали пшеничные волосы князя Серебряного под брюнета-мафиози обычной копировальной бумагой. Отснимался Игорь в том или ином эпизоде, мыли ему голову, и пшеничным он возвращался на съемки «Князя Серебряного».

Интересные моменты бывали и на концертах, когда мы снимались уже в Москве, на Куличках, в Морозовском доме. Игорь должен был выступать в Концертном зале «Россия» в гала-концертах. А тут идут съемки. И вот, чтобы убить сразу двух зайцев; он прибегал на выступления в «Россию» так, как бывал одет: в княжеском кафтане, с саблей наперевес, в княжеской шапке, подбитой соболем:

– Простите, ради Бога, дали отбежать всего на десять минут, пока перезаряжают камеру.

Игорь не только совмещал работу на двух съемочных площадках (а снимали и в Москве, и в Алабино, и в Суздале), сюда же вклинивались съемки на телевидении, работа в студиях звукозаписи, интервью, концерты… Работал он почти двадцать четыре часа в сутки, когда спал – не знаю. После съемок где-нибудь на поле брани, где они били татар, он садился писать стихи к новой песне или аранжировал ее под гитару, которая всегда была при нем.

Во время съемок одного из эпизодов фильма «Князь Серебряный» произошел забавный случай, о котором хочу рассказать особо. Снимали вечером битву с татарами. Васильев попросил меня поджечь дальние стожки, быть поджигателем, то есть, чтобы было больше пламени (а тем самым больше света для съемок). Я обратил внимание на то, что неподалеку стоит очень много лошадей и, казалось бы, одни стоят, без наездников. По сценарию это был табун лошадей, который от испуга куда-то должен был пробежать мимо камеры. Но сами, без наездников, кони не были обучены бежать, и что придумали: оголили солдат-кавалеристов до пояса, и они сползли с луки на одну из сторон лошадей, чтобы камера их не взяла и создавалось впечатление, будто лошади бегут сами по себе, неуправляемые, без седоков. Но, как всегда у нас бывает, то одна камера не пошла, то три стога подожгли, а не четыре, а нужно было пять, оказывается, то изгородь не горит – плохо бензином облили… Я-то что, я с факелом стою за стожком, одетый, жду команды. Вечер уже, почти стемнело – это в ложбине было, сыро, комарья там… А ребята эти бедные, полуголые, которые сползли за луки в ожидании начала съемок, – так, оказывается, комары сожрали насмерть этих солдат-кавалеристов. И пока им не дали команду: «Вперед!» – они прокляли всю съемочную группу…

С женой Татьяной на съемках фильма «Князь Серебряный»

Из-за постоянных разъездов на гастроли Игорь редко показывался дома, а если и показывался, то тут же убегал то на студию, то на съемки куда-нибудь. И чтобы быть с ним рядом, Татьяна тоже устроилась на «Мосфильм» помощником режиссера на фильм «Князь Серебряный». Жили они в домике, который снимали вместе с Васильевым. Танюша всегда была рядом с Игорем, разделяла с ним трудности, комарье кормила. Мне доставалось меньше, я-то в основном решал вопросы в Москве; а на съемки наезжал временами.

Места там были очень красивые: деревня, поле, лес, а ведь Игорь всегда мечтал купить домик в деревне. Вообще он любил скакать на конях, и скакал порой без поводов и стремян, чем удивлял профессиональных каскадеров. И когда съемки бывали удачные, когда Игорю нравилось, он радовался как ребенок. Человек он был эмоциональный и мог рассказывать до утра, как был отснят тот или иной понравившийся ему эпизод. Его переполняла радость творчества и радость от красоты окружающей их природы.

Потом у него испортились отношения с кинорежиссером и продюсером фильма Таги-Заде, Игорь не стал досниматься и озвучивать роль. Так что озвучивал уже другой актер. Когда фильм был смонтирован, Игорь был настолько разочарован результатом, что на презентации, которая состоялась в кинотеатре «Октябрь» в августе 1991 года, публично со сцены попросил прощения у Алексея Толстого и у зрителей за то, что снимался в этом фильме.

Жизнь часто сталкивала Игоря с интересными людьми. Совершенно случайно мы познакомились с Джуной Давиташвили. В то время Игорь сильно травмировал ногу. Вот как это произошло. Его пригласили в «Утреннюю почту» на съемки песни «Маленькое кафе». На натурных съемках Игорь подвернул ногу и получил растяжение голеностопного сустава. Сидеть дома с больной ногой не было никакой возможности – были запланированы концерты. Я принес ему какую-то палочку, так и приходилось выступать на концертах – с палочкой. На один из таких концертов пришел Вахрамов, журналист из «Вечерки». После концерта он зашел в гримерную:

– Поедем к Джуне, она тебя моментально вылечит.

– Какой Джуне? Давиташвили?

– Да, я ее знаю. Поехали!

А надо сказать, что для нас Джуна была женщиной-легендой, ее имя было окутано тайной, газеты писали о ней чудеса. До последнего момента я не верил, что мы и вправду едем к Джуне. Приехали. Действительно, встретила нас сама хозяйка. Просидели мы у нее до утра. На протяжении всего этого времени она гладила ногу Игоря, что-то делала с ней.

Помню, спросила:

– Ты когда ломал ногу? У тебя трещина с внутренней стороны ступни.

– Да, действительно год назад я сломал ногу.

Утром собрались домой. Игорь встал – и за палочку.

– Не надо, иди так, без палочки.

– Я не могу, у меня ведь нога больная.

– Ничего, иди так.

И мы были свидетелями чуда, Игорь встал на больную ногу и пошел. После этого случая мы стали иногда бывать у Джуны. Оказалось, что она не только лечит людей, но и прекрасно рисует, пишет стихи. Кстати, у нее интересный прием рисования – не кистью, как общепринято, а пальцем. У Джуны оригинальное видение мира, в картинах она выражает свои мысли, свое мироощущение. У Игоря и Джуны установились творческие отношения, иногда они вместе выступали на концертах…

Выступление Игоря на концерте, посвященном презентации газеты «Память», оказалось чревато многими неприятными последствиями. Игорь был знаком с лидером «Памяти» Д. Д. Васильевым, разделял некоторые его взгляды, такие, как возрождение национальных традиций, пробуждение русского национального духа, – вообще все то, что вмещает в себя понятие патриотизма. Речь идет не о шовинизме, а об искреннем чувстве национальной гордости, которое должно быть присуще каждому народу: не возвышаться, а гордиться тем, что ты русский, татарин, немец, – гордиться своей нацией. Я считаю, что это вполне естественное чувство. Вот именно эти взгляды разделял и Игорь. Наряду с другими артистами он был приглашен на презентацию газеты «Память». На прекрасно оформленной сцене выступали хоровые и танцевальные коллективы, звучали древние гусли, слышался перезвон колоколов, духовные песнопения. Вообще царила атмосфера настоящего народного праздника, и все это отражалось в счастливых глазах тех, кто присутствовал в зале. Игорь спел несколько песен, зал устроил овацию, а Васильев обнял и поцеловал его. В этот момент их сфотографировали, и в скором времени эта фотография с «разъяснением», что Игорь является членом «Памяти», появилась в газетах. Это была хорошо продуманная провокация. В то время Игорь уже был известным артистом, и его творчество многим, мягко говоря, было не по душе. Представился случай его скомпрометировать. «Память» – широко известная одиозная организация. Сформированное средствами массовой информации общественное мнение гласит, что в нее входят «фашисты», «шовинисты», и Игоря искусственно «внедрили» в их ряды. Эффект превзошел все ожидания. Перепуганное телевидение сразу закрыло перед Игорем двери, газеты, на радио моментально объявили бойкот, даже телефон дома замолчал. Игорь хотел тут же напечатать опровержение, но этот материал газеты не брали. Он оказался в тупике. А ведь Игорь не состоял, да и не мог состоять ни в какой общественной организации. Он был личностью. У него были свои очень четкие убеждения, которыми он и руководствовался в жизни. Если человек вступает в партию или в какое-нибудь общество, то он должен подчиняться уставу, лидеру, авторитету, следовательно, свои взгляды, хотя бы частично, должен корректировать под определенные догмы. Человек, который действительно является личностью, либо создает свою партию, если имеет склонность к организованной борьбе, либо остается вне какой-либо партии и действует сам. Таким был и Игорь. Он был свободным художником, проповедующим свои собственные взгляды. И надо сказать, для пробуждения самосознания народа ему одному удалось сделать куда больше, чем некоторым многолюдным организациям.

Кстати, об отношении Игоря к политике. Игорь был поэтом. Известно, что у поэтов чистая душа ребенка. Мы живем в трудное время, когда наш народ ввергнут в пучину политической нестабильности, хаоса и страданий. В такой ситуации поэт, который искренне хочет помочь своему народу, невольно ввергается в бездну политики. После августовских событий 1991 года, в момент всеобщей радости и восторга Игорь поверил в то, что наконец-то свергли коммунистов, наконец-то победила демократия – власть народа. После поражения «путча» Игорь выступил в поддержку демократии. Но когда первый восторг, который заполнил наши площади и улицы, улегся, люди начали оглядываться по сторонам. Что изменилось? Кто пришел к власти? Что нас ожидает впереди? Улеглись эмоции и у Игоря. Он вновь начал отличать черное от белого. И когда за три часа до смерти журналистка задала ему вопрос:

– Игорь, конкретно, вы на чьей стороне?

Он ответил:

– Я на стороне народа.

Старый волк КПСС в овечью шкуру влез, Чтоб вписаться в поворот, подсуетился, Поменяв «СС» на «Р», овца ДПКР Волчьей пастью попытается вцепиться в трон. Хватит!

Игорь был очень любящим и заботливым сыном; когда-то, еще в начале своего творческого пути, он писал мне с гастролей:

Я всегда и гордилась сыном, и боялась за него. Зная, что он очень мною дорожит, хотела сыграть на его чувствах, прося остановиться, не петь крамольные песни: «У тебя такая замечательная лирика – пой лирику! Ведь ты идешь против власти. Для кого ты поешь свои политические песни? Ты посмотри на эту публику. Тебя семьдесят процентов не воспринимает!» – не раз говорила я ему. «Пусть так. Со временем и другие поймут», – отвечал Игорь. Он очень радовался, когда на его концертах бывало много молодежи. Ему так хотелось, чтобы молодежь и поняла, что творится вокруг, болела за Родину, народ и не увлекалась той пошлостью, которой пичкает ее Запад.

– Мамочка! Я очень тебя люблю, но не проси меня о том, чего я не имею права делать! Я не сойду со своего пути, чего бы мне это ни стоило! Пойми и прости…

Увы, страх за сына оказался и не беспочвенным. И кто осудит меня сейчас за это малодушие?..

Перед его убийством я целый месяц была на даче в Щекино: крутила компоты, варила варенье, срезала сушняк, готовила дачу к зиме. И что-то так болело сердце об Игоре, в каком-то предчувствии, что с ним неладно. Я постоянно звонила Тане и спрашивала: «Где Игорь? Все ли в порядке?» Таня даже удивлялась: «Что с вами, что вы так волнуетесь? Все хорошо». Приехала в Москву. Игорь был очень занят: концерты каждый день. Днем накануне гибели он съездил в Гжель, где дал свой последний в жизни концерт. Он все не хотел со мной прощаться (вечером мы уезжали оба: он – в Питер, я – к сестре на Украину). Я настояла, и уже в прихожей он чмокнул меня: «Ну что, довольна?» Так мы и расстались. Утром я была в Днепропетровске, а вечером узнала о его гибели…

Как-то он прислал мне письмо: «Я тут недавно прочитал А. Бундестам “Пропасть”. Там есть такие слова: “…Она была истинной матерью – терпеливой, неутомимой, исполненной неистребимой воли к жизни. Женщиной, которая во все времена и сквозь все ужасы несет жизнь в сильных своих руках…” Я выписал эти строки в свой дневник и считаю, что они как нельзя лучше олицетворяют тебя. Я все никак не могу собраться и написать песню о тебе. Но я напишу. Честное слово, напишу. Это будет очень хорошая песня». Не успел… И все его задумки ушли вместе с ним…

Игорь нуждался в деньгах, но они не были целью его жизни. Он говорил: «Деньги нужны для того, чтобы о них не думать». Это логично. Творческий человек должен думать о творчестве. А когда большую часть времени ему приходится ломать голову над тем, как заработать деньги, то есть думать о бизнесе, – пропадает талант, данный ему от Бога. И, наоборот, нарабатывается новый талант – талант зарабатывания денег. В результате человек погружается в хаос, делает то, что ему не предназначено, ибо нарабатывание денег и творчество – понятия несовместимые.

Что касается славы, то Игорь считал, что славы он еще не достиг, а вот популярность у него уже была. Чтобы достичь славы, нужно пройти колоссальный путь, который был еще впереди.

Игорь не только писал тексты своих песен, был композитором и аранжировщиком, но еще был сам себе и продюсером, и менеджером, и художественным руководителем, и режиссером, и сценаристом… Игорь нес на себе непомерный груз забот, так как не на кого было положиться. К тому же существовало множество дел, которые действительно мог сделать только он сам. У нас есть дурацкая тенденция – на переговоры с музыкальными редакторами на радио, телевидении, в кинематографе должен выходить исполнитель не через посредников, а обязательно сам. В противном случае возникают обиды, дескать, вот артист нас игнорирует. Игоря, которому времени никогда не хватало, это всегда возмущало:

– Надо обязательно ехать самому. Вот ты бы съездил и все сделал, но они затаят злобу на меня, скажут, что Тальков зазнался, у него появился апломб и так далее.

В результате впустую убивалось много времени на беседы, чаепития, совершенно не нужные для дела. Я старался помочь ему, и время от времени мне это удавалось.

Игорь был совершенно измотан, ему некогда было вникать во взаимоотношения музыкантов. Вот этой его отрешенностью и пользовались, чтобы «подгадить» друг другу. Игорь был искренним человеком, судил обо всех по себе, сам не мог совершить подлость и был твердо убежден, что никто в его коллективе на это не способен. Пользуясь его доверчивостью, ему плевали в душу бесчисленное множество раз. Но выводов из этого он никогда не делал, не менял своего благожелательного отношения к людям.

Вполне естественно, что он не только доверял своим музыкантам, но и называл их друзьями. Иногда, правда, говорил: «У меня такая душа, что негодяи и подонки вползают в нее, вольготно там располагаются и прекрасно себя чувствуют…» Музыканты предали Игоря в Сочи. Специально рассчитали нанести удар так, чтобы побольнее было. Они прекрасно знали, что на следующий день после нашего возвращения с гастролей должны были начаться сольные концерты в одном из самых престижных залов страны, в Концертном зале «Россия». Игорю был нанесен рассчитанный, спланированный удар в спину. Предательство. Кажется, это должно было послужить ему уроком. Так нет, видимо, у таких людей, как Игорь, слишком большая душа, чтобы помнить зло и делать соответствующие выводы на будущее. Это их крест. Я не буду рассказывать, каких трудов стоило нам поднять этот концерт. Билеты были уже проданы. Страшное дело, когда внезапно уходит ансамбль. Игорем были молниеносно сделаны инструментальные фонограммы. Он сутки не выходил из студии. На сцене пришлось работать вдвоем с саксофонисткой Альбиной Боголюбовой, им помогал звукорежиссер Володя Соколов, который параллельно работал еще и на синтезаторе. И вот так, голодный и сутки не спавший, Игорь отработал первые два концерта и вытянул программу.

Вспоминаю эти концерты, как кошмарный сон. Помню, Игорь тогда сказал: «Все! Эти люди для меня умерли». Однако через некоторое время, к своему крайнему удивлению, я узнал, что в группу опять возвращаются музыканты основного состава.

Мечтая о создании большого ансамбля, Игорь начал набирать профессиональных музыкантов. К нам пришли два трубача – Володя с Витей, которые раньше работали с Пресняковым-младшим. Очень хорошие ребята. Перешли потому, что увидели в Игоре истинного музыканта. Пришел Джават-Заде из «Помпилиуса» – барабанщик с нервом, со своим «лицом», вообще хороший человек. Пришли бас-гитарист и гитарист, играющий на акустической гитаре. Все – профессионалы, с большим опытом работы на сцене. Ребята прекрасно смотрелись, замечательно играли, не лишены были актерских данных. Однако музыкантов, составляющих основной костяк, это не устраивало: ведь они не могли конкурировать с профессионалами и вынуждены были постепенно ретироваться на задний план. Я чувствовал, что меня устраняют, но терпел, понимая, что, если уйду, Игорь останется, по существу, один. В конце концов, они добились своего. Помню, Игорь приехал ко мне:

– Давай поговорим. Понимаешь, Володя, ведь ты никогда не полюбишь моих музыкантов.

– Конечно, нет. У меня об этих людях свое мнение, твердое, непоколебимое. К предателям у меня отношение однозначное.

– Ну вот видишь!

У него хорошее настроение было, и я решил ему особенно не перечить; просто сказал то, что думаю, но так, чтобы особенно не обижать его, не нервировать. Игорь предложил:

– Поезжай в Германию, к друзьям. Время лечит, время меняет. Приедешь из ФРГ, отдохнешь, опять вместе работать будем… Не могу я уволить этих людей, совесть не позволяет. Ведь они работали со мной с самого начала, вместе и в нищете пребывали, и на задворках выступали. Как я теперь их выгоню?

– Игорь, запомни, если возникнет какая-нибудь экстремальная ситуация – арест или еще что-то, – останусь с тобой рядом только один я. Все твои окружающие разбегутся, откажутся от тебя, открестятся. Это будет.

И вот мы расстались. Я понял, что работать вместе с Игорем мне не дадут. Конечно, у меня были мрачные предчувствия, но, как любой человек в подобной ситуации, я старался себя успокоить.

Это была наша последняя встреча. В следующий раз мы увиделись с ним в Шереметьево: его в гробу привезли из Питера, а я прилетел из Берлина. Там мы и встретились…

Позже я узнал, как развивались события. Сначала Игорю расстроили охрану. Начали с меня, а я был для Игоря как бы щитом: все видел, чувствовал и всегда погасил бы любой скандал. Итак, устранили меня, потом – телохранителя Владика, который никогда никого не пропустил бы к Игорю в гримерку перед концертом, сам разобрался бы во всем. Похожие ситуации бывали и раньше, но мы всегда мирно разрешали все конфликты, и скандалов не разгоралось.

Итак, все преданные Игорю люди были устранены. Потом в группу подсунули нового директора – Шляфмана, которого никто до этого не знал и не знает до сих пор, у кого бы из администраторов, имеющих отношение к концертной деятельности, я ни спрашивал. Скользкий, угодливый человек, говорят, что он никогда не смотрел в глаза собеседнику. Зная, что Игорь катастрофически нуждается в друзьях, Шляфман старательно демонстрировал ему свою преданность. Владик рассказывал, что во всех городах, где побывала с ним группа на гастролях, Шляфман провоцировал скандалы. Игорь говорил домашним: «Очень смелый человек наш новый директор, сам бросается в драку».

Совершенно очевидно, что он был внедренным в коллектив провокатором. Я думаю, что сценарий убийства и раньше был опробован, но сработало в «Юбилейном».

В ФРГ, вдали от Игоря, я совершенно отчетливо вдруг почувствовал, что он обречен, его убьют, так и случилось.

После убийства действия продолжали разыгрываться по известному сценарию. Прокуратура, и не собиравшаяся предпринимать решительных шагов в следствии, по горячим следам обвинила подозреваемым в убийстве скрывшегося Малахова. Однако после того как Малахов предстал перед следственными органами с доказательствами своей якобы непричастности к убийству, был сделан намек, что в убийстве подозревается некто из группы «Спасательный круг», скрывающийся от следственных органов в данный момент. И как только Шляфман переехал в Израиль на постоянное местожительство, немедленно подозреваемым в убийстве был объявлен он – этого только и ждали. Итак, схема действий следственных органов предельно ясна, каждый раз подозреваемым в убийстве объявляется тот, кто в данный момент находится вне пределов досягаемости. Следствие было поручено рядовому следователю, и на все скрепленные тысячами подписей письма общественности, на все обращения, подписанные известными политическими деятелями, с требованием передать дело об убийстве Игоря Талькова в вышестоящие органы Генеральная прокуратура ответила отказом.

Газеты тоже не теряли времени даром – они занялись формированием общественного мнения, обливая Игоря грязью с головы до ног. Было объявлено, что Игорь Тальков во время концерта вступил в драку, оспаривая очередность выхода на сцену. Во время драки был пьян, а в пьяном виде он невменяем. Договорились до того, что если бы Талькова не убили, то его пришлось бы упрятать за решетку.

Смертельно перепуганные, «друзья»-музыканты путали, меняли показания, отказывались от своих слов. Все утверждали хором одно и то же:

– Мы не видели и не могли видеть убийцу в момент убийства…

Перед выходом на сцену

Хотя оно и произошло у всех на глазах… Я предупреждал Игоря:

– Не дадут тебе долго высказывать все, что ты хочешь, встанет заслон на твоем пути. Просто сейчас кому-то выгодно поднять тебя повыше, чтобы тебя увидели миллионы людей. Так было во все времена: сначала высоко поднимали наших поэтов и делали их народными кумирами, а потом в назидание другим убивали.

На что он мне отвечал:

– Не посмеют. И пусть я пока один в поле воин. Сила русского народа в единстве. Во все времена нас старались разъединить, лишить силы объединенного национального духа. Если народ узнает правду о своем великом прошлом, каждый будет гордиться тем, что он русский, и это объединит народ.

Игорь максимально усложнил программу и сделал театрализованное представление «СУД», где он судил всех наших вождей начиная с 1917 года и до нашего времени. Зрители были потрясены всем происходящим на сцене. Конечно, концерты не раз пытались сорвать. Отключали электроэнергию, иногда с аппаратурой вообще непонятно что случалось. Приходилось ставить охрану у центральных распределительных щитов. Бывали такие случаи, что отключали электроэнергию вообще во всем районе или распускались слухи, что Игорь не приедет, и отменялись концерты, а мы этого не знали. В общем, шла подрывная работа, как и во все времена.

Первый блок – остросоциальные песни – Игорь исполнял в форме царского офицера, воссоздавая образ великой русской армии, заплеванной и оболганной советской историей. Зрители очень часто говорили, что Игорь создает удивительно достоверный образ офицера белой армии. Его достойная, истинно мужская манера держаться на сцене, скупые, но удивительно красивые жесты, одухотворенное лицо, интеллигентность, всегда печальные, умные глаза, к тому же прекрасные лаконичные тексты, – все это, вместе взятое, убеждало зрителя в том, что перед ними не артист в соответствующем костюме, а подлинный белый офицер, чудесным образом перенесенный из того времени в наше. Поэтому зритель абсолютно верил ему, ловил каждое его слово, был готов думать, анализировать и делать выводы вместе с ним. Игорь пробуждал у людей способность мыслить.

Его с детства интересовало прошлое нашего государства, было прочитано много книг по истории. Наряду с трудами советских историков, в которых на белых офицеров взвалили непомерный груз преступлений против своего народа, встречались произведения великих русских писателей, где он видел совсем других офицеров, образованнейших, порядочных людей, людей чести и совести. Возникали вопросы. Что-то тут не так! Где-то неправда. И вот так, постепенно, читая и анализируя, Игорь понял, что от русского народа намеренно скрывается великое прошлое его Родины. Он почувствовал, что эту открывшуюся ему правду он должен донести до человеческих душ, разорвав оковы, связывающие самосознание, пробудить народ от спячки. Он прекрасно знал, что живое общение артиста со зрителем больше влияет на сознание человека, чем печатное слово или кинематограф. Игорь говорил, что песни – это кратчайший путь к сердцу и уму человека. Сцена для Игоря была полем боя, а зритель – ратью, которая объединялась под стягом его песен.

Я пробираюсь по осколкам детских грез В стране родной, Где все как будто происходит не всерьез Со мной. Надо ж было так устать, Дотянув до возраста Христа, Господи… А вокруг, как на парад, Вся страна шагает в ад Широкой поступью. Родина моя Скорбна и нема… Родина моя, Ты сошла с ума. В анабиозе доживает век Москва —            дошла. Над куполами Люциферова звезда            взошла, Наблюдая свысока, как идешь ты с молотка            за пятак, Как над гордостью твоей смеется                          бывший твой халдей            с Запада. Родина моя — Нищая сума. Родина моя, Ты сошла с ума. Восьмой десяток лет омывают не дожди            твой крест, То слезы льют твои великие сыны            с небес, Они взирают с облаков, как ты под игом дураков            клонишься, То запиваешь и грустишь,                       то голодаешь и молчишь,            то молишься. Родина моя Скорбна и нема… Родина моя, Ты сошла с ума. Родина моя — Нищая сума. Родина моя, Ты сошла с ума.

Надо сказать, что Игорь обладал неистовой энергией, которая молниеносно передавалась зрителям, сидящим в зале, и они начинали чувствовать и жить в это время так же, как жил он на сцене.

После концертов ко мне часто подходили люди, иногда довольно преклонного возраста. Например, после концерта в Сочи ко мне подошла женщина приблизительно семидесяти лет. Она была очень взволнована:

– Боже мой, то, что делает Игорь, просто уму непостижимо! Сейчас появились очень смелые статьи, но они все равно не так волнуют душу, не так влияют на разум. Я воспитана в прокоммунистических традициях, всю жизнь проработала учительницей и воспитывала детей в тех же традициях. А вот сейчас всего за два часа Игорь перевернул мое мировоззрение. Если бы можно было найти такую огромную аудиторию, которая вместила бы в себя миллионы людей, и показать спектакль Игоря, то это могло бы изменить судьбу России.

В последнее время популярность Игоря стала резко возрастать. Его концерты шли в переполненных залах и часто переходили в митинги. Он постепенно становился лидером, за которым могла пойти молодежь. Этого уже не могли стерпеть те темные силы, которым творчество Игоря уже давно стояло поперек горла, как и творчество всех наших великих русских поэтов, и Игорь был убит так же подло, как все те, кто осмелился назвать русский народ Великим.

Смерть Игоря всколыхнула десятки тысяч людей. На нашу семью обрушился шквал писем. Люди поверяют нам, что они потеряли не просто кумира, а часть чего-то дорогого, сокровенного. Создан музей Игоря Талькова [2] . Перечитывая отзывы, вдумываясь в них, убеждаешься, что дело Игоря не пропало даром: люди обращаются к нему, как к живому, значит, для них он жив. И куда бы я ни приезжал (а ездить порой приходится много), везде простые люди просят оставить что-то на память об Игоре, ну хотя бы на листочке газеты расписаться, а это говорит о том, что Игорь снискал народную любовь. Написано много стихов, песен об Игоре в простом народе. Вот одно из обращений к нему:

«Игорь!

Верь, что мы сделаем все, о чем ты мечтал, к чему стремился, за что боролся.

Верь, что мы, твои единомышленники, очистим Россию от скверны, сделаем из нее Великую Россию, о которой ты мечтал, ту Россию, в которую ты должен обязательно вернуться. Иначе и быть не может, потому что ты жив в наших сердцах. Мы верим в твое возвращение».

И пока жива Память людская, жив и Игорь, и тысячи сердец вдохновляются его неистребимой верой в то, что

Когда-нибудь, когда устанет зло Насиловать тебя, едва живую, И на твое иссохшее чело Господь слезу уронит дождевую, Ты выпрямишь свой перебитый стан, Как прежде, ощутишь себя мессией И расцветешь на зависть всем врагам, Несчастная Великая Россия!

8/III/1990 г.