Мне 16 лет. Я на даче у родственников. До этого дня, с которого и началась моя жизнь, мне вспоминать особо нечего. В памяти практически не осталось ни лиц, окружавших меня, ни событий, происходивших в детстве и отрочестве. Мы живем с мамой вдвоем, и каждое лето ей, загруженной работой и заботами, необходимо меня куда-нибудь пристраивать. Иногда удается выбить путевку в пионерский лагерь, обязательно хороший, чаще нужно просить родню взять меня с собой на дачу. Дальние родичи моего отца благородно предложили пожить с ними целое лето. Я не была в восторге, но мама могла не волноваться, так как они люди несомненно интеллигентные и плохому девочку не научат.

Конечно, я уже неточно помню хронологию событий и ощущения девочки пятнадцати лет мне передать трудновато. Но забыть тот день невозможно. Я и сейчас отчаянно волнуюсь, вспоминая то утро.

Итак, очередная съемная дача в Леонтьевке, в академическом поселке. Я каждое утро езжу в Москву на занятия. Мне надо готовиться к поступлению в институт. Почему летом и почему каждый день — не знаю. За меня все решали, и это не обсуждалось. Думаю, что из-за отсутствия блата и денег знать язык я должна была, как англичанка, которую держали для меня. Вот я и моталась с утра пораньше все жаркое лето. Сначала на автобусе до станции, затем на электричке до трех вокзалов, а потом на метро до Охотного ряда, а в завершение — пешком до дома, жили в центре. А там ждала мама с завтраком и вопросами. Я обожала эти посиделки с ней. Еда была вкусной, и мама меня не ограничивала. Это особая тема. Наши родственники очень бдительно следили за моим весом. Я действительно была толстушка. Мамины послабления казались счастьем. Она всегда страшно волновалась, как мне живется «в людях». Но сделать-то ничего не могла. Поэтому я старалась не обременять ее своими мелкими обидами и недовольствами. В конце концов, условия очень хорошие, люди «прэлэстные». Так что грех жаловаться. Да и понимала я тогда далеко не все, отчего конкретно возникло чувство неловкости, неудобство жизни в изящной семье, я тогда не очень могла объяснить.

В очередной понедельник я опять должна была встать рано и нестись в Москву. Но все пошло не так. Проснулась внезапно от боли в руке и не сумела включить свет. Позже вспомнила, что вчера играли в волейбол и я ушибла руку. Но в тот жуткий момент поняла, что опоздала на автобус. Часы показывали 7 часов 20 минут. Натягивая шмотки на ходу, полетела на станцию. Прибежала и увидела совершенно пустую платформу. Посмотрела на часы: они показывали 4 часа 55 минут. Ясно, перепутала маленькую и большую стрелки, встала вместо 7.20 в 4.35. Отдышавшись и проклиная себя, решила, что обратно не пойду. Спустя какое-то время стали подходить люди. А я всегда любила рассматривать публику, отгадывать или придумывать биографии случайных прохожих. Вот подплыла, дама, хорошо одетая и уверенная. Наверняка у нее своя дача и живет она здесь давно. А вон стоит какой-то мужчина, но несколько странно одетый. Вещи красивые, очень модные, наверное, заграничные, но ни одна не подходит к другой. Или это мне издалека так кажется. Решила подойти поближе. День был чудесный — абсолютно синее небо, очень яркое солнце и Он. Вот так мне запомнился этот мой первый взрослый день. Лица мужчины я описать не смогу. Я запомнила его таким, каким придумала.

Видимо, выражение моего лица его озадачило и насмешило.

— Что-то не так? — иронично спросил молодой человек.

— А как вас зовут? — поинтересовалась я и сама ужаснулась своей смелости, чтобы не сказать развязности. — А почему вы пришли так рано?

— Зовут меня Митя, и я всегда гуляю до прихода поезда. Думаю, дышу воздухом, — продолжал, как мне показалось, насмехаться мой новый знакомый. — А вот почему ты так рано, да еще и одна?

Видимо, он принял меня за малолетку. Рост у меня действительно небольшой, а вопросы, наверное, ему показались детскими и дурацкими. Я жутко покраснела.

— Я еду в Москву на занятия. Но сегодня перепутала время и приходится ждать. А вы зачем едете в город?

— Я должен полить цветы и встретить свою девушку, она сегодня приезжает с юга. Я удовлетворил твое любопытство?

В это время мимо нас на страшной скорости пронесся поезд дальнего следования. И я, ни к селу ни к городу, сказала, что очень люблю встречать и провожать поезда, даже специально хожу на станцию по вечерам и долго жду этих составов.

— Ведь интересно же, кто и куда едет, о чем они думают, как живут… — задумчиво произнесла я.

— Конечно. Я тоже об этом иногда размышляю, когда гуляю.

— Ну ладно, — вдруг неожиданно и для себя, и для Мити деловито сказала я. — Мне в первый вагон, я пошла.

— Хорошо, а мне в последний. Пока, может, еще и увидимся.

Лучше бы он этого не говорил.

Дальше весь день шел, как обычно. Дом, завтрак, занятия у Марселы. Моя преподавательница была настоящая англичанка. И досталась мне в наследство от детей маминых знакомых. Она считалась потрясающим, может, даже лучшим педагогом в Москве, но круг людей, который это знал, был невелик. В 30-е годы ее отцу пришла в голову плодотворная идея приехать жить в СССР, он стал коммунистом и осуществлять свои высокие замыслы мог только здесь. В этом своем заблуждении он был не одинок. За что и поплатился. Его расстреляли, жену и старших дочерей сослали. Вслед за родными собирались отправить и Марселу. Но ей повезло. Следователь, который вел ее дело, оставил молодую женщину вместе с грудным ребенком у себя в кабинете именно в ту ночь, когда должен был произойти арест. Необыкновенная удача. Но англичанка, плохо говорящая по-русски, не могла вернуться домой, не могла и официально получить работу ни в одном советском учреждении. Началась жизнь в людях. Сейчас она мучается со мной. Хотя для меня эти занятия давно уже перестали быть страшной обузой, а скорее походили на five о,clock tea и вносили в жизнь приятное разнообразие. После очередной порции благородного произношения я помчалась обратно на дачу. И приехала довольно рано. Жизнь была строго регламентирована родственниками, так как они за меня отвечали и, кроме того, мне приходилось нянчиться с их двумя маленькими детьми. Делала я это, кстати, не без удовольствия. Малыши были очень забавные, милые и главное — абсолютно естественные. Но в этот памятный день я успела на более раннюю электричку и могла побыть немного одна. Несмотря на то что я была большой трусихой, я обожала «ничейное время» — никому не подотчетное. И прямо с поезда пошла в противоположную сторону от своего поселка. Мне показалось, что именно с этой стороны появился мой утренний знакомый. Я попала сюда впервые и потому чувствовала себя несколько тревожно. Но я шла и наконец увидела женщину, которая выходила из калитки. Мне показалось, что она похожа на Митю. Я сделала независимое лицо и повернула в обратную сторону, я так и не определила цель своих поисков. Нет, конечно, я прекрасно понимала, кого ищу. Но что с этим делать дальше, не знала и разочарованно поплелась на свою территорию. На нашем участке было тихо. В беседке сидела Валентина Сергеевна, троюродная сестра моего отца. Я ее очень уважала и побаивалась.

— Лерочка, ты уже дома? Чудесно. Мы успеем позаниматься русским до приезда Кости и Танечки.

— Но мы же договорились на завтра. Такая жара…

— Лерик, завтра я уеду в город. Так что давай сегодня, я обещала твоей маме, что подготовлю тебя.

Кто кому что обещал или, наоборот, требовательно предложил свою услугу — это еще большой вопрос. Я точно знаю, что мама никого просить не умела и выкручивалась сама, загружая себя бесконечной работой и делая долги, чтобы приглашать мне педагогов. А вот Валентина Сергеевна, просидев не одно лето с внуками, действительно очень хотела передать мне знания, которыми больше никто не мог воспользоваться, так как Таня, ее дочь, уже взрослая, а внуки еще очень маленькие. Мы писали упражнение за упражнением и разбирали по составу. По-моему, я делала все неважно. И жарко было, и мысли мои крутились в совершенно иной плоскости.

— Лерочка, милая моя, ты абсолютно не думаешь о том, что делаешь. Так нельзя. Хорошо, на сегодня закончим. Все равно толку никакого.

«А какой может быть толк, если меня и самой здесь нет», — подумала я.

— Валентина Сергеевна, я все завтра повторю. Обещаю.

— Ну и чудесно. Будем накрывать на стол, скоро приедут наши.

«Наши» приехали не скоро. Да и особого восторга у меня это не вызвало. Я абсолютно не вписывалась в эту семью. Я, по их мнению, не так красива, не так элегантна, как должен быть член этого маленького сообщества. Все, кто окружал Таню, Костю и Валентину Сергеевну, обязаны были постоянно восхищаться их изяществом, природной интеллигентностью и очарованием, совершенно мне несвойственными. Но кое-что полезное у них несомненно можно было почерпнуть, и на протяжении двух дачных сезонов я это самоотверженно делала. Когда главные персонажи прибыли, мы сели обедать-ужинать. Усталые, но, как всегда, в радостном самолюбовании, молодые сплетничали по поводу знакомых и их малой значимости в истории человечества, зато победы моих покровителей были очевидны и абсолютны. Никто особенно не обращал внимания на меня. Обычно это несколько обижало, но в данный момент было на руку. Я мечтала о том, что завтра тоже можно будет пораньше отправиться на станцию и, если Он действительно так любит ранние прогулки, я его встречу.

— Лера, Лера, ты слышишь? Я к тебе уже в третий раз обращаюсь, — строго сказал Костя. — Завтра можешь не ездить в Москву. Надо остаться с детьми, так как Валентина Сергеевна уезжает на два дня.

— Но мне надо заниматься, — проныла я. — И невозможно сообщить учительнице… К тому же мама будет ждать.

— Не страшно, — отчеканил Костя. — Завтра буду в городе и позвоню твоей маме. А преподавательнице, думаю, глубоко наплевать, приедешь ты или нет. Сама позанимаешься.

Расстройству моему не было предела. Но спорить с Костей я прекратила в возрасте двух лет. Доказать ему все равно было ничего не возможно, а кроме того, он в нашей семье слыл непререкаемым авторитетом. Соответственно, ничье, а уж тем более мое мнение его совершенно не волновало. «Ну и пусть, — подумала я. — Все равно так рано никто у нас не встает, можно преспокойненько удрать к первому поезду». На этой счастливой мысли я остановилась и пошла мыть посуду. Домывая тарелки, услышала крики подружек, которые звали играть в маджонг. Мы проводили за китайской игрой почти все вечера. Отец моей приятельницы привез кости из очередной зарубежной поездки, и мы упивались этой заграничной игрушкой, привлекая все новых и новых партнеров. Я отпросилась у родичей и побежала на зов девчонок.

— Лен, а твоя семья давно обитает в этом поселке? — спросила я у хозяйки дачи, на которой мы кучковались.

— Ой, сколько себя помню, мы всегда жили здесь.

— Ну помнишь ты себя не так уж давно — всего 16 лет. А раньше что было?

— Да все то же. Дедушка, по-моему, один из первых начал здесь строиться. Создали кооператив академиков, а он академиком родился, — хихикнула Леночка. — Во всяком случае, так говорит моя мама.

Леночка была самая разбитная из нас и самостоятельная. Не больно красивая и породистая она тем не менее чувствовала себя королевой, и это ее ощущение принималось всей остальной компашкой.

— А академики совсем не общаются с творческим поселком? — невинно спросила я.

— А что это ты вдруг заинтересовалась чужаками? — удивилась Оля, другая подруга. — Я даже говорить о них не хочу. Там черт знает что творится.

— В каком смысле? — одновременно спросили мы с Ленкой.

— Какие вы убогие. Там бардаки каждый день, — со знанием дела отчеканила девочка.

— Откуда ты знаешь?

Мы остановились, и Оля шепотом начала нас просвещать:

— Мы сначала тоже жили на собственной даче, — шипела Олька, — на той стороне. Но мои не выдержали этого Содома и уехали. Вот! — гордясь тайной, воскликнула Ольга.

— Это твои собственные размышления или бабушка научила? — язвительно поинтересовалась Лена.

Девчонки все время ссорились, выясняя, кто из них больше знает взрослых слов и секретов, поэтому каждый день рассказывали о том, что подслушали или выведали у родителей. Пока они выясняли степень правдивости новой информации, я думала о том, что теперь-то уж точно надо найти нового знакомого. Там, наверное, очень веселая и занятная жизнь.

— Все это ерунда, девчонки, — заключила я многозначительно. — Дачи как дачи, люди как люди. По-моему, очень приятные.

— А когда ты успела там побывать? Ты же первое лето здесь живешь? — удивилась Оля.

— Я сегодня ходила за станцию. Было время до поезда, вот и решила посмотреть, что там.

— Вы чай пить собираетесь? — крикнула из окна Леночкина мама.

— Конечно, — хором откликнулись мы и побежали, тут же забыв о порочной жизни владельцев домов в актерском поселке.

На веранде, как и на всех дачах, пахло пирогами и вареньем. Мы радостно измазались «грязными пирогами», как прозвали здесь черничные пироги, и лениво отвалились от стола. Разговор вяло вертелся вокруг событий на соседних дачах, о том, что у кого созрело и надо или не надо делать в этом году компоты на зиму… Но все проходило мимо меня. Я думала только о завтрашнем походе на станцию и мечтала лечь спать, чтобы скорее настало утро. Время же тянулось бесконечно и никак не подползало к 11 часам. Наконец бабушкины куранты пробили ожидаемые одиннадцать раз, и я понеслась к себе. У нас тоже еще никто не спал, родственники томно трепались в саду, ругая кусачих насекомых, и в очередной раз обсуждали какую-то кинопремьеру. Мне обычно очень нравилось слушать разглагольствования об искусстве. Хотя, как я теперь понимаю, они были довольно дилетантскими. Никто из моих родственников никакого отношения к творчеству не имел, просто у них было много знакомых, чьи слова и передавались с некоторыми комментариями. Только бы они меня не остановили, не стали бы спрашивать о каких-нибудь мелочах. К счастью, все были заняты собой и звучанием своих интеллектуальных голосов. Я прошмыгнула в комнату, быстро прыгнула в постель и стала считать слонов, потом баранов и наконец заснула. Сон был тревожный, и я несколько раз бессмысленно смотрела на будильник, но время разобрать не могла. Проснулась до звонка, собралась, даже не посмотрев, который час, и отправилась на станцию. Светать только начало. Я была по-настоящему счастлива — никто не поймал, я не проспала, и сейчас он придет. Села и стала слушать пение птичек, которых вообще-то не очень люблю. На даче мне это уже надоело. Я завидовала всем, кто ездил каждое лето на юг и потом в школе рассказывал о каких-то потрясающих приключениях. Мечтала о том, что поеду когда-нибудь к морю, как все мои обеспеченные одноклассники.

Когда-то в детстве мы всей семьей отправлялись на Кавказ и проводили там целое лето. Мама тогда не работала, отец чем-то руководил. С нами ездила большая родительская компания. Мы жили в шикарном доме председателя исполкома, которого звали Аполлон. Это был особняк с колоннами и мандариновым садом. В доме помимо самого хозяина жили его жена Венера, дочь Жанна, сын Коля и еще множество близких и дальних родственников. За что-то я невзлюбила Колю и поливала его гоголем-моголем, в остальное время «просиживала» в Черном море. Меня знали на пляже все — и отдыхающие, и обслуга. Счастливые и давно оставшиеся в прошлом времена. Теперь мы с мамой живем вдвоем, отец умер. И спасибо папиной сестре, что она нам помогает. Я думала о том, что то, чем раньше я тяготилась, то есть сидением на даче, теперь оказывается благом.

Через какое-то время народ стал стекаться к платформе, и я поднялась, надеясь узреть своего нового знакомого. Но его не было. Этого я не ожидала и была до слез раздосадована. Я растерянно стояла на перроне. В это время ко мне подлетела Ольга, которая радостно проверещала:

— Как здорово, Лерка, что ты здесь. А то мне одной совершенно неохота идти в деревню за молоком.

— За каким молоком? — с трудом отрывалась я от своих горестных мыслей.

— Ты что, я же каждую неделю хожу на ту сторону, в деревню, за настоящим молоком. Бабушка делает из него творог, она признает только молоко, которое дает тети Машина корова. Вот я все лето и маюсь. А ты разве не поэтому здесь?

Я покраснела и сказала, что жду поезда, что должна была ехать в Москву, но, наверное, не поеду, так как плохо себя чувствую.

— Ну тогда, конечно, иди домой. А жалко, могли бы вместе погулять…

— Ладно, пошли, может, мне станет лучше от воздуха.

— Лерка, а вообще ты действительно какая-то странная со вчерашнего дня. Заболела?

— Да нет. Просто перезанималась, вот и решила сегодня отдохнуть, — обрадовалась я, что наконец сумела сказать что-то достаточно убедительное. — Оль, а мы как пойдем — через поле или через творческий поселок?

— Давай через дачи. А я тебе расскажу, кто где живет. Я же там все детство провела, — сказала Ольга с непонятной тоской в голосе.

— Здорово. Я очень люблю слушать всякие истории из «бывшей» жизни. Так и дойдем быстрее.

— Вот смотри, видишь трехэтажное строение, оно появилось еще до революции, долго стояло пустое, а лет десять назад здесь поселился какой-то угрюмый безумный дед. Дачу стали обходить стороной. Говорят, он вернулся из-за границы. В общем, издалека. Ни с кем не общается, но я к нему бегала. Там внутри столько интересных штучек! Потом бабуля запретила мне даже смотреть в ту сторону.

— Может, он археолог?

— Не знаю. Никто не хочет говорить на эту тему.

Мне казалось, что Ольга многое привирает, чтобы казаться взрослее и значительней, но все равно было очень интересно.

— А здесь кто живет? — указала я на следующий участок.

— Один очень известный певец. Харитонов. Он все время слушает свои пластинки. А так как он бас, то впечатление такое, будто трубит слон. Но сказать ему ничего нельзя — сразу включает еще громче и начинает петь сам в унисон с пластинкой. Волосы встают дыбом. Я в детстве все время плакала, когда он пел. Родители пытались умерить его пыл. Но он доказывал им, что, если дитя плачет, значит, он настоящий трагический артист, и ребенок это чувствует.

Я слушала завороженно. Ничего подобного в моей жизни не происходило. Ольга рассказывала даже вроде как буднично, но и сама немного удивлялась своим потрясающим знаниям.

— Вот это интересная дача. Здесь еще недавно жила балерина, которая принимала у себя каких-то высоких гостей. Ей покровительствовал сам… Я забыла кто. Ну в общем она «летала», как говорит моя бабушка, очень высоко. Мама называет ее «Кшесинской».

— Кшесинская давно уехала за границу и там умерла. Я точно знаю, — обрадовалась я возможности соответствовать разговору.

— И без тебя знаю, — огрызнулась подружка. — Просто эта была такая же разухабистая и веселая, как и та. Ты знаешь, Лер, мне очень нравилось жить здесь. А теперь я только тайком иногда прибегаю и то так, чтобы не заметили и не передали моим. На станции-то все встречаются.

Мы прошли еще несколько заборов. Услышав очередную фамилию, которую называла Оля, я просто падала в обморок, не может быть, чтобы они все жили в одном месте.

— Наоборот, глупая. Они специально отделяют себя ото всех, чтобы к ним не приставали. Знаешь, если бы почитатели видели их в некоторых ситуациях, они бы были не в восторге.

— Это тоже твоя бабушка говорит?

— Да… — нехотя призналась Оля. — Но это еще не все. На одном из участков постоянно что-то празднуют. Там живет огромная семья какого-то знаменитого тенора, по-моему, дети от всех его жен, любовниц и дети этих любовниц от других браков. Раньше они все бесконечно ссорились и отвоевывали себе места в доме. И били посуду. Домработница выносила целые мешки с битыми сервизами. Мои называют его семью толстовцами.

— А перемирия у них случались?

— Конечно. Когда Александр Филиппович приезжал, они все становились шелковыми. Сразу накрывали стол, огромный такой, и тихо переговаривались. Было очень красиво — скатерть белая, вино в бокалах красное, много фруктов. Все празднично одеты, в бриллиантах, с пышными прическами. Как будто спектакль играют. Александр Филиппович тоже наряжался. Надевал галстук на голое тело и длинные семейные трусы. Анастасия Павловна просто рыдала каждый раз.

— Ну это и похоже на спектакль для одного зрителя — их хозяина.

— Не для одного. За забором стояли его фанатки, да и жители других дач собирались посмотреть… Представления-то каждый раз были разные. То одному сыну, дочери или внуку что-нибудь надо, то другим. Вот они и спорили, кто сядет рядом. Глава семьи как подопьет, так добреет и начинает раздавать деньги или подарки. У него такая коллекция камней была…

— У тебя, Оленька, потрясающая память. Чешешь как по писаному.

— Что ты имеешь в виду? Я дружила с одной из его внучек, Мартой. Она меня как-то раз повела в спальню бабушки и дедушки и показала их драгоценности. Там целые комплекты — с диадемами, браслетами. Бриллианты, гранаты, сапфиры, еще что-то.

— Это все дедушке дарили?

— Нет. Бабушке. Анастасия Павловна была красавицей… Еще до дедушки у нее было немало поклонников, и от родителей кое-что осталось. А хозяин, как напьется, так дарил целыми пригоршнями.

У меня начала кружиться голова — то ли от жары, то ли от безумных рассказов подруги, то ли от долгого пути.

— Оль, мы уже обошли почти все участки. Может, пойдем в деревню? — предложила я. — А то меня хватятся дома…

Мы развернулись с малой дорожки и вышли на основную аллею, которая вела в ближайший совхоз. Домики, которые попадались на нашем пути, были довольно аккуратные, чистенькие. Хозяйство считалось образцово-показательным. В одном из первых, слава тебе Господи, огородов мы увидели тетю Машу, которая, ворча, собирала какие-то овощи.

— Тетя Маша, я пришла! — радостно пропищала Олька. — Молоко дадите?

Маша разогнулась и оказалась женщиной чрезвычайно высокого роста, но с очень тихим голосом.

— Сейчас налью. Сегодня хорошее молоко. Мы коров на дальний луг водили, а там трава — не чета нашей.

Не глядя на нас и даже не обернувшись ни разу, хозяйка отправилась в хлев и уже оттуда крикнула Ольке, чтобы та зашла. Я осталась во дворе и чувствовала себя неуютно. Думала о том, что, конечно, дома меня уже ищут с собаками и жаль, что у меня нет бидона и я не могу порадовать своих свежим молоком, чтобы спастись от выговора. Наконец Оля и Маша вышли из помещения.

— А ты что стоишь как неприкаянная. Хочешь парного? — спросила тетя Маша. — Или с собой возьми.

— Я бы взяла, спасибо, но мне и не в чем, и денег нет с собой.

— Это ничего, бидон я дам, а деньги потом принесешь.

— А можно передать через Милу, она же завтра к нам придет, — сказала Оля.

— Нет. Не будет Милы, — мрачновато проговорила тетя Маша. — Ее теперь долго не увидим.

— А… что случилось? Мне что бабушке передать? Когда она вернется?

— Не знаю. Может, и никогда. Я теперь сама убирать у вас буду и здесь на этих артистов тоже сама пахать стану. Не привыкла я людей обманывать. Да и деньги сейчас очень нужны.

Мы молча и бестолково переминались с ноги на ногу в ожидании продолжения рассказа или его окончания.

— Ладно, не ваши это ребячьи проблемы, — горько усмехнулась тетя Маша, — идите. Берегите себя, девочки. — Она ласково потрепала нас по головам шершавыми, пахнущими неизвестными мне деревенскими запахами руками.

Мы поблагодарили и пошли.

— Что-то она не такая какая-то, — глубокомысленно заметила Оля. — Они, наверное, с Милкой поругались, и та сбежала. Они все время ссорятся. Дочка ее не любит эту жизнь.

Оля театрально широким жестом указала на окружающий мир.

Я не стала осуждать неизвестную мне Милу, так как и сама была бы не рада этой навозной судьбе, я на даче-то с трудом отсиживала.

Мы снова оказались в поселке, но шли уже по другой аллее.

— Давай, Лер, иди быстрей.

— А что, пожар? Молоко расплескаем, — недовольно пробурчала я.

— Не хочу здесь задерживаться.

— Тебе хорошо, ты длинноногая, а я еле поспеваю.

В этот момент мы услышали чье-то трескучее пение.

— Пошли быстрей, — потащила меня за руку подружка.

— Здравствуй, Лелечка, ангел мой.

Вдоль забора шла дама в непонятном одеянии. Я просто онемела и остолбенела от ее внешнего вида.

— Не заставишь же ты меня бежать за тобой? Стой, я сказала, — приказала она.

Олька застыла как вкопанная и тихонечко пролепетала:

— Добрый день, бабушка.

То, что на нас надвигалось, можно, конечно, было назвать и бабушкой, и еще неизвестно как. Дама была одета в кружевное одеяние, в парике с буклями, с наклеенными безумной длины ресницами, густо подведенными бровями, нарумяненными щеками, в перчатках и с веером.

Ольга окончательно приросла к месту, а мне стало весело. Существо показалось очень занятным, а это все было так непохоже на мою будничную однообразную жизнь, что я могла бежать за старушкой куда угодно.

— Девочки, вижу ваши изумленные лица. Это костюм из «Марицы». Надо же мне чем-то себя занимать. Я целый день одна, мне скучно. Заходите.

Мы продолжали стоять.

— Я что сказала — бегом! Я хочу в дом, проводите меня.

— Хорошо, бабушка, — вяло ответила Оля.

— Меня зовут Руфа, я не твоя бабушка. Ты, девочка, тоже заходи. У тебя глаза веселые, мне нравится.

Мы пошли за Руфой. Она что-то напевала. Сад был очень заросший, совсем непохожий на все остальные участки. Среди высоких зарослей травы и сорняков виднелись головки высоких цветов. Они возникали на нашем пути, и Руфа требовала, чтобы мы были осторожны.

— Вот оранжерея. Норма, Аида, Бони, — указывала нам веером на цветы старая дама.

— Какие странные названия, я никогда не слышала о таких сортах, — промямлила я.

— Пфр, — фыркнула Руфа и ворчливо пояснила: — Это любимые роли. А это любимые цветы. Когда-то мне их дарили охапками. И все мои поклонники знали, какие предпочтительнее. Остальные я просто выбрасывала в окно!

Наконец мы доковыляли до дома, и здесь меня ждало очередное потрясение. Я не смогу описать обстановку, так как все было завалено театральными костюмами, шляпками и какими-то причудливыми аксессуарами.

— Сегодня я решила отметить тридцатилетие со дня моего последнего выхода на сцену. Вот и декорации. Нравится? — утвердительно-вопросительно звонко спросила бывшая актриса.

— Очень, — одновременно ответили мы.

— И мне тоже. А мои дети уверяют, что все это бред сумасшедшей старухи. Несмотря на то что все работают в театральной сфере, совершенно лишены творческого воображения, — патетически закончила Руфа свою речь.

Мы с Ольгой молчали и ждали, что скажет дальше удивительная дама. А продолжения мне очень хотелось.

— Скажи своей бабке и моей сестре, чтобы не дурила. В конце концов, я старшая сестра и вырастила ее. Она обязана меня уважать. Может, мы вообще больше не увидимся.

Неожиданно упав в кресло, старушка зарыдала.

Мы кинулись утешать несчастную и бегали по дому в поисках сердечно-успокоительного средства. Вдруг послышался дикий хохот. Мы развернулись и в очередной раз остолбенели. Еще недавно бледное и немощное существо предстало перед нами с сигаретой в мундштуке и стопкой наливки в руке.

— Не дождетесь. Я еще долго буду всех доводить. Но между прочим, от меня тоже есть польза. Я очень вкусно готовлю и пеку пироги. А так как моя невестка вообще не готовит и не ест, то мои внуки и сын просто умерли бы, если б не я. Так что, девочки, бегите к себе и вечером приходите. Будет весело.

Мы поблагодарили хозяйку и стали спиной отступать к двери, как будто молясь на божество, сидящее в высоком вольтеровском кресле.

— Оля, какая потрясающая дама! — воскликнула я, как только мы отошли от дома.

— Да уж, — печально процедила подружка. — Я за эту «потрясающую даму» получу по полной программе. Мои просто меня убьют. А не передать ее просьбу я не могу.

— А в чем дело? Что они не поделили?

— Вот этого я как раз и не знаю. Бабушка обожала Руфу, и мы тоже жили здесь. Ты же видела, дом большой. Сестры купили его на две семьи. Но несколько лет назад что-то случилось. Мы за один день собрали все вещи и уехали в Москву. И на следующее лето снимали дачу уже на другой стороне.

Дальше мы шли молча, и я думала о том, что могло разлучить старых женщин. Я совершенно забыла, что меня ждут дома, да и о своем новом знакомом, из-за которого затеяла весь этот поход. Вспомнив про родственников, внутренне похолодела, хорошо представив себе разнос, который меня ожидает. Я необязательна, неблагодарна и на меня нельзя положиться. Меня нужно срочно отправить в Москву, к маме, и пусть она, моя бедная мама, разбирается с издержками моего воспитания. Этого допустить было нельзя. Но что самое печальное, все сегодня уезжают в Москву, и я не смогу вечером пойти на потрясающую вечеринку.

— Оля, меня не отпустят из дому сегодня. Я должна сидеть с детьми, — сказала я в отчаянии. — Что делать?

— Да подожди ты! Еще неизвестно, что скажут мои, может, мы тоже никуда не пойдем.

С убитым видом мы вошли в ворота нашего поселка, так ничего и не придумав, у перекрестка распрощались, и каждая отправилась получать свою порцию выговора.

Я влезла в дырку в заборе, оказалась в кустах малины и услышала громкие недовольные голоса. Кричала Таня, Костя ей вторил, а Валентина Сергеевна удрученно кивала головой и поджимала губы. Я набрала полный подол малины, исколов и исцарапав руки в кровь. С бидоном в одной руке и поддерживая подол платья другой, я явилась пред светлы очи всей семьи.

— Боже, что за вид? Где ты была? — набросился на меня Костя. — Ты что, память потеряла? Мы же должны уезжать…

— Конечно, о том, потеряла ли она совесть, даже не нужно спрашивать. У нее ее просто нет, — съязвила Таня.

Никому не пришло в голову спросить, может, что-то случилось… Может, мне нужна помощь…

— Господа, подождите, — встряла Валентина Сергеевна учительским тоном. — Надо все-таки выслушать Леру.

— Ну… говори быстрей, мы опаздываем, — торопил меня Костя.

Знаете, что такое подросток в шестнадцать лет, особенно если его загоняют в угол? Пять минут назад я чувствовала себя страшно виноватой и хотела как-нибудь загладить свою вину. А сейчас точно знала, что мне хочется развернуться и пойти собирать вещи. Однако под требовательными взглядами святого семейства это было непросто сделать.

— Вот принесла молоко и малину, — тихо сказала я. Резко поставила бидон на стол и туда же высыпала ягоды.

И тоскливо подумала: «Ну, сейчас начнется». Но, видимо, все очень торопились. Когда я молча и медленно пошла в дом, вслед услышала только слова Валентины Сергеевны:

— Лерочка, мы поехали. Ты все помнишь? Помажь царапины йодом.

Вздохнув и проглотив слезы, я пошла к малышам, в безответственности меня обвинить уж точно было нельзя. Дети сидели в кроватках и весело щебетали. Я умыла, покормила их и отправила в сад, где они радостно принялись играть в какую-то только им понятную игру Мой мозг лихорадочно работал. Что делать? Как вечером удрать? Костя с Таней, конечно, вернутся, но они точно меня не отпустят. Тогда я сбегу. Все равно они отправят меня завтра в Москву. Или нет? Ведь с детьми сидеть некому. Они не наняли няньку на лето, взяли меня вместо нее. Еще неизвестно, что будет. Хотя если Таня закусит удила, может заставить Костю сделать все, даже прыгнуть в костер. Ладно, надо дожить до вечера, приняла я мужественное решение.

Через полчаса ко мне пришли мои подружки. Ленка дулась на нас, так как наши утренние приключения прошли без ее участия. Олька загадочно улыбалась и молчала.

— Ну? — нетерпеливо теребила я ее.

— А что? Все в порядке.

— Ольга, перестань издеваться. Что твои сказали?

— Они были так рады, что я вернулась целая и невредимая! И мои рассказы были восприняты благожелательно. Все вечером собираются в гости.

— А я буду сидеть одна? И вы меня бросите? — чуть не плача спросила Лена.

— Ну я же не могу взять с собой весь поселок, — решила поизмываться над подружкой Олька.

— Может, Лена пойдет вместо меня, мне все равно не вырваться, — грустно сказала я.

— Пригласила же Руфа тебя, а не Лену…

— Оль, прекрати вести себя, как вдовствующая королева! — разозлилась я.

Девчонки остолбенели и туповато уставились на меня. Я же страшно гордилась, что вовремя вспомнила фразу из какого-то классического произведения.

— Это ты к чему? — обиделась Оля.

— К тому, что Руфа будет рада лишнему зрителю. А ты обнаглела от счастья, что тебя и не ругали, и пустили в гости.

— Ты просто завидуешь, что не можешь пойти.

— Я не завидую, потому что обязательно пойду.

— То есть? Твои же тебя убьют.

— Во-первых, не убьют, во-вторых, все равно они мною недовольны и отправят домой. Надоело бояться и угождать.

Моя недетская фраза удивила меня и сейчас, через 9 лет. Это и есть ключик к сегодняшнему дню. Я устало подняла глаза от написанных неразборчивым почерком страничек и посмотрела в глубь сада. Мне показалось, что там кто-то есть. Я осторожно, без шума, поднялась и двинулась в сторону калитки. Никого. Значит, еще не время.

Наш тогдашний увлекательный спор закончился удачно для всех. Вечером приехали Костя и Таня с приятелями, им было не до меня, поэтому я, уложив детей, сбежала, никого не предупредив. Нет, я оставила записку — я вспомнила. Ленку Ольга милостиво взяла с собой, и мы огромной компанией отправились на ту сторону. Нам было нервно-весело, как бойцам перед взятием крепости. Но перед домом Руфы все притихли и застыли. Первой очнулась Олькина бабушка:

— В конце концов это и мой дом тоже.

— А кто в этом сомневается! — раздалось из-за забора.

— А что ты не в доме?

— Тебя караулю. Я же знаю, что ты можешь взбрыкнуть. Вот и дежурю в кустах. Ну заходите.

Мы цепочкой стали продвигаться к дому. Вместо двери висел занавес, горели свечи. Представление начиналось. Не знаю, как остальные гости, а у меня внутри все замерло.

— Ну что стоите? Капельдинеров нет, билеты проверять не будут, все места бесплатные.

Мы принужденно засмеялись и вошли в дом. На какое-то время я оторвалась от остальной публики, потому что увидела Митю. «Я же догадывалась, что это его дом, я же…»

В животе у меня запорхали бабочки.

— Здравствуйте, девушка. Вот мы и встретились, — сказал он.

— А я не знала, что вы тоже здесь живете. Я пришла к Руфе.

— Понятно, все приходят к Руфе. Но в доме есть еще некоторое количество жильцов, вполне приятных людей. Пойдемте познакомлю.

— Митя, — услышали мы скрипучий настойчивый голос. — Оставь девочку в покое. Свои чары проверяй на ком-нибудь другом, это моя гостья, — капризно говорила хозяйка.

— Руфочка, кто ж посмеет отнять у тебя самое дорогое — твою публику. Я просто хочу помочь Лере плавно войти в наш необычный дом, — сказал мой герой с поклоном в сторону сначала бабушки, а затем меня.

— Я сама. Садитесь за стол, — решительно заявила Руфа.

Мы стали неловко рассаживаться, уступая друг другу места и одновременно мешая и наступая на ноги рядом стоящим. Но вскоре все разместились…

Руфа встала и начала свою речь:

— Слава Богу, вся семья за столом. Это нечасто бывает. Слава Богу, пришла моя экзальтированная и обидчивая сестра Эва. Слава Богу, у меня еще есть силы вас всех терпеть, а у вас хватает ума мне все прощать. Сегодня мы не будем выяснять отношения и говорить гадости и колкости. Эва, помолчи, я не закончила.

Мы все посмотрели на Эву, Олькину бабушку. Она пыталась что-то сказать, но после Руфиной реплики махнула рукой и демонстративно отвернулась.

— Я, между прочим, старшая сестра, и ты обязана меня уважать. Кроме того, кто не знает, я ее вырастила, — продолжала Руфа.

— Да. А потом предала! — в сердцах крикнула Эва.

— Подождите, — тихо, но настойчиво произнес молодой человек, которого я до сих пор не замечала. — Милые дамы, очень хочется провести с вами приятный вечер, но, судя по всему, у вас намечена драма, не переходящая в комедию. Поэтому я предлагаю выпить за те слова, которые бабуля уже успела произнести, а я пока вам поиграю.

— Кто это? — шепотом спросила я Ольгу.

— Даня. Старший внук Руфы. Ты заметила, что только он называет, ее бабушкой. Не знаю почему.

— А почему он командует? — возмутилась я, обидевшись за Митю, который молчал и почтительно внимал своей бабушке.

— Он режиссер, а Руфа — бывшая актриса. Актеры всегда побаиваются режиссеров, даже родственников.

Все выпили и стали, тихо переговариваясь по поводу вкусной еды, слушать музыку, которая лилась из правого угла веранды. Но напряжение никак не спадало.

— Ну хорошо, если вы так хотите выяснять отношения, будем выяснять, — не выдержала Руфа. — Кто начнет? Эва — ты.

— Я никогда не спорила с тобой, между прочим. Но ты меня обидела на всю жизнь, и я хотела просто понять — зачем.

— Что «зачем»? Зачем я переспала с Лариком 50 лет назад? Это все, что ты хотела узнать? Вовремя.

— Ты разрушила мои воспоминания и любовь.

Повисла гнетущая тишина.

— Я не думаю, — жестко сказал Даня, — что гостям стоит слушать ваши выяснения отношений, милые бабушки.

— А почему ты все время руководишь?

Митя резко встал.

— Мне очень интересно на это посмотреть. Разобраться. Мы члены семьи.

— Да. Я согласна, — встряла красивая тонкая дама, которая до сих пор молчала. — Ссора явно затянулась и если все выяснить, то мы помиримся и сможем продолжить ужин.

— Хорошо, будем разоблачать, — резко оборвал собственную маму Даня и сел.

Руфа закурила сигарету и начала повествование:

— Всего лишь 60 лет назад мы с сестрой остались одни. Мне 13, ей 9 лет. Наши родители всю жизнь шлялись по городам и весям, разыгрывая сценки из оперетт и делая цирковые номера. Они были неудачливые провинциальные артисты. Но все-таки с ними лучше, чем без них. Сначала умерла мама, и папа, как это пишут в классических романах, с горя запил. Нет, он даже не запил, он не бывал трезв никогда. В принципе, они были люди не злые, но безразличные. За годы, проведенные в бесконечных странствиях, они так устали, что на детей у них уже не было никаких сил. Единственное, чему они нас невольно научили — это петь и танцевать, немного показывать фокусы. К счастью, оказалось, что этого достаточно, чтобы не умереть с голоду. Моя младшая сестра, конечно, не помнит, как было трудно, потому что я себе дала слово, что голодать мы никогда не будем и страдать Эва тоже никогда не будет.

— Именно поэтому ты меня так уничтожила, да?

— Помолчи. Если дашь договорить, может быть, все поймешь. Я вас не утомила, мои дорогие? — оглядывая всех пристальным взглядом, спросила Руфа.

— Мама, может, и правда не стоит углубляться во все это, — мягко сказал Владимир Анатольевич, сын хозяйки.

— А вдруг это последняя возможность с вами поговорить? Вы же думаете, что бабка выжила из ума и, к сожалению, когда вы опомнитесь и захотите что-нибудь узнать, окажется поздно. У меня уже и сейчас редко возникает желание с вами общаться.

— Ну почему, — удивился Митя. — У нас есть особа, приближенная к императору. — И посмотрел в сторону брата.

«Видимо, они не дружат», — подумала я. Но до этого мне дела сейчас не было. Хотелось дослушать Руфу.

— Я, пожалуй, продолжу, — сказала Руфа. — Когда мы потеряли обоих родителей, на дворе во всю бушевала великая революция и стало понятно, что милости ждать не от кого. Те, кто пришел, будут все отнимать, а не давать. Я не любила долгие раздумья и быстро составила план действий. С нами во дворе жил мальчик, который оказался приблизительно в таком же положении. И мы втроем решили устраивать представления на базаре. Забыла сказать, что тогда мы обретались в Одессе. На Привозе было чрезвычайно многолюдно. Нам казалось, что если здесь покупают даже кандалы Котовского, то маленькие дети, которые исполняют очаровательные и трогательные номера, проймут черствые души продавцов и покупателей. Пока мы с Эвкой пели романсы, танцевали вальс и крутили сальто, Ларик бегал среди публики и показывал фокусы, заодно подворовывая из карманов.

— Ты еще заставляла его красть? Я ничего не знала, — в ужасе отпрянула от сестры Эва.

— А ты никогда ничего не хотела знать. Ты жила в вымышленном мире.

— Ничего подобного. Ты ведь у нас артистка, это ты перелетала из оперетки в оперу и наоборот.

— Но я играла на сцене, а в жизни я жила настоящими страстями, а не вымышленными, как ты.

Мы переводили глаза с одной спорщицы на другую. Я никогда не думала, что в жизни могут происходить такие сцены. Противницы казались очень искренними, и подумать, что все это лишь игра, было невозможно. Все ждали продолжения. Для членов семьи это было таким же откровением, как для меня и Лены. Оторваться от этого зрелища они тоже не могли. Нас вернул на землю Митин голос:

— Неужели за несколько десятков лет вы так и не выяснили отношения? И неужели сейчас все это может иметь хоть какое-то значение?

— Представь себе, дорогой внук, что для нас это важно. Кроме того, я не люблю недосказанностей. Хотя тебе это вряд ли понятно. Так я продолжу.

Все дружно закивали головами, хотя выражения лиц были разные. Сын Руфы сидел согнувшись и не поднимал глаз, как будто стыдился чего-то, жена его, задумчиво улыбаясь, взирала на все это с высоты балетного полета, семья Ольги была в недоумении. Пожалуй, только два человека пытались вникнуть в ситуацию и принимали в ней живейшее участие — внуки. Правда, проявляли они это по-разному. Даниил задумчиво и хмуро курил, а Митя веселился и подначивал старушек.

Руфа долго описывала перипетии их длинной и разнообразной жизни, пока не добралась до 1940 года. После многих лет странствий они с сестрой оказались в Латвии.

— Постоянной труппы там не было, но зато у прибалтов огромное количество местных праздников, в поселках и маленьких городках любят шумные свадьбы и дни рождения. Вот на них я и выступала, — продолжала рассказ хозяйка. — Моя младшая сестра училась, а я зарабатывала деньги. Но нам опять не повезло. Как только я подумала, что в одном тихом городке можно осесть и уже отсюда кататься по окрестностям, началась война. Я не меняю своих принципов, чего бы мне это ни стоило. Я продолжала упорно работать хоть при немцах, хоть при русских.

— Ты мне никогда не говорила, что тебе все равно. Зачем ты сейчас наговариваешь на себя, Руфочка. Я же помню, что ты очень волновалась и переживала.

— Я боялась, что нас угонят в Германию или заставят распахивать прибалтийские поля.

— Мама, постой, ты хочешь сказать, что тебе было безразлично, кто стоит у власти и какие идеалы эти люди защищают? — удивился Владимир Анатольевич.

— Мой дорогой сын, тебе уже довольно много лет. Ты прочел огромное количество умных книг. Неужели ты так и не понял, что главное свойство здорового живого человека — в любой ситуации, особенно опасной, искать выход из положения. Я его нашла. И вряд ли можно меня за это осуждать. А еще я хорошо знала, как обстоит дело с идеалами в сталинских лагерях. Туда сослали не одну мою приятельницу. А предавать я никого не предавала, если ты об этом. Я…

Руфе пришлось замолчать, так как в этот момент на веранде появился еще один гость, который и продолжил этот занимательный сюжет:

— Руфина, ты скромничаешь, ты же мне очень помогала. Забыла? — с улыбкой произнес вошедший.

— Перестань, Ларик, кому это теперь интересно?

— Напротив, именно это и важно. Остальное все чепуха. Я добавлю к твоему повествованию несколько слов. Мы не виделись много лет. И вдруг случайно встречаемся на улице этого маленького городка. Слава Богу, мы еще не так изменились, чтобы не узнать друг друга. Я попросил свою старую приятельницу пристроить меня на работу. Руфа не стала спрашивать, как я оказался в это время в этой части света, на чьей я стороне, и вообще, кто я теперь такой. Она просто помогла. Через несколько дней я уже работал фокусником в местном кабачке, где собирался весь гарнизон немецких офицеров.

— Ты забыл одну деталь, милый друг, — заметила Эва. — У нас с тобой была любовь.

— Это ты так считала, моя дорогая сестра, что у вас с Лариком были особые высокие отношения. Ты опять витала в облаках.

— Давайте будем справедливы. Мне было очень приятно внимание милой молодой и неопытной девушки, но ответить на ее чувство я не имел права, да и предложить мне ей тогда было нечего.

— А моя старшая сестра ничего не требовала? Поэтому с ней было легко? — кипятилась Эва.

— Почему не требовала? Она запретила мне портить тебе жизнь, Эвочка. Я свое слово сдержал.

— А в это время сама крутила с тобой роман? Замечательно.

— У нас не было никакого романа и не могло быть. Просто я помогала ему коротать вечера и… ночи. А ты, старая идиотка, все мечтаешь о высоком.

Не знаю, как остальные гости, а я подумала, что Эву либо хватит удар, либо она вцепится сестре в волосы. Но ничего не произошло.

— Я, пожалуй уж, закончу эту историю, — спокойно сказал гость. — Во время номеров, которые исполняла Руфа, я получал некоторую нужную информацию. Происходило это очень просто. За подвязку, которая держала чулки опереточной примадонны, гости клали деньги, среди купюр были и записки. Одна из таких бумажек предназначалась мне.

Все молча и восхищенно воззрились на старую даму; пытаясь представить ее в легкомысленном костюме опереточной дивы.

— А что ты, бабушка Эва, так всю жизнь и прожила, ничего не ведая? И когда же обнаружился этот безумный адюльтер, который тебя потряс? — задыхаясь от смеха, спросил Митя.

— Два года назад. Мы играли, как и все летние вечера, в карты, и вдруг выясняется, что я всю жизнь любила обманщика, — заламывая руки, прошептала Эва.

— Ну не знаю… Ты довольно скоро выскочила замуж и никогда не говорила о своей невообразимой страсти, — заметила сестра.

— Ты тоже многого не рассказывала.

— Я предлагаю на этом прекратить прения и перейти к художественной части, — взяв первые аккорды на рояле, произнес Даня…

Потом вечер пошел по накатанной колее. Руфа пела, Анна Николаевна танцевала с Митей. Эва играла на гитаре. А я мечтала. Вот это жизнь. Такая она должна быть, и такой я ее хочу прожить.

— О чем думаем? — услышала я голос Мити и покраснела. — Нравится?

— Очень, очень.

— Тоже хочешь стать артисткой, как все девочки?

— Нет, — честно призналась я.

— А я вот хочу. У меня по наследству хороший голос. Учусь в консерватории. Буду знаменитым. Точно знаю.

— Не сомневаюсь, — искренне сказала я.

— А ты кем собираешься стать?

— Не думала еще об этом. Мои близкие надеются, что я буду изучать языки.

— А, ну да. Поэтому ты ездишь в Москву на занятия. Вспомнил.

— Точно. Но я не горю этой перспективой, а другого ничего не умею.

— Что-нибудь уже пробовала?

— Нет. А что я могу? Рисовать не умею, петь тоже.

— Ну еще успеешь решить. Я пойду, меня мама зовет.

Я видела, что ему уже надоел этот разговор с малолеткой. Только хорошее воспитание заставило его уделить мне несколько минут. И на том спасибо. Я обернулась и увидела своих подружек, пристально смотрящих на меня.

— Влюбилась? — с издевкой спросила Олька.

— В кого? — сделав честные глаза, удивилась я.

— В Митьку. Я весь вечер на тебя смотрю. Ты глаз от него отвести не можешь. И Ленка тоже заметила.

— Ты вообще-то хоть что-нибудь слышала из происходящего сегодня? — вторила ей Лена.

— Слышала и видела. И напрасно вы меня доводите. Ведь сами были бы не прочь с ним пообщаться. Но он выбрал меня.

— Ничего подобного. Митька на всех проверяет свои чары, независимо от возраста и пола. А ты новенькая.

— А Ленка?

— Ленку он знает с пеленок. Ему уже неинтересно.

— Девочки, мне домой нужно, — неожиданно сказала я. — Меня дома ждут.

— Ты что, хочешь одна пойти? Уже поздно. Дождись нас.

— Нет. Мне не страшно. Пока.

Меня расстроило Ольгино высказывание по поводу Мити. И я решила просто смыться от их назойливых вопросов.

— Лера, постой. Я провожу тебя. Мне хочется пройтись. Устал от шума.

Рядом со мной шел Даня. Но я совершенно не знала, о чем с ним разговаривать. Он мне показался слишком серьезным, даже угрюмым.

— Ты здесь в первый раз?

— Да, мне очень понравилось.

— Руфа потрясающая. Ты к ней приходи, ей правда не хватает внимания. Мы в городе целыми днями. Или в своих комнатах. А она навязываться не хочет. Я, когда был маленьким, много историй от нее выслушал. Потому и решил стать режиссером. Сейчас мы уже не так часто проводим время вместе. Боюсь, что наша связь нарушилась. Я редко бываю на даче. Когда приезжаю, полно народу и нет времени поговорить. Возможно, я себя так оправдываю.

— Почему вы все это мне говорите? — удивилась я.

— Я не тебе, я, наверное, себе. Но ты все равно приходи к ней. Тебе будет полезно.

Мы дошли до ворот нашего поселка, и Даниил выразил надежду, что дальше я дойду сама.

— Безусловно. Можно было меня не провожать.

— В следующий раз и не пойду. Пока.

Наверное, надо было поблагодарить, но он мне так не понравился, что все вежливые слова вылетели из головы. Вот если бы он рассказал что-нибудь о своем брате, другое дело. Но мой спутник даже не обмолвился о Мите. Придется мне как-то самой удовлетворять свое любопытство. Я вдруг сообразила, что надо бы влезть домой через окно, чтобы никто не заметил моего позднего прихода. По-моему, я собиралась это сделать первый раз в жизни.

Девочка я была смирная, а главное, не спортивная. Да и не возникало необходимости пробираться тайком. К счастью, окно было приоткрыто. Несмотря на то что это грозило бессонной ночью из-за комаров, я обрадовалась. Уснуть все равно не удастся, пусть едят. Чем-то надо расплачиваться за удовольствие. Это была последняя здравая мысль длинного дня, следующее воспоминание — уже утреннее.

Я перелистала несколько страничек тетрадки, они содержали нелепые и наивные детские размышления, и дошла до дня, который я очень хорошо и сейчас помню.

15 августа. До конца лета осталось две недели, а до отъезда и того меньше. С одной стороны, и хорошо. Надоело до смерти, но в то же время — это конец моим приключениям.

Мне удалось всего несколько раз забежать к Руфе и то ненадолго, так как посвящать своих родственников в историю нового знакомства я не собиралась, а просто так, неизвестно куда, меня, естественно, не отпускали. Но сегодня повезло. Уехали все. Детей повезли к врачу на прививки, а В.С. укатила к подруге. Хотели и меня прихватить, но мне удалось убедить недоверчивых, но ответственных попечителей, что я буду заниматься. Для очистки совести я позанималась часик и понеслась на ту сторону. Запыхавшись, долетела до актерского поселка минут за десять и, только войдя на территорию, успокоилась, как будто добралась, наконец, до настоящего дома.

— Добрый день, — услышала я голос Иллариона Валентиновича. — Торопитесь?

— Нет… не очень. А что?

— Заходите. Хочу вас кое о чем попросить.

Мне было очень любопытно посетить его необычный, судя по Олькиным словам, дом, и в то же время я торопилась попасть к Руфе в надежде увидеть Митю. Хотя как раз в это время его, скорее всего, нет дома.

— Конечно. С удовольствием.

— Ну даже если и без удовольствия, все равно зайдите.

Наверное, все, что привлекало подружку в детстве, Ларик, как все здесь называли его, уже или выбросил, или попрятал. В комнате было чисто и голо. Только почему-то почти посредине помещения стоял пустой ящик из платяного шкафа, и очень громко работал приемник. Такой агрегат я никогда не видела. Я разочарованно оглядывалась по сторонам.

— Не нравится? — засмеялся хозяин. — Да, ни занавеса, ни костюмов театральных у меня нет. Собственно, у меня ничего нет.

— А ящик зачем стоит посредине?

— Чтобы не забывать.

Я удивленно подняла брови, но вопросы задавать не стала. Очень торопилась.

— Лера, не хочу вас задерживать. Вы в состоянии передать Руфине сверток, так чтобы никто не видел? Мне надо отлучиться на несколько дней, и я хочу, чтобы она сохранила эту вещь до моего приезда. Но остальных не обязательно посвящать. Я очень тороплюсь и не могу сделать это сам. Согласны?

— Конечно, — обрадовалась я столь скорому расставанию и простоте просьбы. — Я пойду? Можно?

— Да, спасибо.

Я почти вприпрыжку побежала к Руфе. Она дремала в своем кресле, было жалко и неудобно ее будить. Я наверняка не стала бы этого делать, но, к счастью, мне дали поручение, которое я просто обязана выполнить. Я тихонечко присела на ступеньки в ожидании пробуждения старушки. Никого больше не было. Наверное, Анна Николаевна пошла на базар, а мужчины в Москве. Вот с ними мне бы не было грустно, я бы не считала дни до отъезда — мечтала я о несбыточном.

— Чего ты ждешь? — проскрипели кресло и голос хозяйки одновременно.

— Вас. Я разбудила? Извините.

— Безусловно. Ты так громко вздыхаешь, что мертвый проснулся бы.

— Я принесла вам от Иллариона Валентиновича сверток с просьбой сохранить до его приезда. И никому не говорить.

— А что здесь? Ты знаешь?

Я отрицательно помотала головой.

— Неужели не заглянула? Я бы обязательно проковыряла дырочку.

— Нет, что вы! — возмутилась я.

— Ты первый раз была у Ларика? Он привел дом в порядок?

— Не знаю, я же впервые зашла. Но там очень чистенько и пустовато.

— Значит, убрал все, — задумчиво прошептала Руфа.

— Только какой-то пустой ящик стоит в центре комнаты. И радио орет, как ненормальное.

— Понятно. Ты девочка любознательная, буду тебе рассказывать. Может, когда-нибудь вспомнишь и напишешь или расскажешь кому-нибудь. Жалко, у нас в семье нет пока знаменитых имен и о нас не напишут. Мы так, невидимые труженики искусства. А историй много… Потерпишь?

— С удовольствием, — затрепетала я. Мне нравились рассказы старой актрисы. Я надеялась, что мы доберемся и до Митиной персоны, но понимала, что не скоро.

— Ты уже слышала, что мы с Лариком друзья с детства. Наши родители служили в одном театре, но мои были на второстепенных ролях, а его мать — примадонной. У нее вышел недолгий роман с офицером и в результате случился Ларик, который ей очень мешал. Бросить она его не могла, а заботиться тоже не особенно стремилась. В ее гримерке стоял огромный шкаф с костюмами. Она вытащила из нижнего ящика все побрякушки и укладывала, а потом и сажала туда своего малолетнего сына. Часто она забывала его покормить и вообще оставляла там на ночь, когда ее приглашали кавалеры пойти куда-нибудь после спектакля. В этой истории из провинциальной актерской жизни того времени нет ничего необычного. Но, конечно, все оставляет свои следы. Илларион вырос очень одиноким человеком. У него не было возможности научиться привязываться к кому-нибудь. Это, безусловно, повлияло на всю его жизнь. Он на войне был радистом, полгода просидел один где-то на Кавказском хребте. Другой бы с ума сошел, а он нет, привык к одиночеству.

— А почему вы не заглядываете в пакет? Вам не интересно?

— Но он не просил вскрывать. Слушай дальше. Когда мы встретились, я помогла ему освоиться в мирной жизни. Он же всегда с кем-то воевал. Знаешь, какая у него была первая просьба? Пойти в комиссионный магазин и купить самый дорогой и лучший радиоприемник. Деньги он привез. В отличие от других, пришедших с войны, которые тащили огромные тюки с картинами и другой негабаритной утварью, Ларик привез только альбом с марками. Но на эти бумажки можно прожить не одно десятилетие. А приемник он любит слушать больше, чем общаться с людьми. Привычка.

Истории Руфа рассказывала, конечно, потрясающие, но делала это сбивчиво и конспективно. Остальное, как она говорила, умный человек домыслит и поймет сам, а дураку все равно не объяснишь. Для девочки моего тогдашнего возраста все это осмыслить было сложно, но от этого становилось только интересней.

— Привет, дамы!

В комнату, радостно улыбаясь, вошел Митя.

— Вы о чем шепчетесь? Секреты?

— Да, это наше, женское, тебе будет не интересно. Ты один приехал?

— Нет, Данила и отец тоже прикатили. Только я на электричке, как простой смертный, а они на машине. Тебе меня жалко, Руфочка? — поцеловав бабушку и прижавшись к ее руке, жалобно спросил внук.

— Очень. Я сейчас поплачу над твоей горькой судьбой и пойду готовить обед. Или наоборот. Как ты хочешь?

— Руфа, от тебя не дождешься теплого слова. И умоляю, обойдись без выпечки. Мне же нельзя столько есть, я не влезу в костюмы.

— Ты еще капризничать будешь! Тоже мне, большой артист.

Ворча, она ушла на кухню, в комнате повисла тишина. Я боялась начать разговор, а мой визави и не стремился. Минут через пять, когда уже надо было или уходить, или что-то говорить, появился Данила, который кивнул мне и уселся за рояль. Чувствовала я себя сиротливо и глупо. Наверное, надо убираться.

— А что, Лера, ты с нами обедать останешься?

Митя, наконец, оторвался от журнала, который увлеченно листал.

— Не знаю.

— Сначала неплохо было бы пригласить девушку, — вынырнул из музыкального мира Данила.

— Хватит меня поучать! Сам знаю! — огрызнулся младший брат.

— Лера, тебе еще сколько лет учиться в школе? — не обращая внимания на выплеск брата, поинтересовался Данила.

— Еще год, а потом буду поступать, — вежливо ответила я.

— А куда собираешься?

— Это я уже выяснял, — заявил Митя. — Так что вы тут беседуйте, а я пойду подкрепляться.

— Он, наверное, обиделся… — робко начала я.

— Перебьется, капризуля наш.

— Зачем вы так? Просто ему неинтересно.

— А ему ничего, кроме себя, неинтересно. Если хочешь общаться с Митькой, то приготовься все время восхищаться и слушать его жизнеописание.

— Ну и что. Это очень увлекательно. Я с удовольствием буду слушать.

— Вот и чудненько. Тогда советую заделаться театральным критиком.

Вот так определилась моя профессия. Я не заметила иронии Данилы и была ему страшно благодарна за совет. Теперь можно общаться с Митей на конкретные темы. Только надо хорошо подготовиться. Весь год потрачу на походы в театр, консерваторию и чтение интересных книг про музыку и музыкантов. Спасибо мамочке — заставила меня учиться музыке. А я-то думала, мне это никогда не пригодится.

— Чему ты так радуешься? Тебе подарок сделали или в любви признались за то время, что я готовила еду? Накрывай на стол, я устала, — ворчала Руфа, усаживаясь в кресло.

— Да, сейчас. Вы знаете, Руфочка, я теперь знаю, чем стану заниматься после школы. Поступлю в театральный на отделение критики.

— Ну наконец кто-то напишет о нас. Только обо мне — в первую очередь. А то умру, так и не услышав о себе доброго слова. Тебе, надеюсь, ничего плохого еще не сделала и даже, по-моему, не успела сказать ни одной гадости.

— Нет, что вы.

Мне так хотелось побежать и рассказать эту новость Мите, но я боялась показаться навязчивой. Сейчас сам придет. За обедом похвастаюсь. Я вся трепетала от предвкушения торжественной минуты. Но все, сев за стол, стали молча есть. Как в такой тишине возникнешь со своими детскими радостями. Я промолчала. Еще успею.

Почему я думала, что Митю это должно обрадовать, не знаю. Не знала я и о том, что еще долго не смогу обрадовать его этим сообщением. Никто не представлял себе в тихие минуты обеденной трапезы, что это последний безмятежный день нашей жизни.

Обед прошел в ленивом молчании, мужчины удалились в свои апартаменты, а я стала помогать хозяйке убирать со стола.

— Конечно, все это могла сделать и моя невестка, но Анны никогда не бывает дома, когда надо возиться по хозяйству, — сердилась Руфа.

Я благоразумно не стала ничего спрашивать о взаимоотношениях невестки и свекрови. Под брюзжание отставной примадонны в очередной раз грезила наяву. Сейчас, пересматривая старые страницы о той жизни, удивляюсь бесконечно восхищенному взгляду, обращенному к моему божеству. В общем-то я не без иронии и достаточно скептически смотрела на окружающий мир. Тогда же, стоя на веранде и вытирая посуду, я думала о том, что этот в общем-то чужой дом кажется мне гораздо ближе и уютней моего собственного, в который скоро предстояло вернуться. Я хотела сохранить в памяти каждую деталь, стоящую, лежащую или ходящую, этого обворожительного пространства. И хотя прекрасно понимала, что в какой-то мере предаю бесконечные старания мамы, поделать с собой ничего не могла. Жаль, что появившееся мерцание новой жизни скоро исчезнет. Лето закончится, все разъедутся и забудут девочку, которая для Шабельских стала хоть и приятным, но всего лишь эпизодом в их яркой, разнообразной жизни. Я довела себя этими размышлениями до такого удрученного состояния, что слезы стали наворачиваться на глаза от безумной жалости к себе.

— Послушай, милая, ты, надеюсь, станешь меня навещать в Москве? Живу я с Данилой, но его же никогда нет. А это семейство приезжает ко мне только по выходным.

— Я с удовольствием, мне очень интересно с вами разговаривать.

— Ну это я уже поняла. Думаю, сейчас ты еще мало соображаешь, но со временем, когда выйдешь из своего цыплячьего состояния, будешь обращаться ко мне все чаще. Если, конечно, не умру или не сойду с ума. Заканчивай, ты мне очень помогла, теперь можно во что-нибудь поиграть. В карты умеешь?

— Нет.

— Ужасно. Никакого светского воспитания у девочек не стало. А мне теперь играть не с кем, Эвка по-прежнему дуется. Хотя уже несколько раз заходила, но играть отказывается, зная, что я это больше всего люблю.

— Бабуль, хочешь, я поиграю, а вы с Митькой споете, — предложил появившийся в дверях Данила.

— Ну, не знаю, — капризничала старая примадонна, — мы с ним любим разный репертуар. Но если наша звезда соизволит, то можно, конечно.

— Звезда у нас одна — это ты. — Поцеловав руку Руфе, внук пошел звать брата, а мы направились в гостиную искать ноты для дуэтного пения. Когда все собрались, бабушка с внуком запели. Они исполняли дуэт из оперетты «Принцесса цирка». Я не думала, что преображение бывает таким мгновенным и упоительным. Через несколько аккордов перед нами стояли абсолютные ровесники, влюбленные и трепещущие. Метаморфоза со старушкой произошла феерическая. Митю же от избытка чувств я даже не смогла описать в дневнике. Помню, что моя детская, восторженная душа умилялась и воспаряла. Я впервые слышала его, и этот голос в сочетании с чарующей внешностью сломали остатки моего разума на всю жизнь.

Ужасно смешно — подумала я, оторвавшись от воспоминаний и нервно поежилась. Я даже не помню, что в моем лексиконе отроковицы были такие старомодные и слащавые слова. Видимо, ситуация сильно повлияла на меня и я вспомнила все знакомые и сентиментальные фразочки из идиллических дамских романов.

— Лерочка, подай, пожалуйста, чашку, — голосом, звенящим от счастья и гордости за сына, сказала Анна Николаевна. И я прекрасно понимала ее.

— Ну вот, развлеклись, теперь станем культурно отдыхать.

Отчаянно запыхавшись и раскрасневшись, Руфа рухнула на стул.

— Аня, ты бы хоть для разнообразия накрыла на стол.

— Я уже это делаю. Митюша, ты будешь чай?

— Нет, мне бы что-нибудь поизысканней. Шампанского, например, — манерничал младший сын. Увидев удивленные глаза матери, юноша засмеялся: — Шучу, не бойся, не сопьюсь, мне некогда.

— Я пойду, бабуль, у меня завтра репетиция в театре, — поднялся из-за стола Данила.

— Иди, дорогой. Спасибо тебе, — поцеловала в лоб внука Руфа.

— А мне? Я же пел! — капризно проговорил Митя.

— Если бы Даня тебя не ловил каждую секунду, ты бы обделался при всем честном народе. Но конечно, ты тоже молодец.

— Руфа, вы все время шпыняете Митю. А он вас боготворит, — заныла Анна Николаевна.

— Потому и боготворит, что шпыняю. По-моему, сбить спесь с моего дорогого внука не вредно. Больно уж лесть любит. Это мешает работе, а я хочу, чтобы он стал настоящим артистом, а не поющей обезьяной.

— Мама, ты устала, может, тебя проводить наверх? — робко спросил Владимир Анатольевич.

— Устал ты. Боишься очередной мигрени Анны?

Анна вскинула голову.

— Анна, сегодня запланированы закатывания глаз, слезы и другие балетные прелести, или обойдемся?

Я решила, что пора уходить, чтобы снова не стать свидетелем выяснения семейных отношений. Но в душе была уверена, что эти колкости говорятся понарошку и представляют собой часть ежедневного спектакля, в котором давно определены амплуа, реплики известны заранее, и никого это особо не огорчает, кроме, может быть, Владимира Анатольевича, вечно усталого и напряженного.

— Хорошо, концерт окончен, а больше с вами делать нечего. Я пойду. Лера, ты меня проводи и приходи завтра, я буду учить тебя играть в карты.

Руфа быстро направилась наверх.

Я не знала, как окажусь завтра в доме Руфы, но была уверена, что не упущу этой возможности. Осталось всего несколько дней для завоевания позиций. Я решительным шагом направилась к себе на дачу. «Пусть только попробуют меня остановить, им же хуже. Все выскажу. В конце концов, это моя жизнь и я хочу решать все сама». В тот момент я не думала о том, что маме будет очень неприятно выслушивать жалобы родственников.

Я огляделась вокруг и очень удивилась, что на ветвях не щебечут птички и на небе нет радуги, Я так прониклась состоянием той девочки, что еле вынырнула из событий девятилетней давности. Меня била мелкая дрожь то ли от осенней промозглости, то ли от голода, то ли от нависшей опасности. Научиться играть в карты мне было не суждено, я и сейчас не умею.

Утром 16 августа, еле дождавшись приемлемого для посещения времени, я объявила Валентине Сергеевне, что мне нужно уйти.

— Как уйти, куда ты собралась, Лера, детка? А занятия?

— Я уж сама, Валентина Сергеевна, в Москве дозанимаюсь. Спасибо за предложение, но я пойду к Ольге. У меня срочное дело.

Видимо, решимость на моем лице и многолетний педагогический опыт остановил Валентину Сергеевну и дальнейших вопросов не последовало. Я полетела к Руфе на всех парусах. Оказавшись в актерском поселке, увидела множество машин и группки людей, тихо и тревожно переговаривающихся между собой. Бочком протиснулась к Руфиной даче. У калитки, опираясь на ручку двери, стояла сама хозяйка и курила.

— Здравствуйте, Руфочка, — робко начала я.

— Ларика нет.

— В каком смысле?

— Умер, наверное, или убит… Точно не знаю. Да и не важно теперь, боюсь Эве сообщать. Вот стою, набираюсь храбрости.

— А кто обнаружил?

— Я. Утром пошла к нему на дачу. Любопытство замучило, что находится в свертке. Вскрыть все-таки постыдилась, а… Ну, в общем, он лежал под лестницей на первом этаже.

— А почему вы решили, что его убили?

— Не знаю, врачи говорят, что вроде сердечный приступ, но мне показалось, что в его глазах застыл вопрос и такое впечатление, что в доме кто-то побывал. Все как будто на месте, а чувство странное.

— Может, кража?

— Ничего не пропало. Да там и красть нечего. Марки только где? Ой, я забыла совсем. Пойду, спрошу милиционеров.

— Я с вами, можно?

— Ты уверена?

— Да. Я и к Эве пойду с вами, если хотите.

Мы подошли к дому Иллариона Валентиновича, там еще копошились следователи и громко вещал бас Харитонов, требующий ответственного отношения к процедуре осмотра места преступления. Он, Харитонов, был уверен, что Иллариона убили и теперь никто из живущих в поселке не сможет спать спокойно.

— Прекрати юродствовать, ты же не в Большом. Да и ария это не твоя, — одернула его Руфа. — Товарищ следователь, — осторожно подергав за рукав мужчину и приподнявшись на цыпочках, стала что-то шептать на ухо следователю.

— Не знаю, — задумчиво сказал он. — А вы когда видели альбом последний раз?

— Я его вообще только один раз видела и больше никогда не интересовалась, но Ларик очень берег свои маленькие бумажки. Это же большие деньги.

— Вы уверены, что там очень ценные марки?

— Вы не знали Ларика. Ничего лишнего он держать не стал бы. Вы посмотрите на обстановку дома.

— Да… Потерпевший будто убрал все, что могло бы говорить о личной принадлежности.

— Так и есть. Раньше в комнатах было много побрякушек бывших хозяев. Они оставили все, что не смогли увезти за границу. Когда их выпустили, они сразу сорвались и умчались, а родных в России не осталось. Вот со всем этим добром Ларик и купил дом.

— И куда же все это делось? Продал? И зачем? — заинтересовался следователь.

— Глупость. Ой, простите. Он долго вообще не обращал внимания на окружающие его вещи. Сдвинул все в угол и выгородил себе место для кровати, приемника и ящика.

— Для чего? Какого ящика?

— Он называл его своей колыбелькой. — Голос Руфы предательски задрожал, она закурила. — Вам это не интересно. Так вот, марки — его жизненное обеспечение. Где они?

— Теперь будем выяснять, — устало пообещал следователь.

— Да уж вы, пожалуйста, внимательно отнеситесь. Илларион был человек непростой, с очень необычной судьбой, если нужно, я могу кое-что прояснить…

— Думаю, вам лучше вернуться к себе, а мы попробуем пока сами, спасибо за помощь. Я к вам наверняка еще наведаюсь.

Мы понуро поплелись на дачу. Руфа все время что-то невнятно бормотала, упрекая кого-то и споря с кем-то. Мне же, по молодости лет, было просто очень жаль, что так плохо заканчивается лето. Но еще меня мучило любопытство, хотелось узнать, какие могли быть причины преступления и на что намекала Руфа, но расспрашивать сейчас было неловко. Так мы и брели в полном молчании. Когда оказались на своем участке, там уже собралась вся семья, которая, бурно перебивая друг друга, обсуждала сложившуюся ситуацию. Больше всех кипятилась Анна Николаевна, внезапно выпавшая из своего возвышенно-томного состояния. Как у многих людей «немых» профессий, голос у нее был некрасивый, визгливый, тонкий и одновременно каркающий, он взлетал надо всеми и падал на головы окружающих, как шарики града, внезапно и больно. Ее нежное лицо стало некрасивым и неприятным. Смысл же ее пафосного выступления был в том, что никто теперь не может чувствовать себя в безопасности.

— Слава богу, — продолжала кликушествовать невестка, — что мы уезжаем и никто и ничто не может заставить лично ее оставаться здесь.

— Нюра! — рявкнула Руфа, с трудом отдышавшись после прогулки. — Пойди на дачу к Харитонову, там будете петь дуэтом. Не желаю слушать этот мимансный бред. Не о том думаешь, как всегда.

Анна Николаевна вернулась в свой образ и очень красиво и печально опустилась в кресло, вовремя подставленное мужем.

— Какие у кого есть соображения по этому поводу? — требовательно спросила Руфа. — К нам обязательно придут и будут выяснять. Мне бы очень хотелось, чтобы мы дали всю имеющуюся информацию. Не думаю, что влез случайный человек, дом не производит впечатление благополучного, так что тот, кто лез, наверняка знал зачем. Вот только, что его интересовало, непонятно.

Руфа замолкла и обвела всех грозным взглядом.

— Бабуля, ты бы отдохнула. Все равно мы ничего не придумаем. Гадать можем, но ведь ничего не знаем наверняка, — задумчиво заключил Данила.

— И потом, если мы будем настаивать на том, что это сделал не случайный человек, то мы вообще отсюда не уедем. Нас в первую очередь будут пытать, — возмутился Митя.

— Ты что, предлагаешь оставить Ларика и по-быстрому смыться? Я лично остаюсь до полного выяснения… А вы можете отправляться. Мне надо еще к Эве сходить. Пойдем, Лерочка, — поднялась со стула Руфа и, величественно проплыв мимо родственников, сошла с крыльца.

— Что я буду ей говорить? Понятия не имею, как надо вести себя в таких ситуациях, — ворчала она.

— Руфочка, я не очень понимаю, почему вас так волнует реакция вашей сестры? Вы разве меньше переживаете?

Только юношеский максимализм позволил задать такой бестактный вопрос. Руфа внимательно посмотрела на мое наивное лицо и печально покачала головой. О чем-то сосредоточенно размышляя, она брела, не замечая возмущенно-вопрошающих взглядов соседей по поселку. Шеренги отдыхающих выстроились вдоль заборов и в немом изумлении взирали на нас. В широко-открытых глазах соседей не было ни тепла, ни сочувствия, даже страха не было — одно лишь удивление по поводу того, что в их идеальном лесопарковом мире могла случиться такая неприятность — убийство. Только с одного участка выглянула женщина и участливо поинтересовалась, не надо ли чего? Остальные же, судя по выражению лиц, обвиняли старую актрису в том, что именно она посмела привести в их красивую жизнь человека, которого убили. Я смотрела на всех исподлобья и думала об их черствости и бесчеловечности. А Руфу, видимо, все это не занимало. Она шла и сокрушалась о Ларике и о возможном Эвином обмороке. И тут мне пришла в голову мысль о том, что Руфа ни разу не ходила на ту сторону и не знает, что путь этот не близкий, да еще по жаре. Я тихонечко потянула ее за рукав.

— Да, — резко отреагировала моя спутница, — что еще?

— Руфочка, — как можно более нежно пролепетала я, — как же вы дойдете, ведь идти довольно далёко? Может, я или лучше ваши внуки сбегают к Эве…

— Ну да, вы молодые, совсем не тонкие, а потом у нее случится сердечный приступ. Нет уж, доберусь как-нибудь, не рассыплюсь. Тебе же спасибо за заботу. Сейчас помолчи. Мне надо все сформулировать.

— Хорошо, — покладисто согласилась я, — только возьмите меня под руку и обопритесь, вам будет легче.

Руфа насмешливо посмотрела на меня и пробормотала, что когда тебе хорошо за шестьдесят, не приходится выбирать спутника, берешь что дают. Дальше мы шли молча, и у меня появилась возможность хорошо рассмотреть поселок. Странно, но никогда ранее я не стремилась оценить ни архитектуру домов, ни уж тем более социальное положение владельцев «творческих дач». Как это ни покажется странным, у меня не было времени, я все время бежала к Руфе, притом так стремительно, будто боялась пропустить что-то значительное, без чего моя жизнь просто не может дальше продолжаться. Но семенящая, пусть и очень гордая поступь Руфы и ее сосредоточенное молчание вынуждали меня взирать на окружающий мир. Надо признаться, он меня удивил. Участки составляли улицы, которые делились по одному очень внятному признаку — положению в обществе. Народные артисты, любимцы властей, оттяпали себе лучшую зону, и все дома там трехэтажные, с большими верандами и густой растительностью. Дальше шли участки поскромнее и дома чуть попроще, они принадлежали деятелям искусства, чей вклад в культурную жизнь страны был не так заметен, но тем не менее достаточно высоко оценен. О тех же, кто жил на третьей линии, даже и говорить не хочется, потому что их хибарки были совсем непривлекательны, напоминали времянки, сколоченные из чего попало и как попало. Я удивилась, что сейчас, когда надо думать о смерти Ларика, я увлеклась изучением благополучия совершенно посторонних мне людей. И устыдилась своих мыслей, попыталась сосредоточиться на постигшем нас горе. «Почему нас?» — вдруг сообразила я. — Какое отношение имею лично я к этой семье? Заканчивается лето, очень скоро я снова вернусь в свой обычный круг интересов и людей, которые, как я теперь понимаю, мне отчаянно надоели. Что же делать? Я не хочу терять новых знакомых, которые стали мне близкими людьми».

Я чуть не плакала. Словно услышав мои мысли, Руфа крепко сжала мой локоть и остановилась:

— Послушай, Лера, мы уже скоро добредем, и я хочу, чтобы ты пошла со мной к сестре. Мне одной не справиться. Бог знает, что Эва может отколоть, но главное, я хочу, чтобы ты запомнила, ты всегда желанная гостья в моем доме. Я подчеркиваю — в моем. И здесь, и в Москве.

Я открыла рот, чтобы радостно поблагодарить старую даму за невероятное счастье, но Руфа резко оборвала мои телячьи восторги:

— Довольно, хватит разговаривать, ты мешаешь мне думать.

Я молча кивнула, немного обидевшись, но быстро вспомнила, что только что мне позволили войти в удивительный мир Руфиной семьи. Я проглотила обиду и как можно нежнее пожала руку старушке. Мы шли уже на последнем издыхании, Руфа — из-за возраста, а я — из-за того, что мне приходилось приспосабливаться к ее ритму шагов. Наконец впереди замаячил академический поселок, а там третий дом слева — Эвин. Я внутренне напряглась, живо представив себе ближайшие события. Мы открыли калитку и робко вошли на участок. Две безумные таксы кинулись нам навстречу, известив обитателей дачи о появлении гостей. На крыльцо вышла Эва.

— Кто, кто там? Что вам надо, мы ничего не покупаем, — волновалась женщина.

— А мы ничего и не продаем. Что ты орешь как резаная! Все-таки у тебя очень визгливый голос, Эвка. Был и остался. Никакого достоинства.

— И что, ты пришла мне это сообщить?

Я с тревогой ждала продолжения диалога, но то, что произошло вслед за короткой перепалкой, просто выбило меня из колеи. Руфа рухнула в траву и страстно зарыдала. Младшая сестра на секунду опешила и бросилась, сопровождаемая таксами, спасать старшую.

— Что, что, Руфочка, сестричка, что, что? Ты же никогда не плачешь…

— Эва, Ларик умер, — рыдала и рвала на голове волосы гостья. — Дай мне лекарства, быстро, что ты стоишь? Я умираю!

Эва понеслась за валокордином и водой, вслед ей летели требовательные и истеричные приказания старшей сестры:

— Пуфик принеси, я не могу сидеть на холодной траве. Плед захвати…

Мне было ужасно неприятно смотреть на это представление. Только что Руфа так искренне страдала по поводу смерти Ларика и той боли, которую она принесет сестре. «Что это, явно старушка заигралась», — брезгливо подумала я, но моему разочарованию не удалось разрастись.

— А ты что хотела? — совершенно ровным и спокойным голосом сказала старая примадонна. — Чтобы я убила Эву своим сообщением? Надо было ее чем-то отвлечь. Запомни, Лера, главное не как ты выглядишь, главное, чтобы от тебя была реальная польза. Эвка, конечно, птичка божья и никогда это не оценит, но сейчас ей станет легче, потому что надо спасать меня, а потом она начнет злиться, опять же на меня за то, что я не дала ей упоительно страдать. Но это уже не важно. Так что дай я спокойно поумираю, никогда не играла трагических ролей.

Я не смогла оценить ум и мужество Руфы, мне было всего 16 лет, и казалось, что ее поведение отдает крайним цинизмом. До сих пор помню неприятный осадок от «выступления» актрисы.

Я усмехнулась, вспоминая свою наивную детскую реакцию. Обязательно надо будет рассказать Руфе, какое неблагоприятное впечатление произвело на меня ее милосердие. Закурив, я с тоской смотрела на мокрые участки и дивилась чудовищному неблагополучию окружающего мира. Шикарные дома советских народных любимцев выглядели как трущобы диккенсовских романов. Может быть, потому что осень, да и настроение у меня неподходящее. Наверное, здесь скоро появятся новые хозяева и новые дома. Пожалуй, нет. Те, кто вырос на этих дачах с вишневыми садами, так просто не откажутся от своих воспоминаний. Они будут из последних сил держаться за них, латать дома, возможно, обновят сады. А если и начнут сдаваться, то постепенно, сразу свой мир разрушать не станут.

Опять я, как и девять лет назад, думаю черт знает о чем. Моя жизнь рушится, возможно, мне угрожает смертельная опасность, а я о старых дачах. Романтичная дура. С раздражением потушив очередную сигарету, я вернулась к дневнику шестнадцатилетней девочки.

Руфа оказалась права. Эва прыгала вокруг нее и, по всей видимости, не помнила о трагической новости, которую принесла сестра. Только часа через два они вернулись к волнующей теме.

— Эва, ты должна заняться похоронами Ларика. Когда-то я была взрослая, а ты была маленькая, я все тяготы брала на себя, теперь я старая, а ты еще в силах что-то делать.

— Руфочка…

Глаза Эвы округлились от ужаса.

— …Я не могу, я не умею. Почему я? Пусть дети, мальчики, они же молодые и на машинах.

— Ну хорошо, я подумаю. Просто ты человек взрослый, ответственный.

— Руфочка, давай я лучше поминками займусь, а? Хорошо?

— Ладно, только ты должна быть в форме, придется много готовить.

— Это ничего, я еще молодая, — засмеялась младшая сестра, — тебе надо поберечь себя. Слушай, дорогая, как ты домой-то пойдешь? Ты же упадешь по дороге, — осмелела Эва. — Я сейчас побегу к сторожу и позвоню вашему охраннику, чтобы он вызвал Данилу или Володю, они заберут тебя.

Последнюю фразу младшая прокричала уже от калитки.

— Зачем устраивать шум? Я бы отсиделась до вечера и спокойно по холодку пошла бы домой, — ворчала Руфа.

Но было видно, как она рада, что сумела успокоить сестру, и ей приятно, что ее заберут.

— А кто за вами приедет, как вы думаете, Руфа? — с «полным безразличием» спросила я.

— А ты как думаешь? Надеюсь, что Данила, а там посмотрим.

— А-а, — разочарованно протянула я, — ну, тогда ладно, я пойду домой.

— Послушай, Лера, нельзя так явно обнаруживать свои симпатии и антипатии.

— Почему? Разве мне обязательно любить того, кто нравится вам? — упрямилась я.

— Нет, конечно. Но, думаю, что по молодости лет ты не очень хорошо разбираешься в людях. И ориентируешься по внешним признакам.

«Началось», — подумала я с тоской. Мне-то казалось, Руфа не подвержена старушечьему желанию вечно поучать молодых…

— Девочки! — радостно вскричала появившаяся Эва. — Сейчас приедут.

— Ты что так радуешься? Хочешь от меня побыстрей избавиться?

— Нет, — смешалась младшая сестра, — просто я вижу, что ты при последнем издыхании.

— Размечталась, — парировала Руфа.

Этот диалог мог длиться бесконечно. Создавалось ощущение, что, оттачивая зубки друг на друге, сестры продлевали себе жизнь. Казалось, их совершенно уже не занимало произошедшее убийство. Я же была полностью уверена, что Ларика убил кто-то из деревни. Влез небось в надежде найти что-нибудь на продажу, а потом на вырученное купить поллитровку застал в доме хозяина и вынужден был его убить. Мне очень хотелось поделиться своими «тонкими» размышлениями с Руфой. Но она совсем перестала меня замечать. Уже который раз сегодня старушка меня огорчает. «Как все-таки люди меняются в зависимости от обстоятельств», — удрученно констатировала я.

— Деточка, думаю, тебе пора домой. Как видишь, я под присмотром. Иди, а завтра придешь, как всегда…

— Хорошо. Если хотите, я уйду, но не знаю, смогу ли завтра… У меня тоже, между прочим, есть дела, — заносчиво сказала я.

— Строптивая малютка, — неожиданно весело прокомментировал мой ответ появившийся из-за кустов Данила. — Бабуль, ты что бегаешь, как заяц по полям? А меня заставляешь со всеми объясняться. Ты же знаешь, это так муторно.

— Ничего, потерпишь, мой дорогой, — строго и очень ласково отозвалась бабуля. — Лера, не веди себя, как капризная субретка. Завтра я тебя жду.

Руфа величественно махнула мне рукой и отвернулась.

Данилу чрезвычайно забавляло все происходящее.

Малолетняя дурочка, я не понимала, что незатейливыми шутками они стараются поддержать друг друга, спрятать тревожные мысли. Поэтому тогда пришла, как мне казалось, к единственно правильному выводу.

Нет, я права. Данила очень неприятный человек. И что привлекательного Руфа находила в общении со старшим внуком, почему они составляют коалицию, явно противостоящую остальным членам семьи? Эти совсем недетские мысли роились в моей голове. Погруженная в них, я вежливо и отстраненно попрощалась и поплелась домой.

— Ты где шатаешься? Куда ты делась? — налетела на меня внезапно появившаяся Ольга. — Мы тебя ищем, ищем! Ты манкируешь нашим обществом.

— Ты что пугаешь-то? У меня много дел, я не могла с вами встречаться.

— Ну да, целую неделю. Что ты о себе возомнила? — поставив руки в боки и пристукивая ногой, напирала на меня Ленка.

— Отстаньте, вы же знаете, что происходит.

— А что? Может, посвятишь нас и перестанешь строить из себя загадочную принцессу, — обиженно сказала подружка.

— На актерских дачах произошло убийство. Иллариона Валентиновича нашли сегодня утром мертвым.

— Не может быть! Надо срочно бежать к бабушке! — прокричала Ольга, готовая стремглав нестись к себе на участок.

— Подожди, там уже Руфа все рассказала, только помешаешь.

— Сама Руфа приехала? Это невозможно, — вытаращив глаза, пропищала Ольга.

Леночка стояла в полном недоумении. Ей-то ничего не проясняли наши маловразумительные реплики. А не понимать, что происходит, не любит никто. Подружка развернулась и через плечо бросила, мол, ей здесь делать нечего и если нам нужно обсудить какие-то секреты, она не станет нам мешать. Мы честно пытались ей объяснить «кто кому дядя», но в наших сбивчивых рассказах было мало смысла. Ленка все-таки покинула нас, уверенная в том, что мы скрываем от нее очень значительную информацию. Еще немного побрызгав слюной, мы покричали с Ольгой друг на друга, и она все же побежала к себе на участок, а я нехотя отправилась к себе.

На даче меня встретила Валентина Сергеевна, прямая, как струна, и с поджатыми губами. По лицу было видно, что она готовилась к этому моменту целый день. Но педагогические усилия пропали зря. Я сказала прямо в ее открытый рот, что у меня болит голова и я пойду отдыхать. Развернувшись на пятках, я почувствовала спиной жгучий взгляд воспитательницы и уже слышала слова, которые она произнесет, как только увидит мою маму. Но теперь, когда у меня были своя жизнь и свои тайны, мне было все равно. А мама меня поймет, как всегда. Очень довольная, я пошла с тебе с намерением расследовать детективную историю. Однако не долго раздумывала по поводу произошедшей трагедии, вернулась к мыслям о Мите. Я понимала, что мне практически не светило его особое отношение к моей персоне. Безусловно, он окружен постоянным вниманием женского пола — это было видно невооруженным глазом. А так как я не обладала самонадеянностью и уверенностью в своей исключительности, то оставалось мечтать только о чуде. Видимо, в ожидании его я и заснула сладким детским сном.

Я сидела в тревожном ожидании и вздрагивала от каждого шороха. Или эти звуки возникали только в моем воспаленном мозгу? Можно было и не заглядывать в старую тетрадку. Я ничего не забыла. Чтобы как-то успокоить себя, я вернулась в далекое прошлое.

Дальнейшие события того незабываемого лета неслись с безумной скоростью. Когда я утром открыла глаза, первой мыслью было — что происходит на противоположной стороне станции? Надо срочно бежать туда. (Можно подумать, что без моей помощи не обойдутся!) Я была в угаре настолько, что очень удивилась, обнаружив на веранде родственников, которым полагалось пожелать доброго утра. Об этом мне незамедлительно напомнили и потребовали отчета о моем поведении. Я хорошо помню, как кивала, соглашаясь, хотя самих слов и их значения не понимала.

— Лера, что происходит? Ты же понимаешь, что о твоем возмутительном поведении будет доложено матери, — хором пробивались к моему сознанию Костя, Таня и Валентина Сергеевна.

— Конечно, — соглашалась я, — но сейчас я должна идти. Извините, это очень важно.

И, не дожидаясь ответа, слыша общий недовольный гул, я направилась к калитке очень медленно, словно боялась, что даже легкое ускорение движения спугнет сидящих на веранде и они ринутся за мной. Выйдя за ворота, я перевела дух и стремительно бросилась бежать.

На Руфиной даче было много народу. «И не удивительно, — подумала я. — Наверное, пришли милиционеры и опрашивают членов семьи как единственно близких людей Ларика». Неожиданно меня жестко остановила чья-то рука. Я подняла голову и наткнулась на неприятные глаза милиционера.

— Туда нельзя.

— Почему? Я сюда хожу каждый день.

— А ты кто?

— Я Лера. Я дружу… Ну, в общем, меня здесь знают. А что случилось?

Оглушительная тишина. Ни шелеста листьев, ни шума ветра, ни шепота людского. Я встала на цыпочки и попыталась заглянуть за плечо мужчины. Зорко оглядев всех, я не нашла Руфу. Холодный, потный ужас охватил меня. «Она умерла», — пронеслось в голове. Но внезапно из глубины дома послышался хорошо поставленный голос старой хозяйки:

— Я не буду ничего подписывать. Я не хочу иметь к этому никакого отношения. Вы все трусы! — неслось из темноты коридора. — Я буду настаивать, чтобы все домовладельцы были опрошены и дома были обысканы. Возможно, мы найдем или марки, или хотя бы пустые альбомы.

Все продолжали напряженно молчать и прислушиваться, словно надеялись, что мнение хозяйки внезапно может измениться и они обрадованно и резво побегут по домам, освобожденные от всякой ответственности. Ничего подобного не произошло. Мне стало очень смешно. И дачники, и милиционеры продолжали стоять в ожидании веского слова. Наконец на веранде появилась Руфа и стала быстро выкладывать на стол какие-то предметы.

— Вот, все это Илларион Николаевич дарил мне. Возможно, вам, — обратилась она к милиционерам, — пригодится. И я призываю всех, — повернулась она к дачникам, — также откровенно все показать и рассказать.

Некоторые особо любознательные соседи попытались заглянуть в дом и, даже подталкивая друг друга, вытянув головы, стали по одному приближаться к блестящим предметам и пытались потрогать их. Руфа неожиданно очень весело рассмеялась и принялась тихонечко пощелкивать веером по рукам особо активных. Вещички, разложенные на столе, были очаровательны, говорили о хорошем вкусе дарителя и его особом отношении к той, кому они предназначались. Все начали живо обсуждать качество и элегантность подарков.

— И он все это дарил тебе? — растолкав соседей, закричала Эва. — Почему тебе? За какие такие заслуги? Да что спрашиваю, я же и так знаю!

— Эва, ты что тут делаешь? Веди себя прилично.

— Я тут живу.

— Да что ты? — удивилась Руфа.

— Я пришла по твоей же настойчивой просьбе. Чтобы обслуживать твоих гостей.

— Каких гостей, ты с ума сошла? — уже всерьез разгневалась старшая сестра.

— Это ты выжила из ума! Поминки же…

Эва заплакала.

Все присутствующие с большим интересом наблюдали за старушками и совсем забыли и о цели прихода, и о смерти Ларика, и о милиционерах. Наконец ключевое слово «поминки» было произнесено, и все сразу же засуетились, встрепенулись.

— Давайте вернемся к цели нашего визита, — строго сказал следователь. — Напоминаю, мы бы хотели осмотреть все дачи, потом решим, что дальше.

— Вы это делаете для галочки, а вовсе не да прояснения ситуации и поиска настоящего убийцы, — царственно пробасил Харитонов. — Но мы, видимо, вынуждены подчиниться приказу, несмотря на все наши заслуги.

— И чем же ты особо отличился? Взял нижнее «до», а, Павел Игнатьевич?

— Руфина, почему вы все время издеваетесь надо всеми? Кто дал вам право?

— Вы смешны, Павел Игнатьевич, — вздохнула Руфа. — Вас так испугали в детстве, что даже там, где ничего вам не грозит, вы все равно трусите.

— Товарищи, — прервал их перепалку следователь, — очень не хочется прерывать вашу беседу, но прошу всех вернуться на свои участки и дать возможность следственной бригаде работать.

Соседи разочарованно побрели к себе. В наступившей тишине оставшиеся почувствовали себя растерянно. И вдруг эта тишина надломилось резким возгласом Данилы:

— Чем мы все занимаемся? Пора позаботиться о похоронах. Митя, поехали на кладбище, сейчас только спрошу у следователя, можем ли мы уехать. Выводи машину и жди меня на перекрестке.

— Почему ты разговариваешь таким приказным тоном? Ты такой нечуткий человек, — устало хватаясь за виски, стыдила Анна Николаевна старшего сына.

— Мама, оставь меня в покое. Твои замечания меня совершенно не трогают, и уже давно.

— Я знаю и всю жизнь пытаюсь пробиться к тебе, но ты отклоняешь любые попытки.

Данила никак не реагировал на отчаянный вопль материнской души и стал спускаться в сад. Анна Николаевна в отчаянии удалилась наверх.

Погода внезапно испортилась, листья за окном бились в осенних предсмертных судорогах. Я с тоской смотрела на них и понимала, что надо уходить. У хозяев много своих забот. Окинув взглядом веранду моей начавшейся взрослости и легко коснувшись пальцами некоторых, ставших такими знакомыми предметов, я быстро побежала прочь.

Вернувшись к себе, я стала собирать вещи, даже не задумываясь о том, что мы уезжаем только через пять дней. Внутренне я уже пересекла границу дачной жизни и устремилась к новым целям. Собственно цель была одна, но очень призрачная. Как добиться Митиного расположения… Как не потерять этих людей, которые так меня очаровали… Сейчас самое неподходящее время для выстраивания будущих взаимоотношений. Я очень надеялась, что меня позовут снова, но не была в этом убеждена. Мои раздумья прервал приход Ольги.

— Я, между прочим, стою здесь уже пять минут.

— Ой, я задумалась, прости, проходи.

— Я вижу, что ты замечталась. Прекрати свои бесплодные попытки, Лера. Я Митю знаю с детства, ему никто не нужен.

— «Никто» — может быть, но…

— Ты хочешь сказать, что воздыхание влюбленной малолетки перевернет его отношение к жизни? Это смешно.

— Кому смешно? Мне — нет. Давай сменим тему. Ты зачем пришла?

— Вообще, я хотела тебе рассказать о тех предположениях, которые строятся в моем доме по поводу убийства Иллариона Валентиновича. Я слышала, как мама сказала, что Ларика вполне могли убрать.

Я насторожилась.

— Что ты имеешь в виду?

— У него была очень специфическая работа, он мог кому-нибудь помешать. Его боялись. Он знал много тайн.

— Каких тайн?

— Государственных. И поэтому следствие скоро будет прекращено. Никто не разрешит им копать.

— Я уверена, что Руфа добьется справедливости и не даст закрыть дело.

— Кто ее будет слушать?

— Никто, — раздался голос за окном, — ты, Оля, права.

Мы резко обернулись и увидели Данилу, опирающегося локтями о подоконник в попытке влезть в комнату.

— А вам, девушки, советую свои соображения оставить при себе.

Я впервые была очень рада видеть Данилу.

— Что ты тут делаешь?

— Я пришел за тобой. Руфа просит тебя прийти помочь ей.

— Конечно, я сейчас!

От возбуждения я зачем-то попыталась вылезти в окно, но Олькино твердое «Ты куда?» остановило мои неловкие попытки.

— Я жду тебя у калитки, — сказал Данила. — Оль, ты с нами? Эва уже там.

— Да, я с удовольствием.

Чтобы нас не задержали, мы «огородами» выбрались с участка и втроем отправились на ту сторону.

— Данила, а у тебя есть какие-то версии убийства? — светски поинтересовалась Оля.

— Я не люблю произносить слова, в смысле которых не уверен, — жестко отреагировал молодой человек.

«Вот зануда, — подумала я, — по-человечески не умеет разговаривать».

— Что же, ты совсем об этом не думаешь? — удивилась я.

— Я думаю о Руфе. Ей сейчас хуже всех. И очень на вас надеюсь, девочки, поддержите ее и отвлеките.

— Хорошо, — быстро согласились мы.

Прямолинейное молодое восприятие жизни не давало возможности проникать в тонкие перипетии чувств взрослых. От недомолвок Данилы всегда оставалось какое-то недоуменное раздражение. Углубляться в скрытый смысл его слов не хотелось, и дальше мы шли молча.

На актерской территории было тихо и печально. Все скрылись в своих убежищах. Ни единого звука не доносилось из-за высоких заборов. Я впервые присутствовала на столь горестном событии. Скорбные лица, медленно скользящие фигуры и ничего не значащие редкие междометия — вот какая картинка предстала предо мной, когда я вошла в дом.

Не очень понимая, что делать в такой ситуации, я вопросительно посмотрела на Данилу.

— Иди наверх, Руфа там, — скомандовал он.

Я на цыпочках поднялась на второй этаж. Руфа сидела за туалетным столиком и напевала веселые опереточные куплетики. Она не переставала меня удивлять своим поведением.

— Посиди со мной, — сказала она и стала очень медленно и тщательно накладывать грим, потом причесывать волосы. Стояла оглушительная тишина, и только одинокий металлический звук расчески рассекал ее. Я зачарованно наблюдала за дрожащими руками старой дамы.

Сделав последние штрихи, Руфина внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале:

— Ну вот я и стала старой.

— Почему вы так решили?

Я была крайне удивлена ее выводом. Мне казалось, что моя знакомая уже давно не молода, и это открытие меня лично совершенно не поразило.

— Потому что женщина молода до тех пор, пока есть хоть один мужчина, который помнит ее молодой.

— Понятно, — кивнула я.

Вряд ли философские рассуждения Руфины могли тогда затронуть мой молодой незрелый ум. Мне просто очень нравилось созерцать все эти странные превращения.

— Надо идти, это мой последний выход. Хочется произвести должное впечатление. Как ты считаешь, у меня получится?

— Конечно. А почему последний?

— Вырастешь — поймешь. Там много народу?

— Когда я поднималась, было немного, но, судя по шуму, сейчас уже все собрались.

— Ну пошли.

Руфа еще раз очень внимательно осмотрела себя, поцеловала медальон и с правой нога, высоко подняв голову, ступила за дверь.

На веранде, тесно прижавшись друг к другу, стояли соседи. Как только хозяйка появилась на верхней ступеньке лестницы, все смолкли и грустно воззрились на нее.

— Зачем они делают лица, они же совершенно ничего не чувствуют, — занервничала Руфа.

— Зря вы так, — шепнула я, — они к вам уважительно относятся.

— Еще бы! — продолжала ворчать актриса. — Если бы не я, их бы давно всех выселили отсюда. Я тебе когда-нибудь расскажу.

Выдержав паузу, мы наконец спустились с лестницы. Руфа попала в свою стихию, а я влилась в толпу.

Только позже, гораздо позже, я поняла, что несмотря на скорбное событие, для Примадонны главное — быть в центре внимания. Тогда так и произошло.

Впервые мне захотелось поскорее уйти из этого дома, и я стала думать, как бы сделать это потактичнее.

— Дверь слева от тебя, — раздалось у меня над ухом.

— Я знаю, — покраснев, сказала я. — А зачем ты мне это говоришь? Я никуда не собираюсь, просто очень душно.

— Это правда, пойдем в сад.

Данила взял меня за плечи и, резко развернув, подтолкнул к двери.

— Как же ты покинул бабушку?

— Сейчас ей никто не нужен, и лучше не мешать ее триумфу.

— Вы странные какие-то. Такое трагическое событие, а ты, да и Руфа, говорите об этом, как о представлении.

— Это так и есть. Пока бабушка ощущает себя в центре внимания, она будет держаться. Профессиональное качество. Сейчас самое главное, чтобы она все время была на людях.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Я же не член вашей семьи, да и уезжаю скоро. Кроме того, меня очень удивляет, что ты все время говоришь о Руфе, а не о преступлении, которое было совершено. Разве не это самое важное?

— Не лицемерь, ты здесь при чем? Вряд ли тебя очень волнует смерть Ларика. Единственное, что ты можешь сделать, — поддержать Руфину. Это и есть главное. Так уж получилось, что она к тебе привязалась, а в преступлении и без тебя разберутся.

Я вся кипела и раскраснелась от праведного гнева. Мне были неприятны слова, которые произносил Данила, но еще меньше мне понравилось выражение его лица.

— А что же вы все? Вы же ее семья!

— Странная ты девочка, Лера. Я думал, ты умнее, тоньше, а ты, как все. Дальше своего короткого носа ничего не видишь.

Он резко повернулся и ушел в глубь сада. От обиды и непонимания я растерялась и не знала, что делать дальше, — то ли вернуться в дом, то ли убежать. Пока я «переваривала» наш разговор, на крыльце хлопнула дверь.

— Что ты здесь делаешь?

— Стою. Ты тоже хочешь меня пристыдить? — налетела я на Митю.

— Тебя обидели?

— Вы заняты только собой! — продолжала я.

— Я, по-моему, ни слова тебе не успел сказать. Все с ума посходили, и ты туда же. Успокойся и объясни, что происходит.

— Твой брат требует, чтобы я взяла всю ответственность за Руфино настроение на себя.

— И что? Она действительно тебя любит. Да и нам было бы спокойней, мы же все заняты. Лерочка, Данила прав, лучше тебя этого никто не сделает.

Ласковый вкрадчивый голос Мити буквально поднял меня над землей, мне захотелось облагодетельствовать все человечество целиком, и незамедлительно. Окрыленная возложенной на меня высокой миссией, я улетела восвояси, чтобы с утра приступить к своим обязанностям.

Дальше события развивались весьма стремительно. Странный вечер памяти, проведенный спонтанно и до похорон, закрыл тему убийства во всем актерском поселке. Следователи еще приходили раза два к Руфе и о чем-то тихо выспрашивали ее. Она в ответ требовала выдать тело, чтобы, наконец, предать его земле. Представители власти что-то уклончиво мямлили, и эти препирательства ни к чему не приводили. Наконец на исходе недели удрученный следователь, который вел это дело, появился у калитки и милостиво разрешил совершить обряд захоронения. На вопрос Руфины о результатах следствия был дан странный ответ, что Илларион Валентинович не убит, а ликвидирован и что он, следователь, подробностей не знает, так как дело передано в компетентные органы. Разбушевавшуюся Руфу утихомиривали всей семьей. Боязнь навлечь на себя неприятности всех сплотила. Я честно приходила каждый день и исполняла данный мной обет. Осенняя сникшая природа выпроваживала нас в родные пенаты. А мы и не сопротивлялись. Как-то сразу стало нечего делать. На обсуждение событий последних дней было наложено табу. Руфа ушла в себя и на все выплески своей менее сдержанной сестры «А помнишь?» отвечала: «Не помню». Остальным и в голову не приходило задевать больную тему. Мне очень хотелось продолжить наши занятные беседы со старой актрисой, но пока это было невозможно. Митя и Данила все время уезжали в город, Анна Николаевна, как нимфа, порхала по паркету дальних комнат, а Владимир Анатольевич вообще перестал приезжать на дачу, ссылаясь на срочную работу. Тоскливо подсчитывая свои потери, принесенные смертью Ларика, я оберегала Руфинину дремоту. «Скоро вечер, и опять надо плестись домой. До отъезда осталось два дня, возможно, когда-нибудь я позвоню Руфе и она разрешит мне прийти к ней в гости, а там случайно окажется Митя. А еще можно будет «случайно» встретить его у консерватории…» Мечтая о возможных встречах и разговорах с предметом моего обожания, я вышла на крыльцо и увидела, что там стоит Маша, у которой мы покупали молоко.

— Где хозяева? — пристально вглядываясь в сумеречную террасу, спросила она.

— А вы кого ищете?

— Кого-нибудь. Так где они?

— Сейчас посмотрю, у вас что-нибудь срочное?

— Ты иди, я сама разберусь.

На веранде в кресле посапывала Руфа, Эва раскладывала пасьянс. Она теперь часто приходила к сестре. Я топталась на месте, не зная, стоит ли будить хозяйку ради прихода молочницы, но больше никого не было дома. Пока я стояла в раздумье, Маша поднялась на террасу, громко и отчетливо произнесла: «Здрасьте».

Подпрыгнувшая от неожиданности Эва и разбуженная Руфа одновременно привстали со своих кресел.

— Машенька, что так поздно сегодня? — не очень понимая, какой день и который час, осведомилась хозяйка дачи.

— Мне поговорить надо бы, Руфина Константиновна, давайте выйдем.

Не в Руфиной манере было задавать лишние вопросы. Она молча поднялась и пошла за Машей, остановив рукой любопытствующую сестру и меня. Когда женщины вышли, то напряжение на веранде достигло высшей точки. Стыдясь друг друга, мы с Эвой не сдвинулись ни на шаг со своих мест, не желая нарушать тишину и боясь принесенных новостей. Почему-то я сразу решила, что известия будут неважные. Судя по Эвиному лицу, ее предчувствия были еще хуже. Так мы и стояли с ней в позе низкого старта и вроде бы не двигались с места, но через короткое время обнаружили себя у стеклянной двери с прижатыми к окнам носами. Только святой и абсолютно глухой человек не попытался бы услышать происходивший в саду диалог.

— Где внуки? — разнесся по саду и эхом долетел до нас басовитый говорок Маши.

— Не слежу за их передвижениями. А почему вы интересуетесь их персонами?

— У меня дочка пропала, — сказала гостья.

— Наверное, она где-нибудь задержалась. Не первый раз Милочка убегает от вас, Маша. Уж не сочтите за бестактность, но вы ведь с ней не очень ладите.

— Мы вообще с ней не разговариваем последнее время, но…

— Что? — вдруг напряглась старушка.

— Я вчера ездила в Москву и была у девчонок в общежитии, где она обычно прячется, когда от меня бегает. Нет ее там. И девки сказали, что она домой уехала. Я вчера прождала весь вечер, ну, думала, загуляла опять и осталась у кого-нибудь из села. А сегодня пошла молоко продавать, и мне Вера Павловна с третьей дачи сказала, что видела Милку вчера вечером — прикатила последней электричкой.

— Ну а при чем здесь мои внуки?

— Так вот я и хочу спросить, не видели ли они ее.

В голосе Маши, как мне показалось, было сомнение в дозволенности такого вопроса и одновременно уверенность в его правильности. Видимо, у Руфы тоже возникли какие-то предположения, так как она нарочито спокойно стала уверять взволнованную мать, что и Данила, и Митя вчера весь вечер были дома.

— …Насколько я помню. Конечно, я могла и не заметить молодых людей, живущих на одной со мной даче, но вряд ли.

— Ну не знаю, тогда, значит, Вера Павловна врет.

— В каком смысле?

— Она сказала, что видела, как Данила разговаривал с Милкой на станции, только…

— Что — только?

— Ничего. Так где они?

— Не знаю, Маша. Вы не волнуйтесь, когда мальчики приедут, я обязательно их спрошу. И если они что-нибудь смогут прояснить, я обязательно тут же вам сообщу. Хотя сомневаюсь.

— Нет уж, я лучше их дождусь.

— Я не думаю, что это удачная мысль. Они же могут вообще остаться в Москве.

— Значит, я до утра подожду.

— Не понимаю вашего упорства, — рассердилась хозяйка дачи.

Повисла напряженная тишина. Создалось ощущение, что победителя в этой беседе нет. Мы с Эвой быстро отпрыгнули от дверей, сделали самое невинное выражение лиц. Руфа поднялась на веранду и продолжила рассказ с того места, где он был закончен с Машей.

— Лера, надо найти Митю и Даню. Маша, заходите, будем ждать.

Я отправилась на поиски молодых людей, думая о том, стоит ли мне их находить или лучше…

Не успела я додумать эту мысль, как из-за угла появился Данила.

— А где Митя? — спросила я.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? Мы с ним очень редко вместе возвращаемся. И почему ты в сумерках бродишь одна? Где бабушка?

— Бабушка ищет вас с Митей.

— Зачем? — встревожился старший внук.

— Пришла Маша и требует, чтобы Руфа вас отыскала.

— Кто такая Маша? — ошалело глядя на меня, спросил Данила.

— Да она ведь вам каждый день молоко приносит!

— Господи, почему я должен помнить имя нашей молочницы? И что?

— У нее пропала дочка.

— Мы-то чем помочь можем?

— Этого я не знаю, — теряла я терпение, — меня просили вас найти. Тебя я нашла.

— Теперь пойдешь искать Митю? Одна на станцию?

— А что же делать, ведь Руфа просила.

— Пойдем вместе, скорей всего Митька приедет последней электричкой.

Мы направились к станции, оставив домашних волноваться дальше. О чем думал Данила, я не знаю, я же радовалась, что смогу встретить Митю и лишний раз помозолить ему глаза.

— Где ты живешь в Москве? — спросил Данила. — Хотя ты бываешь у нас каждый день, я практически ничего о тебе не знаю.

Несмотря на то что это был не Митя, мне все равно был приятен интерес взрослого мужчины к моей маленькой персоне.

— Я живу в самом центре и учусь тоже в центре, на улице Станиславского в английской спецшколе, кстати, самой престижной в Москве.

— Понятно. Поэтому ты выбрала, конечно, языковый ВУЗ.

— Я уже передумала. Даня, раз уж сейчас есть время, я хотела спросить тебя о театральном институте.

— Ты что, собираешься на актерский? — изумился мой собеседник.

— Нет, — обиделась я. — Неужели у меня нет никаких шансов, если бы я захотела стать актрисой? — дразнила я Данилу.

— Ты себе хорошо представляешь эту профессию, образ жизни?

— А что особенного? Не только одни красавицы должны быть актрисами.

— Что ты несешь, при чем здесь красота? А талант у тебя есть? Ты хоть когда-нибудь пробовала на сцену выходить? Читать стихи со сцены?

— Нет, не пробовала. Но я могу начать сейчас, мне не поздно. Будешь со мной заниматься? — веселилась я.

— Ты серьезно? — продолжал удивляться Данила.

— Пока я раздумываю — то ли в актрисы, то ли в театральные критики податься, — продолжала я свою детскую игру.

— Если бы ты хотела по-настоящему, то не гадала бы.

— Почему это? Мне же только шестнадцать. Профессию и позже выбирают, мне в армию не идти.

— Актерство — не профессия, скорее заболевание. Или этим не надо заниматься. Кстати, тебе надо бы это понять, иначе ты с Митей не сможешь общаться.

Оставалось еще минут двадцать до прибытия электрички, и можно было попытаться выяснить причину неприязненных отношений братьев, что гораздо интересней, чем выслушивать Данилины нравоучения.

— Даня, почему ты Митю не любишь?

— Я его очень люблю. Просто хорошо знаю его недостатки.

— А он — твои?

— И он — мои. И часто о них говорит.

— Но он тебя уважает, а ты его нет.

— Я же старше Митьки на семь лет. Он уважает мой возраст, а его пока не за что уважать. Поет он, правда, хорошо, но как управлять своим талантом — не знает. Ничего, у него все впереди.

Данила говорил вполне дружелюбно, и все же некий скрытый конфликт с братом слышался в его округлых фразах. Думаю, он просто ему завидовал.

— А твой талант уже проявился? — попыталась подколоть я Даню.

— Скорее да, чем нет, — засмеялся он. — Я вполне сформировавшаяся личность. Лера, а ты в театр часто ходишь?

— Не очень. Когда билеты достаю. На классику нас школа водит. А в детский часто бегаем, на каникулах.

— Понятно. Ну если ты соберешься заниматься театральным искусством, советую расширить свой кругозор и посмотреть несколько новых, не классических постановок, — усмехнулся Данила. — Чем смогу помогу. Билеты на премьеру, может, совет какой нужный дам, — продолжал глумиться над моей неосведомленностью собеседник.

Почувствовав в его словах явную насмешку, я замолчала и стала деловито вглядываться вдаль в ожидании поезда.

Странно, подумала я, страничка дневника заставила меня подробно вспомнить этот разговор, но, судя по записи, в тот момент я была не рада, что при нашей встрече с Митей будет присутствовать его недобрый брат. Только сейчас понимаю, какой глубокий след оставила в моем сознании легкая беседа.

Пришла электричка. Мити среди тех, кто выходил из вагонов, не было. Растерянные, мы молча постояли еще несколько минут и пошли на дачу.

— Куда же он делся? — волновалась я.

— Остался в Москве, может, загулял, да мало ли что. Завтра объявится, — беспечно отозвался Данила.

— То есть как, завтра? Руфа же ждет его.

— Но он об этом ничего не знает. Если ты способна здраво рассуждать, то он имеет на это полное право.

— Да, конечно, но что мы скажем Руфе?

— Так и скажем. Лера, сейчас уже очень поздно. Ты домой как пойдешь? Твои, что, совсем не волнуются?

Если бы он знал, как мне не хочется думать на эту тему. У меня аж заныло все внутри.

— Конечно, мне уже давно пора быть у себя, — промямлила я, — но ведь Руфа…

— Перестань, а то я не понимаю! Сейчас быстренько дойдем до наших, а потом я тебя провожу. Тебя небось уже с собаками ищут.

Я еле поспевала за ним, злилась на то, что он пытается сократить время моего присутствия на их даче и еще зачем-то напомнил о неприятном моменте возвращения к родственникам. Вообще, это не его дело, сейчас так ему и скажу. Но я не успела выразить протест, мы оказались у калитки дачи, у которой стоял Митя, жующий травинку.

— А мы тебя на станции ждем. Как это ты здесь очутился? Ты нас не видел?

— Я на станции не был, я на папе приехал.

— И давно ты здесь? — начал заводиться старший брат.

— Полчаса, наверное, а что?

— Мог бы на станцию сбегать, не развалился бы.

— Я стою, вас встречаю, что ты налетаешь? Там, на даче, какая-то странная суета. Все тебя ждут, хотел предупредить, — вяло отбивался от нападок брата Митя.

— Что-то с Руфой?

— По-моему, что-то с тобой, но точно не знаю. Пошли, сам разберешься.

— Подожди, надо Леру проводить. Это-то ты, надеюсь, сможешь?

— Конечно, — с горячностью согласился младший брат.

Я была безумно благодарна Даниле. Зря я все-таки на него дулась, он очень чуткий и тонкий человек.

В отличие от предыдущего разговора на станции, эту прогулку я обдумывала долгие годы. Так как больше мне и нечего было вспоминать. Тогда, наскоро попрощавшись со спиной быстро удалявшегося Данилы, мы пошли по дорожке, «освещенной Луной» (именно так и написано). Я, правда, не помню луны, да и каким путем мы шли, тоже не припоминаю, но дневнику виднее. Он зафиксировал и дату, и даже время прогулки — 26 августа 00 часов 50 минут.

— Ты представляешь, Лера, я поеду в Италию.

— Зачем? Когда? — испуганно воскликнула я.

— Учиться петь. Меня и еще одного парня с нашего курса отправляют на стажировку в Милан. Ты можешь себе это представить? — радовался своей уникальной судьбе будущий великий тенор.

А мне даже думать об этом не хотелось, я вся сникла. Все так хорошо начиналось и такой обвал. Но я попыталась искренне порадоваться за Митю и нашла в себе силы поздравить его.

— Ты сколько пробудешь там?

— Надеюсь, года два. А потом вернусь и поступлю в Большой. Мама, конечно, мечтает о мировой славе для меня, но с чего-то надо начинать.

Ни в тот момент, ни позже я не сомневалась в избранности Мити. Его высокопарность меня нисколько не удивляла. Воспитанная на примерах литературных героев конца XIX — начала XX века, я думала о жизни, о любви, о человеческих отношениях только в таком «высоком штиле». За жизнь общения, конечно, изменился, а суть душевных переживаний осталась прежней. Именно поэтому я и сижу в этом увядшем саду одна и трясусь от страха. Наша лунная прогулка была единственным и последним приятным романтическим впечатлением в то лето. Прослушав лекцию на тему «Митя и оперное искусство», я оказалась у своей калитки, и огни временного дома ярко освещали «мой нелегкий» путь в лоно семьи.

Потеряв всякую надежду найти со мной контакт или оставив основной удар на встречу с мамой, мои покровители вежливо-отстраненно поприветствовали меня, когда я робко вошла на террасу. Все-таки удивительно интеллигентные люди. Могли бы накричать, выгнать. Успокоенная, я двинулась в свою комнату. Неожиданная наполненность сегодняшнего дня приятно возбуждала после недельного поста возле Руфиного кресла. Милосердие молодой девушки, конечно, велико, но не безгранично. Зачитываясь в детстве и юности романтическими историями великих классиков, я преклонялась перед великодушием и самоотверженностью молодых дам, типа Джен Эйр, с сожалением не находя в себе ее возвышенных качеств. Конечно, я этого стыдилась и воспитывала себя. Как раз сейчас мне представилась редкая возможность, и я всячески старалась соответствовать высоким образцам. Тем не менее тайна, вошедшая в дом старой провинциальной примадонны вместе с появлением Маши, волновала и заставляла работать фантазию. Кроме того, именно сегодня, когда я меньше всего ждала какого-то разнообразия, словно награду за хорошее, достойное поведение, я получила внимание двух молодых людей. Справедливости ради придется признать, что внимание было вынужденным, но… об этом думать как раз и не хотелось. В тот период моей юности меня совершенно не интересовали друзья и подружки, которые наверняка и составляли основной круг интереса этих молодых людей.

Москва и все, что связано с возвращением, скоро вторгнутся в мою жизнь, но еще несколько дней можно пожить с ощущением свободы и тайны. Луна, естественно, светила ярко, и воздух был по-осеннему волнующе-пряным, как писали в любимых мелодрамах. С трудом оторвавшись от романтических мыслей, я нашла в собранной сумке нужные для похода в ванную вещи и отправилась умываться. К счастью, даже в те годы, когда подмосковные дачи простых людей представляли собой сочетание первой лампочки Ильича и остатков первобытно-общинного хозяйства в виде непрезентабельного уличного сортира и такого же незамысловатого умывальника, на академических дачах все было в доме — и ванна, и туалет, и даже колонка с горячей водой. Когда в дикую жару обездоленные москвичи грели бесконечные ковшики и кастрюльки в надежде вымыть хотя бы любимые части тела, мы, жители академического поселка, нежились в струях теплой воды.

Сегодня я была в ударе, какие-то новые слова и выражения образовались в голове. Видимо, двухмесячное общение с ироничной Руфой не прошло даром, а желание соответствовать уровню интеллекта ее двух внуков сильно подтянуло мои мозговые ресурсы. Напевая незатейливую мелодию, я вернулась к себе, походила по комнатушке, бессмысленно перекладывая вещи со стула на кровать и обратно. Устав от неукротимой радости, наконец угомонилась и улеглась в постель.

Утро наступило внезапно, не предупредив заранее о своем плохом настроении и стремлении испортить его и мне. Еще часа полтора я продлевала, несколько искусственно, остатки возбуждения в ожидании продолжения приключений вчерашнего дня. Настороженно выйдя на веранду, я никого не обнаружила и вспомнила, что сегодня выходной день и все дрыхнут без задних ног, даже детишки под шум дождя продолжают сладко посапывать у себя в кроватках. Наверняка у Руфы тоже все дома.

Я мужественно шла по мокрой дороге, мурлыча песенку Винни Пуха из известного мультфильма, и не замечала пустоты аллей, подмоченного, поникшего пейзажа и настороженной тишины, притаившейся в актерском поселке. Дошлепав по лужам, я широко открыла калитку и остановилась, как будто меня резко дернули и предупредили…

Я не распознала знака, только сердце впервые в жизни сильно застучало. Отважное молодое любопытство било копытом и толкало меня вперед. Наше счастье или неудача в том, что заранее мы не можем знать, какой день изменит судьбу, сложит жизнь так или иначе, а потом уже поздно хвататься за голову и кричать: «Как же это я не заметила?» Все говорит, кричит о том, что надо обратить внимание на то или иное событие, поступок, явление, но нет, мы идем вперед, не разбирая дороги, с открытым забралом. Особенно в молодости. Хваленая женская интуиция еще не проснулась во и только удивление и любопытство двигали мной в тот момент.

На террасе сидела Маша и тщательно перетирала столовые приборы, аккуратно укладывая их в специальные коробочки.

— А где все? — не поздоровавшись, требовательно спросила я.

— В милиции, — односложно и обыденно процедила Маша.

— Зачем?

— Так ведь плохи дела.

— В каком смысле?

— Да во всех.

— Маша, вы можете поподробней рассказать?

— А что тут говорить. Милку мою убили. Ты, наверное, слышала, и вот теперь разбираются, кто это сделал.

— С кем разбираются? При чем здесь все они? — описала я круг руками, указывая на отсутствующих хозяев.

— И очень даже они при чем.

Я чувствовала, что большая беда пришла в этот дом, не понимала, почему Маша не хочет мне рассказать и робко спросила:

— Я подожду?

— Жди. Только когда они явятся, не известно. А мне надо собирать вещи для отъезда. Теперь Милка уже не соберет.

На лице Маши не дрогнул ни один мускул. Мне было неловко спрашивать, почему, если ее дочку убили, она сидит в этом доме, почему Шабельские в милиции, а она, мать убитой, здесь? Я сидела как мышка, боясь даже дышать, и только редкое позвякивание посуды, укладываемой Машей, нарушало тишину.

— Есть хочешь? А то непонятно, сколько тебе еще ждать придется.

— Не знаю, может, попить чего дадите?

— Дам, ты иди к столу, а то сидишь, как бедная родственница, и трясешься.

— Я не трясусь, я просто промокла, вот и дрожу.

Маша молча расставила чашки и переложила сладкое из пакетов в вазочки.

— На вот, хорошие булочки. Ты, наверное, сладкое и мучное любишь, вон какая пухленькая.

— Люблю, но сейчас что-то не хочется.

— Моя Милка тоже в твоем возрасте была толстушкой, а потом… Ну после… Похудела сильно.

От чего Милка сбросила лишние килограммы, я так и не поняла, да это было уже и не важно. «Скорей бы все пришли», — тревожно билась мысль. В звенящей тишине мы просидели с Машей, наверное, часа два. Я уже совершенно отчаялась, как вдруг услышала возбужденные голоса, вскочила и заметалась, не зная — то ли встречать их на крыльце, то ли, наоборот, стушеваться.

— Да не прыгай ты, сядь, — велела Маша.

Я послушно села на краешек кресла. Дверь распахнулась, и вся компания ввалилась в дом, сразу наполнив комнату напряженным гомоном.

— Я так и знала, что когда-нибудь он подведет нас всех под монастырь, — рыдала Анна Николаевна. — Я не вынесу этого.

— Аня, перестань, что ты несешь? Ты все пытаешься свести счеты, а нам надо его выручать, — кипятился Владимир Анатольевич с несвойственным ему темпераментом.

— Остановитесь. Здесь посторонние, не надо усугублять ситуацию, — пристально глядя на меня, тихо призвал Митя к порядку родителей.

За все время перепалки Руфа не произнесла ни слова, только курила, шумно вдыхая и выдыхая дым сигареты.

— Есть будете? — спросила Маша. — Я, правда, ничего не готовила, но могу по-быстрому что-нибудь собрать.

Члены семьи вопросительно посмотрели на нее, затем на Руфу. Руфа, наконец, отошла от двери, молча загасила сигарету и села в свое кресло.

— Лера, ты давно ждешь?

— Давно, но я могу уйти. Я все понимаю, я просто очень волновалась.

— Не думаю, что ты что-нибудь понимаешь. Я и сама почти ничего не понимаю. Ладно, я пойду к себе, подумаю.

Она встала и пошла наверх.

— Пойдем со мной, Лерочка.

Я рысью кинулась наверх, опасаясь, что меня остановят и пошлют домой. Руфа, в отличие от Маши, не стала тянуть резину и с места в карьер сообщила мне, что Даня арестован по подозрению в убийстве Милы. Стало еще непонятней и страшней. Где-то в других домах, семьях, безусловно, могли происходить убийства, кражи, аресты, но только не у Шабельских. Именно это я и сообщила Руфе. Она не обратила внимания на мои слова и не столько мне, сколько для себя продолжала говорить:

— Допустим, действительно кто-то из деревни видел человека, одетого в точно такие же рубашку и брюки, как у Данилы. Ну и что? По-моему, он даже не был знаком с Милой. Может, кто-то выкрал его вещи и надел их, чтобы убить Милу. Зачем? Хотел отомстить? За что? Не понимаю. Лера, — продолжала Руфа, — Милу толкнул в яму какой-то мужчина, похожий по описанию на Даню, даже отпечатки следов от его ботинок нашли. Алиби у Дани нет. Никто из нас его не видел. Но он часто гуляет то на станции, то в лесу. Я чувствую, что что-то не так, но ухватить это не могу. Если я его не вытащу, никто больше не поможет.

— А родители? А Митя?

— Они слабые. Аня ненавидит Даню, Митя думает только о себе, Володя и себе-то не может помочь никогда, а уж другому…

Руфа махнула рукой и встала.

— Ладно, девочка, и ты помочь не можешь, иди лучше. Нам надо собираться в Москву.

Резко закончив разговор, Руфа отвернулась.

Я поняла, что надо убираться, и хотя мне очень хотелось сказать все имеющиеся у меня слова утешения, делать я этого не стала. Тихо спустилась на веранду, где никого не было, тихо вышла на крыльцо и закрыла дверь, которая отделила мою жизнь от жизни моих знакомых. Наверное, навсегда. Печально. Но понять их можно. Зачем им сейчас лишние вопросы и вздохи. Помочь я действительно ничем не могу. Может быть, когда все прояснится, а я не сомневалась, что никто из этой достойной семьи не причастен к чему-то позорному, я смогу снова общаться с Шабельскими. Несмотря на попытки обнадежить себя, легче на душе не становилось. Отбиваясь от плохих мыслей, я пыталась настроить себя на новую жизнь, но и это не радовало пока. Перестав думать вообще, я брела по раскисшим дорожкам поселка и прощалась с каждым листочком, пытаясь не заплакать от отчаяния и тоски. На этих грустных словах заканчивается моя старенькая наивная летопись.

Ни до, ни после этого лета я никогда письменно не изливала своих мыслей. Мне неизвестно, почему вообще пишутся дневники, наверное, рука потянулась к перу, перо к бумаге, и понеслось. Так случилось и со мной. Видимо, от переполнения чувств человека охватывает словесный порыв.

Белые странички тетрадки в клеточку услужливо и молча принимали все мои «выплески» с удовольствием. Я никогда не слушала советов подруг, не любила обсуждать свою жизнь. Наверное, поэтому и сижу сейчас в этой глухомани в полном одиночестве, трясусь от неизвестности и ужаса.

Так что происходило дальше?

Я сладко затянулась сигаретой, пожалела о том, что нет термоса с кофе, и погрузилась в воспоминания…

Вернувшись на дачу, я продефилировала к себе в комнату мимо угрюмо молчащих родственников и уже в который раз стала собирать вещи. Я все время выглядывала в окно, в надежде, что кто-нибудь из подруг заглянет ко мне, отвлечет от тоскливых мыслей. Но даже Ольга не появлялась. Только дети Кости и Тани несколько раз прибегали по очереди, прячась друг от друга. Моя «семья» не удосужилась даже пригласить меня к ужину. Трудно их за это осуждать, ведь я сама отторгнула их внимание и помощь. Досидев до полной темноты без единой плодотворной идеи, я пошла спать, утешая себя тем, что утром все прояснится и встанет на свои места.

Все последующие дни были похожи один на другой. С утра я ждала вестей, к полудню сникала, потом обнадеживала себя новым ожиданием и вечером побыстрее старалась заснуть. Почему я не пошла к Ольге, не знаю. Может быть, природный такт пересилил любопытство, но мои крепкие молодые нервы были на пределе. Несколько раз ко мне заглядывала Валентина Сергеевна и предлагала пойти поесть, но, наталкиваясь на сдержанное «нет», безмолвно уходила. Есть я действительно не хотела, но, кроме того, мне казалось, что это неприлично, вкушать яства, когда у Мити такое горе: наверное, я где-то вычитала, что в несчастье нужно быть голодной. Оказалось, такое мое поведение принесло мне немалую пользу, я похудела на несколько килограммов. Мама, увидев меня в таком, как считала она, плачевном виде, не пожелала слушать жалобы Валентины Сергеевны, сказала, что ей привезли совершенно больного ребенка и если я сочту нужным, то расскажу ей все сама, а мои родственники жестокие люди, которых совершенно не беспокоят чужие проблемы. Поблагодарив опешившую Валентину Сергеевну за непосильный труд в воспитании подрастающего поколения, то есть меня, моя защитница выпроводила фрекен Бок и, ласково посмотрев на меня, поцеловала и сказала:

— Теперь ты, слава богу, дома, все будет хорошо.

Я облегченно выдохнула.

Меня распирало от желания рассказать об удивительных новых знакомых, поговорить о своей первой любви, но я так и не решилась.

Последующие три дня были заняты поисками тетрадей, обуви и белой кофточки к первому сентября.

Все свободное от этих хлопот время я сидела и ждала звонка, тупо созерцая телефонный аппарат, но не могла не замечать озабоченные мамины взгляды.

— Лерочка, — деликатно начала она, — я надеюсь, ты помнишь, что у тебя последний год перед поступлением?

— Конечно, мам, только у меня несколько изменились планы, — сказала я, чувствуя, как от волнения замирает сердце.

Мамина тревога всегда выражалась в приподнятых бровях и нахмуренном лбе. В ту минуту брови ее улетели под самые волосы, морщинки на лбу образовали одну тяжелую линию.

— Что ты имеешь в виду? Ты не хочешь поступать? А что же тогда?

— Да нет, я очень хочу, только в другой институт. Ведь язык я и так уже выучила.

— Но, доченька, столько сил и денег потрачено. Как же? — развела руками мама. — А куда?

— В театральный.

Лучше бы я убила маму сразу. Безмерное расстройство последовало после этих невинных слов. Мама в полном изнеможении молча опустилась на стул. Я боялась ее молчания. Это было хуже всего. Она переживала так, что я себе казалась преступницей, совершившей самое тяжкое преступление века. Вывести маму из этого состояния можно было, лишь приведя лишь очень, ну очень веские доводы. Я не представляла, как объяснить причину своего внезапного решения. Ведь она всю жизнь боялась, что не сможет дать мне высшего образования, а это позор для интеллигентной семьи. С первого класса мама вынашивала идею, что я стану переводчицей, получу весьма престижную, по ее мнению, в советской стране профессию. Быстро прокрутив все эти составляющие, я предпочла уступить. У меня не хватило сил украсть у мамы ее мечту.

Первого сентября, придя в свой десятый класс, я вдруг поняла, что стала намного взрослее одноклассников. Конечно, они физически окрепли и подросли, но больше походили на веселое стадо телят, чем на выпускников, готовых к взрослой жизни. Я пыталась разглядеть в глазах одноклассниц любовную задумчивость или радостную влюбленность.

Но кроме кокетливых взмахов ресниц и стрельбы глазами, ничего не обнаружила. И стала гордиться своей взрослостью. Я внутренне собралась и приготовилась ждать…

Весь выпускной год прошел мимо меня. Я исправно ходила в школу и на занятия с учителями, нанятыми мамой, но сама была далеко. Меня мучили вопросы: почему не звонит Ольга, что происходит у Шабельских, как поживает Руфа. Наверное, неприятности благополучно закончились, все вернулись к обычной суматошной московской жизни, обсуждать события полугодичной давности, тем более с чужим человеком, никто не захочет. Это понятно. Но как вычеркнуть свое первое чувство? Разве это возможно? Шло время, и ничего не менялось. Тогда я стала строить далеко идущие планы по завоеванию Мити.

Какая глупость, только в юности можно так упорствовать. Обошлось мне это недешево. Опустилась я на землю очень не скоро. Сейчас сижу на грязной мокрой скамейке и боязливо перебираю запыленные цветные камушки своей дороги.

— Лерочка, я не понимаю, что с тобой происходит? — однажды спросила мама, присаживаясь ко мне на диван.

— Мамуль, ты зря беспокоишься. Я хорошо подготовлюсь к поступлению.

— Я не об этом. Ты никуда не ходишь. Ни с кем не общаешься. И вздрагиваешь от каждого телефонного звонка. Что произошло на даче?

— Да ничего особенного. Не о чем говорить.

— Думаешь, я не вижу, что ты влюбилась? Может, я смогу помочь? Поговорим, и легче станет.

— Мам, нечего рассказывать. Так, одни бредовые мечтания.

Не могла же я поведать маме, что ее дочь собирается вылавливать своего Ромео, подстерегать и навязываться. Я даже себе не очень признавалась в этом.

— Ну и хорошо, я надеюсь на твое благоразумие и девичью гордость.

Как после таких слов признаться в своих замыслах.

Каждый день я пыталась отыскать Олькин телефон. Вот идиотка, записала на каком-то клочке и теперь, где его искать… Я продолжала свои бесплодные поиски и не сразу откликнулась, когда мама позвала меня к телефону. «Небось кто-нибудь из одноклассников приглашает прогуляться», — недовольно думала я, готовая в очередной раз отказаться, и вдруг услышала в трубке:

— Ну здравствуй, душа моя.

— Ленка, привет. Как я рада! — «Душой» меня называла Леночкина бабушка. А теперь вот и Ленка, с ее легкой руки. Я действительно была рада слышать Лену. Теперь мне не надо искать Олькин телефон, у Лены он наверняка есть.

— Ты куда пропала? — обиженно спросила подружка. — Уехала, даже не попрощалась, я страшно обиделась. Но сейчас уже все прошло, — беззаботно засмеялась она. И, не давая мне оправдаться, продолжала: — Хочу пригласить тебя на день рождения. В следующее воскресенье. Ты ходишь в гости? Может, у тебя только занятия на уме или еще что?

— Конечно хожу, спасибо за приглашение.

Я не стала спрашивать об Оле, надеялась, что ее Лена обязательно пригласит, а нечаянная встреча даже лучше. Мы болтали несколько минут, только положив трубку, я поняла, что мы обе ни словом не обмолвились о нашей подруге Ольге. Первым порывом было перезвонить, но мне показалось это неудобным.

Неделя прошла ужасно. Моя рассеянность достигла высшей точки. Даже мама, которая обычно прощала все мои закидоны, в конце концов обиделась. К счастью, я сумела взять себя в руки и мы помирились. В воскресенье, купив подарок, я отправилась к подруге. У меня совсем недавно появились первые джинсы. Из-за своей фигуры я долго вообще не носила брюки, но тайно лелеяла мечту о джинсах. За последние полгода я похудела, и мама достала мне женские джинсы, голубые, с разводами. Они назывались «Wash look». Это было настоящее счастье. Таких не было ни у кого. И ничего, что стояла зима, а джинсы летние. Зато модно. Я была полна надежд.

— Ой, здорово, — удивленно вскинула брови именинница. — Я бы тебя не узнала. Ты что, на диете сидела?

Я, будто не слыша язвительного вопроса, поздравила подругу, вручила подарок. Ну дальше все как полагается. На вечеринку собрались все наши летние друзья. Судя по их общению, они встречались не только летом. Понятно, они же росли вместе в академическом поселке. И что вдруг Ленка решила меня пригласить? И где Ольга? Я чувствовала себя не очень комфортно. Когда мы сели за стол, моим соседом оказался какой-то молодой человек. Я уже собралась было знакомиться, как он заговорил, и я поняла, что это наш дачный приятель Саша. Просто я его не узнала. Он стал очень длинным юношей и несуразно размахивал руками. Даже голос у него изменился, он страшно басил.

— Давно тебя не видел, Лера. Вот хорошо, что ты пришла.

— Да, я тоже рада всех видеть. А ты вырос и изменился.

О чем говорить дальше, я не знала. Стало неловко.

— Ты в десятом классе? — продолжил Саша не клеящийся разговор. — Будешь поступать в этом году?

— Да, как и ты, наверное. А ты куда собираешься?

— Уже поступил. Во МХАТ, на постановочный.

Я встрепенулась. Театральный — это уже теплее. Почему-то мне казалось, что все, кто учится в театральных и музыкальных ВУЗах, хорошо знакомы между собой. А уж такую звезду, как Митя Шабельский, конечно, знают все. Саша нудящим голосом бубнил, что хочет быть театральным художником и что если мне интересно, то он покажет свои работы. Его предложение не возбудило особого интереса, но я подумала, что он может знать про Ольгу. Ее загадочное отсутствие и неупоминание даже ее имени было странным.

— Саш, а ты Ольгу Шабельскую помнишь?

— Да не очень, — покраснел он.

— Ты что? Мы же все время втроем ходили — Ленка, Ольга и я. Ну, такая рыжая, кудрявая, — пыталась я оживить Сашкину память.

— А, да, — нехотя отреагировал он.

— Почему ее нет?

— Я точно не знаю. По-моему, Лена с ней поссорилась. Я не интересовался. Лер, ты слышала, что я тебе до этого говорил?

— Конечно, конечно. Ты извини меня, я выйду на минутку.

Я быстро поднялась из-за стола и пошла на поиски хозяйки. Во всех комнатах кучковались и жались парочки, вяло переминаясь и мацаясь под музыку. «Если это взрослый день рождения, то мне он не по вкусу», — сделала я вывод.

Лену я нашла на кухне. Она стояла одна и курила.

— Ты куришь? — изумилась я.

— Я еще и пью.

Она демонстративно схватила бокал и сделала большой глоток.

— Что-то случилось?

— Ничего. Твой Сашечка пришел, а мой Петечка, который должен был прийти вместе с ним, — нет.

— А кто это — Петечка? Я не помню.

— Ты его не знаешь. Сашка у нас в поселке живет, а Петя его друг, он к нему приезжал.

— Понятно… Лен, извини. Я тебя отвлеку от важных дел. А где Оля?

— Какая?

— Шабельская.

— Не знаю. Я ей не звоню. У них там убийство произошло. И мне не очень хочется в это вникать.

Поняв, что Лена сама или по приказу родителей прекратила общение с близкой подругой, я решила ничего не выяснять, но не выдержала и спросила:

— А у тебя ее телефон есть? Все-таки надо узнать, что там происходит.

— Ой, скажите пожалуйста, какая ты душевная. Да тебя Митька небось интересует. Так его все равно нет. Он в Италию уехал. Ты лучше на Сашу ориентируйся.

— Дай мне телефон, пожалуйста, — попросила я. — А Сашу можешь себе взять на время. Вместо Петруши.

— Хорошо. — Леночка вдруг как-то сникла. — Ты понимаешь, мои предки не желают вмешиваться в эту непонятную историю. Я ничего в общем-то не знаю. Ты когда Ольге звонить будешь, скажи, что я… ну ты поняла…

Я поняла. Меня саму совесть заела. Как осуждать Лену, если я сама хороша, за полгода ни разу не явилась. Только гадала и злилась на подругу. А там…

Я вернулась в гостиную. За столом сидел один Сашечка и поглощал еду. Нисколько не огорченный своим одиночеством, он сосредоточенно выбирал, что еще попробовать. Так как уходить было рано, а особо интересных занятий не предвиделось, я подсела к нему. Он тут же перестал жевать и вскочил, предлагая потанцевать. Танцевал он, мягко говоря, неважно. Кроме того, страшно мешала разница в росте. Моя голова находилась где-то у него под мышкой. Выныривать оттуда было неловко и больно, так как каждый раз Сашка, извиняясь, бил меня локтем по голове. Мы походили на комическую пару Пат и Паташон. Я решила прекратить мучения и перейти к сольному исполнению. Я хорошо танцевала и чувствовала себя в музыке весьма свободно. Начав скромненько на обочине танцующего круга, быстро продвинулась в центр и стала выделывать такие па, что завела всю компанию. Пропрыгав несколько танцев подряд без остановки, как будто нашла, наконец, выход застоявшейся энергии и угомонилась, решила, что все возможные в данной ситуации удовольствия получила, пора отчаливать. Выбираясь из круга, я увидела Сашку, он стоял с открытым ртом и безвольно повисшими руками.

— Ты потрясающе танцуешь, — произнес он восхищенно. — Тебе надо на актерский. Обязательно примут.

Саша задел самое больное, что заполняло мои бессонные ночи вопросами «что делать?» и с чего начать?».

— Спасибо тебе, но я поступаю в иняз.

— Впереди еще полгода. Успеешь подготовиться. Я могу тебя поводить по театрам. Места, конечно, будут не очень, но все равно, если интересная постановка, то можно и постоять. У меня почти во всех известных театрах знакомые билетеры.

— Да нет, спасибо тебе большое. А сейчас я пойду домой. Уже поздно.

Саша вызвался меня проводить, и я была этому рада. Лена жила в академических домах на Ленинском проспекте, мне же нужно было в центр. По темной Москве одной и страшновато, и скучно. Всю дорогу он посвящал меня в загадочный мир театра. Я слушала с большим интересом, понимая, что эта отрава все больше проникает в мою кровь и опасения моей мамы становятся реальностью.

— Ты что больше любишь — трагедию, драму или…

— Люблю музыку, — отчасти соврала я, отчасти сказала правду.

Если уж я изменила маминой мечте, надо, по крайней мере, осуществить свою. Пока Митя учится в Италии, я могу стать классным специалистом. Все-таки начало музыкального образования у меня есть.

— Хорошо, я тебя свожу на одно очень интересное представление…

— В Большой?

— Нет, в маленький, — засмеялся Саша. — Сама увидишь, не пожалеешь.

Я была разочарована и уже хотела отказаться, но любопытство пересилило, и я благосклонно кивнула головой.

Наконец мы добрались до моего дома, Сашка топтался и все не мог попрощаться. Я тоже не знала, как закончить нашу прогулку, Удивительно, как я была эмоционально и сексуально неразвита в то время. Мне даже в голову не пришло, что он хочет меня поцеловать.

— Ты дашь мне свой телефон? — продолжая выразительно смотреть на меня и поглаживать мою сумочку, спросил мальчик.

— Конечно, записывай, — с облегчением сказала я.

— Я запомню.

Я продиктовала свой номер и открыла дверь подъезда.

— Ну все, я пошла, а то мама будет волноваться.

Эта защитная фраза всех молоденьких девочек, которые выставляют заслон на пути нежеланных поклонников, не раз спасала и меня. Наконец мы расстались и я вернулась к своим мыслям. Сейчас уже поздно, но завтра обязательно позвоню Ольге. Я испытывала жуткую неловкость, но мою решимость это не охладило, и я стала про себя репетировать речь со всеми извинениями и объяснениями, подходящими к случаю.

На следующий день, после школы, как только влетела в квартиру, сразу же рванула к аппарату. Долго никто не отвечал, и я уже хотела положить трубку, как вдруг послышалось настойчивое «алле, алле». Я почему-то испугалась, но, услышав еще раз «говорите», робко произнесла:

— Оля, это Лера.

Я ожидала справедливой отповеди подруги.

— Я очень рада, что ты, наконец, позвонила, — повзрослевшим и полным достоинства тоном сказала Ольга.

Наступила неловкая пауза, грозившая превратиться в окончание неначатого разговора.

— Лера, можешь приехать. Да нет, прийти ко мне, мы же недалеко живем, я на Маяковке.

— Когда?

— Да хоть сейчас.

У меня был запланирован урок, но отказаться от приглашения Оли было просто невозможно. Я позвонила своей преподавательнице и после коротких переговоров полетела на Маяковку, обдумывая на ходу, что можно спрашивать, что нет и с чего начать разговор?

В мозгах крутились различные фразы, подходящие к этому случаю. Вдруг я спохватилась, что дома могут быть еще члены семьи, например бабушка, и надо бы что-нибудь принести к чаю. Во всяком случае, меня так учила мама. Затормозив у булочной и наскребя несколько рублей мелочью, купила печенье, Дом, который я искала, находился на задворках гостиницы «Пекин». Несколько раз обойдя здание и уже отчаявшись, я увидела мужчину, выходящего, как показалось, из стены дома, а на самом деле из нужного мне подъезда. Взлетев на третий этаж, отдышалась и только после этого позвонила. Ольга открыла сразу, как будто стояла за дверью. И мгновенно начала говорить:

— Чудно, что ты наконец появилась. А то меня совесть гложет. Я обещала передать тебе кое-что.

— Извини, что я исчезла. Не знала, как правильно себя вести в такой ситуации.

— Видимо, не ты одна. Потому что испарились почти все знакомые. Ну да Бог им судья, как говорит бабушка.

Ольга очень изменилась за полгода. И пучок, который она теперь носила на затылке, и манера говорить делали ее взрослее сверстниц года на четыре. «Бедная, сколько ей пришлось пережить», — подумала я, вполуха слушая о друзьях семьи.

— Оль, а как Эва и… — замялась я, — Руфа себя чувствуют?

— Как раз по этому по поводу я и хотела с тобой встретиться. Когда Даню забирали, он ушел передать записку, в которой просил меня обязательно поговорить с тобой. — Подружка говорила таким обыденным тоном о событиях, от которых у меня волосы шевелились. — Он убедительно просил, нет, он даже настаивал, чтобы ты заботилась о Руфе. Так что давай звони ей.

— Как ты себе это представляешь? Через полгода вдруг объявлюсь и начну проявлять заботу… Глупо…

— Хуже, если ты не выполнишь последней просьбы Данилы, — настаивала Ольга.

— Что ты имеешь в виду? — похолодела я.

— Ну… так полагается. Нельзя отказывать в просьбе осужденному.

— Если бы ты объяснила, что тогда произошло, я хотя бы представляла, как себя вести.

Ольга съежилась и посмотрела на меня глазами больной собаки.

— Лерочка, я не в состоянии заново все это переживать. Лучше, если ты у Руфы спросишь. Она что сочтет нужным, то и расскажет. Это все-таки семейная тайна.

— Ну да, просить меня опекать старушку можно, а рассказать правду мне нельзя.

— Не обижайся. Я вообще не поняла, на чем основано обвинение.

— Ну хорошо, сама разберусь. Давай номер, буду звонить, — решительно сказала я, а сама подумала, накручивая диск телефона: «Данилу небось совесть замучила. Ведь Руфа его так любила. Наверное, теперь она и слышать о нем не хочет. А меня отдает на заклание. Обрек меня на такую…»

Я не успела додумать, как услышала скрипучий, но бодрый голос старой актрисы:

— Руфина Константиновна слушает.

— Здравствуйте, Руфочка, — пролепетала я, решив, что она сейчас меня пошлет…

— О, пропащая душа, — радостно откликнулась дама. — Когда приедешь? Я же тебе много раз говорила, что ты всегда желанная гостья в моем доме.

Я опешила до немоты, такого оборота никак не ожидала и опрометчиво кинулась навстречу Руфиному призыву:

— Хоть сейчас!

— Сейчас не обязательно, — засмеялась Руфа. — Лучше в выходные. Пойдет?

— Очень даже.

Когда я положила трубку, силы оставили меня.

— Ничего не понимаю. Она не ругалась, не обиделась. Потрясающая старуха.

— Ее никто не поймет, — вздохнула Ольга. — Что ею движет, как она поступит… Но я рада, что вы помирились. Посидишь еще или пойдешь?

Мне показалось, что Ольга немного нервничает и не очень стремится продолжать беседу.

— Нет, я пойду. Созвонимся.

— Да, обязательно.

Домой я возвращалась кружным путем, шла медленно, размазывая грязные снежинки под ногами. Почему никто из Шабельских не объясняет подробности этой истории? Какая страшная тайна кроется за этими недомолвками? Неужели правда так ужасна, что стыдно говорить об этом даже с близкими людьми? Как мог Данила так поступить? Что подвигло молодого мужчину из приличной семьи и с благополучной судьбой на такой жуткий поступок? Каково же его близким? Как им теперь смотреть окружающим в глаза?

Мне было шестнадцать лет, когда я впервые столкнулась с криминальной жизнью. Как вести себя, как оценить происходящее, я не понимала. Для девочки из нормальной семьи ситуация казалась почти фантасмагоричной. Кто же знал, что через несколько лет такая жизнь покажется обыденной и вполне понятной и привычной, а тогда…

Мысли путались, пугали меня своей чудовищностью. Я довела себя до такого состояния, что боялась войти в подъезд. Такое состояние возбуждения и страха бывает только в детстве, когда детишки собираются и рассказывают страшилки, доводя себя и друг друга до обморочного состояния. Чтобы выйти из этого транса, мне пришлось вслух несколько раз произнести «бред», и только тогда я вступила в темное парадное.

Дома я с тоской посмотрела на бесконечные ряды учебников и решила сегодня не заниматься вообще. Конечно, это может закончится двойкой, которая мне совсем некстати, но пересиливать себя не хотелось. Я позвонила Саше.

— Привет, это Лера, если ты еще помнишь.

— А я тебе звонил. Телепатия, — обрадовался он.

Я молчала, считая, что достаточно того, что я позвонила, теперь он сам должен что-нибудь предложить. Саша и предложил:

— Помнишь, я обещал сводить тебя на спектакль. Так вот, сегодня как раз будут его играть. Пойдем?

— Да, — моментально согласилась я.

Мы условились встретиться на Поварской улице. Я никогда не посещала авангардных подвальчиков. Точнее сказать, я даже не подозревала и не знала об их существовании. Мой интерес был неподделен, ведь это мир, в котором так или иначе вращается Митя. Значит, я должна знать его досконально. Я почувствовала неловкость перед Сашей, но только на долю секунды.

— Ты не пугайся, мы сейчас углубимся во дворы, там темно и скользко, — сказал он.

— А чего мне бояться? Что ты меня заведешь, как Сусанин поляков, и бросишь одну? — Я усмехнулась.

— Нет, конечно, но вид у театрика очень непрезентабельный. Там даже вывеска отсутствует. Многие поэтому сторонятся, считая, что театр — это почти храм и там должно быть все парадно и красиво.

— Ну если честно, я тоже так думаю. Разве это плохо?

— Безусловно, нет. Но ты же никогда не была на такого рода зрелищах.

Пока мы петляли по старым проходным дворам, Саша терпеливо приобщал меня к миру подпольного искусства:

— Авангард мало кому понятен, но именно он движет миром, все, кого не устраивает существующий порядок вещей, стремятся выразить это через новые формы, чтобы достучаться до умов людей, — говорил Саша, уйдя немного вперед и увлеченный своей лекцией, не замечая этого. Я уже была не рада, что согласилась на такое путешествие. Наконец молодой человек опомнился и догадался взять меня под локоть, чтобы я могла дойти, не сломав себе шею, и насладиться запрещенным плодом. Я тогда ничего не знала об авангарде. Мне казалось, что он тесно связан с кубизмом, футуризмом и разными другими «измами», которые лично меня не только не увлекали, но даже пугали. Теперь я не имела права ограничивать свои знания и впечатления только романтическими мелодрамами, и, снова вспомнив Митю, я самоотверженно начала спускаться по обледенелым ступенькам в подвал жилого дома. Обшарпанная узкая дверь и условные знаки непонятного содержания не вызывали у меня доверия. Вот в таком скептическом настроении я пришла в зальчик, где должна была произойти моя первая встреча с прекрасным. Я была уверена, что вечер пропал, и приготовилась к тяжелому испытанию. Несмотря на художественную неопытность и полную неосведомленность, я предполагала, что это будет некое действо из тяжелой современной жизни, решенное в жесткой, спорной манере. Опомнилась я лишь через полтора часа, обнаружив сияющую улыбку на своих устах и слезы в глазах. То, что я увидела, не было похоже ни на оперетту, ни на оперу, ни на балет. В то же время все это присутствовало в этом современно-старомодном сентиментально-ироничном представлении.

— Что это? Кто это сделал? Это потрясающе, — захлебывалась я, вцепившись в Сашку.

— Это кабаре. Слышала? — величественно вопрошал мой проводник в искусстве.

— Ну слово слышала. А почему в подвале? Это же должны увидеть все, — изобразила я земной шар руками.

— Никто не разрешит. Официальное искусство нашей страны не признает такой легкомысленный жанр. Спасибо, что отсюда еще не выгнали.

— А кто же осмелился на эту запрещенку? — испугалась я за себя и за того человека, который создал, на мой взгляд, шедевр.

— Лерочка, спектакль поставил Даня Шабельский. Его имя, естественно, не афишируют.

Слова Саши потрясли меня еще больше, чем сам спектакль. Как мог мрачноватый, замкнутый, обвиненный в убийстве Даня создать столь радостное, изящное, феерическое зрелище? Делиться своими мыслями я не стала, мне казалось, что Саша не согласится с моей оценкой характера Дани, а терять недавно обретенного приятеля мне не хотелось. У меня закралось смутное подозрение, что я не совсем права. Возможно, удастся все это обсудить с Руфой.

— Ты что затихла? — потянул меня за шарфик Саша.

— Перевариваю увиденное. Саш, а он успел еще что-нибудь поставить?

— Да. В академических театрах. Только все спектакли после ареста сняли. Многие так и не увидела широкая публика. Очень уж нестандартное мышление у постановщика. Считали, что он просто ерничает и издевается над нашей действительностью, подменяет смысл, особенно в классике, смещает акценты, — выдал грустную тираду мой наставник.

— Это из какого-то официального документа? — спросила я.

— Почти. Так что, считай, сегодня тебе страшно повезло.

— Да, теперь уж не скоро увидим новенькое, — подвела я итог нашему разговору.

Мы болтали о прекрасном, о том, куда еще можно пойти в ближайшее время, но мысли мои все время возвращались к увиденному, которое никак не соответствовало моему восприятию Данилы. Впервые я почувствовала, что резкие огульные суждения подвели меня. От этого на душе было очень неспокойно.

— Саша, я буду поступать в театральный, — неожиданно сказала я и вся вытянулась в струнку, будто давала клятву. Решение было поистине судьбоносное.

Я впервые тогда произнесла эти слова всерьез, возложив на себя и на Сашу определенные обязательства. Он очень ответственно отнесся к моему решению. Принялся таскать по всяким выставкам, театрам, домам творчества, проверял, много ли запомнила из книг, которые он велел читать.

Сашечка, как плохо, что сейчас не можешь быть со мной, мой верный дружок. Страшная жалость и страх захлестнули меня. Мой лучший друг уже никогда ничему меня не научит, не заслонит от неприятностей. Его просто нет. И из этой истории мне придется выбираться самой. Я мужественно попыталась вернуться назад к дням юности.

Объявить маме о твердом решении уйти в искусство я не рискнула.

Параллельно с просветительской миссией Сашка еще пытался охмурить меня. И ему это почти удалось. Все подружки «всерьез» встречались с молодыми людьми и считали меня синим чулком. Такая малопривлекательная характеристика меня не устраивала. Я посчитала, что свою первую романтическую любовь я пережила. Митя далеко и, возможно, никогда не вернется. Это привело к нескольким поцелуям и неуклюжим объятиям в холодных подъездах, которые находились на нашем с Сашкой пути от его дома к моему и обратно, и так несколько часов подряд. С тех пор я терпеть не могу ни зиму, ни стук дверей в подъездах. Всегда втягиваю голову и закрываю глаза. Мои амурные дела могли закончиться чем-то более серьезным, если бы я наконец не добралась до Руфы. Правда, мы встретились не в конце обещанной недели, а только к концу месяца. То она не могла, то я. Меня уже беспокоило, что пусть и не по своей воле я нарушаю обещание выполнить просьбу Данилы, как вдруг раздался звонок и веселый голос Руфины Константиновны объявил:

— Пора бы тебе появиться. Боюсь, что не узнаю тебя, моя милая. Так давно обещаешь прибыть. Но сейчас не сможешь отказать старухе. У меня день рождения. Так что, будь любезна, появись.

— Руфочка, — закудахтала я, — но ведь вы же сами…

— Перестань, ну что мы будем считаться. Я, если ты помнишь, очень люблю цветы. Даже в горшках. Других подарков не надо. Ну, все. Я тебя жду.

Я была рада приглашению, но совершенно не знала, как объяснить маме, к кому я иду. Начинать рассказ с начала не хотелось, а врать — тем более. Решила сказать правду, но не всю.

— Мамочка, — налетела я на усталую родительницу, — я иду на день рождения к замечательной даме. Я познакомилась с ней на даче. Она старая актриса и очень интересный человек.

Мама насторожилась, у нее, видимо, всколыхнулись опасения относительно театрального института.

— Ты не бойся. Если хочешь, я потом тебя с ней познакомлю. Только я не представляю, что дарить. Что-то ведь надо?

— Я уверена, что лучше всего книгу о какой-нибудь знаменитой актрисе.

— Здорово! — обрадовалась я маминой сговорчивости, но не в обиду маме будет сказано, оказалось, что худшего подарка нельзя было придумать.

— Что это? — спросила именинница, принимая у меня из рук горшок с цветами и сверток.

— Воспоминания Ермоловой, — гордясь интеллигентностью подношения, отрапортовала я.

— Зачем они мне? У меня своих воспоминаний не меньше. И пожалуй, они даже ярче. Она все время думала о творчестве, а я о красивой жизни.

— Но она же великая актриса!

— Неужели? Это кто сказал?

— Ну, все знают.

— Просто о ней написали, а обо мне нет. Ну и что? Сейчас это уже ни для нее, ни для меня не имеет значения.

Смутившись, я вошла в комнату, готовая приветствовать спокойно-доброжелательные морщинки Руфиных гостей. Вместо ожидаемого, я увидела раскрасневшиеся молодые лица, обращенные к сидящему в центре стола гитаристу. Руфа подтолкнула меня к столу. Я тихо села и стала оглядываться. Вскоре обнаружила, что всех этих людей я видела на сцене подвальчика. Открытием я спешно решила поделиться с хозяйкой и уже собралась идти на кухню…

— Вы Лера, насколько я понимаю, — мрачновато констатировал неприятный мужчина, оказавшийся моим соседом.

— Да, а откуда вы меня знаете?

— Я вас не знаю. Просто остальные, кажется, пришли, ждали Леру, вы последний гость, поэтому я и решил.

Мой собеседник сильно отличался от всех присутствующих. Вид у него был пожухлый, костюм немодный и пропахший антимольным порошком. Только глаза выделялись в сером облике. Под внимательным взглядом мужчины становилось неуютно, кусок застревал в горле. Интересно, кто он такой?

— Вы тоже из театра? — облекла я свой вопрос в вежливую форму.

— Я просто гость, проездом…

Ответ, естественно, требовал пояснения, но я была уверена, что продолжения не последует, замолчала и стала искать лица старых знакомых. Обнаружила только Эву, которая восседала в самом центре. Она задорно подпевала молодым голосам, притопывая ногами и выстукивая ритм пальцами по столу. Понимая, что мне не добраться со своими приветствиями до разошедшейся старушки, я отправилась на кухню. Ссутулившись, с зажатой в напряженных пальцах сигаретой, у окна за занавеской схоронилась хозяйка. Мне показалось неудобным влезать в ее молчание… Я растерялась.

— Заходи. Ты что-то хотела, Лерочка? — дрожащим голосом поинтересовалась Руфа.

— Как вы услышали, что это я?

— Ты забыла, что у меня абсолютный слух. И несмотря на возраст, я еще не оглохла, — обретя былую сварливость, объяснила старая дама. — Ты ведь что-то хотела узнать?

— Да, но мне неудобно спрашивать.

— Неужели ты хочешь лишить себя радости узнать сплетни, а меня лишить возможности тебе сообщить и прокомментировать их соответствующим образом?

— А где ваши родные? — отважилась я.

— Кого ты имеешь в виду? Митя, как тебе известно, в Италии. Сын мой прячется в складках шопенки у Анны, остальные здесь.

— И как дела у Мити? — решила я продолжить безопасную тему.

— Хорошо, пишет каждую неделю. Ты представляешь, он оказался гораздо лучше, чем я о нем думала.

— Я всегда говорила, что вы его недооцениваете…

— Он оказал мне такую поддержку, так сражался за своего брата, я уже даже надеялась на победу. Но Данила сам почему-то мешал, он не давал возможности себе помочь, — сердито проворчала Руфа. — Ничего до сих пор не понимаю. Не верю, что он был способен совершить такой жуткий, безумный поступок. Но я ничего не могу доказать. У меня не хватает аргументов. Даня полгода вообще не писал, только сейчас мне привезли первое письмо, и оно тоже какое-то странное. Такое впечатление, что он всем доволен. На следствии все время молчал, полгода не писал и вдруг такое «радостное» послание.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Пока не знаю. Но ты права. Что-то делать надо. Время уходит. Ну хватит об этом. Ты по-прежнему влюблена в Митьку? Хочешь почитать его весточки?

— А это удобно?

— Они больше всего напоминают записки географа. Не знаю уж, как он учится, но от итальянских красот в полной эйфории. Кстати, он даже передавал тебе привет. Возможно, вдали от родины в нем проснулись человеческие чувства.

— Руфочка, а можно мне написать ему? — неожиданно спросила я.

— Естественно, это не запрещено, — усмехнулась Руфина Константиновна.

Мне показалось, что она хотела еще что-то сказать, но передумала. Я собралась попросить итальянский адрес и тихонечко отвалить, но тут резко открылась входная дверь и, пыхтя, в прихожую ввалились Маша и Ольга, нагруженные сумками.

— В следующий раз пусть сами за добавкой бегут. Неподъемные корзинки-то, — раздраженно заявила бывшая молочница.

— Привет, Лер, хорошо, что ты пришла. Хотела с тобой повидаться. А то в последний раз все как-то скомканно получилось, — начала было говорить Ольга, но Руфа ее перебила:

— Девочки, Маша будет убирать со стола, я подам десерт, а вы мойте посуду.

Мы принялись за дело. Оказавшись наедине в небольшом кухонном пространстве, вяло перекидывались репликами и никак не могли перейти что-то разделявшее нас.

— Лера, я буду, наверное, поступать в театральный, — неожиданно сказала Ольга.

— Да? На театроведческий или постановочный?

Я помнила, что подруга хорошо рисует.

— Нет. В том то и дело, что на актерский, — шепотом раскрыла важный секрет приятельница. — Но, кроме Руфы, этого никто не знает.

— А почему? Твои разве против?

— Точно не знаю, но у меня есть подозрение, что да. Не хочу лишних нервов.

Я не стала рассказывать свою аналогичную историю, так как еще не решила, что стану говорить маме. Из прихожей послышались приглушенные голоса.

— Руфина Константиновна, — басил мой сосед по столу, — думаю, нам стоит попытаться. Надо пробовать. Он недолго продержится на таком надрыве. Ему нужна очень серьезная поддержка.

— Может, он что-нибудь вам сказал? Почему молчит? Почему не ищет оправдания?

— Ничего определенного. Только то, что у него есть веские причины ни о чем не говорить. Никому. Он должен сам во всем разобраться. А вот в чем — не знаю.

— Может, мне стоит к нему съездить?

— Не думаю. Ему очень тяжело видеться с вами и ничего не говорить. Возможно, ему лучше одному, пока он не разберется. Но вызволить его надо. Так что ищите улики, а я помогу.

После мгновенной тишины хлопнула входная дверь и озабоченная Руфа вернулась на кухню.

— Девочки, пойдемте к столу пить чай.

— Да вы же его еще не накрыли, — проворчала Маша.

Руфина рассеянно кивнула, и Маша, поняв, что хозяйка «не в себе», пошла сама «устраивать сладкое». Мы с Олькой отправились следом. В комнате по-прежнему было шумно и дымно. Посидев еще полчаса, я собралась уходить. Заглянув на кухню, я обнаружила хозяйку, пишущую что-то на листке.

— На, это Митин адрес, — сказала Руфа, протягивая мне листок. — Если станешь писать, передай, что у нас все хорошо. Подробности ни к чему, зачем его волновать.

— Так ведь я и не знаю ничего. Вы же не рассказываете. И меня это очень, ну так сказать…

— Раздражает. Лерочка, это долгий разговор, не сейчас, — мягко проговорила Руфа.

— Ну вот, опять. Я же чувствую, что происходит что-то ненормальное, неправильное. Я волнуюсь. А помочь не могу.

— Перестань ныть! — сухо одернула меня старая дама. — Я же тебе ясно сказала, что пока мне нечего сообщить. Если понадобится твоя помощь, я обязательно обращусь, уж не сомневайся.

Я хорошо помню тот странный вечер с удалым весельем сидящих за столом и жутковатой аурой тревоги и беспомощности на кухне. Мне казалось тогда, что мы все ходим где-то рядом с истиной. И даже кто-то из присутствующих ею владеет. Но кто? И почему этот кто-то ее скрывает от всех? Пир во время чумы — именно эти слова пришли мне в голову, когда я покидала дом своей престарелой приятельницы.

Я поняла, что дальнейшие расспросы абсолютно бессмысленны, и предпочла ретироваться до лучших времен. Маша копошилась в соседней с прихожей комнате и гневно причитала, что гости-то скоро уйдут и останется только грязь, дым и…

— И какое может быть веселье, если человек в тюрьме. В доме повешеного не говорят о веревке, — были последние слова, услышанные мной, когда я прикрывала входную дверь.

Прелестные песни, которые пели гости, были слышны и во дворе. Слова из-за отдаленности сливались и становились похожими на иностранный язык. От этого казалось, что я нахожусь где-то в прекрасной Италии, и Митя плывет вместе со мной по каналам.

— А есть в Милане вода и гондолы? — вслух спросила я.

И сама себе ответила:

— Кажется, это в Венеции.

— Безусловно, — тихо засмеялись рядом со мной.

Вскрикнув от неожиданности, я увидела моего соседа по столу.

— Нехорошо подслушивать, — укорила я противного мужика.

— А разговаривать вслух хорошо. У вас это часто бывает? — дразнил меня дядька.

— Это не ваше дело. Что вы здесь делаете? Вы кого-то ждете?

— Возможно. Вообще-то нет. Я просто давно не гулял по старым московским дворам. Вот стою, дышу. Можно?

— Почему вы меня спрашиваете? Я не против, — не нашла я более умного ответа.

— Давайте познакомимся. Меня зовут Андрей Сергеевич.

— Это потрясающе, — вскинув голову, сказала я, — но вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся, и кроме того, мама учила меня не знакомиться на улице.

— Вы надменная, да? Это пройдет. А увидимся мы обязательно. Все возвращается на круги своя.

— В каком смысле?

Меня раздражал его поучающий тон.

— В любом, но тебе это пока недоступно. А ты действительно занятная девочка, Лера, — продолжал веселиться дядечка.

— Ну вот и здорово. Вы физиономист. Так быстро людей раскусываете.

— Это не мое мнение, орешек.

— А чье?

— Давай я тебя провожу. Все равно гуляю. А так сохраннее будет.

Намечалась странная традиция — меня берутся провожать малознакомые люди. Только этот фрукт вряд ли станет моим другом. Не нашего поля ягода. Я перекинулась всего несколькими фразами с незнакомцем, а у меня уже сложилось мнение, что нам будет трудно найти общий язык. Правда, он его и не искал. Мы шли молча, и чувствовала я себя неуютно, так как все время ощущала пристальный насмешливый взгляд из-под дорогой шапки. Меня это напрягало, и я умышленно пошла быстрее, чтобы поскорее расстаться с компаньоном.

— Пути Господни неисповедимы, — неизвестно зачем произнес Андрей Сергеевич крылатую фразу.

— Вы о чем-то конкретном?

— Я всегда очень конкретно выражаю свои мысли. А ты молчишь, потому что тебе нечего сказать или стесняешься?

— Я не знаю, — честно призналась я.

— Ты давно знакома с Шабельскими?

— Не очень, с лета. А вы?

— У меня сложнее. Я их вроде хорошо знаю и в то же время вообще не знаю.

Расспрашивать я не стала, понимая, что из этого субъекта нелегко вытянуть информацию. При всей его обаятельной коммуникабельности он мне показался человеком замкнутым и крайне осторожным. Делиться сведениями Андрей Сергеевич, по-моему, не собирался.

— А Руфину Константиновну вы тоже впервые видите?

— Да, но я о ней наслышан. И она полностью оправдала мои ожидания. Скажи, Лера, ты же слышала разговор в коридоре?

Я растерялась от поворота разговора на триста шестьдесят градусов. И скорее всего поэтому не соврала.

— Да, но было хорошо слышно. А что, это секрет?

— Смотря от кого. От тебя, наверное, нет, но об этом лучше с Руфой поговори.

— И вы туда же. Все говорят одно и то же — спроси у Руфы.

— И что же тут удивительного? Это ее семья и ее право быть откровенной, посвящать в проблему или нет.

— Но вы же в курсе?

— Я не стану сейчас с тобой обсуждать ничего. Возможно, позже и понадобится твоя помощь, но не сейчас.

Андрей Сергеевич нахохлился и замкнулся, став опять неприветливым, неприятным дядькой.

— Ну и пожалуйста, только если ко мне обратятся за помощью, то я…

— То ты ее непременно окажешь. Я в этом не сомневаюсь. Иначе…

— Что? — вдруг испугалась я не на шутку. Взгляд и жесткое выражение лица приковали меня к месту, и мне очень захотелось немедленно оказаться как можно дальше от Андрея Сергеевича, да еще и под одеялом.

— Что будет? — с ужасом спросила я.

— Иначе он пропадет.

— Кто?

— В свое время узнаешь, Лера. Ты не бойся. Я не хотел тебя пугать. Просто разучился разговаривать с молодыми дамами, — извинился Андрей Сергеевич.

Этот «милый», «мягкий» тон ничуть меня не успокоил. Опять возникло ощущение, что от меня скрывают что-то очень важное, и это должно роковым образом повлиять на мою молодую жизнь.

— Лера, ты меня извини, но мне нужно в этот переулок. Ты ведь дойдешь сама? Ты же храбрая девочка, как я понял. Ну, пока. Еще увидимся.

Андрей Сергеевич быстро свернул за угол.

— Надеюсь, что нет, — мрачно бросила я ему вслед.

Я была в двух шагах от своего дома, но идти туда не хотелось. Было не очень поздно и не холодно. В скверике, на природе, даже в центре города думалось лучше. Тишина и предвесеннее капанье сосулек настраивало на лирический лад. Я решила сочинить письмо Мите. Послание должно быть особенным, изысканным, изящным, язык оригинальным, мысли взрослыми и взвешенными. Я перебрала в уме все эпитеты и синонимы, и вообще весь известный мне словарный запас русского языка, и пришла в полнейшее отчаяние. Ни тонкости ума, ни изощренности мысли не получилось. И в принципе, что я хочу ему написать, о чем? Все это умещалось, к моему сожалению, в трех хорошо известных словах: «я тебя люблю» или «я тебя жду». Наверное, сначала надо почитать Митины письма бабушке… Но ведь они ко мне не относятся. Какие выводы я смогу сделать из переписки бабушки и внука? Признав свою серость и неумелость, я готова была разрыдаться от отчаяния.

Мужественно приняв решение отправиться домой и все-таки прочитать Митины послания, я соскочила со спинки промерзшей скамейки и побрела к подъезду, продолжая мучительно подбирать и отвергать фразы.

— Хорошо, что ты не поздно. Мне завтра рано вставать. У тебя все в порядке, надеюсь? — улыбнулась мама.

— Не волнуйся, ложись. Я тоже скоро, — в ответ улыбнулась я.

И пошла на кухню в надежде съесть что-нибудь вкусненькое. Всегда, вернувшись из гостей, я мечтала о холодной котлетке и кусочке докторской колбасы. Зная это, мамочка оставляла мне лакомства на нижней полке холодильника. Я испытала недолгие муки совести по поводу того, что, во-первых, не могу отказаться от ночной трапезы и, во-вторых, не привыкла скрывать от мамы даже малейшие события своей жизни. Но я не очень долго боролась со своей совестью. Победила слабость характера и безответственность молодости. Задумчиво пережевывая третью по счету котлетку, принялась вчитываться в Митин почерк. Я не задумывалась над стилем этих весточек с Запада и даже не очень следила за смыслом. Главное — это написал Митя, его пальцы касались листочков с грифом отеля.

Я и сейчас, сидя в глухой, промерзлой беседке, помню и запах, и качество бумаги, и выпуклость букв. Теперь эти письменные свидетели моей молодой восторженности в истрепанном, замусоленном виде лежат у меня в шкатулочке с надписью «Митя». Я так и не вернула их Руфе. То ли от не просила, то ли я не очень стремилась. Во всяком случае многие годы они утешали меня. Мне казалось, что не мог один и тот же человек писать эти лучезарные строки и… Я не буду продолжать. Жалко только, что в данный момент эти строки не могут меня подбодрить. Может, мне было бы не так страшно.

Неожиданно я увидела жирное пятно и поняла, что в порыве нежности, гладя буковки и запятые пальцами, которые держали вкусную котлетку, испачкала дорогую сердцу страничку. Вся экзальтация испарилась моментально. На смену пришел холодный ужас. Что делать? Как я отдам Руфе эту замусоленную гадость?

А если эта замызганная бумажка когда-нибудь попадет к Мите? Вдруг он решит перечитать свои послания? Я даже вспотела от испуга. Запихнув остатки теперь уже ненавистной котлеты в рот и обругав себя за «грязнульность» и несдержанность в еде, я побрела к себе в комнату, надеясь, что в полудреме придут и нужные фразы, и соответствующий настрой для письма Мите. Я растянулась на диване, закрыла глаза, поджидая, когда придет вдохновение и можно будет кинуться записывать свои тонкие изящные мысли. Но, к моему удивлению, пришли совершенно иные думы. Все они вращались вокруг встречи с Андреем Сергеевичем. Его внезапное появление, странный, полный намеков разговор с Руфой, прогулка со мной и какая-то недосказанность во всем полностью отвлекли меня от неначатого письма Мите. Скорее всего, он приятель Данилы. Видимо, не очень близкий и какой-то неожиданный. Руфина его раньше не знала. Это очевидно. Сам Андрей Сергеевич тоже лишь шапочно знаком с Шабельскими. Но стремится, я бы даже сказала, горит желанием помочь вытащить Даню. Как задрипанный дядечка может это сделать? Все было непонятно, любопытно, тревожно. И спросить абсолютно не у кого. Даня вызывал у меня страшное раздражение. Сколько человек из-за него страдают, суетятся! Может, несомненно, пострадать и Митина карьера. Правда, я тут же устыдилась собственных мыслей, вспомнив Данилин спектакль и те тосты, которые произносились в его честь на Руфином дне рождения. Все это не вязалось с образом злобного и жестокого преступника. Но кто знает, что таит в себе душа художника. Эту фразу я недавно вычитала в каком-то очередном романе и в связи с тем, что стала вхожа в дом людей искусства, мне она казалась очень правильной. Невнятные бредовые идеи крутились в сонной голове, картинка не складывалась, кубики распадались. Именно кубики снились мне всю ночь. Из них я пыталась построить башенку, в которой хотелось спрятаться от непонимания и забот.

Проснулась я разбитая и даже многоразовое мамино: «Лера, ты опоздаешь» — не могло привести в чувство. В таком сомнамбулическом состоянии приволоклась в школу. К счастью, уроки сегодня были легкие и не требовали больших мозговых усилий. Я сидела и грезила наяву, пытаясь сочинить, наконец, хоть одну строчку будущего письма. Пока я не могла придумать даже форму обращения, бессмысленно выводила на полях тетрадки: «Здравствуй, дорогой Митя», «Привет, Митюня», «Добрый день, Дмитрий»… Мне не нравилось ни одно из них. Раздосадованная, решила опять отложить это непосильное дело и вникнуть в слова педагога. Но в это время прозвенел звонок и пришел конец мучениям. Я направилась к двери, по-прежнему пытаясь найти нужные и особенные слова для письма…

— Лера, подойди, пожалуйста, — обратилась ко мне Мария Петровна, классная руководительница. — Ты какая-то странная сегодня, да и не только сегодня. Я посмотрела журнал и огорчилась. Ты очень съехала почти по всем предметам. Может, устала или заболела? — «заботливо» спросила учительница.

— Да, — ухватилась я за возможность, ничего не поясняя, ответить.

— Что «да»?

— Я устала и заболела. Можно, я пойду домой?

— Ну… иди… — растерялась Мария Петровна. — Надеюсь, мне не придется вызывать маму, — несколько угрожающе процедила она мне вслед.

— Нет, конечно. Я отдохну сегодня, и все будет хорошо.

Я облегченно вздохнула и выпорхнула из школы. Но очень быстро приподнятое настроение прошло. Со мной происходит что-то неладное. И это нельзя обозначить одним словом — любовь. Я даже не уверена, что точно знаю, что должно вмещать в себя это восхитительное чувство. А посоветоваться не с кем. Мама и так обеспокоена неадекватностью моего поведения. Может, поговорить с Руфой? Но от этой мысли я даже съежилась. Никогда не угадаешь, как она среагирует. Кроме того, я очень боялась ее насмешек. И что я буду у нее спрашивать? Как мне влюбить в себя Митю или как проверить на прочность собственное чувство? Ей сейчас не до моих детских фантазий.

Выход нашелся совершенно неожиданно.

— Лерка, куда ты пропала, я не мог тебе никак дозвониться, — раздался в трубке Сашкин басок.

— Я была занята, — туманно ответила я своему ухажеру.

— А сейчас ты свободна? Может, пойдем, прошвырнемся?

«Когда же мне заниматься, если столько неотложных дел», — подумала я и вяло согласилась:

— Давай.

Учебники вызывали у меня жуткую тоску, а до экзаменов оставалось почти полгода. Я не стала паниковать и отправилась на свидание.

— Саша, ты любишь получать письма? — с налету начала я, когда мы встретились.

— Я не так уж часто их получал. А что? Ты хочешь мне написать?

— Нет. Какое письмо тебе было бы приятно получить?

— Искреннее, — пристально посмотрел на меня Сашечка.

Об этом я как-то не подумала. Меньше всего меня заботило содержание первого послания.

— Это понятно. А какая должна быть форма?

— Стихотворная, — засмеялся он. — Ты пятистопным ямбом можешь?

— Прекрати, я серьезно.

— Мы так и будем стоять у памятника или пойдем куда-нибудь?

— Прости, ты, наверное, замерз.

— А ты, конечно, нет? Тебя греет твоя любовь, насколько я понимаю, — грустно пошутил мой замерзший кавалер.

— Если ты все понял, то начну сначала.

— Ты уверена, что я этого хочу?

— Но ты ведь мой друг. Мне же надо с кем-то посоветоваться.

Через несколько лет один взрослый мужчина скажет мне, что только очень любящий век в состоянии выдержать разговоры о любви своей девушки к другому мужчине. И никогда не стоит этим злоупотреблять.

Тогда же мне казалось вполне естественным советоваться с другом…

— Так что, нужно писать письмо? А кому? Я знаю этого счастливчика?

— Да, — обрадовалась я. — Это Митя, он в Италии. Я хочу послать ему письмо.

— О чем?

— Что значит «о чем»? Ну…

Я понятия не имела о содержании послания.

Глядя на мое растерянное лицо, Сашка сжалился:

— Могу подсказать. Если речь идет о Митьке, то спрашивай только о его делах, настроении и так далее.

— Ты просто ему завидуешь. Вы все ополчились на него, потому что у вас нет ни его таланта, ни красоты. Вы сидите в Москве, а он учится в Италии.

— Ты уверена, что все правильно оцениваешь? Мне кажется, твое неокрепшее чувство застит тебе глаза.

— Может, и тебе?

Саша кивнул:

— Лера, боюсь, что прогулка не удалась. Давай разбежимся?

Мы так и не отошли от памятника Пушкину. И бившая меня дрожь, которую я приняла за естественную реакцию на Сашкино поведение, на самом деле была результатом пламенного спора на сильном ветру при температуре — 10.

Я гневно сверкала глазами:

— Больше говорить нам не о чем.

— Я тебе, конечно, друг, но не душеприказчик, — огрызнулся Саша.

Тепло нашей беседы перешло в жар + 38,5. Это обстоятельство надолго отдалило меня ото всех моих друзей. Точно в горячечном бреду я продолжала страдать и обижаться на непонимание и одиночество. Раз никто не хочет меня поддерживать, буду скрывать свои чувства.

В одном Санька несомненно прав. Письмо должно касаться только Мити. Да и что, собственно, мне рассказывать о себе? Ничего интересного и важного в моей школьной жизни не происходило.

Я встала, чтобы размяться и отвлечься от воспоминаний. Побегала по шуршащей дорожке и, в очередной раз дойдя до калитки, явственно услышала шуршание по ту сторону забора. Кто-то так же, как и я, мерз и перетаптывался на гравии. Выглянуть или лучше спрятаться? Кому нужно так деликатно стеречь мое уединение? А может, наоборот, мой «сосед» выжидает, не хочет бегать за мной по темному заросшему участку? Я решила не будить лиха и на цыпочках вернулась в беседку Усмехнувшись своей детской реакции, устроилась «с комфортом», поджав под себя ноги. Сейчас я понимаю, что тот последний год в школе был самый беспечный, безответственный период. В ожидании счастья я прожила выпускной класс.

До весны я решала сложный вопрос — куда поступать. У меня по-прежнему не хватало мужества признаться маме об изменении планов. Я угрюмо проводила все время в занятиях. Мите я все-таки написала — три беспомощные строчки. И стала ждать. Я не бегала к почтовому ящику, была твердо уверена, что день, когда придет ответ, почувствую сразу. Прошло две недели, затем месяц, ответа я не получила. Возможно, письмо не дошло или Митя очень занят, уговаривала я себя, но на самом деле знала, что не дождусь ответа. Зачем я ему, он никогда и не подавал мне никаких надежд. Сама все придумала, а теперь мучаюсь.

Несмотря на излишний романтизм, я всегда себе говорила правду. Однажды, уставившись в зеркало, я договорилась со своим отражением больше ничего не ждать и ни на что не надеяться. Но выдержала недолго. Буквально через два дня позвонила Руфе и напросилась в гости.

— Как хорошо, что ты вспомнила обо мне. Теперь большая редкость, когда молодые навещают нас, стариков, — сказала старая дама, впуская меня в квартиру.

Я с подозрением посмотрела на нее, нет ли в ее словах иронии, желания меня поддеть.

— Приходится много заниматься, мне скоро поступать, — начала было я оправдываться.

— Я понимаю, поэтому благодарна тебе. И готова сразу же перед тобой отчитаться. Митя прислал письмо. У него все в порядке, но когда приедет, не знает.

В это время появилась Маша и, зыркнув глазами в сторону Руфы, быстро направилась на кухню.

— Что это она? — удивилась я. — Не поздоровалась даже. Может, обижена на меня?

— Она обижена на весь свет, — уклончиво ответила Руфина. — Ты знаешь, Лера, кажется, у нас появилась возможность подать прошение о пересмотре дела Данилы.

— Здорово. Выяснились какие-то новые обстоятельства?

— Нет, но кое-что в старых осталось не проясненным. Только я никак не могу заставить Володю сдвинуться с места.

— Неужели ему не хочется помочь собственному сыну?

— Не знаю.

— То есть как? Не понимаю.

— Это длинная и сумбурная история. Володя женился очень рано. Ему было неуютно в жизни. Мы же с ним семья то ли врага народа, то ли нет. Мой муж был очень крупным инженером, делал самолеты. Когда, наконец, очередь дошла до него и его пришли арестовывать, у него не выдержало сердце. Он умер прямо на руках у энкавэдэшников. И было непонятно — то ли нас высылать, то ли нет. На всякий случай я решила, что лучше уехать из Москвы. Практически на этом моя карьера примадонны столичного театра закончилась. Но надо было спасать Володю, да и Эвку тоже. Я решила, что буду останавливаться во всех городках, где только есть театрики, и там, где возьмут, там и осядем. К счастью, мы не очень далеко уехали. И мне даже дали приличное жалованье.

Но для Володи все произошедшее стало тяжелым ударом. Все перипетии его сломали, и он пошел вразнос. Обычная история. Потом связался с какой-то жуткой дамой, уверял, что только она его понимает. Я с Эвкой, как тебе известно, во время войны оказалась в Прибалтике, позже мы еще покружили по стране — я решила перестраховаться. Только в 56-м мы все собрались в Москве. Благодаря Ларику нам вернули квартиру.

— А та дама?

— А та дама тоже приехала, с ребенком.

— Это был ее ребенок?

— И Володин. Данила.

Руфа замолчала и держала паузу довольно долго.

— Думаю, Лера, я сама во всем виновата. Считала, что если родители — сильные люди, то и их сын способен преодолеть превратности судьбы. Но ошиблась. Не стану описывать все наши злоключения, скажу только, что Володина пассия угорела. Уж не знаю, как и что. Она вроде бы отравилась газом. Включила плиту, и все.

— Зачем?

— Ревновала и решила всех наказать. Очень экзальтированная и безответственная была женщина, эта Тамара.

— Кого же она ревновала?

— Полагаю, того, с кем тогда жила.

Я ничего не могла понять. Это, видимо, отразилось на моем лице.

Руфа попыталась объяснить:

— Тома завела себе хахаля. Он с ней погулял и бросил. Она же решила, что жить без него не может. Ну и свела счеты с жизнью и со всеми нами. Я-то, честно, считала, что это благо. Но Володя совсем сник. Данечка перешел на полное мое обеспечение. Но сына тоже надо было куда-то пристраивать. Благодаря старым связям устроила его концертмейстером в Большой. Там он и познакомился с нашим эльфом Нюрой, то есть Анной Николаевной. Родился Митя, из которого наша малоудачливая балерина решила сделать звезду, еще не отняв от груди. Отношения с Данилой у нее не сложились. Собственно, никто из них и не пытался сблизиться. Володя не в счет. Он так и остался в той жизни, когда был жив отец. По-моему, он его до сих пор ждет.

— Как же можно ждать? Он же умер во время ареста.

— Видишь ли, нас не было в Москве, когда Анатолия пришли забирать. Информацию мы получили из компетентных органов. А потом к нам в нашу добровольную ссылку приехал его друг Валентин и рассказал удивительную и пугающую историю. Он был военным инженером, приехал в Москву в краткосрочный отпуск и пошел в Большой театр. Постановка его не очень увлекла, и он вертел головой, разглядывая красоты зала. Его взгляд остановился на царской ложе. За шторкой он увидел человека, удивительно похожего на моего покойного мужа, только совершенно седого. Этот мистический рассказ произвел на Вову неизгладимое впечатление. Возможно, и на мне это тоже отразилось. Сын мой не унаследовал от отца ни единого качества, а вот Даня очень похож на деда. Я так боялась повторения Володиного характера, что всеми силами попыталась воспитать свободного, творческого и сильного шляхтича, каким был мой муж. И вот результат.

— Вы же сказали, что сейчас можно снова попытаться вытащить его.

— Я по-прежнему не понимаю его поведения. Конечно, это прекрасно, когда человек надеется только на себя. Но что сделаешь, сидя за решеткой? Может, Даня что-то скрывает? И это настолько страшная тайна, что даже мне он не хочет ее говорить.

— Руфочка, а вдруг теперь Митя сможет что-то прояснить, попробуйте его снова расспросить.

Вдруг из кухни вылетела Маша:

— Да они совсем и не дружили! Что Митька может знать? И время прошло, и его нет в стране. Что без толку молоть. Руфина Константиновна, мне нужно срочно на два дня отлучиться. Сестра заболела.

Обескураженная таким резвым и агрессивным поведением молочницы, Руфа удивленно спросила, откуда внезапно появилась сестра.

— У меня дальняя сестра есть, что об этом говорить было. А сейчас она совсем старая и больная. Надо пособить.

— Ну хорошо.

Маша торопливо схватила сумку, которую явно заготовила заранее и, не простясь, вылетела за дверь.

— Не понимаю, что с ней. Дерганая, в глаза не смотрит и что-то все время шепчет. Как будто молится. Мне в последнее время стало казаться, что меня окружают тайны, о которых знают все, кроме меня. Митя пишет странные письма. Никогда не упоминает имени брата, не спрашивает о нем. Как вычеркнул. А теперь Анна требует, чтобы мы все вели нормальную жизнь и забыли об этой истории. Как будто это возможно. И главное, не разрешает Владимиру обращаться с прошением о пересмотре дела.

Я молчала, так как мне казалось, что Руфина Константиновна, скорее всего, просто вслух разговаривает сама с собой, эта история ее явно надломила и ей мерещатся разные ужасы, которых в действительности нет. Я досидела до конца ее монолога и встала.

Тот вечер мне показался маловажным. Как легко было отмахнуться от страхов старой женщины, решив, что это всего лишь игра воображения бывшей опереточной артистки. Сейчас передо мной встают почти те самые вопросы, которые задавала себе Руфина. Последнее время меня тоже преследуют мистические кошмары, которые в действительности оказываются еще страшнее, чем в любом триллере. Вот именно этот крутой боевик я сейчас и переживаю. Хорошо, если увижу финал…

Пока никто не мешает, можно вернуться опять назад.

Я быстро попрощалась, сказала, что мне надо бежать к преподавательнице, и пообещала обязательно позвонить, уверенная, что вскоре навещу Руфу. Но увиделись мы с ней только через полгода при весьма странных обстоятельствах.

Не стоит описывать мои шестимесячные мытарства. Я лишилась поддержки и опеки Саши и уже сама узнавала, что необходимо читать, смотреть, чтобы пройти собеседование и написать рецензию. Не успела оглянуться, как прошли выпускные экзамены и начались вступительные. Чтобы не волновать маму, я подала документы в иняз. Без хлопот пролетев английский, литературу, я завалила сочинение. Маминому отчаянию не было границ. Да и я растерялась, потому что рассчитывала, благополучно сдав эти экзамены, попробовать поступать в театральный. Там они были позже на месяц. Теперь же, если я раскрою свою тайну, мама решит, что я специально провалилась. Помог случай. Мама работала редактором в институте, который занимался исследованием различных видов искусств. Сослуживцы, весьма видные ученые в самых разнообразных жанрах культуры, видя ее полное отчаяние, предложили по быстрому подготовить меня в театральный. Счастью мамочки не было предела. Я одолела программу первого курса за месяц, так как все же начинала не с нуля, и успешно поступила. Когда я напряженно просматривала списки поступивших, за моей спиной раздался голос:

— Я нашел. Вот ты, Лера.

— Где, где?

— Да вот же, пятнадцатый номер.

— Ой, спасибо.

Я обернулась.

— Поздравляю тебя. Ты все-таки осуществила свою мечту.

— Здравствуйте, — испуганно-удивленно произнесла я, узнав улыбающегося мужчину. Имени я не вспомнила. Видимо, растерянность отразилась на моем покрасневшем лице.

— Андрей Сергеевич, напоминаю. Не морщи лоб и не мучайся. Пойдем, я провожу.

— Почему я должна с вами идти? Я вас почти не знаю. И что вы здесь делаете?

— У меня поступает знакомый ребенок. Так прогуляемся?

Его внимательный, ласково-колкий взгляд не давал права выбора. Отказать я не решилась. Он продолжал улыбаться и сказал, что мне следовало бы следить за своим лицом повнимательнее, особенно за выражением глаз, они выдают все мои эмоции. Появление Андрея Сергеевича было не случайно и никак не связано с мифическим «знакомым» ребенком. Я понимала это.

— А на какой факультет поступал ваш подопечный?

— Ты мне лучше расскажи о себе, — ушел от вопроса мой спутник. — Мы не виделись сто лет.

— Вы же сами видите — поступила, а предыдущие полгода готовилась. Вот и все мои новости.

— Бываешь у Руфины Константиновны?

— Нет. Не было времени. А вы?

— Я как-то звонил, мне показалось, что она плохо себя чувствует. Наверное, и тебе, и мне следовало бы ее проведать.

Разговор был ни о чем и постепенно угас. Я почему-то боялась Андрея Сергеевича и не хотела продолжать беседу, надеясь, что он поймет и попрощается. Я стремилась домой порадовать маму.

Я прибавила шагу.

— Ты торопишься?

— Безусловно. Мама ждет, волнуется. Я побегу?

— Ну, беги. Еще увидимся.

«Надеюсь, что нет», — как в прошлый раз, злорадно подумала я.

Можно было впервые за этот год вздохнуть свободно. Главное дело я сделала. И мама будет довольна, и я поступила куда хотела. Все удовлетворены. Одно мешало моему абсолютному счастью — Митино молчание. Я потратила столько сил, чтобы оказаться в орбите его интересов. И что? Он далеко. Писем нет. Никаких зацепок тоже… Размышляя об этом, я совсем сникла и появилась дома с довольно понурым видом, чем страшно напугала маму. Я быстро собралась и выпалила, что все в порядке. Счастливая, все еще не веря своим рам, мамочка щебетала, бегала по квартире, хваталась за какие-то дела, начинала восторженно пританцовывать вокруг меня и строить планы моего блестящего будущего.

Такой я ее запомнила навсегда. Эту замечательную, бессмысленную романтическую восторженность она сумела передать и мне. Теперь я за нее расплачиваюсь по полной программе. И все же, вспоминая тот яркий, естественно, солнечный день, я даже в этой кромешной тьме улыбаюсь. Хотя мне кажется, что сейчас моя улыбка больше похожа на кривую усмешку, осуждающую мою «яркую, полную событий жизнь».

За долгие-долгие месяцы впервые я оказалась абсолютно свободна — ни учебников, ни репетиторов, ни экзаменов.

У меня слезы наворачивались на глаза. Я внезапно потеряла цель. Вернее она была, но достичь ее было нереально. В полном унынии, пытаясь скрыть от мамы мокрые глаза, я слонялась по квартире, потом уходила к себе в комнату, где и лежала несколько дней, глядя в потолок. Возможно, сказалось напряжение последнего года. Но я была уверена, появись звонок или письмо от Мити, все бы сразу изменилось. Я представляла себе вожделенный звонок и ничего не значащий разговор, который на самом деле был бы полон смысла. Я улетала в эмпиреи.

В один из таких дней раздался телефонный звонок, который вытолкнул меня с дивана. Я бежала к аппарату, надеясь, что его трель принесет благие известия. Начнется что-то новое, интересное, неожиданное, а главное — счастливое.

Звонила Лена.

— Лерик, привет. Как дела?

— Куда ты пропала?

— А сама куда подевалась?

Вся меланхолия сразу испарилась. Может, лишь чуть-чуть что-то щемило в душе. Мы глупо хихикали, радуясь лету, удачному поступлению в институт, предвкушая новые приключения. Я быстро, без остановки, стала описывать подружке все мои перипетии, Ленка поддакивала и повторяла «и я тоже» и «у меня также». Этот «содержательный» разговор закончился приглашением на дачу к Лене, дабы отметить наши победы.

— Лер, Ольге можешь позвонить? Ты давно с ней виделась?

— Вообще давно. Но я, конечно, позвоню.

— А то мне неловко, но повидаться хочется, — призналась подруга.

— Что, родичи сменили гнев на милость?

— Отчасти. Они же умные люди, и все правильно поняли. Правда, не сразу. — Леночка вздохнула. Стало понятно, что далось ей их понимание нелегко.

— Что-нибудь привезти?

— Мальчишки обещали выпивку, а девочки сладкое. Но можно и ничего не привозить. Бабулька нас голодными не оставит. Не сомневайся.

Не откладывая в долгий ящик, я позвонила Ольге.

— Да, — услышала я Эвин голосок. — Кто это?

— Эвочка, это Лера, помните?

— А как же. Я же еще не выжила из ума, как считает моя сестра. Представь себе, деточка, я даже помню, что ты дружила с Ольгой до трагических событий.

— Я с ней общалась и после них, — смутилась я.

— Ну да, ну да. Но Оли нет. Вернее, она теперь живет у Руфы. Так что звони туда.

Эва тихо положила трубку.

Окончательно запутавшись в сложных родственных взаимоотношениях Шабельских, я минуту раздумывала над следующим звонком. Очень не хотелось попасть Руфине на зуб, если она не в духе.

— Здравствуйте, — тихо и вкрадчиво пролепетала я, не узнав подошедшего к телефону.

— Здравствуйте. Вам кого?

— Ольгу…

— Это же я. Лера, я тебя вроде сначала узнала, а потом…

— А я тебя нет. Очень голос изменился.

— Правда? — обрадовалась девушка. — Значит, цель достигнута. Если помнишь, у меня был очень высокий, даже писклявый тембр.

— Разве?

— Для жизни, может, и ничего, а для сцены не годится. Меня приняли, но велели поработать с голосом. Вот я уже три недели тружусь. А ты поступила в иняз?

— Я поступила, но в театральный, — победно объявила я.

— Да ну! Здорово! Ты хотела с Руфой поговорить?

— Вообще-то с тобой. Ты что делаешь в воскресенье?

— У тебя есть предложение?

— Не у меня, у Ленки… Она приглашает нас на дачу отметить поступление.

— Неужели поумнела? — холодновато спросила Ольга.

— Она очень нервничает и понимает, что не права. Но ничего с родителями сделать не могла. Сейчас все вроде бы встало на свои места. Прости ее. Мы же так дружили.

— Это и удивительно. Ну да ладно. У меня действительно хорошее настроение, а в Москве никого нет. Руфа умотала к подруге, а Маша — к сестре. Так что поехали.

Мы прихватили конфеты, печенье, страшно веселясь по любому поводу, летним солнечным утром отправились к Ленке. Когда подъехали к станции, обе вдруг замолчали и испуганно остановились на перроне, как-будто ждали кого-то. Не сговариваясь, повернули не к академическому поселку, а к полю. Мы шли молча, жевали травинки, срывали «петушков» и «курочек», рассыпали их по ветру. Наконец добрались до совхозных участков. Сиротливо озираясь, поплелись к Машиному домику. Не дойдя метров двух, услышали ворчливый старческий голос. Неужели новые хозяева? Сквозь слепящие лучи солнца попытались что-нибудь разглядеть.

— Что это такое, Маша? — внятно прозвучал голос Руфы.

— Где, Руфина Константиновна? — боязливо спросила бывшая молочница.

— Какое странное платье. И почему оно здесь, на сеновале?

— Почему странное? Оно просто старое, и его здесь кинули, как тряпку.

— А чье оно?

— Да уж и не помню. Да вам-то чего? Вы что ищете? Думаете, менты не все облазили и могли оставить что-нибудь?

— Не знаю… Мне кажется, они не очень тщательно искали.

— Даже если и так, то ведь год прошел. Что они не нашли, то соседи растащили.

— Пока я вижу, что подкинули. Ты мне не заговаривай зубы. Чье это платье?

— Не знаю! — огрызнулась Маша. — Идти надо. На даче дел много.

— Вот ты иди и делай, а я здесь еще поищу.

Женщины развернулись в нашу сторону, и мы сочли за благо быстро вылезти из-за высокой травы и поздороваться.

— Вы что здесь делаете? — испугалась Руфа, пряча пресловутое платье за спину.

— В гости приехали, — проблеяли мы.

— Руфа, ты же у подруги, ты, Маша, у сестры, — растерянно проговорила Ольга.

— Твое какое дело! — сказала с раздражением Маша. — Некогда мне с вами. Пойду делом заниматься.

Решительным широким шагом, размахивая руками, Маша направилась в поселок. Руфа, оправившись от испуга, медленно раскурила папиросу.

— Так что вас привело в это богом забытое место?

— Мы к Лене в гости приехали и решили прогуляться по знакомым местам.

— Молодцы. А теперь отправляйтесь в гости.

— Может, вас проводить? — предложила я.

— Куда? Я не тороплюсь. Мне еще надо порыться здесь.

— Что ты ищешь, Руфа? Хочешь, мы поможем, — предложила внучка.

— Вы можете только помешать. Так что свободны.

Руфа с нетерпением ждала, когда мы наконец освободим ее от своего присутствия. Пришлось попрощаться.

На дачу мы прибыли большой компашкой, собрав по дороге всех приглашенных, приехавших на разных электричках. Гикая и вереща, добрались до Ленкиного участка. Только Ольга чувствовала себя все более напряженно по мере нашего приближения. Но Леночка, не говоря ни слова и не поздоровавшись ни с кем, быстро подошла, поцеловала Ольгу. Вся компания одобрительно загудела и, подталкивая друг друга, ввалилась в калитку. Те, кто вошел первым, с диким криком вылетели обратно — за ними гордо шествовали два гуся, гогоча и щипая всех за ноги, следом, блея и угрожая маленькими рожками, трусил маленький козлик.

— Не бойтесь, они так знакомятся, потом не тронут. Это бабушка развела тут животноводческий комплекс, — смущаясь и перекрикивая всех, пояснила Леночка.

— Конечно, всего несколько синяков и вы свободны, — услышала я знакомый голос Сашечки.

— Привет, я тебе рада.

Я действительно успокоилась, почувствовала себя очень уютно, поняла, что мне придется сделать первый шаг, так как в том нашем холодном разговоре Сашка был вообще-то прав.

— Поздравляю тебя с поступлением и осуществлением заветной мечты, — не без иронии сказал он.

— Не злись, я тебе благодарна, это ведь твоя заслуга. Я знаю.

Сашка оттаял, и разговор полился легко и непринужденно, как и все события в тот замечательный вечерок.

Уже было довольно поздно, когда выдалась возможность поговорить с Леной.

— А ты-то куда поступила? Я ведь так и не знаю? — смущенно спросила я.

— Спасибо, что вспомнила. В театральный.

— То есть как? Не может быть. Ты никогда не говорила, что собираешься стать актрисой.

— А я и не собираюсь. Я поступила на постановочный. Хочу стать художницей по костюмам или модельером.

— Так мы, что, все поступили в разные театралки? — воскликнула подошедшая Ольга.

— Ну и что. Зато потом сможем работать вместе. Ольга будет играть на сцене, Ленка станет шить ей костюмы, а я буду о вас писать хвалебные статьи. Классно.

Пока мы строили далеко идущие великие планы, в гамаке раскачивались Катюша и Лида, наши дачные приятельницы, и о чем-то шептались.

— И чему это Лерка так радуется, ведь Шабельский женился в Италии, — нарочито громко проговорила Катюша.

— Она просто смешна со своими воздыханиями. Теперь опустится на землю наша принцесска, — ядовито поддакнула Лида.

Даже сейчас, когда вспоминаю эту сцену, закрываю глаза и съеживаюсь. Теперь я хорошо понимаю, что у меня на самом деле не было никаких оснований рассчитывать на взаимность, но в тот момент…

Я встала и снова принялась шагать по мокрой дорожке, вздрагивая от звука каждой выскочившей песчинки под ногами. Добежав в очередной раз до калитки, я увидела огонек сигареты Набрав воздуха, «смело» шагнула ему навстречу. Никого. Не могло же мне померещиться? Не важно. Главное, что никого. Я быстренько захлопнула калитку и проверила засов.

Итак, в тот вечер окончился еще один этап моей жизни.

— Какое твое дело, кто тебя тянул за язык? — кинулась на Катерину Ольга.

— Что я такого сказала? Тоже мне, новость. И нечего подслушивать.

Я страшно покраснела и тихо стала отходить к забору. Мне казалось, что все вокруг показывают на меня пальцем. Не только те, кто находился на участке, но и весь белый свет. Ко мне подошел Саша и, осторожно взяв за руку, увел за калитку.

— Не слушай ты их. Они завистливые дуры. Им не о чем говорить, вот они и сплетничают…

— Я понимаю, — кивнула я. — Я их не осуждаю. Но это правда?

— Вроде того. Лера, очнись. Митя далеко. Возможно, не вернется. Он живет совершенно другой жизнью. У тебя своя судьба. Думай о ней, — разозлился Сашка!

— Я думаю. Я знаю, что мне надо делать.

— Вот и хорошо, — обрадовался бесслезному финалу приятель.

— Я должна стать классным специалистом, поехать в Италию и…

— Бред какой-то. У тебя своя жизнь, еще раз тебе повторяю. Ты хоть слышишь, что я говорю?

— Конечно, и спасибо тебе за поддержку. Но это моя судьба, как ты сам выразился. Я не хочу тебя терять, Сашенька, но не дави на меня. Я сама, — сказала я и осторожно вынула свою руку из Сашкиной. — Я поеду?

— Я провожу тебя, мне тоже пора домой.

— Если можно, я хочу побыть одна.

— Ну уж нет. Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось. И потом, если ты стремишься достичь берегов Италии, то хорошо бы сначала доехать благополучно до дома. Не спорь.

— Ладно, только, если можно, помолчи немного.

— Лер, ты правда похожа на романтичную дурочку.

— Спасибо, — обиделась я, — очень сейчас поддержал меня. Саш, отвяжись.

— Ты когда-нибудь думала о чувствах другого? — не отставал он.

— Я уже в прошлый раз все сказала по этому поводу. И если тебя не устраивает, можешь отправляться куда хочешь, — выпалила я на одном дыхании.

— Ты бываешь жесткой, — огорченно проговорил Саша.

— Сань, я не жестока, я просто…

— Глубоко несчастна, — договорил Саша, как мне показалось, с иронией.

Я прекратила дальнейший разговор, понимая несуразность всей ситуации. Думала я о том, почему Руфа, которую мы утром встретили, ничего мне не сказала. Из деликатности или ей просто не до этого? Я немного обиделась и в очередной раз подумала, что до моих высоких чувств никому нет дела.

Все в жизни повторяется и имеет периодичность. В тот летний день я перестала чувствовать время и в этом безынициативном состоянии прожила несколько лет. И вот сегодня я опять в осаде остановившейся жизни, стучит в висках, ноги, как и тогда, онемели, я судорожно пытаюсь разглядеть дальнейший путь. Если, конечно, нынешний день не станет последним. На этой сопливой фразе я остановилась, услышав шуршание колес и музыку, гремевшую из автоприемника. Никого не бывает в этой глуши в такое время. Сейчас все закончится. «Может, и к лучшему», — «мужественно» подумала я. Тем не менее внутренне мобилизовалась и уже была готова отразить нападение, как внезапно все стихло. Я перевела дух, поплотнее запахнула пальто и вернулась в прошлое.

Я перестала общаться с Шабельскими. У меня не было повода для звонков. Лишь иногда я испытывала угрызения совести в отношении Руфы. Но мне казалось, что и ей я не нужна. Ее чаяния, несомненно, связаны с Данилой и его освобождением. Мне эта затея представлялась бессмысленной и неправильной. То есть я понимала переживания бабушки, но ведь он убийца и должен искупить свою вину. Кроме того, меня полностью захватила студенческая жизнь, не столько учеба, сколько все то, что ее сопровождало.

Мы готовились к очередному новогоднему капустнику и страшно радовались своим незатейливым шуткам. В задачу нашего курса входило обеспечение артистов всеми необходимыми аксессуарами. Задыхаясь от возбуждения и ответственности, мы рыскали по закромам знакомых и собственных квартир в поисках «сценических» костюмов и утвари. Притащив, рассматривали добычу и приходили к выводу, что все не то. Хотелось сделать что-то шикарное — наши институтские учебные костюмы были убоги, грязны, и их было мало.

Я решила позвонить Ленке. Мы иногда созванивались, но после «удачного» посещения ее дачи особого желания встречаться не возникало. Сейчас случай был особый.

— Ленок, не буду спрашивать, как жизнь, — быстро тараторила я, — я по делу.

— Ну давай, надеюсь оно действительно очень важное, потому что я готовлюсь к сессии. И у меня непаханое поле, я еще не сделала ни одного эскиза…

— Да? Ну тогда я не вовремя.

— Ничего, что у тебя случилось?

— Мы делаем капустник, у нас все хорошо, но с костюмами проблемы. Как выходить из положения, не знаю. Не поможешь, ты же специалист? — подлизывалась я.

После долгого молчания Ленка наконец милостиво согласилась. Мы договорились о встрече, и я, обрадованная столь легкой победой, побежала в аудиторию на третьем этаже, где и должен был состояться праздник. Через полчаса явилась очень ухоженая, модная и гордая художница.

Быстро оглядев наши пожитки, Ленка сделала заключение:

— Кое-что я смогу принести, кое-что подправлю и тогда подойдет. Но все равно, не хватает нескольких по-настоящему элегантных и шикарных вещей. Лер, отойдем на секундочку. Ты можешь позвонить Руфе? У нее наверняка есть то, что вам нужно, и не думаю, что она пожадничает.

— Мне не очень удобно ей звонить. Я уже два года не была у нее, — и сама ужаснулась названной цифре. Что же делать?

— Позвони Ольге, с ней же ты общаешься, надеюсь?

— Ну тоже не очень. Лен, ты пойми меня правильно. Когда мы общались, это было все органично. Не хочется искусственно возобновлять никому не нужные отношения.

— Ты кого стараешься обмануть? Ведь прекрасно понимаешь, что твоя выдуманная неразделенная любовь к Мите вовсе не повод терять хороших людей. Ты странно себя ведешь. Всех от себя сама гонишь. Например, Сашку. Он вообще здесь ни при чем, а ты дала ему от ворот поворот. Звони, я тебе говорю.

— Ладно, попробую, — понуро согласилась я.

Дрожащей рукой и с сильно бьющимся сердцем я набирала не забытый за прошедшее время номер телефона.

— Руфина Константиновна у аппарата, — раздался знакомый хрипловатый голос. — Ну говорите.

— Руфочка, это Лера, если вы, конечно, меня помните.

— Еще помню. Как раз недавно тебя вспоминала. Интересно, думала я, сколько лет понадобиться этой дурочке прийти в себя, стать взрослой и научиться ценить настоящих людей, а не глупые фантазии. Настоящий человек — это, естественно, я.

— Я даже не знаю, как оправдаться…

— Не утруждайся. Все, что ты скажешь сейчас, будет враньем. Тебе ведь что-то нужно, иначе ты бы еще сто лет не объявилась.

— А как вы догадались? — опешила я и покраснела.

— Надеюсь, ты помнишь, что у меня два внука, и они тоже были глупыми подростками с детскими хитростями. Ну, выкладывай.

Я описала наши проблемы и попросила одолжить хоть что-нибудь из ее многочисленных театральных вещей, если ей не жалко. Ну то, что наименее ценно и ей не нужно.

— Мне жалко все, но это не повод для отказа. Это первое. Второе — у меня нет ненужных вещей, как ты изволила выразиться. Все они часть моей яркой творческой жизни. Так что приезжай, будем разбираться.

Я поблагодарила ее и уже хотела повесить трубку, гордясь тем, что не спросила о Мите.

— Лерочка, — голос Руфины Константиновны дрогнул, — приходи прямо сегодня, мне нужно выговориться.

У меня упало сердце. Неужели что-то с Митей? Нет. Тогда бы она вообще не стала вести разговор. Или у нее все еще такое потрясающее самообладание?

— Конечно, уже бегу.

Я бросила трубку и, на ходу натягивая пальто, ни с кем не попрощавшись, метнулась в метро.

Дверь мне открыл Андрей Сергеевич.

— Проходи, тебя ждут, а я уже ухожу. Руфина Константиновна, я завтра же этим займусь. До свидания, Лера. Ты очень выросла и похорошела. Мне приятно это будет передать.

— Кому передать?

— Кого увижу. — Он засмеялся. — Всем…

— Лера, ну что ты в передней застряла? — недовольно ворчала старая дама. — Знаешь, — продолжала она, — нам опять отказали. Варвары. Они никого не слушают.

— Вы о ком?

— Ну что ты какая глупая. Мы подали на пересмотр дела, я увидела кое-какие нестыковки. Адвокат нашел еще свидетелей, которые могут подтвердить, что видели Даню в тот вечер приблизительно в нужное время и совсем в другом месте. Ни прокурор, ни судья не захотели даже выслушать нас. Но что самое ужасное, от Данилы никакой помощи. Я ведь была у него. Андрей Сергеевич добился свидания, тоже не давали, но за деньги удалось, как ты понимаешь. Он был, конечно, страшно рад меня видеть, у него все в порядке. Если может быть порядок на зоне. Но говорить о том дне он не хочет. Ничего. Вообще ничего. Я не могу понять. Ни злости, ни раскаяния. Ничего. Улыбается и молчит. Целует мне руки и молчит.

Руфа сгорбилась и заплакала. Плакала она, как ребенок — горько и безутешно.

— Что я могу для вас сделать? Вы только скажите, я все сделаю.

— Не знаю, Лерочка. Наверное, надо пробовать другой путь. Прошло уже столько времени. Я боюсь, что, несмотря на олимпийское спокойствие, он сломается. И Митя теперь застрял в Италии надолго. Его пригласили петь в театре. Это, конечно, прекрасно, но я очень скучаю.

— А разве у него не бывает отпуска? — осторожно поинтересовалась я.

— Не думаю, что он станет им пользоваться в ближайшее время. Ему надо пробиваться. Да и что здесь интересного? Вечно стонущая Анна, вечно усталый папа, да и я ему тоже, наверное, надоела за жизнь.

Так как Руфа ничего изменить не могла, то старалась оправдать Митино невнимание.

— Ну давай будем разбираться с костюмами. Что тебе конкретно нужно?

Обрисовав замысел нашей постановки, я получила под честное слово все, что отобрала, и теперь раздумывала, как этот узел доволоку. В это время дверь открылась и вошла Ольга. Удивленно вскинув брови, остановилась в дверях и молча смотрела на нас.

— Олечка, ты сегодня рано. Что случилось?

— Ничего, просто отменили последнюю лекцию. Лера, ты что здесь делаешь? — не очень приветливо поинтересовалась она.

— Руфа помогает мне с костюмами для капустника. Может, и ты к нам придешь? Надеюсь, тебе будет интересно.

— У нас свой вечер будет, — нелюбезно ответила Ольга.

— Ну как хочешь. Я пойду. У вас, наверное, свои дела.

— Мадмуазели, а что у вас произошло? Вы почему такие ершистые?

— Лера появляется у нас, Руфочка, только когда ей что-нибудь нужно. Так ведь, Лерочка?

— Зачем ты так, Оля? Я у тебя ничего не прошу и пришла не к тебе. Если у тебя плохое настроение, то я ни при чем, но готова чем-нибудь помочь. С удовольствием.

— У меня все в полном порядке, — смягчилась Ольга. — Но все равно спасибо. Просто ты то исчезаешь, то появляешься.

— Леля, оставь ее. У человека могут быть причины, о которых он не хочет говорить.

— Всем хорошо известна эта причина, — опять завелась Ольга. — Митя. Вернее, его отсутствие.

— Но если тебе все понятно, зачем ты спрашиваешь?

— А я не спрашиваю, я констатирую.

Она резко повернулась на каблуках и вышла из комнаты.

Я молча продолжала собирать вещи, распределяя по пакетам, чтобы легче было нести.

— Ты на нее не обижайся, Лера. Она очень переживает за Данилу.

Я молча пожала плечами. Все понятно, он ее брат, они дружили.

— Оля очень нежно относилась к Дане. Он ей был больше, чем брат, — аккуратно пояснила Руфина.

Я даже замерла, настолько неожиданно было для меня это известие.

— Я не знала…

— Ну и не знай дальше. Это не наше дело. А меня она очень поддерживает. И бегает по всем инстанциям. Только, как видишь, пока это ничего не дает.

— Я поняла. Я пойду, Руфочка. Знаете, мне действительно стыдно, что я не появлялась у вас так долго. Но…

— Не объясняй, я все понимаю.

Мне стало совсем стыдно, захотелось плакать.

— Ты иди. Но приходи обязательно. А с Ольгой вы помиритесь…

Я вышла согнутая не столько под тяжестью, сколько от тяжести произошедшего разговора. Конечно, я не стану обижаться на Ольгу. Я ее очень хорошо понимаю, сама в таком же положении.

Наши отношения с Ольгой не скоро возобновились. Через полгода, за которые мы с ней виделись от силы раз пять, она уехала из Москвы, Руфа туманно отвечала на мои вопросы.

Я снова начала вышагивать по участку, стараясь согреться. Сколько еще мне сидеть в этой темной глуши, а главное, чего я дожидаюсь? Но, в принципе, я знала, чего я жду. Еще немного, и я получу ответы на все вопросы. Правда, они могут меня не устроить, но это, как теперь говорят, «как фишка ляжет».

Я легко проучилась в институте все пять лет. Мои старые знакомые изредка появлялись на моем пути, но большую часть времени я проводила за увлекательным занятием — знакомством с театральным искусством. Волшебный, ненастоящий мир театра заменил мне любимых литературных героев и окончательно отгородил от окружающего мира. Начало перестройки, государственные перевороты — все прошло мимо меня и совершенно не повлияло на мой внутренний мир. Нет, я тоже бегала в поисках колбасы и стонала от повышения цен, но «башенка», в которую я спряталась, оставалась прочной. Единственное, что я неукоснительно выполняла — это походы к Руфе. К сожалению, ее попытки вызволить Данилу не дали положительных результатов. После отъезда Ольги она болела какое-то время, но потом оправилась и снова с энтузиазмом стала заниматься судьбой внука.

— Я собираюсь к Дане, — встретила меня однажды неожиданным заявлением Руфа.

— Вы же недавно болели, — попыталась я воззвать к ее разуму.

— Лерочка, я получила письмо, и у меня такое ощущение, что некоторые сдвиги в настроении внука наконец наметились. И потом, появились новые обстоятельства, которые я должна уточнить. Они несомненно повлияют на его судьбу.

— Какие?

— Я пока не могу ничего сказать определенно, только чувствую, что скоро, очень скоро все изменится.

Бессмысленно было отговаривать Руфу, если она что-то решила.

— И когда вы собираетесь?

— В конце мая, как только Андрей Сергеевич выяснит…

— Что он должен выяснить?

— Потом тебе расскажу.

Я давно перестала спрашивать о том, кто такой Андрей Сергеевич. Ответ был всегда разным. «Он мой старый знакомый», «он приятель Ларика», «он хорошо знаком с Данилой по прошлой жизни».

Сам Андрей Сергеевич тоже сильно изменился за эти годы. Вместо того чтобы постареть, помолодел и изменил стиль. Из малоприятного серовато-мешковатого дядечки превратился в солидного холеного мужчину средних лет. Только выражение стальных зорких глаз осталось неизменным. Он внимательно вглядывался в меня каждый раз, как в первый, и было ощущение, что он считывает информацию с коры моего мозга. Сначала меня это раздражало, а потом я так привыкла к увлекательной игре, что стала посылать ему телепатические импульсы, надеясь, что он разгадает мои мысли и отстанет от меня.

Удивительно, но пять лет назад мне многое не приходило в голову. Например, поинтересоваться, куда все время исчезает Маша, которая обосновалась у Руфы и вела себя совсем не как домработница. Где живет Ольга, которая променяла Москву на неизвестную мне жизнь. Изредка Руфа получала от нее письма. Тогда настроение ее менялось, но о содержании этих посланий она ничего не говорила. Конечно, мне казалось странным, что Руфа скрытничает. Но у каждой семьи есть тайны, в которые не хочется посвящать посторонних. Если бы моя сообразительность и наблюдательность проявились раньше, все могло сложиться гораздо лучше, и не было бы этих пугающих раздумий в ожидании… Послышались приближающиеся шаги и тихий разговор. Слова не разобрала. Но они точно относились ко мне. Все. Конец. Я же все время его ждала, этого финала. Почему же так страшно? Надо бежать. И побежала. Я неслась в сторону шоссе. С чудовищной болью в боку домчалась в считанные минуты. И остановилась. Что дальше? Куда? И повернула обратно, в сторону поселка. Мимо меня неслись редкие машины, ослепляя фарами и притормаживая в надежде подхватить пассажира. Я засунула поглубже руки в карманы, демонстрируя всем своим видом обособленность от шоферов с их призывными гудками. Меня не удивляла непоследовательность и импульсивность моего поступка. Я всегда была такой. Легко впадала в радостное возбуждение, а потом также быстро переходила к печали и глубокой задумчивости. Все эти годы одно оставалось неизменным — мое отношение к Мите.

— Митя, ты в Москве.

Я смотрела в прекрасные глаза, в которых светилось голубое небо Италии, и не знала, что сказать дальше. Сколько раз я представляла эту встречу, готовилась к ней, искала остроумные фразочки и репетировала перед зеркалом выражение лица. Независимое, радостное, серьезное… Не вышло. Лицо было растерянное, фигура съежилась, слова застревали в горле.

— А что тебя удивляет? — хрипло и недовольно буркнул Митя.

— Ничего. Но я недавно была у Руфы, она не говорила, что ты должен приехать.

— А она ничего не знала. Никто не знал. Я сам решил только накануне отъезда.

— Все вообще думали, что ты останешься там навсегда.

— Почему это? — начал раздражаться Митя. — Я не собирался. Просто были дела, а потом они закончились, и я вернулся.

Пока он говорил, я внимательно вгляделась в него и очень огорчилась. Наверное, он нездоров или устал. Кроме по-прежнему ярких глаз, все изменилось. Стройность превратилась в сухопарость, изящество — в нервозность. Шикарные заграничные вещи висели мешком и были сильно измяты.

— Что ты меня рассматриваешь, как будто я призрак?

— В какой-то степени да.

Ко мне вернулась способность выражать свои мысли.

— Я, кстати, еще не был у Руфы. Как она?

— За какой период ты хочешь получить отчет?

— Я… — замялся Митя, — ну за последние полгода.

— Не понимаю. Ты что, шесть месяцев не писал бабушке?

— Лера, прекрати задавать идиотские вопросы. Мы с ней поссорились.

— Не понимаю. Ты что, давно в городе? — с тупым упорством продолжала я гнуть свое.

— Ничего не могу тебе сейчас объяснить. Я позвоню. Мне, наверное, будет нужна твоя помощь.

Опять тайны… За годы моего знакомства с Шабельскими таинственность жизни семьи только прогрессирует. Секреты, недомолвки… Зачем мне все это. У меня своя жизнь и свои заботы. Мне надо устраиваться на работу. Когда я пришла в себя, то обнаружила, что стою в центре Пушкинской площади и вытираю слезы.

Да, я хорошо помню тот день. Ранняя весна. Относительное душевное равновесие, которое наконец воцарилось в моей душе. После отъезда Мити так никто и не появился рядом со мной. Я об этом не жалела. И хотя знала, что мама беспокоится, да и друзья не очень понимают мое одиночество, тем не менее даже гордилась цельностью своей натуры и верностью.

— Место встречи изменить нельзя, — услышала я знакомый голос.

— У меня действительно сегодня день встреч со старыми знакомыми. Сашка, ты остался прежним, в отличие от одного нашего знакомого, которого я только что встретила.

— Судя по твоему взволнованному лицу, это был Митя.

— Да. Ты знал, что он в Москве и ничего мне не сказал?

— А ты помнишь, когда мы с тобой последний раз виделись?

— Ну… нет, не помню.

— Пять лет назад, — очень медленно и спокойно сказал Сашка.

— Не может быть. А мне казалось, что только недавно мы ездили к Ленке.

— Ты что, спала все эти годы, спящая красавица?

— Не знаю, может быть. Как ты живешь?

— Неплохо. Оформил несколько спектаклей, сначала в провинции, а сейчас мне предлагают в Москве. Лер, ты меня слушаешь?

— Конечно, почему ты меня спрашиваешь?

— Все началось сначала, да? Только увидела и опять сошла с ума?

— Саш, не начинай, пожалуйста. Ничего и не заканчивалось.

— Это я уже понял. Ты совершаешь ошибку. Но это твое дело.

— Безусловно. Ну что, опять на много лет расстаемся?

— Если хочешь. Но может, придешь на мой спектакль?

— Хорошо, позвони мне.

Я торопливо попрощалась. Скорее остаться одной и отдаться печали. «Чудесный финал долгого ожидания», — невесело усмехнулась я и поежилась от «радужных перспектив». Длинные нервные пальцы в характерном итальянском жесте маячили пред мысленным взором. Они словно отбрасывали меня, выталкивали из нежно взлелеянного прошлого и из Митиного личного пространства. «Кстати, очень изящный жест», — с печальным удовольствием пронеслось в голове. Продолжая жалеть свою потерянную молодость и утраченные иллюзии, я мужественно пришла к выводу, что, если я ему не нужна, буду строить отдельную, независимую от него, жизнь. Я решительно вступила на проезжую часть дороги. Вероятно, собиралась прямо отсюда начать новый путь… Резко притормозившая машина вернула меня к действительности и отрезвила.

— Ты что? Совсем ничего не видишь? Очки надень. Идиотка, — прошипел перепуганный водитель с побелевшим лицом.

В течение пятнадцати минут по пути домой я успела принять важные и абсолютно взаимоисключающие решения. Во-первых, вычеркнуть Митю из своей жизни. Во-вторых, пойти к Саше на спектакль. Возможно, он меня простит, и снова мы станем бродить по улицам нашей юности. Ни на минуту мне не пришло в голову, что попытка возобновить вялые неконкретные отношения со старым другом лишь усугубит мои тайные переживания о младшем Шабельском. В общем, я пыталась в очередной раз обмануть самое себя. Никогда и никогда мне не уйти от безнадежного чувства. И нечего заниматься самообманом. Потеряв последние остатки мужества, я опустилась на скамейку в нашем дворе. Немного посижу, соберусь с силами и пойду домой. К счастью, в нашем проходном садике никого не было. Удивительное место. Ни старушек, радостно каркающих на лавочке, ни детей, шныряющих из подъезда в подъезд. Только за решеткой, которая отделяет часть нашего двора от школьного, копошатся «продленники», гуркая весело и беззаботно. Митя обещал позвонить. Может, не так все плохо… Не стоит в очередной раз искать в его словах второй смысл. Буду надеяться…

Я никогда не была тонким психологом. Мотивы человеческих поступков мне были не очень интересны, поэтому и непонятны. Я старалась верить тому, что видела или слышала. Воспринимала все буквально, и мне казалось, что тайны, которыми многие персоны пытаются себя окружить, лишь попытка привлечь внимание. А на самом деле, если разобраться, все оказывается банально, просто и почти всегда прозаично, неинтересно. Это мой молодой, (юный) самонадеянный, недальновидный, неглубокий взгляд на мир и людей привел к неутешительным результатам. А главное, вовлек в поразительные секретные сложные перипетии взаимоотношений и судеб моих знакомых. Сидя на холодной облезлой лавочке молодости, я пожинаю плоды прямолинейности и наивности.

Сколько раз после неудач и поражений я, вернувшись к маме, зализывала раны, прячась в складках ее фартука, нервно пожирала восхитительные котлетки как лучшее лекарство от тоски.

Я приободрилась, спешно поднялась со скамейки и быстро направилась к подъезду, чтобы скорее попасть в свое убежище.

Я рылась в бездне своей сумочки в поисках ключей. Видимо, делала я это довольно активно и долго, потому что на пороге в позе нетерпеливого ожидания возникла родительница.

— Ты звонила, что через полчаса будешь дома, а прошло два с половиной. Уже не знала, что думать и куда бежать.

Я очень удивилась, что за разговорами и раздумьями прошло столько времени.

— Меня задержали в институте. Я сначала тебе позвонила, а потом задержалась…

Мама поняла, что это незамысловатое вранье, и, увидев мое расстроенное лицо, сменила гнев на милость, отправилась на кухню, приглашая к столу.

Все наши задушевные разговоры, как у многих, происходили на кухне. Расслабленная вкусной едой, теплым чаем и ласковым взглядом мамули, я стала откровенничать и строить планы. Судя по выпрямленной маминой спине и гордо поднятой голове Екатерины II, на «мирное вечере» рассчитывать не приходилось…

— Тебе звонила твоя приятельница Руфина, — не слишком радостно сообщила она, накладывая еду на тарелки.

Ожидая реакции, мамуля повернула голову и широко раскрыла глаза, стремясь подтолкнуть меня к объяснениям и вопросам.

— Угу, — односложно, стараясь не обострять обстановку, промычала я.

— Между прочим, мне давно хотелось узнать, почему тебя все-таки так манит в ее дом. Ведь уже целых пять лет ты, Лерочка, ничего не говоришь об этом.

Моя тактичная мама никогда не задавала лишних вопросов. Я всегда делилась только тем, чем считала возможным, и задохнулась от возмущения, готовая парировать дальнейшее проникновение в опасную зону под названием «Моя личная жизнь». Но как только я приготовилась к осаде, обороне и всем известным мне военным действиям, как тут же поняла, что родительница обеспокоена не моим опозданием и не звонком Руфы, а чем-то гораздо более неожиданным.

— Я за тебя волнуюсь, — продолжала мама. — Что ты знаешь о Шабельских?

— То, что хочу. А что, есть порочащие их сведения? Тогда, мамуль, можно поконкретней? Тебе что-то стало известно?

— В том-то и дело, что я сама пока не очень поняла, в чем дело.

— Может, тогда перестанешь позиционировать себя в качестве судьи или обвинителя?

Мама не меньше меня была удивлена моими словами. Для меня же это означало крайнюю степень волнения. Таким способом я обычно заменяла энное количество нецензурных или бранных слов, которыми выражали свое возмущение мои товарки.

— Сегодня я шла домой, — устало присев к столу, продолжала мама, — и встретила Викторию Степановну.

— И что? Она каждый день на посту у подъезда…

— Именно. Она поинтересовалась вдруг, с кем ты встречаешься.

— Действительно странно, — занервничала я.

— Я тоже удивилась. Вика поторопилась заверить меня, что это не праздное любопытство. Дело в том, что несколько раз в наше отсутствие во двор приходили сначала один молодой человек, а потом другой, не очень молодой, и спрашивали о тебе.

— Что, прямо так вот сразу начинали допрашивать бедную Викторию Сергеевну о моих похождениях?

— Я рада, доченька, что даже в такой опасной ситуации ты способна иронизировать, но я не смогла ничего выяснить. Поэтому и хотела с тобой серьезно поговорить.

— Мамуля, может, отложим душещипательную беседу? Я лучше сбегаю к Виктории Степановне и поинтересуюсь этими филерами.

Я уже встала, чтобы бежать к соседке, как тут же остановилась.

— А почему ты вдруг накинулась на Шабельских?

— Ты же не дослушала. Твоя Руфа звонила и сказала, что очень хочет тебя видеть.

— Это ты уже говорила, — как можно спокойней проговорила я.

— …И она сказала, что очень за тебя беспокоится.

Шестое, или какое там чувство, отвечающее за самосохранение, заставило меня вернуться за стол, взять еще одну котлетку и попытаться еще раз выслушать маму и ее бесконечные реплики по поводу моей неустроенной жизни. За время вынесения мне приговора, который сводился к тому, что если я не возьму себя в руки и не перестану подставлять свою судьбу под удары недостойного человека (о ком шла речь, мы не стали уточнять) и под романтические иллюзии моего детства, то я страшно пострадаю и останусь одна.

Я с нежностью смотрела на тревожные складки на лбу у мамочки и понимала, что больше всего на свете она боится, чтобы я не повторила ее одинокую жизнь, но при этом не растеряла тех идеалистических взглядов, принципов, в которые она так старательно меня пеленала. Я же по ходу разборки старалась сообразить, что сделать раньше — звонить Руфе, бежать к Вике или…

Почему именно в тот момент мне пришла в голову эта мысль? Уже не слыша маминых рассуждений, я думала, нужен ли предлог, чтобы позвонить Андрею Сергеевичу, а главное, где его телефон. В моей односложной тогдашней жизни казалось, что малоприятный, непонятный дядечка по имени Андрей Сергеевич не может быть другом, советчиком или помощником. Ошибка, которую надо было срочно исправлять. Жаль, что, исправив одно, я не сделала вывода. Сейчас, прислушиваясь к говорящей тишине осеннего захолустья, я многое бы отдала, чтобы последующих событий никогда не было.

— Мамочка, я тебя поняла. Обещаю серьезно и скрупулезно перепланировать свою жизнь и сделать выводы.

Мама печально вздохнула и безнадежно махнула рукой, понимая, что я опять ускользаю за шутливой интонацией.

— Нет, ты зря не веришь. У меня нет выбора. Придется решать, даже если мне и не хочется, — постаралась я ее успокоить.

Я всегда хотела верить, что все обойдется и как-нибудь само рассосется. Этот страусиный способ бытия долгое время спасал меня от лишних неприятностей и нервов. Начитавшись о жизни прекрасных дам, я сделала странный вывод — их любят, их спасают, к ним стремятся, но твердая вера в то, что со мной будет именно так, не покидала меня вплоть до сегодняшнего вечера. Почему я решила, что придуманные, обманные романчики имеют хоть какую-то мало-мальскую схожесть с жизнью обычного человека, не знаю. Никакие «знаки» не смущали меня, указующий перст судьбы тоже был мне не указ. Только синее небо, яркое солнце и он…

Неприятное, тревожное желание позвонить Андрею Сергеевичу росло вместе с уверенностью, что этот разговор скорее всего ничего не даст. Я маялась, бродила по квартире между диваном и телефоном, поднимая и опуская трубку на рычаг. Несколько раз я слышала «цыпочные» шаги мамы, которая пребывала, видимо, в таком же состоянии растерянности.

Чтобы как-то разрядить грозовую (электрическую) атмосферу в доме, я высунулась из комнаты-купе, в которой пряталась в минуты особого напряжения. Мне казалось, что это «купе» вовсе не часть квартиры в центре Москвы, а часть вагона поезда дальнего следования. Я даже слышала стук колес, хотя это были всего лишь ролики, на которых передвигалась дверь комнаты, когда ее открывали и закрывали. Производили они при этом неимоверный грохот, и я часто в детстве мучила этим маму. Так мне было легче думать. Возраст изменился, а способ обдумывания остался. Именно желание повиснуть на плохо прикрепленной от частых «налетов» купейной двери, овладело мной и сейчас. Но первое же выныривание из темноты маленькой комнатки остановило мои стремления. У косяка двери в коридор в полутьме стояла мама. Ее очертания были плохо различимы, но яркие темные глаза светились беспокойством, нежностью и надеждой одновременно. Как и чем было отвечать на всю эту гамму материнских чувств, я не знала. Меня даже несколько раздражало ее присутствие. Я была уверена, что я потому не могу найти правильного решения, что ее тень маячит передо мной, как тень отца Гамлета. Я вернулась в свою маленькую обитель, решительно взяла трубку и… вспомнила, что телефона Андрея Сергеевича у меня нет. Или есть? Движение руки, сующей мне бумажку с номером, помню смутно, а дальше провал. То ли засунула в карман, то ли просто выбросила, чтобы не иметь ничего общего с неприятным, непонятным дядькой. Недальновидность моего поступка была очевидна. Звонить Руфе и узнавать у нее телефон Андрея Сергеевича не хотелось. И хотя меня распирало желание узнать, что так встревожило мою пожилую приятельницу, я решила, что тяжелый момент звонка отложу. Лучше пойду к соседке. Виктория была нашей соседкой последние десять лет. И каждый раз, когда встречала меня, считала своим долгом подчеркнуть, что я очень выросла и похорошела. Надо учесть, что мой «путь к солнцу» остановился приблизительно лет в двенадцать и с тех пор никакие ухищрения в виде пожирания морковки стремительному росту не помогли. Что же касается невероятно быстро меняющейся внешности, то еще лет пять назад мне хотелось посоветовать милейшей Виктории Степановне заказать очки или рассматривать родинки через лупу. Ничего кардинального в моем облике не произошло. Детская очаровательная припухлость щек сменилась полноватостью всего лица, пока еще не превратившейся в возрастную одутловатость. Несмотря на то что Вика была навязчива и ненаблюдательна, она была доброжелательна, действительно искренне волновалась за живущих рядом. Своим худым, вытянутым телом она прикрывала наш подъезд и делала это небезуспешно, отводя различные маленькие и большие неприятности в виде хулиганов и утечки газа в криминальной квартире на третьем этаже. Сегодня, как показалось Степанне, угроза нависла нешуточная. Она высказала мне свои опасения сразу же, как только я позвонила в дверь. Еще не открыв засов, хранительница вырубила меня известием, что на дом и, в частности, на меня охотятся. Слова о нашем старом вожделенном особняке в центре Родины несколько привели меня в чувство. Несмотря на оторванность от новой жизни страны, до меня доносились слухи о попытке некоторых ажиотирующих персон захватить дворянские гнезда центра Москвы. Наш домик относился именно к таким. Поделенные на скромные отдельные квартирки бывшие танцевальные залы со сводчатыми потолками и расписанными вручную стенами стали приводить в наш двор риэлторов и просто мечтающих о красивой жизни в старинном особнячке. Благодаря Виктории мы постоянно пугались, даже если появлялся просто прохожий, но особой опасности пока не чувствовали. Я решила, что и в этот раз соседка беспокоится понапрасну.

— Ты не думай, что я выжила из ума и не способна отличить потенциальных покупателей от бандитов.

— Почему, Викочка Степанна, вам кажется, что эти бандиты пришли за мной?

— Сначала разговор с первым молодым человеком действительно вертелся вокруг дома, красоты наших старых яблонь и всякой ерунде. Затем он стал выспрашивать о жильцах. При этом был осведомлен, что в доме десять квартир и живут в них всего двадцать человек. Это мне понравилось уже меньше, и лишь в конце разговора он спросил, есть ли в доме молодые девушки.

— А вы не преминули ему все растолковать?

— Ну уж не считай меня такой дурой. Я, естественно, поинтересовалась, зачем ему это знать. Он сказал, что, может, хочет жениться и переехать в наш дом.

— Бред какой-то. Вы же не могли всерьез поверить этой дурацкой шутке?

— Конечно, нет. Но он и не настаивал, а просто встал, сказал, что пошутил и ушел. Этому эпизоду я не придала большого значения. Но приблизительно через неделю появился не очень молодой человек и тоже стал выспрашивать о доме, о жильцах и о тебе…

— Вот так просто, ни с того ни с сего, стал интересоваться мной?

— Ну понимаешь, Лера, — замялась Вика, — может, я сама как-то вывела его на эту тему, — зарделась дама. — Он такой обходительный. А мне очень тоскливо одной. И потом, есть же люди с тонким подходом, умеют узнать все, что им нужно…

— Так что нужно-то было? — решила я прервать поток Викиного красноречия.

— С кем ты приходишь, кто тебя провожает, часто ли ты отсутствуешь по вечерам…

— А какой вид у них у всех был?

— Подозрительный. Люди не нашего круга.

— Что вы имеете в виду, Виктория Степановна?

Уж не знаю, кому Вика льстила, себе или нам, и что называла «нашим кругом»?

— Они, что называется, простые, не лощеные, и речь простоватая, и скользкие какие-то.

Почему-то я представила себе маркера из Конан Дойла рассказа — липкого, маленького, неопрятного. Моя тревога начала вздрагивать и подпрыгивать от непонятности всего происходящего и от приближающегося лица испуганной Виктории Степановны. Однако я решила не терять присутствия духа, поблагодарила Вику за бдительность и стала медленно спускаться к своей квартире. В дверях меня поджидала мама с немым вопросом на лице. Пожав плечами, я удалилась в свое «купе». Мамуля, поняв, что добиться от меня ничего не сможет, пошла греметь кастрюльками на кухне, напоминая мне о своем непреходящем беспокойстве и недовольстве ситуацией.

Итак, что мы имеем: двух непонятных преследователей, мамино негативное отношение к семье Шабельских, звонок Руфы и приезд Мити. Все вместе это вроде бы ни о чем не говорит, но если разложить каждое событие, а потом снова сложить, одно тесно переплетется с другим.

Когда-то в моем детстве бабушка сшила лоскутное одеяло. Очень яркое, теплое. Детское желание заглянуть внутрь неодолимо. Мне казалось, что за красочными кусочками находятся еще более удивительные вещи. Я прощупывала их, пыталась проковырять дырочки. Одеяло напоминало мне нарисованный очаг в каморке папы Карло, и, как Буратино, я старалась открыть дверку в кукольный театр. В один прекрасный день кто-то зацепил ткань за железную сетку старой дачной кровати, одеяло порвалось, и его бросили в чулан. Мой час настал. Я с трепетом подобралась к вожделенному предмету и… увидела, что за прекрасным фасадом спрятана грязная, сбившаяся в комки вата, плохо пахнувшая и щедро набитая темными щепками. Вата была техническая, необработанная. В течение последних лет я часто вспоминала одеяло и вату, которой оно было набито. Моя жизнь была похожа на этот матерчатый обман из моего детства. Сверху красочные фантики, а внутри грязь и труха. Сегодня, к сожалению, у меня остались только ошметки технической ваты. Но было время, когда блестящих ярких лоскутков казалось больше. В тот день первый кусочек оторвался, приоткрыв противную внутренность.

— Мамуль! — крикнула я, отодвигая со скрежетом дверь. — Я пойду погуляю.

Мне казалось, что если я просижу в квартире еще хотя бы полчаса, то затмение, которое надвигалось на мои утлые мозги, окончательно накроет сознание и я не смогу трезво оценить ситуацию. Мне представилось, что я нахожусь где-то совсем рядом с раскрытием загадок, но правильное решение ускользает на последней стадии. Побродив по нашей небольшой улице, скорее похожей на переулок, я дошла в очередной раз до перекрестка. Услышав гул толпы, подняла глаза от пыльного тротуара, так и не найдя там ответов на мои вопросы, и увидела напротив музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. Я так обрадовалась и самому зданию, и начинающемуся спектаклю, словно нашла выход из лабиринта и теперь смогу объявить во всеуслышание о своем открытии. Восторг при виде большого скопления народа меня обуял неимоверный. Я не одна, и все не так страшно. Кроме того, массивное здание оперно-балетного театра навело на мысль, что появления неизвестных «друзей» во дворе и их нескромные вопросы непосредственно совпадают с прибытием Мити. Я не знаю, почему и как возникло это соображение. Но оно мне понравилось своей неожиданностью, возможностью снова оказаться на Митином горизонте, (мне тотчас привиделось, что именно Мите, а не мне угрожает опасность). Нужно перестать гадать и немедленно позвонить Руфе, настоятельно потребовать разъяснений. Я не сомневалась ни минуты — Руфина Константиновна будет очень обеспокоена моим сообщением, ведь она собственно уже намекала на что-то и била тревогу в телефонном разговоре с мамой. Вонючее одеяло перестало издавать миазмы, и разнообразные, яркие лоскутки покрыли праздничным слоем мои будущие действия. От возбуждения и предвкушения я бежала быстрее лани…

Что же радостного и необыкновенного случилось в тот вечер? Радостное могло привидеться только от полного отчаяния. А вот необыкновенное действительно началось. Те весенние сумерки с яркой луной проложили путь к ящику Пандоры, который при нормальном стечении обстоятельств и при малой разумности девушки, блуждающей по центру Москвы, никогда не был бы открыт, а я через столько лет не кляла бы ту девушку, то бишь себя, за подчинение навязчивой идее и абсолютную рассеянность.

И сегодня бы я могла собирать яркие лоскутки-лепестки осенних цветов на премьере, а не старый, свалявшийся ватин, который тут же рассыпался и превратился в сладко-кислый перегной увядших листьев. Их я и собирала с мокрой скамейки. Теперь они превратились в жмых, текущий по моим рукам, делающий их грязными и холодными. Очень поэтично, но душу не успокаивает. Она трясется и падает от малейшего шороха. Чего я жду?

Я влетела в дом, сорвала трубку с аппарата, резко и отрывисто стала набирать знакомый номер.

— Руфочка, как вы себя чувствуете? — Начала я с места в карьер. — У вас нет причин для беспокойства?

— Что ты имеешь в виду, деточка? Во-первых, добрый вечер, — оттягивала неприятную минуту актриса.

— Вы же просили срочно позвонить.

Моя обида перешла в агрессивность, которую подогревала тревога за Митю.

— А, ну да, — рассеяно отозвалась старая дама. В тот момент меня действительно что-то волновало. Но уже все прошло.

— А что было-то? Руфочка, вы знаете, что Митя в Москве и за ним охотятся непонятные типы?

— Почему ты считаешь, что причиной появления неизвестных является мой младший внук? — строго спросила Руфа.

— Откуда вы знаете, что кто-то за кем-то следит? Я же еще ничего вам не говорила.

— Ну… Лера, ты можешь сейчас приехать? Есть неотложный разговор.

Руфа быстро повесила трубку, чтобы не дать мне возможности и дальше кидаться на амбразуру.

На улице было темно и прохладно. Идти не хотелось. Да и запал прошел. Но это были не единственные причины моего нежелания ехать в «гости». Я боялась узнать то, что изменит мою «налаженную» жизнь. Я никогда не умела предугадать, к чему приведет меня тот или иной поступок. Вот и сейчас звонок Руфе имел обратный результат. А может, и неплохо, что мне придется наведаться к старой даме. Вдруг это даст возможность во всем разобраться. Меня давно угнетает постоянная недосказанность. Будто существует такой странный поводок, который Шабельские то натягивают, то отпускают. Мне, при всей радости общения с Руфой и боязни быть отлученной от этой семьи, такой способ общения перестал нравиться. Возможно, они не заметили, что я выросла и со мной можно обсуждать даже сложные вопросы.

— Давай сначала попьем чаю, — не очень искренне пригласила Руфа.

Ей нельзя было отказать в наблюдательности и прозорливости, и это «специальное» приглашение было нарочитым и мне казалось издевательским. Поэтому я решила вылезти из скорлупки и нахально спросила:

— Что вы, Руфочка, не поделили с Митей? Почему он в таком чудовищном виде и состоянии?

Она остановилась на полдороге своего величественного шествия к столу:

— А какой у него вид?

— Он изможден, истощен, одежда измята и…

— Ну хватит. Я поняла. Он приехал две недели назад.

У меня в мозгу сразу щелкнуло — угадала. Посещение «клиентов» началось именно тогда.

— Где он обитал до тех пор, не могу сказать, не знаю.

— Ну? — поторопила я хозяйку не очень вежливо.

— Лера, ты раньше отличалась деликатностью и терпением. Неужели современные театральные институты так портят молодых людей?

— Руфочка, просто нет больше сил.

Неожиданно для себя я начала плакать.

— Я же не железная. Все время тайны, недомолвки. Это просто несправедливо.

Руфа оторопела, а потом стала причитать:

— Ну я же не думала, что все так серьезно. Мне казалось, та детская глупость… Митя звонил несколько раз в течение последнего полугода.

Она подошла ко мне, стала поглаживать по спине и тихо рассказывать:

— До этого он только писал письма, я думала, у него все благополучно. Но вдруг: «Бабушка, мне срочно нужны деньги. Найди, пришли». И повесил трубку. Я позвонила Нюре и потребовала объяснений. Та приплыла и начала рыдать, что у Мити давно проблемы. Он просто не хотел меня беспокоить.

— А какие у него проблемы? Его же взяли в театр, у него была любимая женщина… — растерялась я.

— Точно не знаю, — неуверенно пробормотала Руфа. Было понятно, что она опять не договаривает.

— Руфочка, сколько можно скрытничать? Если вы не хотите мне ничего объяснять, так и скажите. Я больше не буду приходить и вмешиваться в вашу таинственную жизнь, — обиделась я.

— Ничего я не скрываю, я тебя оберегаю. И кроме того, не все хочется произносить вслух, особенно если это касается непривлекательных поступков твоих близких. Я возмущена поведением своего младшего внука, мне стыдно, но он не перестал быть мне близким человеком.

— Не знаю, велико ли его преступление перед человечеством. Но бросать его неблагородно.

Руфа с удивлением посмотрела на меня, что-то прошептала по-французски, а потом сказала:

— Меня сейчас больше волнует появление незнакомцев. Что ты об этом думаешь?

— Я считаю, что надо позвонить Андрею Сергеевичу.

— Неужели ты снизойдешь до общения с уголовником?

Сказать, что я удивилась, не сказать ничего. Я оторопела, онемела и замерла одновременно.

— Что вы имеете в виду?

— В твой идеальный мир, принцесса, это не вписывается?

— А в ваш? — наступала я.

— В моем мире живут разные люди, которые совершают поступки весьма далекие от совершенства, но это не важно. Важно, какие они в минуты невзгод, — пафосно процитировала актриса реплику из какой-то пьесы. — А если серьезно, Андрей Сергеевич сидел по политической линии, правда, ему пришлось постоять за себя на зоне и он, по-моему, прихлопнул пару негодяев.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Ты же хотела правды. Я тебе ее излагаю. Дальше продолжать?

Остальное я уже не слышала. У людей бывает куриная слепота. У меня наступила полная глухота. Звон в ушах перекрыл звуки голоса Руфы, и мне стало снова спокойно. Этой правды я, пожалуй, знать не хотела. Я считала, что тайны Шабельских бывают только благородные. Моя «розовая башенка» начала рассыпаться. Я собиралась срочно восстановить ее, собрать камушки и зацементировать дырочки. Так было всегда. Я не допускала в свой мир неприятных новостей. Но именно таких, как я, они настигают в самый неожиданный момент, обрушиваются словно водопад, нет, скорее камнепад. Сейчас я сижу под развалинами и жду, когда меня…

Я снова услышала шаги и чье-то дыхание. Сколько я здесь? Мне казалось, что прошла вечность. На самом деле, только два часа. Я зажала уши, чтобы не слышать тревожных звуков. «Если человек не входит, значит, он не хочет меня пугать», — успокоила я себя и вернулась в романтическое прошлое.

— Лерочка, да не пугайся ты так. У человека не было выбора, он хотел выжить, а ему не давали, — голосом доброй сказочницы вещала Руфа. — Его же посадили с уголовниками, вот он и боролся. Если бы не он, Даня не выжил бы. Но это отдельная история.

— Вы решили давать мне информацию небольшими порциями, чтобы я не упала в обморок?

Примадонна не обратила внимания на мои слова.

— И ко мне наведывались какие-то «друзья». Что искали, не пойму. Произошло это неделю назад, а потом снова через неделю. Мне тоже пришла в голову мысль, что это как-то связано с приездом Мити и, несмотря на разногласия, я хочу с ним встретиться. Ты не знаешь, где он?

— Наверное, дома…

— Да нет. Он поссорился с отцом и даже с Анной.

— Не может быть. Она же всегда на его стороне.

— У него сейчас нет «стороны». Думаю, он на даче. Я могу попросить тебя туда съездить?

— Конечно, — обрадовалась я, не задумываясь над тем, будет ли Митя доволен моим приездом.

— Андрею Сергеевичу я позвоню сама. А ты все-таки поосторожней. У тебя хоть провожатый есть? — вдруг очень ласково поинтересовалась моя приятельница.

— Не знаю. Наверное, нет.

— Верная душа. Дай бог тебе не разочароваться.

Руфа молча пошла в кухню и жестом пригласила меня следовать за ней. Мы сели пить чай и вели ничего не значащий светский разговор о моих намерениях и планах, о старом театре, который так любила вспоминать старшая Шабельская, о последней нашумевшей премьере. Пока Руфина вещала хорошо поставленным опереточным голосом, я рассматривала ее, пытаясь в ее глазах найти ответ на мучившие меня вопросы. Но в них светилась лишь ирония и усталость. Вообще, она сдала за те годы, что Даня был в тюрьме. Я уже и не знала, стоит ли спрашивать о новых попытках его освобождения. Времена изменились. Возможно, есть шанс.

— Мы снова подали на пересмотр дела, — угадала мои мысли прозорливая хозяйка и стала подробно излагать, кому и сколько пришлось дать, сколько раз ходить на поклон.

— Они просто не хотят понимать, что человек может быть невиновен. А главное, что изменение общей обстановки До прокуратуры и суда вообще не дошли. Удивительно, на что они рассчитывают?

— На деньги, вы же сами сказали, на большие деньги.

Я почти не слушала философско-политические рассуждения Руфы. Воображение несло меня к Мите. Мне даже показалось, что, не выходя из «купе», я несусь на поезде дальнего следования очень далеко, а в конце этого пути, там, где кончаются рельсы, стоит он, над его головой синее небо, и солнце золотит его волосы.

— Лерочка, где ты блуждаешь? Никуда твой Митя не денется, ему некуда деться. Знаешь, Даня создал театр на зоне и занят делом.

— Руфочка, вы что, действительно считаете, что Даниил не виновен?

— Идиотский вопрос. Даже не стану на него отвечать.

Актриса была не на шутку обижена и расстроена моими сомнениями.

— Я не думаю, что, жалея Даню, необходимо нападать на Митю. Каждый может оступиться, — несмотря на это продолжала я.

— Каждый, но не Шабельский. Счастье, что я в состоянии помогать Дане и…

— А Мите? — не унималась я. — Что же ему так мало досталось от ваших щедрот?

Я сжалась, понимая, что грублю пожилому человеку и сейчас получу по заслугам. Но Руфина неожиданно засмеялась и озорно сказала:

— Кому-то очень повезет.

— Почему «кому-то»? Вы даже не предполагаете, что это может быть Митя?

— У Мити есть только Митя. Хотя кто знает, может именно это твое обожествление его персоны сразит самовлюбленного. Я считаю, что тебе стоит позвонить маме и предупредить, что ты останешься у меня и утром отправишься к своему дорогому Митеньке.

То утро я ждала вечность. Тогда же впервые шкурим с величайшего соизволения Руфы. Я не могла уснуть, и чтобы не трястись и не проговаривать все время слова, которые «выдам» Мите, я бегала то на кухню попить, то посмотреть на часы. В один из таких походов встретила Руфу, которая под лампой, видимо, перечитывала письма или документы и дымила одну за другой сигареты.

— Вы теперь курите сигареты? — спросила я.

— Ты внимательная очень. Я курю сигареты уже лет пять, — усмехнулась старая дама. — Хочешь?

— Не знаю. Давайте.

Затянувшись, я почувствовала легкое головокружение и вдруг успокоилась. Мои беспокойные руки, наконец, нашли себе применение. Дым приятно кружился у лампы. Мы сидели молча и выпускали кольца. Руфа делала это мастерски, а у меня выходили какие-то трубочки-струйки. Теперь, после шестилетнего опыта, я могу точно сказать, что не стоило начинать. Вот сейчас сигареты заканчиваются, и никто не принесет. А руки девать некуда. Сигарета все-таки и греет, и успокаивает. Я взяла предпоследнюю и решила несмотря ни на что выйти на поиски сигарет. Мне нужна была цель «смелого поступка». И пусть даже меня… Я почувствовала запах знакомого дыма и принюхалась. Нет, не помню, от кого так пахло, явно это было давно. Откуда он пришел, этот дым, и главное, что за этим вкусным, ароматным запахом? Трубка. Не может быть. Я вскочила и побежала к калитке. Я рвалась туда, но дверка не поддавалась. Я же себя заперла. Где ключ? Пока я шарила в карманах пальто и темной траве, запах ушел, дым рассеялся. Хотелось громко заорать, чтобы все, кто прятался за калиткой, в кустах, в лесу вышли и закончили свое дело. Но, тихонечко подав голос, который отозвался плаксивым, дрожащим эхом, я испугалась. Может, никого и нет, по привычке пыталась я успокоить себя.

Как и тогда, в первую встречу с Митей, я приехала на вокзал задолго до поезда и стала вглядываться вдаль в надежде, что состав скорее примчится на мой зов. Но ничто не могло изменить расписание. Я закурила вторую, нет, третью сигарету в своей жизни. Мне казалось, что так я выгляжу шикарней, и стала принимать различные позы, складывать пальцы так, чтобы это выглядело элегантно. За неимением особых возможностей отличится внешними данными я старательно ухаживала за ногтями с детства и теперь радовалась за себя. Наконец я по своим манерам приближусь к Руфе и горячо и страстно любимой Митей Анне Николаевне. Правда, у меня нет мундштука, как у Митиной мамы, но я еще молода и, возможно, это было бы уж слишком «изысканно».

Я бежала к даче Шабельских на взрослую свиданку в свое детство. Я жалко улыбалась, на глаза наворачивались слезы. Но не сейчас… Тушь могла растечься и «женственный накал» ослабиться. Подойдя к калитке, покричала «Митя, Митя», но ответа не дождалась и пошла искать хозяина. На веранде его не было, а дача оказалась в жутком состоянии. Вещи разбросаны, мебель сдвинута. Я со страхом начала подниматься наверх, почти уверенная, что и там не обнаружу Митю. Кроме выдвинутых и вывороченных ящиков комодов и грустно разметавшихся по полу легких одежд опереточной примадонны, я не увидела ничего. Я присела и стала прибирать и складывать «прошлое Руфиной жизни». Неужели и сюда уже добрались наши новые «знакомцы»? Я стояла на коленях, вдыхала запахи духов, пыли и еще чего-то, наверное, воспоминаний. Потом спустилась вниз и огляделась. Из заколоченного дома Ларика доносился очень тихий звук — работало радио. Я пошла на этот звук. Открыв калитку заброшенного сада, услышала недовольный голос:

— И что ты здесь ищешь? Не меня ли?

Это был Митя.

— Здравствуй, — растерянно сказала я. — Меня послала твоя бабушка. Она хочет с тобой поговорить.

— А я не хочу. Когда я просил ее о помощи, она отказала, а теперь зачем-то понадобился — прибудь немедленно!

— Ты несправедлив. Я сейчас была у вас на даче. И если не ты устроил этот погром, то, значит, кто-то сильно обозлен на вашу семью. К Руфе тоже наведались, да и ко мне приходили…

— Ты о чем?

— Митенька, ты что-то знаешь? Кого или что ищут?

— Послушай, мисс Марпл, не лезла бы ты в это дело!

— Вежливо. Ну если у тебя все в порядке, я поеду. Свою миссию я выполнила.

Я уже жалела, что приехала. Да и выхода с цыганочкой не получилось. Как всегда, в присутствии Мити все умные и остроумные слова куда-то исчезли. Я очень злилась на себя.

— Ты очень похорошела, — смилостивился Митя. — У тебя, оказывается, вкус есть. Очень мило выглядишь.

— А ты нет. Что с тобой? Тебе плохо?

— А Руфа не успела поделиться с тобой, рассказать о белой вороне в семье Шабельских? Это я. Теперь я изгой.

— Почему?

— Я неудачник, Лерка. Теплая Италия меня не приняла. Но, между прочим, Магомаев тоже в свое время вылетел со стажировки из Милана и ничего. Бабушка считает, что я не спел свой «Бухенвальдский набат» и прощения мне нет.

— А прекрасная синьора тоже не поняла твою тонкую художественную натуру?

— Ты знаешь, что такое солнечное затмение? Вот у меня тоже оно произошло, затмение. Художественную натуру занесло и вот вынесло сюда без денег и связей и, как я теперь понимаю, без семьи.

— Хватит, — остановила я его. — Поехали к Руфе. Тебе плохо, ей плохо.

— А тебе тоже плохо? Или ты, как всегда, в минуты невзгод на посту? Что ты хочешь, малышка?

— Откуда в тебе это, Митя? Ты добрый. Зачем хамишь и обижаешь меня? Я не виновата в твоих неприятностях.

Митя посмотрел на меня долгам взглядом, подошел и поцеловал.

— Спасибо тебе, ты чудная.

Я не поняла, на каком слоге он сделал ударение. Да и не важно. Главное — он меня «увидел». Но я решила сделать вид, что ничего не произошло.

— Что ты делаешь у Ларика в доме?

— Ты же сама видишь, что на нашей даче находиться невозможно. Я считаю, что Руфе не стоит докладывать о разрушениях. Ей хватает проблем.

— Она все равно узнает. Митя, что там у тебя? — спросила я, заметив что он, отведя руку за спину, тихонечко сбросил на пол какой-то предмет.

— Я… Какое твое дело? Думаю, что тебе лучше уехать.

— А я думаю, что ты врешь. Ты что-то знаешь и про погром на даче, и что за мной следят. Может, ты здесь прячешься от кого-то?

— Кто-то, что-то. Сама не знаешь, чего хочешь. Уезжай.

— Нет. Я обещала Руфе тебя привезти, ты сейчас соберешься и поедешь со мной.

— А если я не соглашусь, ты меня свяжешь? — засмеялся младший Шабельский.

— Я кричать начну. Прибегут люди, и тебе придется смываться все равно.

Я обалдела от своей смелости, но я так боялась, что ему грозит серьезная опасность, что все остальное не имело значения.

Мы молча дошли до станции. Мне не просто далось это молчание. Все время хотелось сказать: «А помнишь?» Но замкнутое выражение лица моего спутника убивало это желание.

Что тогда происходило, понятно стало только сейчас. Аура беды окружила со всех сторон. Я это чувствовала, но, к сожалению, не сделала никаких выводов. Меня несло на всех парусах, если не навстречу, то уж точно вдогонку моей любви. Мне тогда казалось, что у меня появился реальный шанс и Митя поймет — лучше, вернее, надежней меня нет. Кстати, он действительно сделал определенные выводы, правда, не совсем те, на которые я деялась. Но я считала, что так все равно лучше, я же могу быть рядом с ним. Наивная. И вот результат. Вместо сладкого, пьянящего запаха любимого человека, кислый запах гнилых листьев и полное одиночество. Но может, еще не все потеряно…

В очередной раз прислушавшись и, слава богу, не услышав ничего тревожного, я успокоилась и поплыла на волнах своей памяти.

Нам открыла Маша и несколько опешила. Видимо, не ждала нас вместе.

— Нашелся. Ну теперь все будет в порядке, — пробурчала бывшая молочница.

— Милый, ласковый прием, — с иронией сказал Митя. — Недаром я не хотел возвращаться.

— Чтобы вернуться, надо было уйти. А тебя выгнали, — ледяным тоном охладила пыл младшего внука бабушка.

— Везет Даньке. Он человека убил, и ему все прощают. А я итальянцам не понравился, и меня сейчас казнят.

— Ты мне не нравишься.

Родственники метали друг в друга такие взгляды, что, если бы не встряла Маша со своим чаем, начали бы метать предметы.

— Лера, на даче все в порядке? — спросила Руфина Константиновна.

«Вот чутье», — удивилась я.

— Нет, там все разбросано и перевернуто…

— Понятно, — кивнула Руфа. — Я так и думала. Митя, ты что-нибудь понимаешь? Что происходит? Что они ищут?

Я опять почувствовала себя лишней, ничего не понимающей.

— Может, позже поговорим? Мне надо привести себя в порядок! — капризно воскликнул внук.

— У меня от Леры секретов нет. Ей тоже угрожает опасность. Так что твой туалет подождет.

— Я когда прилетел, то… около дома ко мне подошел мужчина и спросил, где марки Иллариона Валентиновича.

— Что? Боже! Прошло столько лет. Почему вдруг возник этот вопрос?

— Думаю, там были очень редкие экземпляры. С годами их цена увеличилась. Одна появилась внезапно среди филателистов, и кто-то решил, что где-то хранятся остальные. Мы идеальные кандидатуры для подозрений в том, что знаем, где они.

— Ты сам дошел до этих выводов или тебе объяснили?

— И то и другое. Руфочка, ты меня прости, — вдруг «сдулся» Митя, — помоги мне. Мамины истерики и папин печальный взгляд — вот и вся поддержка.

— Митя, певец, актер не может срывать выступлений. И пить не может. Ты не продержишься и недели.

— Сорваться может каждый. Я же потерял все контакты за два года…

— Я уже кое-кому позвонила. Но это последний раз. Иди, мойся.

— Бабуль, а письма от Дани есть?

— Я уж думала, что ты никогда не спросишь. Он и тебе пишет.

— Я сейчас, быстро. Лера, ты меня подожди, я тебя провожу. Маша, очень есть хочется.

Я смотрела во все глаза. У мальчика Кая вынули осколок, и он вернулся к себе… Я так и знала.

Пока я, мечтательно застыв, сидела в столовой, Руфа принесла чистое полотенце и, передавая его внуку, величественно сказала:

— Дмитрий, я на тебя очень рассчитываю.

— Ну конечно, Руфина Константиновна, — склонился в шутовском поклоне внук.

— Ты не понял. Ты должен стать знаменитым. Ты — Шабельский. Ты моя последняя надежда, — не приняла она шутку. — Ты должен прославиться и вытащить Даню из беды. Запомни — он ни в чем не виноват. Оставь свои дурацкие сомнения. Он, между прочим, не воровал марки у Ларика.

Желваки у Мити ходили ходуном, он с остервенением скручивал полотенце, глаза налились — нет, не ненавистью — слезами.

— Руфа, ты думаешь только о своем драгоценном Дане. А я? Я что, средство для достижения твоих и его целей? Я сам не личность? Я не кукла в твоих руках. И кто тебе сказал эту глупость насчет кражи марок?

Было видно, что он не столько возмущен черствостью бабушки, сколь напуган. Мне стало безмерно жаль моего принца, хотелось накричать на злую старуху.

Жалость — страшное чувство. Оно абсолютно застит глаза. Настоящего, реального ты не видишь. Не увидела я его и тогда. Я не могла простить Руфине несправедливое распределение ролей между внуками. И решила, что стану защищать Митю в любой ситуации. Ему нестерпимо трудно с истеричной матерью, слабым отцом и жестокой бабушкой.

Приняв тогда это жизненно важное решение, я осуществляла его все эти годы. Сейчас мне, честно говоря, жаль только себя. Я даже не способна злиться на тех, кто меня обманул, предал. Сама виновата. Намеков было предостаточно. Моя же размякшая, нетренированная душа и разжиженные первой любовью мозги были плохими советчиками.

В одном фильме я услышала фразу: «Нельзя выкинуть страницы из жизни, но можно выкинуть всю жизнь». Именно это и происходит сейчас со мной.

— Она наверняка здесь, — услышала я.

— Тогда пошли.

— Куда? И что я скажу?

— То, что должен.

— Нет. Не сейчас. Я пойду к себе. Зачем мы здесь? Смотри, темно.

Шаги стали удаляться.

По шороху шагов я поняла, что говорившие уходят.

— Я пойду, Руфочка, — тихонечко пискнула я и, словно боясь кого-то спугнуть или разбудить, прошелестела к выходу.

— Ты мне скоро понадобишься, — услышала я голос Мити. — Не теряйся.

— Подожди, — остановила меня хозяйка, — мы же не договорили, и, кроме того, мы собирались обедать.

— Но я же вижу, что вам нужно поговорить.

— Что? Ты думаешь, мы не можем ссориться при тебе? — удивилась Руфа.

— Нет, я лучше пойду, я уже два дня дома не была. Мама… — начала канючить я.

— Ну, как хочешь, — резко вздернув голову и обиженно выпятив губу, произнесла бывшая опереточная примадонна. — Опять бежишь! Ну-ну.

Я торопливо прошмыгнула мимо кухни и поймала понимающий взгляд Маши.

Дома я получила порцию молчаливого неодобрения, недовольства родительницы и так же, как и полчаса назад, сочла за благо спрятаться. Я очень устала, и на объяснения у меня сил не было. Все, сосредоточусь на обдумывании вариантов своей будущей работы. Выбор невелик. Но все-таки кое-что есть. Журнал, кафедра, театр. Я стала по полочкам раскладывать свои предпочтения. Не дойдя до преимуществ первого варианта, я услышала телефонный звонок.

— Лерик, я с приглашением, если ты еще помнишь, — смущенно хихикнул Сашечка.

— А, да, конечно, помню, — пробормотала я.

— Тогда завтра. На Пушкинской площади в семнадцать тридцать.

— Почему так рано?

— Хочу с тобой поболтать. Ты против?

— Нет, конечно.

Я все же надеялась, что эта встреча не поссорит нас снова. Более неудобного момента трудно найти, но отказываться было невежливо.

— Я рад, что слышу тебя, — потеплел голос друга.

— Я тоже. Давай постараемся завтра не испортить это ощущение.

Тот вечер прошел вкусно. Давно не было такого раскрепощения и легкости. Мы вспоминали наши юные проделки, страшно радуясь курьезности поступков и непритязательности молодых вкусов. Память — странная вещь. Я часто не помню событий, но замечательно ощущаю запахи, чувства, музыку и даже точно помню ауру того, что происходило. Сейчас я не помню ни предмета нашего разговора, не смогу повторить ни одного слова, произнесенного тогда, но приподнятость чувств и мыслей ощущаю полной грудью. Мне даже на какой-то момент показалось, что все можно вернуть, потому что внутри меня все это живо. И только скрипучее окно, постанывающее в глубине сада от сильного ветра, вернуло меня на мокрую скамейку. А, собственно, почему я не пошла в дом? Я прекрасно знаю, где находится ключ. Может, я боюсь теней прошлого, или из дома труднее выбраться? Нет, честно призналась я. Так просто драматичнее. И себя жальче, и впечатление ярче. Еще я могу не сразу услышать того, кто пришел, и не буду готова отразить удар. Все эти глупости лезли в мою голову от страха и одиночества. Лучше вернуться туда, где было понятно, покойно и радостно.

— Как тебе спектакль? — смущаясь, поинтересовался Саня после представления.

— Не знаю… Но декорации чудесные. Это ведь твои?

— Не совсем. Я в основном занимался костюмами и немного сценографией. Сама понимаешь, кто мне сразу даст в Москве целиком спектакль оформлять.

— Но все-таки это уже кое-что. В главном театре страны — костюмы. Об этом обязательно напишут.

— Вот тебе и карты в руки. Ты и накатай хвалебную статью о молодом художнике.

— Это что, социальный заказ?

— Нет, индивидуальный. Не только о Митьке писать, — обиделся Санька.

— Прекрати, мы же договорились. Кроме того, кто тебе сказал, что я что-то писала о Мите? К сожалению, пока нечего. Вот сейчас, когда он начнет выступать в театре…

— Ты написала диплом, на нем, пожалуй, можно было бы начертать посвящение, — язвил мой друг.

— И что? — еле сдерживалась я. — Мы же договорились не портить вечер.

— А это запретная тема?

— Тебе не надоело? Я действительно хотела бы написать об этом спектакле. Но не надо на меня давить.

— Ну хорошо. Скажи мне лучше, ты часто бываешь у Руфы?

— Не очень… А что?

— Я хотел бы тоже с ней повидаться как-нибудь. Скоро будут делать спектакль о начале века. А кто лучше нее знает всякие симпатичные детальки! И кроме того, насколько я помню, у старушки сохранилась масса прибамбасов от ее прошлой карьеры.

— По-моему, она рада всем, особенно дачным.

— Поинтересуйся, пожалуйста, когда мы можем к ней зайти.

Неторопливо дойдя до моего дома, мы долго молча стояли в арке двора. Вдруг Санька забеспокоился. Оглянувшись, я увидела две подозрительные личности.

— Тебе надо идти, неизвестно, кто так поздно бродит по переулкам, — сказал он.

— А как же ты пойдешь обратно? — испугалась я за друга.

— Ничего мне не будет. Они пристают в основном к девушкам. Так что беги скорей.

Я, заведенная Сашкиной тревогой, действительно припустилась. И, только домчавшись до квартиры, поняла, что его испуг вызван совсем не заботой о моей безопасности. Что же это? Может, он просто струсил? Но тогда бы он поднялся ко мне. Не найдя ответа, я просто выкинула свои вопросы из головы. В конце концов, мне не очень-то и хотелось продолжать общение. Но слово, данное приятелю, решила сдержать. Вернее оба. Я позвонила Руфе и после коротких «как вы себя чувствуете» и «не надо ли чего» напросилась в гости вместе с Санькой. Руфочка была рада и сказала, что соберет «общество». Не очень поняв, кого она так именует, я распрощалась и пошла писать статью, надеясь, что моя однокурсница, работающая в газете, сумеет ее тиснуть, если я опережу более именитых и пронырливых соперников.

Статья получилась легкая и остроумная, несмотря на то что меня не покидала мысль о Мите — он наверняка будет у Руфы. Не зная, что делать с приятной дрожью внутри, которая путала мысли и делала поступки суетливыми и бессмысленными, я села править написанное.

Шесть лет, прошедшие с первой встречи с Митей на станции, и учеба в институте похожи на один длинный томительный и не очень запоминающийся день. Романтические блуждания по лабиринтам неосуществленной любви — вот и все, что я могла вспомнить. Годы юности я провела в полудреме, вызывая иронию и насмешки знакомых. Наверное, я боялась выныривать из привычного состояния, но в то же время мне страстно хотелось необычной, даже экстремальной жизни. И я ее получила. Бойтесь своих желаний, ибо они исполняются. И тогда уже ты не можешь руководить судьбой, они, эти стремления, несут тебя вперед. Меня они привели в эту ветхую беседку в заброшенном саду. Странные и страшные события последних лет так и остались тайной, которую я все время хотела разгадать. Плохо, когда ты не понимаешь, почему это произошло. Я сижу здесь в тревоге и ознобе мокрого осеннего вечера. Зачем, почему сама не иду навстречу правде? Опять прячусь. Самокопание — любимое занятие.

Мне уже не мерещились звуки, никто не тревожил моего промозглого одиночества. Может, вернуться назад?

— Сегодня хороший день, — радостно объявила старая актриса, как только мы с Сашей переступили порог ее квартиры. Приехала Ольга, привезла от Дани длинное письмо. Ему разрешили свободное передвижение. Митя начал репетировать в театре. И вы пришли в гости. У меня Эва сидит на кухне, ссорится с Машей из-за рецепта пирога. Возможно, к концу чайной церемонии мы его получим. Но даже если и нет, то у меня припасено еще кое-что.

Все это хозяйка выпалила на одном дыхании, и нас, наконец, впустили в комнаты.

Ольга сидела за столом одна, с прямой спиной и в напряженном ожидании. На лице блуждала несвойственная ей жалкая полуулыбка. С чего начать разговор, не знал никто.

— Ну, будем считать, что все вопросы, которые возникают в таких случаях, уже заданы, ответы получены, переходим к следующей сцене. Сейчас придет Митя. — Руфа подмигнула мне.

Ольга поджала губы и напряглась еще больше. У меня мелькнула мысль, что в бедах Дани она каким-то образом винит Митю, а возможно и всех окружающих. Я не успела возмутиться, как прозвенел дверной звонок и в комнату стремительно влетел Митя. Создалось ощущение, что он прямо со сцены оперного театра, не выходя из образа, ворвался в нашу жизнь.

— Привет всем! В холле еще один гость топчется.

Мы все развернулись в сторону прихожей. Там с букетом цветов стоял изысканно-презентабельный Андрей Сергеевич. «Странная компания, — подумала я. — И что-то все это значит», — тревожно замутило меня. Вся радость гостевания испарилась.

Из кухни вся в муке и слезах впорхнула Эва, причитая по поводу упрямства Маши. За ней следовала бывшая молочница с блюдом пирогов.

Сначала разговор шел о каких-то малозначимых событиях, раздавались восторженные вздохи по поводу вкуснейшей выпечки. Неожиданно Руфа, закурив очередную сигаретку, спросила у Андрея Сергеевича, что удалось выяснить по поводу молодых людей, следящих за мной и перевернувших все вверх дном на даче. Повисла неловкая тишина.

— По некоторым агентурным данным, — почему-то усмехнувшись, начал свой рассказ Андрей Сергеевич, — наших «друзей» взволновало появление очень известной марки на рынке филателистов. Но… дальше все становится сказочно-ирреальным. Не сам уникальный раритет привлек внимание искателей приключений. Выяснилось, что на одной из марок коллекции находится некий код, открывающий тайну, вы не поверите, клада. Это и стало предметом настойчивых поисков.

— Что за буйные фантазии у этих людей? — возмутилась Руфа. — Я, кажется, догадываюсь, о чем идет речь. Ларик очень любил «путать» людей секретными историями, даже загадками века. Митя, разве ты не помнишь эти сказки деда Мазая? Илларион Валентинович, к сожалению, не мог говорить о приключениях своей реальной жизни. Поэтому он фантазировал.

— Руфа, а почему ты думаешь, что в этих небылицах не проскакивали настоящие факты? Я сейчас уже не очень помню его «сказания», но ощущение, что многое может быть правдой, осталось, — сказал Митя.

Я оглядела присутствующих и, к моему немалому удивлению, обнаружила, что всех страшно заинтересовали Митины слова.

— Но его же убили, — тихо прошептал Саша. — И вы полагаете, тому причина лишь буйная фантазия старого человека? — Он внимательно посмотрел на Андрея Сергеевича.

— А у вас, молодой человек, есть другие сведения? — вцепился тот птичьим взглядом в Сашу. — Я тоже не уверен, что это были лишь мифы, но кто об этом мог знать.

— Тот, кто знал про коллекцию и поверил в эту историю. Или тот, кто видел марки, — отрубила Ольга.

Все посмотрели на Руфу и в полной тишине ждали ответа.

— Я действительно видела альбомчики, но и только. Значит, был кто-то еще, кто хорошо знал о конкретной марке.

Я вспомнила, что перед смертью Илларион Валентинович отдал мне сверток для вручения Руфе. Что там было? Спросить невозможно, но интересно — до дрожи в желудке.

После утверждения Руфы, что ей лично об этом ничего не известно, все постарались переключиться на другие темы и «сладостно вкушать» подоспевшие очередные пироги. Я незаметно выскользнула в коридор, так как видела, что Митя покинул гостиную. Из кухни доносились голоса.

— Я надеюсь, ты помнишь о своем обязательстве, — жестко наступала Маша.

— Я не отказываюсь, но у меня сейчас нет денег. Подожди до начала выступлений.

— Я жду последний раз. Имей в виду, всем расскажу. Ты думал, смылся в Италию и я тебя не достану?

— Маша, но если ты всем растреплешь, ведь лучше никому не станет, а ты потеряешь все.

Я практически вдавилась в проем между комнатой и кухней и не дышала. Что это, о чем они говорят? Как Маша смеет так разговаривать с Митей? Было понятно, что ни вмешаться, ни защитить предмет моего обожания не могу. Опять тайна. На душе стало холодно. Естественно, мне ни на минуту не пришло в голову, что Митя может быть в чем-то виноват. Пока я соображала, куда мне деться из своего закутка, мимо меня, как метеор, пронесся Митя и, влетев в комнату, сразу стал прощаться, якобы он вспомнил, что у него репетиция.

— Ну что ж, мой дорогой, — иронично заметила его бабушка, — творчество прежде всего. Беги, не забудь про верхнее «до».

— Да, да. Я все помню.

После ухода Мити компания разделилась по интересам. Руфа, склонив голову к плечу Андрея Сергеевича, о чем-то тихо шептала. Сашечка, спросив разрешения хозяйки, пошел копаться в ее костюмах и делать эскизы. Эва отправилась доругиваться с Машей. Мы остались с Ольгой наедине.

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить, Лерочка?

— Например, о чем? Так чтобы тебе не было неприятно, а мне неловко.

— Ты знаешь, где я была все эти годы?

— Нет, то есть кое-что мне сообщали, но, как всегда, без подробностей.

— Я работала в театре, неподалеку от Даниной зоны.

— Угу, только…

— Ты хочешь спросить зачем? Теперь уж и сама не знаю. Тогда мне казалось, что ему будет легче, если кто-нибудь из близких окажется рядом.

К сожалению, теперь мы уже не сможем продолжить наш с Олей разговор. Вернее, это был монолог, ей хотелось выговориться и оправдать бесцельные, как она в результате поняла, годы. Человеку только кажется, что он делает добро исходя из интересов того, кому он предлагает свою помощь. В первую очередь он хочет удовлетворить свою собственную потребность в полезном деянии. Именно так произошло и с Ольгой. Поступив, как декабристка, она не нашла нужного отклика на свой самоотверженный поступок. Вернулась разочарованная и несколько обескураженная. Теперь я ее хорошо понимаю. Любовь, нежность нельзя заставить принять. В этом мы оказались с ней по-идиотски похожи. Ее залихватская решительность никому не помогла, а ее жизнь… Я вскочила и снова стала бегать от калитки к скамейке. Неужели и меня ждет такой финал? Дом как-то наклонился или уже мне мерещится, кошка или кто-то еще прошуршал в трескучих листьях. Надо убираться отсюда… Пока я предавалась воспоминаниям, наступила ночь. Холодно, безмолвно, страшно. Лучше уж я пойду в дом…

Дом был, как всегда, пуст, только кое-где прорванная паутинка оповещала о том, что иногда здесь появлялись люди. Надеюсь, сейчас никому не придет в голову сюда заявиться. Или лучше, чтобы пришли?

Тот наш разговор с Ольгой остался незаконченным. Она успела только сказать, что, скорее всего, у Дани через короткое время все изменится. А ей надо что-то предпринимать, так как она не закончила институт и ее без диплома в столичный театр не возьмут.

— А как ты жила? — спросила Ольга.

— Так же, как и до твоего отъезда. Ничего не произошло.

— Ты думаешь? Кстати, Даня о тебе спрашивал и просил передать привет и благодарность, что ты навещаешь Руфу.

— Ему не за что меня благодарить. Я делала это не так уж регулярно, да и Руфа прекрасно справляется с проблемами сама. Смотри, как она оживленно беседует с Андреем Сергеевичем.

— Думаю, они опять плетут заговор против судебной системы, — засмеялась Ольга. — Дай бог, у них получится.

Странная вещь неловкость. Вроде бы и можно задать вопрос и есть надежда, что тебе на него ответят, но я всегда боялась оказаться неделикатной или излишне любопытной. И получить справедливый отпор. Теперь, вспоминая людей, которые меня окружали, я понимаю, что не знала про них почти ничего. Возможно, я не наблюдательна. Но, скорее всего, я давала им возможность предстать передо мной такими, какими они хотели казаться. Да и самой мне спокойней было видеть лишь внешнюю сторону, не пытаясь заглянуть внутрь. Сейчас я за это расплачиваюсь, а винить некого. Скоро моя примитивная исповедь подойдет к концу. Как это обычно бывает, после томительного ожидания яркая вспышка возникает внезапно.

Неизвестно, кто больше волновался в день Митиного первого выступления на сцене оперного театра. Во всяком случае, я уже с раннего утра перемерила все имеющиеся у меня наряды и пребывала в отчаянии — надеть нечего. И пожаловаться некому, мамуля уехала в санаторий. Я решила позвонить Леночке и попросить приодеть меня.

— Ленок, не знаю даже, как обратиться с такой деликатной просьбой, но выхода нет, поэтому буду наглеть…

— Не рановато ли? У тебя бессонница?

— Ой, прости, а который час?

— Вообще-то девять утра. Лера, может, что серьезное? — заволновалась подружка.

— Очень, — смущаясь, тем не менее настойчиво продолжала я. — Мне нечего надеть на премьеру.

— Действительно настоящее горе, — умирала от смеха Леночка. И, услышав мое обиженное сопение, торопливо успокоила: — Ну не обижайся. Что тебе нужно?

— Если бы я знала. Быть красавицей. Я понимаю, задача не из простых, но все-таки, что можно сделать?

— Опять занимаешься самоуничижением? Так как я тоже прибуду на это выдающееся мероприятие, то… Сейчас придумаю, приезжай.

Я была страшно благодарна подруге за понимание и понеслась через всю Москву с одной счастливой мыслью — я стану неотразимой. Еще надо цветы. А какие дарят мужчинам-актерам? Все эти вопросы я смогу задать Ленке.

Леночка открыла дверь уже в потрясающем прикиде.

— Как видишь, себя я уже украсила. Ну как?

— Как всегда потрясающе, — искренне радовалась я тонкому вкусу художницы. — Но мне такое вряд ли подойдет.

— А у меня такого больше нет. Пойдем, я кое-что подобрала.

То, что Лена подобрала, действительно было отменного качества, но в таком наряде я себя плохо представляла. Перемерив различные варианты шмоток, я наконец остановилась на шоколадной двойке с бежевой оторочкой и более темных брюках. Леночка сказала, что скучнее трудно было придумать, но я себе казалась очень элегантной, а главное, уверенной. На том и остановились. Остаток дня я провела в поисках достойных Мити цветов и еле-еле доплелась до дома в надежде отдохнуть и приготовится к вечернему торжеству. У подъезда я наткнулась на Викторию Степановну, которая явно была настроена на общение.

— Лерочка, ты что такая торжественная? Что произошло? — щупала мой красавец-букет соседка.

— Просто у друзей торжество, вот я и приготовилась.

— Ты, девочка моя, удивляешь меня своим легкомыслием. Выяснила, что за слежка была за тобой? Между прочим, когда ты возвращалась с кавалером в последний раз, именно те двое молодцов тоже за вами шли, и когда ты вошла в дом, то твой молодой человек поравнялся с ними, они о чем-то разговаривали, — с придыханием выпалила Вика.

— И что? Почему меня это должно волновать? Возможно, они просто просили прикурить.

— Вот и я говорю, что ты безответственна. Они же не просто так появляются здесь время от времени.

— Хорошо, Виктория Степановна, я «проведу расследование», а сейчас пойду готовиться к вечеру.

Конечно, Вика любила сгущать краски, конечно, меня немножко грыз червь сомнения. Нераскрытые секреты, которые всплывали на поверхность, как жирные медузы, обжигали, а потом распадались на маленькие кусочки. Именно в то время у меня появилось ощущение надвигавшегося урагана, который унесет меня, как Эли и Тотошку вместе с домиком, неизвестно куда… Впоследствии, то есть на данный момент, оказалось, что место назначения не так уж далеко и весьма прозаично. Я не знаю, почему все, что было связано с соглядатаями, крутящимися возле меня, историей с марками, разговором Маши и Мити не испугало меня до полусмерти. Возможно, важней, чем мое чувство к Мите и надежды связать с ним свою судьбу, — ничего не было. В этом темном углу комнаты я увидела вещи, которые мне смутно о ком-то напомнили. Потрогала, даже понюхала их, и меня сковал самый настоящий ужас. Нет, этого никак не могло быть… Я откинула вещички и даже брезгливо вытерла руки о пальто. Что делать? Но сил не было, абсолютно ни на что. Лучше вернусь обратно, туда, где было хорошо и красиво.

Наступил долгожданный вечер. Сейчас не могу оценить ни качество спектакля, ни разговоры публики. На сцене стоял Митя. Ему безумно шел костюм испанского идальго. Хотя, мне кажется, кого бы ни пришлось изобразить младшему Шабельскому, ему все удалось бы. После весьма благосклонного приема компания, как это и полагается, отправилась за кулисы. Впереди, оторвавшись от всех, шествовала Анна Николаевна. В течение всего спектакля она не столько созерцала своего сына на сцене, сколько с подозрением оглядывала публику, пытаясь запомнить реакцию зрителей и уж после разобраться с «истинными целителями» Митиного творчества. За ней отрешенно и как-то буднично семенил Владимир Анатольевич. Было непонятно, рад он, доволен, горд и, вообще, он с нами или опять в своей скорлупе обиженного на жизнь. На приличном расстоянии, так как не хотела расталкивать публику, выходящую неторопливо из зала, двигалась наша группа, ведомая Руфиной. Бабушка была довольна и очень взволнована. Она теребила дрожащими руками сигарету и то открывала, то закрывала свой старомодный, шитый стеклярусом ридикюль. Я не стала бросать свой букет к ногам Мити на сцену. Я надеялась лично вручить тщательно подобранные цветы и провести разговор со значением. Я уже знала, что напишу в интервью, разрешение на которое мне удалось выпросить у журнального редактора, сославшись на близкое знакомство с дебютантом. Тихая радость плескалась во мне до входа в гримерку.

— Заходите все, сейчас придут фотографы и еще какие-то журналюги, — самодовольно заявил оперный певец.

Страшно раздувая щеки от удовольствия и гордости, Митя не замечал вокруг никого. Он опьянел от счастья. Анна Николаевна находилась приблизительно в таком же состоянии, и оба они были уже готовы позировать еще не прибывшим папарацци.

— Ты в восторге? — спросила Руфа, пристально глядя мне в глаза.

— Я в восхищении, — подыграла я несколько обескураженной бабушке столь быстрым преображением внука из нормального молодого мужчины в самодовольного павлина. — И что, ничего не меняется в отношении?

— Его можно понять, все-таки первое выступление, — смущенно пробормотала я, довольно глупо чувствуя себя с огромным букетом, из-за которого и меня не очень хорошо было видно, и мне не все удавалось рассмотреть. Наконец я пробилась к премьеру.

— Митя, я тебя поздравляю. Нам надо договориться об интервью. Надеюсь, оно тебе не повредит.

— Лерочка, конечно! Давай цветы. Надеюсь, они мне? — веселился Шабельский.

В тот момент, когда мы уже начали прикидывать время нашей «деловой встречи», костюмерша тихонечко подошла к Мите и взволнованно, указывая на дверь, что-то шепнула ему на ухо. Митя вышел стремительно, и по его спине было видно, что он очень напряжен.

Конечно, поступок, который я тогда совершила, меня не красит. Но я пошла за Дмитрием.

— Ну поздравляем, желаем, гордимся. Что еще говорят в таких случаях? — негромко и не очень почтительно сказал один из двух джентльменов, одетых в абсолютно одинаковые костюмы в тонкую полоску.

Если бы не разные цвета рубашек и галстуков, их в этом затемненном коридоре можно было принять за двойняшек.

— Теперь, уж извини, о деле. Когда будешь отдавать долг? Ты просил до премьеры — она, шва богу, состоялась. И…

— Послушайте, мне кажется, сейчас не лучшее время и не место для обсуждения этого. Я завтра к вам приеду и тогда…

— А что, Дмитрий Владимирович, будет тогда… У вас есть деньги?

— Я почти достал.

— Не понимаю, — продолжал тихо гневаться собеседник.

— Мне нужно несколько дней. Хотите, дам расписку, — умолял Митя.

От Митиного униженного положения меня стало лихорадить.

— Нам не нужна расписка. Мы тебя, дорогой, и так достанем. У тебя три дня. Старайся лучше, — с угрозой сказал незнакомец.

«Двойняшки» развернулись, как по команде исчезли. Я подумала, что они бывшие военные. Вдруг на руку Мити, которой он хотел открыть дверь, легла тяжелая рабочая женская ручища.

— И им ты тоже должен? Хорошо. Куда подевался? У бабки не кажешься. Мне что, тебя по всему городу подкарауливать?

— Сама виновата! Я тебе сказал, что все сделаю. Прекрати ныть. Лучше помоги.

— Это чем же я могу тебе помочь?

— Сейчас объясню, — он склонился к самому уху женщины.

Дальше трепетный разговор премьера и молочницы мне был не слышен. Да и я безумно струсила. Сейчас увидят, и будет скандал. Кроме того, Руфа обязательно меня хватится. Не зная, как скрыть переполнявшие меня чувства, я «надела» лицо и вернулась к гостям.

— Что происходит? — сразу же подошла она с вопросом. — Мне так и не удалось подступиться к собственному внуку. Что он там делает?

— Я вообще-то ходила в туалет. Но, по-моему, он разговаривает с коллегами, — постаралась я как можно искреннее соврать.

Тайны. Хорошо тем, кто пытается разгадать исторические или литературные ребусы. Это развивает ум, делает жизнь ярче. Но разоблачать скрытую жизнь дорогих людей — дело неблагодарное и малопочтенное. Такое впечатление, что ты крадешь чужую душу. Но я редко отступала от своей цели. Уже и не ясно, нужно ли добиваться ее, а остановить себя не могу. Я же дала себе слово. Так же, как сейчас. Пришел момент полного разбора моего жизненного полета. И чего бы мне это ни стоило, а обойтись это может недешево, я должна разобраться. Слишком долго я пребывала в спячке.

Митя вернулся минуты через две, натянутый, как струна, и все ощутили нежелание дебютанта праздновать победу.

— Возьми себя в руки, мой дорогой, — одними губами, но настойчиво, велела бабушка. Увидев возмущенное выражение лица внука, добавила: — Не порть людям праздник.

— И что, по-твоему, я должен делать?

Бабушка не успела ответить. В гримерку влетело на всех парусах совершенно неземное создание. Как пишут в любовных романах: «Равное по красоте, стройности и изяществу трудно было найти». Пожалуй, в этой комнате, действительно, все остальные показались плохо и безвкусно одетой челядью. При этом, независимо от возраста, настроение испортилось у всех.

— Дмитрий, я большая поклонница вашего таланта (интересно, когда она успела ей стать?) и хочу написать о вас статью в один известнейший гламурный журнал, — кокетливо начала длинноногая лань. — Но брать интервью я люблю в неформальной обстановке, так что мне придется вас похитить у замечательного общества. Вы не возражаете?

Ответом ей было восторженное блеяние моего обожаемого Мити. Да, мне здесь уж точно делать нечего.

Можно это было назвать гордостью, взбрыком, гонором или просто обидой. Как угодно. Но оставаться дальше в конфетно-опереточной ситуации я не хотела. Тогда я посчитала, что шесть лет терпеливого ожидания вполне достаточно. Я должна срочно освободиться от чар своего принца. Как тогда, когда девчонки на даче у Леночки сообщили о Митиной итальянской женитьбе, мне показалось, что все смотрят на меня и указывают пальцами. Чего мы боимся больше всего? Наверное, насмешек и пренебрежения. Я старалась их не замечать много лет. Хватит.

Заново переживая тот премьерный вечер, я бродила по комнатам и с удивлением обнаруживала все новые приметы проживания кого-то на заброшенной даче. Кто обосновался здесь и как давно? Почему же жители поселка не знали об этом? Да, конечно, осень, глубокая, мокрая, неприветливая. У меня появилось ощущение, что мною воспользовались, обманули и сейчас я подошла к разгадке совсем близко. Я стала разбирать вещи, искать, что именно, точно не знаю, но чувствовала, что вот-вот «прорву очаг» своим любопытным носом. А что за ним? Я остановилась, перевела дух. Осторожность все-таки не помешает. Надо успокоиться. Усевшись на кучу тряпья, я опять вернулась к воспоминаниям.

— Митя, я пошла. Если тебе понадобится еще одно интервью, позвони, — сказала я, стараясь не видеть глумливого взгляда соперницы.

Пролежав без сна всю ночь, встала разбитая, но с пониманием, что мне все равно придется писать интервью — сама же выцыганила. Но не самой звонить же ему? Кто-то там наверху меня услышал. Пока я сидела в глубоком раздумье, умеряя свою гордость и борясь с обидой, позвонили. Правда, не Митя, а Руфа.

— Солнышко, ты что-то быстро оставила нас вчера. Устала, наверное. Можешь приехать? Наш премьер тоже сейчас прибудет. Я слышала, вы договаривались об интервью. Вперед!!! Avante!!!

Я тут же забыла всю вчерашнюю обиду и быстро понеслась к Руфе.

Может, это и правда была любовь? Что это вообще такое? Думаю, что мы сами все себе придумываем. До какого-то момента мы слепы и не видим недостатков и изменений вожделенного человека, а после боимся себе признаться, что уже все видим и слышим. Что же заставляет нас мучиться, страдать и ждать ответа на свои чувства? Почему один человек возбуждает нас, волнует, тревожит больше, чем остальные люди. Сейчас я оказалась на развалинах этого всепоглощающего чувства. И кроме пустоты, ничего в душе нет. Даже страха. А действительно, куда же делся ужас, холодеющее и падающее сердце сегодняшнего вечера? Неужели попытка разобраться в своей судьбе, все расставить по местам успокоила… Неужели ко мне пришла мудрость? Нет, кажется, я просто догадалась…

Моя беседа с начинающей звездой прошла удачно.

— Слушай, а ты классный специалист! — с удивлением воскликнул Митя. — Вчерашняя кукла меня пытала и задавала какие-то фантастические по глупости вопросы.

— У нее была другая задача, Митенька. И журнал желтый, и девушка была занята больше тобой лично, а не твоим выдающимся творчеством.

— Ну и ну. Сильно ты повзрослела, и я бы даже сказал…

— Обнаглела? Ну тогда мой следующий вопрос ты простишь. Что с тобой вчера произошло в середине торжества?

Митя зло посмотрел на меня, потом совладал с собой.

— Ты что, подслушивала?

— Считай, что так. Я могу чем-нибудь помочь?

— Лерка, если честно, то мне очень хочется с тобой поделиться, но ты все равно не помощник в этом деле. А лишние знания тебе ни к чему. Я действительно попал в неприятную историю. Но выпутаюсь, как всегда.

«А что же мне делать? — с тоской подумала я. — Все время ждать, пока Митя будет вылезать из одной передряги и быстро попадать в другую?» Может быть и так. Подождем. Это удел всех, кто на что-то надеется. На том и порешила.

Я стояла у маленького оконца под лестницей и поглаживала решетку, защищающую стекло. Парадоксально, как моя жизнь похожа на эти перпендикулярные палочки, а между ними маленькие прозрачные пространства — мои встречи с Митей. Только их было не так много. Может, именно поэтому каждая из них казалась особенной. Что мне нравилось в младшем Шабельском? Что, значит, а сейчас? Этот вопрос мне задавали все мои знакомые, Леночка чаще других.

— Долго ты будешь тянуть эту бессмысленную резину, — налетела она на меня, когда через два дня после премьеры я пришла вернуть ей одолженные «тряпочки». — Я смотрела во все глаза, и что я видела? — очень по театральному воскликнула девушка.

— Надеюсь, что оперу…

— Ничего подобного! Это Шекспир, нет, это Лопе де Вега. Я не знаю даже, трагедия это или комедия. Просто жуть. Так нельзя смотреть на мужика.

— А как нужно? Вот ты, как глядишь на Петрушу?

— Я в его сторону вообще никак не смотрю. Сейчас мы в ссоре.

Мы улеглись на диван валетом и долго обсуждали, загибая пальцы, что же мы нашли в наших джентльменах. За несколько часов нам удалось перечислить все лучшие качества человечества и все худшие. Все это с избытком нашлось у наших молодцов. Но понятно, что ясности не внесло. И чувства наши не претерпели изменений. Если честно, у Леночки больше оснований быть уверенной в будущности взаимопониманий с Петей. Он ей платил взаимностью. Чем мне заплатит Митя, оставалось загадкой.

— Посмотрим, возможно, у меня еще все впереди и только лучшее. Во всяком случае, мама уверяет, что все будет хорошо, — гордо вставая с дивана, пообещала я своей наперснице.

Я пыталась понять, что так повлияло на Митину жизнь, почему он влез в какие-то жуткие долги? И где взять деньги, чтобы его спасти? Мне казалось, что Митя, при всей легкомысленности, человек достаточно осторожный и, главное, из хорошей семьи, пороков, которые могли бы сломать его судьбу, не должно было быть.

— Лера, привет. Нет времени на объяснения. Больница, что на соседней с тобой улице, палата номер двадцать три. Тебя там ждет Руфа, — быстро отчеканила Ольга. — Митьку избили, чуть не убили. Езжай.

Я, не помня себя, вылетела пулей из дома. В коридоре серого цвета, с таким же серым лицом стояла Руфа. Несгибаемая старушка была совершенно одна в длинном больничном коридоре.

— Ничего толком не знаю. Не спрашивай. Иди к нему.

— А где все?

— В обмороке, как всегда. Смени Ольгу, она уже падает.

Я тихо вошла в палату. Митенька весь в синяках лежал на узкой койке, еле вмещаясь в нее.

— Он спит и бредит. Какой-то альбом, деньги, казино, деревня… Честное слово, Достоевский, отдыхает. Ты что-нибудь понимаешь? — шептала, оглядываясь на больного, Ольга.

— Не уверена, — солгала я.

Что-то я понимала. Но не все.

— Я пойду. Мне надо поспать. Попробую увести Руфу. Пришлю Машу с едой. Если придет в сознание, звони сразу же.

Митя спал довольно долго. Я сидела, смотрела на измученное лицо, и мне до безумия хотелось обнять Митю, чтобы исцелить, заставить поговорить со мной. Просидев так часа два, я тихонечко подошла к окну. У больничного корпуса был чудесный парк. Весна в разгаре. Мне довольно долго казалось, что моя жизнь должна быть похожа на зеленую аллею из фильма «Большой вальс». Я неторопливо покачиваюсь в экипаже, в такт дивного вальса, вдыхая ароматы окружающего мира, и жду. Жду радости и любви, которые обязательно придут, как чудо. Сейчас же этот романтический сказочный путь превратился в гонку, скачку по пыльной прерии. И вместо платья с кринолином и скрипки Штрауса я вижу лишь песок, который колет глаза и не дает разобраться в происходящем. Наверное, я плачу.

— Ну что, так и не просыпался? — довольно громко спросила Маша, ввалившись со своими котомками.

— Нет. Я хочу пойти к врачу, хорошо, что вы пришли.

Разговор с доктором был абсолютно бесплодным. «Ждите, это не быстро». Несолоно хлебавши, я вернулась и, подойдя к палате, услышала Машино ворчание: «Бог шельму метит. А мне что делать? Всем нагадил, теперь вот лежит, отлеживается, а все бегают вокруг барина». Осторожно прикрыв дверь, я минут пять покурила на лестничной клетке, только потом, громко протопав по кафельному полу, вошла в палату.

— Сидеть у меня времени нет, — обернулась ко мне Маша. — Скоро Руфина Константиновна придет. Вот железная баба!

— Да, это правда. Только она не железная, а мужественная.

— Ну да, да, — зло бросила женщина, уходя.

Минут через сорок я наконец услышала: «Пить, пить». Не зная, можно ли дать Мите воды, я наклонилась к нему.

— Ты одна? А где все? — расслышала я шепот через марлевую повязку.

— Сейчас все придут.

— Не надо. Лера, поговори со мной. Что произошло?

— Митенька, я еще сама ничего не знаю. Но есть одна хорошая новость. Твое интервью, первое, выйдет на этой неделе.

— И последнее…

— Что ты говоришь?

— Мне кажется, я больше никогда не смогу петь.

— В каком смысле? — растерянно спросила я.

— Я никогда не смогу выйти на сцену, и даже войти в театр.

— Почему, что за глупая фобия? — начала я нарочито сердито (слышала, что больным нельзя давать раскисать).

— Я был на репетиции. Все получалось. Понимаешь, Лера, как никогда… Голос парил, я чувствовал что-то особенное, я понимал роль, образ. Потом перерыв. Мне даже со сцены родить не хотелось… В дальней кулисе меня ударили по голове, а потом еще сильно избили. Никого не видел, ничего не помню. Классно, правда? — Митя истерично засмеялся.

— Ты знаешь за что?

— Не совсем, то есть я предполагаю…

Мы не успели договорить, появился врач, возмутился, что мы беседуем, и попросил меня уйти. Я вышла и столкнулась с Руфой, было видно, что она держится из последних сил.

— Руфочка, он пришел в себя.

— Зато я не могу этим похвастаться, — хладнокровно отреагировала Руфа.

— Митя в чудовищном настроении. Он уверен, что больше не сможет выйти на сцену.

— Да? А в казино он тоже не сможет больше войти?

— Что вы имеете в виду?

— Твой Митя игрок. Из этого больничного кошмара он выкарабкается, а вот как погасить его истинную страсть?

— Руфа, вы несправедливы. Ему правда плохо. У него долги. Кто выплатит эти долги?

— Уже… Но больше я для него палец о палец не ударю, — выплеснув свой гнев, старая дама вдруг «сдулась», и я еле успела усадить ее на стул.

— Лера, что за напасть? Почему? У него же все есть. Откуда такие пороки? Хотя наследственность. От нее никуда не денешься.

— Я думаю, что Митя сумеет сделать правильные выводы. И сейчас, когда он никому не нужен, я смогу его поддержать, — очень тихо сказала я.

— Лерочка, это мой внук, но я должна признать — в нем гораздо меньше человеческого, чем актерского, а это диагноз. Если даже он не выйдет на сцену, он будет играть в жизни. Не строй иллюзий.

— Я так не думаю. Я попробую, может, у меня получится…

Дальше разговор вряд ли имело смысл продолжать. Руфа безусловно остынет и сменит гнев на милость.

В моей жизни начался самый яркий период.

Митя довольно скоро выписался из больницы. Его физическое состояние не внушало опасения, но произошел полный психологический сбой. Мой милый друг впал в отчаяние, он не знал, да пожалуй, и не желал что-либо делать. Лишь один раз он оживился, когда позвонило «неземное создание» и объявило о желании «продолжить интервью». Встреча состоялась, но так как младший Шабельский действительно умел говорить только о себе, взаимопонимания, видимо, не возникло. Расстроенный Митя попытался пожаловаться Руфе, говорил, что жизнь его кончена и он должен… так как никому не нужен…

— Мне нужен, — робко вставила я.

— Лера, я о серьезном, а ты шутишь, — раздраженно отмахнулся он.

— Она тоже о важном. Дело в том, что не ты никому не нужен, а тебе никто и никогда не был…

— Руфа, я в таком положении, а у тебя, как всегда, кроме колкостей, для меня ничего не припасено.

На самом деле бабушке было отчаянно жалко своего непутевого, эгоистичного внука. Она-то хорошо знала, что такое потерять карьеру. Митина проблема была намного глубже, чем он, игрун, себе это представлял. Это понимали все, но реагировали по-разному. Анна Николаевна впала в истерический экстаз, заламывала руки и кричала, что жизнь ее закончена. Владимир Анатольевич, как всегда, был погружен в себя и, только приходя к Руфе, причитал: «Мама, что теперь будет?» Маша вдруг перешла от злобной и непонятной неприязни к попыткам утешить Митю едой, вкусной и разнообразной. И лишь Руфина Константиновна, несмотря на свой возраст, носилась по врачам и экстрасенсам. К сожалению, эффекта не было никакого и Дмитрий Владимирович Шабельский — блистательный начинающий оперный тенор впал в глубочайшую депрессию и отсиживался на даче, не желая никого видеть, и, может быть, впервые в жизни, задумался над тем, что есть его будущее. Я изредка ездила к нему, но подходила лишь к забору и через щелочку в прогнивших деревяшках созерцала Митину скорбь. Потом бежала к дому Ларика и со второго этажа заброшенного дома зорко следила за передвижениями молодого несостоявшегося артиста.

Как проверить чувства? Вопрос этот задают все, кто влюблен или надеется, что любят его. То время было самой изысканной пыткой для моей окрепшей любви. Я страдала, что ничем, ну абсолютно ничем не могу помочь, не знаю, как утешить его. И даже мое сильное стремление и напор в этом случае были бессмысленны. Митя действительно ни в ком не нуждался, кроме своего я, и вклиниться в это узкое пространство не представлялось возможным.

— У тебя день рождения, — раздался в трубке приветливый хрипловатый голос Руфы. — Празднуешь?

— Нет, — уныло призналась я. — Нет повода веселиться.

— Ну, не все так плохо. Есть новости. Если не хочешь приглашать к себе, приезжай к нам.

Заинтригованная и обрадованная, я стала собираться. Все лучше, чем сидеть одной и кукситься. Открыв дверь, я тут же отскочила, на меня посыпались цветы. Кто мог так изысканно и неожиданно поздравить? Я стала оглядываться, искать записку, но никаких следов посыльного или весточки не нашла. Поставив цветы в вазу, уже в более приподнятом настроении понеслась к Руфе. В глубине души теплилась надежда, что это Митя…

— Привет, ну наконец-то, а то мы уже устали репетировать твой приход и наши поздравления, — целуя мне руку и склонясь в низком поклоне, сказал Митя.

«Мама родная, свят-свят!» — как говорит в таких случаях Маша. Мир перевернулся. Стол накрыт, у рояля Ольга играет что-то триумфальное. Мне двадцать пять. Юбилей. И они об этом помнят. Руфа пригласила всех, кого я, наверное, собрала бы сама, если бы не была в столь упадочном состоянии. Леночка, Саня, Ольга, но, главное, Митя. Подарки, поцелуи, песенка в честь новорожденной. Я в центре внимания. Но за столом уже никогда не будет одного человека — моей мамы. Она умерла год назад, так и не дождавшись моего выхода на поприще театрального рецензирования. Так что теперь некому уверять меня, что «все будет хорошо».

— Ну теперь, когда «официальная часть» кончена, Митя, объявляй свою новость, — царственно повелела хозяйка.

— Господа, я собрал вас, чтобы сообщить преприятнейшее известие. Мы будем ставить спектакль.

Сказать, что все опешили, это не сказать ничего.

— А подробней можно? — первым пришел в себя Сашечка.

— Безусловно, — веселился Митя. — Я, конечно, чувствую себя немного Хлестаковым, но… У меня есть пьеса, которая сейчас, в наше многотрудное, мрачноватое время поможет людям вернуться к тем сентиментальным и благостным временам, когда они были молоды, влюблены и счастливы. Молодые же почувствуют вкус настоящего искусства. Эта история — про связь поколений.

— Так это эстрадное представление или спектакль? — строго и дрожащим от волнения голосом спросила Ольга.

— Если хотите, феерия. Там будет все — музыка, танцы, разговоры с публикой.

— А кто дает деньги на эту дорогостоящую дурь? — поинтересовалась прагматичная Леночка.

— Андрей Сергеевич согласился профинансировать «эту дурь», как ты выразилась, — недовольно ответила Руфа.

— Руфина Константиновна любезно согласилась помогать нам, а если ей понравится, даже участвовать в представлении, — торжественно провозгласил Митя.

Я очень порадовалась за ребят, но понимала, что мне на этом празднике жизни места нет. В лучшем случае после выпуска шоу и премьеры напишу хвалебную статью. Очень расстроилась, но чтобы не портить настроение другим своим опрокинутым лицом, я боком-боком двинулась в прихожую.

— Подожди, ты куда? — схватил меня за плечи Митя. — Ты мне нужна больше всех. Лерка, ты будешь моей правой рукой, левой ногой. Ты же будешь?

Он наклонился и поцеловал меня.

У вас когда-нибудь порхали бабочки в животе? У меня тогда настал этот момент. Мне было совершенно все равно, что я буду делать. Мыть полы, подавать кофе или… Я ему нужна. Первый поцелуй. Интересно, все ли его помнят? Свершилось. Я была счастлива. Только сейчас я отдаю себе отчет в том, что меня взяли в добровольное рабство, что я сама вдела свои ноги и руки в оковы. А поцелуй? Это был благодарственный дружеский жест. В тот момент я думала, что испытала самое прекрасное чувственное наслаждение. Но это не так. Романтическая любовь редко имеет плотское выражение. И не надо себя обманывать. Я так увлеклась своими воспоминаниями, что только спустя какое-то время услышала шуршание гравиевой дорожки. Надо или бежать, или прятаться. Мои находки в доме вряд ли приведут к чему-нибудь хорошему. Придут и за ними, и за мной. Попробую спастись…

Я спряталась, надеясь разглядеть, кто же явился на мою погибель, но не увидела никого. Глюки от страха. Можно мечтать дальше. Я пыталась закурить. Руки не очень хорошо меня слушались. То ли от холода, то ли от предостерегающей дрожи.

— Я готова, — ни минуты не задумываясь на что, быстро ответила я.

— Митя, подойди, — строго позвала внука Руфа. — Извини, Лера, мы на секунду.

Я постояла в коридоре, потом пошла на кухню и, проходя мимо комнаты, услышала:

— Ты ничего не сказал…

— Руфа, подожди, не сейчас. Это не убежит. Ты же не знаешь реакции людей. Одни будут рады, а другие испугаются. Я тебя умоляю. Все будет, как надо.

О чем это они? Что опять не так? Что скрывают? Да еще и Маша причитала, мол, теперь все будет, как надо, она уж постарается. В ее словах слышалась не радость, а угроза. Кому? Не понимая ничего, я в очередной раз бросила гадать.

В комнате царил «творческий подъем». Обсуждали, каким будет предстоящее зрелище, кого надо набирать и как с этим управиться в короткие сроки. Для всех присутствующих эта работа станет первой настоящей творческой пробой. Мое настроение опять не соответствовало общему возбуждению. Митины заверения в моей необходимости сначала обрадовали, а скорее испугали. Я подумала, что неожиданное предложение не является собственной волей постановщика. Предполагать я могла все что угодно, но отказываться, естественно, не собиралась.

— Ты боишься, — погладила меня по голове подошедшая старая примадонна.

— Очень, даже скрыть этого не могу. Правда, я и мечтать о таком не смела, но подарком это не назову.

— Ты справишься, я знаю. Во-первых, мы, тетки, выносливее мужиков, во-вторых, есть очень хорошая литературная основа, а это уже много, так что аванте!

— Почему вдруг Андрей Сергеевич решил раскошелиться на эту сомнительную затею?

— Я его об этом попросила. У него есть деньги, которые он хотел бы вложить в искусство. Он оказался меломаном. Да и зачем тебе думать о финансах? — туманно закончила разговор Руфина.

Я еще плохо понимала, что от меня потребуется, знала только наверняка, что Митя сдерет со всех три шкуры.

— Видимо, надо искать исполнителей, — воспользовавшись паузой, осторожно заметила я.

— Конечно, — обрадовался Митя.

— Я начну прикидывать оформление, — сказал Сашечка.

— Понятно, что параллельно нужно делать эскизы костюмов, — присоединилась к нему Леночка.

Все опять загалдели.

— Ты веришь в эту затею? — тихо спросила меня Ольга.

— Скорее да, чем нет. Но ведь я пока не знаю сюжета.

— Да уж, надо бы почитать.

— Митя, — громко, стараясь перекричать гомон художников, окликнула постановщика Ольга. — Может, ты прочтешь нам пьесу.

Пока они пререкались, стоит ли читать рукопись вслух или раздать экземпляры, чтобы каждый мог иметь время составить собственное мнение, я оглянулась на Руфу и Андрея Сергеевича, которые сидели чуть поодаль. Мне показалось, что их лица напряжены и расстроены, в глазах застыл немой вопрос. Какой, интересно? Что могло их напрячь в этой приятной радужной перспективе? Ответа, как всегда, не было.

Несмотря на свою страшную удаленность от бушующей вокруг меня новой жизни страны, я тем не менее понимала, что задуманное шоу стоит немалых денег, а мы, при всем нашем энтузиазме, всего лишь дилетанты. Кто сможет потянуть такие организационные проблемы? Странным казалось и то, что, зная слабые стороны своего непутевого внука, Руфа решилась упросить Андрея Сергеевича дать, практически безвозмездно, деньги на это масштабное предприятие. А он, «наш зайчик», безропотно согласился. Не помню, так ли четко я тогда сформулировала для себя все эти вопросы, но смутное чувство тревоги и большое сомнение в искренности, я бы даже сказала, взаправдашности происходящего помню и сейчас. В чужом, старом, заброшенном доме, ночью, среди разбросанных чужих вещей стою я и пытаюсь анализировать обломки моей романтической юности. А началось настоящее крушение иллюзий именно в тот радостный день. Я буду здесь бродить, среди пыли и плесени, пока не придут те, кто все разъяснит и соберет осколки разбитого, чтобы можно было жить дальше…

Мы начали работать. Мы строили что-то новое, необычное и в первый раз бродили в потемках, нащупывая дорогу. Спотыкаясь и набивая шишки, праздновали каждую, даже маленькую победу. Наконец подготовительный период был закончен и мы приступили к репетициям.

— Митя, надеюсь, что я могу рассчитывать на индивидуальный подход, то есть на главную роль, — без обиняков спросила Ольга.

— Ты хочешь сказать, что родственный…

— Называй, как хочешь, но у меня явно опыта больше, чем у тех красоток, которых ты набрал. Да и голос позвучнее. Кстати, вкус твой небезупречен.

— Да что ты! Не сомневаюсь, если бы ты отбирала, женская часть труппы была бы кривая, косая, низкорослая и безголосая.

— Я, кстати, имела в виду не только дам. Мужчины тоже не фонтан. Все-таки это жанр красивых, элегантных людей.

Митя не стал продолжать спор, но такие разговоры происходили регулярно и не только между кузенами Шабельскими. Да, мы все были знакомы много лет, да, мы делали одно дело и создавали команду. Но каждый был яркой индивидуальностью и не собирался сдавать свои позиции.

— Лера, ты всех обзвонила? Я сегодня буду распределять роли, хотелось, чтобы все присутствовали.

Митя «давал начальника». Таким он мне нравился больше, чем сиротливо хныкающим в обивку старого дачного дивана. Он отрастил свои золотые кудри и действительно походил на преуспевающего молодого режиссера. Правда, с таким Митей, который, конечно, теперь стал Дмитрием Анатольевичем, справляться было еще труднее. Он словно забыл о нашей минутной, но очень важной для меня близости. Да разве могло быть иначе, когда вокруг множество изящных, хорошо пахнущих молодых нимф, готовых на все.

— Лера, ты меня слышишь? Ты почему такая тихая? — перебирая бумаги на столе, между делом поинтересовался мой режиссер.

— Тебе не кажется, что за кулисами все время кто-то ходит?

— Что тут странного? За сценой масса работающего народа. Между прочим, сроки поджимают, а ты сидишь и мечтаешь, прислушиваешься к каким-то звукам. Займись делом.

Я пошла заниматься делом, но твердое убеждение, что за мной кто-то наблюдает, не отпускало.

— Ты не знаешь, где наш патрон? Я куклу наконец доделал, — сказал подошедший Сашечка.

Это не совсем мое дело, но я пошла за ним и то, что увидела, было чудовищно. У Мити случился бы припадок.

— Ну что, кто больше похож на меня, я или она? — сказал Ольгин голос. Я даже не поняла, от кого исходил он, передо мной сидели два абсолютно одинаковых создания.

— Не бойся, — засмеялся Саша. — При ярком свете отличие все же есть. Но на сцене будет клево.

Пугающее сходство девушки и манекена, скрип половиц, мои и без того натянутые нервы от постоянных напоминаний милейшей Виктории Степановны, что двое моих соглядатаев продолжают посещать наш переулок и околачиваться у дома, довели меня почти до обморока. Но предаваться слабости не было времени, и я взяла себя в руки.

Репетиции шли успешно. Руфа почему-то не появлялась. Я несколько раз ей звонила, хотела посоветоваться.

— Мне некогда сейчас заниматься этим. Вот когда приблизитесь к финалу, я приду. А пока старайтесь сами. Что-то вы должны сделать без подсказок, — раздраженно говорила старая актриса.

Не появлялся и Андрей Сергеевич. Он никак не отслеживал поток финансов, который утекал с немыслимой быстротой. То ли мы не умели правильно распределять средства, то ли так увлеклись размахом идеи, то ли…

— Митя, ты что, уходишь? А как же вечерняя репетиция?

— Послушай, Лера, я не могу двадцать четыре часа в сутки находиться среди вас и за всем следить. Вы с Ольгой чудесненько справитесь и без меня. Сцена разобрана с балетмейстером, все согласовано — репетируйте. А я пошел.

Не найдя убедительного довода, чтобы остановить его, я осталась стоять у окна, бессмысленно созерцая улицу. Мое внимание привлек силуэт женщины, явно кого-то высматривающей. Из здания театра выбежали радостный и нетерпеливый Митя и одна из наших балетных девушек. Фигура, угрожающе наклонив голову вперед, словно собираясь протаранить вылетевшую пару, двинулась на них. Было плохо видно и уж тем более ничего не слышно. Сначала, судя по позициям фигур, беседа был напряженной, но спокойной. Но внезапно высокая, плотная женщина стала тянуть Митю за рукав и отталкивать танцовщицу. Не знаю, дошло ли бы до настоящей рукопашной, но в переулке появились наши актеры, которые быстрой цыпочкой, стараясь не смотреть в сторону спорящих, двинулись в театр. Захлопала входная дверь.

В кабинет влетела Ольга:

— Что происходит? Почему Митя на улице ссорится с Машей да еще в присутствии какой-то балеринки? Куда он пошел?

— А что же ты его об этом сама не спросила? — разозлилась я и на Ольгу, и на ситуацию, которую сама не понимала и которая была мне крайне неприятна. — Ты же у нас и сестра, и примадонна. Кстати, сейчас ты будешь еще и репетитором. Надо заменить Митю. У него дела.

— Опять защищаешь? Ты совсем полоумная.

— Ну, пол-ума лучше, чем его полное отсутствие. Ты что, предлагаешь сорвать, отменить все?

— Хорошо, хорошо! Извини. Найди, пожалуйста, Митины разработки.

Я стала копаться на столе в надежде найти странички с той сценой, которую мы должны были репетировать. Запутавшись в бесконечных обрывках и клочках, призвала на помощь Ольгу. Наконец мы нашли экземпляр с пометками. Он был написан от руки и подписан буквой «Д».

— Ну вот то, что надо, — обрадовалась я. — Пошли репетировать.

— Да, это то, что надо, — озабоченно и тихо сказала Ольга. — Ты иди, Лер, я сейчас догоню тебя.

В репзале был полнейший бедлам. Леночка примеряла костюмы, переругиваясь с ассистентом художника из-за цвета, силуэта и остальных деталей.

— Нечего причитать, — покрикивала художница. — Вы на себя посмотрите, а уж потом пеняйте на платье. Потом, вы же без грима, без причесок. Мне видней. Хватит. Кое-что действительно необходимо поправить, но в остальном — все отлично.

Звеня бесконечными цепочками, которые были навешаны у Леночки, начиная с шеи и заканчивая сапогами, с ворохом театральных костюмов, она, наконец, удалилась.

Сашечка задумчиво крутил макет декорации и так и сяк. Видимо, не находя единственно правильного решения.

— Где Митя? У меня просто завал. Конструкция в таком виде не пройдет на сцену.

— Он ушел, — как можно спокойней ответила я, ожидая очередной вспышки.

Сашечка был уже пятым человеком, который желал обсудить с постановщиком насущные вопросы. Все злились и отыгрывались, естественно, на мне. Ольга вплыла в репзал в полной отрешенности и, как сомнамбула, опустилась в кресло.

— Оля, надо репетировать, все ждут, — пробивалась я к ее сознанию.

— Да, сейчас.

Наконец к подружке вернулся дар речи и способность реагировать на окружающих. Начали репетировать. Но что-то шло не так. Не знаю, возможно, Оля не могла правильно объяснить, возможно, мы нашли не те странички и эпизод надо было решать по-другому. Я вышла в коридор покурить и подумать. Внезапно в голове появилась идея. Она не возникла у меня, ее кто-то мне подсказал. Я оглянулась вокруг, но никого не увидела. Большой привет. Фантом в опере. Я, видимо, переутомилась, но я чувствовала, что этой идеей стоит поделиться с Ольгой.

— Как ты додумалась? Правильно, так и нужно. Ты сама, вот сейчас придумала? — радостно удивилась Ольга.

— Считай, что да, — заверила я. Не могла же я сказать, что у меня глюки, я слышу голоса и мне кажется, что за мной наблюдают.

Всю жизнь я считала, что детективные истории, приключения, триллеры придумывают писатели и режиссеры, чтобы сделать нашу обыденную жизнь живее. Разного рода пугалки и кровавые потоки, льющиеся со страниц книг и с экранного полотна, натягивают темные и потаенные струны наших неизведанных глубин, но не относятся, по большому счету, к жизни обычных людей. Ничего интересного в закрученных сюжетах я не находила. Попытки взломать коды головоломок меня также мало увлекали, как и кроссворды. Но ты всегда наступаешь именно на те грабли, которые стоят перед твоими глазами. Ты их созерцаешь каждый день и наконец этот момент наступает. Все твое тело пронизывает боль от острых зубьев, и уже твоя судьба становится похожа на триллер. Сейчас мой собственный ужастик настиг меня и загнал в угол. В темном закоулке, под прогнившей лестницей, я сижу в полной тишине и жду…

— Лера, где главный режиссер, где наш Станиславский? — влетела в кабинет Леночка. — Если не остановить весь этот бардак, актеры меня съедят, костюмы уничтожат, а спектакль все равно не состоится.

— Он сейчас придет, — в очередной раз объяснялась я, прикрывая, как могла, Митины отлучки.

День премьеры неумолимо приближался. Нервы были на пределе. И не то чтобы ничего не срасталось. Все, как обычно — что-то получалось, другое отметалось и переделывалось. Все крики творческого состава сопровождались бесконечным стуком декораторов, собирающих конструкции, репетициями оркестра, вокальными упражнениями артистов и отстукиванием счета балетмейстером. Но главное, что все, в том числе и я, были обескуражены постоянными отлучками Мити. Он исчезал внезапно и надолго, возвращался так же неожиданно, злой, крикливый. По сути, все дела легли на наши с Ольгой плечи. Мы старались, как могли. Единственным человеком, сохранявшим полное спокойствие и разум, был Сашечка. Он созерцал все это сумасшествие как бы со стороны, общее напряжение будто не коснулось его.

Услышав разговор на повышенных тонах, я остановилась за дверью.

— Почему ты постоянно исчезаешь, да еще уводишь с репетиции одну из девчонок? — орала Ольга. — Ну допустим, Лерка все тебе простит. Но остальные не так почтительно относятся к твоей персоне.

— Чем я опять тебе не угодил, Лёлечка? Ты же всегда стремилась к творческой свободе, — пытался острить Шабельский. — Теперь ты почти главная.

— Митя, — перешла от крика на вкрадчиво-спокойный, холодный тон Ольга, — ты можешь показать еще раз сценарий с пометками?

— Что значит «еще раз»? Все, что нужно, у тебя есть. Свою рукопись я не даю никому.

— Тогда не оставляй на столе.

— Не пойму, Лёлечка, на что ты намекаешь?

— Я видела эту рукопись…

Мне показалось, что пора войти, иначе начнутся разоблачения, слышать которые я не хотела и не должна.

Я постучала — откликнулись сразу оба участника разговора.

— Очень хорошо, наконец займемся делом, а не сплетнями и домыслами, — обрадовался Митя.

— Вор! — Ольга с грохотом, хлопнув дверью, вылетела из комнаты.

— Видимо, нервы у всех не в порядке. Неужели она считает, что я ворую ее драгоценное время, прося репетировать с труппой? Ну хорошо, пусть занимается только своей ролью, — с притворным спокойствием начал Митя.

— Она права во многом.

— Да? Только ты меня не поучала. Я сам решаю, что мне делать, когда и как.

— Ты что, жена Цезаря, вне подозрений?

— А ты ревнивая девчонка! Что вы все лезете в мою личную жизнь? — сорвался Митя.

Я совершенно растерялась. Его уединения с балетным составом шоу очень болезненно отзывались во мне. Мы все время рвали ту ниточку, которая тянулась из нашей юности, узелки уже не завязывались, наши отношения, и так балансировавшие на грани разрыва, превратились в паутинку, легкую и непрочную.

— Митя, остановись. Даже у меня может кончиться терпение. Кстати, я тоже очень удивлена, что рукопись…

— Ты подслушивала? — возмущенно прервал он меня. — Очень достойное занятие. Ну хорошо, объясню хоть тебе. Я люблю писать от руки и все подписываю, чтобы не украли идею. Объясни это Ольге, а то она уж и не знаю о чем подумала. А теперь, Лерочка, я тебя прошу, постарайся восстановить спокойствие в труппе. Мне просто нужно иногда расслабляться. Эти безмозглые нимфы… Их лепет меня развлекает и отвлекает. Я очень ценю и люблю тебя, — Митя поцеловал меня и нежно погладил по спине. — Только ты, — шепотом, пряча лицо в моих волосах, прошелестел мой принц.

Он хорошо меня знал. Все возражения, сомнения начисто вылетели из головы, я была словно пластилин, из которого Митя мог лепить все что угодно. Я, слегка шатаясь, выплыла из кабинета и пошла выполнять его указания. До премьеры оставалось две недели.

До меня все время доносились слухи, вернее, их обрывки, что в театре появляются какие-то люди, незнакомцы. Кто это, я не знала, и однажды спросила:

— Митя, кто эти неизвестные типы, снующие по зданию и сующие всюду нос? В чем их функция?

— Это представители спонсора. Они следят за тем, чтобы их деньги не тратились впустую.

— Подожди. Но ведь спонсор — Андрей Сергеевич, а его, как и Руфы, я не видела ни разу. Я ничего не понимаю.

— А тебе и не надо ничего понимать, тем более вмешиваться в это.

— Но мне все время кажется, что за нами следят. Мне неуютно.

— Лера, ты бредишь. Ну кому мы нужны? Просто у всех и у тебя сдают нервы. Я прошу, хоть ты меня не предавай. Нам нужно быстро закончить эту постановку. А дальше, я уверен — успех, и я стану неуязвим.

Не очень понимая, о чем говорил Дмитрий, я медленно брела по коридору. Навстречу мне шла Маша, с ней была маленькая девочка.

— Где Митя? — резко спросила она, не поздоровавшись.

— У себя.

Я хотела узнать, что это за девочка, но Маша уже решительно направилась в сторону кабинета.

Я верила всему, что говорил Митя. Я не задавала себе вопроса, почему все так скептически относятся к его оправданиям. Это мне было безразлично. Я почти добилась того, к чему стремилась. Он рядом, он нуждается во мне и, по-моему, почти меня любит. Я не была наивной дурочкой, как все думали. Я просто не хотела предавать свою мечту. Авторы моих любимых романов уверяли, что так часто бывает. Сначала Он не в состоянии оценить твою любовь, а уж потом его и не оторвешь, ибо Он увидит, какая ты на самом деле.

А какая я теперь? Неужели все события, произошедшие в последние полторы недели, свели на нет мою абсолютную веру? И мое необъятное, необъяснимое чувство имеет предел?

Больше не было страха, был только спокойный интерес к тому, что так волновало меня все эти годы…

— Ты классно выглядишь. Очень похорошела. Тебе идет волнение.

— А вот ты, я смотрю, абсолютно спокоен, — быстро среагировала я на Сашечкин комплимент. Я не хотела давать ему очередной шанс на ухаживание.

— Собственно, не вижу повода для беспокойства. Все идет по плану. И, как всегда, все работают. Митя, уж извини, увиливает, тоже как всегда. Думаю, несмотря на трудности, мы в срок выпустим премьеру. Идея абсолютно беспроигрышная.

— Между прочим, идея Митина. Так что основное дело он сделал.

— Ты так уверена? Зря я тебя спрашиваю, ты по-другому ответить и не могла. Повезло Дмитрию. Ты никогда не думала, что можешь ошибаться и выдавать желаемое за действительное?

— Саня, только не надо намекать на Митины отлучки с балетными девушками. Он мне все объяснил. И потом, неблагородно наступать на любимую мозоль. Тебе от этого не прибавится. А мне и так сложно. Не думай, что я слепая.

Я увидела в заднем ряду партера чью-то фигуру. Зал во время репетиции почти не освещается, но даже сквозь блеклые дежурки были видны ее очертания.

— Смотри, там кто-то сидит. Ты видишь? — шепнула я.

— Нет, просто тени так ложатся.

— Ничего подобного, это вполне материальное тело.

— Эй, кто там? На репетиции нельзя находиться! — бросилась я к проходу, но, добежав до последнего ряда, увидела лишь колыхание портьеры и услышала скрип закрывающейся двери. Я выглянула в фойе — там никого. У меня опять разыгралось воображение, или кто-то усиленно прячется от нас. А я просто более наблюдательная.

Я вернулась к сцене, где Сашечка «пристреливал» декорации.

— Ну что? Кто этот призрак?

— Ты прав, — не вдаваясь в подробности, ответила я, — никого. Мне почудилось.

— Возможно, возможно. А может, кто-то и бродит по нашему помещению, — дразнил меня дружок.

— Прекрати, и без того проблем навалом.

— Ладно, ты иди, сторожи Митьку, а я буду воплощать его идею, — веселился художник.

— Ты, Санька, злой стал. Если у тебя не получается, не стоит отыгрываться на других.

Гордо отвернувшись, я пошла к гримеркам.

— У меня все получится, — тихо сказал мне вслед Саша.

Жаль, что мы редко всерьез вслушиваемся в смысл слов, которые говорим сами или произносят наши собеседники. Сейчас я пытаюсь собрать реплики героев моей жизни и найти то место, где все треснуло. Мне кажется, что я близка к пониманию…

— Оставь меня. Все равно тебе нет никакого смысла вмешиваться в это.

— Но почему же? Это всем остальным ты можешь дурить головы. Я все давно понял, Митя, ты не такая уж загадочная фигура.

Голоса перекрывали все пространство старого здания с прекрасной акустикой. Митя и Саша о чем-то горячо спорили. Вмешиваться в их темпераментный разговор в голову мне не приходило. Я сидела одна в пустой гримерке и боялась, что они разругаются всерьез, а это уже угроза всему делу и Митиной затее. Но выйти побоялась.

— Не думаю, что ты станешь обнародовать это. Тебе тоже невыгодно. Все сразу рухнет, — орал, как раненый барс, Митя.

— Тогда что ты можешь мне предложить? Я неплохо знаю твою жизнь. И поступки, на которые ты способен, — очень спокойно парировал декоратор. — Я могу сломать всю твою комбинацию. Это несложно.

Продолжения я не слышала. Голоса стали тихими и ровными. Ссора, видимо, закончилась. Тем не менее у меня неприятно сосало под ложечкой. В чем состояла угроза, исходящая от Саши? Почему Митя так разгневан? Какой секрет раскрыл друг детства? Что могло разрушить Митину затею? О какой комбинации они говорили?

Странно, опасные тайны часто находят тех, кто вовсе не стремится их знать, а старается жить простой понятной жизнью. Мой мир и покой все время нарушается. Я строила этот мир, оберегала и все же напарывалась на неприятные сложности и ненужные недомолвки окружающих. В результате я оказалась оплетенной целой сетью тайн и секретов. И запутывалась еще больше. Одна неизвестность тянула за собой другую. Становилось только страшнее и непонятнее. Нельзя сказать, что озарение пришло в один миг и все стало на свои места. Надеюсь, я на правильном пути, но что-то неясное, еле ощутимое тревожит меня по-прежнему. Если я на ложном пути, это приведет меня к полному краху… Но отступать все равно некуда. Слышу шаги. Нет, они еще не приблизились к дому, но уже доносится дыхание беды…

Сегодня репетиции нет. В театре пусто. Только со второго этажа доносится одинокий голос — кто-то распевается и пытается взять на октаву выше. Интересно кто? Пилить на второй этаж по нашей крутой лестнице не хотелось. Бог с ними со всеми.

Расстроенная и одинокая, я побрела домой.

Меня разбудил звонок телефона. Звонила Ольга.

— Лера, страшное несчастье. Сашечка разбился на машине. Беги в театр.

Ничего не ответив, я судорожно стала натягивать шмотки, трясясь и путаясь. Я, прилетев в театр, увидела весь коллектив, сплоченный в непредсказуемом горе. Первый здравый вопрос, посетивший меня, что теперь будет со спектаклем? Не равнодушие и безразличие двигало мной, а всего лишь попытка успокоится и объяснить что-то людям. Я уже слышала шепот окружающих. Они произносили страшные вещи.

— Его не узнать. Тело обгорело полностью. Нечего даже хоронить.

По зданию бегала милиция. Автокатастрофа случилась не рядом со зданием театра. Допрашивать нас всех не было смысла.

— Лен, наверное, тебе придется доводить спектакль до конца одной.

— Так и поняла, — деловито и спокойно ответила Лена.

Несмотря на весь ужас произошедшего, меня мучил вопрос, кончился ли миром вчерашний спор, который я случайно услышала.

Митя, бледный и одинокий, сидел в кабинете и что-то писал.

— Я тебе нужна сейчас? — с надеждой всунула я голову в комнату.

— Ты мне всегда нужна. Но лучше, если займешься похоронами.

Дальше все происходило, как положено. Суета по поводу захоронения, выходной в театре, общее уныние. И редкие истерики в гримерках со словами: «Это плохое предзнаменование…» На кладбище приехала Руфа, которая не стала общаться ни с кем, кроме Сашиных родителей. Я подошла к ней.

— Нечего раскисать, — глядя на мое заплаканное лицо, отчитала меня актриса. — Конечно, ужасно, но лучшее, что вы можете сейчас сделать, — довести дело до конца. Это будет лучшей памятью о Саше.

Мне показалось, она на что-то сердится. В ее словах, безусловно, был здравый смысл, но мне они показались слишком уж резкими.

— Театр — жестокое дело. И публике в общем-то все равно, кто доделает спектакль. Главное, чтобы он состоялся.

Она отвернулась от меня и направилась прочь.

Следуя жесткому совету Руфины, я постаралась объяснить труппе необходимость выполнить поставленную задачу. Надо отдать должное моим коллегам, все рьяно взялись за работу, старательно избегая даже упоминать о произошедшей трагедии. Резкий удар по нашим головам нашел выход в усиленной творческой энергии. Поэтому последующие три дня мы парили в художественном полете, радуясь успехам и внятным результатам. Не знаю, насколько все были честны, но маска, как известно, прирастает к лицу, и наши улыбки казались почти искренними.

Ольгу нашли не сразу. Ей не нужно было присутствовать в этот день на репетиции. Как всегда, у первого состава есть дублеры, на всякий случай. Слишком большая работа, слишком много денег и усилий вложено, чтобы рисковать или отменять из-за болезни или плохого настроения одного исполнителя. Поэтому репетировать должна была девушка Катя, старательно повторяя Ольгин рисунок. Одному из работников гримерного цеха что-то понадобилось в темном углу левого кармана сцены. Нет, мы не услышали крик ужаса. Сначала он принес куклу и положил ее на пол репзала, затем так же спокойно, словно оглушенный, стал манить нас пальцем, и мы, как крысы за звуками флейты, пошли за ним. Там «сидело» такое же безжизненное тело, только… Да, это была Ольга. Мы не шевелились, а лишь озирались в поисках… Что мы искали?

Я молча отошла от группы людей и направилась к Мите в кабинет. Его там не оказалось, как всегда, когда он был особенно нужен. Тогда я стала звонить Руфе.

— Я не знаю, с чего начать, — почти шепотом выговорила я с трудом. — Весть чудовищная.

На том конце слушали молча.

— Руфочка, Оля… умерла, погибла. Я не знаю…

Я вся съежилась, ожидая всплеска эмоций, но в ответ услышала после короткой паузы:

— Ты милицию вызвала? Сейчас приеду.

Прибыла милиция. Нас вызывали и всех вместе, и по одному. И мы долго, подробно, судорожно вспоминая очередность событий, отчитывались перед представителями закона. Я же задавала себе все время один и тот же вопрос, как я могла не заметить отсутствие Ольги в течение двух дней? Мы ведь практически не расставались…

Странное сочетание романтических иллюзий в отношении к Мите и четкого прагматичного ума составляли две равные части моего характера. На протяжении всей двадцатипятилетней жизни эти половинки раздирали меня, перетягивая то в одну, то в другую сторону, и я чувствовала себя, как на палубе качающегося на волнах корабля. В этот страшный момент прагматичность перевесила и определила мое поведение вплоть до нынешней минуты…

Оля последнее время была сильно раздражена и вспыхивала по любому поводу. Мы все несколько устали от ее надрывного отношения к простым вещам. Митя и предложил ей после очередного взрыва плохого настроения расслабиться пару дней. Надо сказать, что я с облегчением вздохнула, несмотря на то что вся работа теперь ложилась на меня. Но передохнуть было просто необходимо. Именно поэтому два дня мы не виделись, и я даже не звонила подруге. Жила Оля одна. Ее раздражительный характер отдалил ее от семьи, и как она сама говорила, ей необходимо одиночество. Так я и сказала милиции. Мою информацию подтвердила и труппа. Наличие же точной Ольгиной копии, которая постоянно находилась за кулисами, лишь подчеркивало правдивость наших показаний. Кукла поначалу всех пугала и ее старались пересаживать подальше от людей — чтобы не попадалась на глаза, чтобы никто лишний раз ее не тормошил, пытаясь посмотреть, как она устроена. Все это устраивало детективов, но по-прежнему оставалось непонятно, кому выгодна смерть актрисы. Случайность? Но Ольга была задушена. Рассказывать о призраках, которые преследовали меня, мне показалось глупо, и я смолчала. Но глюки появились не только у меня…

— Я не понимаю, почему вы раскисли. Надо работать, — услышали мы раздраженный голос железобетонной старухи.

Руфа была в своем репертуаре. Митя кинулся к бабушке. Растерянный и жалкий, он только что не плакал.

— Я тебя предупреждала, Дмитрий. Этот способ не приведет ни к чему хорошему. Не знаю, кому так досадила Ольга, но все ваше предприятие затонет, если вы не возьмете себя в руки. Расходитесь. Идите одевайтесь, начнем прогон.

— Лера, кто это мог сделать? — тихо и как-то тоскливо спросила она, когда все разошлись.

В голове пронеслась безумная мысль, и я вскрикнула:

— Нет, Руфочка, вы не можете так думать! Да, они ссорились, Митя старался как можно реже сталкиваться с сестрой, но…

— Тогда кто? Какая причина? Актрисы-завистницы?

Я с трудом могла себе представить, кто мог покуситься на Ольгино место. Она по положению находилась в таком отрыве от всех… Не думаю, что кому-либо пришло в голову убирать ее с дороги таким ужасным способом.

К нам подошла Леночка, извинилась перед Руфой и отвела меня в сторону:

— Мне раньше не хотелось говорить об этом. Но, кажется, мы в театре не одни, здесь бывают посторонние.

Я сразу сообразила, что она тоже либо слышала странные звуки, либо видела кого-то.

— Что там у вас за тайны? — ворчливо поинтересовалась Руфа, закуривая.

— Руфина Константиновна, я несколько раз задерживалась в театре, оставалась одна после репетиции, — взволнованно начала художница свой рассказ. — Мне теперь пришлось доделывать декорации, это занимает много времени. Так вот, я часто слышала какие-то шаги. Сначала думала, что само старое здание дышит, но потом увидела — то декорации немного сдвинуты, то реквизит переставлен… Ничего не могла понять и решила, что переутомилась, что мне просто надо отдохнуть.

— Понятно. — Руфа горько улыбнулась. — Пожалуй, я знаю, в чем дело. Ладно, девочки, идите на репетицию. Давайте работать.

Зная Руфу, я не стала спорить, пошла собирать труппу.

Ни у кого не было особого желания начинать репетицию. Напуганные актеры собирались в кучки и ждали объяснений.

— Долго от нас будут все скрывать? — не выдержала Катя, которая, внезапно став примадонной, получила право первого голоса.

«Может, это она устранила Ольгу, а сейчас пытается отвести от себя подозрения», — растерянно подумала я, но тут же благоразумно решила, что в таких случаях можно подозревать любого, так мы не сможем работать…

— Не стоит доводить себя и других до истерики, — услышала я внятный, жесткий голос позади себя. — Для выяснения обстоятельств существует милиция. А кликушество лишь помешает и ей, и спектаклю.

Руфа сидела с сигаретой в зубах и величаво сбрасывала пепел в услужливо подставленную уборщицей пепельницу.

— Но где гарантии? — не унималась Катя.

Вслед за ней стали шептаться и остальные.

— Гарантии? В чем, мои дорогие? Все под Богом ходим, так что…

Я понимала, у Руфины нет ответа, но она держит фасон и выпустит это шоу во что бы то ни стало. Неужели ее любовь к Мите так сильна, что она готова прикрывать любую ситуацию? А может, она мечтает выйти через много лет на большую столичную сцену и показать высокий класс мастерства? Но не до такой же степени…

— Лера, давай начнем от начала пролога. Поехали! — приказала она, и мы поехали. Шикарный, золотой поезд появился на сцене, и из каждого окошка высовывались актеры-персонажи, которые по одному, по два выходили из состава и играли, пели и танцевали в сценках, сопровождаемые знаменитыми мировыми шлягерами XX века. Зрелище было настолько завораживающим, что лично я забыла об окружающем мире, о несчастной любви, о тех кошмарных событиях, которые свалились на нас в последнюю неделю. Великая сила искусства, так часто упоминаемая всеми знаменитыми и посредственными деятелями искусства, сразила всех, кто участвовал в этом процессе. Мои восторги требовали выплеска. Хотелось броситься кому-нибудь на шею, нет, обнять всех и поделиться необузданной радостью. Я оглянулась в поисках, с кем бы объединиться в душевном порыве, и увидела…

То, что предстало моему взгляду, показалось мне не реальной жизнью, а призраком. Я, как завороженная, направилась в конец зрительного зала. По дороге Руфа пыталась остановить меня, вернее, пыталась достучаться до моего сознания, но я больше ее не слушала. Она все врала, они обманули меня…

Я сейчас понимаю очень хорошо, что обвести вокруг пальца легко того, кто сам рад обманываться. Я не хотела вылезать из убежища, которое строила столько лет. Никто не смел разрушать мой придуманный мир. И вдруг, в одну секунду, все рухнуло. Я убежала от них от всех с их ложью и правдой. Я нашла другое маленькое, убогое пристанище, но здесь я, возможно, сумею во всем разобраться. К сожалению, для этого придется раскрыть глаза…

— Ты опять прячешься? — услышала я хорошо знакомый голос. — Не ожидала меня увидеть?

Это был Саша. Я похолодела от ужаса.

— Уже и не знаю. Находки в доме меня действительно удивили и насторожили.

Я старалась держаться как можно спокойнее и даже с достоинством, чтобы не показать своего слишком большого страха.

— Ты, видимо, действительно хороший декоратор. Так профессионально обставить все.

— Ну, для этого не нужно большой фантазии. Немного воображения… Люди, как правило, не слишком внимательны, когда они напуганы или у них горе.

— Меня ты тоже придушишь?

— Вообще, это не входило в мои планы, но как-то нейтрализовать тебя придется.

— Зачем ты все это сделал?

— Зачем?! — взбесился мой собеседник. — Я ненавижу, когда мной манипулируют. Ты еще не знаешь, что я на самом деле сделал. Я всех вас переиграл. Так как я пока не решил, что с тобой делать, пожалуй, расскажу все. Кому-нибудь я должен все объяснить.

— Попробуй.

Я обрадовалась, что хоть ненадолго моя безвременная кончина отсрочена. Авось что-нибудь произойдет. Именно так происходит в романах. Только кто тот прекрасный принц, что придет меня спасать?

Саша стал нервно ходить по комнате, отбрасывая ногами вещи, встречающиеся на его пути. Я видела, что он заводится все больше и больше, будто распаляет свою ненависть. Несколько раз, заикаясь, пытался начать свое, видимо, нелегкое повествование.

— Тебя твои родители любили? — неожиданно спросил он.

— Надеюсь, что очень…

— Вот! — Он выставил вперед указательный палец. — И так отвечают практически все мои знакомые… А меня — нет.

Я молчала, стараясь не раздражать его вопросами.

— Моя драгоценная мамочка родила ублюдка, то есть меня. Я появился на свет неизвестно от кого. И как только стал хоть что-нибудь понимать, мне об этом сообщили. Какой позор для академической семьи! Нет, мамочку не выгнали, меня не отослали в приют. Бывают пытки и поизощренней. Нас гнобили. Изо дня в день. Надеюсь, ты понимаешь, какие чудовищные комплексы стали рождаться во мне. Я даже не знаю, кого я ненавидел больше — мать, отца, деда с бабкой… У меня хватило ума все это терпеть. Я еще не знал — как, но точно понимал, что отомщу им. Это была моя мечта. Вот у тебя же была мечта — завоевать Митьку. На мой взгляд, идиотская, но все же мечта.

— А твоя голубая мечта, конечно, очень продуктивной была? — не удержалась я.

— Ты дура, Лера. И зря пытаешься меня поддеть. Мне практически все удалось.

— И что же ты поймал в свои сети?

— Я долго был приживалом в собственной семье. Одежду мне почти не покупали. Я носил то, что оставалось от других мальчиков.

— Ну и что? Многие родители передают в другие семьи вещи, из которых выросли их чада.

— Ты не понимаешь. Это были настоящие обноски. Игрушки я почти всегда или выпрашивал, или выменивал, или крал. Я хорошо рисовал, как ты понимаешь, и свои детские наброски обменивал у идиотов учеников, которые не справлялись с рисованием, на всякие интересные штучки. Мой талант не смягчил сердца близких родственников, они оставались равнодушны. Я не был их кровинушкой, мои качества не передались по наследству, а следовательно, нечем им было гордиться.

— Какое всё это имеет отношение к последующим событиям? Обиды ребенка проходят. Конечно, остается горечь, но люди делают правильные выводы.

— Думаешь, ты тонкий психолог? Считаешь, что все можно разложить по полочкам? — заводился художник все больше и больше. — Я тоже сделал выводы. Мой дед дружил с Лариком. Очень дружил и часто приходил к нему. Кстати, Ларик ко мне хорошо относился. Он чувствовал, что мне одиноко и некомфортно в семье. Однажды он рассказал историю про свои марки. Я стал расспрашивать, и Ларик поведал мне, что марки бывают с очень странной, особенной судьбой. Есть даже марка, которая считается ключом, кодом для получения большого клада.

— И ты поверил? Это же просто сказка. Он разыгрывал тебя. Руфа же говорила, что Илларион Валентинович обожал всякие мистификации.

— Мне было тогда всего десять лет. Да, я поверил. И стал мечтать об этом кладе.

Я была потрясена его наивностью, но оставила свое мнение при себе.

— При этом, — продолжал Сашка, его горящий взор был обращен в прошлое, — я стал сопоставлять какие-то вещи, события, слушать внимательно разговоры и пришел к выводу, что эта мифологическая марка у Ларика или у Шабельских. Между прочим, твой драгоценный Митенька тоже в это верил, периодически наведывался к Ларику в его отсутствие и рылся там. Я был умнее и решил, что должен действовать наверняка. Мне помог случай и Митька.

— При чем здесь Митя? — удивилась я. — Вы что, вместе…

— Ну что ты! — перебил Сашка. — Я никогда не был близким другом Дмитрия Владимировича. У него вообще никогда ни к кому не было теплого отношения. А ты знаешь, что Митя игрок?

— Иногда, чтобы расслабиться, он ходит в казино. И что?

— Ты, как всегда, ничего не видела. Митька с юности играл. У них была своя компания, золотая молодежь очень любила играть на деньги. А откуда их брать? Вот он и стал потихоньку таскать марки из альбомов Ларика. Между прочим, Ларик об этом знал, просто не хотел беспокоить Руфу. Потом она все же об этом проведала, и был большой скандал. Конечно, ты как всегда ничего не знаешь?

— А почему мне об этом должны были докладывать? — с деланным равнодушием сказала я. — Это их семейное дело.

— Конечно, никто не хочет выдавать свои грязные тайны. Ну так я продолжу. Я долго наблюдал за ними всеми и пришел к выводу, что Илларион Валентинович все-таки не станет никому отдавать драгоценную вещь. Он был не самый доверчивый человек. Профессия у него, помнишь, какая была? Но как обыскать его дом, я не очень представлял. Да, я забыл сказать, что моя детская вера в то, что существует марка, где на штемпеле стоят цифры, которые являются кодом, со временем только укреплялась. — Будто не слыша меня, продолжал Сашка. — Я мальчик не промах, — он зло усмехнулся. — Покопался в архивах, связи предков мне чрезвычайно помогли. Что-то же нужно было с них поиметь! В конце концов я нашел. Ты не представляешь себе, какими бывают изобретательными люди, — увлеченно продолжал он. — Один немецкий барон, чувствуя приближение большой катастрофы, решил весь свой немалый капитал переправить в швейцарский банк. Ну это, конечно, не фокус, так, я думаю, многие делали, но вот как этот фантазер решил из марки сделать ключ к сейфу в банке, я долго не понимал. Потом родилась идея — марка могла быть порвана. Предъявив одну часть, человек получает возможность открыть золотой ларец, если эта часть совпадет с той, что в банке. Увлекательная версия, правда? Ты меня слушаешь, Лера? Тут важно ничего не пропустить.

— Да, конечно.

Я понимала, что для этого сумасшедшего сейчас самое важное — рассказать о своем триумфе, но это не успокаивало. Меня стало колотить и, казалось, мурашки вылезают прямо наружу.

— Я подумал, что в конце концов имею на эту марку с вожделенным штемпелем такое же право, как и Ларик. Ему же тоже ее не подарили.

— Почему? Возможно, барон сам отдал ее Иллариону Валентиновичу.

— Если честно, эта дурацкая мысль даже не приходила мне в голову. С чего бы немецкий дворянин стал делиться с советским оккупантом своими сокровищами? Ты как всегда наивна, — презрительно проговорил Сашка.

— Может, Ларик спас жизнь ему или его семье, — настаивала я, хотя понимала, что только раздражаю его своими предположениями.

— Глупости. Да и какая разница? Все равно все пошло совсем не так, как я рассчитал. В тот день, когда Ларик уехал, кстати, я видел, что ты к нему заскакивала, наступил мой час, и я решил, что сегодня любым способом добуду этот дурацкий клочок. Я засел в доме и ждал, когда на соседних участках улягутся спать и можно будет начать поиски. Но эта мысль пришла не только мне в голову, твой драгоценный Митька тоже явился тибрить у дядюшки марки. Он взял два альбома и быстро смылся. Я надеялся, что старик не станет держать эту марку вместе с остальными. Да, я видел эти альбомы. Там были ценные экземпляры, но ее там не было. Поэтому я не сильно волновался. — Он перешел на шепот: — Медленно, очень медленно стал перебирать все вещи, книги…

И Сашка показал, как он это делал. Он расшвыривал вещи, которые скопились в комнате, и зверел…

— В это время послышался звук открывающейся двери. Я не ожидал, что он вернется. Понимаешь, я толкнул Ларика случайно! Веришь? Ты должна мне поверить!

Казалось, что он много раз репетировал этот рассказ и в конце его речи — по его сценарию — его обязательно понимали и оправдывали.

— Да, поняла, — покорно согласилась я.

— Я побежал. Не знаю, почему побежал к колхозному поселку. Когда вспоминал все это, до меня, наконец, дошло, что я не только в жизни, но даже в фильмах часто не понимал мотивировки поступков.

Я совсем перестала дышать, так как предположила, что при всей моей наивности и недогадливости почти точно знаю, что последует дальше.

— Да, ты правильно поняла. Я прибежал к Милке. Я знал, что у Митьки с Милкой случился роман. Я также знал, что Милка никому не отказывает и, если что, станет моим алиби. Но нервы у меня сдали, — неожиданно громко заржал рассказчик.

Все это действительно походило на кино, где артисты здорово переигрывают.

— Ну что, интересно? Хочешь дальше?

Я не была уверена, что хочу знать продолжение, но у меня не было выбора. Все равно он меня не отпустит, и пока не выговорится — не успокоится. И кроме того, надо тянуть время, может быть удастся сообразить, как выбраться. Мозги стали лихорадочно вертеться вокруг всяких немыслимых вариантов, типа кинуться к окну, разбить его. Может, услышат шум? Дальше этого фантазия пока не шла. Все остальное было бы сопряжено с опасностью для жизни. Хотя о чем это я? Рядом полупомешанный убийца. Что может быть опасней? Пришлось вернуться к исповеди художника.

— Я застал их вместе и подслушал очень интересный разговор.

Сашка почему-то страшно развеселился.

Мне стало понятно, что Милка попросту шантажирует дон жуана. Она требовала, чтобы Митька на ней женился. У нее был веский довод — его ребенок. Парень трепыхался, как раненая колибри. Ему эта морока была ни к чему, да и осуждения семьи он боялся. Он обещал, что будет ей и ребенку выплачивать содержание. Вот для чего ему необходимы были дорогие марки. Но девица не соглашалась, ей нужен был брак. В результате слабохарактерный Шабельский дал обещание всё рассказать семье. Но я его спас, между прочим. Дождался, когда он ушел, и сказал Милке, что все слышал и могу ей помочь, если она поможет мне, во-первых, получить альбомы Ларика, во-вторых, проведет со мной ночь. Не думай, что я нуждался в Милкиных ласках. Нужно было алиби и уж очень хотелось «сделать» Митьку. Кто мог подумать, что эта дворняжка, эта барышня-крестьянка окажется эпической героиней! Она грудью встала на защиту своего драгоценного любовника. В общем, мы повздорили, и я ее толкнул. Темно было… Так нескладно получилось, оказалось, что позади Милки — яма.

Сашка сник. Мы сидели молча и смотрели на фонари, которые стали гаснуть. Наступал рассвет. Я так устала от бессонной ночи и безумных откровений художника, что, несмотря на ужас ситуации, хотела только одного — лечь и уснуть.

— А почему подозрения сразу пали на Даню?

— Правильный вопрос, — зло усмехнулся Сашка. — Я так боялся, что меня найдут, вот и подкинул свою одежду. Помнишь, я говорил, что мне вещички на донашивание «дарили»? Я такого же роста да и телосложения, что и братья Шабельские. Нет, ты не подумай, что дары передавались из щедрых рук самих Шабельских. Они собирали, а Маша или Милка приносили обноски в поселок. Ничего они, эти инфантильные интеллигенты, не знали. Все проворонили. Данька любил шик, вещи носил отменные. Митька их периодически у него таскал. Братья скандалили. Поэтому где чьи вещи, сказать не мог никто толком. Мои были просто счастливы. Вещи хорошие, а тратиться не надо. И наша «внимательная» милиция особого рвения не проявила, экспертизы на частицы всякие там не делала. Увидела вещи в доме — и чудненько. Хотя, если честно, — смутился рассказчик, — я дергался некоторое время. Боялся, что обнаружат все-таки, что вещей не было в доме Шабельских.

— Ты сказал «свою одежду»… А как же…

— Ну, ты наивная совсем. — Сашка заржал. — Я их подкинул хозяевам, вернул. А потом шел ночью, в одних трусах и босиком, огородами, огородами. К счастью, никто не обнаружил меня. Ночь!

Он опять хохотнул, довольный.

— Ты, я смотрю, очень счастливый. Человека в тюрьму на долгие годы без вины упрятали, а ты кайфуешь?

— Сам виноват, — разозлился «мой дружок», — Данька всегда думал, что благородство — самое главное в жизни. У них с Руфиной, правда, какое-то странное представление об этом. За свои принципиальные позиции эти двое держались крепко, вот, Данечка, видимо решив, что это убийство совершил его брат, молчал, как партизан на допросе. Да и потом, ему наверняка срок дали бы. Он же все время с властью ссорился. Своих чувств не скрывал. Насколько я знаю, менты особо не вникали в это дело. Дали ему от души за все. Раз политику нашей партии и правительства не любишь, в свободного художника играешь, то и убить можешь запросто. Вот и сиди. Он же сначала аж двенадцать лет получил. Они даже не собирались квалифицировать это как убийство по неосторожности, — захлебывался в триумфе Сашка.

Мне показалось, что я слышу какие-то шаги. Возможно, я ошибалась. Это дом скрипит, или я выдаю желаемое за действительное. Сашка же вообще ничего не слышал, он упивался собственной осведомленностью и хитростью.

— А ты большой любитель спецэффектов.

Мы оба подскочили от голоса, который раздался откуда-то снизу.

— Любишь фильм «Однажды в Америке», а, Сань? — продолжал говорить человек, поднимаясь по лестнице.

Сашка стал метаться по комнате, явно в поисках чего-нибудь тяжелого. Я просто оцепенела, не понимая, чей это голос. Он был очень похож на Митин, но не совсем. В нем слышалась больше насмешка и жесткость, а у Митьки всегда были слышны надрывность и истеричность. Наконец человек остановился за дверью, но не вошел.

— Сань, брось кувалду или что ты там держишь. Кроме безобразной драки и твоего позора ничего не произойдет, — произнес голос.

— Хочешь еще срок получить? — взвизгнул «Триумфатор».

— Нет, — честно ответил голос, — не хочу. Мечтаю дослушать твою увлекательную историю. Все равно, Сашечка, ты выйдешь отсюда в наручниках.

— Между прочим, я твою драгоценную Лерочку могу изуродовать.

Я перестала понимать, что происходит. Ясно, что за дверью стоял Даня. Какое ему дело до меня? Кроме того, я быстро сообразила, что Сашка не шутит и даже не пугает собеседника. Он вполне может исполнить свою угрозу. Не долго думая, я вскочила, вцепилась Сашке в волосы и стала раздирать его лоб длинными ногтями. Он заорал так, что, казалось, старый дом вот-вот рухнет. Даня повалил художника на пол. Я по-прежнему крепко держала его за волосы и потому невольно села. Отцепив меня от головы мучителя, Даня сел рядом и закурил. Воцарилась мертвая тишина.

— Дальше рассказывать будешь или мне самому продолжить? — нарушил молчание Даня.

— А ты что, в зоне расследование провел?

— Ну, время подумать у меня было. Так что ты пока отдохни, а я разъясню этот занимательный сюжет.

Я с ужасом смотрела на мужчин и ничего так не хотела, как убежать от этого вестерна подальше и больше никогда их всех не видеть. «Один — псих-убийца, другой — только что с зоны. Классная компания для барышни», — с горечью подумала я.

— Если хочешь, можешь уйти, — будто угадал мои мысли Даня.

— Не знаю, — вяло промямлила я, зная, что у меня нет выбора…

— Если позволишь, я попытаюсь тебе все объяснить. Я рад, что быстро догадался, куда ты могла поехать. Я тоже жил на даче у Ларика, когда вышел с зоны, и даже нашел твои дневники. Но я их не читал.

— А как ты догадался про Сашу? — спросила я.

— Я не догадался, к сожалению. Когда я приехал сюда, то услышал чей-то крикливый голос. Я не узнал его, Митька сообразил.

— Сейчас ты услышишь режиссерскую версию. Знаешь, для чего он это все затеял? Чтобы…

— Заткнись, придурок. А то я себе правда лишний срок намотаю, но прибью тебя, — беззлобно произнес Даня.

Я оглянулась в поисках места, где можно приткнуться подальше от них, и увидела в дверях Митю и Руфу. За ними стояла Маша, а на руках у нее спала девочка.

— Картина Репина «Приплыли», — захохотала я, — надо было сюда всю труппу привести и можно было бы репетировать.

— Прекрати истерику! — заорала Руфа. — Не в театре, чай! — И уже тихим, добрым голосом продолжила: — Я понимаю, что ты в шоке, но у этой безумной истории должен быть разумный финал.

— Я очень коротко, итак, все на взводе, — торопливо заговорил Даня. — Я действительно молчал сначала, потому что думал, мой идиот брат совершил чудовищный поступок. Я понимал, тюрьмы он не выдержит, да и Анна сойдет с ума. И ты, Сашка, прав, мне впаяли «по совокупности» за свободомыслие и за несовершенное убийство. Бедная Руфа никак не могла понять моего молчания. Через какое-то время я чуть не превратился в психа, и если бы не Андрей Сергеевич, возможно, не выдержал бы… Он задал мне вопрос. Всего один — уверен ли я, что мой младший брат вообще способен на поступок.

— Что ты несешь? Ты всегда считал меня никчемным, но я, между прочим, как-то прожил восемь лет без тебя и не пропал, — возмутился Митя.

— Ой ли, дорогой. Ты их «прожил» за счет Руфы, Ольги, Леры и за мой счет. Но об этом позже. После разговора с Андреем Сергеевичем у меня появилось очень интересное занятие. Действительно, жизнь любого человека похожа на хорошую классическую литературу, меняются только исходные данные и порядок комбинаций, как в шахматных партиях, а остальное все по сюжету знаменитого романа. Но я в отличие от графа Монте-Кристо подкопа не делал, но попытался, как и Эдмон Дантес, вычислить своего «сердечного друга». Кто же мог так сильно меня «любить», чтобы сломать то, что я строил? К сожалению, я постоянно упирался либо в Митькину кандидатуру, либо в его мамулю Анну Николаевну. Но тем не менее все время что-то не сходилось. В моих размышлениях была явная брешь. Я чуть не рехнулся. Потом Андрей Сергеевич вышел, они уже совместно с Руфой стали копать. Но и их попытки не увенчались успехом. Так что Сашка мог бы прожить всю жизнь спокойно и не попасться.

Даня закурил и сел рядом со мной.

— А что бы мне это дало? — мрачно спросил Сашка. — Я хотел найти деньги, то есть сначала марку эту. Я понимал, что бесконечные Руфины хлопоты и попытки тебя вытащить стоят больших денег, да и Митькины игры в рулетку и карты тоже кто-то должен оплачивать. Действительно, я несколько запутался, решив, что марка все же у Дмитрия. Уж больно много он проигрывал, тех альбомов, которые он попер у Ларика, просто не хватило бы. А когда обнаружил, что имеется прелестная дочурка, которую он скрывает от семьи и друзей, я абсолютно уверился, что клад у него.

— Марка все время была у меня. Так что зря ты, Сашок, устраивал шмоны у Митьки, на даче, зря приставлял филеров к Лере, — резко затянувшись сигаретой, сказала Руфа.

— Бабуль, ты не права. Это я попросил ребят, вернувшихся с зоны, попасти Леру и приглядеть за тобой. Мне Андрей Сергеевич сообщал, что у вас кто-то побывал. Я стал волноваться, вот и приставил к вам друзей, — смутился Даня.

— Потрясающе получилось. В результате они напугали всех моих соседей до смерти, — несколько нарочито рассердилась я, так как мне почему-то вдруг стало очень приятно, что обо мне позаботились. — Слушай, а водопад из цветов на день моего двадцатипятилетия тоже твоя затея? — выпалила я и страшно покраснела. Покраснел и Даня.

— А что, плохо получилось?

— Неожиданно. Спасибо, что без вазы и воды. — Мы посмотрели друг на друга, судя по всему, одинаково представили эту картинку и оба рассмеялись.

— Ой, жаль, не догадался. Было бы эффектней, — хохотал Даня.

— Нашли время ржать, — злился Сашка. — Напрасно ты, Данька, разговариваешь с этой романтичной дурой. Она же всю жизнь мечтала о Митьке и никого и ничего не замечала вокруг. Мне тоже отказали, так что не стоит стараться.

— Даня, это ты бродил по театру и пугал всех? — спросила я.

— Да, запах кулис так манит. Но обнаружить себя я не мог. Я обещал Руфе дать Митьке шанс, и я выполнил свое обещание. Хотя, может, и зря, — устало проговорил Даня.

— Я так испугалась, когда тебя увидела. Мне показалось, что я сошла с ума.

— И как всегда сбежала. — Даня ласково погладил меня по голове.

Пожалуй, я и не знаю, кого всю жизнь любила, кому поклонялась, на кого молилась. Рядом со мной сидел мужчина, которому все эти годы было до меня дело. Он — Даня, пусть случайно, выбрал мне профессию. Письма, которые мне зачитывала Руфа, когда получала от Дани, тоже влияли на мою жизнь. Именно он «заставил» меня войти в семью Шабельских, возложив обязанности заботиться о Руфе. Многие намеки старой актрисы странным образом ограждали меня от опрометчивых поступков, но главное, она явно не подпускала ко мне Митю. Почему?

— Руфа, почему вы никому не рассказывали о марке и меня, в частности, вообще держали в полном неведении? — спросила я.

— Ты правда наивная. Мне надо было помогать своим внукам. Для этого я должна была оставаться живой и невредимой. Действительно, деньги существуют, они лежат в швейцарском банке. Сначала я не могла до них добраться, времена были не те. Потом появился Андрей Сергеевич, я рискнула ему довериться. К счастью, не ошиблась. Мы смогли более активно помогать Дане, да и мой беспутный второй внук нуждался в помощи. Помнишь, Лера, ты с Ольгой случайно встретила меня у Маши. Я стояла с каким-то странным безразмерным платьем. Постепенно, — горько вздохнула Руфа, — я вытянула из Маши историю Милы и Мити и начала помогать девочке. Митьке ничего не говорила. Боялась, что все же это он убил Милу. Маша-то была в этом абсолютно уверена.

— Мне надо было Женечку поднимать, — указала Маша на девочку. — Я и не собиралась сдавать Дмитрия. Руфину было жаль, да и деньги нужны. Что ж это получилось бы — мать у девочки убита, отец в тюрьме. Потому я, сколько могла, молчала. Но Руфина Константиновна все же меня отловила. Правда, только через четыре года.

— Я не очень понимала, что со всем этим делать, — призналась Руфа. — Посадить Митю в тюрьму — ужас. Еще не факт, что я смогла бы быстро вызволить Данечку. Оба внука в тюрьме, девочка сирота… Выбор небогатый.

Все замолчали, видимо, задумавшись над тем, что же каждый из нас делал бы в такой ситуации.

— А зачем ты Ольгу убил? — спросил Даня, резко повернувшись к Сашке.

— Почему ты решил, что это я? По театру же все время бродили какие-то люди-призраки, может, это…

— Брось! Ты сорвался, да? К Митьке сначала побежал выяснять с ним отношения, пугать и проговорился. И тебе нужно было срочно исчезнуть. Это ты сделал очень эффектно. Ну а Ольга при чем? Говори!

— Мне нужно было вернуться в театр. Я кое-что забыл там. Важное. Я же собирался уехать, мне нужны были рекомендации с печатью. Я пришел за бланками, точно зная, что в это время в театре уже никого не будет. Кто же мог подумать, что ваша ненормальная сестра любит сидеть рядом со своей копией в пустом здании. Идиотка, она начала орать! Так меня испугала. Ведь я думал, это кукла сидит. Испугался и случайно ее придушил. Знаешь, Данечка, все неприятности из-за тебя. Если бы ты не написал эту пьесу, если бы мы все не оказались в одном замкнутом пространстве, все могло бы обойтись.

— Не понимаю. При чем здесь пьеса? Это же написал Митя, — удивилась я. — Разве нет?

— Я же говорил, что она блаженная. Ты, Лерка, даже не понимаешь, что всю свою жизнь видела перед собой другой образ! — орал Сашка с пеной у рта. — Смотрела на Митю, а разговаривала с другим и даже слушалась того, другого. Очень похожего, но это был не Дмитрий. Сценарий твоей жизни писал Даня. Он строил твою судьбу. Руфа ему помогала. Как только я это понял, я от тебя отстал. Я видел, что Митька и потерять боится твое преклонение, но и приближаться не смеет. Что-то его держит.

Я с ужасом и тревогой смотрела на Сашкин припадок. Заметив, что остальные молча и с жалостью смотрят на меня, встала и стала тихо спускаться по ступенькам. Уже совсем рассвело. После мокрой холодной ночи стояло замечательное солнечное осеннее утро. Я не знала, что мне теперь делать со всеми этими новостями, то ли меняющими сильно мою жизнь, то ли зачеркнувшими ее полностью. Добредя до станции, обнаружила, что опять пришла рано, на перроне никого не было, только вдали маячила фигура мужчины. Человек медленно приближался ко мне. Его волосы сияли на солнце. Я никого не хотела видеть и отвернулась.

— Надеюсь, что теперь нам по пути? — услышала я знакомый Данин голос.

— Посмотрим…

Мы вошли в вагон.