Перевод: группа «Исторический роман», 2017 год

Книги, фильмы и сериалы

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: passiflora, gojungle и happynaranja .

Редакция: gojungle, Oigene и Sam1980 .

Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

«Харагуа — красивейшее место на земле, когда-либо созданное Богом, с густыми лесами, дающими моему народу много дичи, с пологими холмами, на чьих склонах мы растим зерно и плоды, с чистым и теплым морем, дающим нам множество самой разнообразной рыбы.

Харагуа — это земля, где покоятся наши предки; земля, хранящая живую историю. Здесь много веков назад родились благородные основатели моего рода.

Это щедрая страна, ваше величество, небольшая, но весьма щедрая к тем, кто возделывает ее на протяжении сотен лет. Но здесь нет ни золота, ни жемчуга, ни алмазов, что так милы сердцам ваших капитанов, с таким рвением бросившихся покорять остальную часть острова.

И это не страна рабов, ваше величество, это страна вольных людей, которые родились свободными и желают оставаться свободными. Тем не менее, мы готовы признать вашу верховную власть при условии, что вы позволите нам по-прежнему быть свободными и владеть этими землями.

Как королева Харагуа, обращаюсь к вам, как равная к равной, и прошу, со всем уважением, позволить нам и впредь быть верными подданными этого благословенного царства, которое ничего не может предложить вашему народу, но там много значит для моего. Попытка подчинить нас силой приведёт лишь к бессмысленному и прискорбному кровопролитию».

Так принцесса Анакаона диктовала Бонифасио Кабрере свое письмо, которому предстояло отправиться к брату Николасу де Овандо, чтобы тот переправил его в Испанию, в руки ее католического величества, королевы Изабеллы. Письму, однако, так и не суждено было пересечь океан, поскольку ревнивый губернатор Эспаньолы увидел в нем пренебрежение к собственной особе. Как смеет эта наглая голая дикарка обращаться непосредственно к ее величеству, когда первым лицом на острове и единственным законным представителем испанской королевы являлся он сам?

Анакаона была права; как она и сообщала в письме, королевство Харагуа действительно не располагало ни золотом, ни жемчугом, ни алмазами; не было там даже пряностей. Правда, там росло столь желанное для испанцев дерево пау-бразил, но это еще не давало права «индианке в перьях» обращаться «как равная к равной» к самой королеве Испании.

Следует заметить, что брат Николас Овандо был, без сомнения, самым ярым расистом среди всех наместников, которых корона когда-либо посылала в Новый Свет, а в эти дни пребывал еще и в дурном настроении, поскольку прекрасно осознавал, что большинство соотечественников считают его виновным в гибели флотилии, ушедшей на дно и вместе с несметными сокровищами и унесшей с собой множество человеческих жизней.

По этой самой причине он лично просматривал все документы, которым предстояло отправиться в Испанию и попасть в руки их величеств, и письмо принцессы, вне всяких сомнений, тоже не стало исключением из этого правила.

Покидая Севилью, он получил совершенно четкие и ясные инструкции: сместить губернатора Бобадилью, обеспечить поставки золота, жемчуга и пряностей в метрополию и утвердить испанское владычество на острове.

И вот теперь все добытое золото, жемчуг, пряности и даже сам Бобадилья, к несчастью, покоились на дне океана, так что теперь у губернатора не оставалось иного выхода, как строго выполнять вторую часть возложенных на него обязанностей, чтобы не навлечь на себя гнев тех, кто его назначил.

У него не было ни малейшего желания отправлять письмо какой-то индианки, самопровозглашенной королевы в тех краях, в которых не должно было быть иной власти, чем его собственная. Этим замечанием он как-то раз и поделился со своим другом и советником братом Бернардино де Сигуэнсой за еженедельным дружеским ужином.

— Главная ошибка братьев Колумбов и Бобадильи состояла в том, что они проявили непростительную мягкость в отношении побежденных, и в результате на острове до сих пор теплятся очаги возможных восстаний, — убеждал он самого себя. — Вот уже десять лет, как мы ступили на эту землю, но здесь все еще остаются люди вроде этой Анакаоны, которая мнит себя королевой. Если мы хотим построить империю, то должны раз и навсегда покончить с таким плачевным положением дел.

Тщедушный монашек, несмотря на все советы и уговоры наставника и друга, по-прежнему самый грязный и вонючий человек на Эспаньоле, что не мешало ему быть при этом самым добрым, умным и благородным, не спешил соглашаться с радикальными предложениями.

— Царство Божие должно строиться на мире и понимании, — тихо возразил он. — Только в основе людских империй лежит грубая сила и стремление к разрушению. А я всегда считал, что мы посланы сюда для того, чтобы нести свет Христовой веры, а не расширять границы.

— Ах, бросьте! — раздраженно отмахнулся губернатор. — Когда вы наконец расстанетесь с иллюзиями? Ваше облачение, которое я, кстати, настоятельно рекомендую выстирать, не должно мешать понять, что миссионерская деятельность напрямую зависит от военных побед. Чтобы получить паству, мы должны сначала получить подданных.

— Но в таком случае они никогда не станут истинно верующими, оставаясь лишь слугами, которые послушно делают то, что велят хозяева. А я бы предпочел, чтобы они возлюбили Христа по доброй воле и без какого-либо принуждения.

— Эти дикари могут любить хоть Христа, хоть Мухаммеда, хоть Будду, но их дети и дети их детей, рожденные в истинной вере, станут подлинно верующими христианами, и среди них, несомненно, появятся собственные святые, которые еще больше возвеличат нашу церковь, — убежденно ответил губернатор Овандо.

— Все должно идти своим чередом: сначала — завоевание, затем — обращение в христианство, а если мы поступим наоборот, то придется драться против братьев по вере, и Господь этого не одобрит.

— В Саламанке вас обучили богословию, а Вальядолид, несомненно, сделал вас политиком... — заметил брат Бернардино. — Одно совершенно ясно — в обоих университетах вас блестяще обучили искусству риторики.

— Ну что ж, принимаю этот комплимент, потому что он исходит от вас, а я в жизни не встречал человека более искреннего, — лукаво ответил брат Николас.

— Но лучше оставим эту тему, и ответьте мне на один вопрос: что вы сами думаете об Анакаоне?

— Думаю, она должна быть весьма незаурядной женщиной, если смогла добиться любви множества настолько разных мужчин, включая свирепого вождя Каноабо, утонченного капитана Алонсо де Охеду и коварного Бартоломео Колумба, — францисканец с тошнотворным звуком высморкался в рукав, словно пытаясь скрыть лукавую улыбку. — Это не говоря уже о десятках других, не столь выдающихся.

— У меня нет сомнений насчёт свободы их нравов, — согласился его собеседник, в голосе которого слышались нотки раздражения. — Но сейчас я спрашиваю вас о том, способна ли она переманить на свою сторону армию повстанцев.

— О какой «армии повстанцев» вы говорите? — возмущенно спросил Сигуэнса. Резко встав с кресла, он начал нервно ходить из угла в угол. — Насколько мне известно, речь идет о письме к королеве. Письме, полном смирения.

— Не такое уж оно смиренное.

— Разве нет?

— Вы же сами видите, что в нем ясно говорится о «кровопролитии». Можно ли считать смиренным человека, угрожающего подобными вещами?

— Но это говорится о ее людях, а вовсе не об испанцах.

— А вы считаете, что они позволят перерезать себя, как баранов? Если начнется война, то в ней погибнет немало и наших людей.

— Именно так! — признал брат Бернардино. — Но ясно, что они не хотят сражаться ни за какую награду.

— С чего бы это?

— Скорее она вам просто не нравится, — заметил францисканец. — Что мне кажется несправедливым.

— Позвольте напомнить, что вы здесь в качестве моего советника, а вовсе не критика, — раздраженно бросил губернатор, подливая себе любимого вишневого ликера. — Скажите, что вы думаете об этой индианке, и не пытайтесь выспрашивать меня о планах, я и сам еще не определился.

Брат Бернардино, чей пах с особым наслаждением внезапно атаковали то ли блохи, то ли вши, отвернулся, чтобы почесаться, не привлекая излишнего внимания собеседника. Наконец, почувствовав облегчение, он ответил дрожащим от напряжения голосом:

— Главная задача советника в том, чтобы вовремя предупредить о возможных ошибках, ведь после их совершения нет смысла о них говорить, — он вздохнул, переведя дух. — И позвольте сказать, что в данном случае начало военных действий будет самой ужасной ошибкой и повлечет за собой поистине катастрофические последствия.

— Мои офицеры думают иначе.

— Ну разумеется. Солдат без войны — все равно что священник без прихода, — заявил монах. — И только от вас зависит, послушаетесь ли вы тех, кто руководствуется своими личными мотивами, или того, кто судит беспристрастно.

— Я вас слушаю.

— Так вот, приняли вас с восторгом, но завтра ветер может перемениться. Позвольте напомнить, что их величества неоднократно публично заявляли, что в любом, даже самом важном вопросе интересы туземцев должны быть на первом месте.

— Вот именно, что публично, — подчеркнул Овандо. — Однако негласно мне дали понять, что главная моя задача — любой ценой установить наше господство на острове, поскольку, не установив абсолютную власть на Эспаньоле, мы не сможем начать покорение континента.

— Покорение — довольно-таки сомнительное слово, — заметил брат Бернардино. — У меня оно, во всяком случае, вызывает довольно неприятные ассоциации. Мне даже страшно смотреть в будущее, стоит представить, чем может обернуться прекрасная и благородная миссионерская деятельность. С каждым днем здесь все больше и больше солдат и все меньше пастырей душ.

Это была правда, и правда столь очевидная, что даже человек, не столь искушенный в риторике, как Овандо, волей-неволей признал бы весомость этих аргументов; да и самого его уже давно не на шутку тревожил тот факт, что едва ли не каждый месяц корабли привозили в своих трюмах все больше отчаянных авантюристов, убежденных, что стоит им увидеть противоположный берег океана, как все их проблемы сами собой разрешатся.

Неиссякаемый поток лишних ртов, неприкаянных, которым нужна крыша, и новых рук, которым необходимо предоставить хоть какую-нибудь работу, стал для него источником постоянной головной боли. Эта проблема отнимала у губернатора слишком много времени, вместо того чтобы заниматься укреплением собственной власти, он был вынужден постоянно отвлекаться на всякие пустяки, что до крайности его раздражало.

Город наводнили капитаны, солдаты, адвокаты, бродяги, крестьяне, торговцы и проститутки; в то же время, остро не хватало врачей, ремесленников, строителей и архитекторов, способных планировать строительство города, которому суждено было стать первой столицей заморской империи.

— Опять мне прислали кучу отбросов... — горько сетовал Овандо. — Именно отбросов! А ведь столь грандиозная кампания нуждается в самом лучшем, что только есть в Испании.

Он, конечно, был прав, но вся беда в том, что лучшие люди Испании того времени отнюдь не рвались за океан, предпочитая оставаться у себя в Толедо, Севилье или Барселоне, вместо того чтобы бросаться на поиски сомнительных приключений в землях дикарей.

В глубине души губернатор Овандо давно уже подумывал о хитроумных и искусных евреях, однако не решался обсуждать это даже с верным братом Бернардино, а порой дивился самому себе, подсчитывая количество самородков, которые могли бы сюда приехать, и представляя себя в окружении сотен тысяч евреев и морисков, высланных с полуострова десять лет назад.

По его мнению, это были люди весьма знающие, умеющие работать, трезвые, старательные — одним словом, ничего общего с той шайкой бесполезных пьяниц, наводнивших таверны Санто-Доминго, которые только и умели, что фантазировать о сказочных подвигах, которые они намеревались совершить в будущем.

Уж кому-кому, а брату Николасу де Овандо было хорошо известно, что испанцы очень любят строить фантастические планы на будущее, даже если в настоящем их окружает полнейшая разруха. А потому с каждым разом, глядя вниз с балкона особняка, он все больше мрачнел, видя, в какой бедлам превратился этот райский уголок, и бессильно хватался за голову, взывая к небесам, чтобы послали ему хоть кого-нибудь, кто бы помог навести порядок в этом дурдоме.

Его прислали сюда, чтобы заложить фундамент империи, и для этого он вынужден использовать людей, умеющих только разрушать, а также возводить города, имея в распоряжении лишь тех, кто привык их жечь.

— Поменьше шпаг, побольше лопат, вот что мне нужно, — бормотал он себе под нос. — Поменьше арбалетов, побольше серпов; поменьше боевых коней, побольше мулов, тянущих повозки.

Но в глубине души он все же понимал, что для возведения городов необходимо, чтобы кто-то размахивал шпагой, охраняя их от набегов, пока эти земли не будут полностью подчинены.

Понимал он также и то, что Санто-Доминго — это только начало, плацдарм, отправная точка, от которой во все стороны потянутся дороги, и по ним двинутся конкистадоры; стремясь завоевать весь Новый Свет.

И это приводило его в ужас.

Губернатор брат Николас де Овандо, кавалер ордена Алькантары, доктор университетов Вальядолида и Саламанки, был действительно мудрым и образованным человеком, имевшим лишь один серьезный недостаток: слепой расизм, являвший собой, однако, своего рода «изюминку» этой сложной и загадочной личности, поскольку, считая себя настоящим кастильцем и пламенным патриотом, Овандо тем не менее питал глубочайшее презрение к большинству своих соотечественников.

Хотя, сказать по правде, брат Николас де Овандо презирал не столько людей, сколько то дремучее невежество, в которое погрузилось общество после долгой и изнурительной войны с маврами, длившейся почти восемь веков. Теперь люди отчаянно старались забыть все то хорошее, что дали им захватчики, даже не желая задумываться, чем можно это заменить.

Не прошло еще и десяти лет после падения Гранады, последнего мавританского королевства, и изгнания евреев, а уже нашлось немало тех, кто стремился любой ценой искоренить любые следы мавританского или еврейского влияния, ставшие неотъемлемой частью испанской культуры, объясняя эти гнусные поползновения тем, что якобы стремятся высоко нести знамя христианской веры, проявляя чрезмерное рвение даже в пустяках, и это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Самый невинный жест, восклицание и даже отказ плюнуть в сторону бывшей мечети или синагоги могли повлечь за собой самые серьезные обвинения и привести ни в чем не повинного человека на суд Святой Инквизиции.

Брат Николас де Овандо считал себя добрым христианином, истинно верующим и питал глубочайшую любовь к Богу, а потому нисколько не боялся его гнева; возможно, именно это помогло ему столь тесно сблизиться с братом Бернардино де Сигуэнсой, склонным рассматривать любой политический ход именно с позиции веры.

Но нельзя забывать, что в первую очередь он был все-таки политиком.

— Наш символ — крест, — произнес он наконец. — И если вы присмотритесь повнимательнее, то увидите, что любой крест похож на меч, острый и и опасный. А стало быть, мы будем пользоваться мечом до тех пор, пока будет необходимо, и воткнем его в землю, лишь когда последний язычник склонит голову перед Христом. Лишь тогда крест станет вечным символом мира.

Францисканец упорно не желал признавать, что мир — это дерево, чьи корни необходимо напоить кровью, чтобы оно дало достойные плоды, и по-прежнему пытался убедить своего давнишнего однокашника оставить в покое принцессу Анакаону и ее крошечное «королевство» Харагуа.

— Имейте в виду, — произнес он наконец, — что иногда мертвый враг может оказаться гораздо опаснее, чем живой.

Роды доньи Марианы Монтенегро оказались необычайно тяжелыми.

Прежде всего, ей было уже тридцать четыре года, а недавно перенесенная болезнь и бесконечные страдания, которые ей пришлось испытать в первые месяцы беременности, проведенные в ужасных застенках Инквизиции, тоже не пошли на пользу ее здоровью; и, наконец, тяжелое путешествие через горы и сельву жаркого влажного острова довершили дело.

Только лечение старого Яуко и неустанная забота, с которой за ней ухаживали Сьенфуэгос, Арайя и принцесса Анакаона, ни на минуту не оставляя в одиночестве, помогли ей выбраться из мучительного забытья. Однако вышла она из него столь изнуренной и ослабленной, что, когда наконец смогла подняться на ноги, от прежней гордой и решительной женщины осталась лишь тень.

Затем она впала в глубокую апатию, для которой Анакаона находила множество объяснений; однако же, когда депрессия затянулась сверх всякой меры, Сьенфуэгос начал не на шутку беспокоиться.

Глядя как эта прекрасная женщина, которую он помнил полной жизни и задора, превращается в изможденное, сгорбленное и совершенно потерянное создание, едва отвечающее на простейшие вопросы, он впадал в такое отчаяние, что в сравнении с этим вся его прошлая жизнь, насыщенная горькими и ужасными событиями, могла показаться сущими пустяками.

Казалось, злодейка-судьба по-прежнему преследовала его, отнимая счастье, вполне, по его мнению, заслуженное. Сьенфуэгос уже устал выбираться из ловушек судьбы, из которых прежде ему всегда удавалось ускользать. Теперь же он оказался лицом к лицу с самым трудным испытанием.

Нет в мире ничего более непостижимого, чем глубины человеческого разума, а потому стоит ли удивляться, что хитроумный козопас, привыкший с блеском управляться с самыми неразрешимыми, казалось бы, проблемами, оказался совершенно беспомощным, пытаясь проникнуть в мысли любимой женщины.

К счастью, новорожденный рос сильным и здоровым и как две капли воды походил на своего отца, хотя при этом унаследовал от матери огромные небесно-голубые глаза. Но, очевидно, отсутствие у нее молока, из-за чего пришлось взять кормилицу-индианку, сыграло не последнюю роль в том, что прекрасная немка вдруг вспомнила о своем возрасте и почувствовала себя чуть ли не старухой.

Не помогал даже пример Золотого Цветка, которая считала, что у нее самой еще достаточно сил, чтобы выкормить младшего сына; но при взгляде на упругое тело принцессы и ее бархатную кожу ни у кого не возникало даже мысли о том, что она уже стала бабушкой, тоже когда-то прошла через похожие муки.

В этом отношении Анакаона была полной противоположностью доньи Марианы.

Будучи значительно старше Ингрид, она по-прежнему оставалась столь прекрасной, что редкий мужчина не потерял бы голову при виде этой красоты, и вовсю пользовалась своим очарованием, чтобы удержать трон, который уже давно грозил раздавить ее своей тяжестью.

Принцесса была отважна, умна и воинственна; пожалуй, она была также единственным представителем своей расы, которому удалось добиться настоящего уважения у белокожих гордецов, вторгшихся на остров, и уж точно единственным ее представителем, решившим изучить язык и обычаи чужаков, чтобы использовать эти знания в борьбе с ними.

Она знала, что не следует ждать ничего хорошего от этих чужаков, чьи амбиции не знали границ. Она ненавидела их, как ненавидела любое зло, угрожавшее ее народу, но даже ненависть не мешала ей в глубине души восхищаться этими людьми, а в чем-то даже им подражать.

Она все еще любила отважного и гордого Алонсо де Охеду; любила столь же страстно, как ненавидела губернатора Овандо, как презирала всех тех, кто стыдливо отводил глаза при виде ее обнаженной груди, как любила донью Мариану, которая с первого дня знакомства стала ее верной подругой и советчицей.

Поэтому она без колебаний забросила все государственные дела своего крошечного королевства, которому с каждым днем все труднее было сдерживать натиск чужаков, прибывших из-за моря, чтобы помочь той, чья душа, несомненно, находилась на грани черной бездны небытия.

— Но почему? — допытывался встревоженный Сьенфуэгос. — Почему с ней это случилось — именно сейчас, когда все позади, а мы в безопасности?

— Возможно потому, что ее страдания были слишком долгими и невыносимыми, — ответила принцесса. — И сейчас, когда все кончилось, силы ей отказали.

Но настоящего ответа на этот вопрос не знала ни она, ни даже сама Ингрид. Во время прогулок по пляжу долгими вечерами Ингрид задумывалась о причинах необоримой апатии, что сковала ее ум и душу и теперь мешает ей быть счастливой рядом с человеком, которого она так любит.

Самое худшее в подобной апатии заключается в том, что человек не в состоянии с ней бороться, хотя и осознает, что лишь ему самому по силам это преодолеть, потому что в таком состоянии все его мысли застилает густой туман.

Прекрасная мечта, так долго лелеемая немкой, наконец-то сбылась: ведь теперь она родила ребенка от Сьенфуэгоса, и они вместе, но, как ни странно, именно рождение ребенка окончательно лишило ее всех прежних иллюзий. Страдания, пережитые ею в минуты, когда она давала начало новой жизни, отняли последние силы.

Она жила в райском месте, примерно в трех лигах от индейского поселения, в просторной высокой хижине, стоящей в устье крошечной речушки с кристально чистой водой, в окружении цветов и пальм; жила на земле, благословенной всеми богами, предлагавшей все мыслимые радости, каких даже сам Создатель не в силах был представить в дни сотворения мира.

Она жила вместе с любимым, со своим долгожданным сыном и еще двумя детьми, Арайей и Гаитике, которые всегда заботились о ней, предупреждая малейшие ее желания, а также с верным другом Бонифасио Кабрерой, который медленно поправлялся после злополучного путешествия через сельву.

Чего еще она могла желать?

День и ночь она вновь и вновь задавалась этим вопросом, не в силах найти ответа; и это еще глубже погружало ее в бездну депрессии, превращая проблему в замкнутый круг, из которого нет и не может быть выхода.

Она боролась с призраками, рождающимися даже не в глубинах ее памяти, а возникающими откуда-то из небытия, из той жуткой пустоты, что порой заполняет душу человека, терзая его чувством вины, пусть даже на самом деле он ни в чем не виноват.

Ужасная смерть капитана Леона де Луны, несомненно, оставила свой след в ее душе: ведь несмотря на страдания, причиненные ей бывшим мужем в последние годы, Ингрид не могла отрицать, что на самом деле это она его бросила и обрекла на душевные муки, что и привели в итоге к столь трагическому концу.

И, наконец, оставалась последняя проблема, на первый взгляд несущественная, однако для женщины столь чувствительной, как донья Мариана Монтенегро, необычайно важная. Несомненно, долгое пребывание в темнице, беременность и роды в зрелом возрасте, а также жестокая болезнь отразились на ее внешности, а ее возлюбленный Сьенфуэгос, будучи моложе ее более чем на восемь лет, превратился в истинного полубога, при виде которого у самых красивых девушек перехватывало дыхание.

Туземкам, привыкшим к мужчинам с темными глазами и ростом не более ста шестидесяти сантиметров, рыжий зеленоглазый гигант представлялся настоящим Аполлоном в земном воплощении, и хотя Ингрид не сомневалась в его верности, но видя, как девушки вьются вокруг него, стала не на шутку тревожиться.

Причем это была не обычная ревность к плеяде легкомысленных девиц, всегда готовых порезвиться с мужчиной на пляже или в кустах; это было жестокое осознание того, что как женщина она начала неотвратимо увядать, в то время как ее возлюбленный еще даже не достиг полного расцвета своей мужественности.

— Именно это всегда не давало мне покоя, — призналась она Анакаоне в одну из тех редких минут откровенности, когда решилась наконец поведать подруге о себе и своих проблемах. — Разница в возрасте, мысли о ней — эта угроза всегда дремала в глубине моей души, отчаянно рвалась наружу, а я эгоистично подавляла эти мысли, загоняла обратно. И вот сейчас они превратились в зловонную гнилую розу, и я больше не могу закрывать на это глаза.

— Но он же тебя любит, — прошептала принцесса. — Любит сильнее жизни.

— Я знаю, — согласилась немка. — Но порой чувства и зов природы идут разными путями.

— Я тебя не понимаю.

— Я думаю, ты сможешь понять, — ответила Ингрид. — Для этого ты достаточна красива и опытна. Ведь признайся, ты все еще любишь Алонсо де Охеду, однако это нисколько не мешает тебе проводить ночи с воинами из твоей охраны.

— Охеда далеко. А ты — здесь.

— В каком-то смысле я нахожусь столь же далеко, как и Охеда.

— И где же?

— Не знаю, — с горечью ответила донья Мариана. — Я пыталась понять, где витает моя душа, но так и не смогла.

— Вы, христиане, такие странные... — заметила принцесса.

Ингрид промолчала в ответ, не желая объяснять, что дело вовсе не в религии, расе или культуре, это нечто более глубокое: как если бы она, проснувшись, вдруг обнаружила, что время безвозвратно уходит, утекает, как песок сквозь пальцы.

Ее счастье длилось лишь мгновение; едва она нашла Сьенфуэгоса, как ее заточили в тюрьму; и пусть теперь она на свободе, но чей-то грозный голос, поселившийся в душе, громко вещал, что все подходит к концу.

Днем, сидя на крыльце, Ингрид часто наблюдала, как Сьенфуэгос играет с детьми, а долгими бессонными ночами, лежа рядом с ним, подолгу смотрела на спящего возлюбленного, любуясь его божественной красотой, его словно изваял великий скульптор. И даже зная, что это прекрасное тело безраздельно принадлежит ей одной, точно так же она знала, что не вправе его коснуться, поскольку даже самая обычная ласка отчего-то казалась ей святотатством, грехом, совершенно недопустимым для стареющей женщины.

Ингрид любила смотреть на спящего возлюбленного, когда первые лучи рассвета озаряли его тело, словно срывая с него все покровы один за другим, пока он не представал полностью обнаженным; и тогда она в восхищении вспоминала те далекие дни, когда они предавались любви на берегу маленькой лагуны, хотя даже в те времена она не решалась протянуть руку и коснуться гладкой кожи и тех мускулов, что дарили поистине райское блаженство.

И эти воспоминания были невыразимо прекрасны, потому что Ингрид представляла свое тело — упругое и сияющее, охваченное дрожью восторга — и невыразимая боль закрадывалась в душу, стоило вспомнить, что теперь ее тело уже не столь привлекательно, как в те далекие дни, и прежняя красота увяла.

Увы, кожа ее была уже не та, а тело уже не столь совершенно, как и бедра, и ноги, которыми она по ночам обнимала возлюбленного. Да и не было в ней теперь ни прежней страсти, ни жара, ни восторга в минуты наслаждения.

Ее часто охватывало чувство, что она предлагает стекляшки по цене алмазов и некоторым образом обманывает возлюбленного.

Ее груди уже не столь упруги, как раньше, а на лице появились глубокие морщины; но более всего Ингрид угнетали не морщины и не дряблость тела, а то, что не осталось в ней прежнего задора и жизнелюбия.

Она так любила Сьенфуэгоса, что хотела предложить ему только самое лучшее, но прекрасно знала, что сама она — уже не самая прекрасная женщина. Ей так хотелось, чтобы он получал то же удовольствие, что и когда-то в лагуне, и она ненавидела себя за то, что не могла отдаваться ему, как много лет назад. Возможно, именно это погружало ее в глубины депрессии.

Канарец же был терпелив и сдержан, надеясь, что когда-нибудь любимая, в которой он по-прежнему не находил недостатков, ответит на его ласки с прежней страстью, хотя в иные ночи чувствовал себя отвергнутым, словно та нежная и глубокая пещера, в которой он мечтал навсегда поселиться, не была уже его единственным убежищем.

Вечный странник мечтал вернуться к Ингрид и найти желанные тепло и умиротворение, но они там его уже не ждали.

Для него не существовало других женщин, он жил страстью к той, прежней Ингрид, и по опыту знал, что никто не даст ему и сотой доли того счастья, что он познал с ней.

Он не видел ни морщин на ее лице, ни потерявшей упругость груди, ни огрубевшей кожи. Сьенфуэгос видел лишь тот неповторимый образ и глаза цвета вод Карибского моря у необитаемого кораллового острова.

Он решил просто подождать, когда Ингрид поправится, а тем временем «Чудо» вернется из Испании, поскольку хотя время, данное им губернатором Овандо на то, чтобы покинуть остров под угрозой повешения, уже вышло, Сьенфуэгос радовался, что корабль до сих пор не появился, считая, что сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы отправиться на поиски места для новой колонии подальше от Эспаньолы.

Было очевидно, что люди губернатора никогда не найдут их в сердце Харагуа, а значит это хорошее место, чтобы дождаться, пока немка вновь станет прежней решительной женщиной, на которую можно положиться.

Старый Яуко готовил для нее отвар из каких-то грибов, который, казалось, ненадолго возвращал ее к жизни, но Сьенфуэгос, как и Бонифасио Кабрера, считал, что такое лечение не может пойти ей на пользу.

— Она живет как в тумане, — жаловался Сьенфуэгос. — И рано или поздно настанет время, когда она больше не сможет обходиться без этой гадости.

— Дай ей время прийти в себя, — посоветовал друг.

— Это вопрос не времени, а силы воли, — возразил Сьенфуэгос. — И я боюсь, что снадобье, которое дает ей Яуко, как раз подавляет волю. Я должен заставить ее очнуться, но не знаю, как это сделать.

— Тогда попробуй ее обмануть.

— Что-что?

— Попробуй ее обмануть, — спокойно повторил хромой. — Заставь ее поверить, будто ты спишь с другой. Тогда она испугается, что может тебя потерять, и глядишь, очнется.

— Или окончательно уйдет в себя, — заметил Сьенфуэгос. — Порой мне кажется, что именно этого она и ждет каждую минуту: когда же я дам ей понять, что больше не люблю ее, что она не будоражит моих чувств как прежде. Но это не так.

— Странное у вас сложилось положение, — заметил Бонифасио Кабрера. — Два человека любят друг друга, и именно поэтому не могут быть счастливы. Я думал, в жизни больше здравого смысла.

— Это не моя вина.

— Никто тебя и не винит, — заверил Бонифасио. — Но и ты не должен винить ее. Порой, когда вы вместе, ты выглядишь ее сыном, и она это видит.

— И что я могу с этим поделать?

— Боюсь, что ничего.

Однако кое-что канарец все же сделал: на следующий день, войдя в хижину, он с удивлением увидел, как Ингрид смотрится в серебряное зеркальце, которое всегда носила с собой. Сьенфуэгос в сердцах выхватил зеркало у нее из рук и выбросил его из окна в море.

— Кончай уже выискивать у себя морщины и седину! — выкрикнул он в ярости. — И перестань пялиться в зеркало. Единственное зеркало, которое скажет тебе правду — это я, и ты такова, какой я тебя вижу.

— А как я смогу узнать, какой ты меня видишь, если у меня нет больше зеркала? Ведь только оно скажет мне правду.

— Правду? — удивился канарец. — Какую правду? Какую правду может сказать полированный кусок металла, не способный думать и чувствовать? Или правда заключается в том, что ты хочешь в нем увидеть?

— Это единственная правда, которая существует на свете. Ведь всем известно, что зеркала не лгут.

— Кто тебе сказал такую чушь? — удивился Сьенфуэгос. В зеркале все отражается справа налево и слева направо. И это — первая его ложь.

— А вторая?

— А вторая — в том, что оно пытается убедить нас, будто бы плоское изображение — это человек. Оно может показать тебе каждую морщинку и каждую сединку, но даже понятия не имеет, что каждая твоя морщинка имеет свою историю, а каждый седой волос появился по моей вине.

Он помолчал, затем протянул руку и погладил Ингрид по щеке.

— Но я знаю, что для меня каждая твоя морщинка и сединка дороже, чем весь мир, и сейчас я люблю тебя еще сильнее, чем в те времена, когда их не было. Прежде ты была просто очень красивой девушкой; теперь ты — женщина, которую я люблю больше всего на свете.

— Вот же медовые речи! — улыбнулась Ингрид. — Подумать только, когда я влюбилась в тебя, я совсем тебя не понимала!..

— Рад это слышать, — канарец присел рядом и заглянул в ее огромные глаза. — Но есть кое-что еще, о чем ты никогда не должна забывать, — добавил он. — Видишь ли, наша с тобой любовь с самого начала повлекла за собой столько боли, мук и смертей, что мы никак не можем допустить, чтобы все эти страдания и гибель стольких людей оказались напрасными.

— Не знаю, правильно ли я тебя поняла.

— Думаю, что поняла. Если в тот день, когда мы впервые встретились, мы бы не отдались друг другу, я бы сейчас по-прежнему пас коз на Гомере, а ты по-прежнему была бы богатой и знатной виконтессой де Тегисе. Но зато мне бы не пришлось десять лет скитаться по неизведанным землям, терпеть невзгоды и лишения, а твой муж и остальные несчастные, которых я вынужден был убить, сейчас были бы живы, — он взял ее за руки и поцеловал обе ладони с бесконечной нежностью, после чего шепотом добавил: — Неужели ты готова перечеркнуть все это из-за такого пустяка, как то, что ты больше не чувствуешь себя такой же молодой, как раньше. Меня прямо-таки поражает подобная жестокость столь чувствительной женщины, как ты.

Эти слова совершили настоящее чудо там, где оказались бессильны и отвары Яуко, и советы Анакаоны, и увещевания Бонифасио Кабреры: после этого разговора немка начала оживать, постепенно снова превращаясь в ту восхитительную женщину, какой была всегда.

Она попросила Гаитике, который плавал и нырял, как рыба, найти и достать утопленное зеркало, но теперь она уже не пыталась высмотреть в нем новые морщинки и сединки, а пользовалась им лишь для того, чтобы стать еще красивее в глазах человека, доказавшего свою бесконечную к ней любовь.

В это самое время до них дошли тревожные новости, что губернатор Овандо прибыл с дружеским визитом в сопровождении всей своей свиты.

— Но почему? — не унимался Сьенфуэгос. — Зачем человеку, у которого хватает собственных проблем в Санто-Доминго, вдруг понадобилось проделать столь долгий и нелегкий путь?

— Возможно, он привез ответ на мое письмо королеве? — предположила Анакаона.

— Испания слишком далеко, — покачал головой канарец. — Это письмо просто не успело бы добраться до Испании и вернуться назад, не говоря уже о том, как долго читают письма при дворе.

— Тогда, возможно, он просто хочет поближе со мной познакомиться? — лукаво заметила принцесса. — В конце концов, он тоже мужчина.

— Но не такой мужчина, — покачал головой Сьенфуэгос. — Овандо прежде всего — губернатор, затем — священник, и только потом — мужчина, да и то самый холодный из всех, кого я знаю. Нельзя ему верить!

— Дорогой мой друг! — принцесса вновь лукаво улыбнулась. — Я перестала доверять испанцам в тот самый день, когда Алонсо де Охеда втащил Каноабо на своего коня и увез на глазах у его воинов, — она тряхнула роскошной гривой угольно-черных волос и задумчиво уставилась в потолок, вспоминая особенно яркие моменты своей жизни. — И я хорошо — слишком хорошо! — знала Бартоломео Колумба — самого лживого человека, чья нога когда-либо ступала на этот остров. И Франсиско Рольдана я тоже хорошо знала. И многих других, совершивших столько пакостей и измен, что мне не хватило бы многих недель, чтобы их перечислить. Успокойтесь, друг мой! — закончила она. — Овандо ничем не сможет повредить мне здесь, в самом сердце Харагуа. Я устрою ему роскошный прием, но не спущу с него глаз, будьте уверены.

Канарец и рад был бы принять доводы Золотого Цветка, но давно уже убедился на собственном опыте, что люди вроде брата Николаса де Овандо ничего не делают просто так, и уж тем более не пускаются без причины в изнурительное путешествие через горы и болота, наполненные душными испарениями, навстречу ордам голых дикарей, от которых никогда не знаешь, чего ждать.

Поэтому Сьенфуэгос решил принять собственные меры предосторожности и отвезти в укромную бухту на соседнем острове Гонав запас провизии и прочие необходимые вещи, которые могут пригодиться, если положение станет совсем скверным.

— Овандо сказал, что повесит нас, если мы попадемся ему на Эспаньоле, однако ничего не говорил о Гонаве, хоть его и видно с берега, — сказал он Бонифасио Кабрере. — Думаю, он даже не знает о существовании этого острова.

— Овандо повесит тебя в любом случае, где бы на тебя ни наткнулся, если ему придет в голову такая блажь, — убежденно заметил его друг. — И наоборот, он может не тронуть тебя и пальцем, даже если застанет тебя в заведении Леонор Бандерас, если будет в это время в добром расположении духа. Хорошо быть губернатором: можешь делать все, что захочешь, и ни перед кем не отчитываться.

Это действительно было так, и Сьенфуэгос прекрасно это знал. Монархия устанавливала удобные ей правила, и подданным не оставалось ничего другого, как подчиняться, сколь бы несправедливыми ни казались эти решения. А поскольку на западном берегу Сумеречного океана корону представлял Овандо, то любой его приказ или каприз являлся законом, против которого никто не смел возражать.

Таким образом, пусть Гонав и не был абсолютно безопасным местом, но все же скалистый остров являл собой настолько неприступное убежище, что даже целой армии губернатора едва бы удалось выцарапать из него нескольких беглецов.

Зато с этого острова издали можно было увидеть приближение любого корабля — в том числе и «Чуда», и запросто переправиться на простом каноэ.

Итак, убедившись, что его семья в безопасности, Сьенфуэгос занялся тем, что ему удавалось лучше всего: стал ждать.

Он устроил свой лагерь на северо-восточном склоне горы с видом на индейское поселение, откуда два дня спустя наблюдал за приездом губернатора и его свиты, которая частью прибыла пешком, а частью — на кораблях, которые оставили у южной оконечности острова, чтобы совершить недолгое и приятное путешествие до столицы Харагуа.

По всей видимости, сам Овандо, чья неприязнь к морю была общеизвестна и, кстати, весьма типична для кастильского священника тех времен, в конце концов решил, что его въезд в последнее независимое королевство на Эспаньоле будет выглядеть гораздо эффектнее, если он появится на богато разукрашенном коне, в окружении своих отважных офицеров, чем если вылезет у всех на глазах из какой-нибудь утлой посудины, зеленый от морской болезни, шатаясь, как пьяный.

Под бой тамбуринов и воодушевленное ржание скакунов кортеж губернатора торжественно ступил на берег. Первым делом Сьенфуэгос обратил внимание на то, что свиту Овандо составляли почти исключительно вооруженные солдаты, а священников почти не было, если не считать брата Бернардино де Сигуэнсы, состоявшего при губернаторе чем-то вроде секретаря или писаря.

— Странно, однако, что губернатора не сопровождает ни один из сорока старейшин Санто-Доминго, — пробормотал Сьенфуэгос. — Это больше похоже на карательную экспедицию, чем на дружественный визит.

Ему захотелось вновь предупредить принцессу, чтобы она не доверяла пришельцам, но, увидев, как из граничащей с пляжем пальмовой рощи появились десятки воинов Харагуа с бесстрастными лицами и моментально построились в каре, он почувствовал себя несколько спокойнее.

Губернатор чуть не потерял дар речи, когда перед ним предстала принцесса Золотой Цветок. Двадцать красивых полуобнаженных девушек в юбках из листьев несли на плечах огромный трон, на котором восседала все еще прекрасная королева Харагуа, чьи дерзко торчащие соски, казалось, бросали вызов всем законам гравитации, глядя прямо вверх, на единственное облако, плывущее в небе.

Окрестности огласились боем индейских барабанов, заглушавших испанские тамбурины, а губернатор и королева внезапно показались Сьенфуэгосу скорее двумя гордыми павлинами, распускающими перья друг перед другом, нежели разумными людьми, которые встретились, чтобы заключить договор о мире.

Он прямо-таки чувствовал, как растет напряжение между Овандо и Анакаоной; казалось, оба правителя выжидали, когда другой сделает первый шаг навстречу, явив, таким образом, свое почтение и уважение; но, как первый не желал сойти с коня, так и вторая не соизволила спуститься со своего трона. И неизвестно, сколько бы еще длилось это гнетущее молчание, но тут конь губернатора начал нервно переступать, встревоженный яростным шипением ручного оцелота, сидевшего у ног Золотого Цветка, словно здоровенный домашний кот.

Вскоре большая часть знатных гостей скрылась в главной хижине, и Сьенфуэгос вновь увидел жалкую фигурку брата Бернардино де Сигуэнсы, о котором все, казалось, совершенно забыли. Монашек предпочел удалиться к дальнему краю пляжа, где присел на ствол поваленного дерева и принялся что-то бормотать себе под нос, перебирая четки и глядя на солнце, медленно опускающееся в море, похожее на оливковое масло.

Вот тогда-то Сьенфуэгоса и осенило.

Пока над морем пылал роскошный закат Харагуа, он обдумывал свой план; когда же землю окутали сумерки, зловонный францисканец медленно направился в селение, чтобы узнать, в какой хижине его поселили.

Едва стемнело, Сьенфуэгос отправился на поиски Бонифасио Кабреры, чтобы рассказать ему о своей идее.

— Надо же до такого додуматься! — воскликнул хромой, не в силах сдержать улыбку. — Слушай, твою дурную голову когда-нибудь перестанут посещать подобные идеи?

— Боюсь, что нет. Так ты мне поможешь?

— Конечно.

И на рассвете следующего дня Бонифасио Кабрера вошел в хижину, отведенную монаху, и, легонько коснувшись его плеча, выпалил единым духом, едва тот успел открыть глаза:

— Умоляю вас, святой отец, пойдемте скорее! Один добрый христианин оказался на пороге смерти и нуждается в совершении священных обрядов.

Как и следовало ожидать, коротышка-монах, даже не помолившись, без возражений направился вслед за хромым, который повел его запутанными лесными тропами, и спустя полчаса монах столкнулся нос к носу со своим старым знакомым, канарцем Сьенфуэгосом.

— Помоги мне Боже! — ужаснулся брат Бернардино. — Снова вы?

— Да, это я, падре, — улыбнулся канарец. — И я рад вас видеть.

— А вот я вас — нет! — в ярости прорычал тот. — Вы — последний человек на свете, с которым я захотел бы иметь дело.

— Никогда бы не подумал, что человек вроде вас может так злиться, — весело ответил канарец. — В конце концов, я не сделал ничего предосудительного.

— Так значит, вы считаете, что нет ничего предосудительного в глумлении над святым таинством исповеди? — вскричал монах. — Вы использовали в личных целях то, что предназначено совсем для иного.

— Я признаю, что поступил нехорошо, и прошу у вас прощения, — несомненно, Сьенфуэгос искренне желал помириться с этим человеком, который казался ему весьма симпатичным, несмотря на зловоние, вынуждавшее держаться как можно дальше от его подмышек. — Прошу вас, забудьте об этом, мне очень нужна ваша помощь.

— Я здесь не для того, чтобы помогать вам, я должен соборовать умирающего, — проворчал священник. — Проводите меня к нему.

— Минуточку! — Бонифасио Кабрера в комично-пафосном жесте протестующе поднял вверх палец. — Я не сказал: «умирает», я сказал: «находится на пороге смерти».

— А разве это не то же самое? — удивился брат Бернардино.

— Разумеется, нет, — ответил Сьенфуэгос. — Мне действительно грозит смерть, поскольку, если я попаду в руки Овандо, меня повесят, но это не значит, что я лежу на смертном одре.

— Так это снова один из ваших чертовых трюков! — монашек яростно сглотнул сопли, рискуя в них захлебнуться. — В таком случае, какое из святых таинств вы имели в виду? О каком таинстве вы говорите?

— Обо всех, — просто ответил тот.

— Обо всех? — изумился монах.

— Разумеется. Я хочу, чтобы вы меня крестили, исповедали, причастили и, наконец, обвенчали с вашей бывшей узницей, доньей Марианой Монтенегро. А уж после этого можете меня заодно и соборовать, как собирались, ибо, если меня поймают люди губернатора, то немедленно повесят.

— О, святой благословенный Иуда!

— Ах, оставьте ваши излияния, иначе мы никогда не закончим!

— Вы бессовестный ублюдок. Так вы хотите сказать, что даже не крещены?

— Когда-то давно я сам себя окрестил, но это ведь не считается? Или все же считается?

— Даже не знаю, что и сказать, — задумался монах. — Мне кажется, это зависит от обстоятельств.

К этому времени священник уже успел взять себя в руки и теперь во все глаза смотрел на рыжеволосого гиганта, которым в глубине души искренне восхищался как творением Бога.

— Но, по-моему, гораздо важнее то, что вы пришли ко мне на исповедь, не будучи крещеным, и ничего не сказали об этом.

— Разве это так важно? — спросил канарец. — Неужели вы откажете в исповеди язычнику, если он попросит?

— Сначала я должен буду его крестить. Ибо тот, кто не принадлежит к вере Христовой, не может воспользоваться ее дарами.

— Допустим, — согласился тот. — Но что было, то было, и теперь неважно, сохраните ли вы тайну моей исповеди. Овандо в любом случае прикажет меня повесить — уже за одно то, что я ослушался его приказа, — он посмотрел собеседнику прямо в глаза. — Итак, вы выполните мою просьбу?

— Мне нужно подумать, — ответил монах.

— Сразу предупреждаю, что крестить вам придется не только меня, но и моих детей. А кроме того, вам предстоит спасти бессмертную душу доньи Марианы Монтенегро, которая живет во грехе и стремится освятить наш союз. Неужели вы готовы погубить четыре души только лишь потому, что на меня злитесь?

— Я гляжу, вы все тот же чертов смутьян! — яростно сплюнул де Сигуэнса. — Ей-богу, никогда не встречал столь дьявольски изощренного ума. Где сейчас ваши дети?

— Не так далеко: примерно в часе езды отсюда.

— Доставьте меня к ним. Но клянусь, если окажется, что под предлогом крещения вы втянули меня в какую-нибудь очередную гадость, я отлучу вас от церкви.

И они отправились в путь — впереди Сьенфуэгос, за ним — Бонифасио Кабрера с довольной улыбкой на лице, и позади — священник, бормочущий сквозь зубы невнятные ругательства. Однако его возмущению поистине не было предела, когда Сьенфуэгос остановился на берегу ручья и, порывшись в котомке, извлек из нее большой кусок простого мыла и без всякого почтения заявил:

— А сейчас вам не мешало бы помыться.

— Что вы сказали? — в ярости воскликнул де Сигуэнса, решив, что ослышался.

— Я сказал лишь то, что, если вы намерены продолжать миссию по спасению душ, придется избавиться от грязи и дурного запаха, который источает ваше тело. Неужели вам до сих пор никто не говорил, что от вас смердит за двадцать шагов?

— Слишком частое мытье толкает ко греху.

— А его отсутствие может заменить любую епитимью. Если вы считаете, что от вас исходит тот самый пресловутый «дух святости», думаю, вы заблуждаетесь. От вас несет чесноком и потными ногами.

— Вы оскорбляете мое достоинство!

— А вы — мое обоняние. Что делать с вашим достоинством — не знаю, но от дурного запаха отлично помогают вода и мыло, так что — за дело!

— Ни слова больше!

— Я вам обещаю, что выйдете вы отсюда чистым, как стеклышко, даже если для этого потребуется целый день, так что не вынуждайте меня раздевать вас силой.

— Вы не посмеете!

— Не посмею? — удивился Сьенфуэгос. — Право, падре, я думал, вы меня лучше знаете!

Он поднял его за шиворот, словно мешок с мукой, и швырнул в воду, после чего принялся яростно намыливать, оттирая свободной рукой слой грязи толщиной в несколько миллиметров.

— Пустите меня! — вопила в истерике несчастная жертва воды и мыла, охваченная гневом, который вот-вот грозил закончиться апоплексическим ударом. — Пустите меня немедленно!

Но Сьенфуэгос, казалось, совершенно оглох. Затащив монаха на середину реки, где вода доходила ему до груди, он быстрым движением разорвал ветхую рясу, и течение тут же унесло ее прочь.

— О, пресвятой Иоанн Креститель! — чуть не плакал бедный францисканец. — Что же я теперь надену?

— Чистую одежду — разумеется, после того как вымоетесь, — пообещал мучитель. — Хотя, если желаете, можете ходить нагишом.

Видимо, перспектива ходить нагишом совершенно не устраивала брата Бернардино де Сигуэнсу, поскольку он без лишних слов взял мыло и принялся яростно тереть себя.

Да, стоило полюбоваться на это зрелище, как тело монаха постепенно меняет цвет, как прозрачные воды становятся мутными от смываемой грязи, много лет покрывавшей несчастного монаха, который, видимо, рассудил, что если уж взялся за какое-то дело, то должен сделать его как следует; а быть может, его грела мысль о том, что эта помывка будет последней на ближайшие десять лет, как стала, видимо, первой в текущем столетии.

Затем он вышел из реки, стыдливо прикрываясь руками — тощий, сморщенной, белый и дрожащий от холода, вызывая одновременно смех и жалость. Трудно представить человека, который выглядел бы более беспомощным.

Довольный Сьенфуэгос вновь раскрыл котомку и вручил монаху белоснежную рясу, при виде которой бедняга пришел в ужас.

— Белое? — воскликнул он, словно увидел самого дьявола. — Вы и впрямь думаете, что я надену белую рясу?

— Чем вам не нравится белое?

— Я в этом буду похож на доминиканца.

— Ах, бросьте, святой отец! Лучше быть чистым доминиканцем, чем вонючим францисканцем. Не думаю, что для Бога так важен цвет ваших одеяний; для него важно, что у вас в душе, а я уверен, что ваша душа столь же чиста, как чисто теперь ваше тело.

Час спустя они добрались до хижины Сьенфуэгоса, и донья Мариана с трудом узнала в этом маленьком человечке, сверкающем чистотой и одетом в слишком просторную для него рясу, того самого ужасного инквизитора, что так упорно допрашивал ее в подземельях крепости Санто-Доминго.

— Это и в самом деле вы? — спросила она, не веря своим глазам. — Тот самый брат Бернардино де Сигуэнса?..

— Увы, боюсь, что от прежнего брата Бернардино мало что осталось, — вздохнул тот. — К тому же по милости этого зверя я теперь наверняка подхвачу простуду, а мне бы не хотелось окончить жизнь на земле язычников.

Словно в подтверждение своих слов, он громко чихнул, затем высморкался и, поковыряв в носу, добавил совершенно другим тоном:

— Если хотите знать правду, то мне здесь нравится, несмотря даже на мытье, — признался он. — И я рад видеть вас на свободе, в окружении близких.

— Так значит, вы не собираетесь сжигать меня на костре как ведьму? — спросила немка.

— Вы же сами знаете, что я никогда и не собирался этого делать, — ответил монах. — Это было самое тяжкое дело, какое мне когда-либо поручали, зато теперь я просто счастлив, несмотря даже на это доминиканское облачение, — он улыбнулся. — Я не создан быть инквизитором, теперь я точно в этом уверен.

— Я это знаю, но не могу понять, какого черта вы делаете в свите губернатора?

— Я один из ближайших его советников.

— Вы? — поразился Сьенфуэгос. — Кто бы мог подумать! И какие же советы вы ему даете?

— Те, что позволяют мои знания и совесть, — слегка обиженно ответил монах. — Но не думаю, что вас так уж это беспокоит. Гораздо важнее закончить то дело, ради которого я и пришел сюда. Так что давайте займемся крестинами, а заодно проведем и свадьбу.

— Свадьбу? — удивилась донья Мариана Монтенегро. — О какой свадьбе вы говорите?

— О нашей, разумеется, — ответил Сьенфуэгос, немного озадаченный этим вопросом.

— О нашей? — переспросила она столь же удивленным тоном. — Насколько я помню, мы ничего не говорили о свадьбе.

— Возможно, и не говорили, — согласился канарец. — Но у нас ребенок, мы любим друг друга, ты теперь вдова, я не женат. Самое время пожениться. Или ты не согласна?

— Однажды я уже была замужем, — горько призналась Ингрид. — И не была такой уж хорошей женой. Зачем же мне теперь снова совершать ту же ошибку, если у нас с тобой все так хорошо?

— Не так все у нас и хорошо, — возразил обеспокоенный Сьенфуэгос, который уже начал догадываться, куда клонит Ингрид. — Мы живем во грехе.

— О каком грехе ты говоришь, ты ведь даже не католик? — сурово ответила она. — С каких это пор тебя беспокоят подобные вещи?

— Вот с этой самой минуты, — ответил он. — С минуты на минуту меня должны окрестить, и я отныне намерен стать добрым католиком, а потому не желаю жить во грехе. — Он помолчал, стараясь взять себя в руки, а потом, махнув рукой в сторону на брата Бернардино, смущенно наблюдавшего за этой сценой, добавил: — Всю жизнь ты мечтала выйти за меня замуж, и вот теперь у нас есть человек, готовый провести брачную церемонию без долгих проволочек. Так с чего теперь, черт возьми, такие перемены?

— Мне это не кажется хорошей идеей.

— Значит, тебе кажется хорошей идеей то, что наш сын будет расти бастардом?

— Нет, конечно, — согласилась Ингрид, явно обескураженная. — Я вовсе не хочу, чтобы мой сын был бастардом, но почему ради этого мы должны делать то, чего делать не хотим?

— Я этого хочу. Именно этого я хочу больше всего на свете. И всегда этого хотел. Почему же ты этого не хочешь?

— Ах, перестань! — чуть не расплакалась донья Мариана. — Ты же сам прекрасно знаешь почему!

— Нет, не знаю, — сурово и твердо заявил Сьенфуэгос. — Объясни мне, пожалуйста.

— Глядя на нас, люди могут решить, будто я твоя мать, — призналась она наконец.

— И поэтому ты считаешь, что я недостоин быть твоим мужем?

— Что за бред — жениться! Гораздо уместнее здесь было бы усыновление, чем свадьба.

— Это самая гадкая вещь, какую я когда-либо слышал от тебя, — произнес Сьенфуэгос. — Измерять любовь разницей в возрасте — все равно, что судить об уме человека по его росту.

— Согласен с вами, — вмешался брат Бернардино. — Это настоящая глупость, недостойная умной женщины, дочь моя. Там, в крепости, вы мне казались умнее.

— Вам этого не понять, святой отец, — перебила его немка. — Вы даже не представляете, что происходит.

— Я-то как раз представляю, — спокойно ответил тот. — Слава Богу, не вчера родился. Сказать по правде, мне больше лет, чем вам обоим вместе взятым. — Он с нежностью посмотрел на свою бывшую узницу, потом взял ее руку сжал, чтобы приободрить. — И я хорошо понимаю, что с тобой происходит, — добавил он. — Понимаю, что он моложе, а ты пережила ужасные минуты, которые оставили свой след. Но поверь, мне не понадобилось много времени, чтобы понять: этот человек любит тебя больше всего на свете. Он многократно рисковал жизнью ради тебя, и я уверен, что не мыслит своей жизни без тебя. Так что забудь об этих женских глупостях и выходи за него замуж!

— А что будет, когда я стану старухой, а он будет по-прежнему молод и хорош, как сейчас?

— Ты думаешь о тех временах, когда станешь старухой, — францисканец шмыгнул носом — от этой привычки его не смогло отучить даже мытье. — Так почему бы тебе не пойти дальше и не поразмышлять о тех далеких временах, когда ты станешь трупом? Никогда не мог понять, почему женщин гораздо больше беспокоит то, что случится в грядущие времена, чем то, что происходит сейчас? Думаю, именно в этом и кроется ваша неспособность совершить хоть что-нибудь путное. Если бы, например, перед вами стояла задача построить храм, вы бы тут же задумались о тех временах, когда он рухнет, пусть даже до этой минуты он и простоит долгие века, — он снова сжал ее руку. — Ответь мне на один вопрос, только честно, — попросил он. — Ты любишь этого человека?

— Разумеется, люблю!

— А ты любишь или не любишь эту женщину? — спросил он, обращаясь к канарцу.

— Больше жизни.

— В таком случае объявляю вас мужем и женой, — произнес монах, осеняя их крестом. — Дело сделано, и говорить больше не о чем.

— Но как же... — растерялась донья Мариана. — Вы хотите сказать, что теперь мы женаты?

Де Сигуэнса кивнул:

— Пока смерть не разлучит вас.

— Но это невозможно! — возмутилась она. — Вот так сразу?..

— Если хочешь, могу прочитать «Отче наш», но это несущественно. Под угрозой смерти церемонию допустимо сократить.

— И кому же, по-вашему, грозит смерть?

— Вам, — ответил он. — Если попадетесь в руки Овандо, вас повесят.

— И все же я боюсь, что это неправильно, — не уступала донья Мариана, считавшая, что даже самая скромная брачная церемония должна быть все-таки более торжественной. — Вы уверены, что этот брак действителен?

— Для меня — безусловно, — ответил монах. — И для вашего мужа тоже. А поскольку из нас троих для двоих он действителен, все остальное не имеет значения.

— Да вы надо мной смеетесь!

— Никоим образом, дочь моя, никоим образом, — спокойно ответил тот. — Уж если какой-нибудь епископ может признать недействительным брак, в котором родилось пятеро детей, то почему простой монах не может объявить действительным другой брак — пусть даже без надлежащей помпы? Кстати говоря, нередки случаи, когда священник венчает одновременно десятки пар, даже не спрашивая их имена.

Ингрид Грасс подобное объяснение не вполне удовлетворило, однако ей и самой хотелось, чтобы их брак был действителен, поскольку, как бы она ни возражала против свадьбы, в глубине души она по-прежнему мечтала соединиться узами брака с человеком, которого прождала большую часть своей жизни.

Многие влюбленные пары мечтают состариться вместе, но им претит сама мысль о том, что их любимый может состариться; человеку легче даже примириться с мыслью о собственной неизбежной старости, чем о том, что когда-нибудь состарится их любимый или любимая.

Зачастую даже мысль о собственной старости ненавистна людям потому, что это причинит боль любимому человеку, поскольку они понимают, что любимый чувствует то же самое.

Поистине, старость — это состояние души; она может быть терпимой или невыносимой, в зависимости от обстоятельств; но вот с чем действительно бывает трудно примириться — так это с долгим периодом медленного увядания, ведущим к старости.

Донье Мариане Монтенегро скоро должно было исполниться тридцать пять лет — и это в эпоху, когда средняя продолжительность жизни женщины составляла чуть более полувека; и теперь она уже страдала от всех тех воображаемых бедствий, сопровождающих человека на последнем этапе жизни, хотя только что произвела на свет ребенка.

А быть может, именно рождение столь долгожданного ребенка уже само по себе наводило ее на мысли о том, что собственная жизнь близится к концу.

Как бы то ни было, ей было тяжело смириться с бременем лет, все сильнее давившим на плечи, и хотя порой легкий бриз воспоминаний возвращал ее в те счастливые времена, в глубине души Ингрид знала, что тоска и горечь об ушедшей молодости будут теперь сопровождать ее до самой могилы.

Сьенфуэгос понимал ее чувства, но, как бы то ни было, продолжал оставаться истинным Геркулесом в самом расцвете сил и ничего не мог с этим поделать.

Таким образом, эта столь неожиданная свадьба казалась какой-то неправильной, но при этом куда гораздо нужнее мужчине, чем женщине, хотя обычно бывает наоборот. Тем не менее, любой беспристрастный наблюдатель должен был признать, что любовь Сьенфуэгоса к Ингрид была столь искренней и глубокой, что смогла бы преодолеть любые преграды судьбы.

Он был счастлив, что наконец крестился, и счастье продолжалось бы еще долго, но тут неожиданно прибежал индейский мальчик и принес печальную весть, что Овандо и его люди захватили в плен принцессу Анакаону.

— Как это случилось? — нетерпеливо спросил канарец.

— Она устроила большой праздник; Золотой Цветок читала им самые красивые стихи и пела песни до поздней ночи. Испанцы казались спокойными и вполне довольными, но потом Овандо подал знак, и его люди подожгли большой дом и перерезали безоружных воинов, а восемь или десять человек набросились на Анакаону и заковали ее в цепи.

— Я же ей говорил! — в ярости воскликнул Сьенфуэгос. — Сколько раз я ее предупреждал! Этим проклятым испанцам нельзя доверять!

— Ты тоже испанец, — напомнил брат Бернардино, который казался еще более ошеломленным.

— Я не считаю себя испанцем, — прорычал оскорбленный Сьенфуэгос. — Канарцем, гомерцем, гуанче — кем угодно, только не испанцем! Я не желаю иметь ничего общего с людьми, способными предать женщину, которая принимала их как друзей.

— Мы должны помочь ей, — вмешалась Ингрид. — Нужно постараться убедить Овандо, что он совершает ошибку. Она всего лишь хочет мира.

— Забудьте об этом! — с горечью бросил монах. — Я тоже пытался его отговорить, но без толку. А сейчас, когда он добрался сюда и захватил ее в плен, это еще бесполезней. Он ее повесит.

— Он не посмеет!

— Овандо — посмеет, — мрачно произнес францисканец. — Он на все способен. Для него не существует ничего, кроме благополучия монархии, а сейчас он решил, что монархи желают видеть Анакаону мертвой.

— Но это же абсурд! — запротестовала немка. — Какую опасность может представлять для монархии слабая женщина?

— С моей точки зрения — никакой. Но правители смотрят на мир иначе, нежели простые смертные. Большинство людей были бы рады разделить этот мир с другими народами, но правители ненавидят делиться властью. Они всегда и во всем видят угрозу.

— Как говорится: тот, кто стал правителем, не может оставаться человеком.

— Да, слишком часто они перестают быть людьми, — вздохнул монах. — Власть искушает возомнить себя выше остальных, но они забывают, что эта простая ошибка делает их хуже других людей, поскольку искажает их видение мира.

— Но одно дело — вешать врагов, а она ведь ему не враг, — но тут Сьенфуэгос на полуслове оборвал свою мысль. — А впрочем, мне нет дела, о чем там думает Овандо. Сейчас важно другое: теперь, когда он пленил Анакаону и занял Харагуа, мы снова в опасности.

— Уж не собираешься ли ты бежать? — удивилась Ингрид.

— Нет, конечно. Но сейчас главное — найти безопасное место. А там посмотрим, что мы можем сделать для принцессы.

— Ты ничего не можешь для нее сделать, сын мой, — снова вздохнул де Сигуэнса. — Губернатор совершил ошибку, захватив ее в плен, однако он не может себе позволить совершить еще более серьезную ошибку, отпустив ее.

— Вы считаете, я могу позволить вот так умереть женщине, которая столько сделала для нас? — возмутился канарец.

— Нет, конечно. Насколько я успел вас узнать, я не сомневаюсь, что вы сделаете все, чтобы этого не допустить. Но беда в том, что для принцессы единственная надежда на спасение — если я смогу убедить губернатора не казнить ее прямо здесь, а отправить в Испанию.

— Для Анакаоны плен еще хуже, чем смерть, — прошептала донья Мариана.

— Из плена можно вырваться, дочь моя, но из мертвых еще никто не воскресал. Моли Бога, чтобы нам удалось найти доводы, которые спасли бы ее от виселицы.

— Ну уж, если этот ваш Бог не удосужился протянуть руку помощи стольким христианам, попавшим в беду, то вряд ли станет утруждать себя из-за какой-то язычницы, — проворчал Сьенфуэгос. — Я ценю ваше участие, святой отец, вот только боюсь, что, если мы не примем мер, Овандо не оставит ее в живых.

— И что же вы намерены делать? — осведомился священник с легкой тенью презрения в голосе. — Сражаться с губернаторскими солдатами или поднять воинов Харагуа против своих соотечественников?

— Я уже сказал, что не желаю считать своими соотечественниками людей, способных предать женщину.

— И все же это — твой народ, сын мой, — заявил францисканец. — Согласен, в наше сумасшедшее время я и сам порой готов отринуть собственную кровь, но она все равно здесь, у меня под кожей, течет по моим жилам, и ничего с этим не поделаешь, — он смиренно и безнадежно развел руками с тоской в глазах. — Так что ваша задача, как вы правильно сказали, в том, чтобы защитить свою семью, а к Овандо уж позвольте отправиться мне. Его окружает слишком много горячих голов, и нужен кто-то, способный удержать его от опрометчивых поступков.

— Я поеду с вами, — заявил канарец. — О моей семье позаботится Бонифасио Кабрера. Он знает одно местечко, куда переправит мою семью, там они будут меня ждать, — с этими словами он повернулся к донье Мариане и, взяв ее за подбородок, заглянул в глаза. — Я сделаю для принцессы все, что в моих силах, — пообещал он. — Верь мне.

Утром следующего дня семью Сьенфуэгоса погрузили в две большие пироги, которые затем направились к восточной оконечности острова Гонава. На берегу остались лишь сам канарец и брат Бернардино. По дороге в деревню они столкнулись с толпой стариков, женщин и детей, бегущих от испанских солдат.

Сьенфуэгос, понимавший их язык, о чем-то заговорил с ними; а затем перевел спутнику рассказы местных жителей. Монах не поверил собственным ушам, когда две совсем юные девушки, которых едва ли можно было назвать женщинами, рассказали в мельчайших подробностях, как пятеро солдат заперли их в хижине, где по очереди насиловали, пока сами не выбились из сил.

— Это неправда! — возмущенно воскликнул монах. — Это не может быть правдой! Они лгут!

Канарец без лишних слов указал ему на следы укусов на бедре одной из девушек, а также на синяки и ссадины, сплошь покрывавшие тела обеих.

— Почему вы так уверены, что это ложь, святой отец? — спросил он. — Кто вам такое сказал? Благословенные апостолы? Ваш друг Николас Овандо не возражает, когда его люди так ведут себя с туземками. Поступи они так с испанскими девушками, их бы повесили как преступников; но этих, по его мнению, можно безнаказанно насиловать и даже убивать только потому, что у них темная кожа и они привыкли ходить полуголыми.

— Боже милостивый! — воскликнул монах.

— Только не начинайте опять ваших проповедей! Если вы всерьез полагаете, что у человека, способного на подобные поступки, может быть хотя бы толика жалости к принцессе, вы глубоко заблуждаетесь.

— Овандо не мог об этом знать! — чуть не плакал монах. — Я уверен!

— Если правитель не знает, что его люди творят подобные вещи, то значит, просто не желает об этом знать, — заметил Сьенфуэгос. — Ваш друг Овандо мало чем отличается от Колумбов или Бобадильи, за исключением того, что учился в Саламанке. — Он указал в сторону девушек и молодой женщины, что пугливо отступила, прижимая к себе ребенка. — Посмотрите на этих людей, какой страх застыл на их лицах! Клянусь, когда мы впервые прибыли сюда, я не встречал на их лицах подобного выражения. Тогда это были мирные и счастливые люди, которые относились к нам со всем радушием, — он безнадежно повел плечами. — Они считали нас богами, а потом оказалось, что никакие мы не боги, а настоящие демоны. Сколько зла мы им принесли! Сколько зла!

— Быть может, всему виной война? — стоял на своем де Сигуэнса. — Вы же сами знаете, что...

— Война? — перебил канарец. — Какая война, святой отец? — Вспомните, что я был среди тех, кто первыми ступил на этот остров, и не помню, чтобы кто-то собирался с нами воевать, как и Анакаона желает лишь одного: чтобы ее оставили в покое в маленьком королевстве, где ее народ мог бы жить в мире.

Они молча двинулись дальше, пока впереди не замаячили первые хижины селения. Здесь им пришлось расстаться; францисканец, не удержавшись, крепко обнял Сьенфуэгоса и перекрестил его.

— Да хранит тебя Господь, сын мой, — прошептал он. — И молись за меня. Молись, чтобы этот проклятый лицемер не запер меня в тюрьму, когда услышит то, что я собираюсь ему сказать.

Добрый монах не бросал слов на ветер. Едва представ перед его превосходительством губернатором Овандо, он выпалил ему прямо в лицо все, что о нем думает, обрушив ему на голову целый водопад всех известных ему ругательств, самым приличным из которых был «сукин сын».

Откуда благочестивый францисканец набрался подобных слов, а главное, как мог осмелиться выкрикнуть их прямо в лицо столь высокопоставленной особе, остается загадкой, ибо все хроники об этом умалчивают. Достоверно известно лишь то, что сия гневная отповедь вогнала в краску даже видавших виды гвардейцев, которые никак не могли понять, как губернатор вообще терпит подобные безобразия, вместо того чтобы запереть под замок этого буйнопомешанного.

Возможно, это объяснялось дружбой; а быть может, в глубине души Овандо понимал, что поступает неправильно, или для него самого стало неприятным сюрпризом, что солдаты насиловали девочек: услышав об этом, он едва не лишился дара речи. Так или иначе, впервые в истории испанский правитель Вест-Индии смиренно выслушал упреки священника, публично обвинившего его в жестоком и несправедливом обращении с туземцами.

Со временем подобное противостояние станет обычным делом, своего рода осью, вокруг которой будет вращаться имперская политика в Новом Свете; но, как скажут позднее, все это будет лишь очередным повторением той первой перебранки между братом Бернардино де Сигуэнсой и губернатором Николасом де Овандо, которая случилась в Харагуа на следующий день после пленения принцессы Анакаоны.

По мнению губернатора, туземцев надлежало рассматривать не как людей, а как животных; ему не пришло бы в голову задумываться об их правах или считать их такими же детьми Бога, как андалузцев, кастильцев или каталонцев.

Одним словом, они были для него даже не просто язычниками, а настоящими еретиками.

Кстати говоря, слово «еретик», весьма уместное в Испании королей-католиков, не имело ни малейшего смысла здесь, по другую сторону океана.

Еретики и неверные были в большинстве своем открытыми врагами Изабеллы и Фердинанда, чего никак нельзя было сказать о язычниках: в глазах их величеств это были всего лишь бедные невежественные люди, не имевшие возможности познать единого истинного Бога, а потому испанцам следовало привести их к вере Христовой, основанной на терпении и понимании.

А значит, истинный христианин с той же силой, с какой ненавидел мавров, евреев или альбигойцев, должен был любить негров из Африки или краснокожих жителей Индий, поскольку в глазах их величеств было одинаково почетным как резать глотки одним, так и спасать души других.

Однако люди Овандо отнюдь не стремились следовать этим правилам, и брат Бернардино де Сигуэнса не скрывал своего возмущения по этому поводу. Принцесса Анакаона еще не была крещена, а значит, никак не могла отречься от веры Христовой и стать еретичкой. И уж тем более она не провозглашала себя иудейкой или мусульманкой и уже по этой причине не могла считаться неверной. Таким образом, она была всего лишь простой и наивной язычницей, а значит, ее надлежало оберегать, защищать и дать ей возможность принять крещение, вместо того чтобы заманить в ловушку и приговорить к смертной казни.

— Неужели вы сами этого не понимаете? — воскликнул под конец брат Бернардино, когда они оба слегка остыли, истощив запас взаимных оскорблений.

— Я-то понимаю, — сухо согласился губернатор. — А вот вы не желаете понимать, что для королей законы не писаны.

— И что же вы хотите сказать этой кощунственной фразой? — возмутился монах.

— Я хочу сказать, что если Анакаона претендует на то, чтобы именоваться королевой Харагуа, она не может требовать, чтобы ее судили согласно законам, изданным для простых смертных. Так что всему виной ее собственное упрямство, а вовсе не мое нежелание что-то там понимать.

— В жизни своей не слыхал столь лицемерных заявлений, — отпечатал де Сигуэнса. — И подобного низкопоклонства я тоже никогда не видел.

— Боюсь, что меня начинают утомлять ваши слова и ваш тон, — заметил Овандо. — Так что не выводите меня из себя: вы, конечно, мой друг, но всему есть предел.

— И что вы тогда сделаете? — осведомился францисканец все с той же агрессивностью. — Прикажете меня повесить? Или посадить под замок? Вы прекрасно знаете, что не имеете на это права, и я не думаю, что вы решитесь пойти против святой церкви. Первейшая обязанность слуги Христова — охранять свое стадо; именно это я и пытаюсь делать. К несчастью, ваши солдаты, что так бездумно нарушают Божьи заповеди, тоже часть этого стада, пусть и худшая. Троньте меня хоть пальцем — и я отлучу вас от церкви!

— Вы с ума сошли? — выкрикнул побледневший губернатор. — Или в вас бес вселился?

— Я не сошел с ума и не одержим ничем, кроме гнева Божьего. Того самого, который, несомненно, охватит и вас, если вы соизволите сойти со своего пьедестала и взглянете на следы зубов, оставленные испанскими солдатами на телах невинных девочек. Это ваших солдат надлежит повесить, а не принцессу!

— Найти и повесить, — распорядился губернатор, обращаясь к капитану своей гвардии. — А вы, святой отец, ступайте прочь и больше не попадайтесь мне на глаза.

— Ну что ж, вы больше меня не увидите, — заверил брат Бернардино. — Но будьте уверены, если ваше поведение и впредь будет таким же, вы еще не раз услышите обо мне.

— Вы смеете мне угрожать?

— Определенно смею.

Он резко развернулся и направился прочь, держа голову так гордо, словно больше не был зловонным коротышкой, прилагавшим все усилия, чтобы остаться незамеченным, а неожиданно превратился в грозного великана, и его бывший товарищ по Саламанке не мог не признать, что, возможно, угрозы монаха отнюдь не беспочвенны, а потому его стоило бы выслушать. Но увы, больше им не суждено было встретиться.

Очень скоро Сьенфуэгос понял, что не может быть и речи о том, чтобы попытаться освободить принцессу Анакаону силой.

Или даже хитростью.

Необходимыми для штурма силами они, к сожалению, не располагали, поскольку большая часть воинов укрылась в чаще леса, а оставшиеся ни за что не поверили бы испанцу, пусть даже он и называет себя канарцем. Что же касается его знаменитой хитрости, то она совершенно бесполезна против двух десятков солдат, охранявших Золотой Цветок и готовых скорее свернуть ее прекрасную шею, чем позволить ей выбраться на свободу.

Канарец так и не успел как следует продумать план действий, поскольку на рассвете следующего дня к берегу подошел хорошо вооруженный корабль и встал на якорь в полумиле от берега. Его появление в очередной раз доказывало, что предательство, которое закончилось пленением принцессы, вне всяких сомнений, было тщательно продумано и спланировано заранее.

От корабля отошли и причалили к берегу две шлюпки; Анакаона села на одну из них, и у Сьенфуэгоса перехватило дыхание, когда он увидел, что она закована в тяжелые кандалы, а по ее запястьям и щиколоткам сочится кровь.

— Сукины дети! — выругался он про себя. — Чертовы сукины дети!

Он вспомнил, с какой любовью и преданностью эта горделивая женщина, теперь такая бледная и измученная, ухаживала за Ингрид, когда та была на пороге смерти, сколько усилий она приложила, чтобы вывести подругу из ужасной депрессии. Сьенфуэгос подумал, что, если бы Ингрид оказалась свидетельницей этой ужасной сцены, ее душа навсегда бы канула в черные глубины.

Когда пленница оказалась на борту, солдаты, будто во время спланированного отступления, обступили губернатора, хотя и без того было ясно, что десяток сбежавших туземцев не сможет напасть на такие внушительные силы. Индейцы лишь наблюдали издалека, как тает их последняя надежда на свободу и независимость.

Вскоре к кромке воды подошел монах и стал наблюдать, как удаляются солдаты, как корабль поднимает паруса и снимается с якоря.

Брат Бернардино де Сигуэнса решительно отказался оставаться в составе экспедиции, совершившей одно из самых печально известных деяний в испанской истории. Когда же он наконец остался в одиночестве, гордо выпрямившись во весь свой маленький рост, словно живое воплощение всех тех, кому всегда претили подобные действия, Сьенфуэгос покинул свое укрытие и молча встал рядом с ним.

— Добрый день, сын мой! — произнес священник, не оборачиваясь. — Я рад, что не один здесь.

— Какая разница, один или вдвоем, — невесело усмехнулся канарец, — если мы все равно ничего не можем поделать с этими канальями.

— Но мы можем бороться, — возразил монашек. — Бороться за справедливость.

— За какую справедливость, святой отец? Здесь нет никакой справедливости, кроме той, что устанавливает сам губернатор.

— Нет, сын мой, вовсе нет! — теперь голос францисканца звучал совсем не так, как обычно. — Настоящая справедливость всегда существует, независимо от законов, провозглашенных людьми вроде Овандо. Она — в сердцах людей, которые верят в то, что все люди равны; и она победит, как победила вера Христова, несмотря на все преследования. Ей можно навредить, но ее не убьешь.

— И как вы собираетесь за нее бороться?

— Вернусь в Санто-Доминго и попытаюсь предотвратить казнь этой женщины. Кто-нибудь меня да послушает.

— Кто?

— Мои братья, мои покровители; все те, кто, как и я, верит, что мы призваны не вешать тела, а спасать души.

— Вы полагаете, они посмеют пойти против Овандо?

— Этого я не знаю, — честно признался монах. — Но точно никогда не узнаю, если не попытаюсь.

Канарец опустился на корточки и стал чертить веткой узоры на песке, глядя как паруса корабля надуваются ветром, и он медленно удаляется на запад, чтобы, обогнув западную оконечность острова, взять курс на восток, в столицу.

— Когда они выйдут в открытое море, то попадут под встречный ветер, — произнес он наконец. — Если у вас здоровые ноги, мы сможем успеть добраться до Санто-Доминго раньше.

— Мои ноги столь же здоровы, как и твои, сын мой, — сухо ответил монах. — И даже если бы они подкосились, Господь вдохнет в меня силы, чтобы я мог идти дальше. Единственное, что мне нужно — это кусок веревки.

— Веревки? — удивился Сьенфуэгос. — Зачем вам веревка?

Тот не ответил, лишь оторвал кусок лианы, обвивавшей ствол ближайшего дерева, и, подобрав выше колен подол белой рясы, подвязал ее лианой вместо пояса, что придало ему довольно-таки комичный вид: две тонкие ноги, похожие на палочки, огромные черные сапоги из сыромятной кожи и нечто, свивающее спереди, отдаленно напоминающее фартук.

— Ну вот, теперь — хоть сейчас в дорогу, — заявил он. — И можете пинать меня, не стесняясь, если я начну отставать.

Они тронулись в путь — сначала на юг, вдоль берега, той же дорогой, по которой прошли люди Овандо; затем повернули на восток, чтобы сократить путь.

Да, бесспорно, брат Бернардино де Сигуэнса был самым тщедушным и малорослым человеком, какого только можно себе представить, но обладал такой внутренней силой и убежденностью в собственной правоте, что, казалось, даже не чувствовал усталости, и в конце концов атлет Сьенфуэгос, привыкший к долгим переходам по лесам и горам Нового Света, первым поднял руку, чтобы отереть пот со лба.

— Черт бы вас побрал, святой отец! — воскликнул он, задыхаясь. — Похоже, вам насыпали перца под хвост! Дайте передохнуть, а не то у меня лопнет печенка...

— Пять минут! — неумолимо ответил тот. — Всего пять минут. Время не ждет! Кстати, когда мы туда доберемся?

— Такими темпами — дня через четыре.

— Четыре дня? — ужаснулся брат Бернардино. — Ох! Боюсь, что я столько не выдержу.

К счастью, им повезло: на следующий день на пути попалась асьенда одного колониста по имени Деограсиас Буэнавентура. Он любезно согласился за сто мараведи лично довезти их до Санто-Доминго тайными тропами на своей старой шаткой повозке.

И все было бы совсем хорошо, если бы не одна беда: дело в том, что бедняга колонист уже долгие месяцы не видел ни единой христианской души, и теперь на протяжении нескольких часов болтал, не умолкая ни на минуту. К тому же с первого его слова стало ясно, что он люто ненавидит работающих на него дикарей.

— Это самые несуразные существа, каких только рождала земля, — яростно уверял он. — Самые никчемные и бесполезные, неспособные научиться элементарным вещам. Сколько я над ними бьюсь, пытаясь привить простейшие навыки цивилизованных людей — и все без толку!

— И чему же вы их учите? — спросил Сьенфуэгос.

— Шить приличную одежду, выделывать кожи, строить кирпичные дома, делать мебель. Всему тому, чему способны научиться самые дремучие дикари!

— А может быть, все это им совершенно не нужно? — заметил Сьенфуэгос. — Ведь у них никогда не было ни одежды, ни обуви, ни кирпичных домов, ни даже мебели — и, тем не менее, они счастливо жили на протяжении многих столетий.

— Счастливо? — рассмеялся Буэнавентура. — Как можно быть счастливым, если твоя жизнь мало чем отличается от жизни животных?

— Различие между человеком и животным не в том, что их окружает, а в том, что у них в душе и разуме, — сказал брат Бернардино де Сигуэнса, которому колонист не понравился с первого взгляда. — Я знаю многих блестящих аристократов, утверждающих, что жизнь без шелков, роскошных дворцов со стенами, увешанными картинами, и золотой посуды ничего не стоит.

— Это совсем другое! — возразил колонист.

— Тебе только так кажется, потому что ты судишь со своей колокольни, — ответил монах. — Потребности людей зависят от их привычек, и я не вижу причин, почему мы должны менять вековые привычки туземцев, навязывая им какие-то новые потребности.

— Потому что мы должны сделать их цивилизованными людьми.

— Боюсь, я с каждым днем все больше убеждаюсь, что мы и в самом деле пришли сюда лишь для того, чтобы отнять у местных жителей их золото и свободу, не дав взамен ничего, кроме пустых обещаний вечного спасения, в котором даже такие верующие люди, как я, порой весьма сомневаются, — заметил монах.

Деограсиас Буэнавентура в ответ лишь натянул поводья, останавливая лошадей, и внимательно посмотрел на де Сигуэнсу.

— А точно ли вы францисканец? — подозрительно спросил он. — А ведь никак не скажешь: ни по вашему облачению, ни по манере разговора.

— Вы правы, эту рясу мне одолжили. Но вот образ мыслей — мой собственный. Если Франциск Ассизский призывал нас относиться к животным как к братьям меньшим, поскольку они тоже являются творениями Господа, то как мы можем относиться иначе к индейцам, которые уж точно — его творения? Все мы были такими в начале времен.

— Так значит, вы равняете себя с ними? — изумился колонист.

— Боже упаси! — поспешил заверить монах. — Ни душа моя, ни помыслы никогда не были столь чисты, как у тех людей, чья жизнь проходит в непрерывном общении с природой. Вот сейчас я, к примеру, чувствую себя глубоко несчастным только потому, что пришлось надеть белую рясу вместо привычной коричневой, а сердце мое полно гнева против брата по вере, которого я прежде считал своим другом. Так как я могу сравнивать себя с ними, когда моя совесть отягощена такими грехами?

— Ваша вера поистине удивительна, святой отец, — прошептал Сьенфуэгос. — Но умоляю: не продолжайте, или Деограсиас вышвырнет нас из повозки, и мы никогда не доберемся до Санто-Доминго.

— И почему вы так туда торопитесь, позвольте спросить? — раздраженно осведомился Буэнавентура.

— Мы едем, чтобы спасти одну душу, — с воодушевлением ответил священник. — А если повезет, то и тело.

— Я вас не понимаю.

— Вам и не нужно понимать, — сухо ответил тот. — Вам заплатили сто мараведи, чтобы вы доставили нас туда; если же вы хотите получить урок этики, то придется заплатить отдельно.

Казалось, на этом их путешествие и закончится, поскольку хозяин готов был прямо тут же вышвырнуть их из повозки; но, к счастью, вмешался Сьенфуэгос, примирительно коснувшись руки колониста.

— Успокойтесь, пожалуйста! — попросил он. — Не обращайте на него внимания. С тех пор как губернатор Овандо назначил отца Бернардино своим личным советником, он стал немного нервным.

— Личный советник губернатора? — ошеломленно повторил тот, уставившись на монаха во все глаза и недоверчиво качая головой. — Быть того не может!

— Может — не может, а так оно и есть, — заявил канарец. — А заодно и Великий Инквизитор. Или вы не слышали о судебном процессе над некоей Марианой Монтенегро?

— Слышал, — отозвался тот совершенно другим тоном, едва услышал о ненавистной Инквизиции. — Так вы хотите сказать, что...

— Я ничего не хочу сказать, — прервал его Сьенфуэгос с полускрытой угроза в голосе. — Но можете быть уверены, одного его слова достаточно, чтобы вы долгие годы не увидели солнца. Так что имейте в виду!

— Помоги мне святой Хуан! — колонист щелкнул кнутом, пуская коней в галоп. — Кто бы мог подумать, что какой-то монашек, которого я подвез на своей колымаге, окажется самим инквизитором?

— Что значит: «какой-то монашек»? — спросил явно обиженный францисканец.

— Нет-нет, я вовсе не хотел вас обидеть, — поспешил заверить колонист, не смея взглянуть на монаха. — Просто... Просто я представлял себе инквизиторов несколько иначе... Более... более высокомерными, так скажем.

— «Скажем»! — хмыкнул монах, давая понять, что разговор окончен. — Лучше уж молчите! И подстегните этих кляч, потому как ехать еще долго, а времени у нас мало!

К утру следующего дня они наконец достигли Санто-Доминго, и канарец попросил высадить его возле таверны «Четыре ветра», а францисканца Буэнавентура повез дальше, в монастырь, по-прежнему не раскрывая рта.

Войдя в таверну, Сьенфуэгос первым делом спросил, где сейчас его старый друг, Васко Нуньес де Бальбоа. В конце концов он нашел его спящим в убогой хижине не берегу моря, голодного, тощего и оборванного, как никогда прежде.

— Как я погляжу, фортуна по-прежнему не желает вам улыбаться, — заметил Сьенфуэгос, горячо обнимая друга. — Вы неважно выглядите.

— Я голоден, как волк, — честно признался тот. — Вот уже несколько недель, как я не видел иной пищи, кроме диких плодов, крабов да парочки осьминогов, а это не те кушанья, которые могут насытить эстремадурского кабальеро.

— Так вы эстремадурец? — удивился Сьенфуэгос. — А я всегда думал, что вы андалузец, из Хереса.

— Я действительно из Хереса, но из Хереса-де-лос-Кабальерос, а вовсе не из того, другого, — не на шутку обиделся будущий первооткрыватель Тихого океана. — Слава Богу, есть разница!

— Помилуйте, у меня даже в мыслях не было вас обидеть! — в шутливом изумлении воскликнул Сьенфуэгос. — Но все же давайте что-нибудь поедим, мне скоро понадобится ваша помощь.

— Да, нелегкое это дело, — протянул эстремадурец, покончив с роскошным обедом и затягиваясь одной из тех толстых сигар, к которым так пристрастилось большинство испанцев на острове. — И весьма опасное! Вынужден вам напомнить, что одно дело — натянуть нос Святой Инквизиции, которую я всей душой ненавижу, и совсем другое — бросить вызов губернатору, прямому представителю короны. Попытка освободить принцессу сделает меня самым настоящим изменником. Я, может быть, и пьяница, умирающий от голода, могу продать право первородства за чечевичную похлебку, но никогда не стану предателем, можете мне поверить.

— Но я вовсе не склоняю вас к измене, — заверил канарец. — Я просто хочу сказать, что вдвоем мы могли бы потянуть за ниточки, что помогло бы освободить Анакаону миром, — он подчеркнул последнее слово. — Возможно, в Санто-Доминго есть люди, способные повлиять на Овандо и заставить его понять, что он совершает ужасную ошибку.

— Наверняка есть, — согласился Бальбоа уже спокойнее. — Но, как известно, губернатор настолько упрям, что даже гибель флотилии ничему его не научила. К тому же такого человека следует искать в его ближайшем окружении, а столь ничтожная личность, как я, к сожалению, не имеет доступа к этим кругам.

— По-моему, несправедливо с вашей стороны говорить о себе в подобной манере, — возразил канарец. — Вы умный и достойный человек, на деле доказавший свою исключительную отвагу.

— До сих пор я был всего лишь сумасбродным безумцем, страдающим манией величия, хотя этот остров переполнен сотнями таких. Вот так-то, мой друг! Хотя никому кроме меня не пришло бы в голову сигать в море и потрошить акул, не умея при этом плавать, и никто другой не пьет с утра до ночи, как я. — Он выпустил густую струю дыма и столь же невозмутимо добавил: — Так что я — самый ничтожный и бесполезный испанский кабальеро.

— Думаю, вы преувеличиваете.

— Никому я не нужен, и вы это знаете. Никто не ценит меня, кроме вас. К тому же меня вот-вот упекут в тюрьму — и вполне заслуженно, кстати — за долги и драки.

— В вашей власти все изменить, — заметил канарец.

— Да я уж пытался, — невесело рассмеялся Бальбоа. — Каждый день, просыпаясь утром, я даю себе слово измениться, и в итоге вечером ложусь спать все тем же, — он вновь затянулся толстой сигарой и добавил: — Но я знаю человека, который мог бы пробиться к Овандо и повлиять на него. К сожалению, сейчас дела его обстоят неважно, и слава у него уже не та. Вы, наверное, слышали о нем: это Алонсо де Охеда.

— Охеда! — изумленно воскликнул Сьенфуэгос. — Вы хотите сказать, что великий Алонсо де Охеда здесь, на острове?

— Всего несколько дней назад он вышел из тюрьмы.

— Из тюрьмы? — повторил канарец пораженно. — Никогда бы не подумал, что столь незаурядный человек может попасть в тюрьму.

— Это довольно запутанная история, и где-то даже смешная, — ответил Бальбоа, подзывая трактирщика, чтобы тот принес еще кувшин вина. — Видимо, в Севилье он связался с парочкой мерзавцев, которые обещали ему финансирование экспедиции, посвященной мирному освоению провинции под названием Твердая Земля, губернатором которой его провозгласили их величества. Но, видимо, у этих людей с самого начала не было иной цели, кроме грабежа, поскольку, едва ступив на берег, они принялись измываться над туземцами и насиловать их женщин. Разумеется, Охеда этого не стерпел и, когда экспедиция подошла к концу, конфисковал награбленное и взял курс на Санто-Доминго. Мерзавцы, в свою очередь, устроили мятеж, взяли его в плен и заковали в цепи, — Бальбоа рассмеялся так, словно сам был свидетелем этой сцены. — Однако в ту ночь, когда они встали на якорь у берега, Охеда как-то исхитрился соскользнуть в воду и попытался вплавь добраться до берега, чтобы сообщить обо всем властям, но не учел тяжести цепей и пошел ко дну.

— Быть того не может!

— Как на духу! К счастью, один из его верных людей поднял крик, и его успели спасти, но Охеда нахлебался воды, и его пришлось откачивать целый час. Можете себе представить? С тех пор Охеда пьет только вино... Итак, он остался в живых, но вскоре его обвинили в незаконных хищениях и приговорили к тюрьме, где он и провел два месяца. Тем не менее, вскоре все разъяснилось, так что теперь он на свободе, а в тюрьме оказались его обвинители.

— Боже! — воскликнул канарец. — Действительно, любопытная история!

— Самое скверное здесь то, что ему пришлось потратить на судей и адвокатов все свое золото, и теперь он оказался нищим, — Бальбоа восхищенно цокнул языком. — Тем не менее, Охеда по-прежнему остается самым любимым и уважаемым человеком на острове. И, как я слышал, Анакаона всегда была его большой любовью, так что он сделает все возможное, чтобы ей помочь.

— Где я могу его найти? — спросил канарец.

— Думаю, его нетрудно найти, — ответил Бальбоа. — Но сначала допьем то, что осталось на дне этого кувшина...

Уже стемнело, когда они наконец постучали в дверь скромной глинобитной хижины, крытой соломой. Собственно, двери как таковой здесь и не было: ее заменяла тростниковая циновка, закрывавшая дверной проем. В ответ на стук циновка откинулась, и из-за нее показалось лицо индианки с огромными выразительными глазами, чья редкая экзотическая красота уже начала увядать.

— Здесь живет капитан Охеда? — спросил Сьенфуэгос, уверенный, что ошибается, поскольку все еще не мог поверить, что знаменитый кастильский аристократ может обитать в подобном месте.

— Капитан Охеда мертв, — раздался хриплый голос, прежде чем женщина успела открыть рот. — Мертв и похоронен.

— Да бросьте, капитан, не говорите глупостей! — воскликнул Васко Нуньес де Бальбоа, не в силах сдержать улыбки. — Весь мир знает, что вы бессмертны!

— Бальбоа! — в голосе незнакомца прозвучала тревога. — Боже милосердный! Сколько раз повторять: нет меня! Я мертв, мертвее египетской мумии! Более того, меня съели акулы, с которыми вы в недобрый час разминулись.

— Я пришел не для того, чтобы просить у вас денег, — возразил эстремадурец.

— Лучше попросите у собаки кость! — огрызнулся Охеда.

— Клянусь вам! Я лишь сопровождаю одного человека, который очень желает встретиться с вами: это супруг доньи Марианы Монтенегро; некий Сьенфуэгос по прозвищу Силач.

Изнутри послышался изумленный возглас, а через минуту циновка откинулась, и за ней показался знаменитый капитан, храбрейший из храбрых и лучший фехтовальщик своего времени, которому пришлось встать на цыпочки, чтобы рассмотреть лицо рыжеволосого гиганта.

— А ведь точно! — воскликнул он радостно. — Пресвятая Дева! Ни за что бы не поверил!

Он жестом пригласил их войти; когда же гости разместились на вытертых циновках, составлявших почти единственную мебель в доме, хозяин протянул руку, чтобы коснуться бороды Сьенфуэгоса и убедиться, что его гость — действительно человек из плоти и крови, а не волшебное видение.

— Сколько лет я слышу о ваших подвигах! По правде сказать, я не верил во все эти россказни, считал их байками — и вот вы здесь, в моем собственном доме!

— Почему же вы в них не верили? — удивился канарец.

— Слишком уж идеальным вы выходили, если верить рассказам доньи Марианы, — признался Охеда. — Но сначала расскажите, как вы поживаете.

— Не слишком хорошо, признаюсь честно, — ответил Сьенфуэгос. — Слишком много несчастий случилось в последнее время, а теперь вот еще и Анакаона...

— С принцессой что-то случилось? — встревожился Охеда. — Неужели Овандо?..

— Обманом захватил ее в плен, а теперь собирается повесить, — закончил канарец.

— Ублюдок! — выругался отважный капитан. — Я знал, что от этого «дружеского визита» не стоит ждать ничего хорошего, но мне и в голову не приходило, что он осмелится на такое...

— Тем не менее, осмелился. И если ветер не переменится, то, скорее всего, уже завтра он будет здесь. Именно поэтому я и решился вас побеспокоить.

— Вы правильно поступили, — ответил Охеда, крепко пожимая ему руку. — И я благодарен вам за это! Я глубоко привязан к Золотому Цветку, она занимает большое место в моей жизни.

Легким кивком он указал на туземку, молча сидевшую на корточках в дальнем углу комнаты, и добавил:

— Наши пути разошлись, а потом я встретил Исабель, но тем не менее, я по-прежнему считаю ее одной из самых восхитительных женщин, каких встречал в своей жизни. Что я могу для нее сделать?

— Мы еще и сами не знаем, — вмешался Нуньес де Бальбоа, который до сих пор старался держаться в сторонке, зная, что Охеда не слишком его жалует. — Но могу вас заверить, что если и есть на земле человек, которого губернатор может послушать, то это вы.

— Я? — смутился тот. — Почему вы думаете, что он меня послушает?

— Потому что вы — Алонсо де Охеда.

— Алонсо де Охеда! — с горькой иронией повторил тот. — Да, конечно, я Алонсо де Охеда — и что? Посмотрите, как я живу! Да и то, эта хибара принадлежит не мне, а дяде моей жены. Вот уже три дня, как мы почти ничего не ели, — он печально рассмеялся. — И вот скажите теперь: многого ли стоит Алонсо де Охеда, если он неспособен ни жить, как цивилизованный человек, ни прокормить семью? Что я могу сделать для других, если ничего не могу сделать для себя самого?

— Бросьте, капитан, — примирительно ответил Бальбоа. — Разумеется, проклятая гордость не дает вам равнять себя с Овандо, поскольку официально вы являетесь губернатором куда более обширной и богатой провинции Твердая Земля, однако ваше имя по-прежнему способно открыть многие двери; не то что мое, при звуке которого все двери запираются на засовы.

— Вы сами сделали все для того, чтобы они перед вами закрылись, — заметил Охеда. — На этом острове не найдется ни одного мужчины, которому вы не задолжали денег, и ни одной женщины, на которой не пообещали бы жениться. Вы величайший в мире обманщик, склочный, ленивый, блудливый, вечно пьяный, только и умеющий, что раздавать пустые обещания, которым давно уже никто не верит.

— Согласен, я никогда не был образцом добродетели, — ответил Бальбоа. — Но это не моя вина, а вина моего отца, от которого я унаследовал все эти пороки, — отмахнулся он. — Но это не относится к нашему делу, а что действительно имеет значение, так это чем мы реально можем помочь принцессе. Насколько я помню, капитан Кастрехе, назначенный теперь военным советником губернатора, когда-то служил под вашим началом.

— Так и есть. Но как офицер он полный профан, а как мужчина — натуральный кастрат, которого интересуют лишь деньги.

— Если вопрос в деньгах, то у меня немного есть, — признался Сьенфуэгос. — Деньги Ингрид уже закончились, но я думаю, что люди губернатора не откажутся от золота Анакаоны.

— Золото Анакаоны! — с улыбкой произнес Охеда, словно иронизируя над самим собой. — Я помню, как она предстала передо мной, вся увешанная золотом с головы до ног, а я — каким же безумцем я был тогда! — снимал с нее все это золото и бросал его в воду, чтобы она поняла — я люблю ее, а вовсе не ее богатства.

— Вы бросали золото в море? — ошеломленно повторил Бальбоа. — Вы шутите!

— Это была величайшая глупость в моей жизни! — с горечью признался Охеда. — Там были ожерелья, браслеты, серьги и золотой нагрудник, украшенный драгоценными камнями стоимостью в целую империю. Боже мой! В ту минуту мне казалось, что я поступаю романтично, но сейчас понимаю, что это была самая настоящая глупость. Если бы я сохранил все эти вещи, сейчас мы могли бы выкупить Анакаоне свободу.

— А еще говорят, будто бы самый чокнутый тип на всем острове — это я! — посетовал Бальбоа. — Ну ладно! То золото давно уже на дне моря, там оно и останется. Давайте забудем о нем и перейдем к сути. Что вы собираетесь предпринять, чтобы повлиять на Овандо?

— Ничего.

— Весьма немного!

— Я человек действия, а не подковерных интриг, — ответил Охеда. — Разбирайся я чуть лучше в придворных дрязгах — быть может, жил бы теперь в замке, а не в этой лачуге. Мне остается лишь повторить: что я могу сделать для другого, если не могу сделать этого даже для себя?

— Думаю, вам стоит смирить гордость.

— А вы придержите язык, Бальбоа! — едва не подскочил рассерженный Охеда. — Следите за словами, если не хотите познакомиться с моей шпагой.

— Я признаю, что со шпагой вы могли бы и меня одолеть, — ответил тот. — Никто не сомневается, что вы лучший фехтовальщик на земле. Зато я мог бы взамен научить вас смирению, когда оно необходимо для дела, а нет более благородного дела, чем спасти принцессу Анакаону от виселицы.

— Мне и самому не дают покоя эти мысли, — пробормотал Охеда, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Затем повернулся к канарцу. — Ну а вы, Сьенфуэгос, вы тоже считаете, что я могу чем-то помочь принцессе?

— Не знаю, — честно ответил тот. — То есть, я не сомневался в этом, когда слышал о непревзойденном Охеде, но тот Охеда, которого я сейчас вижу перед собой, вызывает у меня большие сомнения.

— Этот костер давно отгорел, остались одни головешки, — тускло ответил Охеда. — Тридцать сражений, тысячи приключений в неизведанных морях и диких землях, сотни побед со шпагой в руке — вот к чему они меня привели, вот что от меня осталось.

С трудом верилось, что этот человек полутора метров ростом, изможденный, оборванный, иссохший от голода и лишений, совершенно не похожий на того странствующего рыцаря, каким представал в легендах, способен спасти принцессу из когтей дракона. Скорее уж он напоминал печального нищего, который сам нуждается в сострадании принцессы. Сьенфуэгоса охватило уныние, на миг подавившее его неукротимый дух.

— Вот черт! — воскликнул он под конец. — Сдается мне, что все эти невероятные истории о героях, злодеях, завоевателях и прекрасных принцессах на деле оказываются столь же унылой реальностью. Просто не верится, что когда-то Анакаона была знаменитой королевой, с ног до головы обвешанной драгоценностями, а вы — гордым и страстным любовником, который безоглядно бросал их в море.

— Да, так оно и было, но с тех пор прошло почти десять лет.

— И куда вы бросили эти драгоценности?

— В море.

— Ну разумеется, — проворчал Сьенфуэгос. — Понятно, что в море. А где именно?

— В нашей прежней столице: в Изабелле.

— Можете вспомнить, в каком именно месте?

— Возле пещеры, в полулиге к западу от усадьбы доньи Марианы.

— Там, где песок и скалы?

— Да, песок и скалы.

— Там очень глубоко?

— Откуда я знаю? — раздраженно бросил Охеда. — И вообще, к чему весь этот глупый допрос? Уж не собираетесь ли вы отправиться туда, чтобы найти золото?

— Если это поможет спасти принцессу, то да.

— Вы с ума сошли!

— Еще вопрос, кто здесь сошел с ума, — ответил канарец. — Тот, кто впустую разбрасывается богатствами, или тот, кто собирается их вернуть?

— С тех пор прошло много лет.

— Для золота времени не существует, — ответил Сьенфуэгос. — Годы над ним не властны. Возможно, оно по-прежнему там, а может быть, и нет, но в любом случае, стоит попытаться его найти...

— А вы действительно таковы, как о вас говорят! — рассмеялся Охеда, ткнув в него пальцем. — Сказать по правде, я не очень-то верил рассказам доньи Марианы, но теперь и сам вижу, что она говорила правду. Только человек, который отправился в Индию, будучи уверенным, что плывет в Севилью, может думать, что сумеет вернуть то, что поглотило море.

— Лучше быть мечтателем, грезящим о несбыточном, чем героем, оплакивающим свои неудачи.

Как Сьенфуэгос, так и Бальбоа решили расшевелить этого человека, которому едва исполнилось тридцать три года, а он уже из живой легенды превращался в обветшалую реликвию.

— Легко быть отважным и блистательным, когда все вокруг смотрят на вас с обожанием, как на непревзойденного мастера шпаги, — тем же тоном продолжал канарец. — Но сохранять мужество, пребывая в забвении, зная, что никому больше нет дела до вас, намного труднее. А мужество, знаете ли — это вовсе не обязательно умение выпустить кишки противнику.

Алонсо де Охеда стиснул зубы и закатил глаза, давая понять, что за последнее время он столько раз слышал эти слова, что они уже набили оскомину. Наконец он повернулся к индианке, по-прежнему неподвижно сидевшей в углу в позе сфинкса, и ласково спросил:

— Ну, а ты что скажешь?

— Золотой Цветок — луч света, озаряющий путь моего народа, — просто ответила та.

— Боже! — воскликнул Охеда. — Только этого не хватало! — Он повернулся к канарцу. — И что конкретно вы намерены делать?

— Прежде всего, побрить вас, подстричь и как следует отмыть мочалкой и мылом.

— Отмыть — ужаснулся Охеда. — Какое отношение, черт возьми, это имеет к нашим делам?

— Когда я отмою вас до скрипа, то куплю вам самый роскошный хубон и лучшие на острове сапоги, а также хорошую шляпу и шелковый плащ. В таком наряде вы предстанете перед Овандо и сможете вести с ним спор на равных.

— На равных? — недоверчиво переспросил тот.

— Ну конечно! — заверил его Сьенфуэгос. — Как губернатору большой провинции Твердая Земля, вам надлежит обсудить с Овандо некий деликатный вопрос, который может повлиять на политику короны в Индиях, поскольку казнь Анакаоны крайне неблагоприятно отразится на судьбе наших будущих поселений на континенте.

— Боюсь, он просто пошлет меня ко всем чертям.

— Весьма вероятно, что так он и сделает, — согласился Сьенфуэгос. — Но если вы помните, однажды он уже не послушал Колумба и Хуана де ла Косу, опытнейших моряков, и в итоге погубил флот и несметные богатства. Точно так же и теперь, если он не послушает людей, куда лучше знающих нравы местных жителей, то рискует спровоцировать новую катастрофу, чего их величества уж точно ему не простят.

— Ну вы и наплели! — воскликнул пораженный Бальбоа. — Право, чем больше я вас узнаю, тем больше вы меня удивляете своей способностью перевернуть все с ног на голову. И все же вы совершенно правы! — добавил он убежденно. — Никаких посредников! Охеда должен лично предстать перед губернатором и сказать ему правду.

— А что будете делать вы, пока я буду говорить ему эту самую правду? — поинтересовался Охеда. — На лютне тренькать? Позвольте вам напомнить, что я совсем недавно вышел из тюрьмы, и у меня нет ни малейшего желания туда возвращаться.

— Если вы считаете, что моя помощь будет вам полезна, то я с удовольствием пойду вместе с вами, — заверил Бальбоа. — Вот только боюсь, что если вы заявитесь в алькасар в сопровождении такого оруженосца, нас обоих попросту спустят с лестницы.

— Пожалуй, вы правы, — сдался Охеда. — Уж лучше я пойду один, чем в такой дурной компании.

— Итак...

Благородный идальго, капитан Алонсо де Охеда, герой битвы под Гранадой, первооткрыватель Венесуэлы, которой дал имя, покоритель земель и народов, победитель более чем в ста тридцати поединках, в которых не получил даже царапины, преданный паладин Пресвятой Девы и зеркало добродетели, глубоко задумался, после чего нежно улыбнулся прекрасной индианке Исабель и неохотно бросил:

— Найди ножницы и подстриги мне волосы и бороду, — а потом обреченно вздохнул и добавил: — И приготовь ванну.

Как и предполагал Сьенфуэгос, едва корабль губернатора обогнул мыс Сан-Мигель на западной оконечности Эспаньолы, как его подхватило коварное течение, а прямо в лицо ударил встречный ветер, так что пришлось продвигаться к столице немыслимыми зигзагами. Корабль еле полз; за то, что он вообще двигался, следовало благодарить отчасти тяжелый грот с хитрой оснасткой, отчасти — осмотрительного капитана, не желавшего упускать из виду берег, чтобы не затеряться посреди неизведанных просторов Карибского моря.

Время близилось к полудню, легкий бриз стих, паруса вяло обвисли, подобно старому театральному занавесу. Повисшая над островом влажная жара заставила губернатор проклясть тот день и час, когда он решился на столь обременительное путешествие.

Сидя в тени рубки, обливаясь потом и мучаясь тошнотой и головокружением, которыми часто страдают люди, непривычные к морской качке, брат Николас Овандо пережидал полуденный зной, любуясь далекими кряжами Страны гор и отчаянно завидуя матросам, невозмутимо развалившимся на палубе или спокойно поедающим в уголке чечевицу.

В такие минуты он брезгливо отворачивался, стараясь подавить желудочные спазмы, и переводил взгляд на сидящую у фок-мачты горделивую женщину, чьи черные, полные ненависти глаза прожигали его насквозь всякий раз, как он встречался с ней взглядом.

Да, она была здесь, его пленница и заложница, и ее пленение положило конец любым поползновениям к бунту в колониях; однако, несмотря на быструю и легкую победу, губернатор Эспаньолы не испытывал удовлетворения, поскольку в глубине души он знал, что подобный подвиг недостоин кавалера ордена Алькантары и не добавит ему славы.

Как ни крути, это было позорным и грязным предательством, и оправдываться он мог лишь тем, что якобы вынужден был его совершить, чтобы избежать страшного кровопролития.

— Либо так, либо — война, — без долгих раздумий заявил по этому поводу его военный советник, прекрасно понимавший, что лобовая атака на королевство Харагуа, сплошь покрытое непроходимой сельвой, заведомо обречена на провал. — Переворот всегда предпочтительнее, чем сражение в джунглях.

Овандо с трудом согласился, что вероломный захват женщины во время праздника в их честь, обманув доверие и поправ все законы гостеприимства, можно назвать просто «переворотом». На протяжении долгих часов этого отвратительного плавания он бесконечно задавался вопросом, что скажут потомки о событиях, случившихся в маленьком королевстве «голых дикарей»?

— «Историю пишут победители», — не уставал повторять его старый профессор в Саламанке. — Иными словами, единственное, что имеет значение — это победа.

Как бы то ни было, ни наглая «принцесса», ни ее неграмотные подданные при всем желании не смогли бы написать эту историю — как, впрочем, не станут этого делать и европейские летописцы, ведь никого в Европе не интересовало, что происходит в каком-то забытом Богом углу Нового света.

Таким образом, эта некрасивая история скоро будет забыта и, скорее всего, даже не выйдет за пределы острова, однако брат Николас де Овандо прекрасно знал, что даже если ни одна живая душа не узнает о ней, сам он до конца жизни будет обречен нести тяжкий груз вины.

Рано или поздно их величества сместят его с поста губернатора колонии, и тогда ему придется вернуться в свой старый фамильный особняк неподалеку от Ольмедо, где он вынужден будет провести остаток жизни, предаваясь воспоминаниям о тех временах, когда от его решений зависели судьбы множества людей.

Многие из этих людей утонули, потому что он не нашел в себе сил признать, что ничего не знает о необоримой ярости здешних морей и ветров.

Часто он просыпался посреди ночи, одолеваемый кошмарами, в которых хор надрывных голосов требовал отчета за эту страшную ошибку, и наутро он задавался вопросом, простится ли ему когда-нибудь этот грех или он так и унесет его с собой в могилу, какую бы суровую епитимью ни наложил на себя.

Он больше не ел мяса, бичевал себя дважды в неделю и каждое утро читал «Богородице, дево» за каждую жертву той ужасной катастрофы.

А теперь он готовится совершить еще более недостойное деяние, которое потом придется отмаливать с еще большим усердием.

Он вновь посмотрел на стройную фигуру дикарки; его уже давно не интересовали женщины, однако губернатор вынужден был признать, что это агрессивное создание произвело на него впечатление; пусть не как объект похоти — подобные вещи его давно уже не тревожили — но как существо совершенно иного плана. Все время, что он провел рядом с ней, ему казалось, будто он попал в иной мир или оказался на другой планете.

С тех самых пор, как Овандо пересек океан и приступил к обязанностям губернатора, он привык считать «дикарей» низшими существами, застрявшими на полпути между людьми и животными и неспособными усвоить простейших понятий.

Но за два дня в гостях у Анакаоны, где его чествовали как посла далекой, пусть и дружественной державы, брат Николас пришел к выводу, что по уму, изяществу и остроумию Золотой Цветок значительно превосходит любую европейскую женщину и даже большинство мужчин.

А если к этому добавить еще и ее притягательную красоту и постоянную готовность к любовным приключениям, то можно ли удивляться, что в ее присутствии мужчины теряли голову?

Он приказал привести к нему пленницу.

— Сожалею о случившемся, — заявил он, едва Анакаона предстала перед ним. — Но есть вещи, которые я как правитель обязан сделать, пусть даже они мне глубоко противны как человеку.

— Это означает лишь то, что вы не являетесь истинным правителем, — ответила она с удивительным для полуголой, закованной в цепи женщины спокойствием.

— Это еще почему? — удивился он.

— Потому что тот, кто рожден истинным правителем, умеет сочетать и то, и другое. Лишь в том случае, если поступки отвечают принципам, вы имеете право указывать другим, как поступать.

— И кто же научил вас подобным вещам?

— Мой отец усвоил их еще в колыбели, а я впитала их с молоком матери. Он был королем, а я — королевой.

— Королевой дикарей?

— Мы, араваки, называем дикарями тех, кто убивает других людей без крайней на то необходимости. Например, карибов, которые питаются мясом своих жертв, или испанцев, убивающих, чтобы отнять у других свободу или золото.

— Значит, по-вашему, ходить голыми и блудить со всеми подряд свойственно цивилизованным людям?

— Уж лучше ходить голыми, чем кутаться в такую жару в шерстяные одежды, и лучше предаваться любви, чем заниматься рукоблудием, как делают люди вашей расы. Вы настолько лицемерны, что готовы предаваться самым извращенным порокам, лишь бы соблюсти при этом внешние приличия, вы не желаете сделать счастливыми себя и других лишь из страха, что вас кто-то за это осудит. Несчастные люди!

— Что может знать дикарка о нашей вере и о том, что Святая Матерь Церковь обязывает нас хранить телесную чистоту? — угрюмо бросил губернатор.

— Телесную чистоту? — изумилась принцесса. — О какой чистоте вы говорите? Или вы называете телесной чистотой вашу привычку не мыться годами и носить грязную, засаленную одежду, пока она не сгниет от грязи и не свалится? Хороша телесная чистота, от которых все встречные шарахаются прочь, чтобы не потерять сознание от невыносимой вони! Хотя, если вы таким путем решили бороться с похотью, то лучшего способа даже придумать нельзя.

— Ну, насколько мне известно, эта невыносимая, как вы сказали, вонь отнюдь не помешала вам переспать чуть ли не со всеми кастильскими кабальеро.

— Мой долг — избавить их от страданий и нищеты; что же касается иных случаев, вроде дона Бартоломео Колумба, то я никогда не скрывала, что мои отношения с ним были делом государственной важности, а вовсе не удовольствием, и я без колебаний принесла эту жертву.

— Так значит, вы признаете, что все же способны переспать с мужчиной ради выгоды?

— Ради выгоды моего народа, а не моей собственной. И я не жалею об этом, поскольку благодаря этому Харагуа все эти годы оставался независимым и свободным.

— А вам не кажется, что подобный аргумент справедлив и для меня?

— Никоим образом, — честно ответила принцесса. — Я уже не та, да и вы — не Колумб. Очевидно, когда ваши короли назначают нового губернатора, их прежде всего заботит то, чтобы он был совершенно равнодушен к женщинам; хотя даже Бобадилья все же питал к ним определенный интерес, и, не будь он столь одержим жаждой власти и золота, думаю, мы бы с ним поладили.

— Золото его и погубило: пошел ко дну вместе со своими богатствами, — Овандо сурово посмотрел на свою собеседницу, гадая, что скрывается за этим прекрасным лицом, омраченным темными кругами вокруг глаз; казалось, за эти пять дней принцесса постарела на десять лет. — Но оставим это! — заявил он. — Я хочу знать, готовы ли вы отдать приказ своим воинам, чтобы они прекратили сопротивление и признали себя подданными Изабеллы и Фердинанда.

— Подданными — или рабами?

— Вам же хорошо известно, что их величества постановили: ни один житель Вест-Индий не может считаться рабом, если не был взят в плен в ходе справедливых военных действий.

— Как в моем случае? — насмешливо уточнила Анакаона. — Или как в случае с тысячами тех несчастных, которых испанцы ночью вероломно захватили в их собственных домах, заковали в цепи и отправили в Испанию? Вы это называете «справедливыми военными действиями»?

— Большинство войн справедливы и несправедливы одновременно — смотря с какой стороны смотреть, — заметил губернатор, нисколько не сомневаясь в своей правоте. — Лично для меня нет ничего справедливее, чем встретить врага лицом к лицу с оружием в руках. Вот только королям и властителям постоянно приходится жертвовать личными амбициями ради торжества истинной веры и блага своих соотечественников.

— Почему вы так уверены, что ваша вера лучше, чем моя?

— Но это же очевидно, ведь у вас вообще нет никакой веры.

— Тем лучше! — заметила принцесса. — Быть может, я в ваших глазах и совершаю преступление, не поклоняясь вашему Богу, но в моих глазах еще худшим преступлением было бы делать вид, что поклоняюсь ему, не имея в душе ни капли веры и почитания. Или вы не согласны?

— Мне никогда не доводилось взглянуть на вещи с этой точки зрения. Но здесь не тот случай. Христос есть истина.

— Долгие годы общения со столь образованными людьми, как Охеда, Хуан де ла Коса или донья Мариана Монтенегро заставили меня прийти к выводу, что для европейцев подобные истины сводятся к обычной географической проблеме. Бога провозглашают истинным или ложным в зависимости от того, в каком государстве мы находимся; однако границы этих государств меняются слишком часто, и это кажется мне полной нелепостью.

— Я вызвал вас не для того, чтобы вести богословские споры, — резко переменил тему губернатор, которого эта беседа начала изрядно раздражать. — Я должен услышать ваш ответ на мое предложение. Вы готовы отдать приказ?

— Приказ об учреждении рабства? Разумеется, нет!

— Вы хоть представляете, в какое положение себя ставите?

— Разумеется, представляю.

— И вас это не пугает?

— Гораздо больше меня пугает участь марионетки в ваших руках, эта роль мне по-настоящему ненавистна.

— Вы могли бы предотвратить страдания и гибель ваших людей.

— Гибель — возможно. Но вот страдания — никак, поскольку для меня совершенно ясно, что их судьба — страдать под гнетом вашей тирании, пока они не исчезнут с лица земли. Я знаю, так и будет, но не желаю этому способствовать.

— В таком случае я предам вас суду за измену.

— За измену? — удивилась Анакаона. — Измену кому? Я родилась королевой, так что изменить я могу лишь самой себе, а этого я не делала, — Золотой Цветок горько улыбнулась.

Этот разговор навсегда остался в памяти брата Николаса де Овандо, хоть он и рад был бы о нем забыть. Более всего угнетало его то, что эта «дикарка» привела блестящие аргументы, каким позавидовали бы большинство его знакомых богословов. А хуже всего то, что эти аргументы подрывали его мировоззрение, заставляли усомниться в самых твердых убеждениях, а, главное, вынуждали пересмотреть свои взгляды относительно превосходства белой расы над неграми и краснокожими.

Вернувшись в столицу и уединившись в своих апартаментах в алькасаре, он от души пожалел, что не может спросить мудрого совета у брата Бернардино де Сигуэнсы, ведь что бы он ни наговорил монаху в минуты гнева, губернатор не мог не понимать, что крошечный францисканец — единственный человек на свете, способный говорить с ним начистоту.

Одиночество власти давило как никогда. Жалел Овандо и о том, и чувство это было намного сильнее, чем он мог признаться самому себе, что уже не представится ему случай вновь побеседовать с францисканцем по душам. Только в этих разговорах он мог быть до конца честным, потому что доверял собеседнику.

Он вынужден будет скрепя сердце принимать решения и отдавать приказы, которые ему глубоко противны, но более всего угнетало его то, что некому больше оспорить даже самое пустяковое из этих решений.

Он не доверял никому из своих советников. В последние дни губернатора и вовсе не покидало ощущение, что он все глубже увязает в какой-то липкой, вязкой, непроницаемой паутине чужих поползновений и интриг, многие из которых просто не поддавались никакому осмыслению и пониманию.

Жажда наживы тех людей, кто пересек океан, спасаясь от нищеты или правосудия, поистине не знала границ, и теперь все эти зловещие личности, что еще несколько месяцев назад побирались в поисках работы или куска хлеба, а ныне щедро наделенные землями и рабочей силой, посматривали вокруг с надменностью героев крестовых походов.

— Его превосходительство губернатор Кокибакоа просит аудиенции, — прервал его размышления чей-то голос.

— Кто? — рявкнул Овандо, раздраженный, тем, что этот толстяк — его личный секретарь — прервал размышления.

— Его превосходительство губернатор Кокибакоа.

— Еще один самозванец? — выкрикнул он в бешенстве. — Гоните его в шею!

— Боюсь, это нелегко будет сделать, ваше превосходительство, — с легкой робостью в голосе заметил толстяк. — Позвольте вам напомнить, что это не кто иной, как капитан Алонсо де Охеда, которому ничего не стоит в одиночку расправиться со всей вашей личной гвардией.

— Охеда! — воскликнул брат Николас Овандо, испытывая неловкость за свою ошибку. — Боже ты мой! А я и забыл, что их величества наградили его этим смешным титулом, — он озадаченно покачал головой. — Я думал, что он покинул остров после выхода из тюрьмы.

— Я тоже так думал, ваше превосходительство, — ответил секретарь. — Тем не менее, сейчас он дожидается в вашей приемной, разодетый в пух и прах. Надо полагать, его дела вновь пошли в гору.

— Значит, я обязан его принять?

— Как Алонсо де Охеду — не обязаны. Но как губернатора одной из провинций их величеств — безусловно обязаны. Отказывая ему в аудиенции, вы проявляете неуважение к его должности.

— В таком случае пусть войдет.

Мужчины вежливо поприветствовали друг друга, как и подобает настоящим кабальеро. Одного к этому обязывало положение, другого — слава. Овандо пришлось сделать над собой усилие, чтобы выказать радость, которой он в действительности не испытывал.

— Я рад, что справедливость наконец-то восторжествовала, — сказал он. — Честно говоря, я был бы обижен, если бы вы покинули Санто-Доминго, не навестив меня перед отъездом.

— А я, со своей стороны, ожидал, когда вы сами меня пригласите и поздравите с освобождением, — ответил Охеда. — Так что как посмотреть.

— Действительно, как посмотреть, — равнодушно произнес губернатор, словно это его совершенно не волновало. — Я, признаться, не слишком разбираюсь в церемониях, к тому же в последнее время я был ужасно занят усмирением Харагуа.

— Вы называете это усмирением? — с иронией переспросил Охеда, усаживаясь в кресло, хотя губернатор так и не предложил ему сесть. — Странное слово для подобных действий, вы не находите?

— Позвольте напомнить, что именно пленение вождя Каноабо принесло вам славу.

— Никоим образом! Не путайте одно с другим. В то время мы воевали с Каонабо, убившим десятки наших соотечественников, и вам прекрасно известно, что я проник в его лагерь, затащил его на свою лошадь и увез на глазах полусотни его воинов, вооруженных до зубов.

— У Анакаоны тоже были воины.

— Но они не собирались сражаться с вами. А Анакаона — беспомощная женщина, пригласившая вас в качестве посла дружественной державы. Вы совершили предательство.

— Придержите язык.

— Я охотно придержу его, если вы поклянетесь, что непричастны к этой истории, — Охеда выдержал короткую паузу. — Однако наши споры никого не интересуют, — он снова помолчал, собираясь закрыть эту тему и приступить к основной цели разговора. — Собственно говоря, я пришел для того, чтобы узнать, каковы ваши намерения относительно Анакаоны. Именно от этого будут зависеть мои дальнейшие действия.

— Уж не собираетесь ли вы снова стать ее любовником? — ехидно осведомился губернатор.

— Позвольте вам напомнить, что принцесса никогда не была любовницей губернатора Кокибакоа, которого вы имеете честь лицезреть.

— Ну что ж, понятно, — глумливо протянул Овандо. — Непонятно другое: мне сказали, что вы вконец разорены; так зачем вам понадобилось ввязываться в это дело, если сейчас вас и принцессу ничего не связывает?

— Разорение — это мое личное дело. Я и прежде не раз оказывался в бедственном положении, а вскоре уже снова вел в бой войска и армады. Что же касается принцессы, то именно от ее судьбы будет зависеть отношение к нам жителей Кокибакоа.

— А как связано одно с другим? — удивился губернатор Эспаньолы. — Я даже не представляю, что это за место и где оно находится.

— К югу отсюда, на «Твердой Земле». И позвольте вам напомнить, что многие туземцы, бежавшие с острова, разнесли повсюду слухи о том, какой кошмар вы здесь устроили. Если же к этому добавится еще и ваше вероломство в мирное время и трагическая смерть принцессы, то можете не сомневаться, что ни у одного жителя Нового Света не останется к нам ни капли добрых чувств. И куда бы мы теперь ни направились, нас везде встретят как врагов.

— Я получил приказ усмирить жителей Эспаньолы, — последовал краткий ответ. — Я это сделал, и не считаю, что должен загружать свою голову проблемами, которые меня не касаются, тем более, речь идет о вещах слишком далеких и маловероятных. К тому же не забывайте, для того чтобы вы и подобные вам имели возможность завоевывать новые территории, необходимо создать надежную базу здесь, на острове. Так что я всего лишь выполняю свою работу.

— Как и в случае катастрофы большой флотилии? — поддел его Охеда. — Позвольте вам напомнить, что тогда вы тоже исполняли приказ, однако, если бы вы послушались людей более опытных, никто бы не погиб.

Казалось, губернатор Николас де Овандо вот-вот потеряет терпение и позвонит в колокольчик, чтобы секретарь поскорее выпроводил наглого коротышку, но события последних дней научили его сдерживать чувства и тщательно обдумывать все принимаемые решения. Ему уже не раз приходилось убеждаться, что приступ внезапной гордости может сослужить дурную службу.

Слава капитана Алонсо де Охеды продолжала портить ему настроение. Капитан сидел в кресле напротив, с его пояса свисала шпага, убившая не один десяток человек на полях сражений и готовая убить еще многих. Это заставило Овандо успокоиться. Он приложил немалые усилия, чтобы по его голосу нельзя было понять, до какой степень его раздражал этот мерзкий коротышка.

— Полагаю, не вам об этом судить, — ответил он с ледяным спокойствием. — Это право лишь их величеств. Точно так же и я не вправе судить, как именно вы собираетесь завоевывать свою провинцию, — тут он замолчал и поднялся, давая понять, что разговор окончен. — И я буду принимать те решения, которые сочту необходимыми. Конечно, мне жаль, если вас что-то не устраивает, но я ничего не могу поделать.

— А если я попрошу вас по дружбе ничего не предпринимать против принцессы, пока не получите ответа от их величеств?

— Хорошо, я подожду, но ничего не обещаю.

— Казнь такой женщины, как Анакаона, никоим образом не будет способствовать блеску короны, — заметил Охеда.

— Но ничто так не затмевает его, как явные враги, — парировал губернатор. — А она как раз и есть такой враг.

— Даже если и так, — уступил Охеда. — Что решают эти несколько месяцев?

— Многое решают, если ее люди надумают поднять восстание, чтобы ее освободить, — ответил губернатор. — Зато покойники безопасны и никому не причиняют хлопот.

Когда спустя полчаса Алонсо де Охеда встретился с Нуньесом де Бальбоа и Сьенфуэгосом в таверне «Четыре ветра», он даже не пытался скрыть своего отчаяния. Ему пришлось выпить залпом два стакана вина, прежде чем он смог рассказать друзьям о неудачной беседе с губернатором.

— Он ее убьет, — таково было его мрачное заключение. — И мы ничего не можем с этим поделать.

— А Кастрехе? — спросил Бальбоа.

— Я прощупал его еще в алькасаре. Этот тип и пальцем не шевельнет, если ему не заплатить, и много заплатить.

Он подозвал жестом трактирного слугу и велел принести еще кувшин вина; едва слуга успел поставить вино на стол, как над их головами прогремел чей-то хриплый голос:

— Сдавайтесь!

Четыре пары глаз уставились на офицера, который стоял перед ними, держа руку на эфесе шпаги.

— Что случилось, Педраса? — раздраженно спросил Бальбоа. — Производство в капитаны лишило вас последних мозгов?

Педраса зло ткнул пальцем в Сьенфуэгоса.

— Его изгнали с острова, и наказание за ослушание — виселица.

— Боже, ну что за мания: вешать людей! — аж застонал Охеда. — Они же не окорока, в конце-то концов! — Он приблизился к Педрасе, который по-прежнему стоял как истукан: — Или вы не видите, что этот человек со мной?

— Какое это имеет значение? — спросил тот. — Закон есть закон.

— А шпага есть шпага, — прорычал в ответ Охеда. — Так что уберите руку со своей, если не хотите стать покойником.

Все прекрасно знали, что Алонсо де Охеда никогда не грозится зря, и если уж он обнажал оружие, неизбежно проливалась кровь. А потому неудивительно, что капитан Педраса весь побелел и шарахнулся, подняв кверху руки, показывая, что вовсе не собирался злить опасного коротышку. Тем не менее он все же решился высказать свое мнение, пусть даже тихим дрожащим голосом:

— Не к лицу вам защищать тех, кто скрывается от правосудия. А человек, над чей головой висит приговор об изгнании, не может вот так нагло распивать вино в столичной таверне только потому, что он ваш друг.

— Ну что ж, вы совершенно правы, — ответил Охеда самым миролюбивым тоном. И даю вам слово, что впредь это не повторится. Если вы будете столь любезны, что закроете глаза на это маленькое нарушение, даю вам слово, что мой друг немедленно покинет город, а при первой возможности и остров.

— Слово кабальеро?

— Слово Алонсо де Охеды, что значит много больше, чем просто слово кабальеро.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что капитан Педраса мечтал о том, как бы выйти из этой щекотливой и опасной ситуации, не уронив своего достоинства, а потому предложенный Охедой компромисс показался ему наилучшим выходом.

— Ну что ж, согласен! — заявил он тоном человека, решившего великодушно подарить жизнь поверженному противнику. — Даю вам срок до заката.

— Что взять с дуболома! — презрительно бросил Охеда, едва Педраса удалился. — Полный дуболом и блюдолиз к тому же, но, к сожалению, он в своем праве, а спорить с губернатором не могу даже я. — С этими словами он повернулся к Сьенфуэгосу. — Увы, мой друг, вам придется покинуть город, если не хотите, чтобы вас повесили.

— Я не могу бросить принцессу, — возразил канарец.

— Если Овандо узнает, что вы пытаетесь ее спасти, вы окажете ей этим медвежью услугу, — вмешался Бальбоа. — Так что я согласен с Охедой: здесь вы представляете для нее двойную опасность.

Канарец замолчал, глубоко задумавшись; его товарищи и стоявший тут же трактирный слуга молча наблюдали за ним. Наконец, взвесив все «за» и «против» в этой сложной ситуации, он пришел к выводу, что друзья правы, и в столице его рано или поздно схватят, если не Педраса, так кто-нибудь другой, это лишь вопрос времени. А значит, оставаясь в городе, он ничем не может помочь Золотому Цветку, зато подвергает страшной опасности собственную семью.

— Ну хорошо! — прошептал он наконец, повернувшись к Алонсо де Охеде. — Я покину город, но далеко не уйду. В сельве никто не сможет меня найти.

— Вы ошибаетесь, — вмешался трактирный слуга, тощий человек с изборожденным глубокими морщинами лицом и горящими как угли глазами. — Губернатор разослал по окрестной сельве патрули вооруженных солдат — как раз на тот случай, если дикари вдруг попытаются освободить Анакаону.

Алонсо де Охеда повернулся к нему и внимательно посмотрел прямо в глаза.

— А тебе-то какое до этого дело? — спросил он.

— Никакого, — ответил тот без тени смущения. — Я случайно услышал ваш разговор и решил вмешаться, потому что могу быть вам полезен. — Никому не придет в голову искать его в моем доме, — указал он на Сьенфуэгоса.

— В твоем доме? — повторил Сьенфуэгос. — Но зачем тебе так рисковать? Тебя же повесят за то, что ты меня прятал? Таков закон.

— Плевать я хотел на эти законы! — ответил парень, пожав плечами. — Никогда они меня не волновали, уж лучше я буду помогать чокнутому Бальбоа, знаменитому Силачу и легендарному Охеде, чем соблюдать законы этого кретина Овандо.

Бальбоа, не удержавшись от короткого смешка, широким жестом указал на своих спутников:

— Посмотри на нас хорошенько! Мы втроем едва смогли наскрести деньги на выпивку. Неужели ты думаешь, что можешь что-то с нас поиметь?

— Сегодня, конечно, ничего, — ответил тощий слуга. — И завтра тоже. Но я прибыл в Индии открывать и завоевывать новые земли, а не таскать кружки в таверне или пресмыкаться перед Овандо. Я мечтаю о великих свершениях и знаю, что гораздо большего смогу добиться как солдат, чем как торговец или политик, — он немного помолчал, после чего положил руку на стол, как если бы собирался присягнуть на Библии. — Если я поклянусь защищать этого человека, вы можете быть уверены, что никто не сможет до него добраться иначе, как через мой труп.

— Я тебе верю, — убежденно ответил Охеда. — Я действительно тебе верю. У тебя все на лице написано. Как тебя зовут?

— Писарро, — просто ответил тот. — Франсиско Писарро.

Много лет спустя, когда приближение кончины заставило его оглянуться назад, чтобы подвести итоги жизни, свершений и приключений, Сьенфуэгос не переставал удивляться, как же тесно порой связаны эпохальные события и незначительные на первый взгляд происшествия, как часто судьбы людей и даже целых народов зависят от самых ничтожных, казалось бы, вещей.

Скажем, если бы в тот вечер Охеда, Бальбоа и он сам не собрались все вместе в таверне «Четыре ветра», если бы туповатый капитан Педраса не заявился бы туда в ту самую минуту, когда слуга оказался возле их стола — весьма вероятно, что этот тощий человек с горящими глазами и пламенной речью никогда бы не сошелся с доном Алонсо де Охедой, не стал бы его доверенным лицом, и тот не сделал бы его своим помощником. Ведь именно благодаря Охеде военная карьера этого человека с железной волей медленно, но неуклонно пошла в гору, и уже на закате жизни, будучи почти стариком, он совершил один из самых удивительных подвигов в истории человечества, покорив при помощи жалкой кучки безумцев сказочную империю Перу, которую населяло более шести миллионов человек.

— Я прибыл сюда на одном из кораблей Колумба, во время его последнего плавания, — поведал Писарро, когда им наконец удалось его разговорить. — Собирался плыть вместе с ним в Сипанго и Катай, но пришлось остаться здесь.

— И почему же?

— Все подхватили лихорадку, и нас высадили в Пуэрто-Эрмосо, в двадцати лигах отсюда — как раз накануне того рокового дня, когда ужасная буря потопила большую флотилию.

— Тебе повезло!

— Повезло? — изумился тот. — Я отправился в Новый свет в поисках приключений, а вовсе не для того, чтобы сидеть, как собака на привязи, на этом проклятом острове, где нет ни малейшего шанса добиться успеха. В Трухильо я пас свиней, а здесь обслуживаю всякий сброд в таверне. Головокружительная карьера, не правда ли?

— Наберись терпения, — посоветовал канарец.

— Терпения? В моем возрасте? — криво усмехнулся Писарро. — В мои года мне следовало быть по меньшей мере капитаном, если я действительно хочу чего-то добиться, а я до сих пор не могу назвать себя даже настоящим солдатом. У меня даже шпаги нет! Только тряпка, которой я протираю столы.

— Охеда — капитан, и шпага у него есть, но его жилище еще хуже твоего, — заметил Сьенфуэгос.

— Но он может гордиться своим именем, этого у него никто не отнимет. Он принадлежит к древнему, знатному и славному роду, — покачал головой Писарро. — Весьма почтенному роду. Я тоже сын аристократа, только незаконнорожденный.

— Это не твоя вина.

— Нет, конечно. Разумеется, я не виноват в том, что я незаконнорожденный. Но моя вина в том, что я до сих пор не научился читать и писать.

— Ну, этому никогда не поздно научиться.

— Этому, может быть, и не поздно, а вот почета и славы мне уже не добиться, — он цокнул языком, словно подшучивая над самим собой. — Вот надо же было такому случиться, что стоило мне взойти на корабль первооткрывателя Нового Света, как меня угораздило подхватить эту чертову лихорадку!

— Не знаю, насколько тебя утешат мои слова, — заметил Сьенфуэгос, — но судя по моему личному опыту, слава достается не тем, кто за ней гонится, и даже не тем, кто ее действительно заслуживает, а тем, кого она сама пожелает выбрать. В конце концов, она ведь тоже женщина.

— Быть может, оно и так, но это не значит, что я должен опускать руки, — ответил Писарро. — Там, откуда я прибыл, родные братья задирали передо мной носы. Они только и знали, что похвалялись своим высоким происхождением и богатством, а я должен был кланяться им, потому что я — всего лишь сын судомойки. А значит, для меня единственный способ доказать, что я ничем не хуже их — это добиться богатства и славы, пусть даже мне придется для этого порвать все жилы.

— Думаю, тебе не стоит так уж осуждать своих родителей, — пожал плечами Сьенфуэгос, давая понять, что беспокоиться не о чем. — Ведь если бы они не согрешили, тебя бы вообще не было на свете. Лучше быть сыном кабальеро и судомойки, чем вообще не родиться. Поверь, я знаю, что говорю: моя мать была полудикой пастушкой, а отец — владельцем острова Гомеры. Я такой же бастард, как и ты, и до недавнего времени тоже был неграмотным.

— Очередное утешение для дураков.

— Не думаю, что дураки так уж нуждаются в утешении, — заметил канарец. — Даже те, у кого для этого есть причины.

Писарро, конечно, дураком не был; хотя, с другой стороны, те, кто постоянно ждет, чтобы их утешали в горестях и защищали от несправедливости, редко становятся завоевателями империй, а Франсиско Писарро, вне всяких сомнений, твердо решил чего-то добиться в Новом Свете, где сотни таких же несчастных мечтали сколотить состояние — единственный путь выбиться в люди для тех, кого Бог в избытке наделил отвагой и при этом обделил совестью.

Он искренне восхищался Охедой, как восхищались им большинство авантюристов тех времен; Охеда был образцом мужества и непревзойденным мастером шпаги; но при этом Писарро считал, что именно чрезмерная щепетильность помешала Охеде достичь вершин власти.

Если бы Алонсо де Охеда лучше умел дергать за ниточки, он мог бы, пользуясь своим авторитетом и связями могущественного покровителя, епископа Фонсеки, сменить Христофора Колумба на посту губернатора Эспаньолы. Несомненно, он стал более достойным правителем, нежели честолюбивый Бобадилья или ненавистный Овандо. Однако он никогда не стремился стать самым влиятельным и могущественным человеком в Новом Свете, а потому этот пост ушел в чужие руки — возможно, менее талантливые, но зато знающие, как распорядиться выпавшими возможностями.

Этот непревзойденный фехтовальщик никогда не стремился к власти; он искал лишь новые горизонты; он был живой легендой, сделавшей своим девизом «Только вперед!» — как гласила надпись на гербе монархов. Пожалуй, если бы ему предложили занять трон, скорее всего, он просидел бы на нем ровно столько времени, сколько бы потребовалось на снаряжение новой экспедиции, после чего вновь пустился бы на поиски приключений, чтобы завоевать новый трон — и задержаться на нем лишь на миг.

Вспоминая позднее эти далекие дни и своих друзей, Сьенфуэгос пришел к выводу, что среди людей, собравшимся в тот вечер за столом в таверне, Алонсо де Охеда был мечтателем, Бальбоа — первооткрывателем, и лишь Франсиско Писарро — настоящим конкистадором.

Тем не менее, в середине 1504 года один из них был не более чем усталым и разочарованным человеком, второй — шалопаем и бездельником, а третий — слугой в таверне; и никто, конечно же, не мог помешать всесильному губернатору Овандо повесить принцессу Анакаону.

— Ничего, за деньги тебе и медведь спляшет, — заявил Писарро, уединившись с канарцем в своей небогатой, хоть и просторной хижине, расположенной чуть поодаль от остальных домов столицы, вверх по реке. — Уж я-то знаю, при моей работе я много всякого слышу: главным образом, всевозможные жалобы. Не думаю, чтобы в Санто-Доминго нашелся хотя бы один испанец, довольный своей жизнью — за исключением Овандо, конечно. Будь у нас хоть немного золотишка, мы могли бы подкупить нужных людей и спровоцировать бунт, так что губернатору волей-неволей пришлось бы пересмотреть свое решение.

— Сколько нужно золота? — спросил канарец.

— Полагаю, ста тысяч мараведи было бы достаточно.

— Еще несколько месяцев назад у нас была эта сумма, — вздохнул Сьенфуэгос. — Но я все потратил на снаряжение корабля и провиант. Я собираюсь основать колонию на каком-нибудь затерянном острове, и мне даже в голову не приходило, что деньги могут понадобиться для чего-то другого.

— Так вы готовы отдать все свои сбережения, лишь бы спасти эту индианку?

— Разумеется!

— Ну что ж, уважаю, хотя и не понимаю, — заметил Писарро. — Сколько денег вы можете собрать?

— Пять тысяч мараведи — самое большее.

— Многие заплатили бы вдвое больше, чтобы увидеть ее пляшущей на веревке.

— И кто может желать ей такой участи? — удивился Сьенфуэгос.

— Все те, кто желает видеть туземцев своими рабами, слугами или, на худой конец, бесплатной рабочей силой, — ответил тот. — Посадки сахарного тростника с каждым годом растут, а приносить большую прибыль они могут лишь при наличии дешевой рабочей силы. Платить работникам жалованье, как того требуют испанцы, крайне невыгодно.

— Не понимаю, какое отношение имеет смерть Анакаоны к изменению законодательства, — усомнился канарец. — Решение королевы по этому вопросу кажется незыблемым.

— Но королева не вечна и, сказать по правде, хватка у нее уже не та, — заметил Писарро. — Я говорю о том, что слышал. Итак, есть один молодой человек, некий де лас Касас, который каждый вечер собирает вокруг себя целый круг приспешников, мечтающих установить здесь рабство. Когда не станет Анакаоны и Изабеллы, это окажется всего лишь вопросом времени.

— Де лас Касас? — повторил канарец. — Никогда о таком не слышал.

— Бартоломе де лас Касас, — пояснил Писарро. — Он из Севильи, сын некоего Касо, француза по происхождению, взявшего себе испанское имя. Он сопровождал Колумба во втором плавании. Видимо, у него есть деньги и достаточно влияния среди сторонников Овандо.

— И все же не могу поверить, что кто-то может казнить невинную женщину из каких-то шкурных интересов, — с горечью произнес Сьенфуэгос. — Просто не могу в это поверить, кто бы что ни говорил.

— В таком случае, ты никогда не поймешь, что происходит на этом острове, — спокойно отчеканил Писарро. — Я, например, приехал сюда не для того, чтобы проливать пот ручьями, кормить комаров и отбиваться от пауков и змей, как и большинство тех, что переплыли через эту громадную лужу. Мы прибыли сюда, чтобы покончить со тем жалким существованием, которое влачили на родине, и любой ценой изменить свою жизнь, — Писарро уселся в углу, обхватив руками колени: эту позу он принимал всякий раз, когда ему нужно было сосредоточиться. — Видишь ли, покинуть родину — поистине отчаянный поступок, и если уж ты оказался так далеко от дома, то уже без разницы, какой ценой, лишь бы заполучить желаемое.

— Даже ценой гибели невинных людей?

— Конечно! Потому что те, кого могут остановить подобные мелочи, остаются дома и пасут свиней.

— Так значит, ты и в самом деле готов учредить рабство?

— Ни минуты бы не сомневался!

— А если бы тебе самому выпало стать рабом? — спросил канарец.

— А кем я был до сих пор? — с горечью бросил Писарро. — Что я видел от своего отца, кроме презрения, побоев да жалких объедков, за которые я летом и зимой пас его свиней, пока мои братья жили в теплом уютном особняке и этих же самых свиней ели?

— Но ведь не все, кто приехал сюда, через это прошли.

— Разумеется. У каждого своя история, но в любом случае, если придется выбирать, работать ли на кого-то или пусть другие работают на них, едва ли у кого-нибудь возникнут сомнения по этому поводу.

Сьенфуэгос был достаточно умен, чтобы признать — Писсаро по-своему прав, поскольку многие испанцы действительно весьма неохотно приняли закон о равенстве между ними и туземцами, ведь в глубине души они были глубокими расистами, еще похуже Овандо, пусть даже в жилах у кое-кого и текла немалая доля мавританской или еврейской крови.

Доминиканские почвы были необычайно плодородны, кастильцу или эстремадурцу они могли показаться настоящей золотой жилой. Но в то же время, обрабатывать эту землю было крайне тяжело: работать приходилось под палящим солнцем, которое нещадно жгло с самого утра, и от земли поднимались клубы горячего пара, люди прямо-таки задыхались. Особенно страдали те, кто родился в других местах и не привык к местному жаркому и влажному климату.

Можно было бы работать по ночам, если бы не душный горячий ветер, дующий почти до рассвета, и мириады насекомых, не дающих покоя несчастным земледельцам. Если же добавить к этому еще и постоянные вспышки лихорадки и дизентерии, вселяющие в чужаков ужас, нетрудно понять, почему испанцы не горели желанием надрываться, извлекая все возможные выгоды от своего пребывания в этом райском саду.

Тем не менее, они уже прибыли сюда, и были хозяевами. Все те, кто у себя на родине, в каком-нибудь жалком Бадахосе или Сурии, имел земли не больше, чем тонкий слой пыли на собственных башмаках, теперь неожиданно оказались владельцами многих десятков гектаров плодороднейшей земли, которую могли засадить сахарным тростником и стать баснословно богатыми.

Было понятно, почему в сложившейся ситуации они не хотели признавать, что у них недостаточно рабочих рук, чтобы достичь желаемой цели, и потому они все чаще рассматривали коренное население, которому тяжелые климатические условия этой местности казались нипочем, в качестве рабочей силы.

В конце концов, одни были победителями, а другие побежденными, такова реальность, которую не могли изменить никакие законы и указы, как бы их величествам этого не хотелось.

Ходили слухи, будто бы губернатор Овандо строит планы учредить «Репартимьенто», то есть распределить земли среди колонистов, основавших небольшие поселения в глубине острова, чтобы тем самым укрепить испанское владычество. Репартимьенто, наряду с энкомьендой в Индиях, являло собой нечто подобное тому, что испанцы творили на Канарских островах с гуанчами.

В основе энкомьенды, этой весьма сомнительной системы, лежало то, что землевладельцам предоставляли определенное число туземцев для работы на полях или в шахтах, а на владельца возлагались обязательства предоставить им пищу и кров, а главное, воспитать из них добрых католиков.

Нетрудно понять, что подобная система представляла собой то же рабство, только еще в более лицемерной форме, где вместо денег жалованье выплачивали «словом Божиим».

Никогда прежде «слово Божие» еще не использовалось как валюта для оплаты труда; видимо, они считали, что «дикарь» будет усерднее рубить тростник от зари до зари, терпя побои надсмотрщика, зная, что вечером его будет ожидать «жалованье» в виде проповеди, двух прочтений «Богородице, дево» и одного «Отче наш».

Неудивительно, что десятки иммигрантов, прибывших на остров без гроша за душой, начинали тревожиться при мысли о том, что этот проект могли одобрить, а те же, кто полагал, что принцесса Анаканоа могла стать серьезной помехой, желали видеть ее труп, раскачивающийся на ветру.

Одним из главных лидеров этого движения, который с величайшим энтузиазмом начал внедрять энкомьенду, был фанатик Бартоломе де лас Касас. Правда, много лет спустя его взгляды переменились, и он, став к тому времени монахом-доминиканцем, принялся с еще большим фанатизмом размахивать флагом защиты бедных угнетенных туземцев. Но, толку от этого было мало: зло уже свершилось, и расистские законы, введенные Овандо, утвердились не только здесь, но и на всех территориях Нового Света, завоеванных позднее.

Более того, именно последующая искупительная деятельность брата Бартоломе де лас Касас и его гневные проповеди в адрес их величеств положили начало той самой печально знаменитой «черной испанской легенде», утвердившейся в истории с полным на то основанием.

Однако канарец Сьенфуэгос, который не в состоянии был исторически оценить все последствия происходивших вокруг событий, смог уяснить лишь то, что судьба Анакаоны зависит не только от предполагаемой угрозы восстания против захватчиков, но и от множества политических и экономических причин, он не имел достаточно четкого представления об этом, чтобы с ними бороться, но в то же время видел в них темную и злую силу, с которой никак нельзя не считаться.

Спасти принцессу от виселицы — значит признать, что туземцы обладают неоспоримыми правами — и, в частности, правом иметь свою королеву, в то время как ее публичная казнь поставит их на место, на деле доказав, что жизнь «дикаря», пусть даже самого знатного и уважаемого, не стоит и ломаного гроша в глазах колонистов.

Иными словами, Золотой Цветок стала символом будущего многих людей, большинству из которых еще только предстояло родиться на свет.

И это будущее, увы, оказалось в руках губернатора Эспаньолы, его превосходительства брата Николаса де Овандо, кавалера ордена Алькантары.

Бальбоа категорически отказывался освобождать пленницу силой, Писарро, наоборот, настаивал на этом, а бедный Алонсо де Охеда разрывался между преданностью их величествам и глубокой привязанностью к той, что когда-то была его возлюбленной.

— Если бы я мог ее увидеть! — воскликнул он однажды вечером. — Если бы я мог поговорить с ней, я бы убедил ее дать мне это золото, чтобы выкупить ее на свободу.

— Забудьте об этом! — убежденно заявил Бальбоа. — Овандо никого даже близко к ней не подпустит, а уж тем более вас.

— Можно найти другой способ, — ответил Охеда.

— Может, вы умеете летать? — развел руками Бальбоа, глядя на замолчавшего собеседника. — Если нет, то не о чем и говорить. Она заточена в новой башне.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Целые толпы индейцев день и ночь отираются возле башни в надежде, что она выглянет в окно камеры.

— Это очень высоко?

— Около восьми метров. Даже не думайте о том, чтобы взобраться по стене. Я хорошо изучил местность: стена совершенно гладкая, зацепиться не за что.

— Ну, это мы еще посмотрим, — раздраженно ответил Охеда. — Я всегда был отличным скалолазом.

— Да уж, в окна к девицам вы лазили всем на зависть, — улыбнулся Бальбоа. — Однако тюрьма — дело другое. Стена совершенно гладкая, ни единого выступа, ни единой щелки, куда можно было бы вставить крюк, — сердито фыркнул он. — Да еще и патруль ходит каждые десять минут, если вам этого мало.

Охеда надолго задумался; потом вдруг в его хитрых маленьких глазках сверкнула молния, словно в нем воспрянул прежний неукротимый дух искателя приключений.

В конце концов он взглянул на Сьенфуэгоса и недоверчиво спросил:

— Вы и в самом деле так сильны, как о вас говорят?

Уже к вечеру следующего дня Сьенфуэгосу ничего не осталось, как это доказать. После того как патруль из трех вооруженных солдат, совершая обход, повернул за угол башни, он бесшумно появился из густой тени, проворно скользнул вдоль стены и, прислонившись к ней, стащил сапоги и бросил их на траву.

За ним последовал Васко Нуньес де Бальбоа, также босиком, который тут же взобрался к нему на плечи и оперся на стену; и, наконец, к ним присоединился Франсиско Писарро, составивший третью ступеньку шаткой живой лестницы. В довершение всего из теней появился проворный и ловкий Алонсо де Охеда. Взобравшись на плечи Писарро, он встал ногами на его ладони и забросил в камеру толстую веревку с железным крюком на конце. Со второй попытки ему удалось зацепиться крюком за прутья оконной решетки.

— Готово! — прошептал он, обвязывая вокруг пояса свободный конец веревки.

Писарро соскользнул на землю, Бальбоа последовал за ним, после чего все трое вновь растворились в ночной темноте.

Через несколько минут патруль вновь появился из-за угла массивного каменного здания и проследовал вдоль стены, прямо под камерой Анакаоны, даже не подозревая, что в восьми метрах над ними висит человек.

Когда дозорные вновь скрылись за углом, Охеда подтянулся на руках, ухватился за узкий карниз окна и прошептал в глубину камеры:

— Принцесса! — окликнул он. — Это я, Алонсо де Охеда!

Но в ответ он слышал лишь сонное дыхание.

Этот звук не имел ничего общего с ревущим храпом пьяницы или сипением больного насморком, всего лишь мягкое глубокое дыхание спящего человека, которому трудно проснуться.

— Принцесса! — повторил он. — Прошу тебя, принцесса, отзовись!

В отчаянии Охеда открыл кошелек, достал из него последние монеты и начал бросать их одну за другой в камеру, стараясь добросить до убогого ложа, где спала принцесса. В конце концов Золотой цветок открыла глаза и в удивлении повернулась к окошку, за которым маячил силуэт мужчины.

— В чем дело? — прошептала она недоверчиво. — Кто здесь?

— Это я, Алонсо де Охеда. Только я не могу войти. Я вишу над пропастью.

— Но что ты делаешь? — в тревоге воскликнула она. — Ты же разобьешься!

— Не бойся: я привязан.

— Ты с ума сошел! Как тебе такое в голову пришло?

— Я должен был тебя увидеть. Мы собираемся вытащить тебя отсюда.

— Кто — мы?

— Я, Сьенфуэгос и еще двое друзей.

— Наш добрый Сьенфуэгос! — воскликнула Анакаона. — Я знала, что он попытается мне помочь. И ведь он предупреждал меня, что нельзя доверять Овандо. А как поживает донья Мариана?

— Думаю, что неплохо, но сейчас меня больше волнуешь ты, — тут он приложил палец к губам, призывая к молчанию: внизу как раз проходил патруль. Дождавшись, когда он удалился, Охеда добавил: — Если бы у нас были деньги, мы могли бы купить на них твою свободу.

— Мою свободу? — повторила она недоверчиво. — Что за бред? Почему вы должны платить за то, что и так принадлежит мне по праву и никто не может у меня отнять?

— Ах, оставь! — нетерпеливо бросил Охеда. — Хватит этих глупостей, я ведь в любой момент могу сорваться и сломать себе шею. Скажи лучше, ты можешь достать деньги?

— Разумеется! Более того, я могла бы указать тебе место, где находится самый большой золотой рудник на острове, но не стану этого делать. Королева никогда не платит золотом за свою жизнь.

— Ты с ума сошла? Жизнь — единственное, что имеет ценность в этом мире!

— Ты последний человек, от которого я ожидала услышать эти слова. Жизнь без чести не имеет смысла, и если я не могу выйти отсюда с честью, то предпочитаю вовсе отсюда не выходить.

— Но тебя же собираются повесить!

— Это не самая худшая смерть: во всяком случае, она быстрая и не слишком мучительная. Намного лучше, чем смерть от старости или долгой болезни, — Анакаона заговорила совершенно другим тоном, глубоким и серьезным. — Я уже достаточно пожила на свете, Алонсо. И неплохо пожила. А жизнь в изгнании для меня не имеет смысла. Я предпочитаю закончить ее сейчас.

— Чепуха! — воскликнул он. — Ты еще молода. И красива.

— Я уже бабушка, — ответила она. — И я устала, очень устала. Я не хочу превращаться в старую развалину, бессильно наблюдая, как гибнет мой народ, — она немного помолчала, нежно погладив его руки, вцепившиеся в прутья решетки. — Если Овандо меня повесит, я останусь в истории как королева, которая до последних дней сражалась против несправедливости, и буду жить в памяти грядущих поколений. Но если я заплачу за свою свободу, то стану всего лишь еще одной трусихой среди миллионов других трусов, не оставивших в истории даже следа, — она печально улыбнулась. — Так что оставь все как есть! Меня устраивает подобный конец.

— Я не могу поверить, что кому-то хочется быть повешенным.

— Такова будет моя месть, — прошептала она. — Если бы я сбежала, мой побег остался бы несмываемым пятном в памяти моего народа. Пройдут века, и каждый раз, когда люди будут говорить о былой славе Испании, кто-нибудь непременно поднимет палец, вспомнив о том, что некий испанский губернатор повесил невинную женщину. Или ты не согласен, что это стоит оставшихся лет моей жизни?

— Но ведь это Овандо собирается повесить тебя, а вовсе не Испания.

— Сейчас Овандо — как раз Испания, а я — Харагуа, — с этими словами она запустила пальцы в густую бороду Охеды и тихо прошептала: — Как же я тебя люблю! Я полюбила тебя с того самого дня, как впервые увидела — сидящим верхом на огромном коне, несмотря на всю ненависть к твоей стране, я благодарна судьбе за то, что свела меня с тобой. — Она лукаво улыбнулась. — И теперь для того, чтобы умереть счастливой, мне нужно лишь одно: позволь мне любить тебя в последний раз.

— Это будет непросто, — заметил Охеда. — Я все же не акробат!

— Вечно одно и то же! — улыбнулась она. — Ну что ж, для меня уже счастье просто видеть тебя, — она поцеловала его в кончик носа. — Как обстоят дела там, на воле?

— Ты имеешь в виду, как обстоят дела у меня с тех пор, как тебя заточили, а Овандо пришел к власти? Плохи мои дела, — вздохнул он. — Совсем плохи.

— Исабель — хорошая женщина, и я слышала, у вас двое прекрасных детей, — Анакаона горько улыбнулась. — Как жаль, что не я их тебе родила.

— Ты была слишком важной персоной, чтобы делить невзгоды с искателем приключений. Но сейчас не время вспоминать о прошлом. Давай поговорим о настоящем, — он коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. — Ну что ж. Если ты не хочешь платить, я вытащу тебя отсюда силой. Нам понадобится не больше пары ночей, чтобы подпилить эту решетку.

— Забудь об этом! — велела принцесса. — Я не уйду отсюда, потому что не хочу становиться вечным изгоем.

— Сьенфуэгос и донья Мариана возьмут тебя с собой.

— Куда? В изгнание? Ни за что на свете!

Алонсо де Охеда хотел было что-то возразить, но вдруг замолчал, приложив палец к губам: из-за угла неожиданно появилась невысокая пухленькая женщина; она торопливо прошмыгнула вдоль стены, а затем вдруг остановилась помочиться в трех метрах от того места, где, прижавшись к стене, затаился Охеда.

Принцесса и Алонсо терпеливо дожидались, пока она закончит свое дело и отправится восвояси, но незнакомка и не думала уходить. Прислонившись к стене, она дожидалась, пока трое солдат не вышли из-за угла и не поравнялись с ней, остановившись как раз под ногами висевшего на веревке Охеды.

Очевидно, этот ритуал повторялся каждую ночь, потому что, перебросившись с незнакомкой несколькими смешками и шуточками, два солдата продолжили обход, а женщина тем временем расстелила на траве одеяло, преспокойно улеглась на него и раздвинула ноги.

Оставшийся солдат тут же навалился на нее и принялся за дело, пыхтя и отдуваясь, а растерянному Охеде осталось лишь качать головой. Он не мог поверить собственным глазам, что действительно оказался свидетелем столь интимной сцены.

Два тусклых фонаря горели по углам башни, и их мутный свет едва позволял различить, что происходит внизу, но женщина, несомненно, видела в темноте намного лучше его, поскольку обратила внимание на странную темную шишку, прилепившуюся к стене рядом с одним из маленьких тюремных окошек.

Охеда распластался по стене, стараясь слиться с нею, но толстушка, вне всяких сомнений, его заметила, поскольку совершенно потеряла интерес к желаниям и ощущениям своего партнера; гораздо интереснее ей было, что же это за штука висит там, наверху.

Тем не менее, она ничего не сказала, лишь быстрее задвигалась, вынуждая дружка издать блаженный стон, после чего осталась неподвижно лежать, пока мужчина застегивал штаны, а его товарищи как раз показались из-за угла, сделав круг.

— Боюсь, что сам Бог нынче не на моей стороне, — прошептал Охеда на ухо Золотому Цветку. — Надеюсь, что эти, внизу, не догадаются посмотреть наверх, иначе меня просто сцапают, как цыпленка в гнезде.

Но он напрасно боялся: едва поравнявшись с парочкой, один из солдат тут же принялся расстегивать штаны, готовясь сменить своего товарища, уже закончившего дело.

— Вот дерьмо! — выругался про себя Охеда. — Похоже, она собирается обслужить всех троих.

Именно так оно и оказалось, так что бедному Охеде пришлось любоваться этой сценой во второй, а потом еще и в третий раз. Вершиной его негодования стала минута, когда проститутка, придя к выводу, что странная штука, застывшая на стене — все же человек, приветственно помахала ему рукой, которой ласкала спину клиента; тот ничего не заметил, поглощенный своим занятием.

А в это время Сьенфуэгос, Бальбоа и Писарро, притаившись в кустах в двадцати метрах от происходящего, отчаянно раздумывали: то ли выскочить из кустов с оружием наперевес, то ли расхохотаться, представляя лицо Охеды в ту минуту, когда он был вынужден ответить на приветствие заговорщицы, жестами умоляя не выдавать его.

Пятнадцать минут спустя толстушка все же соизволила удалиться, помахав на прощание рукой и даже не обернувшись. Тогда, дождавшись, когда патруль в очередной раз пройдет мимо башни, трое друзей бросились к стене и снова вскарабкались на плечи друг другу, построив живую башню, спеша спасти вконец измученного Охеду, который тут же соскользнул вниз и распластался на земле, подобно жабе, издавая при этом шипение разъяренной змеи.

— Тьфу ты, мать вашу за ногу! — выругался он, встав наконец на ноги, изрядно затекшие от долгого пребывания в неудобной позе. — Вот ведь чертова шлюха, нашла время, когда заявиться!

Ноги у бедного капитана настолько затекли, а мышцы затвердели, что он не мог сделать ни шагу, и канарцу с Бальбоа пришлось тащить его под руки. Лишь когда они добрались до хижины Писарро, где Охеда без сил рухнул на циновку в углу, он позволил себе нервно рассмеяться.

— Вот ведь черт! Ну, если я из-за нее охромею, я ее убью! — прорычал он, не зная, злиться ему или смеяться.

— Скажи спасибо, что она тебя не выдала, — заметил Бальбоа. — Это же Агустина Кармона, девчонка из Гранады, которая всегда обслуживает именно эту компанию, а я ей задолжал целых пять мараведи.

— А кому ты не задолжал? — спросил Охеда.

— Оставим это, — вмешался канарец. — Так что сказала принцесса?

— Она сказала, что предпочитает умереть на виселице.

— Вы шутите?

— Никоим образом. И она тоже не шутила. — Охеда немного помолчал и пожал плечами. — И я ее понимаю. Перед ней встал выбор: остаться ли ей прекрасной королевой, принявшей мученическую смерть, или стать престарелой беженкой, таскающей свои старые кости по неведомым землям. Она выбрала первое, — он цокнул языком. — И думаю, что на ее месте я поступил бы так же.

— Но это же бред! — возмутился Бальбоа. — Бред сивой кобылы!

— Сомневаюсь.

— Я тоже... — ответил Сьенфуэгос. — Я согласен, что лучше умереть в зените славы, чем жить одними лишь воспоминаниями. — Он пристально посмотрел на спутников. — Так что же нам теперь делать?

Алонсо де Охеда, Васко Нуньес де Бальбоа и Франсиско Писарро посмотрели друг на друга, и стало ясно, что ответить им нечего.

— Меня зовут Диего Мендес; Диего Мендес из Сигуры, и в эти тяжелые времена, когда никто не осудил бы меня, если бы я покинул своего господина, я не стыжусь признаться, что являюсь верным слугой его превосходительства адмирала Христофора Колумба, ради него я готов пожертвовать всем, даже собственной жизнью, которой мне уже неоднократно доводилось рисковать, спасая жизнь моего сеньора.

Не считайте меня глупцом или слепцом, я признаю, ошибки его велики, но я уверен, что даже когда позабудут и королей (да продлит Господь им жизнь), а также тех интриганов, что злоумышляли против моего господина, когда даже праха от их памяти не останется, о доне Христофоре будут говорить с уважением и благоговением, ведь до скончания времен не затихнет эхо чудесных открытий, что он свершил за свою необыкновенную жизнь.

Тем не менее, несмотря на всю мою привязанность к вице-королю, я постараюсь как можно более правдиво и беспристрастно пересказать историю его четвертого и самого ужасного плавания, поскольку именно мне выпала горькая участь стать его летописцем, а также изложить причины, заставившие меня направиться к этим Богом забытым берегам Харагуа, которых я достиг в столь бедственном положении.

Итак, два года назад мы вышли из порта Кадиса. Ветер был попутный, и поначалу все шло как по маслу. Однако удача покинула нас с той самой минуты, когда мой сеньор решил взять курс на Эспаньолу, несмотря на то, что их величества категорически запретили ему приближаться к острову.

Его вновь подвела чрезмерная гордость, когда он отказался подчиняться приказу, пусть даже исходящему от их величеств. Увы, это один из главных недостатков моего сеньора, о чем я уже говорил, и Бог свидетель, как я всеми правдами и неправдами умолял его одуматься и отказаться от столь неразумного решения.

Да что там я — сами небеса предупреждали нас, предвещая близкую бурю, но он и на это не обратил внимания, по-прежнему держа курс на Эспаньолу. Адмирал решил бросить якорь у Санто-Доминго, чтобы показать всем своим врагам, что он по-прежнему командует королевской флотилией и остается вице-королем Индий.

Конечно, он изрядный тиран, но несомненно, великий мореход. Он сразу понял, что надвигающийся ураган в один миг уничтожит всю его славу, а потому велел искать убежища в Пуэрто-Эрмосо, где мы потом оставили нескольких заболевших товарищей, и откуда нам пришлось наблюдать гибель большой флотилии, которую Овандо отправил в море, не приняв во внимание мудрых предостережений моего сеньора Колумба.

Сколько людей напрасно погибло — и все лишь из-за его личных обид и политических амбиций!

После этого урагана по все еще бурному морю мы отправились к берегам Ямайки, где нас подхватило сильное течение и понесло к тому скоплению островов, которое было названо Садами Королевы [1]. На мой взгляд, это место и впрямь является истинным преддверием рая.

Затем мы продолжили путь, направившись на юго-запад, в сторону желанных Сипанго и Катая, но обнаружили лишь длинную береговую линию и попали под такой встречный ветер, что за семьдесят дней удалось пройти всего семьдесят лиг.

Три месяца нас носило по морю, сеньор, три долгих месяца! И клянусь вам, что за все те годы, что я провел в плаваниях, я не встречал подобной бури — разве что слышал от старых моряков, а они все склонны преувеличивать. Но никто из них никогда не видел подобного шторма, из которого наши корабли вышли истрепанными, с изорванными парусами, а люди были настолько измучены, что из ста сорока человек не нашлось и десятка, у которых хватило бы сил поднять парус.

Восемьдесят восемь дней нас носило по бурному серому морю; мы не видели ни солнца, ни звезд, и даже адмирал, у которого чувство направления, как у почтового голубя, не мог понять, где юг, где север. Просто чудо, что нам удавалось как-то держаться на плаву и не терять друг друга из вида, но при этом мы, конечно, не могли знать, где находимся и куда нас несут ветер и волны.

У нас не было священника, и мы исповедовались друг другу, часами молились и давали обеты совершить самые немыслимые паломничества к самым далеким святыням, если Всевышний поможет выбраться живыми из этого ада. Как же страдал мой сеньор, глядя на страдания своего несчастного сына Фернандо, которого он втянул в эту авантюру, а ведь мальчику еще не исполнилось и тринадцати лет.

Наконец, мы достигли мыса, который назвали Хвала Господу, ибо при виде его к нам вернулись покой и вера, мы словно восстали из могилы.

Но, как ни горько было видеть наших людей в таком состоянии, еще больнее было видеть наши корабли с парусами в лохмотьях, изорванным такелажем и с пробоинами в бортах, так что даже нашему адмиралу среди адмиралов стоило неимоверных усилий управлять этим сборищем дырявых корыт.

Мы искали убежище в том месте, которое местные называют Кариай. В первую очередь вылечили членов экипажа, чтобы они смогли позаботиться о корабле. Именно там я наконец понял, насколько судьба моего сеньора Колумба, вице-короля Индий и адмирала моря-океана, была великой и ничтожной одновременно. Несмотря на громкие титулы и бесспорное величие его личности и всё пережитое за нелёгкую жизнь, он носил потертый камзол, а лицо его осунулось от голода. Потерянный в самой далекой из неизведанных земель, он стоял во главе четырех прогнивших кусков дерева и сотни теней, готовых сдаться под жестким натиском крылатой армии тех берегов, кишащих комарами.

У него не было ничего — ни здесь, ни в Испании; не было даже кирпичной стены, в тени которой он мог бы преклонить голову, или крыши, под которой он мог бы спрятаться от дождя; у него не осталось ничего, кроме мечты, но одной этой мечты моего сеньора хватит на то, чтобы вызолотить все стены и крыши на этой планете.

Я никогда не мог отличить его грезы от реальности, поскольку, похоже, лишь он один мог понимать голых дикарей и их странное наречие, а по их словам, в десяти днях пути на запад есть место под названием Верагуа, где золота столько, как гальки в реке, из него даже делают столы и сундуки, а женщины часто сгибаются под весом золотых ожерелий, колец и серег.

Ему рассказали о какой-то стране, где люди носят одежду, живут в больших домах, плавают на кораблях с пушками и ездят на колесницах, запряженных лошадьми, добавив при этом, что, если он двинется дальше на запад, то через десять дней достигнет устья Ганга — как вам известно, самой важной и священной реки Индии.

Мой господин, сеньор Колумб, описывает в подробностях эти и многие другие чудеса в длинном письме, что он вручил мне, а я, в свою очередь, передал их величествам. Хотя, честно признаюсь, лично я видел только дюжину туземцев, разряженных в перья, будто собираются взлететь, они хрюкали как свиньи и выказывали куда больше интереса к нашим ржавым мечам, чем к фантастическим золотым доспехам, о коих беспрестанно рассказывали.

Но стоило только добиться достаточных объяснений для того, чтобы начать подумывать об организации экспедиции на «Твердую землю» для поисков этих неисчерпаемых золотых рудников, как снова разыгралась непогода, а поскольку убежище наше не было полностью безопасным, пришлось поднять якоря и отправиться в море на поиске более подходящей бухты.

До чего же тяжкая доля, плыть в этих широтах, господин! Мы снова отдались на волю капризного ветра, он носил нас то туда, то сюда, без направления и цели, волны были величиной с гору, и каждая грозила нас потопить, и так многие дни и недели. Ни на минуту не прекращался ливень, словно какой-то повар наверху решил нас напоить.

Трудно поверить, что столько несчастий выпало на долю невинных, но так оно и есть.

Не знаю, кто нас проклял и навлек на наши головы все эти беды, но моряки многие дни и месяцы пытались разгадать, что за тайные силы стоят за нашими злоключениями, и многие были уверены, что все дело в проклятом корабле, «Галисийке», он никогда не плыл по воле Господа и не подчинялся усилиям рулевого.

Так или иначе, целый год нас носило взад и вперед; мы совершенно потеряли чувство времени и пространства, швыряемые бурей, подобно щепке. Неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, но в один прекрасный день мы вдруг обнаружили, что корабли насквозь изъедены шашнем, это такой маленький морской червячок. Сеньор, вы не поверите, насколько жуткие у этой мелкой твари челюсти; за считанные дни она прогрызает в древесине миллионы ходов, из-за чего даже самое твердое дерево становится похожим на кусок заплесневелого хлеба.

Борта кораблей истончились до такой степени, что казались бумажными; малейшая течь в трюме в любую минуту могла превратиться в страшную пробоину, через которую внутрь неудержимо хлынет вода. Поэтому адмирал принял решение возвращаться на Эспаньолу, поскольку иначе нам грозило остаться в море навсегда.

Он уверял меня, что самое его заветное желание — проникнуть вглубь Твердой земли, чтобы добраться до сказочных богатств Верагуа; однако долг капитана флотилии, первооткрывателя Нового Света, велит ему оставаться рядом со своими людьми и заботиться о спасении их жизни, забыв о собственной алчности.

Но каким бы ужасным ни было плавание сюда, возвращение оказалось куда хуже, поскольку корабли уже не были кораблями, как и их команды. Ничто не толкало нас вперед, разве что нежелание умирать под нескончаемым и липким дождем.

Мы прибыли к северному побережью острова Ямайка, и если нам это удалось, то лишь благодаря упорству и мужеству адмирала, ведь корабль двигался так вяло, что за многие дня мы не могли преодолеть ни единого метра в нужном направлении, трюмы наполнялись водой на глазах, и даже денно и нощно откачивая воду, мы не могли поддерживать ватерлинию на уровне, необходимом для маневренности.

Это были танталовы муки, поскольку уже вблизи берега течения отдаляли нас от него, это превратилось в вечную борьбу — мы откачивали воду, ставили паруса и молились, но за две недели так и не приблизились к порту.

Когда же наши бесконечные злоключения подошли к концу, пришлось вытащить корабли на песок, потому что на воде они не могли более оставаться на плаву ни единой ночи. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что борта их похожи на сухой лист и рассыпаются от прикосновения.

Мы заключили соглашение с индейцами, оказавшимися миролюбивыми, и они снабдили нас фруктами и свежим мясом, что оказалось приятной переменой после отвратительной диеты из сухарей и вяленого мяса. В первые недели ни у кого даже не было сил, чтобы собраться с силами, даже мыли о том, чтобы о чем-то поразмыслить.

Мы так давно плыли на кораблях, что разучились ходить по твердой земле, нам казалось, будто остров уходит из-под ног.

У моего господина начался бред.

Порой мне кажется, что когда он привел нас к берегу, пусть даже к берегу дикого пустынного острова, это были его последние действия как адмирала и вице-короля, поскольку с этой самой минуты он погрузился в какой-то странный полусон, откуда его почти невозможно было дозваться. Теперь он часто разговаривал сам с собой, вел споры с Аристотелем по философским вопросам или беседовал с Эразмом и Птолемеем о религии, политике или географических открытиях.

Он казался просто одержимым идеей, что это самая Верагуа — не что иное как ворота в Сипанго и Катай, но в то же время там скрываются богатства, не принадлежащие никому, которыми можно набить испанскую казну. На мой взгляд, он объединил тем самым две несовместимые иллюзии — что он прибыл к берегам Азии и продемонстрировал, что мир куда меньше, чем все уверяют, а также — что открыл новый континент, опровергнув тем самым свою же теорию.

Нет, сеньор, я вовсе не хочу сказать, что он сошел с ума. Я слишком уважаю дона Христофора, чтобы даже заикнуться о подобной низости; но все же осмелюсь признать, что в его возрасте это путешествие и перенесенные в нем страдания стали последней каплей, совершенно расстроившей его здоровье.

Что можно ожидать от человека, ответственного за стольких голодных, вынужденного скитаться без определенного курса к затерянному острову, не зная точно, как и когда он вернет своих людей живыми и здоровыми домой, которые они покинули уже больше года назад?

Однажды вечером он вызвал меня и спросил, готов ли я попытаться добраться сюда на пироге с гребцами-индейцами, но я понимал, что это настоящее безумие: пытаться преодолеть расстояние в добрых сорок лиг по бурному морю в лодке, изначально предназначенной лишь для плавания по рекам или вдоль морского побережья. По моему разумению, это было бы настоящим самоубийством. Он был согласен со мной, но при этом напомнил, что если я или кто другой не решусь отправиться за помощью, мы все погибнем от голода, бессилия и отчаяния.

Следующие неделю он снова и снова продолжал настаивать, но никто не решался пуститься в столь сумасшедшую авантюру, и наконец я, стиснув зубы, объявил, что готов выйти в море, не сомневаясь при этом, что море станет моей могилой.

В последнюю минуту меня вызвался сопровождать один отважный генуэзец по имени Флиско, и мы вместе с шестью гребцами-индейцами, ни одному из которых нельзя было доверять, почти без припасов, не считая нескольких бочонков воды и небольшого количества фруктов, в хрупкой лодчонке под единственным жалким парусом, уповая лишь на помощь Божию да на то, что Эспаньола должна быть уже где-то поблизости, двинулись на северо-восток.

Адмирал доверил мне три длинных письма: одно было адресовано их величествам, другое — губернатору Овандо, в котором он смиренно умолял прислать корабль, а третье — его сыну Диего, который до сих пор живет в Испании.

«Ты — наша последняя надежда, — сказал он на прощание. — Надежда всех этих людей, которые умрут, если ты не вернешься, и моя собственная надежда, ибо помимо жизни я потеряю и свою славу, добытую с таким трудом».

Это было тяжелое плавание, сеньор. Очень трудное, очень тяжелое — даже для таких старых морских волков, как мы, переживших немало поистине ужасных штормов.

Пять дней под палящим солнцем, посреди бушующего моря, томимые голодом, жаждой и усталостью, больше всего мы страдали от того, что с тех пор как за горизонтом скрылся берег Ямайки, у нас не было иной компании, кроме множества хищных акул, окруживших нас плотным кольцом.

Мы с Флиско по очереди несли караул с оружием в руках, поскольку не сомневались, что, стоит только расслабиться, как туземцы тут же перережут нам глотки, повернут обратно и вернутся домой. Честно говоря, я могу их понять, поскольку их силой заставили отправиться с нами в это плавание.

Двое гребцов умерли в пути, и я был вынужден бросить в море их тела, хотя мне этого совсем не хотелось, ведь трупы стали приманкой, на которую собралось великое множество акул. Можете мне поверить, что, когда я наконец разглядел вдали вершину острова Навата и понял, что Эспаньола уже близка, я вспомнил об озерах, полных пресной воды, где мы сможем утолить жажду, и посчитал это поистине чудом, поскольку с самого начала не верил, что столь безумная затея может удачно закончиться.

Уже на Эспаньоле до меня дошли слухи, что губернатор здесь, в Харагуа. Я поспешил сюда и встретился с ним, как раз когда он заковал в цепи принцессу Анакаону. Я рассказал ему о нашем бедственном положении и о том, сколько испанцев оказались на краю гибели, и среди них — вице-король Индий. Однако, к моему удивлению, он не спешил посылать корабль им на помощь, а мне даже запретил ехать в Санто-Доминго, требуя, чтобы я оставался в Харагуа и никому ничего не рассказывал.

Дослушав длинный рассказ Диего об этих страданиях и злоключениях, Бонифасио Кабрера тяжело вздохнул.

— Да, уж, впечатляет! — сказал он. — Как и ваши ужасные страдания, так и неприемлемое поведение человека, называющего себя христианином, который отказался прийти на помощь нуждающимся.

— Овандо — всего лишь трусливый жалкий подхалим; все, что ему нужно — это напакостить адмиралу, который имел наглость добиться таких высот, будучи не более чем простолюдином. Ему с детства вдолбили в голову, что Бог создал дворян, чтобы передними преклонялись, а всех остальных, чтобы дворяне о них вытирали ноги, и теперь он приходит в ярость, что кто-то посмел опровергнуть этот принцип. Бросить Колумба гнить на Ямайке для него — лучший способ восстановить справедливость, как он ее понимает.

— Но что скажут монархи?

— Их величества слишком далеко. Именно поэтому он и не желает отпускать меня в Санто-Доминго. Он знает, что я найду способ добраться до Испании, и что донья Изабелла, как только прочтет письмо моего господина, тут же пошлет корабль ему на помощь. Уж она-то не допустит, чтобы дон Христофор Колумб подох как собака.

— Говорят, королева уже почти отошла от дел. Она очень больна: безумие ее дочери Хуаны сильно подточило ее здоровье, а уж о той говорят, будто бы она и впрямь помешалась, как мартовская кошка.

— Даже на смертном одре, испуская последний вздох, королева сделает все, чтобы спасти моего господина, ведь его слава является столь же неотъемлемой частью ее существа, как, скажем, рука или голова. Для нас история — нечто неосязаемое, но для Изабеллы она — часть жизни, она не сможет бросить вице-короля на пустынном острове, поскольку это легло бы черным пятном на ее доброе имя.

— На юге Ямайки есть небольшая испанская колония, — заметил хромой. — Там даже выращивают кукурузу, которую привозят сюда продавать. Твои друзья могли бы обратиться за помощью к колонистам.

— Остров слишком велик, дик и неприступен, — покачал головой Мендес. — Населяющие его племена ненавидят друг друга. Колумб и его люди оказались отрезаны на небольшом пляже, на севере острова, и я сомневаюсь, что у них хватит сил его пересечь. Я должен их спасти, но ничего не могу сделать, поскольку эта свинья Овандо не выпускает меня из Харагуа.

Вернувшись в свое убежище на острове Гонав, хромой Бонифасио рассказал об этой встрече донье Мариане, которая со времени своей последней поездки в Харагуа не имела никаких известий от Сьенфуэгоса, брата Бернардино или принцессы Анакаоны и была рада свести дружбу с близким адмиралу человеком, который мог бы открыть монархам глаза на вероломство губернатора Овандо и его неблаговидные дела на острове.

— Если «Чудо» не задержится в пути, мы могли бы отправиться на Ямайку и спасти вице-короля, — добавил Бонифасио. — Я уверен, что у него достаточно влияния, чтобы не допустить казни Золотого Цветка, а также заставить Овандо отменить приказ о нашем изгнании.

— Но здесь нет «Чуда», как нет и многого другого, — с горечью заметила она. — Твой рассказ весьма меня опечалил. Признаюсь, я никогда не питала к адмиралу особой любви, но он не заслуживает, чтобы типы вроде Овандо вытворяли с ним подобное. К несчастью, таков уж наш мир. Отец не раз говорил мне, что у каждого великого человека — миллионы завистников, готовых в любую минуту сожрать его, как жадные черви, — она снова грустно вздохнула. — Если мы сможем чем-то ему помочь, то поможем, но, сказать по правде, сейчас меня гораздо больше беспокоит Сьенфуэгос.

— Сьенфуэгос вполне способен сам о себе позаботиться, — успокоил ее хромой. — И он, конечно, сделает для принцессы все, что в его силах. Я не сомневаюсь, что он вернется, а если повезет, то не один, а с принцессой. Наберитесь терпения.

Однако время утекало, как песок сквозь пальцы, а ее любимый был по-прежнему далеко. С каждым днем Ингрид все больше одолевало прежнее уныние; она все чаще искала в зеркале новые морщинки, говорящие о том, что ее золотая пора миновала.

Старость, как и все то, чего долго ждут, настигла ее как раз тогда, когда она меньше всего этого ожидала; и теперь тщетность борьбы с той, кто всегда остается победительницей, заставляла ее чувствовать себя совершенно беспомощной перед лицом неизбежного увядания.

Да, золотое время ее красоты подходило к концу; но это вовсе не значило, что ее ум также угасал, а посему, подумав минуту, она решительно заявила:

— Найди мне смышленого и храброго индейца. Отправим его в Санто-Доминго, разыскать Сьенфуэгоса. Я напишу ему письмо, чтобы оповестил всех, кого только можно, что Овандо не только собирается незаконно казнить принцессу, но и готов обречь на верную гибель самого адмирала Христофора Колумба, вице-короля Индий. — Она надолго замолчала, словно пытаясь привести в порядок мысли, роящиеся в голове. — Возможно, я и ошибаюсь, но это должно вызвать такой скандал, что мерзавцу придется хорошенько подумать, стоит ли ему вешать Анакаону. Только поторопись! — нетерпеливо махнула она рукой. — Это наша последняя надежда!

«Говорящий тростник» всегда был для туземцев любопытнейшей тайной, которая не давала им покоя.

На влажном острове, где часто идут дожди, а сообщения приходится доставлять через реки и озера, испанцы взяли в привычку помещать письма в полый бамбуковый стебель, который с обоих концов заливали воском, так что он превращался в непроницаемый контейнер.

Когда такой контейнер вручали индейцу, чтобы тот доставил его нужному человеку, удивлению гонца не было предела, когда адресат срывал печать, просматривал написанное и столь непостижимым для индейцев способом узнавал нечто важное. Так что очень скоро эта примитивная система связи получила у них многозначительное название «Говорящий тростник».

Но когда неделю спустя расторопный туземец, которому Васко Нуньес де Бальбоа доходчиво объяснил, где искать Сьенфуэгоса, доставил ему «Говорящий тростник», переданный доньей Марианой, где она сообщала о случившемся с Колумбом, потрясенный канарец разразился таким потоком ругательств, что несчастный туземец от страха забился в угол.

— Что случилось? — спросил Писарро, для которого, как для любого неграмотного, письмо являлось великой и непостижимой тайной. — Кто-то умер?

— Пока никто не умер, но скоро погибнет адмирал и сотня его людей...

Сьенфуэгос пересказал содержание письма Бальбоа, Охеде и Писарро, и все трое возмущенно согласились, что это уже действительно ни в какие ворота не лезет. Тем не менее, как ни крути, а губернатор назначен монархами, и ничего тут не поделаешь.

— Даже если забыть про Колумба, которого я весьма уважаю, несмотря на все наши прошлые разногласия, никак нельзя допустить, чтобы эта каналья безнаказанно распоряжался жизнями стольких христиан, — возмущенно заявил Алонсо де Охеда. — Либо он немедленно отправит корабль к ним на помощь, либо я подниму мятеж, пусть даже это и будет стоить мне жизни. Боюсь, он превращается в еще более гнусного тирана, чем приснопамятный Бобадилья.

— Мне кажется, вам следует держаться от него подальше, — заметил Сьенфуэгос. — А то еще могут сказать, будто бы вы сами метите на пост губернатора и поэтому затеваете смуту, что никак не пойдет на пользу ни вам, ни адмиралу. Позвольте мне лучше поговорить с братом Бернардино де Сигуэнсой; он вне подозрений, и губернатор к нему прислушивается.

С наступлением темноты он отправился в монастырь, где добрый францисканец едва не упал в обморок, услышав, что его бывший соученик оказался способен на такую подлость.

— Вы точно уверены в том, о чем сейчас рассказали? — недоверчиво спросил он. — Быть может, это клевета или бред сумасшедшего?

— Уже полтора года у нас не было известий об этой флотилии, — покачал головой канарец. — И всем известно, что Диего Мендес — доверенное лицо адмирала. Уже одно то, что Овандо силой удерживает его в Харагуа, наводит на нехорошие мысли.

— И все же не могу поверить, что слуга Божий может таить в себе столько зла, — не унимался монах.

— Жизнь уже не раз давала мне понять, что любовь к власти обычно оказывается сильнее любви к Богу, даже у тех, кто проявлял недюжинное рвение в вопросах веры. С каждым днем я все больше склоняюсь к мысли, что вера — это цветок, который вянет на вершине власти.

— Ты мог бы стать просто замечательным францисканцем, — устало кивнул де Сигуэнса. — Но ты прав, мне и самому больно видеть, как триумф в этой жизни губит людские души для жизни вечной. Я умолял своих покровителей защитить Анакаону, но чем выше я поднимался по иерархической лестнице, тем больше встречал равнодушия. Если для обычного, рядового священника эта казнь — чудовищное преступление, то для приора — просто свершение правосудия, — тяжело вздохнул он. — Неужели взгляды на мир так меняются вместе с цветом облачения?

— Я ничего не понимаю в облачениях, — признался канарец. — И сильно подозреваю, что большинство людей тоже. Я чувствую себя гораздо уютнее среди лесных тварей и хотел бы к ним вернуться как можно скорее. Что тут скажешь, если даже сама Золотой Цветок предпочитает умереть, нежели платить за свободу?

— Не знаю, что там думает Золотой Цветок, — ответил монах. — Но что касается меня, я не собираюсь долго ждать.

Действительно, уже на следующее утро неприлично громким голосом, совершенно неожиданным для столь тщедушного тела, монах принялся яростно обличать с амвона всех тех, кто позволяет себе злоупотреблять властью и оскорблять своим поведением Всевышнего, играя жизнями сотен соотечественников, а в особенности вице-короля Индий.

Недоверчивый ропот побежал по церковным скамьям, а какой-то капитан тут же вскочил и крикнул, что все это — наглая ложь, однако разъяренный брат Бернардино ответил ему яростной отповедью, и посрамленному капитану пришлось смущенно опуститься на место.

К полудню уже весь город гудел, как осиное гнездо: хотя вице-король оставил о себе далеко не лучшие воспоминания как о правителе острова, да и вообще не внушал особой симпатии, но все же большинство жителей города понимали, что должны быть ему благодарны, и что он, вне всяких сомнений, один из выдающихся людей своего времени, а уже поэтому бесспорно заслуживает уважения даже злейших своих врагов.

В любом случае, эти сто человек — неизвестно, правда, сколько из них осталось в живых за год страданий и бедствий — не были виноваты в политическом соперничестве между Колумбом и братом Николасом де Овандо.

У многих членов экипажей четырех кораблей остались в Санто-Доминго родные или друзья. Теперь горожане вышли на улицы, чтобы выразить возмущение действиям губернатора, а тот, проклиная последними словами бывшего однокашника и советчика, немедленно вызвал военного советника — надменного и чопорного капитана Кастрехе, руководившего операцией по захвату принцессы Анакаоны — и потребовал подробного отчета о сложившейся в городе щекотливой ситуации и возможных ее последствиях.

— Не волнуйтесь, ситуация под контролем, — убежденно ответил тот. — Что же касается последствий, то я думаю, не стоит беспокоиться, поскольку если вы — тот, кто принимает законы, то я — тот, кто следит за их исполнением. Никаких проблем не будет.

Но он ошибался: проблемы неизбежно должны были возникнуть. Слишком свежи были в памяти людей воспоминания о том, как непримиримый Овандо послал на смерть более девятисот человек, у многих из которых на острове тоже остались родственники, и теперь они решили предъявить счет губернатору за эти печальные и совершенно неоправданные потери.

— Вы не можете взять на душу грех убийства еще и этих людей, — заметил его тучный секретарь — здоровенный малый, обычно раболепный и сладкоголосый. Несмотря на малопривлекательную внешность, он обладал трезвым умом и несомненной политической дальновидностью. — Ну ладно, ураган: это все-таки была кара Божия, никто не вправе обвинять в этом вас. Но бросить столько людей умирать от голода исключительно из каприза — это уже совсем другое дело.

— Их величества отдали однозначный приказ: никто из Колумбов ни при каких обстоятельствах не должен ступить на остров.

— Но это не мешает вам просто посадить их на корабль и отправить в Испанию, — заметил секретарь. — В конце концов, Колумбов на Ямайке только трое. Все остальные — ваши соотечественники, которых вы должны уберечь любой ценой.

— Когда Мендес заявился ко мне в Харагуа, вы так не думали, — усмехнулся губернатор.

— Харагуа — это одно, а Санто-Доминго — совершенно другое, — уклончиво ответил секретарь. — Никто не стал бы возражать, пока все было шито-крыто, но сейчас, когда этот оглашенный начал вопить с амвона, все изменилось.

— Меня удивляет одно, — пробормотал явно расстроенный губернатор. — Откуда об этом узнал брат Бернардино? Доставьте сюда Диего Мендеса, и пусть он нам все объяснит.

— Он прибудет через несколько дней.

— Значит, и мы не будем торопиться. Адмиралу полезно посидеть на песочке и поучиться смирению. Вам ведь известно, что он мнит себя властелином Индий, почти столь же важной персоной, как их величества, которые и наградили его всеми этими титулами?

— Я слышал об этом, — уклончиво ответил толстяк. — Но по моему скромному мнению, целый год страданий, потеря четырех кораблей и пережитые унижения уже стали для него достаточной карой.

Овандо, впрочем, не разделял мнения секретаря. Будь его воля, он навсегда оставил бы вице-короля на берегу Ямайки. Однако он не мог не понимать, что дело и впрямь зашло слишком далеко, и если монархии не потребовали от него отчета о судьбе Бобадильи, то случай с адмиралом — совершенно иное дело.

Он беззастенчиво грозил Диего Мендесу самыми страшными карами за то, что тот посмел ослушаться его приказа никому больше не показывать письмо Колумба. В конце концов он разрешил ему снарядить за свой счет корабль для спасения потерпевших крушение моряков, дав при этом своему секретарю указание оповестить всех судовладельцев, чтобы ни один не смел предоставить Мендесу свой корабль под угрозой самых серьезных репрессий.

Губернатор понимал, что подобные действия подрывают его собственный престиж, но, как часто случается в подобных ситуациях, упорно не желал признавать собственных ошибок, сваливая всю вину на своевольное и неразумное вмешательство в политические дела брата Бернардино де Сигуэнсы.

— Я хочу, чтобы он немедленно покинул остров, — приказал губернатор. — Пока он не доставил мне еще больших неприятностей.

Но замурзанный францисканец наотрез отказался покидать остров. Теперь он снова превратился в прежнего зловонного брата Бернардино, поскольку не прикасался к воде и мылу с тех самых пор, как канарец заставил его искупаться в ручье в Харагуа. Теперь же некому было заставлять его мытья, и он снова благополучно зарастал грязью. Когда монаху сообщили, что губернатор приказывает ему вернуться в Испанию, он заявил, что у него имеется бумага о назначении его законным представителем Святой Инквизиции, и он подчинится приказу, только когда получит письменное уведомление об увольнении его с этого поста.

— Но это может затянуться на долгие месяцы! — воскликнул Овандо.

— И даже на годы, — заметил секретарь. — Когда Бобадилья имел глупость выбрать его на роль судебного дознавателя, он даже не подозревал, какую себе роет яму.

— Этот человек у всех словно прыщ на заднице, — посетовал губернатор. — Не встречал человека, кого бы так ненавидела Святая Инквизиция и кто бы так ловко этим пользовался. Можете считать меня последней обезьяной на острове, но он достаточно умен, чтобы захватить власть. Так что нам теперь делать?

— Ничего. И мой вам совет: оставьте его в покое. Потому что если он в один прекрасный день заявится сюда и предъявит бумаги о своем назначении, потребовав, чтобы нас арестовали, клянусь Богом, нас арестуют!

— Думаете, я могу поверить, что власть Инквизиции сильнее, чем власть Короны? — спросил Овандо, клокоча от гнева.

— Я ничего не считаю, ваше превосходительство, — уклончиво ответил секретарь. — Вы единственный человек, способный ответить на этот вопрос. Но, на мой взгляд, вам следует избегать столкновений со Святой Инквизицией, если не хотите потерять свой авторитет, который зарабатывали больше года, — он выдержал многозначительную паузу. — В конце концов, сегодня вы губернатор, а завтра — уже нет, в то время как Инквизиция вечна.

Не нужно быть гением от политики, чтобы понять: не подлежало сомнению, чью сторону примет этот толстяк, привыкший балансировать на лезвии ножа, как бы ни заверял в своей преданности, если ему придется выбирать между властью «земной» и «небесной». Поэтому губернатор решил покончить с этой проблемой раз и навсегда.

— В таком случае, давайте займемся тем, что действительно имеет значение, — заявил он. — Итак, что вы думаете насчет Анакаоны? Выдавать нам ее или нет?

Секретарь кинул на губернатора скептический взгляд, словно тот нес какую-то бессмыслицу, хотя оба прекрасно понимали, о чем речь.

— О какой выдаче вы говорите, ваше превосходительство? — с легкой улыбкой спросил секретарь. — Если нет никакой войны, Анакаону нет необходимости выдавать. Она должна как можно скорее исчезнуть, и вот это действительно важно. Живая Анакаона доставляет куда больше хлопот, чем мертвая. Если бы мы покончили с ней еще в Харагуа, сейчас об этом никто бы уже и не вспомнил.

— Без суда и следствия? — воскликнул губернатор.

— Ах, оставим лицемерие, ваше превосходительство! По мне, так пусть лучше не будет суда, чем тот, который вы собираетесь учинить. Думаю, никто не в восторге от вашей идеи повесить женщину, мы все-таки не садисты, но положение налагает на вас определенные обязательства и требует жертв. Полагаю, вы уже и сами поняли, что освоение Нового Света потребует от нас немалых усилий и мужества, мы не можем показать себя слабаками. Необходимо с самого начала дать понять, кто здесь хозяин.

— Боюсь, что это единственный способ управления, — тихо ответил губернатор. — Я часто задаюсь вопросом, справимся ли мы со столь грандиозной задачей. Мы слишком молодая нация, не мешало бы нам отдохнуть хотя бы несколько лет, чтобы оправиться после войны с маврами и изгнания евреев, прежде чем пускаться завоевывать Новый Свет.

— Так или иначе, а времени у нас нет. Что сделано, то сделано, и если мы сами не возьмем быка за рога, это сделают другие, — секретарь снова многозначительно помолчал. — Так что пишет Колумб в своем письме?

— В каком письме?

— В том самом, которое Диего Мендес передал вам в Харагуа, и которое вы столько раз перечитывали, чем несказанно меня удивили. Кажется, это письмо весьма вас заинтриговало. Мне было бы любопытно знать, чем именно.

Губернатор брат Николас де Овандо долго медлил с ответом; когда же он наконец заговорил, казалось, он пытается вспомнить строчки письма, которое он на самом деле знал наизусть.

— Это очень странное письмо, — произнес он наконец. — Письмо больного, сумасшедшего — или же настоящего провидца, в жизни которого так причудливо перемешаны триумфы и неудачи, что трудно разобраться, где кончается одно и начинается другое, — он покачал головой, словно отгоняя навязчивую мысль. — Но он не лжет, хотя, возможно, и преувеличивает; вот только не могу понять, в какой степени. Он говорит о каких-то неисчерпаемых золотых копях, богатейших землях и могущественных империях. Все те же сказки!

— Он всегда был мечтателем.

— Тем не менее, этот мечтатель решился пересечь Сумеречный океан и доказал, что это действительно возможно. Так почему он сейчас не может быть прав? Вдруг в этой щедрой Верагуа, о которой он говорит, золота и впрямь больше, чем в Испании железа?

— Но если вы в это верите, то почему бы вам лично его об этом не расспросить? — улыбнулся секретарь.

— Потому что он самый великий обманщик, какого только рождала Земля. Он как фокусник, разве что достает из шляпы не кроликов и голубей, а новые страны и континенты, да еще и меняет диаметр Земли по своему усмотрению... Но у меня никогда не хватало аргументов, чтобы опровергнуть его бредни.

— Значит, вы его боитесь? — осведомился секретарь, набираясь все больше наглости.

— А вы бы не боялись Охеды, если бы он оказался перед вами со шпагой в руке? Вот так и Колумб с его бредовыми идеями... Никогда не знаешь, когда и где дьявол подставит тебе ножку.

На самом деле брат Николас де Овандо и впрямь немного робел при мысли о встрече с адмиралом, а потому спустя несколько дней вызвал к себе бывшего помощника печально знаменитого предателя Франсиско Рольдана, известного еще и своей беспредельной ненавистью к братьям Колумбам, и приказал ему снарядить маленькую каравеллу и взять курс на Ямайку. Гонец должен был выяснить, что там происходит, но он получил четкие указания не оказывать несчастным никакой помощи. И словно в насмешку, губернатор послал этим людям, долгие полгода ожидавшим известий и помощи, бочонок вина и копченый окорок.

Выбор посланника тоже был не случайным, поскольку капитан Диего Эскабар слыл одним из самых подлых и бессовестных типов, чья нога когда-либо ступала на берега Вест-Индии.

Спустя двенадцать дней каравелла бросила якорь возле пляжа, на песке которого догнивали останки разбитых кораблей, словно выпотрошенные туши огромных телят. Шлюпка доставила на берег Диего Эскобара, и он не смог сдержать торжествующую улыбку при виде голодного и изможденного старика с потухшими глазами, в которого превратился некогда всемогущий вице король Индий и адмирал моря-океана.

— Уж не тот ли это пресловутый Сипанго, о котором вы все уши прожужжали? — спросил он насмешливо. — Если это так, мне бы хотелось лично познакомиться с великим ханом, если вы не возражаете.

— Кто вы такой? — спросил вице-король, чье зрение ослабело настолько, что очертания ближайших предметов и лица людей были словно подернуты дымкой.

— Разве вы меня не помните? — спросил тот, явно огорченный. — Я Диего Эскабар, ваш злейший враг.

— Этого не может быть... — с болью прошептал дон Христофор Колумб. — Я прекрасно знаю, кто мой злейший враг: это я сам. Да, у меня немало врагов, и среди них есть поистине выдающиеся личности, даже несколько королей. Поверьте, вы не самое большое дерьмо, какое Овандо мог отыскать на том острове, — он улыбнулся, хотя это и стоило ему немалых усилий. — Но я все же рад вас видеть, поскольку ваше появление означает, что Диего Мендес не утонул, как мы все боялись, а добрался до Санто-Доминго, и рано или поздно к нам все же придет помощь.

— Позвольте в этом усомниться.

— Я не стану лизать сапоги таким как вы, которые радуются при виде страданий соотечественников, — ответил адмирал. — Для чего вы сюда явились?

— Чтобы выяснить, действительно ли вы нуждаетесь в помощи, или это снова одна из ваших глупых уловок, чтобы вернуться на Эспаньолу.

— Передайте вашему хозяину, что у меня нет ни малейшего желания возвращаться на остров, я лишь хочу спасти своих людей и помочь им вернуться в Испанию. А также передайте ему, что, если он не поторопится, каждая новая смерть будет на его совести, и я лично буду умолять их величества призвать его к ответу, — Колумб зашелся в жестоком приступе кашля, казалось, он вот-вот задохнется. Но все же он сумел взять себя в руки и закончить фразу: — И позвольте напомнить, у меня немало врагов, но есть также и весьма могущественные друзья, которые пожелают за меня отомстить.

— Вы сейчас не в том положении, чтобы мне угрожать, — ответил Эскобар, сплевывая на песок. — И будет лучше для вас, если вы проявите больше смирения.

— Смирения перед кем, перед предателем короны, который затем предал своих товарищей? — удивился тот. — Никогда! Вот теперь я вас вспомнил, хотя и забыл ваше имя. Не сомневаюсь, что вы окончите дни на виселице, и последним, что вы увидите, будет ваша тень, дрыгающая ногами на камнях площади, — адмирал пристально посмотрел на него. — И можете не сомневаться: в эти мгновения вы вспомните обо мне.

Он произнес это так спокойно и уверенно, что у Эскобар пробежали мурашки по коже, он инстинктивно положил руку на эфес шпаги, но преданные адмиралу моряки выступили вперед, так что Эскобару показалось, что предреченный ему конец куда ближе, чем он воображал.

— У вас слишком длинный язык, — пробормотал он наконец. — И вы оказываете плохую услугу своим людям, оскорбляя человека, который мог бы помочь им отсюда выбраться, — он указал на собравшихся вокруг моряков. — Здесь все ваши люди? — осведомился он, чтобы сменить тему.

— Несколько человек отправились торговать с дикарями, — спокойно ответил Колумб. — И еще с десяток подняли бунт под предводительством некоего Порраса и ушли в лес. Но когда прибудет корабль, все они будут здесь.

— Никто не говорил, что корабль прибудет, — заметил Эскобар.

— Если Диего Мендес жив, то прибудет, — убежденно заявил адмирал.

— Вы слишком полагаетесь на этого человека.

— Бог пожелал сделать людей разными; одним из них можно доверить собственную жизнь, а другим нельзя доверить даже горсть навоза. К сожалению, лишь под конец жизни мы учимся отличать одних от других; однако я уже достаточно стар, чтобы разбираться в людях.

— Вы правы, — согласился Эскобар, махнув рукой в сторону моряков. — Вы стары, а они молоды и в людях не разбираются. Они доверили вам свои жизни, и вот результат.

— Позвольте мне не отвечать на это, я и так уже уделил вам гораздо больше внимания, чем вы заслуживаете, — адмирал устало поднялся на ноги. — Я передам вам письмо для губернатора, хотя сомневаюсь, что это имеет смысл, — усмехнулся он. — А впрочем, вы слишком трусливы, чтобы решиться порвать его: слишком много свидетелей, кто-нибудь непременно обвинит вас в измене. Подождите здесь.

С этими словами он направился в сторону скромной хижины, построенной для него под пальмами, где начал писать длинное письмо. Эскобар между тем изучал состояние прогнивших кораблей, чтобы с особым удовольствием обсудить это с адмиралом. Когда же тот наконец вернулся, едва волоча больные ноги, пораженные подагрой, Эскобар не преминул заметить:

— Шашень, конечно, сыграл с вами злую шутку. Но здесь достаточно древесины, а у вас должны быть хорошие плотники. Так кто же вам мешает самим построить корабль?

— Я думал, что Диего Мендесу понадобится не больше недели, чтобы добраться до Санто-Доминго, а еще через неделю прибудет помощь от губернатора, — ответил Колумб. — К тому же нам нечем распилить огромные стволы.

— Позвольте мне усомниться в этом. Думаю, дело в том, что вам стыдно возвращаться домой побитой собакой, в то время как вы мечтали вернуться с грузом золота, пряностей и овеянным славой первооткрывателя пути в Сипанго.

Адмирал не удостоил ему ответом, лишь смерил полным презрения взглядом и протянул свернутый пергамент.

— Возьмите и проваливайте ко всем чертям! — бросил он. — И пусть судьба этих людей черным пятном ляжет на вашу совесть — вашу и губернатора.

Диего Эскобар немного помедлил, прежде чем взять письмо, на мгновение даже показалось, будто он откажется его брать, но по выражению лиц моряков он понял, что рискует закончить свои дни прямо здесь, и, сделав над собой усилие, взял послание и направился к шлюпке.

— Хорошо, я передам ваше письмо губернатору, — проворчал он сквозь зубы. — Но что делать с ним дальше, будет решать он сам.

Когда гребцы взмахнули веслами, а бессовестный мерзавец повернулся к Колумбу спиной, адмирал моря-океана и вице-король Индий, в бессильной ярости сжал кулаки, чтобы не закричать, обращаясь к небесам, за что его вынуждают терпеть такие страшные унижения.

Если и существовало на свете живое существо, познавшее все муки ада, то это, вне всяких сомнений, был Христофор Колумб в тот злополучный день на пляже острова Ямайки.

Стали появляться трупы туземцев, мужчин и женщин, свисающие с деревьев на площадях и вдоль дорог, и никто не мог сказать, кто из них повесился, желая пожертвовать своей жизнью ради спасения Анакаоны, а кто просто покончил с собой, не желая смириться с участью раба, уготованной им испанцами.

Уже давно стало обычным делом, несмотря на то, что ни один закон не давал испанцам такого права, посылать туземцев на рудники по меньшей мере на восемь месяцев в году, а поскольку индейцы не сомневались, что в конце концов все равно умрут от истощения и побоев, то многие рассудили — лучше уж покончить с жизнью сразу, легко и безболезненно.

Мужчины месяцами не видели дома, женщинам приходилось отбиваться от домогательств колонистов, которые считали их чем-то вроде неодушевленных предметов, созданных для личного пользования. В итоге индейцы стали бежать с острова целыми семьями; вскоре это печальное явление достигло таких масштабов, что самому Овандо пришлось принимать решение по этому поводу, когда он обнаружил, что может в скором времени оказаться губернатором необитаемого острова.

Ему бы следовало обуздать колонистов, слишком притесняющих туземцев, но он ограничился тем, что позволил ввозить на остров новых рабов, после чего организовал несколько карательных рейдов на соседние острова для захвата предполагаемых «врагов короны».

Захваченных в этих рейдах туземцев можно было уже считать настоящими рабами по закону.

По этому поводу брат Бернардино де Сигуэнса тоже вещал с амвона, но если его призывы спасти адмирала нашли отклик в сердцах многих сограждан, то воззвания в защиту прав дикарей не встретили подобного энтузиазма; напротив, многие колонисты даже отказались посещать его неистовые проповеди.

Его самоотверженная битва за человечность сделала его непопулярным, а те, кто с пылом выступал за введение рабства, считали его предателем, купленным на золото индейцев.

В таверне «Четыре ветра», ставшим наряду с борделем Леонор Бандерас местом сборищ всех бездельников острова, теперь каждый вечер бузили горячие головы, требуя высылки с острова отважного францисканца. Между тем, губернатору предстояло решить еще более серьезную проблему: как можно скорее покончить с принцессой Анакаоной.

— Каждый день, пока она жива, гибнет с полдюжины индейцев-пеонов, — говорил он себе. — Это слишком высокая цена за жизнь так называемой королевы.

Овандо сделал последнюю попытку убедить Золотой Цветок, чтобы она приказала своим соотечественникам прекратить самоубийства и добровольно служить новым хозяевам, но вновь столкнулся с непреклонностью этой женщины, упорно не желавшей сгибаться, сколько бы на нее ни давили.

Писарро, не упускавший ни единого слова из разговоров посетителей таверны, однажды ночью вернулся домой и, растолкав спящего Сьенфуэгоса, без долгих предисловий выпалил ему в лицо:

— Уходи отсюда, уходи как можно скорее!

— Почему? — спросил огорошенный канарец.

— Тебя ищут. Тебя и всех тех, кого можно обвинить в измене, чтобы повесить заодно с принцессой, — объяснил Писарро. — Видимо, Овандо считает, что так ее казнь будет выглядеть более справедливой. Повесить двоих-троих испанцев и одну индианку — и все проблемы решены!

— Вот сукин сын! А при чем тут я?

— Они составили список всех, кто, по их мнению, заслуживает виселицы, и капитан Педраса вспомнил про тебя. Он до сих пор не может тебе простить того проигрыша, когда ты убил мула ударом кулака. Ты в самом деле это проделал? — удивленно посмотрел на него Писарро.

— Ну, в общем-то да.

— Но как?

— Это старая история, — ответил канарец, желая переменить тему. — Так ты думаешь, меня здесь найдут?

— Конечно, — ответил Писарро. — Сейчас тебя ищут у Охеды и Бальбоа, с которыми тебя все видели; но очень скоро кто-нибудь вспомнит, что и я тоже крутился рядом, и тогда они придут сюда, — он покачал головой, усмехнувшись каким-то своим мыслям. — И если тебя здесь найдут, мы оба отправимся на виселицу вместе с принцессой, а я бы предпочел оказаться с ней в постели, а не в могиле.

— Хорошо, — уступил Сьенфуэгос. — Я спрячусь в сельве.

— Зачем? Ты все равно ничем ей не поможешь, — он сел рядом и посмотрел канарцу в глаза. — Возвращайся к своим! Спасай своих близких и забудь об этом дерьме.

— Я многим обязан Анакаоне, — покачал головой канарец.

— Ты ничем не можешь ей помочь, лишь подставишь под петлю собственную шею, — Писарро легонько коснулся его плеча. — И потом, ты же слышал, что сказал Охеда: она предпочитает умереть с достоинством, да и ты, насколько я помню, разделял ее мнение.

— Если я сказал, что я ее понимаю, это не значит, что я с этим согласен, — заметил Сьенфуэгос. — И я собираюсь сделать все возможное, чтобы ее спасти.

— Другие уже сделали все возможное, — бросил Писарро. — Вон они, уже два дня качаются в петлях на деревьях.

— Боже милосердный! — воскликнул Сьенфуэгос. — Эта женщина так прекрасна, так полна жизни!

— То же самое могу сказать и о твоей жене. Охеда рассказывал мне о ней. Ты должен думать прежде всего о ней и о детях, а значит, должен спасти свою шею.

Это был лучший совет, который Писарро мог дать в таких обстоятельствах, но все же Сьенфуэгос не торопился ему следовать, все еще не в силах смириться с мыслью, что несчастная принцесса, которая столько им помогала, подвергнется такому страшному унижению, повиснув в петле на глазах обожающего ее народа.

— Ты не знаешь, ее собираются казнить публично? — спросил он, не желая расставаться с последней надеждой.

— Разумеется. В данном случае публичность казни имеет гораздо большее значение, чем в любом другом. Чтобы индейцы признали ее мертвой, они должны собственными глазами увидеть ее тело, и Овандо это прекрасно известно.

— Тогда я его убью.

— И что толку? — безнадежно спросил Писарро. — Зло уже свершится, а месть — глупое развлечение. Самое глупое и бессмысленное, какое только можно представить.

— Кто тебе это сказал?

— Это я так говорю. Не забывай, уж у меня-то достаточно причин для мести, хотя бы моим братьям, но я не собираюсь им мстить, — он горько улыбнулся. — Однажды меня укусила свинья, а я в отместку перерезал ей глотку. И что же? В ту же минуту до меня дошло, что, если я брошу ее посреди поля на съедение падальщикам, отец на мне живого места не оставит, вот и пришлось тащить ее до самого дома. Тогда-то я и понял всю бессмысленность мести.

— Ну, не всегда месть бывает бессмысленной.

— Может, и не всегда, но когда речь идет об убийстве человека — почти всегда, — он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Так что оставь Овандо в покое. Забирай родных, отправляйся с ними на остров вашей мечты, и да пребудет с вами Бог. Клянусь, будь у меня жена и дети, я не стал бы ждать, пока какой-нибудь сумасшедший предложит мне участвовать в завоевании сказочной империи.

На следующий день канарец простился с Алонсо де Охедой и Васко Нуньесом де Бальбоа, который пообещал передать от него прощальный привет брату Бернардино де Сигуэнсе, и под тихий шум дождя, безучастно падающего с неба и освежающего горячий воздух, отправился обратно в Харагуа в полном убеждении, что ноги его больше не будет в Санто-Доминго.

В сердце его еще живы были тяжкие воспоминания об этом городе, да, он был недолго счастлив здесь с любимой женщиной, но вскоре пришлось противостоять Святой Инквизиции, потом присутствовал при гибели большой флотилии, и, наконец, сражался в поединке, который окончился страшной смертью несчастного капитана Леона де Луны.

Присутствовать на казни Золотого Цветка оказалось выше его сил; он знал, что уже ничем не сможет ей помочь, а потому предпочел оказаться как можно дальше от места казни, пытаясь успокоить свою совесть тем, что, в конце концов, его верная подруга сама выбрала свою судьбу.

Уже в сумерках Сьенфуэгос наткнулся на тело индейца, свисавшее с высокой ветки над самой тропинкой, и надолго застыл, не в силах оторвать взгляд от этого ужасного зрелища, пытаясь понять, что заставило этого несчастного человека так поступить.

Сьенфуэгос был одним из тех немногих испанцев, кто прибыл с первой экспедицией Колумба и остался на острове, и единственным, кто остался в живых после гибели злополучного форта Рождества. А также первым, кто решился удалиться от берега вглубь острова Гаити, прежде чем началось его завоевание. И вот теперь, оглядываясь назад, он понял, как здесь все изменилось за минувшие годы.

Население острова сократилось почти на четверть — из-за войн, эпидемий и депортаций, а немногие оставшиеся теснились вокруг городов, работали в шахтах и плантациях сахарного тростника или бежали вглубь сельвы, где влачили самое жалкое существование, мало чем отличаясь от диких зверей.

Он уже давно не встречал вдоль дорог маленьких деревушек, не видел индейских построек по берегам рек, не слышал веселого смеха играющих в лесу детей. Теперь в глубине острова поселилось унылое запустение; редко где теперь можно было встретить человеческое жилье, и почти всегда это была усадьба, где сварливый болтун-колонист угнетал молчаливых забитых туземцев.

Испанские иммигранты тоже не чувствовали себя здесь счастливыми, поскольку реальная жизнь в жарком и душном климате среди миллионов назойливых москитов, не имела, как оказалось, ничего общего с раем из мечты, где золото течет рекой. И уж совсем несчастными чувствовали себя местные жители, превратившиеся за столь короткое время из самых свободных и счастливых на свете людей в самых забитых и угнетенных.

Первое столкновение двух разных мировоззрений, каждое из которых имело собственные понятия о жизни и счастье, вспыхнуло мрачным пожаром, и теперь, глядя на тело несчастного, над которым роились сотни мух, канарец пришел к выводу, что потребуется немало лет и даже веков, чтобы примирить друг с другом две противоречивые культуры.

— Если Господь поселил индейцев в Индиях, китайцев — в Китае, негров — в Африке, а европейцев — в Европе, значит, так оно и должно быть, — пробормотал он. — И любая попытка смешать народы между собой или переселить в другое место закончится катастрофой.

Ночь он провел в одной из хижин заброшенной деревушки на берегу прозрачной реки, а на рассвете с печальным удивлением обнаружил, что осталось от некогда богатого хозяйства, кормившего дюжину семей.

Он ощущал себя не столько палачом, сколько жертвой, потому что в глубине души канарец Сьенфуэгос, сын пастушки-гуанче и арагонского дворянина, считал себя намного ближе к угнетенным туземцам, чем к чужакам-завоевателям.

И ему намного ближе были эти разрушенные хижины и заброшенные поля, чем сахарные фабрики и каменные здания блистательной столицы.

Когда он снова пустился в путь, мелкий дождик превратился в сплошной непроглядный ливень.

Казалось, это плачет сам остров.

Плачет о прекрасной королеве, жестоко убитой в этот день, и обо всех тех, кто был рожден, чтобы жить счастливо, однако волей злодейки-судьбы, умер страшной смертью в глубоком отчаянии.

Вместе с Анакаоной уходила прежняя эпоха; да что там эпоха — вся прежняя жизнь, с той самой минуты, когда первые люди много веков назад пришли на прекрасную землю этого рая, и до того рокового дня, когда горстка авантюристов высадилась на острове менее десяти лет назад.

Запустение — вот самое правильное слово, которое мог подобрать канарец, чтобы описать все увиденное на пути. Казалось, это запустение проникает в самую душу, погружая его во тьму и пробуждая самые безрадостные мысли.

Это был долгий путь; он не торопился — отчасти потому, что хотел как можно позже принести в Харагуа печальную весть о трагической кончине Анакаоны; но главным образом, чтобы побыть в одиночестве, он пытался обрести душевный покой, так необходимый перед лицом трудной задачи — начать новую жизнь.

Единственное, чего ему сейчас хотелось — бежать как можно дальше от этого города с его интригами, подковерными играми и честолюбием сильных мира сего. Но при этом Сьенфуэгос совершенно не представлял, куда направиться и что его ждет на необъятных просторах Нового Света, который начинался за пределами берегов Харагуа.

Он далеко отклонился от дороги, бегущей по лугам и долинам, по которой обычно ездили испанские поселенцы, и углубился в горы, где он чувствовал себя спокойно и уютно, как на родном острове Гомера.

Солнце начало клониться к закату, и поскольку он привык выживать с теми скудными дарами, что могла преподнести ему природа, путь казался легкой прогулкой, Сьенфуэгос останавливался только для того, чтобы посмотреть на пейзаж и поразмыслить о своей жизни и будущем.

Наконец, обойдя огромную гору высотой более трех тысяч метров, он пересек широкое болото и на протяжении десяти дней не встретил ни единой живой души, но вдруг услышал впереди чьи-то голоса и, подобравшись незаметно, как учил его когда-то старый друг Папепак, увидел группу туземцев, которые копошились на берегу крошечного ручья.

С десяток мужчин, женщин и детей промывали песок. Канарец понял, что они добывают золото. Однако в следующую минуту у него перехватило дух от изумления, когда его взору предстал детина с густой бородой, который мирно покачивался в гамаке, растянутом между двумя стволами, и курил толстую сигару, держа в другой руке кувшин, из которого время от времени отхлебывал с большим удовольствием.

— Боже! — пробормотал Сьенфуэгос. — Турок!

Да, вне всяких сомнений, это был Бальтасар Гарроте по прозвищу Турок, бывший помощник капитана Леона де Луны; тот самый Турок, обвинивший в колдовстве донью Мариану Монтенегро и испытавший потом все муки ада, когда поверил, что демоны пьют его кровь.

Из одежды на нем была лишь набедренная повязка, куда-то исчезли его знаменитый тюрбан, кинжал и джамбия, а по его лицу блуждала улыбка самого счастливого человека на земле; эта улыбка сияла еще ярче, когда он сжимал сигару в зубах и лениво протягивал руку, чтобы пощупать грудь красивой девушки, сидевшей рядом.

— Я вижу, сами боги вам благоволят! — воскликнул канарец, внезапно появляясь из-за деревьев, так что Турок от неожиданности чуть не вывалился из гамака. — Это самая идиллическая картина, какую я только видел в жизни.

— Силач, никак вы? — воскликнул Турок с явным облегчением. — Господи Иисусе! Откуда вы взялись?

Турок выбрался из гамака, и Сьенфуэгос поразился, каким он стал огромным: со дня их последней встречи он прибавил никак не меньше десяти кило, причем все они отложились на животе. Обняв его за плечи, канарец внимательно посмотрел Турку в лицо, чтобы окончательно убедиться — это действительно тот самый человек, которого он «спас» от мук ада.

— Оттуда, с гор, — махнул рукой Сьенфуэгос себе за спину. — Иду в Харагуа.

— Далековато, — заметил Турок. — Да и дорогу вы выбрали не самую лучшую. Зачем было делать такой крюк?

— Губернатор назначил награду за мою голову, — многозначительно улыбнулся Сьенфуэгос. — Я так понимаю, что и за вашу тоже.

— Ясное дело! — кивнул Бальтасар Гарроте. — Видимо, ему не понравилось, что мы утащили донью Мариану у него из-под носа, — он снова крепко сжал канарца в объятиях. — Кстати, вы не знаете, что с ней стало?

— Мы поженились, — ответил канарец, не сомневаясь, что тот ему не поверит. — Инквизитор Бернардино де Сигуэнса лично провел брачную церемонию.

— Ой, да бросьте вы! — рассмеялся Бальтасар Гарроте. — Я вижу, чувство юмора вам не изменило. — Он пристально осмотрел его с ног до головы. — Хотя, как я погляжу, судьба вас не слишком балует. Вы тощий, как ящерица.

— Зато вы явно раздобрели.

— От хорошей жизни, друг мой, от хорошей жизни, — он широким жестом указал вокруг. — Это самый настоящий рай, какой только можно представить. Чудесный климат, прекрасная охота, мирные люди, горячие женщины, — он снова рассмеялся. — А если вам этого недостаточно, то здешние ручьи несут столько золота, что достаточно просто наклониться и поднять.

— Как я погляжу, вы не слишком себя утруждаете, наклоняясь за ним.

— Они добывают золото для меня, — признал Турок. — И вполне довольны. Зато я их защищаю. Да что мы здесь стоим? — спохватился он. — Пойдемте, пойдемте в дом! Вы столько дней не ели, наверняка проголодались, — он щелкнул пальцами, подавая знак сидящей рядом девушке. — Собери чего-нибудь поесть, — велел он ей на неплохом аравакском. Я хочу накормить моего друга самым лучшим, что у нас есть. Я обязан ему больше, чем жизнью, а я всегда умел быть благодарным.

Дом Турка оказался просторной, уютной и прохладной хижиной, стоящей под огромным каштаном на берегу крошечного озерца. Вокруг простирались заботливо возделанные поля; в озере плавали утки, на берегу суетились куры и свиньи — настоящий земной рай, точь-в-точь такой, как расписывал Турок.

За обедом Турок рассказал, как предпочел сделать ноги из города почти сразу после водворения на острове губернатора Овандо, как скитался по горам и лесам, прежде чем забрел в этот богом забытый уголок на острове, где и заключил взаимовыгодное соглашение с туземцами, жившими здесь испокон веков.

— Я учу их не доверять всяким фальшивым титулам, которые сейчас раздают кому ни попадя, а доверять лишь собственному оружию, — закончил он. — И я никому не позволяю тронуть моих индейцев или превратить их в рабов, за что они мне весьма благодарны.

— Они благодарят вас тем, что добывают для вас золото в реке?

— Нет, разделив со мной жизнь.

— Полагаю, своих женщин они с вами тоже делят?

— Разумеется! — Турок снова громко расхохотался. — Они не возражают, что я сплю с их женами, а я не мешаю им пить мой ром.

— Ром? — удивился канарец.

— Лучший на острове! — заверил Турок. — Мне привозит его из Веги один приятель, он доставляет мне все необходимое, — Турок цокнул языком, желая сказать, что жизнь поистине прекрасна. — Я плачу ему добытым в реке золотом, и все довольны.

— Я вижу, вам посчастливилось найти философский камень, — весело заметил Сьенфуэгос. — Ром, золото и женщины! Чего еще можно желать?

— Нечего, друг мой. Нечего больше желать, я вас уверяю, — Турок плеснул себе изрядную порцию хваленого рома, который и впрямь оказался великолепен, и добавил: — Я никогда не забуду, кому всем этим обязан. Если бы не вы, проклятые демоны, пьющие кровь, ввергли бы меня в самые глубины ада.

На миг, всего лишь на миг, Сьенфуэгос почувствовал желание признаться, что эти ужасные «демоны» — не что иное, как довольно безобидные, хоть и неприятные с виду летучие мыши-вампиры. К счастью, он вовремя отказался от этой идеи, рассудив, что гостеприимный хозяин не оценит порыва внезапной искренности и нашинкует его на мелкие кусочки огромным страшным ятаганом.

— Что было, то прошло, — поспешил ответить он. — Но мне хотелось бы знать: они не пытались снова напасть на вас или все же оставили в покое?

— Оставили, оставили! — заверил Бальтасар Гарроте, выставив вперед ладони, как будто пытался защититься от чего-то невидимого. — И лучше не вспоминайте о них, а то, не дай Бог, вернутся, — с этими словами он шлепнул по заду девушку-индианку, собиравшую посуду. — Иди, зови остальных, — велел он. — На сегодня достаточно.

Девушка послушно поднялась и позвонила в небольшой колокольчик, висящий над входной дверью. Турок тем временем протянул Сьенфуэгосу огромную сигару вроде той, какую курил сам, и добавил:

— Я никогда не заставляю их работать больше трех часов в день, — он с удовольствием затянулся, затем откашлялся и пояснил: — Больше уже без толку... Я заметил, что, если они работают слишком долго, то становятся невнимательными, к тому же у них портится настроение, — он улыбнулся и покачал головой. — Ну прямо как дети! На какое-то время добыча золота их развлекает, но если станете заставлять их силой, они будут всячески пытаться увильнуть от работы.

— Весьма умное наблюдение, как мне кажется, — заметил Сьенфуэгос. — Большинство туземцев предпочитают покончить с собой, лишь бы не работать.

— Точно! Если бы какой-нибудь чужак захотел бы присвоить мое имущество, спать с моей женой, а меня заставить бесплатно на него работать, то я тоже лучше покончил бы с собой — если бы, конечно, не имел возможности перерезать глотку ему. Но я стараюсь вести себя с ними не как хозяин, а как партнер, и эта система прекрасно работает.

И она действительно работала, в чем Сьенфуэгос вскоре лично убедился. Вернулись туземцы, работавшие у реки. Они выглядели веселыми и довольными, хвастались найденными самородками и любовно пересыпали в ладонях золотой песок, намытый за день, а затем ссыпали его в стоящую в углу хижины корзину.

И для каждого у Турка находилось доброе слово или веселая шутка, да и вообще здесь царила настолько добрая и дружелюбная атмосфера, что канарец с первой минуты понял: если грамотно подойти к делу, вполне возможно выстроить отношения даже между представителями таких разных миров.

Он присматривался к Бальтасару Гарроте, босому и одетому в одну лишь набедренную повязку — как тот двигается, разговаривает, ведет себя, и в конце концов пришел к выводу, что секрет успешного симбиоза заключается в том, что этот испанец сумел приспособиться к туземному образу жизни, лишь дополнив его кое-какими нововведениями вроде рома, оружия, тканей, разных безделушек и кое-какой кухонной утвари, что лишь добавило их жизни удобства и сделало ее еще более приятной.

— Лучше быть дураком в собственном доме, чем гением в подворотне, — заметил Турок, словно прочитав его мысли. — Очень скоро я уяснил, что это их дом, и таков их образ жизни: мало работы, много веселья и много женщин, — он сыто рыгнул. — И я превратил их жизнь в сплошной праздник!

— Спаивая их ромом! — закончил канарец. — Кстати, вы уверены, что это хорошая идея, приучать их к крепким напиткам?

— Крепким? — удивился Турок. — По сравнению с теми отварами, что они пьют, и грибами, вызывающими видения, мой ром покажется безвреднее анисовой воды. Выпив рома, они на следующий день всего лишь немного пошатываются, а напившись своих отваров, целую неделю ходят как очумелые, — он выразительно постучал по полу костяшками пальцев. — Что бы там ни говорили священники и пуритане, выступая против вина и рома, наша «огненная вода» куда менее вредна, чем индейская.

Сьенфуэгос подумал, что не ему об этом судить, поскольку сам он слишком редко пил спиртное, чтобы хоть сколько-нибудь в этом разбираться. В этот же вечер ему пришлось приложить все усилия, чтобы удержаться на ногах и при этом не обидеть Турка и его друзей своим отказом от выпивки.

Как и следовало ожидать, пьянка вскоре превратилась в настоящую оргию и, хотя поначалу Сьенфуэгос собирался хранить верность любимой женщине, в скором времени крепкий ром и царящий вокруг разгул сломили его сопротивление, так что рассвет, к своему величайшему удивлению, он встретил, лежа на бедрах той прекрасной туземки, что готовила им обед.

На следующий день голова у него трещала и раскалывалась, словно внутри нее истошно галдели все попугаи окрестных лесов. Вокруг все плыло и шаталось, а нещадное тропическое солнце слепило глаза, отчего голова болела еще сильнее. Ему пришлось провести несколько часов, отмокая в тихом озере, прежде чем он смог двигаться, не спотыкаясь при этом на каждом шагу. Индейцы, как ни в чем не бывало, мыли золото в ручье, а Бальтасар Гарроте как обычно покачивался в гамаке.

— Что-то вы неважно выглядите! — заметил он вместо приветствия. — Ну, это все же лучше, нежели демоны-кровопийцы — намного приятнее, по крайней мере. Как вы себя чувствуете?

— Ужасно, — ответил канарец, удивленно глядя на него. — Как будто мне все мозги наизнанку вывернули. Вы что же, каждый день так напиваетесь?

— Кроме воскресений, — убежденно ответил тот. — Этот день я посвящаю молитвам и посту, а также учу их быть богобоязненными христианами.

— Ну и как успехи?

— Теперь они ненавидят воскресенья, — вздохнул Турок, несказанно удивив канарца этим ответом. — Оно и понятно: требовать, чтобы они заботились о душе больше, чем о теле — все равно что требовать, чтобы кастильское виноградарство интересовало их больше, чем своя охота. И я их понимаю.

— Я тоже, — согласился Сьенфуэгос. — Но мне кажется, мы могли бы научить их чему-то большему, чем напиваться, как свиньи, и подкладывать под нас своих женщин.

— Видите ли, все те, кто утверждает, будто бы они хотят многое им дать, на самом деле только и думают, как бы содрать с них побольше, — убежденно ответил Бальтасар Гарроте. — А я — самый обычный солдат удачи, которая не слишком-то мне улыбалась. Не скрою, в своей жизни я совершил немало грязных делишек, но если бы я считал, что чем больше пинать этих людей, тем лучше они будут работать, я бы оказался полным идиотом, которого жизнь ничему не научила. Но я прекрасно знаю, как ни бей осла палкой, он все равно не двинется с места, но если подвесить у него перед носом морковку, он, как миленький, потянет телегу, лишь бы до нее дотянуться. Так что я предпочел забыть о палках и пользоваться только морковкой. И это оказалось так просто!

Казалось, это и в самом деле невероятно просто; через несколько дней, что канарец провел в этом удивительном сообществе, деля их беспечную жизнь, он вынужден был признать, что дерзкий и коварный Турок, оказался, пожалуй, единственным испанцем, которому удалось найти по эту сторону океана тот самый вожделенный для всех поселенцев рай.

И, видимо, он сумел найти этот рай именно поняв, что должен умерить свои амбиции, и, найдя златоносный ручей, позволил ему свободно бежать по привычному руслу, довольствуясь тем, что лежит под ногами.

Разумеется, ему стоило немалых усилий прийти к согласию с дикарями в вопросе о том, что считать необходимым, а что — излишним, и Сьенфуэгос четко понимал, что это — один из труднейших уроков, который предстоит усвоить «цивилизованному» человеку, желающему стать своим среди местных жителей.

Когда же Сьенфуэгос вновь пустился в путь в сторону Харагуа, где его ждали друзья и родные, он вспомнил все произошедшее с ним за последние дни и окончательно уверился: чтобы осуществить свой план и создать процветающую колонию в Новом Свете, необходимо прежде всего уяснить — это действительно новый, совершенно иной мир, требующий другого подхода к решению проблем.

— Европа осталась позади, — это было последнее, о чем он подумал в ту ночь, глядя в усыпанное звездами небо. — За все эти годы я смог понять лишь одно: многое из того, что составляло основу жизни там, совершенно не работает здесь. А потому, если мы хотим сделать нашу жизнь счастливее, перво-наперво стоит забыть все оставленное в Европе.

Спустя неделю он добрался до берегов Харагуа, где его встретил старый Яуко, до которого уже дошли печальные вести о смерти Анакаоны. Колдун усадил его в пирогу с четырьмя гребцами, которая неспешно двинулась через пролив, отделявший Харагуа от острова Гонав, где по-прежнему скрывались донья Мариана Монтенегро и остальные члены его семьи.

— Мы снялись с якоря и взяли курс на Боринкен, где собирались задержаться еще на неделю, чтобы отчистить «Чудо» от ракушек и подготовить его к плаванию через океан. «Чудо», конечно, маневренный и быстроходный корабль, как никакой другой, но кто знает, как он поведет себя в океане, под встречным ветром, — дон Луис сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, и преданно взглянул на донью Мариану, словно отчитываясь ей о проделанной работе. — Но потом, уже перед самым отплытием, капитан Моисей Соленый внезапно заболел, и хотя мы сделали для него все возможное, но так и не смогли его спасти.

— Боже милосердный! — в слезах воскликнула немка. — Такой прекрасный человек! Отчего он умер?

— От почечной колики, — скорбно ответил дон Луис. — Он горел в жару, живот распух, целых пять дней его мучили страшные боли, и в конце концов он скончался у нас на руках, — видимо, дону Луису было тяжело вспоминать об этих минутах. — Это было ужасно! Мы все его так любили!

— Я тоже его любил, — кивнул Сьенфуэгос. — Он был скуп на слова, но по-настоящему достойным человеком. Мы все его любили и уважали.

— Мы похоронили его там же, на мысу, — продолжал дон Луис. — С видом на море, как он и просил в последние минуты жизни. Позже мы поставили на его могиле огромный каменный крест, где высекли его имя. Мы долго ломали голову, как поплывем дальше без капитана, а потом на нас обрушился тот самый ураган, который, как мы узнали позднее, погубил большой флот.

— Вот черт! — воскликнул хромой Бонифасио. — Как же вам удалось спастись?

— Мы вытащили корабль на берег. Когда мы поняли, что его может унести течением, то поднялись вверх по реке и укрылись в надежном месте среди деревьев; но даже представить себе не могли, что шторм способен вырвать с корнем огромный кедр, который упадет на корабль и накроет его своей кроной, — здесь дон Луис не удержался и фыркнул. — Нам потребовалось полтора месяца, чтобы починить корабль, прежде чем мы смогли спустить его на воду. К тому же, когда схлынула волна, река обмелела, и половину пути пришлось тащить корабль волоком.

— Вы шутите!

Бывший королевский толмач лишь развел руками.

— Видели бы вы нас в эти месяцы! — пожаловался он. — Мы все были словно выжатые лимоны. Никто и никогда не вкалывал столько, сколько мы в эти дни, да еще учтите, что половине команды приходилось отражать набеги дикарей, которые убили четверых наших. Это был настоящий ад!

— Охотно верю, — произнесла растроганная донья Мариана. — И что же дальше?

— Затем мы взяли курс на север, но вскоре стало ясно, что поспешный ремонт нашего корабля, который индейцы делали из-под палки, совершенно никуда не годится: оказалось, что в трюме полно воды. Нам не осталось ничего другого, как срочно искать какой-нибудь необитаемый остров с удобной бухтой и снова вытаскивать корабль на берег.

— Хорошо, что вы это вовремя заметили! — воскликнула Арайя, не веря собственным ушам. — Представляете, что было бы, если бы вы обнаружили это посреди океана?

— Разумные речи для столь юного существа! — похвалил ее дон Луис. — Вскоре к нам в гости пожаловала пирога, полная свирепых каннибалов с раздутыми икрами и подпиленными зубами, и хотя нам удалось отпугнуть их выстрелом из кулеврины, мы несколько ночей не сомкнули глаз, представляя, как они рыщут вокруг, а мы в любую минуту можем стать их ужином.

— Как я вас понимаю! — сказал Сьенфуэгос. — Я испытал все это на собственной шкуре. Только прежде чем сожрать, они будут еще и откармливать всякой гадостью. Они любят жирных людей.

— Не смешно! — проворчал де Торрес. — До сих пор по спине мурашки бегут, как вспомню. В конце концов мы все же смогли выйти в море и взяли курс на северо-восток — в самое скверное время года, без капитана, на корабле, который начинал трещать и стонать на трехметровой волне, отчего у нас сердце уходило в пятки. Пожалуй, это и впрямь было бы смешно, если бы не было так страшно; ведь мы даже понятия не имели; как вести себя при таком ветре и течениях, и, как часто бывает в подобных случаях, никто не решался взять на себя управление кораблем и разобраться с проблемой.

— А почему вы не взяли это на себя? — спросила немка. — Я бы вам доверилась.

— Как моряку? — рассмеялся тот. — Что я знаю о море помимо того, что оно огромно?

— Но вы же столько всего знаете и объехали полсвета.

— Я знаю о море примерно столько же, сколько знает о приготовлении яичницы человек, который каждый день ее ест, но при этом никогда не готовил. У нас были моряки, хорошо знающие свое дело, но, видимо, сама судьба ополчилась против нас, все попытки заканчивались крахом, — она покачал головой, словно пытаясь смириться с неизбежным. — Наконец, спустя долгих три месяца, мы наткнулись на английский берег.

— О Боже!

— В скором времени нас засекли, но мы уже успели повернуть на юг, и с тех пор удача не покидала нас до самой Сантоньи, куда мы в итоге добрались на целых восемь месяцев позже, чем собирались. Но на этом злоключения не закончились, поскольку после всех пережитых несчастий большинство людей попросту разбежались, предпочтя стать плотниками, пекарями или пастухами — только мы их и видели!

— Ну что ж, могу их понять.

— Я и сам был бы рад поступить так же, — признался дон Луис. — Сказать по правде, я готов был еще в порту бежать куда глаза глядят, лишь бы никогда больше не видеть этого проклятого моря; но все время помнил, что остаюсь единственной вашей надеждой когда-нибудь покинуть Эспаньолу, и вот я здесь, — он улыбнулся, как нашаливший ребенок, желающий вымолить прощение. — Пусть с опозданием на год, но все же я здесь.

— И кого же вы привезли? — спросил канарец.

— Шесть наших матросов нашли себе жен, и еще мы привезли с собой пять новых крестьянских семей, в общей сложности четырнадцать человек.

— А мне показалось, что здесь больше людей, — заметила донья Мариана, глядя в сторону корабля, стоявшего на якоре в трехстах метрах от берега.

— Все остальные — иммигранты, которые подрядились матросами, чтобы мы доставили их на Эспаньолу. Они с самого начала не собирались следовать дальше, — дон Луис де Торрес немного помолчал и добавил: — И я, кстати, тоже.

— То есть как? — удивился канарец.

— В Сантонье я познакомился с одной женщиной, вдовой моряка. Это добрая, благовоспитанная и обеспеченная женщина, просто идеальная подруга, чтобы провести с ней остаток дней. Но у нее двое детей и маловато решимости, чтобы отправиться за океан осваивать необитаемые острова, — он нежно взял в ладони руки Ингрид. — Я надеюсь, что вы поймете меня. Я тоже устал мотаться по свету, моя мечта — уединиться в Сантонье, в собственном особняке, чтобы в тишине и покое переводить Эразма Роттердамского и писать мемуары о том, что успел повидать за все эти годы.

— И вы проделали столь долгий путь лишь для того, чтобы сообщить нам об этом?

Дон Луис едва заметно покачал головой, по-прежнему не выпуская ее рук из ладоней.

— Я вернулся, потому что знал — я не смогу спать спокойно, если не увижу собственными глазами, что у вас все хорошо, а корабль благополучно прибыл к месту назначения. Мне до сих пор недостает капитана Соленого, никому другому я не могу так доверять.

— У меня никогда не было такого друга, как вы, — произнесла донья Мариана.

— А у меня никогда не было никого, кто заслуживал бы такой дружбы, — улыбнулся он с искренней любовью. — Это мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Я так и подумал. Как его зовут?

— Луис.

— Право, стоило пересечь океан, чтобы услышать это, — прошептал растроганный дон Луис. — Видит Бог, действительно стоило! — он благоговейно поцеловал ее руки, после чего пожал руку канарцу. — Как мне вас благодарить? — спросил он.

— Благодарить? — удивился Сьенфуэгос. — Да что вы! Это мы должны быть вам благодарны по гроб жизни, а вы собираетесь благодарить нас лишь за то, что мы дали ваше имя нашему сыну. Что за глупости! — он дружески похлопал его по спине. — Давайте лучше поднимемся на борт. Мне не терпится встретиться с теми, с кем придется провести остаток жизни.

Из всего экипажа и пассажиров лишь шесть человек, закаленных множеством превратностей судьбы, четко представляли себе, что их ждет; остальные же будущие колонисты были женщинами, детьми и робкими мужчинами. Незнакомые пейзажи, неизведанная сельва, источающая манящие ароматы новых цветов и фруктов, влекли к себе и в то же время пугали. И теперь все они столпились у борта, чтобы посмотреть на тех, кому предстояло стать их проводникам и и наставниками на том трудном пути, на который им предстояло ступить.

Ингрид, Сьенфуэгос, Гаитике, Арайя и Бонифасио Кабрера приветствовали всех поочередно, после чего канарец поднялся в рубку и, дождавшись, когда смолкнет гул голосов, объявил:

— Прежде всего, я хочу поприветствовать вас в Индиях и пожелать счастья и всяческих благ в Новом Свете, — он нервно откашлялся, поскольку не привык к произносить длинные речи, после чего продолжил: — А кроме того, хочу напомнить, что сейчас вам предоставляется последняя возможность передумать, если у кого-то вдруг возникли сомнения, стоит ли идти до конца.

Большинство выглядело растерянно и смущенно. Наконец, одна женщина, к ногам которой жались двое детишек, решилась заговорить, и в голосе ее прозвучало беспокойство:

— А почему мы должны передумать, сеньор? Или есть что-то такое, о чем вы не сказали нам раньше? Какая-нибудь неизвестная опасность?

— Да нет, ничего такого, насколько я знаю, — поспешил заверить канарец. — Но вон та линия на горизонте — остров Эспаньола; там есть несколько поселений, а также порт, откуда вы в крайнем случае сможете отплыть домой.

— Нам некуда возвращаться, — раздался чей-то голос. — Ни у кого из нас нет дома.

— Это хорошо, — кивнул Сьенфуэгос. — В подобных ситуациях ностальгия оказывается злейшим врагом, — он вновь ненадолго замолчал, после чего продолжил: — Но я хочу, чтобы вы поняли: там живут люди, которые мечтают разбогатеть, добывая золото и жемчуг, а также обращая туземцев в рабов и заставляя их работать на плантациях сахарного тростника... — он пристально наблюдал за ними, словно стараясь понять, о чем они думают. — Но там, где будем жить мы, золото и жемчуг ничего не стоят, сахарный тростник — не более чем сырье для приготовления сладостей, а рабства там нет и никогда не будет. Каждый будет работать сам на себя и вносить свой вклад в общее дело.

— Значит, у нас будет земля? — спросила женщина, заговорившая первой. Она казалась самой решительной из всех.

— Столько земли, сколько может охватить глаз.

— А вода?

— Столько воды вы еще не видели за всю жизнь.

— В трюме мы привезли семена, — сообщила женщина. — А еще — свиней, уток и кур. Что нам еще потребуется?

Эта женщина, видимо, привыкла работать от зари до зари, не получая взамен почти ничего.

— Ничего, — спокойно ответил Сьенфуэгос. — Мне и моей семье этого вполне достаточно, чтобы начать новую жизнь. Но я бы хотел, чтобы каждый из вас уже сейчас отдавал себе отчет, что его ждет. Потому что потом будет поздно.

— Сколько времени вы даете нам на раздумья?

— Три дня, — ответил он. — А пока можете сойти на берег, осмотреть остров, познакомиться с его климатом, флорой и фауной. После этого те, кто захочет, могут остаться здесь, а мы продолжим путь.

— И куда же мы отправимся?

— Туда, где решим основать поселение, — Сьенфуэгос махнул рукой на юго-запад. — Там ожидают сотни необитаемых островов, которые отвечают всем нашим требованиям, их у нас никто не сможет отнять. Мы не станем спешить и выберем наиболее подходящий.

— А вы точно уверены, что нам не придется ни с кем воевать за эту землю? — спросила другая женщина.

— Если нам и придется воевать, то лишь для того, чтобы защитить собственное имущество, — ответил канарец. — Если на нас нападут, то мы, конечно, не станем сидеть сложа руки, можете быть уверены.

После этого он объявил совещание закрытым — отчасти потому, что больше сказать было особо нечего, но прежде всего — потому, что людям, больше месяца проведшим в открытом море, теперь не терпелось поскорее ступить на твердую землю и собственными глазами увидеть чудесный мир, до которого теперь было рукой подать.

Поздним вечером, когда в лагере все стихло, канарец и донья Мариана сидели на песке и любовались поднимающейся над горизонтом луной.

— Ну, что скажешь? — спросила она. — Как ты думаешь, они действительно готовы работать?

— Почему же нет? — ответил Сьенфуэгос. — Судя по всему, жизнь была к ним не слишком добра, а теперь у них есть возможность работать на самих себя. В первые годы, конечно, придется нелегко; но здесь хорошая земля, а труд, что еще важнее, сдерживает амбиции. Люди, которые едут в Индии за золотом и легким богатством, как правило, быстро разочаровываются, увидев, что все мечты оказались пустыми миражами.

— Но не все же мечтают именно об этом, — возразила донья Мариана.

— Большинство. Даже умнейшие. Если бы адмирал с самого начала понял, какая это щедрая и благословенная земля, его судьба была бы совсем другой, он бы не умирал сейчас, брошенный на пустынном острове, — растянувшись на песке, канарец положил голову Ингрид на колени. — Но ему было этого мало! Ему нужен был Сипанго, золотые дворцы Великого хана, неисчерпаемые золотые прииски и мешки, набитые жемчугом размером с голубиное яйцо. Он решился отправиться на поиски западного пути, открыл Новый Свет, но этого ему оказалось мало. Вот живой пример того, что человеческие амбиции не знают границ.

— А у тебя есть амбиции?

Сьенфуэгос протянул руку и ласково погладил ее по щеке.

— Только вот это, — уверенно произнес он. — Всегда быть рядом с тобой, любить тебя и знать, что ты меня любишь. Ничего другого я не желал с того самого дня, как мы встретились, и никогда не пожелаю.

— А что будет, когда я стану старой? Совсем старой?

— Не знаю. Никто не может этого знать, но одно я знаю точно: эти люди пересекли океан и доверили нам свою жизнь. Как ты думаешь, как они отнесутся к тому, что накануне такого серьезного плавания нас с тобой волнует, буду ли я тебя любить, когда ты состаришься?

— Ну так пусть возвращаются в Испанию, — с легкой улыбкой ответила она. — Я не стану их за это винить. Но это все равно не победит мой страх.

Сьенфуэгос ласково взял ее за руку и прижал ее ладонь к своему паху.

— Чувствуешь? — тихо спросил он. — Лишь в тот день, когда я услышу твой голос или почувствую твой запах, а мое тело не отзовется, у тебя появятся причины для беспокойства, — с этими словами он мягко толкнул ее на песок и принялся раздевать с подчеркнутой медлительностью, нежно лаская. — Я люблю тебя, хочу тебя, но при этом уважаю и восхищаюсь тобой, — прошептал он ей на ухо. С этими словами он вошел в нее, а Ингрид вскрикнула от изумления и восторга, поскольку за долгие годы так и не смогла привыкнуть к его размерам и неутомимости. — Время, конечно, может много чего разрушить, — закончил он. — Но клянусь тебе, оно никогда не разрушит моей любви к тебе.

Капитан Алонсо де Охеда взял за правило каждое утро приходить в таверну «Четыре ветра», где, сидя в углу за одним из дальних столов в огромном зале, он писал мемуары.

Почему он писал именно в таверне? Тому было три причины. Во-первых, в его собственной скромной хижине просто не имелось стола, за которым он мог бы работать; во-вторых, полутемный зал таверны был, несомненно, самым прохладным местом в жарком и душном городе; и, наконец, его добрый друг Франсиско Писарро явно пользовался благосклонностью Каталины Барранкас, вдовы недавно скончавшегося Хусто Камехо, так что каждый день ему предлагали сытный и бесплатный завтрак из хлеба, сыра и кувшина вина.

Неграмотный Писарро восхищался губернатором провинции Кокибакоа, и теперь он не уставал любоваться Охедой, способным часами выводить все новые и новые слова, что, вне всяких сомнений, казалось ему настоящим колдовством.

— Сколько же всего вы можете рассказать! — восхитился он однажды утром, усаживаясь рядом с Охедой и просматривая толстую пачку исписанных листов, которую тот держал в старой котомке.

— Здесь вся моя жизнь, — ответил тот. — А я ведь немало пережил на своем веку.

— Вы говорите о дуэлях?

— Лишь о немногих; большую часть я просто уже не помню. Я отправил на кладбище столько народу, что даже писать об этом не стоит.

— Думаю, иные из этих покойников были бы благодарны, если бы вы уделили им хотя бы строчку. Кто еще о них вспомнит?

— Покойники были бы благодарны мне гораздо больше, если бы я мог вернуть им жизнь, — убежденно ответил Охеда. — А также если бы со мной не встретились. Многие из них сами провоцировали меня — просто потому, что я — Алонсо де Охеда, и если бы им удалось меня убить, они бы в одночасье прославились, — он отхлебнул вина и покачал головой. — Но уверяю вас, в конце концов такая слава становится слишком тяжким бременем. Поистине невыносимым.

— Почему же тогда вы так лелеяли свою славу?

— Потому что был молод. И глуп. К тому же даже представить не мог, что однажды настанет день, когда все убитые соберутся возле моей постели, не давая мне сомкнуть глаз.

— Правда? — изумился Писарро.

— Во всяком случае, так мне мерещится.

Васко Нуньес де Бальбоа, со своей стороны, тоже любил по утрам заглянуть в таверну, чтобы выклянчить стакан вина и кусочек сыра, однако ни Охеда, ни Писарро не стремились общаться с человеком, который потерял всякое к себе уважение и теперь выглядел скорее как нищий из канавы, чем как испанский идальго в поисках славы.

Бальбоа отнюдь не был глуп, а своим кругозором значительно превосходил не только Писарро, но, пожалуй, даже самого Охеду, однако позволил себе докатиться до такого состояния, что теперь его презирали даже индейцы.

— Забери вас чума! — ругался порой Охеда. — Вы хотя бы иногда можете окунаться в реку, чтобы смыть с себя эту вонь?

— Это запах нищеты, — всегда отвечал тот. — Ни вода, ни мыло здесь не помогут. Когда моя судьба переменится, изменится и запах.

— В таком случае, боюсь, нам придется страдать от него еще долгие годы, — вздыхал Охеда. — Поскольку вы не прилагаете ни малейших усилий, чтобы изменить свою судьбу.

— Возьмите меня с собой в Кокибакоа!

— Нет уж, увольте! Есть множество куда более достойных кабальеро, готовых драться за эту честь. А мне в команде пьяницы не нужны.

— Я брошу пить!

— А что вам мешает бросить прямо сейчас?

Бальбоа уже не раз пытался это делать, но, увы, силы воли у него хватало до первого дармового стакана вина. А потому никто на этом острове не дал бы за его жизнь и ломаного гроша, все были уверены, что однажды утром его найдут где-нибудь в канаве с перерезанным горлом.

При этом он прямо-таки боготворил Охеду, а вот к Писарро был куда меньше расположен, поскольку и тот, со своей стороны, тоже не питал к нему особой симпатии. Надо сказать, что, будучи трезвым, Бальбоа был милыми человеком с очаровательными манерами, но стоило ему выпить, как он тут же превращался в самого отвратительного типа на всем острове.

В один жаркий полдень, когда он по своему обыкновению сидел возле Охеды, молча перебирая в памяти свои несчастья, в таверне появился молодой человек среднего роста с горделивой осанкой и ухоженной светлой бородкой. С подчеркнутой вежливостью он поприветствовал всех присутствующих.

— Добрый день, кабальеро! — начал он с металлом в голосе. — Извините за беспокойство, но мне сказали, что здесь я смогу найти дона Франсиско Писарро.

— А кто его спрашивает? — с видимым равнодушием спросил вышеупомянутый, делая вид, что усердно протирает стол.

— Дальний родственник, — небрежно бросил вошедший. — Насколько мне известно, в прошлом году он отправился в Санто-Доминго и сколотил состояние.

— Как вас зовут? — спросил Бальбоа.

— Кортес. Эрнан Кортес Писарро. Сын Мартина Кортеса и Каталины Писарро.

— Уж не из тех ли она Писарро из Медельина?

— Именно так.

— Боже ты мой! Кто бы мог подумать? — внимательно и чуть лукаво взглянул на него Писарро. — Если вы и в самом деле тот, за кого себя выдаете, то у меня для вас две новости: хорошая и плохая.

— И в чем же заключается ваша хорошая новость?

— В том, что вы только что нашли своего родственника.

— А плохая?

— В том, что все его хваленое состояние составляет вот эта тряпка для вытирания столов.

— Та самая, что у вас в руке?

— Ну да.

— Боже! — воскликнул гость, протягивая ему руку. — Как же я рад вас видеть!

— Я вас тоже. Хотя, признаюсь, ваше присутствие здесь меня несколько озадачило.

— Это почему же?

— Насколько я знаю, некий Эрнан Кортес, сын троюродной сестры моего отца, должен был прибыть сюда вместе с Овандо, но с тех пор прошло уже больше двух лет. Где же вы были все это время и откуда сейчас появились?

— О, это печальная история, — ответил тот, явно смущенный. — Накануне отплытия один озверевший папаша застукал меня в постели со своей дочкой. Он погнался за мной, как разъяренный бык, и мне ничего не осталось, как уносить ноги. Перелезая через ограду его сада, я неудачно упал и сломал ногу, после чего долго ходил на костылях. Нога плохо срасталась и сильно болела.

— Вот черт! — весело рассмеялся Бальбоа. — И после этого кто-то еще обвиняет меня в шалопайстве! — с этими словами он внимательно оглядел вошедшего, словно пытаясь прикинуть стоимость его одежды и вес кошелька. — Не могу понять, как вы сюда попали: за последний месяц ни одно судно здесь не появлялось.

— Я прибыл на корабле некоего Алонсо Кинтеро, который высадил меня в пяти лигах отсюда.

— Кинтеро? — повторил заинтересованный Бальбоа. — Тот самый контрабандист?

Кортес молча кивнул с глубоким вздохом.

— Я его знаю, — добавил Бальбоа. — Он возит сюда лучшее вино из Риохи. Как-то я нанялся матросом на его корабль, и он заплатил мне натурой.

— Ну, мне он не собирался платить натурой, — с невеселой улыбкой ответил Эрнан Кортес. — Наоборот, это я должен был отработать плату за проезд, драя палубу. А это очень большой корабль!

— Хотите сказать, что были у него на корабле «черным» пассажиром, — уточнил Алонсо де Охеда, вступая в разговор.

— Уж не знаю, черным или белым, но у меня не было денег, чтобы заплатить за проезд. Севильские лекари вытянули из меня все деньги, а мне было стыдно написать домой и рассказать о своих неприятностях. Отец уже договорился, что я отправлюсь в плавание вместе с его кузеном, губернатором Овандо, чтобы уже здесь, на Эспаньоле, стать одним из его доверенных людей, — он раздраженно фыркнул. — А в итоге пришлось добираться сюда на какой-то посудине, нагруженной вином, всяким отребьем и проститутками.

— Проститутками? — еще больше заинтересовался Васко Нуньес де Бальбоа. — Что за проститутки?

— Самого низкого пошиба, — серьезно ответил тот — Из тех, что никому не дают в долг, им денежки подавай!

— Да, в самом деле, худшего пошиба не сыщешь, — сочувственно покачал головой Бальбоа. — Нет бы делать это из любви к искусству, а у них все мысли только о презренном металле. Но они хоть красивые?

— Да так себе. Была там, правда, одна роскошная мориска, но ее облюбовал сам Кинтеро. Она спала в его каюте, и если бы кто-нибудь попытался к ней приблизиться, его люди тут же вышвырнули бы этого человека за борт.

С этими словами он достал монету и положил ее на прилавок.

— Вина для всех, — распорядился он. — Нужно отпраздновать наше знакомство.

Писарро оттолкнул монету и тут же принес кувшин вина и четыре стакана.

— Предоставьте Каталине Барранкас честь самой заплатить за это, — сказал он. — И позвольте представить вас его превосходительству губернатору Алонсо де Охеде. А это Бальбоа.

— Алонсо де Охеда? — воскликнул изумленный Эрнан Кортес, не в силах скрыть своего восторга. — Но это невозможно! — он стиснул руку Охеды, не зная, как выразить свое преклонение. — Подумать только, сам капитан Охеда! Герой моего детства! Отец столько рассказывал о ваших подвигах. Вы же с ним вместе воевали под Гранадой.

— В самом деле? — удивился тот. — А впрочем, возможно. Столько людей воевало вместе со мной под Гранадой, всех и не упомнишь.

— Быть может, вы его вспомните, если я скажу, что он был вашим секундантом на дуэли.

— Друг мой, — ответил Охеда. — Я не помню даже многих из тех, кого убил, где уж мне помнить всех секундантов, верно?

— Понятно, — кивнул Кортес. — Вот только не могу понять, что вы делаете здесь, когда вас назначили губернатором поистине сказочного королевства Кокибакоа, расположенного в том месте, которое вы сами назвали Венесуэлой.

— Все упирается в проклятые деньги, друг мой! В наше время никто и пальцем не шевельнет, если ему не заплатить, и что толку даже от целого королевства, если нет средств, чтобы его завоевать, — невесело улыбнулся Охеда. — Вы случайно не знаете человека, который бы рискнул вложить деньги в это предприятие? Могу обещать, что уже через год его состояние увеличится втрое.

— Сказать по правде, у меня нет знакомых, кто имел бы больше сотни мараведи, но если вы все же найдете такого человека, я буду рад сопровождать вас в этой экспедиции. Я хорошо владею шпагой.

— Боюсь, что вы в полной заднице, — вмешался Бальбоа. — Вот уже несколько лет, как и многие другие, я надеюсь выбраться из этой забытой Богом дыры. Но увы, Санто-Доминго — это огромный капкан, из которого никому и никогда не выбраться.

И это было не просто личное мнение будущего покорителя Панамы и первооткрывателя Тихого океана; это было общее чувство всех тех, кто бродяжничал на улицах, голодал и потерял всякую надежду когда-либо принять участие в одной из мифических экспедиций в неизведанные земли, о которых они столько мечтали.

Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как европейцы ступили на землю Нового Света, однако единственным местом, которое им удалось освоить, по-прежнему оставался лишь этот остров.

А все истории о волшебных золотых копях, якобы обнаруженных на Твердой Земле, а несколько позже — на Кубе, Ямайке или Пуэрто-Рико, о несметных грудах жемчуга, который привозили из Кубагуа и Маргариты, были для этих несчастных солдат удачи все равно что пироги за стеклом булочной для голодных детей, они могли сколько угодно ими любоваться, но при всем желании не сумели бы достать.

Диего Мендес, еще не оставивший попыток найти корабли, на которых смог бы вывезти адмирала с Ямайки, прекрасно видел, что Овандо не торопится к ним на помощь. Не слишком надеясь на полные негодования проповеди брата Бернардино де Сигуэнсы, он принялся рассказывать о несметных богатствах страны Верагуа, лежащей, по словам туземцев, в десяти днях пути вглубь материка от Москитового берега, и люди действия, причисляющие себя к мифической расе конкистадоров, изнывали от вынужденного безделья.

Но единственное, что сейчас заботило губернатора — кого из своих верных приближенных наградить землями, индейцами и титулами, и он без промедления казнил бы всех тех, кто бы осмелился его критиковать.

Эта политика, мелочная и близорукая, единственной целью которой было заполучить плантацию сахарного тростника и с полдюжины работников, ставила личные интересы отдельных людей выше интересов молодой нации, стремившейся стать гигантской империей, и превращала жителей острова в сонных лентяев, как это происходит с горячим и резвым конем, если держать его в тесной конюшне.

С наступлением темноты таверна «Четыре ветра» становилась центром общественной жизни города.

По одну сторону сидели все те «кабальеро в потертых плащах», просиживая долгие часы в призрачной надежде, что кто-нибудь наймет их для исследования неведомых земель. Помимо бесспорного лидера, губернатора Алонсо де Охеды, среди них выделялся некий Хуан Понсе де Леон, которого здесь ласково называли просто Старик. Ему и в самом деле было больше сорока лет; но он обладал звонким певучем голосом и был преисполнен энтузиазма, свято веря, что избран самой судьбой, чтобы отыскать сказочный остров Бимини с его волшебным «источником вечной молодости».

Увы, Понсе де Леону так и не суждено было найти пресловутый источник; зато, после бесконечных скитаний он смог завоевать соседний остров Пуэрто-Рико и основать на нем город, названный его именем, а также исследовать Багамские острова и, наконец, открыть полуостров Флориду, став, таким образом, первым испанцем, чья нога ступила на землю нынешней Северной Америки.

У противоположной стены большого зала сидели все те, кто променял сумасшедшую мечту о счастье и свободе на известный принцип: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе», и чьи стремления были направлены на учреждение рабства и распределение земель на Эспаньоле.

Во главе этой когорты стоял молодой и умный Бартоломе де лас Касас, человек неплохо образованный и весьма красноречивый, всегда умевший найти ответ на самые каверзные вопросы. Единомышленники прочили его на один из ключевых постов в правительстве колонии.

Нетрудно предположить, что постоянные перепалки между носителями противоположных мировоззрений стали для завсегдатаев таверны ежедневным развлечением.

К счастью, словесные поединки почти никогда не оканчивались рукоприкладством, поскольку здесь присутствовали прославленные мастера клинка, и среди них — знаменитый капитан Охеда, наводивший ужас одним видом своей шпаги.

Несправедливая казнь Анакаоны, без сомнения, нарушила тонкое равновесие, и когда де лас Касас позволил себе замечание о распущенном нраве принцессы, и в результате Охеда забыл о своем обещании больше не устраивать дуэли и угрожал выпотрошить противника, как свинью в день святого Мартина.

И лишь вмешательство Писарро, ставшего верным оруженосцем губернатора Кокибакоа, позволило избежать кровопролития. Он схватил де лас Касаса за плечо и вытолкал его на улицу.

Там он усадил его на низкую ограду, окружающую раскидистое дерево, чья обширная крона покрывала своей тенью едва ли не всю площадь.

— Имейте в виду, — заявил он. — Я бы ради вас и пальцем не шевельнул, если бы не дон Алонсо. Уж я-то знаю, ему ничего не стоило убить вас даже с закрытыми глазами, держа одну руку за спиной. Но Овандо только этого и ждет, чтобы как ястреб вонзить в него когти.

— Он убийца, — угрюмо ответил де лас Касас. — Грязный убийца. Ну ничего, рано или поздно он за все заплатит.

— Вы ошибаетесь, — заметил Писарро. — Именно потому, что ему слишком много приходилось убивать, он научился уважать чужую жизнь. И жизнь последнего из дикарей для него столь же священна, как и жизнь самого высокородного дворянина. И он, не задумываясь, убьет любого маркиза, если тот посягнет на жизнь индейцев или попытается превратить их в рабов.

— Как вы можете сравнивать?

— Могу, потому что я такой же аристократ, как и он — и по крови, и по духу, — Писарро немного помолчал, с жалостью оглядев собеседника. — Вы еще слишком молоды, — добавил он. — Надеюсь, со временем вы поймете, что когда эти несчастные люди бросаются на нас с оружием в руках, мы имеем полное право относиться к ним как к врагам и защищаться до последней капли крови, силой или хитростью добиваясь победы. Но когда они уже побеждены, мы должны быть к ним милосердны. Пока люди, подобные Охеде, сражались с ними, такие как вы благополучно отсиживались в Испании; и вот теперь, когда война закончилась, вы явились сюда, чтобы превращать их в рабов.

— Без рабства этот остров никогда не достигнет процветания.

— Остров или честолюбцы? Этот остров всегда был истинным раем без всякого рабства, а теперь он на глазах превращается в настоящий ад, в котором никто не может чувствовать себя счастливым, — с этими словами он вновь направился в таверну, давая понять, что разговор окончен. Напоследок все же обернулся и добавил: — Я молю Бога лишь об одном: если я чего-нибудь достигну, пусть он наградит меня пониманием, как у Охеды и избавит от вашего упрямства.

Пройдет немало времени, прежде чем молодой Бартоломе де Лас Касас поймет слова слуги таверны, позже превратившегося в одного из самых ловких и жестоких конкистадоров. Но сейчас ему не оставалось ничего иного, как проглотить обиду и начать обдумывать план, как бы избавиться от этой «голи перекатной», не прибегая к кровопролитию и применению силы.

Внешне город сильно переменился. Вновь отстроенные улицы были красивыми, широкими и прямыми, однако по ним по-прежнему шатались бродяги и авантюристы, способные лишь убивать, от которых действительно было необходимо как можно скорее избавиться.

Три дня спустя Бартоломе де лас Касас добился аудиенции у губернатора Овандо и представил ему свой план отправить назад в Севилью неугодных.

— Одно дело — солдаты, которые подчиняются воинской дисциплине, — заявил он. — И совсем другое — шайка расхристанных оборванцев, больше похожих на разбойников, чем на приличных людей. Нам прислали самые негодные отбросы, какие только удалось выгрести по всем тюрьмам, и пока мы от них не избавимся, нечего даже думать о том, чтобы построить процветающее и безопасное общество.

— О том, чтобы вернуть их в Испанию, не может быть и речи, — ответил губернатор. — Те, что и впрямь провинились перед законом, именно потому и здесь, что для короны желательно держать их подальше от Европы, и я не могу препятствовать желаниям их величеств. Что же касается остальных, как, например, тот же Охеда, принадлежат к знатным семьям, да и сам я состою в родстве с молодым Кортесом.

— В таком случае, отправьте их на Кубу или на Твердую Землю, — настаивал де лас Касас. — Разве они не мечтали завоевать новые земли? Так пусть завоевывают!

— И как вы себе это представляете? — спросил Овандо. — У нас уже есть Охеда, губернатор целого королевства — ну и что толку? Он даже не может установить в нем свою власть из-за отсутствия денег. А ведь он — лучший из всех!

— Ну, если все упирается в деньги — так найдите их. Воспользуйтесь вашим влиянием при дворе. Их величества охотно поддержат ваше желание освоить Твердую Землю и велят банкирам помочь Охеде. Вот увидите, как только он уберется отсюда, вся эта сволочь потянется следом.

— Банкиры не слишком любят рисковать, а последние экспедиции Охеды закончились настоящим крахом, — заметил губернатор. — Кто может обещать, что новая не завершится тем же?

— Адмирал рассказывал о сказочном королевстве Верагуа, где, по его словам, «золота больше, чем в Испании железа», — хитро намекнул де лас Касас. — Диего Мендес все уши прожужжал о невероятных богатствах этого королевства, а столь жирная приманка привлечет не одного банкира.

— Колумбу уже давно нет никакой веры. К тому же он наверняка преувеличивает.

— Даже если его рассказы — правда хотя бы на четверть, этого более чем достаточно, чтобы ослепить многих, — де лас Касас сделал широкий жест, словно пытаясь охватить все окружающее пространство. — В конце концов, этот остров — тоже одно из его «преувеличений».

Брат Николас де Овандо пообещал подумать над его предложением и даже позволить Диего Мендесу снарядить корабли на помощь вице-королю. Впоследствии он действительно исполнил и то, и другое, рассудив, что оба решения пойдут лишь на пользу его собственным интересам.

Анакаону казнили, на острове воцарилось спокойствие — самое время для того, чтобы очистить Санто-Доминго от бродяг, мятежников и авантюристов, не трогая добропорядочных граждан, которых волновали лишь собственные земли и индейцы.

А кроме того, самое время помочь Колумбу вернуться в Испанию, откуда он вряд ли когда-нибудь доберется сюда, учитывая его преклонный возраст и грандиозный провал последней экспедиции. Таким образом, одна из самых серьезных угроз, висевших над зарождавшимся доминиканским обществом, будет ликвидирована.

С другой стороны, его привлекала мысль избавиться от возмутителя спокойствия Охеды, единственного человека, чьи репутация и характер могли затмить губернатора.

И наконец, Овандо лелеял надежду, что при удачном стечении обстоятельств брат Бернардино де Сигуэнса решит отправиться миссионером в неизведанные земли, к большому удовольствию губернатора, и с этого момента он сможет править островом по собственному разумению, а народ будет восхвалять его за то, что принес мир и прогресс.

Если привезти сюда индейцев-карибов с Лукайских островов вместо бесполезных таинов, и так уже вырезанных почти поголовно, Эспаньола станет главным производителем сахара, что сделает ее настоящей империей богатства.

Из окна алькасара открывался вид на бескрайние поля сахарного тростника, раскинувшиеся на месте недавней сельвы, и губернатор не смог сдержать улыбки, подсчитывая огромное количество сахара, которое он сможет отправить в Севилью, когда весь остров станет одной гигантской плантацией.

— Это тоже своего рода золото, которое сделает нас богатыми, — сказал он себе. — Сладкое золото.

Одна супружеская пара колонистов решила отказаться от идеи поселиться на необитаемом острове из-за болезни дочери и предпочла высадиться на Эспаньоле. На третий день к вечеру «Чудо» снялось с якоря, и Сьенфуэгос попросил нового капитана, Иньяки Доньябейтиа — рослого и румяного баска, почти столь же немногословного, каким был Моисей Соленый — взять курс на Санто-Доминго, до которого предстояло добираться около пяти дней.

Дождавшись захода солнца, они бросили якорь недалеко от берега, в дальнем конце прекрасного пляжа, что тянулся вдоль берега к югу от столицы. Здесь они высадили дона Луиса де Торреса и всех тех, чье путешествие заканчивалось в Санто-Доминго.

Это было грустное прощание — как для Ингрид, так и для канарца, поскольку оба в полной мере осознавали, что едва ли когда-нибудь еще встретят дона Луиса, своего дорогого друга, ставшего для них почти братом.

И вот теперь, после стольких долгих бесед, после стольких пережитых вместе невзгод, им предстояло тяжкое прощание, словно с частью самих себя. Немка потеряла счет, сколько раз Луис утешал ее в самые горькие минуты, а Сьенфуэгосу никогда не забыть, что он оказался первым человеком, заставившим почувствовать себя чем-то большим, чем полудикий козопас.

Бонифасио Кабрера и двое матросов также решили сойти на берег, чтобы разведать, что делается в городе, а также пополнить запасы продовольствия, истощившиеся за долгие недели плавания, потратив немногие имевшиеся деньги и остатки золота.

С первыми лучами зари корабль вышел в море, встретив рассвет в трех милях от побережья. Для большинства оставшихся на борту это был печальный день, поскольку в глубине души они знали, что в последний раз видят город и цивилизованный мир.

Теперь для них начиналась совершенно другая жизнь, где будет лишь то, что они смогут создать своими руками; и хотя ни один не променял бы эту жизнь ни на какую другую, но все же в решающую минуту, когда предстояло сделать последний шаг, у многих похолодело сердце.

Стоя на носу, Сьенфуэгос смотрел на далекие огни порта, чувствуя бремя ответственности за всех этих людей и за общее дело. Его не тревожило, что он больше никогда не пройдет по улицам города: ведь большая часть его жизни и так прошла далеко от городов. Но осознание того, что столько людей доверили ему свою жизнь и будущее, не давало ему покоя.

Он научился выживать в самых нечеловеческих условиях, умел извлечь пользу из самых неблагоприятных обстоятельств, но понимал, что у других нет этих знаний и навыков, а от женщин и детей и вовсе нельзя этого ожидать.

В последующие дни он тщательно присматривался к каждому жителю будущей колонии, но по-прежнему не мог представить, как они поведут себя во время чудовищного карибского урагана, как проявят себя, если в гости пожалуют пироги каннибалов, только и мечтающих сожрать их живьем.

Они погрузили на борт изрядный запас пороха и оружия, но большинство этих бедолаг понятия не имели, что делать со шпагой и с какого конца браться за аркебузу. Ведь это были простые крестьяне, которым никогда не приходилось защищать свою жизнь с оружием в руках. Нетрудно представить, что с ними будет, если они столкнутся лицом к лицу со свирепым карибом с подпиленными зубами — они просто в ужасе бросятся прочь.

Им предстояло найти необитаемый остров, хорошо защищенный от ветров, раскорчевать лес, построить дома, научиться ловить рыбу, вспахать и засеять поля, собрать урожай, и при этом каждую свободную минуту учиться владеть оружием, чтобы при необходимости дать отпор врагу — и в то же время жить в мире и согласии друг с другом.

Арайя, которая с каждым днем становилась все красивее, теперь сидела на борту, свесив ноги над водой, а прямо под ней бесшумно кружила гигантская акула.

— Я вижу, тебя что-то беспокоит, — сказала она.

— Больше всего меня беспокоит, что ты упадешь и эта тварь тебя слопает.

— Не бойся, я крепко держусь, — улыбнулась она. — Я всегда здесь сижу. Тебе не о чем беспокоиться. Мы найдем прекрасный остров и будем счастливы. Помнишь, что предсказывали мои боги?

— Помнится, они еще предсказывали, что ты станешь королевой и будешь жить во дворце с золотым потолком.

— Верно, только это будет позже, — засмеялась Арайя. — Много-много позже. Когда я стану старухой.

— Порой мне кажется, что ты и сейчас стара как мир, — заметил Сьенфуэгос.

— Я не старая, а зрелая, — с загадочной улыбкой поправила Арайя. — Не стоит путать. — Она повернулась, кивнув в сторону играющих в кости мужчин, а женщины тем временем чинили белье на юте. — Я давно уже наблюдаю за ними, — сказала она. — Они напуганы.

— Я тоже, — признался канарец.

— Нет, — покачала головой девушка. — Ты никогда и ничего не боишься. В крайнем случае, тебя может что-то тревожить, а это разные вещи, — она вновь посмотрела вниз, наблюдая, как акула кружит рядом в надежде, что ей перепадет что-нибудь вкусненькое. — А вот они действительно боятся, но все же решились плыть дальше, ведь многое из того, что их пугало, осталось позади. И теперь все будет хорошо. Все будет очень-очень хорошо, не волнуйся.

— Откуда ты это знаешь? Маленькие боги твоего народа не могли сообщить тебе об испанских крестьянах, которые собрались поселиться на неизведанном острове. Они даже не знали об их существовании.

— «Маленькие боги моего народа», как ты их называешь, не умерли и никуда не делись, — с улыбкой ответила Арайя, соскакивая на палубу. — Они здесь, всегда рядом, и порой говорят со мной, — тут она снова весело рассмеялась. — Они говорят чудесные вещи!

С этими словами она удалилась легкой походкой газели. Когда же с наступлением темноты они начали готовиться к высадке на берег, Сьенфуэгос подошел к Ингрид, читающей книгу.

— Есть еще одно дело, которое нужно уладить перед отплытием, — сказал он. — Это касается Арайи.

— Арайи? — удивилась она. — А что с ней не так?

— Она стала взрослой женщиной, хотя сама еще этого не осознает.

— Странно, что ты только сейчас это заметил. Я давно это знаю. Она настоящая женщина, причем прекрасная.

— В этом и заключается главная проблема, — заметил Сьенфуэгос. — Бонифасио, кажется, всерьез увлекся той индианочкой, а значит, на острове для Арайи не останется свободного мужчины. И это мне кажется несправедливым.

— Не беспокойся за Арайю, — заверила немка, слегка улыбнувшись. — У нее на этот счет свои планы.

— Какие еще планы? Она не похожа на разлучницу, крадущую чужих мужей, а до нашего возвращения может пройти много лет.

— Забудь об этом!

— Я не хочу об этом забывать, — отрезал канарец. — Это для нее последняя возможность остаться в Санто-Доминго, и она должна об этом подумать. Здесь у нее мало шансов найти себе пару.

— Она ни за что не останется, — убежденно ответила Ингрид. — Мы — ее семья; на всем белом свете у нее нет никого кроме нас.

— Но мы совсем не подумали о ней, — посетовал Сьенфуэгос. — Мы были настолько обеспокоены собственной безопасностью и спасением Анакаоны и не заметили, что Арайя уже не прежний ребенок, и пора подумать об устройстве ее жизни.

— Я об этом уже подумала, — прошептала Ингрид. — Мы с ней говорили об этом и пришли к соглашению.

— И о чем же вы говорили?

— Это наше дело.

— Это не ответ. Теперь мы одна семья, где все проблемы решаются сообща, и я — тот человек, который несет за нее ответственность. И я считаю неправильным, что у такой красивой девушки не будет пары, не будет даже возможности ее найти. Это может привести к конфликтам.

— Арайя никогда не станет причиной подобных конфликтов.

— Почему ты так в этом уверена?

— Потому что у нее уже есть суженый.

— Вот как? — удивился Сьенфуэгос. — И кто же это?

— Ты.

Если бы в эту минуту ему на голову рухнул кирпич, Сьенфуэгос не был бы так ошеломлен; он вдруг почувствовал, как палуба уходит у него из-под ног, а корабль погружается в глубины Карибского моря.

— Я? — произнес он под конец, совершенно ошеломленный. — Ты с ума сошла?

— Вовсе нет. Я разумна, как никогда.

— Я твой муж.

— Церемония нашего бракосочетания была, мягко говоря, спорной, — ответила Ингрид. — Но в любом случае, я считаю, что мы должны жить по собственным законам, и если Арайя согласна делить с кем-то мужчину, не думаю, что кто-то вправе нам это запретить.

— Согласна делить мужчину? — воскликнул Сьенфуэгос, вконец перепугавшись. — Ты хочешь сказать, что обсуждала с ней подобную низость?

— Что значит «низость»? — возмутилась немка. — Арайя любит тебя с первого дня вашей встречи. Я тоже ее люблю, а она любит меня, — она ненадолго замолчала, с глубокой нежностью коснувшись ее руки. — Я знаю, что мое время уходит. Пройдет два или три года, и она станет настоящей женщиной, как раз такой, какая тебе нужна, — она заглянула ему в глаза. — И что мне тогда делать? Смотреть, как ты страдаешь, не решаясь сказать мне о своих чувствах, и как существо, которое я считаю почти что своей дочерью, мучается от безнадежной любви к тебе? Или быть достаточно честной с собой, чтобы понять — мы по-прежнему сможем любить друг друга, только уже иной любовью?

— Я никогда не смогу ее полюбить, — спокойно ответил он. — Моя жена — ты, и я люблю только тебя, так было и будет всегда, сколько бы лет ни прошло, — он покачал головой. — А Арайя для меня — все равно что дочь или сестра. Я никогда не смогу к ней прикоснуться.

— Она тебе не сестра и не дочь. Пока еще ты не видишь в ней женщину, но мало-помалу придешь к этой мысли, — она поцеловала его в уголок рта. — Пусть время нас рассудит. Хотя на сей раз время окажется ее союзником и моим злейшим врагом.

— То, что ты мне предлагаешь — просто безнравственно. Никогда не предполагал, что ты можешь быть настолько бесстыдной.

— Вся эта нравственность — не более чем обычаи, внушенные нам с детства, — заметила она. — Для Арайи такое положение дел вполне нормально: многие туземцы так живут, — она улыбнулась своим мыслям. — В конце концов, христианство — почти единственная религия, считающая многоженство аморальным, а ты еще несколько месяцев назад даже не был крещен.

— Но теперь я крещен, я хочу жить по христианским законам, и никто не заставит меня поступиться ими.

— Хорошо. Значит, так тому и быть.

Тон, которым она это произнесла, заставил Сьенфуэгоса вздрогнуть; видя, что она собирается уходить, он поспешно схватил ее за руку.

— Постой! — взмолился он. — Не уходи! Что ты хочешь этим сказать?

— Именно то, что сказала, — ответила Ингрид с наигранным спокойствием. — Если ты не хочешь — значит, не хочешь, и точка. Ты и сам понимаешь, никто не может тебя заставить.

— Разумеется, никто не может меня заставить! И я считаю неправильным, что вы с ней тайком решили все за меня. Как будто ты решила подарить ей меня, словно ношеное платье, которое стало тебе мало. Я все же не платье, а человек, и у меня тоже есть чувства.

— Я знаю, — согласилась Ингрид. — Я знаю это лучше, чем кто-либо на этом свете. Я даже подумала, что это будет лучшим решением, но если ты не согласен, будем считать, что ничего и не было.

— Правда?

— Конечно, правда.

— А что будет с Арайей?

— С Арайей? — донья Мариана Монтенегро лишь пожала плечами. — Если ты считаешь, что она может стать проблемой, мы можем ее высадить, — она махнула рукой, словно судьба Арайи была ей глубоко безразлична. — Не сомневаюсь, что в Санто-Доминго ее тут же подберут и сделают рабыней. В конце концов, она туземка. В крайнем случае, ее можно будет пристроить в бордель Леонор Бандерас.

— Это жестоко! — воскликнул канарец. — Жестоко и несправедливо.

— Тогда поищи другое решение. Но это нужно сделать как можно скорее, потому что мы уже приближаемся к берегу.

Ночь наступала с неимоверной быстротой, как всегда бывает в тропиках, а капитан Доньябейтиа приказал убрать паруса, оставив лишь фок, и медленно двигаться к берегу, ожидая сигнала Бонифасио Кабреры с пляжа.

Двадцать минут спустя они бросили якорь и спустили на воду шлюпки, которые тут же направились в сторону полосы прибоя, чтобы перегрузить припасы из повозок, что дожидались среди пальм.

Ингрид указала на мерцающие огни далекого города и заявила решительным тоном, от которого канарцу стало не по себе:

— Решай скорее, потому что Арайя должна успеть собрать вещи, если захочет остаться на берегу, когда вернутся шлюпки.

— Ты же знаешь, я не могу заставить ее сойти на берег, — возразил Сьенфуэгос. — Она считается туземкой, а потому подпадает под новые законы, введенные Овандо, — он покачал головой. — Но с другой стороны, я не могу согласиться на твое предложение. Никогда, ни при каких обстоятельствах.

— Ну что ж, дело твое, — спокойно заметила она. — Никто не может заставить тебя спать с женщиной, если ты сам этого не хочешь.

Сьенфуэгос долго молчал, глядя вслед удаляющимся лодкам, которые вскоре растворились во мгле. Когда же его глаза перестали различать что-либо в ночном мраке, он с горечью спросил:

— Что я сделал такого, что ты меня разлюбила?

— Разлюбила? — удивилась донья Мариана. — Ах, брось! Прикажи мне броситься в море — и я сделаю это не раздумывая, — она прижалась к нему. — Я очень люблю тебя, именно поэтому меня и пугает мысль о том, что однажды настанет день, когда я стану тебе в тягость. И если это случится — боюсь, я просто покончу с собой.

В последующие дни, пока «Чудо» скользило на запад вдоль берегов последнего приюта европейской цивилизации, который встретится им на пути, Сьенфуэгос подолгу размышлял над словами Ингрид; однако, как ни старался, так и не смог привести в порядок мысли, пребывая в полном смятении.

А больше всего тревожило его именно то, что он действительно больше не мог смотреть на Арайю как на прежнюю девочку, о которой заботился, как о собственной дочери, и каждый раз, встречаясь с ней взглядом, он чувствовал, будто их соединяет какая-то непостижимая тайна, отчего ему становилось стыдно.

Он никогда не допускал ни единой недостойной мысли о ней, хотя и признавал, что она становится привлекательной женщиной; и вот теперь он с ужасом поймал себя на том, что с некоторых пор смотрит на нее такими же глазами, как и другие мужчины.

Сьенфуэгос пытался убедить себя, что она по-прежнему все та же мечтательная девочка, которую он встретил в развалинах индейской деревни в компании полусумасшедшей старухи — и с каждым разом все больше убеждался, что эта девочка осталась в прошлом, уступив место очаровательной женщине, при одной мысли о которой его тело охватывает дрожь.

Казалось, все те маленькие проказливые боги, о которых она непрестанно говорила, поселились у нее внутри, но теперь были заняты лишь тем, что делали каждый ее жест, каждый взгляд или слово наполненными эротизмом, хотя сама девушка к этому и не стремилась.

Многое произошло в жизни Сьенфуэгоса с того далекого дня, когда он впервые встретил немку Ингрид Грасс на берегу маленькой лагуны в горах острова Гомеры; он даже не представлял, что ему придется пережить столько невзгод и приключений. Но случившееся сегодня его обескуражило. Как ни пытался, он не мог понять женщину, которая последовала за ним на край света, а теперь вдруг решила уступить его другой, при этом продолжая беззаветно любить.

— Мне это начинает надоедать, — сказал он самому себе, пребывая в самом дурном настроении, словно беседа с самим собой могла помочь ему разрешить столь сложные проблемы. — В конце концов, я не виноват, что Ингрид родилась раньше меня и чувствует себя старой, а моя жизнь только начинается. Я хочу только быть рядом с ней, я не хочу ничего менять.

— Прошу тебя, никогда не меняйся, — сказал он ей однажды.

— Я уже изменилась, — печально ответила немка. — И ты тоже уже не тот. Ты вырос, возмужал, стал еще умнее и красивее. Все мы меняемся — к лучшему или к худшему, и ничего с этим не поделаешь.

Каждую ночь они занимались любовью; Сьенфуэгос готов был любить ее до самой зари, он приходил в отчаяние, когда в какой-то момент она вдруг начинала сопротивляться, не желая больше отвечать на его ласки, словно подсознательно его отталкивая.

А сам канарец никогда не устал бы ласкать это тело, пить его сладкую влагу, любоваться этим лицом, по-прежнему пленительным, несмотря на все морщинки, вдыхать ее запах, который пьянил сильнее, чем самое крепкое вино. Но Ингрид явно не разделяла его стремлений, в ее чувствах было больше привязанности, чем истинной страсти. В то же время, Арайя, казалось, винила себя в том, что не может справиться со своими чувствами, что вносило в их отношения определенную напряженность, которая весьма нервировала канарца.

Когда они миновали мыс Сан-Мигель и берега Эспаньолы остались позади, «Чудо» взяло курс на крошечный остров Навата. Сьенфуэгос поднялся на капитанский мостик, где капитан Доньябейтиа изучал наскоро нарисованную морскую карту, и попросил его немного изменить курс и повернуть к северному берегу Ямайки.

— Судя по всему, адмирал все еще там, — сказал он. — Мы могли бы задержаться еще на пару дней, сделать небольшой крюк, забрать их и отвезти в Харагуа. Ведь у нас теперь вся жизнь впереди.

— Воля ваша, — коротко ответил баск. — Но позвольте напомнить, что, насколько мне известно, кроме адмирала там больше сотни человек, а я бы не решился взять на борт даже третью часть. Этот корабль не рассчитан на подобный груз.

— Я и не собираюсь спасать всех. Я хочу спасти лишь адмирала и еще нескольких человек. Мы доставим его в Санто-Доминго, а там уже он сам позаботиться о том, чтобы вывезти остальных. Это самое малое, что я могу сделать для вице-короля. В конце концов, я тайком пробрался на один из его кораблей, и он не выбросил меня за борт. Могу сказать, что он — лучший моряк на свете. Я у него в долгу.

— А вы правда остались единственным выжившим в злополучном форте Рождества? — спросил капитан Доньябейтиа, впервые чем-то действительно заинтересовавшийся.

— Не стоит верить слухам, — заметил канарец. — Люди часто склонны преувеличивать.

— Дон Луис не из тех людей, что склонны к преувеличениям. Он говорит, что вы вместе принимали участие в первой экспедиции адмирала. Более того, он уверяет, что именно вы стояли у штурвала, когда «Санта-Мария» потерпела крушение.

— Дорогой мой друг! — воскликнул Сьенфуэгос. — Если все пойдет по плану, нам предстоит провести остаток жизни вместе, — он лукаво улыбнулся. — Иными словами, у нас будет достаточно времени, чтобы рассказать друг другу старые байки. А пока стоит подумать о том, чтобы поскорее найти Колумба и не сесть при этом на мель.

К рассвету третьего дня впереди замаячил скалистый северный берег Ямайки; они двинулись вдоль побережья, высматривая бухту, где адмирал мог вытащить на берег корабли.

Эту бухту им удалось найти два дня спустя. Но прежде чем они успели причалить, на берегу, отчаянно размахивая руками, появились трое мужчин. Сьенфуэгос тут же приказал повернуть направо, взять курс на север и уйти подальше в море, притворившись, что они не заметили потерпевших крушение бедолаг. Уж он-то знал, насколько опасными могут быть голодные, доведенные до отчаяния люди и, видимо, потерявшие всякое представление о дисциплине.

Корабль, сам идущий к ним в руки, представлял собой слишком большой соблазн, тем более, что, по словам капитана Диего Эскобара, часть матросов взбунтовалась против вице-короля и теперь рыскала по острову, грабя и убивая, словно шайка обычных разбойников.

Так что действовать следовало с величайшей осторожностью. А потому лишь с наступлением темноты «Чудо» развернулось и направилось к берегу — туда, где виднелись останки кораблей. Неподалеку горели с поолдюжины костров, и чтобы не привлекать внимания, они не стали зажигать огней и бросать якорь.

Канарец спустил на воду шлюпку с припасами и вместе с тремя матросами тихо направил ее к берегу. Они вытащили лодку на песок в полукилометре от горящих костров.

— Выгружайте все и ждите меня, — распорядился Сьенфуэгос. — Думаю, вернусь через пару часов.

Он осторожно двинулся по пляжу, пробираясь между растущими на берегу пальмами и пытаясь разглядеть в потемках останки кораблей, превратившихся попросту в груду бревен, разбросанных на песке. При этом он внимательно наблюдал, как сменяют друг друга часовые у костров; вид у них был беспечный и откровенно скучающий; вне всяких сомнений, они не ждали никакой опасности и откровенно не понимали, почему должны клевать носом у костра вместо того, чтобы спокойно спать.

Ему не составило труда отыскать хижину адмирала. Еще издали Сьенфуэгос увидел, как адмирал появился на пороге, чтобы немного подышать свежим ночным воздухом, но вскоре, немного помахав руками у себя перед носом, словно отгоняя комаров, вновь вернулся в хижину, закрыв за собой дверь.

Канарец долго выжидал; наконец, в полной уверенности, что адмирал уснул, он подобрался к хижине той особенной походкой, что делала его тенью среди теней. Но проникнув внутрь, он пришел в легкое замешательство, встретив удивленный взгляд вице-короля, который сидел в старом кресле, положив ноги на табурет, и внимательно смотрел на него.

— Что вам нужно? — только и спросил адмирал, отложив книгу, которую читал при тусклом свете вонючей масляной лампы. — По какому праву вы врываетесь в мой дом? Или вы собираетесь меня убить?

— Вовсе нет, ваше превосходительство! — поспешил успокоить его канарец. — Напротив, я хочу вам помочь.

— Помочь? — удивился Колумб. — Странная помощь: пробраться в дом, как вор, глубокой ночью, когда все спят. Передайте капитану Поррасу, что если он желает прикончить меня, пусть явится лично. По правде говоря, я всегда знал, что он жалкий мерзавец, но все же не предполагал, что он опустится до того, чтобы подсылать наемных убийц.

— Повторяю, ваше превосходительство, я пришел вовсе не для того, чтобы причинить вам вред, — нетерпеливо перебил Сьенфуэгос. — Напротив, я хочу вам помочь. И я понятия не имею, кто такой капитан Поррас. Я высадился на острове всего полчаса назад.

— Высадился? — еще больше удивился Колумб. — А вы часом не с того корабля, который мы видели сегодня вечером на горизонте?

— Совершенно верно, ваше превосходительство. Мы постарались уйти подальше, увидев вас, чтобы не давать людям ложных надежд. Мы не можем забрать отсюда всех, но хотим доставить вас и еще с десяток человек на соседний остров Эспаньолу.

— Как вы сказали? — спросил ошеломленный дон Христофор Колумб, вице-король Индий, адмирал моря-океана. — Как вам могло прийти в голову, что я брошу людей, которые доверили мне свою жизнь? Да вы с ума сошли!

— Однажды вы уже сделали это, ваше превосходительство, — напомнил Сьенфуэгос. — В форте Рождества.

— Откуда вы можете знать, что там произошло?

— Я это знаю, потому что сам был там. Помните рыжего юнгу, который встал к штурвалу в ту роковую ночь кораблекрушения? Так вот, это был я.

— Ах, вот оно что! — пробормотал адмирал. — Я что-то слышал о единственном выжившем в той трагедии, но никогда и представить не мог, что однажды он явится навестить меня посреди ночи, — он бессильно развел руками. — Так чего же вы хотите? Мести?

— Вовсе нет, — спокойно повторил канарец. — Я лишь хочу вам помочь.

— Послушайте, — прошептал Колумб, склоняясь к самому его уху, словно желал поведать какую-то великую тайну. — Одиночество, болезни, безысходность довели меня до того, что в последнее время меня одолевают странные видения; порой я даже не могу отличить порождения моего ума от реальности, — он ненадолго замолчал. — Возможно, я сошел с ума; возможно, впал в детство, а быть может, всему виной эти проклятые комары, которые не дают ни на минуты покоя. Не знаю. Я знаю лишь одно: неважно, кто вы, реальный человек или плод моей фантазии, но вам не удастся заставить меня бросить всех тех, кто мне доверился. Я уеду с этого острова лишь после того, как его покинет последний из моих людей. А теперь ступайте! — приказал он непререкаемым тоном. — Ступайте и не возвращайтесь.

Сьенфуэгос долго молчал, сочувственно глядя на человека, которого он когда-то встретил на вершине славы, а теперь он оказался на грани краха и выглядел настоящей тенью — возможно, виной тому было истощение или тяжкий груз пережитых невзгод.

Глаза Колумба покраснели от бессонницы, под ними залегли огромные лиловые круги, а во взгляде читалась безнадежная усталость, словно в глубине души он мечтал о том, чтобы поскорее явился убийца и освободил его от этих мук. Когда же он вновь взял книгу и погрузился в чтение, канарец понял, что ему больше нечего здесь делать, и любая попытка убедить адмирала будет лишь напрасной потерей времени.

— В дальнем конце пляжа я оставил для вас кое-какие припасы, — сказал он. — Их не так много, но это все, что я мог для вас сделать, — он печально улыбнулся. — Возможно, при свете дня вы поймете, что я не призрак из прошлого, а всего лишь старый друг, который старается сделать для вас хоть что-то. Да благословит вас Господь!

С этими словами он покинул хижину дона Христофора Колумба, вице-короля Индий и адмирала моря-океана, который даже не соизволил поднять взгляд от книги, которую держал в руках.

Диего де Сальседо по прозвищу Мыловар стал одним из богатейших людей в Санто-Доминго — благодаря тому, что дон Христофор Колумб, вице-король Индий, еще в те времена, когда занимал пост губернатора Эспаньолы, предоставил ему монополию на производство и продажу мыла на всех землях по эту сторону Сумеречного океана.

Нельзя сказать, что жители Санто-Доминго готовы были тратить много денег на его товар — квадратный, грубый и зловонный, производимый самым допотопным способом, но за неимением конкуренции на его грязном прилавке громоздились монеты, и со временем этот нелюдимый человек накопил приличное состояние и вложил его в другие предприятия, в том числе во всегда прибыльное ростовщичество.

У него не было ни жены, ни друзей, ни родных, никто не знал его достоинств или слабостей помимо необычайной работоспособности и жизнестойкости. Поговаривали, что раз в месяц он посещает заведение Леонор Бандерас и расплачивается за услуги огромной корзиной мыла.

И потому неудивительно, что однажды преданный Диего Мендес явился к Мыловару. Тот немедленно сообщил ему хрипловатым и еле слышным голосом, что готов понести все расходы на спасательную экспедицию за людьми Колумба и вернуть их в Испанию.

— Но почему? — недоверчиво спросил в ответ на столь неожиданное предложение Мендес.

— По личным причинам, — уклончиво ответил этот скромный человек.

Деньги и упорство способны свернуть горы. То, что другим не удалось за целых одиннадцать месяцев, Сальседо провернул за считанные недели; он даже купил для Диего Мендеса право проезда на каравелле, идущей в Севилью, чтобы он мог лично доставить монархам письмо Колумба.

Итак, в июне 1504 года, спустя несколько дней после того как верные сподвижники Колумба разгромили мятежников, примкнувших к предателю Франсиско де Поррасу, бывшему капитану одного из кораблей вице-короля, адмирал наблюдал, как корабли Диего де Сальседо причаливают к острову, а он сам сошел на берег и, встав на колено перед Колумбом, почтительно склонил перед ним голову.

— Вот и я, сеньор, — сказал он. — Как всегда к вашим услугам и снова готов предложить вам все, чем располагаю.

Вице-король, чье зрение с каждым днем ухудшалось всё сильнее, а память постоянно блуждала в далеком прошлом, попытался встать с постели, куда его уложила подагра, но приступ нестерпимой боли заставил его снова лечь.

— Кто ты такой? — спросил он наконец.

— Диего де Сальседо, больше известный как Мыловар, — ответил тот, нисколько не обиженный, что его не узнали. — Тот, кто обязан вам всем, и теперь я пришел, чтобы вернуть долг.

Адмирал, казалось, пытался примириться с существованием человека, умеющего быть благодарным, и после долгого молчания, которое никто не решился нарушить, хрипло пробормотал:

— Как забавно, что человеку, раздавшему страны и состояния и не получившему ничего взамен, приходит на помощь тот, кому он предложил одну лишь возможность честно зарабатывать на жизнь. Поднимись! — добавил он. — И сядь рядом со мной.

— Ни за что на свете, сеньор! — возразил обескураженный Мыловар. — Я прекрасно знаю свое место.

— Твое место — здесь, в моем сердце, среди полудюжины самых дорогих мне людей, — адмирал снова закашлялся; казалось, с каждым приступом кашля жизнь безнадежно уходит из его истощенного тела. Когда же адмиралу удалось наконец немного прийти в себя, он устало продолжил: — Сейчас, когда я вижу тебя, прибывшего к нам на помощь, я чувствую себя намного счастливее, чем в тот день, когда меня провозгласили губернатором под звуки фанфар и барабанов.

Вот такая история произошла с одним из самых серых и неприметных людей того времени — скрягой, который ни разу не подал нищему медного гроша и не дал ему даже куска мыла, чтобы смыть грязь. Никому так и не удалось узнать, почему он совершил столь великодушный поступок, столь несвойственный его натуре.

По возвращении в Санто-Доминго Сальседо решительно отказался взять у адмирала деньги на возмещение расходов; отказался он также от титулов и привилегий. Более того, в скором времени он продал свое дело, приносившее хорошую прибыль, и вновь сделался тем же серым и безликим человеком, каким был всегда. До сих пор не известно, окончил ли он свои дни на острове или вернулся в Испанию.

Возможно, умение быть благодарным было его единственной добродетелью, а может, он просто покупал себе место в истории, но каковы бы ни были его мотивы, их оказалось достаточно, и больше он никогда не упоминал о своем поступке, который считал справедливым.

Путешествие на Эспаньолу по неспокойному морю и при встречном ветре оказалось тяжелым и заняло три недели — то же расстояние Сьенфуэгос преодолел за восемь дней. Но по прибытию в столицу адмирал с удивлением обнаружил, что губернатор Овандо, так его оскорбивший, принимает гостя с распростертыми объятьями и положенными вице-королю почестями.

Они пообедали вместе с молодым и полным энтузиазма Эрнаном Кортесом, которому удалось завоевать привязанность и доверие со стороны дяди. Обед был особенным — казалось, все присутствующие понимали, что это последний официальный прием человека, изменившего представления о мире и его границах.

У вице-короля не было аппетита, он лишь поковырялся в своей тарелке и изредка обращал внимание на разговор двух других.

Позже, протянув ноги к погасшему камину, чтобы облегчить боль, адмирал посмотрел на спутников и тихим голосом, словно говорил с самим собой, сказал:

— Всё происходит, как предначертано, и нет причин просить объяснений и портить отношения. Я пересек океан, потому что так повелел Господь и провозгласил это через своих пророков, как будет происходить и впредь. — Он замолчал, словно подбирая подходящие слова, и наконец добавил тем же тоном: — Господь оказал мне самую большую честь, которую мог оказать человеку, дал возможность расширить границы планеты, что сам же и установил, но чтобы не быть слишком несправедливым к остальным смертным, послал мне и ужасные страдания, а я принял их с той же легкостью, как принял славу. Моя жизнь была самой удивительной, какая может выпасть на долю человека, и за это я благодарю всех, кто был ее частью, хорошей или плохой, они закалили ее, как сталь, погружая то в холод, то в тепло и изо всех сил колотя. — Он глубоко вздохнул. — Благодаря им я забрался так далеко, хотя теперь чувствую себя таким усталым.

Очевидно, годы и унижения сделали Колумба более человечным, хотя его главными недостатками всегда были непомерная гордость и высокомерие, но перешагнув пятидесятилетний рубеж, адмирал стал более реалистично смотреть на жизнь, и даже как будто осознавал, что крушение его кораблей на берегах Ямайки означало окончательное крушение всех его честолюбивых планов.

Он и так был уже мертв и прекрасно это знал.

Еще два долгих года его истерзанное тело будет бродить по кастильской земле, и тому, кто предпочел бы умереть во время дальних странствий, едва хватило сил, чтобы попытаться спасти хоть что-либо для своих детей, чья судьба, как потомков исключительного человека, уже была предопределена.

Уже глубокой ночью молодой Эрнан Кортес, который все это время восхищенно взирал на Колумба с открытым ртом, не решаясь поверить, что видит перед собой самого адмирала, все же не смог сдержать любопытства и робко спросил:

— Вы не могли бы ответить на один вопрос, ваше превосходительство?

— Говори, сынок.

— За эти годы вы перенесли столько страданий и невзгод. Что оказалось для вас самым непереносимым?

Его превосходительство дон Христофор Колумб, адмирал моря-океана и вице-король Индий глубоко задумался — так глубоко, будто пытался вспомнить каждую минуту из прожитых пятидесяти лет и все бесконечные передряги, в которых побывал за эти годы. Наконец, он кивнул самому себе, словно нашел верный ответ, и произнес одно лишь слово:

— Комары.

— Как вы сказали? — растерянно пробормотал будущий первооткрыватель Мексики, решив, что ослышался.

— Я сказал: комары, — повторил тот. — И можете мне поверить, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что именно они оказались самым невыносимым из моих страданий.

— Комары? — недоверчиво переспросил Эрнан Кортес. — Что за бред?

— Что значит «бред»? — как ни в чем не бывало переспросил Колумб. — Если бы вы побывали в том месте, которое я окрестил Москитовым берегом, вы бы меня поняли. Представьте, что вас осаждают мириады этих невыносимых тварей; уже одним своим жужжанием они сводят вас с ума, не говоря уже о том, что причиняют страшную боль укусами, ваше тело раздувается и горит. Ночи напролет они не дают вам спать. Так что, думаю, вы можете представить, что я пережил на Ямайке за этот год, — он горько улыбнулся, вспомнив те нелегкие времена. — Человек способен многое вынести, при том условии, что его хотя бы на время оставят в покое. Но если нельзя ни на минуту сомкнуть глаз, а в ушах день и ночь стоит это неотвязное жужжание — клянусь, вы будете со слезами умолять, чтобы у вас вырвали сердце, лишь бы дали часок спокойно поспать.

Несколько дней спустя Кортес обсуждал этот разговор с адмиралом в таверне «Четыре ветра». Алонсо де Охеда внимательно слушал, время от времени кивая.

— Ну что ж, могу его понять, — сказал он. — Мне самому эти твари изрядно досаждали в сельве Венесуэлы. Уж лучше насмерть биться с любыми дикарями, чем каждую ночь вести непрестанную войну с мириадами москитов. Прямо-таки чувствуешь, как вместе с кровью они высасывают из тебя разум, и ты потихоньку сходишь с ума.

— Но ведь можно найти на них управу? — недоверчиво спросил Бальбоа.

— И что вы предлагаете? Спать одетым, умирая от невыносимой жары, и задыхаться, накрывая тряпкой лицо? И потом, даже это не помогает: они проникнут под любую одежду, под любые покровы. Индейцев они почему-то не так донимают, но вот наша кожа и кровь для них — настоящий деликатес. Они и впрямь способны превратить жизнь в ад, точно вам говорю.

— Здесь тоже есть комары, — заметил Писарро. — И их ничуть не меньше.

— Это не те комары, что водятся на Твердой Земле, — пояснил Охеда. — Уж не знаю, почему, но я согласен с адмиралом: худшей пытки и не придумаешь. Кстати, как он сейчас выглядит? — обратился он к Кортесу.

— Кто, адмирал? — переспросил тот. — Совершенно опустошенным. Правда, я не знал его раньше, а потому не могу судить, насколько он изменился, но могу сказать, что этот корабль уже спустил грот и бизань и готов вот-вот бросить якорь.

— Пожалуй, не мешало бы мне его навестить, — пробормотал Охеда. — Мы много плавали вместе, и хотя мне так и не удалось растопить его ледяной панцирь, я всей душой им восхищаюсь.

— Не сомневаюсь, он был бы рад, если бы вы его навестили, — заметил Кортес. — Он сейчас так нуждается в друзьях.

— Не думаю, что он в ком-то нуждается, — ответил тот. — И сомневаюсь, что он будет так уж рад меня видеть. Я для него — что-то вроде зеркала, в котором он видит собственное отражение. Мы с ним — два неудачника, которые всего лишь пару лет назад бороздили моря, ощущая себя хозяевами мира. Мы стремились к недостижимым высотам, а в итоге оказались у разбитого корыта.

— Вы еще добьетесь всего, чего хотели! — убежденно заявил Писарро. — Дайте только срок.

— Сомневаюсь.

Алонсо де Охеда продолжал сомневаться до того самого дня, когда в таверну вошла истощенная женщина, больше похожая на оживший скелет. Она окинула присутствующих тревожным взглядом, присела у стола и усталым жестом попросила Писарро принести стакан лимонада. При этом она не переставала наблюдать за Охедой, строчащего пером по бумаге, и внимательно следила за каждым его движением. Наконец, она заговорила глухим низким голосом, идущим, казалось, из-под земли:

— Простите мою дерзость, кабальеро, но что сподвигло вас к написанию мемуаров?

— Я действительно пишу мемуары, — удивился Охеда. — Как вы догадались?

— Интуиция, — спокойно ответила она. — Ваша рука движется совсем не так, как если бы вы писали любовное письмо или деловые бумаги; время от времени она замирает, словно извлекая что-то из глубин памяти.

— Поздравляю! Несомненно, вы и в самом деле весьма проницательны.

— Таково мое ремесло, — ответил ходячий скелет, умеющий, казалось, читать мысли людей по их жестам. Позвольте представиться: Гертрудис Аведаньо, только что прибыла на этот остров.

— Гертрудис Аведаньо? — оживился Охеда. — Та самая знаменитая Гертрудис Аведаньо из Авилы?

— Да, та самая.

— И что вы делаете так далеко от Кастилии?

— Ищу новые горизонты. Однажды мне приснилось, что я пересекла море и оказалась там, где можно увидеть, как настоящее становится будущим, и вот я здесь.

— Странный повод для такого долгого путешествия.

— Возможно, кому-то это покажется странным, да и я сама не могу этого объяснить, — она улыбнулась жутковатой улыбкой, больше похожей на гримасу. — Однако я знаю: если я вижу подобные сны, то должна сделать их явью. Так вы позволите мне поближе рассмотреть ваши руки?

— Предупреждаю сразу, мне нечем вам заплатить, — ответил Охеда. — У меня нет даже ломаного гроша за душой. И к сожалению, в ближайшее время вряд ли что-то изменится.

— Я пересекла океан вовсе не для того, чтобы разбогатеть, — совершенно спокойно ответила женщина. — Я уже и так достаточно богата. Нет, моя мечта иного рода. Так вы позволите взглянуть?

Женщина встала и подошла к столу Охеды, а он растерянно взглянул на Писарро, словно прося у него совета, однако тот лишь скептически передернул плечами. В конце концов Охеда все же решился и протянул ей обе ладони.

Гертрудис Авенданьо, неугомонная уроженка Авилы, добившаяся международной известности как самая блистательная хиромантка своего времени, в чьей приемной терпеливо дожидались своей очереди знатнейшие аристократы и даже принцы, чтобы получить ответы на самые бредовые вопросы, в эту минуту казалась совершенно отстраненной, словно окружающий мир перестал для нее существовать — кроме этих двух рук. Наконец, послюнив палец, она попыталась оттереть чернильные пятна с ладоней Охеды, а потом вдруг застыла, как камень.

Охеда растерянно посмотрел на нее, затем покосился в сторону Писарро, сохраняющего благоговейное молчание. Если бы в эту минуту в таверну вошел посторонний, он был бы совершенно сбит с толку этой картиной.

Под конец женщина-скелет прикрыла глаза, словно погрузившись в транс.

— Ну, так что же? — нетерпеливо спросил Охеда. — Что вы видите?

— Кровь, — сурово ответила она. — Слишком много крови и слишком много горя без всякой причины. Кровь, пролитая без злобы, без ненависти, без каких-либо амбиций. Просто ничего не понимаю.

— Это все в прошлом, — прошептал Охеда. — Я и сам знаю, что пролил много крови совершенно напрасно, но больше не хочу этого делать. Что еще вы видите?

— Много чего, — она посмотрела ему в глаза, словно желая заглянуть в самые глубины души. — Вы действительно хотите знать правду? — твердо спросила она. — Настоящую правду, без прикрас?

— Полагаю, вы не для того проделали столь долгий путь, чтобы лгать, а я здесь не для того, чтобы выслушивать ложь.

— Ну что ж, — кивнула она. — Воля ваша. Но должна предупредить: правда порой пугает.

— Единственное, что меня всегда пугало — это ложь.

Гертрудис Авенданьо вновь ненадолго замолчала, после чего повернулась к неподвижному и ошарашенному Писарро.

— Вы не могли бы оставить нас наедине? — попросила она. — То, что я хочу сказать, должен слышать лишь он один.

Писарро красноречиво хмыкнул, давая понять, насколько он в восторге от этого предложения, и, в последний раз покосившись в сторону друга, словно испрашивая у него разрешения остаться, развернулся и пошел прочь, бормоча себе под нос ругательства.

Когда женщина, больше похожая на ходячий скелет, который можно было бы поместить в гроб, и там еще осталось бы достаточно места, убедилась, что их никто не услышит, она твердым голосом произнесла:

— Ваши руки настолько похожи на книгу с такими четкими строчками, что удивили даже меня, видевшую так много самых разных рук.

— Все это прекрасно, — перебил ее Охеда. — Но что же вы хотите мне сказать?

— Что скоро появится человек, вместе с которым вы пережили немало приключений, и втянет вас в какое-то весьма рискованное дело.

— Хуан де ла Коса! — радостно воскликнул Охеда. — Мой старый друг, сейчас он в Севилье, пытается убедить епископа Фонсеку...

— Не нужно подробностей! — сухо прервала его Гертрудис Аведаньо. — Знать слишком много вредно. Меня не интересуют ни ваше имя, ни имена ваших друзей. Я знаю лишь то, что появится человек, который уговорит вас отправиться на край света, но сам он туда не поедет.

— Почему?

— Не знаю, — спокойно ответила та. — Я читаю по вашим рукам, а не по его.

— А я туда поеду?

— Да, поедете, вот только это место станет для вас настоящим адом.

— И что это за ад?

— У каждого свой собственный ад, в зависимости от того, чего именно он боится. Мой ад — это страх потерять дар и видеть не более того, что видят глаза. Я не знаю, какой ад у вас.

— Неудача.

— В таком случае, неудача словно тень будет преследовать вас повсюду, куда бы вы ни отправились. Вы посадите и взрастите дерево, которое даст чудесные плоды, но когда настанет время собирать урожай, кто-то другой отберет его у вас.

— Не слишком приятные предсказания, — посетовал Охеда.

— Правда почти всегда безотрадна, — кивнула Гертрудис Авенданьо. — При дворе мне приходилось многое скрывать, потому что те люди не хотели знать свою настоящую судьбу; они лишь хотели, чтобы им подтвердили то, что они хотят слышать, — она зловеще улыбнулась, отчего ее лицо стало еще более отталкивающим. — Но здесь все иначе, — добавила она. — Здесь я встречу людей, которые не боятся правды, — с этими словами она крепко сжала его руку. — И вы — первый из них.

— Весьма сомнительная честь, если вы рисуете ее в таких черных красках! — недовольно пробормотал Охеда. — А что вы можете сказать о моей смерти?

— Я никогда не говорю о смерти. Все руки разные, но смерть одинаково неотвратимо настигает и королеву, и шлюху. Смерть — слишком интимная вещь, и здесь даже я не имею права вмешиваться, — голос ее зазвучал мягче, как будто она отчего-то решила сжалиться над ним. — Но могу сказать, что ваша слава переживет века, и найдется немало людей, которые будут уверять, что не было на свете человека, столь достойного любви и восхищения, что вы достигнете почти величайших высот славы.

— Почти — это хуже, чем скитаться без направления.

— Вы ошибаетесь. Все зависит от того, готовы ли вы ступить на этот путь. Доберетесь ли вы до цели или нет, во многом зависит от удачи, но, к сожалению, неудачи будут преследовать вас всю жизнь.

— Это уж точно, — согласился Охеда. — Фортуна позволила мне выйти победителем из стольких дуэлей, и на этом ее милости закончились.

— Вы Охеда, не так ли? — спросила гадалка. — Капитан Алонсо де Охеда, по прозвищу Рыцарь Святой Девы?

— Думаю, вы знали это с самого начала.

— Я не могла этого знать, поскольку была уверена, что вы на Твердой Земле, — женщина тряхнула неопрятными космами. — Но я видела вас во сне. И вот я поспешила сюда, и первый человек, которого я увидела, оказался Алонсо де Охедой. Меня ждут великие дела! — продолжала она, повернув ладони кверху, словно на них было написано все, что ждет ее впереди. — Взгляните на эти руки! — воскликнула она с восторгом. — На них написано, что я доживу до ста лет и встречусь со всеми, кто вершит историю.

— Значит, я тоже среди тех, кто вершит историю?

Гертрудис Аведаньо бросила презрительный взгляд на задавшего этот вопрос Франсиско Писарро, который приближался с тряпкой в руке, и хотя на мгновение, что она обругает его и пошлет к черту, гадалка лишь снисходительно пожала плечами.

— Почему бы и нет? — неохотно ответила она. — Никто не может этого знать!

— Но вы ведь можете прочитать по моим рукам?

— По этим рукам?

— Других у меня нет, — заметил Писарро. — Но я могу их помыть, — он ненадолго замолчал, и его глаза сказали больше, чем любые слова. — Прошу вас!

Женщина тяжко вздохнула, словно он попросил ее о чем-то кощунственном. С минуту она колебалась, но под конец все же решилась и жестом велела ему подойти.

— Ну хорошо! — согласилась она. — Посмотрим, что у нас тут...

Писарро поспешно окунул руки в таз с водой, тщательно вытер их тряпкой и протянул вперед, словно ребенок, выпрашивающий подарки.

— Думаю, будет лучше, если я подожду снаружи, — сказал Алонсо де Охеда, вставая из-за стола.

Но Гертрудис Авенданьо удержала его за плечо, давая понять, что нет необходимости утруждаться.

Через несколько секунд она изменила свое мнение, уставившись на ладони Франсиско Писарро, словно увидела привидение. Она наклонилась над ними, будто пытаясь убедиться, что линии естественные, а не нарисованные, и наконец подняла ошеломленный взгляд и впилась им в Писарро.

Она поежилась, и казалось, будто даже ее бесцветные волосы встали дыбом, а когда снова сосредоточилась на ладонях, то заерзала на стуле и побледнела, словно вот-вот грохнется в обморок.

— Оставьте нас, пожалуйста! — прошептала она таким тоном, что Охеда пришел в замешательство, тем не менее, он послушно поднялся из-за стола и отошел к окну, откуда стал наблюдать за снующими по площади прохожими.

Установилась тишина, в которой можно было услышать пролетевшую муху, гадалка глубоко вздохнула и еле слышно произнесла:

— Это руки короля. В них окажется величайшее богатство, о каком только может мечтать человек; эти руки завоюют империю и одержат величайшую из побед.

— Как вы сказали? — переспросил Писарро, наклоняясь к ней и вытягивая шею, чтобы лучше слышать.

— У вас руки настоящего полубога, — убежденно заявила она.

— Ну, для кого-то это, может быть, и руки полубога, — насмешливо воскликнул он. — Но для всех остальных это руки нищего!

— Я совершенно серьезно говорю, — раздраженно ответила хиромантка. — Когда я читала по рукам Охеды, мне казалось, что я встретила человека поистине исключительного, но ваши руки превосходят все, что мне доводилось видеть. Вот, взгляните! — добавила она, тыча острым ногтем в линию на ладони. — Вас ждут голод и лишения; вы вытерпите все муки ада и бездну отчаяния, но в конце жизни, утратив всякую надежду, вы совершите невероятные подвиги; станете одним из самых могущественных людей на планете и войдете в историю как величайший полководец и генерал.

— Генерал? — повторил Писарро, шмыгнув носом и утерев его рукой. — Я был бы счастлив, если бы стал сержантом, а уж звание капитана для меня и вовсе недостижимая мечта.

— Вы станете капитаном всех капитанов! — заверила женщина. — Генералом, который победит огромную армию, многократно превосходящую его собственную; маленьким Давидом, одолевшим огромного Голиафа.

— Да ладно!

— Можете мне поверить. Это написано здесь, на ваших ладонях.

— Уж не знаю, кто мог это написать, потому что сам я неграмотен, — лукаво ответил Писарро. С этими словами он взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.— А вы точно меня не дурачите?

— Так написано на ваших руках.

— Это всего лишь руки свинопаса, — заметил он. — Руки подавальщика из таверны, которому нечем заплатить вам за ваши бредовые предсказания. Зачем вам лгать?

— Я никогда не лгу, — заявила Гертрудис Аведаньо. — Могу немного покривить душой, если правда слишком горька; могу даже не сказать всей правды, если это необходимо, но я никогда не лгу. Вы взлетите выше короля, но увы, ненадолго!

— Почему же?

— Вас предадут.

— Меня убьют?

Гертрудис Авенданьо, совершенно ясно прочитавшая по его руке, что он будет убит, долго медлила с ответом, виновато опустив глаза.

— Я никогда не говорю о смерти, — проворчала она наконец. — Я лишь могу сказать, что вы станете жертвой великого предательства.

Франсиско Писарро ничего не ответил. На мгновение он задумался, затем поднялся, подошел к тазу, снова вымыл руки и вытер их чистой тряпкой, после чего вернулся на свое место и вновь положил руки на стол.

— Посмотрите еще раз, — попросил он. — И скажите хоть что-нибудь хорошее. Какой мне интерес столько лет вести собачью жизнь, чтобы в конце концов стать прославленным полководцем или даже вице-королем, которого все равно потом предадут? Но мне хотелось бы знать, встречу ли я свою любовь, полюбит ли меня эта женщина, и буду ли я с ней счастлив.

— Этого я не могу знать, — просто ответила она. — Это то же самое, как если бы вы попросили меня посмотреть на солнце и сказать, есть ли звезды позади него. Сияние солнца всегда затмевает свет звезд.

— Черт тебя дери!

Видимо, это невольное восклицание всерьез обидело женщину; она готова была встать и уйти, но руки Писарро настолько заворожили ее, что она так и не смогла подняться с места, не в силах оторвать глаз от причудливых линий на его ладонях.

— Никто и никогда не разговаривал со мной в таком тоне, — произнесла она. — Вот уже сорок лет, как я занимаюсь этим делом — дольше, чем вы живете на свете. Я самый лучший и самый уважаемый мастер своего дела. Там, в Авиле, вы не посмели бы даже приблизиться к порогу моего дома, — она посмотрела ему прямо в глаза, прежде чем добавить нечто совсем уж неприятное: — Я ни о чем вас не просила, и мне от вас ничего не нужно. Вы сами попросили меня взглянуть на свои руки и предсказать вам судьбу, что я и сделала — совершенно бескорыстно, заметьте. Воля ваша, верить мне или нет, но я вправе рассчитывать хоть на какое-то уважение.

— Я уважаю вас! — поспешно ответил Писарро, искренне стараясь ее успокоить. — Я очень вас уважаю, просто ваши слова меня ошеломили. Я — и вдруг генерал и почти король? Господь с Вами, сеньора!

Гадалка оглядела его с ног до головы, пристально изучив неуклюжую костлявую фигуру, некрасивое, с грубыми чертами лицо и вульгарность жестов. Под конец она пожала плечами и с неохотой пробормотала:

— Пути Господни неисповедимы. Я читала тысячи ладоней великих людей, но их величие ничего не значило для меня.

Она хотела еще что-то добавить, но в эту минуту в дверях возник силуэт Васко Нуньеса де Бальбоа, который выглядел как никогда грязным, потрепанным и вонючим. К тому же ему стоило невероятных усилий удерживать себя в вертикальном положении. Не сказать, что он был мертвецки пьян, но явно провел напряженную ночь, которая для него до сих пор еще не закончилась.

— Добрый день, — еле выговорил он, заикаясь на каждом слове. — Не найдется ли здесь добрая душа, которая подаст кусочек хлеба голодному?

Никто не ответил, а когда его глаза привыкли к полумраку, он смог различить в углу таверны силуэты державшихся за руки Писарро и гадалки. Бальбоа удивленно повернулся к Алонсо де Охеде.

— Что я вижу! — воскликнул он. — Неужели наш добрый друг Писарро нашел себе невесту?

— Это Гертрудис Аведаньо, — произнес Охеда таким тоном, словно это имя уже само по себе все объясняло. — Хиромантка.

— Гертрудис Авенданьо! — воскликнул Бальбоа, покачнувшись и едва успев опереться о стол, чтобы не упасть. Он уставился на нее, как на морское чудовище. — Святые небеса! И каким же ветром вас занесло на этот занюханный остров? Здесь же нет ни принцев, ни маркизов.

— Зато есть будущие короли, — заметил Писарро, досадливо фыркнув. — Сколько раз я вам повторял, чтобы вы не являлись сюда пьяным!

— Я не пьян! Просто устал. Вот уже три дня, как у меня во рту маковой росинки не было, а эта скотина Диего Эскобар еще и напоил меня ромом. Боже, как же мне плохо! — прорычал он, падая в кресло, как тяжелый мешок. — Я болен, болен от этой нищеты и прочей мерзости, я устал от жизни.

— То-то вы такой грязный, что даже свиньи моего отца шарахнулись бы от вас, — Писарро полез под стойку и достал кусок зловонного мыла Диего де Сальседо. — Ступайте к речке да вымойтесь хорошенько, и если после этого я найду ваш вид достаточно сносным, то дам вам какую-нибудь одежду и что-нибудь поесть. Но учтите, это в последний раз!

Тот на мгновение задумался и тяжело вздохнул.

— Ну что ж, согласен, — сказал он. — Хотя и против моей воли! — с этими словами он уже было поднялся, но вдруг передумал, посмотрел на женщину и вдруг сунул ее руку прямо под нос. — Скажите мне хоть что-нибудь! — взмолился он. — Дайте хоть какую-нибудь надежду на будущее! Потому что если всей моей жизни так и суждено пройти в этой помойке — уж лучше сразу броситься в море, и пусть меня сожрут акулы. Так что вы видите?

— Грязь.

— Я вижу, вы и впрямь знаете свое дело, — рассмеялся Бальбоа и вытер ладони о рваную рубаху, сплошь покрытую пятнами. — А теперь?

Гертрудис Авенданьо бросила рассеянный взгляд на его грязные руки и внезапно напряженно застыла. Она громко всхлипнула, словно внезапно ощутив, как рушится привычный и казалось бы незыблемый мир.

— В чем дело? — встревожился Бальбоа. — Что вы увидели кроме грязи?

— Я вижу лишь то, что схожу с ума, — печально ответила она. — Я вижу, что все мои прежние знания оказались совершенно бесполезны. Да, люди по эту сторону океана такие же, как и там, но руки у них совершенно другие.

— Почему?

— Потому что здесь сказано, что вы завоюете целое королевство, пересечете высокие горы, откроете самый большой океан и станете величайшим из великих, — она выдержала многозначительную паузу, после чего убежденно добавила: — Но я не могу в это поверить!

— Это как же понимать? — удивился Бальбоа. — Что за глупости? Если уж вы сами не верите в собственные предсказания, то какой черт в них поверит?

— Никакой, — признала она свое безусловное поражение. — Столько времени потрачено впустую! — воскликнула она, и по ее морщинистому лицу потекли слезы. — Столько бессонных ночей, столько долгих лет поисков великой истины — и вот в одну минуту все пошло прахом!

— Ну, не стоит принимать это так близко к сердцу, — заметил Алонсо де Охеда, с недоумением глядящий на ее расстроенное лицо. — Возможно, это все оттого, что вы еще не пришли в себя после долгого путешествия. Да, конечно, именно это и сбило вас с толку, — он ласково похлопал ее по плечу, стараясь утешить. — Как только вы немного освоитесь, все придет в норму, можете мне поверить.

— Сомневаюсь! — бросила она.

— Да будет вам! Не теряйте надежду, — сказал Охеда. — Это земля отчаявшихся. Не начинайте и вы. — Он поманил только что вошедшего элегантного и щеголеватого кабальеро. — Подойдите сюда! — попросил он. — Подойдите и покажите руки донье Гертрудис Аведаньо, пусть она убедится, что в Санто-Доминго есть и нормальные люди, а не только чудовища вроде нас. Садитесь! Прошу вас, сядьте и покажите ладони.

— Как пожелаете, — пожал плечами Эрнан Кортес. — Но предупреждаю сразу, я никогда не верил в подобные вещи.

Они держали курс на северо-запад, пока не увидели впереди бесчисленные острова Хардинес-де-ла-Рейна, а за ними — берега той самой Кубы, где Сьенфуэгос много лет назад выучился курить.

Так неспешно они блуждали в поисках своего рая, и наконец нашли его три недели спустя. Едва завидев вдали этот остров, они с первого взгляда поняли, что это и есть та земля обетованная, которую много веков искали не только они, но и все человечество, с тех самых пор, как первые люди ступили на эту планету.

Там были тихие пляжи и коралловый риф, защищающий маленькую естественную гавань, густые леса, полого поднимающиеся по холму, с вершины которого они смогут обозревать окрестности, и ручейки с чистой водой, где можно было бы сделать запруды, чтобы сохранить воду даже во время засухи.

По всему острову, от горных вершин до самого берега, гнездились бесчисленные птицы, среди кустов сновали вкусные игуаны, а в кронах высоких деревьев резвилось множество обезьян, без всякого страха глядя на прибывших людей, которые никак не могли поверить, что и в самом деле первыми прибыли в это чудесное место.

Казалось, сам Господь услышал их молитвы и вознаградил за веру в свои силы, красноречиво давая понять, что стоит человеку смирить свою гордыню, как Бог даст ему все то, о чем он мечтал и к чему стремился.

Ингрид и Сьенфуэгос молча сошли на остров, держась за руки, в словах не было нужды. Наконец-то их мечта сбылась — пусть прошло много лет, но все эти годы она соединяла их, словно волшебный мост, даже в те дни, когда между ними лежали тысячи лиг.

Это было лучшее на свете место для жизни, чтобы любить и растить детей; чтобы бросать зерна в мягкую землю и смотреть, как они дают всходы; чтобы лежать под пальмой, любуясь закатом, учить детей ловить рыбу в скалах, купаться в бухте или безмятежно бродить по тихому лесу, не страшась опасности. Это было лучшее место, чтобы достичь величайшего счастья — для всех тех, кому еще только предстояло научиться быть счастливыми.

Несомненно, предстояло немало трудной работы; нужно было построить жилища, вспахать землю, возвести плотины, а также маленький форт, чтобы отражать набеги врагов, если они все же явятся. Но самое главное, предстояло научиться использовать все дарованные природой блага, не нанося ей вреда. Эти мужчины и женщины не боялись работы, их страшила лишь мысль о том, что все усилия могут пойти прахом.

Они так и не дали острову имени, поскольку сообща пришли к выводу, что никакое имя не в силах описать его красоты. Каждый сам выбрал место, чтобы построить дом, обустроить загон для скота и развести сад.

Сделали это в глубине острова, чтобы никто из проплывающих мимо моряков даже не заподозрил, что на острове живут люди; ни одно окно не выходило на море, чтобы вечером с корабля случайно не увидели горящий в домах свет.

Корабельный колокол с «Чуда» перенесли на вершину горы, где поставили дозорного. И теперь, стоило на горизонте появиться какому-то подозрительному пятну, как звон колокола тут же призывал островитян гасить огни.

Они не хотели ни с кем делить этот рай.

Пылающие рассветы сменялись солнечными днями, за ночами любви следовали трудные роды. К сожалению, смерть тоже взимала свою дань, ведь этот райский уголок, отгороженный от грешного мира, все же являлся его частью, и здесь действовали те же законы.

Никто не испытывал желания написать историю острова, не имевшего истории, потому что приключения изгнанного из рая заканчиваются в тот момент, когда он снова попадает в рай, тогда он теряет память, потому что подлинное счастье никогда не оставляет следов.

Это счастье — цветок, что нужно срывать каждую зарю и приносить каждую ночь в постель, умоляя Бога, чтобы по пробуждении он подарил еще один цветок и можно было бы начать всё заново.

Попытаться сделать из них запас — затея почти безнадежная, потому что эти цветы увядают самым непредсказуемым образом, Сьенфуэгос понял это во время скитаний по горам, долинам и сельве.

Он также понял, что находится в руках жестокой, но щедрой природы, которая завтра может отобрать всё, что дала сегодня, и те, кто всегда жил среди нее, знают, как бессмысленно накапливать сокровища.

В последующие годы мимо острова проходило много кораблей: на север и на юг, на восток и на запад. Некоторые искали славы, а другие возвращались с поражением, одни чуяли запах богатства, а иные плыли, нагруженные сокровищами. Островитяне просто поворачивались спиной ко всему, что не имело отношения к их жизни, а когда изредка появлялись гости, со всей любезностью давали им понять, что здесь им не рады.

У Сьенфуэгоса родился еще один сын от Ингрид и четверо от Арайи; со временем он понял, что любовь, подобно живому существу, способна делиться, и каждая ее часть развивается и живет собственной жизнью, нисколько не мешая другой; а порой они даже помогают друг другу расти и крепнуть.

Он мудро правил своим маленьким миром, возродив ту древнюю племенную традицию, которую его раса, казалось, совершенно утратила, взяв за основу общественную структуру туземных племен, где каждый человек трудится на благо общины, но и община заботится прежде всего о благе человека.

Они построили маленькую церковь, куда ходили по воскресеньям, несмотря на то, что у них не было священника, а также школу, где Ингрид учила детей грамоте и рассказывала им о дальних странах и обычаях разных народов. К слову сказать, она нисколько не тосковала по прошлому; возможно, именно победа над прошлым оказалась самой большой победой в ее жизни.

Ведь иногда память вводит в заблуждение, заставляя забыть худшие события и оставляя на поверхности колодца воспоминаний лишь лучшие, и часто она становится злейшим врагом человека, оставляя за бортом всю трудную часть его жизни.

У большинства людей, поселившихся на острове, не было никакого имущества кроме груза воспоминаний, но Сьенфуэгос решительно изгнал с острова всякую память о прошлом, помогая людям свыкнуться с мыслью, что теперь у них есть земля, дающая пропитание, есть семьи, дарящие радости и горести, и есть Бог, а все остальное — лишь призрачные химеры.

Жертвами этих химер пали такие люди, как Алонсо де Охеда, который после бесконечных страданий и поражений окончит свои дни в монастыре, в полной нищете; как Васко Нуньес де Бальбоа, его после недолгой славы первооткрывателя Тихого океана обвинили в измене и обезглавили; как Франсиско Писарро, действительно ставший вице-королем Перу, которого вероломно убьют его же приспешники; и даже Эрнан Кортес, который, всеми забытый, умрет в своем полуразрушенном замке, несмотря на славу блестящего полководца, сумевшего завоевать одну из самых могущественных империй, имея в своем распоряжении лишь горстку безумцев.

Вряд ли кто-либо из них готов был бы променять свою судьбу на судьбу Сьенфуэгоса, потому что некоторые люди получают исключительное удовольствие в погоне за славой и желают войти в историю, даже зная, что за триумфом последует катастрофа.

Ни один из великих конкистадоров, первооткрывателей Нового Света, никогда не был счастлив, и финал всех этих людей оказался печальным.

Колумб, Охеда, Бальбоа, Писарро, Кортес, Беналькасар и многие другие безумные искатели приключений лишь на краткий миг взлетели на вершину славы, чтобы затем рухнуть в бездну, ведь они хотели получить все и сразу, им претило медленное и трудное восхождение. Когда Сьенфуэгос узнал о трагической участи всех тех, рядом с кем когда-то жил и кому капризная фортуна в свое время предложила лучшие из своих даров, он поневоле оглянулся на прошлое, посмотрел вокруг, на великолепные пейзажи острова, на играющих на пляже внуков, и направился к раскидистому дереву, осенявшему своей тенью могилу доньи Марианы Монтенегро. Каждый день он посещал эту могилу, чтобы в очередной раз признаться Ингрид в любви и поблагодарить за долгие годы счастья, которые она ему подарила.

Ни за какие сокровища Мексики и Перу, ни даже за все воды Тихого океана он не отдал бы тех мирных дней счастья и покоя, проведенных под этим звездным небом.

Пусть на скрижалях истории о нем не осталось даже строчки, но, сказать по правде, это не слишком его огорчало.

Слишком много страниц в истории посвящено деяниям людей и слишком мало — их чувствам.