Солнце ярко освещало покои. Казалось, весь мир состоит из его сияния — нет комнаты, нет дворца, нет людей, ничего нет кроме солнца. Из него одного сотканы стены и пол, и потолок, и мебель, и даже девушка у трюмо. Воздух пропитался его светом и ароматом цветка геллы, от которого у девушки слегка закружилась голова. Или тому виной был особенный день?

Дверь открылась без стука. Две ее ровесницы в белых одеждах впорхнули в комнату. От их безостановочного щебета в просторном помещении сразу стало тесно.

— Ах, что за чудо! — одна подхватила с кровати платье и приложила к себе. Горчичного цвета наряд с юбкой в пол и глубоким вырезом на груди был богато расшит золотом и украшен драгоценными камнями. — Оно великолепно. Но до чего тяжелое!

— Положи, где взяла, — одернула ее вторая. Повернувшись к девушке у трюмо, она спросила: — как чувствует себя будущая госпожа славного рода Гелиополя?

— Волнуется.

— Аурика Прекрасная досточтимая жена Лоредана Справедливого лорда Гелиополя из рода «Первого луча зари». Звучит неплохо.

Девушки рассмеялись.

— Тебе прекрасно известно, Иоланда, я выхожу за Лоредана по любви, — заметила Аурика, едва стих смех.

— Повезло тебе влюбиться именно в него. Представь, если бы на его месте был лучник без рода и племени.

— Или того хуже, — поддержала Иоланда, — низший.

Аурика передернула плечами. Само слово «низший» оскорбляло слух. Она твердо заявила:

— Этого не случится никогда. Наша с Лореданом любовь вечна. Мы рука об руку пройдем жизненный цикл до конца, а после вместе вознесемся к солнцу.

— Так и будет, — согласились подруги невесты.

Аурика поблагодарила их кивком головы. Сегодня она особенно нуждалась в поддержке. Дочь знатного отца и не менее знатной матери, она рано осиротела. Некому ее благословить в этот важный день. Она никогда не знала нужды, но всегда остро чувствовала одиночество. Пока не встретила Лоредана. При мысли о женихе, под бронзовым загаром проступил румянец. Лоредан — живое воплощение ее детских грез. Сильный, умный, добрый и надежный, к тому же красивый. Аурика всем сердцем верила, что их жизнь будет светлой, как самый солнечный день в Гелиополе.

— Ты не боишься? — шепотом поинтересовалась Иоланда у невесты, когда вторая девушка отошла к балкону.

— Чего?

— Соприкосновения ладоней. Все твои помыслы, сокровенные и тайные, откроются супругу.

— А мне откроются его, — Аурика представила, как это будет. Сердце тревожно забилось.

Соприкосновение — ритуал, пройти который дозволяется лишь пару раз за жизненный цикл. Например, во время свадьбы. Обмен энергией между гелиосами в повседневной жизни запрещен под страхом смерти. Ведь наряду с энергией соприкоснувшиеся делятся мыслями и чувствами. Ничего нельзя утаить.

Подруги помогли невесте облачиться в подвенечное платье. Волосы убрали наверх, оголив шею. Втроем они вышли из покоев. За дверью ждали гости, сопроводить новобрачную к алтарю. В фигуре и походке Аурики сквозила величественная стать. Еще совсем девчонка, а уже видны задатки правительницы.

По горному серпантину они взбирались все выше и выше. К высочайшей горе Гелиополя. На ее вершине Аурике предстояло дать свадебный обет.

Платье давило на плечи, царапало кожу. Камни впивались в голые ступни. Но она мужественно переносила трудности. Это испытание. Будущая госпожа рода «Первого луча зари» должна быть стойкой духом, чтобы всегда и везде следовать за супругом. Делить с ним солнечный свет и если придется ночную тьму.

При мысли о ночи Аурика скрестила пальцы, отгоняя несчастье. Не пристало думать о дурном в столь радостный день. Не то накликает беду.

Из-за пригорка показался алтарь — обтесанный ветрами валун. Девушка воспрянула духом, увидев жениха. И, несмотря на усталость от подъема в гору, прибавила шаг.

Лоредан Справедливый смотрел на нее, не отрываясь. Она тонула в его янтарных глазах. Ноги сами несли вперед — в объятия возлюбленного.

Вопреки обычаям Лоредан шагнул навстречу невесте и подал руку, облегчая ей последний тяжкий подъем. В толпе послышался ропот, но жених игнорировал недовольных. Таков был ее Лоредан: смелый и безрассудный, готовый ради нее на все. Его мать, мать его матери, сотни женщин из сотни родов поднимались на гору самостоятельно. Но разве мог он позволить своему солнышку перетруждаться?

Аурика одарила жениха лучезарной улыбкой. Да не наступит тот день, когда она устанет благодарить Небесного отца за то, что он подарил ей Лоредана.

— Поднимите руки, — велел жрец солнца.

Аурика вытянула руки перед собой. Ладони Лоредана застыли в сантиметре от ее. Она ощущала их тепло.

— Перед оком Небесного отца соприкоснетесь. Пусть ваши души смешаются и станут единым целым. Отныне и навеки.

Горячий поток энергии от пальцев распространился по телу, и затопил Аурику волной. Она сгорала в огне. Но до чего приятен был этот жар! В одно мгновение она узнала мужа так, как не смогла бы узнать за несколько циклов совместной жизни. Он весь открылся ей. И он был прекрасен. Она чувствовала его любовь, впитывала ее, наслаждалась оттенками, в ответ посылая свою. Они стали единым целым. Неразлучными, как небо и солнце. Отныне и навеки.

Гелиосы гуляли свадьбу. От музыки и гула голосов, звенело в ушах. Гостям полагалось превозносить молодую пару, и они не скупились на похвалы.

Аурика опьянела от счастья. Рядом сидел Лоредан. Он не выпускал ее ладони из своей. Их руки, затянутые в перчатки без пальцев — ее в белые кружевные, его в черные из тонкой кожи — не расставались с тех пор, как молодожены пустились в обратный путь с горы.

Внезапно Лоредан отпустил руку Аурики, и она словно осиротела. Слуга что-то шептал ему на ухо. Судя по нахмуренным бровям супруга, речь шла о государственных делах.

Лоредан поднялся, и в зале повисла тишина:

— Благодарю всех за добрые пожелания.

Фраза означала конец праздника. Гости, повинуясь сигналу, встали.

Лунный свет, отражаясь от снега, сверкал подобно драгоценным камням, словно землю кто-то щедрой рукой усыпал бриллиантами. Вот уже два месяца, как солнце покинуло северный край. Луна — единственное, что увидят на небе лес и деревня на его краю в ближайшие полгода. Снежный покров за это время нарастет над землей белой корой. Позже солнце выглянет на месяц-другой, но его скудный свет не растопит лед.

В мире, где жил Джеймс, стояла вечная зима. Он не видел зеленой травы, а о цветах слышал из рассказов путников с юга. Его сородичи не занимались земледелием. Пробейся они сквозь наст снега к оледенелой земле, что на ней вырастет в мороз? Земля севера не плодоносила. Она была холодна и неприветлива, как и сердца тех, кто на ней вырос.

Северяне в отличие от южных соседей жили за счет охоты и мастерства. Особенно славились скорняки и кузнецы. Ради их изделий люди ехали издалека. Хотел бы Джеймс, чтобы и его работа ценилась так же высоко. Но он давно отчаялся заслужить уважение.

Он откинул капюшон полушубка из шкурок беляка — самого дешевого меха, какой есть на севере. Такие полушубки плохо греют, но он не чувствителен к минусовой температуре.

Любопытно, почему беляков прозвали именно так? Цвет их шкуры далеко не белый, скорее уж грязно-серый. Проворные и юркие они большую часть жизни роют ходы в снегу. За одним таким зверьком Джеймс как раз охотился. Беляки малы ростом и жилисты. Их мясо вкусом и плотностью напоминает кремень, но другой добычи он не нашел. Прочее зверье ушло на юг из-за холодов.

Джеймс натянул тетиву, прицеливаясь. Если попасть беляку точно в глаз, за шкуру дадут пару монет. Деньги ему ох как нужны. На те крохи, что у него в кошеле, не прокормить себя и мать, а зима обещала быть лютой.

Он двигался плавно и бесшумно, с животной грацией. В лесу ничто не стесняло его движений. Никто не наблюдал за ним, не кричал в спину. Здесь он свободен.

Прикрыв один глаз, отпустил тетиву, и стрела полетела точно в цель. Джеймс подобрал мертвое животное с алого от крови снега и повесил тушку на пояс к двум таким же. На сегодня с охотой покончено.

Снег хрустел под сапогами, навевая мысли о трещащих в огне поленьях. На границе деревни Джеймс натянул капюшон и привычно сгорбился, пряча лицо. Он проходил мимо односельчан, но те не здоровались, поворачиваясь к нему спиной. Для них он изгой. Позор деревни. Его одинаково ненавидели как мужчины и женщины, так и их дети.

Замызганный мальчуган лет пяти перебежал дорогу, не забыв крикнуть вслед:

— Снежный ублюдок! Покажи-ка свои белокурые волосы.

Джеймс дернулся, как от пощечины, услышав оскорбление, и поправил капюшон. Вроде ни единая прядь не выглядывала. До чего он ненавидел свои волосы! Лет в двенадцать он обрился на лысо, но отношение односельчан к нему не переменилось, и он смирился. Волосы, как и глаза, служили вечным напоминанием, что он не такой как все. Они были его клеймом.

Двадцать два года назад, когда его мать была молода, хороша собой и здорова рассудком, на деревню напали снежные — выходцы с крайнего севера. Или морейцы, как они сами зовут себя. Снежные промышляли набегами на близлежащие к их владениям деревни, грабили и убивали. Люди шептались, они питаются человеческой плотью. Но Джеймс не верил в россказни.

Выглядели снежные почти как люди. У них было по две руки и две ноги, а еще глаза, рот и нос. Отличия касались цвета кожи — белой как первый снег, волос похожих на иней, и глаз как две снежинки. В светлых одеждах они сливались со снегом. Ледяными призраками нарекли их старухи в страшилках, которыми пугали внуков.

В тот год, год молодости его матери, снежные отличились особенной жестокостью. Причиной тому был жуткий холод. Чем морозней зима, тем злее снежные. Они грабили, убивали и насиловали. Джеймс не застал того нападения, он появился на свет спустя девять месяцев после него. Но он был свидетелем других набегов, и знал, как ужасны они бывают.

В ту ночь его мать едва не тронулась рассудком из-за издевательств снежных. Она выжила и даже пошла на поправку, но новое горе подкосило ее раз и навсегда. Она забеременела. Отцом ребенка был ни кто иной, как снежный. Поначалу односельчане надеялись на чудо, но вопреки молитвам малыш появился на свет. Мальчик родился со светлой кожей, белыми как лунный свет волосами и почти бесцветными глазами. Лишь темные крапинки зрачков да черная прядь волос напоминали о том, что он не чистокровный снежный.

Полукровок ненавидели сильнее их жестоких отцов. Они — живое свидетельство потерь и унижений. Один их вид пробуждал в сердцах людей злобу. На деревенском сходе решили отнести младенца в лес и бросить в чаще. Если снежные пожелают, подберут своего ублюдка. Но насколько было известно, они никогда не приходили, и все младенцы-полукровки замерзали насмерть в снегу.

Джеймса ждала смерть в зимнем лесу, если бы не мать. Она не пожелала отдавать ребенка зиме. Никто, даже он сам, не могли объяснить ее поступок. Вместе с сыном женщину изгнали из общины. Дедушка с бабушкой не приняли дочь и внука-полукровку. Мать Джеймса перестали замечать и постепенно остатки рассудка покинули несчастную. Зато ребенок оказался на удивление живучим. Он вырос, возмужал, научился кузнечному делу и стрельбе из лука, но так и не снискал любви и уважения односельчан.

Джеймс толкнул дверь пристройки сбоку от кузницы. До него она стояла заброшенная, всеми покинутая, но он привел ее в порядок, сделал пристройку, где они с матерью теперь жили. Так у них появился дом.

Изнутри пахнуло жаром очага. Он встряхнулся, сбрасывая снег с плеч, и вошел. С его ростом приходилось пригибаться, чтобы не зацепить потолочные балки. Комната была столь тесной, что кроме очага, стола, лавки да лежака в углу ничего не помещалось. Двум взрослым мужчинам внутри было не развернуться.

Сняв полушубок, он присел перед очагом. Над огнем в ржавом котле варилась похлебка. Отблески пламени плясали на стенах, но в углах притаились мрачные тени. Одна из них выползла на свет — сгорбленная старуха с сальными закрывающими лицо волосами. Одежда висела на ней лохмотьями и была велика на несколько размеров. Старухе можно было дать не меньше ста лет, такой древней она выглядела, но Джеймс знал: ей едва исполнилось тридцать семь. Его мать была совсем девчонкой в день того злополучного набега.

— Мама, — Джеймс помог ей сесть на лавку, — я принес немного мяса. Охота была не особо удачной, но ничего. Мне предложили заказ. Если дело выгорит, нам хватит денег для зимовки.

— Какой заказ? — она глянула сквозь волосы, служившие ей подобием вуали.

Джеймс замялся с ответом, и она догадалась, о чем речь.

— Ты снова пойдешь туда! Я говорила, не делать этого. Или ты не знаешь, какие опасности таят земли снежных?

— Перестань, — попросил он. — Это бессмысленный разговор. У меня нет выбора. Мечи из стального льда стоят дорого. Я один в округе умею обращаться с этим материалом. Это огромное преимущество. Грех им не воспользоваться.

Он протянул руку, коснуться плеча матери в жесте примирения, но она грубо его оттолкнула. Скрючившись, она раскачивалась на скамье, погруженная в свои думы. Он привык к ее периодическому и непредсказуемому замыканию в себе. Можно кричать, бить посуду, трясти ее, но она и не взглянет в его сторону.

Вздохнув, он наполнил глиняную миску похлебкой, чей запах напоминал запах протухшей рыбы. На вкус она была не лучше. Джеймс как раз заканчивал ужин, когда мать дернулась и спросила, глядя в стену:

— Как меня зовут? Ты помнишь, как меня зовут?

Она уставилась на Джеймса. Он поежился под ее взором. Когда она смотрела так безумно, ему становилось не по себе. Он бы и рад ответить, но ее имя давно было под запретом, он просто не знал его.

— Прости, мама, — пробормотал Джеймс.

— У меня было красивое имя, — уверяла она. — Оно звучало, как музыка. Как перезвон сосулек по весне. Как я люблю весну. Жаль, я ее больше не увижу.

— О чем ты? Весна наступит, как обычно, через шесть месяцев.

— Шесть месяцев, — повторила она как эхо. — Я не протяну так долго.

— Опять эти твои разговоры о смерти, — за последний месяц он выслушал подобное раз двадцать.

Джеймс встал из-за стола и, захватив с собой грязную миску, ополоснуть ее в снегу, направился к двери.

— У меня встреча в кузнице. Я буду за стеной, если что, стучи.

— Постой! — она схватила его за руку, когда он проходил мимо. — Пообещай мне, что не пойдешь за стальным льдом. Пообещай!

Джеймс дернул руку, высвобождаясь, и вышел. Как можно дать такое обещание? Обещать не ходить за стальным льдом все равно, что обещать позволить им умереть голодной смертью. Быть может, она не заботится о себе, но он хочет жить. Пусть даже его жизнь похожа на ночной кошмар.

В кузнице его ждал заказчик. Грузный мужчина в дорогой шубе стоял лицом к двери. Переступив порог, Джеймс сообразил, что убегая от матери впопыхах, забыл надеть полушубок. Голова осталась непокрытой. Кипенно-белые волосы разметались по плечам, черная прядь, падающая на глаза, смотрелась как вороное крыло на снегу.

Джеймс дрожащей рукой пригладил волосы, желая хоть как-то прикрыть их от взгляда мужчины напротив. Но деваться было некуда: заказчик рассматривал его с болезненным любопытством. Света в кузнице было достаточно, чтобы изучить каждую черту Джеймса так непохожего на своих односельчан.

— Ты и вправду такой, как о тебе говорят, — усмехнулся мужчина. — Полукровка. Давненько я не встречал подобных тебе.

Джеймс дернул плечом:

— Вы пришли обсуждать мое происхождение или делать заказ?

— А ты дерзкий, — мужчине понравился его ответ. — Показывай, что у тебя есть.

Джеймс прошел вглубь кузницы и вернулся со свертком в руках. В тряпицу, пропитанную гарью, был завернут осколок стального льда размером с кулак. Он любовно развернул сверток, словно тот хранил в себе величайшее сокровище, и протянул его заказчику.

Мужчина взял тряпицу рукой, усеянной перстнями. Джеймс в жизни не видел столько драгоценностей. Заказчик был родом не из их мест. Легкий акцент — манера смягчать согласные — выдавал в нем жителя столицы. А еще у него была гладкая кожа. В то время как кожа северян обветрена и шелушится.

Джеймс впервые видел человека из столицы. Они редко забирались так далеко на север, напуганные рассказами об ужасах этого края. Что занесло столичного богача в их неприветливые края?

— Значит, это правда, — после продолжительного молчания произнес мужчина. — Ты действительно можешь добыть стальной лед и выковать из него меч?

— Могу, — кивнул Джеймс.

Однажды во время охоты он набрел на залежи стального льда. Они скрывались далеко в лесу, в опасной близи от границы снежных. Это было все равно что найти клад золотых монет. Джеймс запомнил дорогу, чтобы при случае вернуться.

Стальной лед — необычайная редкость. Мало кто осмеливался ходить за ним в лес. Многие не возвращались. К тому же далеко не каждый в состоянии выковать из стального льда хоть что-нибудь. Процесс его обработки замысловат и опасен. Кузнецам требуются особые навыки. Но их нельзя обрести путем тренировок или учения, они даются по праву рождения. Кожа снежных выдерживает такие лихие морозы, на которых кожа человека превращается в коросту. Снежным не грозит обморожение, их пальцы не синеют от холода. Стойкость к холоду необходимая для обработки стального льда передавалась полукровкам. Джеймс обладал ей в полной мере.

Мечи из стального льда получались крепкими как рукопожатие истинного друга и острыми как колкость шутника. Они разили наповал, перерубая с одинаковой легкостью дерево, железо и камень. Перед таким мечом никто не устоит.

Одно время Джеймс мечтал о подобном мече. Он мог выковать его для себя. Но что с ним делать? Деревенщину некому научить искусству владения мечом.

— До чего красив, — мужчина покрутил осколок и так, и эдак, любуясь отблесками огня в сизой глубине. — Но какой холодный. Аж рука заледенела.

Он вернул стальной лед Джеймсу, и тот снова замотал его в тряпицу.

— Сколько времени уйдет на изготовление меча? — по деловому тону Джеймс заподозрил в мужчине купца.

— Две недели, — ответил он. — За это время я раздобуду материал и выкую меч.

Мужчина улыбнулся:

— Значит, договорились. Через две недели ты будешь самым богатым кузнецом в округе.

Джеймс закрыл дверь за заказчиком. Поутру он отправится за стальным льдом, а там будь что будет. Если зимний лес поглотит его, никто не прольет по нему слез. Вряд ли мать, которая не всегда его узнавала, будет долго по нему горевать. Но если у него получится, то он сможет, наконец, обеспечить ей жизнь, какую она заслуживает. Больше никто не посмеет свистеть ей вслед и бросать в нее камни. Деньги — то немногое, что ценят деревенские жители. На них можно купить все. Даже уважение.

Джеймс размечтался о том, как заставит всех, кто издевался над ним, замолчать. Витая в грезах, он не придал значение шуму на улице. Когда до него дошло, что за дверью происходит нечто дурное, беда уже стояла на пороге в полный рост.

Аурика — счастливейшая из жен — просыпалась с блаженной улыбкой на устах и отходила ко сну с искрящимися от радости глазами.

На третий день после свадьбы в знак примирения Лоредан принес ей цветок геллы. Тот самый, что растет в тени на склонах гор и приносит своему обладателю покровительство Небесного отца. Как Лоредан его добыл? Она не помнила, чтобы прежде это кому-то удавалось.

— Гелла и вполовину не так прекрасна, как ты, мое солнце, — прошептал Лоредан, склоняясь к губам жены. — Пусть цветок принесет тебе счастье.

— Счастье? — переспросила она. — Я и так безмерно счастлива благодаря моему мужу. Ни цветам, ни другим дарам этого мира не сделать меня более счастливой.

— Мое ласковое солнце, — Лоредан погладил ее по щеке. — Все, чего я желаю, отныне и впредь дарить тебе лишь радость.

Но и в безмятежных днях молодой жены нашлось место для мрака. Когда Лоредан был рядом — веселый и ласковый, Аурика не знала печали. Но он часто отлучался по государственным делам, оставляя ее скучать в одиночестве. И тогда ее переполняла тревога.

Только лучшая подруга — Иоланда — отвлекала от грустных дум. Она проводила с Аурикой долгие часы, даря успокоение своими здравыми размышлениями.

— Ты опять за старое, — Иоланда поморщилась, откинув за спину золотую косу. — До свадьбы ты беспокоилась, что кто-то или что-то помещает вам соединиться. Но все прошло идеально. Теперь вы вдвоем, а ты опять не находишь себе места. Что случилось на этот раз?

— Это нельзя объяснить словами. Меня терзает дурное предчувствие. Словно вот здесь, — Аурика прижала руки к груди, — свил гнездо небесный орел. Его охваченные огнем перья обжигают душу. Ни нежный взгляд Лоредана, ни его доброе слово не способны затушить этот жар.

— Чего ты боишься?

— Если бы я знала! — Аурика всплеснула руками. — Хотя постой, есть кое-что. Мыслями я часто возвращаюсь к тому разговору. Лоредан и незнакомец говорили об опасности, нависшей над нами. С тех пор я повсюду вижу ее тень.

— Забудь об этом, — подруга обняла Аурику. — Подумай вот над чем: неужели Лоредан Справедливый подвергнет риску молодую супругу? Никогда! Он не допустит, чтобы даже волос упал с твоей прекрасной головы.

— Я тревожусь не за себя, — Аурика вырвалась из объятий, словно те ее душили. — Что будет со мной, не имеет значения, если я потеряю Лоредана.

— Разве он не клялся перед Небесным отцом и его народом, что не позволит тебе страдать? Лоредан отлично знает, что для тебя нет ничего горше, чем лишиться его. Ради твоего спокойствия он будет оберегать свою жизнь.

Слова подруги уняли тревогу Аурики. Собственные страхи показались ей незначительными, и скоро она смеялась вместе с Иоландой, обсуждая неудачную попытку ее жениха добыть цветок геллы.

Так изо дня в день Иоланда подбадривала ее, пока однажды сама не явилась взволнованная. В ее взгляде читались отголоски страха, мучившего Аурику.

— Я была свидетельницей беседы, — сказала она, увлекая Аурику подальше от дверей, за которыми мог притаиться любопытный.

— Говори, не томи.

— Мой Дамиан вчера обедал с Лореданом, как его ближайший друг и соратник, а я зашла навестить Дамиана, хотела сделать ему сюрприз. Они меня не заметили, и я случайно подслушала их беседу.

Аурика вздохнула. Почему все приходится узнавать украдкой? Что за тайны у мужа от жены? Она думала, что будет делить с Лореданом не только любовь, но и невзгоды с печалями. Ничего она не желала более страстно, чем быть ему опорой. Но он предпочитал ей друга. Острый кинжал ревности уколол Аурику в самое сердце.

— Они обсуждали некое дело, — напустила тумана Иоланда.

— Что за дело?

Подруга оглянулась и понизила голос до едва различимого шепота:

— За-го-вор.

Аурика прижала ладони к горящим щекам. Кто желает зла ее мужу? Что за черствое у него сердце? Как можно ненавидеть Лоредана — лучшего из народа Небесного отца? Она и помыслить не могла, что есть те, кто не восхищается ее мужем. А потому в первую секунду не поверила подруге, сочтя ее слова глупым розыгрышем.

— Говорю тебе, — Иоланда по выражению лица Аурики поняла, что ее заподозрили во лжи, — я сама слышала, как Дамиан умолял Лоредана покинуть солнечный город, потому что здесь оставаться небезопасно.

Аурика припомнила: незнакомец в день их свадьбы говорил о том же. Но Лоредан был тверд в желании остаться. Да и куда им ехать? Она ни разу не покидала пределов Гелиополя, как и многие из ее сородичей. Гелиосам нечего делать за чертой солнечного города. Там живут низшие. Грязные, злобные существа. Ее передернуло от отвращения. К тому же если Аурика и боялась чего-то больше, чем потерять любимого, то это ночи — времени, когда солнце покидает небосклон. Не дай Небесный отец, когда-нибудь увидеть этот кошмар!

— Он не поедет без меня, — сказала она, уверенная в своей правоте.

— Он возьмет тебя с собой.

— Моя нога не переступит границы Гелиополя. Что бы ни случилось, Лоредан справится с этим.

Она была тверда в своем решении. Но судьба любит подкидывать сюрпризы, и тогда следование клятве уже не зависит от того, кто ее давал.

В тот день — спустя месяц после свадьбы — Аурика отправилась на прогулку по ближайшему склону. Дольше часа она бродила по горным тропам. Камни осыпались из-под ступней и летели в пропасть, пока она наслаждалась палящим солнцем. Его жаркие лучи не вредили нежной коже, а лишь дарили приятное тепло и энергию, которую она впитывала каждой клеткой тела.

Ближе к полудню Аурика повернула назад, рассчитывая вернуться в покои к тому моменту, когда Лоредан зайдет навестить ее. В полуденный час он прерывал свои занятия и ненадолго уходил к жене, шутя, что не может долго находиться вдали от нее. Она, как солнце для гелиосов, необходима ему для жизни.

Аурика опоздала и удивилась, что Лоредан не ждет ее в покоях. Должно быть, его задержали государственные дела. Она взяла книгу и устроилась на балконе, то и дело поглядывая на дверь.

Время шло, а Лоредана все не было. С тех пор, как Иоланда рассказала о заговоре, Аурика не запаниковала, а неожиданно успокоилась. Мужу хватит знаний и умений справиться с заговорщиками. Лоредана Справедливого не так-то легко запугать и еще сложнее одержать над ним верх.

Ожидание затянулось, и Аурика задремала, пригревшись на солнце. Ее разбудил шум — крики, в которых звучал страх. Среди них она узнала голос Иоланды.

Аурика вскочила и бросилась к двери. Она распахнула ее как раз вовремя, чтобы впустить мужчин. Они несли в руках скатерть, поддерживая ее с четырех сторон. Ткань обвисала под тяжестью тела.

— О, Аурика! — следом в комнату вбежала Иоланда. — Стряслось несчастье.

Но она не слышала подругу. Все звуки разом отступили, а свет померк, когда Аурика поняла, кого принесли мужчины. Ее ненаглядный, любовь всей ее жизни — Лоредан — лежал бледный на полу балкона, куда его опустили товарищи. Его смуглая кожа приобрела землистый оттенок, песочного цвета волосы потускнели, рана на виске сочилась золотистой кровью.

Мужчины, среди которых был и Дамиан, расступились, освобождая проход Аурике. Она упала на колени перед телом мужа, сжала его ладони в своих.

— Как это произошло?

— Он сорвался со скалы, — пробормотал, словно извиняясь, Дамиан.

Аурика взглянула ему в лицо. Молодой лучник — отважный воин и преданный друг — ни секунды не верил в то, что говорил. Лоредан родился и вырос в горах. Он истоптал здесь каждую тропу, изучил каждый обрыв. Как он мог сорваться? Разве только чья-то злая рука подтолкнула его к краю пропасти.

— Уйдите! Оставьте меня наедине с мужем, — приказала она мужчинам, и те попятились к двери. Лишь Иоланда осталась.

Аурика не заметила подругу. Она ничего не видела вокруг кроме дорогого лица.

— О, Небесный отец, — она запрокинула голову к небу, — лиши меня навечно своего божественного света, только не забирай Лоредана.

— Будь сильной, сестра, — Иоланда положила руку на плечо подруге. — То, что должно случиться, непременно случится.

Аурика упрямо тряхнула головой. Она не позволит Лоредану погибнуть.

— Отойди, — велела она подруге. — Ты закрываешь свет. Солнечные лучи дадут ему энергию и залечат его раны.

— Его раны слишком глубоки. Солнце не в состоянии их излечить.

— Тогда я сама подкреплю его силы, — Аурика стянула кружевную перчатку, оголяя ладонь.

— Что ты делаешь? — глаза Иоланды расширились от ужаса. — Тебя казнят за святотатство.

— Уходи, коли боишься, но я не отступлю. Если спросят, я скажу, что ты пыталась меня остановить.

Иоланда замялась. Соприкосновение ладоней запрещено без дозволения жреца. Но Лоредан умирал. Вместе с кровью его покидал свет жизни. Если и был ничтожный шанс спасти его, то это соприкосновение.

— Я прослежу, чтобы никто не вошел, — сказала Иоланда. — Делай, что должна.

Поблагодарив подругу кивком, Аурика сняла кожаную перчатку Лоредана и крепко сжала его ладонь в своей. Поначалу она ничего не почувствовала. Никакого отклика. Это означало только одно — возлюбленный мертв. Не желая верить в горькую правду, она сильнее стиснула его ладонь. Пальцы свело судорогой от усилий, но она не отнимала руки.

Прикрыв глаза, она прочла молитву Небесному отцу. В ней она клялась последовать за Лореданом на край света, лишь бы он жил. И, словно в ответ на ее горячие мольбы, ресницы мужа дрогнули. Медленно, как тягучая патока, энергия Аурики потекла через ее ладонь в его, наполняя Лоредана жизненной силой.

Он будет жить! Осознание этого факта вдохнуло в нее такую радость, какой она прежде не ведала.

— Кто мог совершить с ним такое? — спросила Аурика спустя полчаса, когда они с Иоландой сидели подле Лоредана, наблюдая за его восстановлением.

— Ты забыла о заговоре, а ведь я предупреждала.

— Но в чем его цель? Зачем кому-то смерть Лоредана?

— Он глава рода «Первого луча зари». Его власть почти безгранична и у него нет наследника.

Аурика задумалась. Кто станет главой рода, если Лоредан погибнет? У него есть двоюродный брат, но он слишком юн и вряд ли способен на коварство. По законам Гелиополя жена могла наследовать мужу, но Аурика была равнодушна к власти. Иных претендентов на место Лоредана нет.

В коридоре снова раздался шум. В тот момент, когда дверь в покои распахнулась под натиском толпы, Лоредан открыл глаза.

— Я пытался их остановить, госпожа, — выкрикнул Дамиан, — но их слишком много.

В просторных покоях было не протолкнуться. Вел толпу любопытных жрец собственной персоной. Он воздел руки к солнцу, готовясь произнести траурную речь, но тот, кого он собрался оплакать, приподнялся на локте и посмотрел ему в глаза.

— Мой господин, — голос на миг изменил жрецу, но он быстро взял себя в руки. — Вы целы! Что за облегчение видеть вас живым.

Сквозь толпу пробился Дамиан и его товарищи из числа преданных Лоредану гелиосов.

— Идите, ваше святейшество, — сказал Дамиан, — вознесите благодарственную молитву Небесному отцу за здоровье лорда.

Люди Дамиана теснили жрица и тех, кто был с ним, к двери. Жрец был вынужден сделать вид, что уходит по своей воле.

— Именно так я и поступлю, — сказал он, глянув на руки Лоредана без перчаток. — Сегодня Небесный отец сотворил чудо. Я воскурю фимиам в его честь.

Вслед за жрецом ушла его свита. Покои опустели, и в них снова установилась тишина. Мужчины помогли Лоредану подняться и довели его до кровати, где он откинулся на подушки.

— Невероятно! — Дамиан не мог прийти в себя. — Когда мы нашли тебя на склоне, то, казалось, надежды нет. Мы успели оплакать твой ранний уход, а ты вопреки всему жив.

— Я слаб, и голова кружится, но буду жить, — губ Лоредана коснулась несмелая улыбка. Он сам не понимал, как избежал смерти. Там на балконе он едва не ускользнул по солнечному лучу в обитель Небесного отца, но что-то удержало его. Лоредан нахмурился, припоминая крепкое рукопожатие жены. Аурика — та нить, что связала его с жизнью.

— Ступайте, — Аурика замахала руками на друзей мужа. — Ему необходим покой.

На этот раз их оставили наедине. Аурика села на кровать подле супруга и снова взяла его руку в свою с той лишь разницей, что сейчас на ней были перчатки. Но невинный жест многое прояснил для Лоредана.

— Что ты сделала? — спросил он хрипло.

— Спасла тебя, — она не таилась. — Я бы повторила все вновь, завись от этого твое благополучие.

— Ты нарушила закон, — Лоредан впервые говорил с ней строго. — Наказание за это — смерть. Жрец только подозревает соприкосновение, но в его силах выяснить состоялся между нами запрещенный обмен энергией или нет.

— Что ж, пусть он меня осудит и казнит! — она вскочила на ноги. — В чем моя вина? В том, что я люблю? Или, быть может, в том, что без тебя мне не в радость солнечный свет? О, я готова понести любое наказание, лишь бы знать, что ты цел.

— Аурика, — он протянул руку, приглашая ее подойти, и она послушно шагнула к нему.

Лоредан притянул ее к себе, и она склонила голову ему на грудь. Ощущая кожей его тепло, вдыхая его, растворяясь в нем, она ни секунды не жалела о содеянном.

— Прости, что тебе довелось пережить это, — сказал Лоредан, глядя ее золотые волосы. — Еще горше мне расстраивать тебя снова.

— Расскажи, — попросила она, не поднимая головы. — Расскажи мне все. Ты даешь мне силы, ради тебя я вынесу любые лишения.

— Сегодня меня пытались убить.

— Я догадалась, — она оторвала щеку от груди мужа и заглянула ему в глаза. — Разве мог случайно сорваться с утеса тот, кто месяц назад принес мне цветок геллы?

— Хуже всего, что я не знаю, кто это сделал, — вздохнул Лоредан.

— Ты его не видел?

— Нет. И я не подозреваю никого. Мой враг мастер маскировки. До недавнего времени я не догадывался о его существовании.

— Мы найдем его, — произнесла Аурика, — и окропим его кровью горные склоны.

— Быть может, позже, — уклончиво ответил Лоредан.

— Что ты задумал?

— Нам придется покинуть солнечный город.

Лоредан был готов к слезам и истерике, но Аурика в который раз поразила его. Она не заплакала. Только плотно сжала губы и кивнула.

— Я подозревала, что этим кончится.

— Я противился отъезду, как мог, но иного выхода нет, — объяснил он. — И дело не только во мне. Ты совершила грех, спасая мою жизнь. Ради твоей безопасности мы должны уехать, пока жрец не догадался, что произошло. Конечно, мы уезжаем ненадолго. И я вовсе не бросаю свой пост. Я буду, как и раньше, состоять в совете родов Гелиополя.

— Куда мы отправимся? — спросила она просто так. Ведь куда бы они ни поехали, это будет не Гелиополь.

— В столицу мира.

— К низшим? — Аурика отшатнулась от мужа.

Она думала, им предстоит скитаться среди гор в поисках убежища, и была готова к лишениям, к жизни без привычного комфорта. Но она представить не могла, что Лоредан увезет ее в дикий край, где живут ненавистные люди.

— Они не так плохи, — улыбнулся Лоредан. — Убежден, ты их полюбишь.

— Никогда, — твердо ответила Аурика, и в ее голосе звучала гордость славного рода «Восходящего солнца».

«Никогда!», — повторила она про себя. — «Никогда я не проникнусь симпатией к низшим. Они всего-навсего мусор под ногами гелиосов. Мыслимо ли полюбить мусор?».

— Скорее! — вопль ударил по барабанным перепонкам, словно кричали прямо над ухом.

Джеймс вздрогнул и огляделся, плохо понимая, где он и что происходит. С ним такое бывало, когда он увязал в фантазиях. Возвращение в реальность проходило болезненно.

Он распахнул дверь кузницы, в глаза ударил свет. Неужто долгожданный восход? Не может быть. До весны, а значит и до первого солнечного луча еще полгода.

Мимо кто-то пробежал, обдав его ветром. Одновременно в ноздри ударил запах гари. Дома в деревни сплошь деревянные. И этот запах — запах горящей древесины — сулил множество бед.

Пожар! Джеймс выскочил на улицу. Небо раскрасили алые всполохи пламени. Он бросился туда, но сообразил, что люди бегут не в сторону пожара, а от него.

Джеймс остановился на полпути. Заглянул в перекошенные от ужаса лица односельчан, на мечущихся мужчин и женщин, прижимающих к себе рыдающих детей, и его грудь сдавило обручем дурного предчувствия. Пожары дело привычное. Не мог огонь так напугать деревенских. Лишь одна вещь, всего одна-единственная вещь способна навести такую панику — набег снежных.

До слуха долетели лязг мечей и рык врагов. Неизвестно, кто поджег дома на границе с лесом. Возможно, сами жители, отпугивая непрошеных гостей. Пламя их союзник против пришельцев. Всем известно, снежные ненавидят огонь — символ света. Живя там, где никогда не восходит солнце, они привыкли к тьме, сроднились с ней. Они сами порождение тьмы.

Джеймс бросился назад — к пристройке у кузницы. Отчасти чтобы вооружиться, отчасти из-за опасений о матери. Она тяжело переживала набеги. И хотя ее давно не трогали, — снежные и те чурались сумасшедшей, — она всякий раз пугалась, точно пришли лично за ней.

Он подбежал к кузнице, издалека заметив, что дверь в пристройку распахнута настежь. Внутри никого не было. На полу валялась разбитая посуда, огонь в очаге задул ветер с улицы. Вид брошенного жилища причинил боль. Схватив лук и стрелы, Джеймс снова выбежал на мороз, не вспомнив о полушубке.

На улице он заметался в поисках матери. Пару раз столкнулся с вооруженными мужчинами. Они грубо отталкивали его, а один занес нож для удара. Джеймс чудом увернулся. С этого момента он стал осторожнее. С непокрытой головой он походил на снежного. За белые волосы его легко могли убить этой ночью.

Поиски привели на окраину деревни к пылающим домам. Здесь крики людей перекрывал рев пламени. Снег уже не был белым, как прежде. Местами он был черным от сажи, а местами — алым от крови.

Джеймс свернул в проулок и столкнулся лицом к лицу со снежным. Он слышал множество пугающих рассказов о ледяных призраках и даже встречал парочку в лесу, но всегда между ними было расстояние в десятки метров. Впервые снежный стоял так близко — протяни руки и коснешься.

У снежного были длинные прямые волосы до бедер и бесцветные глаза. Из одежды — набедренная повязка. И это в такой-то мороз! Снегири замерзают, едва присядут на ветку передохнуть. Кожа у снежного отливала голубым подобно коже обмороженного человека. Губы были синими. Он походил на найденный в снегу труп, а не на живое существо.

В руках снежный сжимал меч из стального льда, которым так восхищался купец. Острие было направлено Джеймсу в грудь. Пара сантиметров отделяло сердце от клинка. Но снежный не торопился наносить удар. Оглядев Джеймса, он признал в нем сородича, опустил меч и зашагал прочь.

Никогда прежде Джеймс не чувствовала себя таким оскорбленным. Снежный принял его за своего! Лучше бы он убил его. Он думал броситься вдогонку, но отвлекла странная фигура. Пока другие бегали и кричали, она вела себя спокойно. Шла прямо к горящему дому, не замечая ничего вокруг.

Шестое чувство подсказало: это мама. Она одна была достаточно ненормальной, чтобы игнорировать ужасы вокруг. Он кинулся ей наперерез, но она была слишком далеко.

Мама неумолимо приближалась к гудящему столбу огня, взмывающему в небо. Пламя манило ее, и она вытянула руки, желая погреться от его тепла.

— Мама! — окликнул Джеймс. — Не двигайся!

Она посмотрела на него ясным взором, как будто не было долгих лет безумия. Впервые с тех пор, как он ее помнил, она откинула волосы с лица. Мама была необычайно красива. Он и не подозревал насколько. Гордая, статная, полная решимости.

— Меня звали Элайза, — крикнула она ему, перекрывая треск огня.

А потом прижала палец к губам, требуя тишины. Напоследок улыбнулась Джеймсу весело и открыто, прежде чем шагнуть в огонь. Улыбнулась так, словно знала — все будет хорошо.

Что-то холодное и одновременно мокрое коснулось лица. Джеймс открыл глаза. Над ним нависло черное северное небо. Шел снег. Снежинки кружились, сплетаясь в танце с золой и теряя свой девственно-белый цвет.

Несколько домов сгорели дотла. На пепелище, где еще вспыхивали угольки, бродили люди. Они разгребали золу, выискивая уцелевшие вещи. В стороне высилась гора из трупов. Жители деревни и снежные лежали вповалку, как сломанные куклы. Их тела предадут огню. В столице закапывают мертвецов в землю, на юге делают насыпь из камней над телами, но северу их обряды не годятся. На выкапывание могилы в мерзлой земле уйдет несколько дней, достаточно камней для одного захоронения не наберется и во всей провинции, зато на севере полно дров. Спасибо лесам, что простираются на тысячи и тысячи километров.

Люди бродили из двора во двор в поисках выживших. Они обнимались и плакали, рассказывая друг другу о своих потерях. О тех, чьи тела лежали в общей куче, и о тех, кого не нашли ни среди мертвых, ни среди живых. Их судьба была самой ужасной — рабство у снежных.

Джеймс поднялся и, пошатываясь, побрел к кузнице. Его непокрытая голова моментально привлекла внимание односельчан.

— Это он! — выкрикнули из толпы у пепелища. — Я видел, как его пощадил снежный.

Джеймс оглянулся. Люди подкрадывались к нему со всех сторон. С вилами и топорами наперевес они окружали его, точно дикого зверя. Он крутился на месте, заглядывая им в глаза. Но в них не осталось ничего человеческого, одна тупая ярость.

— Ты один из них, — его пихнули в спину, и он чудом удержал равновесие.

«Только не упади, только не упади», — твердил он про себя подобно заклинанию. Свалишься в снег — затопчут, забьют ногами до смерти. Людям не на кого излить злость и боль кроме как на него. Но до тех пор, пока он стоит на ногах, не все потеряно.

Ругательства сыпались на него, как снег в метель. Он не разбирал отдельные слова в общем гомоне. Селяне тянулись к нему: ударить, толкнуть, урвать кусок. Джеймс закрыл голову руками в попытке защититься. В памяти всплыло лицо матери. Сдаться, что ли, прекратить борьбу. Он приготовился лечь на землю и умереть, когда толпа вдруг расступилась.

— Что происходит?

Он узнал голос деревенского главы. Кто-то скороговоркой объяснял ему суть обвинений — Джеймса подозревали в сговоре со снежными. Якобы он привел их в деревню. Накануне его видели выходящим из леса. Никого не волновало, что он был на охоте. Еще один довод не в его пользу — снежный его не тронул. Любого другого на его месте убили. Но Джеймса снежный пощадил. Не иначе они заодно.

— Где твоя мать, полукровка? — спросил глава.

Джеймс кивнул в сторону пепелища. Никто не выразил ему сочувствия, но он его и не ждал. Для него она была единственным близким человеком, а для них — деревенской сумасшедшей.

— Ведите его за мной!

Джеймса подхватили под локти. Он не сопротивлялся. Люди плевали ему вслед, бросали камни. Парочка достигла цели, больно ударив по спине. Что ни приготовил ему деревенский глава, вряд ли это хуже, чем быть забитым до смерти толпой.

Единственной каменной постройкой на всю деревню был дом главы. Там он жил с семьей, там собирался деревенский совет, там принимались все важные решения, там проходил суд, там содержались преступники до вынесения приговора и там же приговор исполнялся.

До этого дня Джеймс не бывал в каменном доме, как его называли в деревне. Он не принимал участия в жизни деревни. С какой стати? Им не было дела до него, а ему до них. Прежде это всех устраивало.

И вот он поднялся по каменным ступеням. Изнутри пахнуло сыростью. Эхо от шагов ударило по нервам. Казалось, по узкому коридору идут не четыре человека, а целый гарнизон. В тесной пристройке рядом с кузницей стократ уютнее, чем в доме главы.

Спустились по винтовой лестнице. Все ниже и ниже. Глубоко под землю. Стены и потолок давили на плечи, будто заживо погребли, и Джеймс пожалел, что толпа не растерзала его. Пусть мучительная, зато быстрая смерть. А здесь, в мрачном подземелье ему, возможно, гнить годами без надежды снова увидеть солнце.

Конвоиры привели к решетке. Лязгнул замок, и Джеймса втолкнули в камеру. С хлопком решетка закрылась за спиной, словно сомкнулись челюсти хищника. Джеймса поймали в ловушку. Мечты о богатстве, светлом будущем остались за порогом камеры. Впереди ждали только лишения и смерть.

В подземелье было темно хоть глаз выколи. Где-то вдалеке коридора мерцал слабый огонек свечи. Из камеры его свет напоминал свет далекой звезды. Джеймс прищурился, привыкая к темноте. В наследство от отца-насильника ему досталось умение ориентироваться в темноте. Говорят, снежные живут в пещерах, вырытых в толще снега и льда, без единого огонька. Ему было далеко до них, но кое-что он разглядел.

Камера была квадратной. Шагов двадцать по диагонали. Три кирпичные стены и одна решетка. Окон нет. В углу стог сена вместо постели. В другом — дыра в полу. Из нее невыносимо воняло мочой.

Тело ломило от побоев. Лечь бы и забыться. Сон — единственное доступное здесь развлечение. Он приблизился к стогу, но тот зашевелился. Джеймс инстинктивно отскочил.

— Кыш! — прошипел он, думая, что в сене копошатся крысы.

— Сам кыш, — ответил стог хриплым баритоном.

Наполовину закопанный в сено, как в одеяло, в стогу лежал мужчина. Зрением полукровки Джеймс разглядел длинный прямой нос, нитевидные губы, ярко выраженные носогубные складки и выдающийся вперед подбородок — мелочи, придающие лицу хищное выражение. Черные волосы до плеч, слегка вьющиеся или просто давно нечесаные. Шрам на правой щеке — белая полоса тянулась от внешнего края глаза по скуле и отчетливо выделялась на фоне щетины. Вид у мужчины был неопрятный: замусоленная одежда, руки в копоти. Но и место не располагало к чистоте.

Джеймс попятился. Уж лучше компания крыс, чем этого человека, в котором он опознал преступника. На прошлой неделе в деревне судачили о поимке разбойника, разыскиваемого в столице за нападение и убийство.

— В чем дело, златовласка? — усмехнулся мужчина. — Ты меня испугался?

Джеймс тряхнул головой. Он привык, что цвет его волос рождает в людях ненависть, но насмехались над ним впервые.

— Мои волосы белого цвета, а не золотого, — проворчал он.

— О, прощу простить за ошибку. В темноте сразу и не разберешь, — мужчина явно издевался. — Тогда я, пожалуй, буду звать тебя белокурым, раз уж ты будто девица зациклен на цвете своих волос.

— Зови, как хочешь, — Джеймс махнул рукой. — Мы долго не протянем, а пару дней я потерплю.

— Лично я не намерен умирать, — ответил мужчина. — У меня куча планов. Кто их выполнит, если меня лишат головы?

— Лишат головы? Не много ли чести? Скорее уж повесят или четвертуют зевакам на забаву.

— Говори за себя. Меня в этой убогой деревеньке не тронут. Нет полномочий, — мужчина сел, стряхнув с одежды сено. — Меня отправят в столицу для суда. Не сомневайся, я туда не доеду.

— Куда ты денешься?

— Сбегу, — сказал он спокойно, словно проделывал это не раз. — В дороге масса шансов для побега. Не то, что в этом клоповнике.

Мужчина с досадой пнул ближайшую стену, как будто она виновна в его несчастьях.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Джеймс.

— За что сцапали?

— Подозревают в сговоре со снежными.

— Серьезное обвинение, — кивнул мужчина и представился: — Элай. Я здесь по обвинению в нападении на экипаж купца.

— Ты его совершил? — поинтересовался Джеймс.

— Как и множество других, — ответил Элай. — Я из тех, кто добывает пропитание собственным трудом.

— Ты называешь грабеж трудом?

— Каждый зарабатывает, как может, — пожал плечами Элай.

Джеймс не нашелся, что ответить. Он всегда выступал за честную жизнь и куда это его привело? Односельчанам нет дела: виноват он или нет. Они жаждут мести, а он под руку подвернулся.

Элай откинулся на спину, вытянул ноги и скрестил руки на груди. Он точно лежал не в стогу отсыревшего сена, а на шелковых простынях. Джеймс в отличие от него не мог расслабиться. Он размышлял над тем, какой приговор его ждет. Будет ли суд? Выступит ли кто-нибудь в его защиту?

Хорошо, мама не дожила до этого дня. Не увидит его мучений. При воспоминании о матери сдавило сердце. Некому зажечь погребальный костер в ее честь, чтобы он освятил ей путь в мрачный шатер Вела — бога мертвых — на вечный пир. Эта мысль терзала душу Джеймса сильнее, чем страх за свою жизнь.

В то время, пока Джеймс и его сокамерник томились в темнице, а Аурика Прекрасная готовилась к отъезду, в зале тринадцати в главном дворце столицы Эльфантины заседал совет двуполярного мира. Тринадцать магистров тринадцати городов собрались за столом в форме прямоугольного треугольника. Пятеро из них сидели по правому катету: угрюмые, темноволосые мужчины в кафтанах отороченных мехом — магистры северных городов Норта, Бриса, Канты, Ирда и Ганты. Четверо сидели по левому катету: светловолосые, бронзовокожие мужчины в шелковых одеждах — магистры южных городов Калидума, Апритиса, Луксорума и Леатарума. Еще трое расположились по гипотенузе треугольника: они были одеты в богатые парчовые кафтаны — магистры городов близ столицы: Проксима, Биатуса и Надерния. За спиной каждого из магистров стоял его личный советник. Место во главе стола в верхнем углу треугольника пустовало. Оно принадлежало первому магистру — правителю славной столицы.

Арочные окна тянулись от пола до потолка по периметру зала. Из них открывался вид на все стороны света. Ограниченная на западе и востоке океанами земля людей протянулась от крайнего юга с острыми пиками гор, где солнце никогда не заходит за горизонт, до крайнего севера с неприветливыми лесами, где солнце никогда не поднимается над горизонтом. В центре крайне удачно расположилась столица Эльфантина — ровно посередине между вечной ночью и вечным днем. В столице всегда была весна, а день и ночь сменяли друг друга через каждые десять часов.

Распахнулась двухстворчатая дверь, и в зал вошел грузный мужчина. Его виски и бороду тронула седина, а глубокая морщина между бровей выдавала упрямца. Одет мужчина был небрежно. Его наряд проигрывал даже по сравнению с грубыми кафтанами северян. Но двенадцать магистров встали как по команде и поклонились ему.

— Приветствуем тебя, Валум! — сказал один, и остальные подхватили.

— Садитесь, господа. В ногах правды нет, — пробасил Валум и занял место во главе стола.

Угол треугольника упирался ему в живот, но за годы правления столицей он привык к неудобству. Малый дискомфорт, как напоминание — за власть необходимо расплачиваться. Что ж, он платил и больше.

— Я созвал вас на совет из ваших прекрасных городов, обсудить важные вопросы, касающиеся нас всех, — сказал он. Советник подал бумаги, и Валум пробежал их взглядом. — Вижу, вы пришли не с пустыми руками. Скопились жалобы.

— Так и есть, — подал голос правитель Калидума, города граничащего с крайним югом. — Три месяца не было дождя. Запасы воды на исходе. Того, что поставляет столица, не хватает даже на питье, не говоря об орошении полей.

— Урожай гибнет, — поддержал его магистр Апритиса соседа Калидума. — Не предпримем срочных мер, останемся без зерна в этом году.

— Я посмотрю, что можно сделать, — Валум сделал пометки. — Возможно, мы увеличим поставки воды. Но вам не мешает озаботиться безопасностью дорог. Часть воды пропадает из-за разбойников.

— Мы выставили кордоны на подходах к городам, — ответили ему. — Но нам не уследить за всей дорогой, даже если каждый горожанин выйдет на ее защиту.

Валум задумчиво пригладил бороду:

— Я не могу увеличить охрану обоза. Если вы не в состоянии защитить то, что принадлежит вам по праву, то ваши жалобы неуместны. Столица делает для юга все, что в ее силах. Видимо, солнце опалило ваши головы и превратило вас в лентяев, раз вы не можете такой малости.

Магистры северных городов не скрывали усмешек. Они считали южан мягкотелыми. На юге не знают горестей и печалей кроме засух, а северяне борются за каждый вздох и не только со стихией, но и со снежными.

— Мы на грани войны, — сказал один из северян, — а вы печетесь о запасах воды!

— На севере вода не имеет значения, — возразил магистр Калидума. — Вы буквально ходите по ней. А на юге каждая капля на счету. Мы живем в условиях жесткой экономии.

— Но у вас, по крайней мере, дружелюбные соседи, — сказал магистр Норта, города на границе северного леса, в народе прозванном «последней заставой». — Солнечные не ведут войн, они чересчур заняты собой. Но снежные их полная противоположность. Они жестоки, грубы и жадны. На днях мне донесли о набеге. Пол деревни сгорело дотла. Четверть жителей погибли или уведены в рабство. А те, кто остались, вне себя от горя и страха. И это уже третий набег на деревни за эту зиму, а она едва началась. Прежде снежные не тревожили нас по несколько лет. Не за горами тот час, когда они нападут на города.

— Так зачем селиться на границе леса, где снежные могут легко вас достать?

— Древесина и лесное зверье — единственные богатства северного края. И мы готовы биться за них хоть со снежными, хоть с самим Велом. Что вы на это скажите, уважаемый магистр Калидума? Идет ли в сравнение ваша проблема с запасами воды с нашими заботами?

— Довольно, — Валум поднял руку, и гул в зале стих. — У каждого свои горести и радости. Не будем спорить об очевидном. Но, признаться, север меня беспокоит больше юга. Война, если она случится, отразится на всех одинаково плачевно.

Магистры переглянулись. Отдельные стычки между снежными и людьми севера, между южанами и северянами, даже между жителями соседних городов имели место время от времени, но носили локальный характер. Настоящей кровопролитной войны не было уже сто лет. С того года, как солнечные или гелиосы, как они себя называют, подписали мирный договор с союзом городов. Сто лет мира размягчили городских жителей, и они трепетали перед одним лишь упоминанием битвы. Звон мечей ввергал их в ужас, а запах крови заставлял сжиматься сердца.

— Но ведь можно что-то сделать, — сказал магистр Проксима — самый молодой из всех, в силу возраста сохранивший веру в светлое будущее. — Давайте попросим помощи у Иллари.

— Просил. Островитяне даже слушать не стали, — произнес Валум. — Одно дело торговля, тут они охотно с нами сотрудничают, и другое — война. Свою кровь за нас эти религиозные фанатики проливать не будут. Привыкли отсиживаться вдали от проблем материка и потихоньку душить девственниц.

— Тогда попробуем образумить морейцев. Или как вы их называете на севере?

— Снежные, — проворчал магистр Бриса, угрюмый мужчина, похожий на медведя, — мы зовем их снежными. Хотя они величают свой край Мораной.

— Неважно, — молодой человек махнул рукой. — Наши предки одержали победу над гелиосами, а северные варвары им не чета. Скоро столетний юбилей, как люди сбросили иго Гелиополя и сами правят городами!

— Мы помним об этом, — улыбнулся Валум патриотизму магистра Проксима. — В честь великой победы в следующем году состоится празднество. Но причем здесь морейцы?

— Я всего-навсего напомнил уважаемым магистрам, — пояснил молодой человек, — что однажды мы справились со схожей проблемой.

— Предложим им мирное соглашение, — вступил в беседу магистр Апритиса, протирая потную лысину платком.

— Какой мир? О чем вы? — фыркнул магистр Норта. — Это снежные. Их не интересует мир, им нужны кровь и мясо. Вы готовы отдавать им на растерзание своих детей? А ведь это условие будет первым пунктом в их мирном соглашении.

В зале снова поднялся шум. Магистры говорили одновременно, перебивая и перекрикивая друг друга. Валум хранил молчание, позволяя им высказаться. Пусть покричат, сбросят напряжение. Сам он не волновался. С его козырем морейцы у него в руках.

Магистр Бриса тоже помалкивал. Их взгляды с Валумом пересеклись, и они обменялись улыбками. Неоценимый дар, доставленный магистром Бриса во дворец, ныне под надежной охраной. Валум пришел в восторг, увидев, что привезли ему с севера. Он долго сомневался, стоит ли делиться этим даром с другими магистрами. Но здравый смысл взял верх над эгоизмом. Без поддержки ему не справиться с надвигающейся опасностью.

— Друзья мои! — зычный голос Валума перекрыл шум.

Магистры притихли и повернули головы в его сторону.

— Друзья мои, — повторил он тише, — у нас есть решение. Оно явилось нам в сопровождении славного магистра Бриса, да не заберет его Вел раньше назначенного срока. Он привез нам то, что раз и навсегда положит конец вражде с морейцами.

— Что это? — спросили одновременно несколько магистров.

— Скорее, кто, — Валум лукаво улыбнулся, отчего его лицо стало похоже на морду сытого кота. Он повел рукой в сторону магистра Бриса, призывая его рассказать свою историю.

— Досточтимый магистр Норта поведал вам о недавнем набеге снежных. Я и мои люди первыми явились дать отпор ледяным призракам. Нам удалось оттеснить варваров в лес. Мы гнали их, как стаю бешеных псов. Несколько снежных мы захватили в плен, чтобы казнить на площади на потеху народу. Среди пленных была девушка. У снежных женщины полны злобы. Они дикие и опасные, и дерутся наравне с мужчинами.

По залу пролетел шепоток. Неслыханное дело — женщина-воин! Магистр Бриса понимающе улыбнулся, намекая, что он и сам считает подобное неприемлемым. Но что взять с варваров? У них нет ни ума, ни достоинства присущего людям. Другое дело солнечные. У тех другая крайность — они спесивы сверх всякой меры. Точно они живые боги.

— Я думал казнить ее вместе с другими, но один солдат приметил татуировку у девушки на плече. Этот солдат знаток обычаев снежных. Он опознал в татуировке знак правителя Морана.

Зал взорвался. Некоторые из магистров вскочили с мест, другие возбужденно жестикулировали. Валум наблюдал за их реакцией со снисхождением. Он и сам пережил нечто подобное, когда понял, что за сокровище попало к нему. Дочь правителя Мораны! Наследница, воительница и вместе с тем непревзойденный рычаг воздействия.

— Пусть ее приведут, — шепнул он советнику.

Двери распахнулись, и магистры притихли. Те, кто был на ногах, не глядя, рухнули в кресла. В зале повисла тишина. Все не сводили глаз с вновь прибывшей.

Девушка была высокой и необычайно стройной. Даже слишком. Белые волосы прядями свисали до середины бедра, еще сильнее вытягивая силуэт. Кожа без намека на румянец, губы с синим отливом и бесцветные радужки глаз довершали портрет. Из одежды — короткое платье простого кроя. Тоже белое. Казалось, она вся слеплена из снега.

Девушка болезненно морщилась от дневного света. Он был ей непривычен и враждебен, как и все вокруг. С каким наслаждением она бы воткнула кинжал в сердце любого за столом! Но, увы, у нее отняли оружие и связали руки.

— Покажи плечо, — приказал Валум. Он говорил на общем языке, который понимал каждый житель двуполярного мира, даже солнечные и снежные.

Девушка сделала вид, что не расслышала. Ни единый мускул на лице не выдавал ее волнения, будто она была не вражеской пленницей, а почетной гостьей. С холодным пренебрежением она рассматривала лица магистров. Власть, которой они кичились, для нее ничего не значила. Теплокровные — вот кто они. Их пращуры ползали по земле в тот день, когда ее пращуры спустились с небес.

Пленница ослушалась приказа, и Валум потерял терпение. Как в раскрытой книге он читал в ее позе презрение. Кто она такая, чтоб вести себя подобным образом в его присутствии? Он как-никак первый магистр, глава союза тринадцати городов. Уважаемый и почитаемый среди людей за ум, проницательность и дальновидность. При его правлении столица, а вместе с ней и союз достигли рассвета. Валум Здравомыслящий — вот как его прозвали в народе.

— Покажи татуировку, — он кивнул солдату за спиной пленницы, и тот вывернул девушке руку так, чтобы магистры, наконец, увидели знак на ее плече.

На бледной коже отчетливо выделялся рисунок в виде шестиконечной снежинки — знак правящего дома Морана. Татуировка была сиреневого оттенка, как утоптанный снег.

— Насколько мне известно, у владыки Морана один ребенок, — сказал магистр Бриса, когда шепот в зале утих. — Дочь Дейдра по прозвищу Бесстрашная. Она знаменита в наших краях отвагой и безжалостностью. Есть основания полагать, что сейчас перед нами стоит именно она.

— Снежные у нас в руках, — в предвкушении потер ладони магистр Норта. — Владыка не станет рисковать единственной наследницей и подпишет любой договор, какой мы ему подсунем.

— Чушь, — девушка впервые заговорила с момента, как попала в плен. Ее голос походил на ледяную капель — свежий и искрящийся, но в то же время холодный. — Владыка не пойдет на сделку с теплокровными. Вы — корм под его ногами. Заключить союз с вами все равно, что заключить союз с червями.

— В таком случае, — ответил Валум, — он получит твою голову отдельно от туловища. В твоих интересах, чтобы этот договор состоялся.

— Смерть меня не страшит, — вздернула подбородок непокорная.

Валум хмыкнул. Не зря ее прозвали Бесстрашной.

— Возможно, она испугает твоего отца, — возразил он, а затем махнул солдату: — увидите.

Дейдра не позволила теплокровному вновь дотронуться до себя. Хватит с нее одного прикосновения. Она все еще ощущала тепло в том месте, где его пальцы встретились с ее кожей. Отвратительное чувство. Кожа людей обжигала как огонь, причиняла боль. Ведь температура их тел намного выше температуры морейцев.

Она сама пошла в указанном направлении и вернулась в комнату, где ее держали до этого. В такую же отвратительную, как и все прочие помещения этого дома. Хуже всего были окна, через которые проникал солнечный свет. Его Дейдра ненавидела даже сильнее огня и теплокровных.

Она подкралась к окну, избегая полосы света, и задернула занавесь. Комната погрузилась в полумрак, но и он был чересчур светел по сравнение с темнотой, царящей в ее родном доме.

Дейдра села на кровать и закрыла лицо руками. Никогда прежде она не плакала, но сейчас несколько непрошеных слезинок скатились из глаз и точно маленькие льдинки упали на толстый ворс ковра. Она плакала не от страха перед смертью. Тут она не солгала — смерть ее не пугала. Дейдра плакала от унижения.

Она — гордая и непобедимая — угодила в ловушку. Лучше было погибнуть на поле боя, чем запятнать себя позором. Теплокровным не понять: для нее нет пути назад. Ей никогда не вернуться домой. Морейцы не прощают слабости, даже если ты единственная дочь владыки. «Нет, не так», — поправила она себя. — «Особенно если ты единственная дочь владыки».

Джеймс быстро приноровился к удобствам камеры, а точнее к их полному отсутствию. Жизнь с матерью в тесной коморке при кузнице едва ли была комфортнее. Похлебка, которой кормили заключенных, показалась ему вкуснее той, что он ел дома. В целом заточение было не так уж паршиво, если бы не сосед по камере.

Элай развлекался тем, что ловил крыс и натравливал их друг на друга, устраивая бои. Еще он любил доводить охранника, за что был пару раз бит и Джеймс с ним заодно. Поэтому новость, что суд состоится завтра пополудни, Джеймс воспринял с облегчением. Нет ничего хуже долгого ожидания. Правда, ночью он не сомкнул глаз. Все думал о том, как сложилась его судьба. Неделю назад он грезил, что разбогатеет, и они с мамой заживут в свое удовольствие. А теперь прах матери развеян над зимним лесом, а его самого скоро повесят. Джеймс не строил иллюзий насчет себя. Жители деревни давно точили на него зуб. Они не упустят шанса избавиться от него раз и навсегда.

— Хватит ворочаться, — Элай пнул его. — Не то отправишься спать на голый пол.

В отличие от Джеймса Элай всегда спал как младенец и храпел при этом как медведь.

— Возможно, это моя последняя ночь, — сказал Джеймс. — Не хочу тратить ее на сон.

— Что ж, — Элай повернулся к нему спиной, — по крайней мере, я снова буду спать один.

Но утром, когда солдаты пришли за Джеймсом, она захватили и Элая. Деревенский глава решил не созывать людей для суда дважды, а сразу покончить с обоими.

Сокамерников вывели на площадь перед каменным домом. Под ночным небом, усыпанном звездами, собрались все жители деревни. Дети и те были здесь. Ждали зрелища.

Суды в деревне проходили быстро. Последнее слово было за деревенским главой, и в этот раз все, включая обвиняемого, знали, каким оно будет. Конечно, заслушали свидетелей. Например, дубильщика кожи, который видел, как снежный отпустил Джеймса. Еще несколько селян наблюдали, как он выходил из леса в тот роковой день. Благодаря показаниям и происхождению его признали шпионом снежных. Робкие попытки оправдаться никто не слушал. Деревенский глава с облегчением в голосе, точно избавлялся от мусора, приговорил Джеймса к смертной казни через повешение.

Пока готовили веревку: завязывали узел, перекидывали через балку над главным входом в каменный дом, суд рассмотрел дело Элая. И хотя его грехи, по мнению Джеймса, были куда тяжелее — он ограбил экипаж и убил человека — вместо того, чтобы повесить убийцу рядом с ним, деревенский глаза велел отправить его в столицу, где Элай разыскивался по подозрению еще в нескольких преступлениях.

Толпа, молча внимающая судебному процессу, заволновалась, едва дело дошло до исполнения приговора. В деревенской жизни, лишенной забав, казнь шла за развлечение. Пару раз Джеймс видел, как вешают преступников, и примерно знал, чего ожидать. Его поставят под балкой, накинут петлю на шею, несколько крепких мужчин ухватятся за другой конец веревки и потянут ее на себя до тех пор, пока его ноги не оторвутся от земли. Они будут держать веревку, покуда он дышит, а после отпустят, и его бездыханное тело упадет в сугроб. Медленная и мучительная смерть.

Джеймс ощутил тугую петлю на шее. Веревка обхватила горло подобно змее и царапала кожу как наждачная бумага. Она натянулась, и он привстал на носки. Запрокинул голову, взглянул на звезды. Такие холодные, такие далекие, равнодушные к людским страданиям. Вздохнул в последний раз, а потом горло сдавило, и воздух перестал поступать в легкие.

Ноги болтались в отчаянной попытке дотянуться до земли. Джеймс не отдавал отчет, что делает. Сквозь пелену, застившую глаза, он смотрел на толпу. Люди ждали его смерти, как будто она могла облегчить их горе, не понимая, что лишь причиняют новые страдания.

Сознание гасло подобно затухающей свече. В последний миг Джеймс заметил, как кто-то прокладывает путь сквозь толпу. Сразу за этим наступила тьма — чернее самой черной ночи.

…Джеймс пришел в себя в снегу. Он кашлял, жадно ловя ртом воздух. В горле першило, на глаза навернулись слезы, но он был им рад. Они означали, что он по-прежнему жив.

Он перебирал в уме причины чуда. Деревенский глава его помиловал? Вряд ли. Он был рад покончить с полукровкой. Веревка оборвалась? На его памяти такого не случалось. Веревки в деревне делали знатные, захочешь, не порвешь.

— А ты фартовый. Впервые вижу, чтобы кому-то так свезло, — прозвучало у него над ухом.

Джеймс приподнял голову — над ним склонился Элай.

— Приехал гонец из столицы, — сказал вор, отвечая на его немой вопрос. — Велено доставить тебя в Эльфантину.

— Зачем? — выдавил из себя Джеймс.

— Мне не докладывали.

Его подняли с колен и поволокли к зарешеченной повозке, в которой перевозили преступников. Джеймса и Элая затолкали внутрь, выставив словно зверей в клетке на всеобщее обозрение. Пока их везли по деревне, в повозку летели камни и снежки. Но снаряды отскакивали от решетки, и Джеймсу пришло в голову, что она не толпу защищает от них, а их от толпы.

Вскоре повозка, запряженная тремя лошадьми, в сопровождении трех стражей из столицы и того самого гонца, что спас Джеймсу жизнь, покинула деревню. Колеса стучали о ледяной нарост вдоль дороги, повозка раскачивалась как люлька младенца. Джеймс впервые выехал за границы родной деревни. Не считая леса, он никуда не отлучался. Любопытство взяло верх над страхом, и он, вытянув шею, рассматривал окрестности. Но куда не глянь, повсюду была снежная пустыня. Унылый пейзаж: черное небо над головой, белый снег под ногами. На горизонте два цвета смешивались, как краски на палитре художника.

Повозка продувалась со всех сторон. Северный ветер был беспощаден к заключенным. Но если Джеймс неплохо чувствовал себя в рубахе и кожаных брюках из-за родства со снежными, то Элай, одетый примерно также (на нем еще была кожаная куртка), промерз до костей. Чтобы спутник поменьше думал о холоде и, заснув, совсем не окоченел, Джеймс отвлекал его разговором.

— Откуда ты родом? — спросил он первое, что пришло на ум.

— Отовсюду понемногу, — голос Элая дрожал от холода. — Отца у меня нет, а мать постоянно переезжала с места на место в поисках лучшей жизни.

Джеймс не уточнил, нашла ли его мать призрачную лучшую жизнь. Судя по сыну, ей это не удалось, и он продолжил ее поиски.

Элай молчал, обхватив себя руками за плечи в попытке сберечь ускользающее тепло, и Джеймс снова заговорил:

— Ты не пробовал что-то изменить?

— О чем ты?

— Грабеж и убийства не самые почетные занятия. Ты мог бы наняться в солдаты.

— И проливать кровь ради чужого блага? Нет уж, увольте, — криво усмехнулся Элай. — Я живу ради одного-единственного человека. Этот человек я сам. Остальные меня не заботят.

— А как же твоя мать?

— Она давно умерла. Но даже будь она жива, она бы волновала меня не больше, чем конский навоз из-под лошадей, что тащат эту повозку.

— Вы не ладили? — уточнил Джеймс, вспоминая маму и ее смерть в огне.

— Она была редкостной дрянью.

— Похоже, нам обоим пришлось несладко.

— Ты же не думаешь, что это нас сближает? — проворчал Элай. — У каждого свои заботы, мне дела нет до твоих. И ты, будь добр, не лезь в мои.

Элай отвернулся. Но Джеймс уже проникся симпатией к товарищу по несчастью. Чтобы тот ни говорил, их судьбы были схожи. Разнились лишь способы борьбы за выживание.

Повозка была в пути неделю. За это время они побывали в двух крупных северных городах — Норте и Брисе. Города поразили Джеймса. Они были огромны. Столько людей в одном месте! Дома из серого камня в несколько этажей, крыши из черепицы, вымощенные дороги. На торговых площадях и в тавернах кипит жизнь. Вместо снега, затоптанного ногами сотен людей, коричневое месиво. Так много шума, так много грязи. Он скучал по сонному спокойствию родной деревни, по мрачному зимнему лесу, по молчаливым землякам.

Элай напротив оживился. Города были его стихией. Буйные застолья, развлечения на грани дозволенного, пестрая толпа, среди которой легко затеряться. Ему всего этого не хватало. Идея отправиться на север теперь казалась ему глупой. О чем он только думал?

Когда повозка, покинув очередной город, отправилась дальше на юг, Элай решил, что пора действовать. Хватит с него сидеть взаперти. Надоело смотреть на небо через решетку.

Джеймс устроился в противоположном углу повозки. Прислонившись спиной к прутьям, он безучастно глядел на дорогу. Белые волосы упали ему на глаза, и он нервным движением откинул их назад. Парень стеснялся себя. В столице с его экзотической внешностью он бы не знал отбоя от девиц. Но в том захолустье, где он жил, он был изгоем. Хотя даже в Эльфантине с ее свободными нравами межрасовый союз редкость. А все потому, что и солнечные, и снежные с одинаковым пренебрежением относятся к людям.

— Эй, ты, — Элай толкнул Джеймса. — Чего расселся? Или повозка для тебя одного?

Парень изумился, но послушно подогнул ноги, освобождая для соседа чуть ли не всю повозку.

Элай поморщился. Полукровка совсем не конфликтный. Чтобы вызвать у него эмоции, надо повозиться. А времени, между тем, в обрез. Через пару дней они будут у стен Ирда, а оттуда рукой подать до столицы. Небо на горизонте уже окрасилось в розовый. Не сегодня-завтра они пересекут границу ночи, и выглянет солнце.

Холод, отвратительная еда и пребывание в скрюченной позе отрицательно сказались на физической форме. Но Элай чувствовал в себе достаточно сил справиться с двумя стражами. Щуплый и невысокий гонец не помеха. Его Элай списал со счетов. Оставался еще один страж, и что-то ему подсказывало: на помощь Джеймса рассчитывать не стоит. Едва ли парень убивал кого-то крупнее пушного зверька. В нем напрочь отсутствовала кровожадность. Да что там, в нем даже элементарного инстинкта самосохранения не было.

Элай нащупал под ворохом сена, которым было усыпано дно повозки, деревянный кол размером с ложку. Он разжился им в Брисе, отломав кусок от ножки стула и заточив его об острый край крепежа, стягивающего угол повозки. Не бог весть какое оружие, но другого нет. Его кинжал отняли при аресте. И сейчас он болтался на поясе рослого стража. Но при должной сноровке и силе удара кол пробьет горло. Рука у Элая твердая, он редко промахивается, а потому он не волновался, бросаясь на Джеймса.

Застать парня врасплох было проще простого. Он легко повалил его на спину и подмял под себя. Джеймс барахтался, пытаясь его спихнуть, но силенок не хватало. Элай большую часть жизни провел в битвах. Мальчишкой сражался за выживание в нищенских кварталах столицы, подростком устроился наемником, но быстро ушел в вольное плавание и жил за счет грабежа.

— Что ты делаешь? — выкрикнул Джеймс, едва Элай приставил к его горлу острый край кола.

Дерево царапнуло кожу, выступила капелька крови, но не красного цвета, а льняного, почти белого. Вид необычной крови заворожил Элая, и он едва не прозевал момент, когда солдаты, спрыгнув с лошадей, открыли решетку.

Элая схватили за ноги, вытащили из повозки и бросили в снег. Он притворился, что потерял равновесие, а сам тем временем перегруппировался. Страж шагнул к нему, дать под дых, но Элай вскочил и вогнал ему кол под нижнюю челюсть. Брызнула кровь на этот раз привычного алого цвета. Страж захрипел и повалился на спину. Врагом меньше, но Элай потерял единственное оружие. Двое стражей подбирались к нему, нацелив мечи в грудь.

Элай едва выхватил меч у поверженного, как его товарищи бросились на него одновременно с двух сторон. Он поднырнул под меч первого, попутно рассекая живот второму. А затем, совершив разворот, прикончил первого ударом в спину.

Глазами он отыскал гонца. Тот прятался за повозкой, словно за щитом. Элай усмехнулся. Запах крови дурманил голову. Он поманил пальцем гонца, призывая его подойти. Трус не двинулся с места. Не гоняться же за ним вокруг повозки, в самом-то деле!

— Оставь его!

Элай вздрогнул. На краткий миг он забыл, что кроме него и гонца здесь есть кто-то еще.

Решетка стояла распахнутой настежь. Джеймс спрыгнул на землю и сказал:

— Пусть идет. Он тебе не противник.

— Он донесет о побеге при первой возможности, — тряхнул головой Элай.

— И что с того? Наш побег и так не останется незамеченным.

Элай замешкался. Не было нужды убивать мальчишку, и он проявил великодушие, о котором бы не задумался, не будь поблизости Джеймса. Опустив меч, он кивнул в сторону лошади. Гонцу не надо было повторять дважды. Он вскочил на коня и ускакал вдаль с такой скоростью, словно за ним гнались псы мрачного бога Вела.

Джеймс рассматривал тела стражей с нескрываемой досадой.

— Обязательно было их убивать? — спросил он.

— Разумеется, нет, — Элай забрал свой кинжал у мертвеца. — Надо было попросить их выпустить нас. Жаль, я до этого не додумался. Уверен, они бы пошли нам на встречу.

— Глупая шутка, — нахмурился Джеймс. — Ты чуть не убил меня!

— Если бы хотел, убил. Я всего лишь вынудил стражей открыть клетку.

Джеймс не спорил. И хотя порез на горле саднил, он предпочел о нем не упоминать. Вид Элая в бою порядком его напугал. Он двигался как профессиональный воин и разил точно в цель. Никаких раздумий, никакого сожаления.

Элай обыскал трупы и забрал кошели с деньгами. Снял с покойника сапоги, подошедшие ему по размеру, и переобулся, так как его собственная обувь прохудилась. Не погнушался он и кольцом, стащив его с пальца мертвеца.

Джеймс наблюдал за происходящим со стороны. Он не привык брать чужое, тем более обворовывать трупы. Зато Элай действовал так, словно это для него привычно. Циничная усмешка не сходила с его губ.

Забрав у покойников все ценное, он направился к лошади.

— Куда едем? — поинтересовался Джеймс, с опаской подходя к гнедой лошади. Он никогда не сидел в седле.

— Мы? — Элай глянул на него и тут же отвернулся. — Я еду в столицу. Один. Куда отправишься ты, меня не касается.

Джеймс ожидал подобного ответа. Элай не походил на человека, любящего компанию. Сам Джеймс тоже не отказался бы очутиться где-нибудь подальше от этого непредсказуемого, а потому опасного человека. Но он понятия не имел, в какой стороне столица, и Элай единственный, кто мог указать путь.

— Я еду с тобой, — он кое-как вскарабкался на спину лошади и ерзал, устраиваясь поудобнее. — Можешь делать вид, что меня нет, но я все равно последую за тобой. Возвращаться мне нельзя, да и некуда. А в столице, как ты говорил, никому нет дела до другого. Обещаю, как только въедем в Эльфантину, разойдемся кто куда.

Элай смерил его презрительным взглядом. Вор не сказал ни слова, но когда Джеймс поехал вслед за ним, не возражал.

В день, когда Аурика Прекрасная оставила родину, солнце светило особенно ярко. Она смотрела на него во все глаза, впитывала его лучи с алчностью, опасаясь, что они больше никогда не коснутся ее кожи. Накануне они попрощались с Иоландой. Девушки плакали, предчувствуя, что в этом жизненном цикле им не суждено встретиться.

— Как ты, солнце мое? — Лоредан накрыл руку супруги ладонью.

Их пальцы переплелись. В другой раз рукопожатие возлюбленного вселило бы в Аурику спокойствие, но нынче он был не властен над ее настроением. И все-таки она, собрав остатки сил, улыбнулась.

— Не скрою, меня страшит наше путешествие. Впервые я покидаю Гелиополь. Но пока ты рядом, я готова к любым невзгодам. Лишь бы ты любил меня как прежде.

— Я люблю тебя сильнее, чем в день нашей свадьбы, — признался Лоредан. — Я никогда не думал, что у моей маленькой супруги такая непоколебимая воля. Я восхищаюсь тобой, Аурика!

К словам он присовокупил поцелуй, и на краткий миг она забыла горести, найдя в объятиях мужа покой и наслаждение.

Их путь начался в солнечных горах Гелиополя. Дормез[1], в котором они ехали, был запряжен пятеркой лошадей рыжей масти. Их холеные бока сверкали на солнце подобно золотым слиткам. По главной дороге, пригодной для карет, они спускались все ниже и ниже, пока не достигли равнины. Аурика не ведала, что земля бывает такой плоской. Ни пригорка, ни холмика, и вид до самого горизонта. Аж дух захватывает от простора!

Их сопровождали семь верных Лоредану лучников. Он лично выбрал их, чтобы служили ему верой и правдой в далекой стране. На них одних он мог положиться в изгнании. Дамиан хотел поехать с товарищем, но Лоредан был непреклонен: друг нужен ему в Гелиополе. Ему он доверил вести дела от своего имени.

Убаюканная мерной качкой дормеза, Аурика часто проваливалась в сон. Время смешалось. Сколько часов прошло с тех пор, как они выехали из Гелиополя?

Чем дальше увозили лошади, тем разительнее были перемены вокруг. Наконец, они добрались до первого города — Калидума. Дома здесь стояли тесно, прячась в тени друг друга. Все окна выходили на север. По узким улочкам ветер гонял песок. Стоял разгар дня, и город, казалось, вымер — на улицах не души.

Аурика выглянула из дормеза в поисках признаков жизни. Но все, что увидела, — тени людей за закрытыми ставнями.

— Что здесь стряслось? — спросила она мужа. — Что за несчастье постигло город?

— Все в порядке. Люди просто прячутся, моя заря, — улыбнулся Лоредан, который неоднократно бывал в городах людей.

— Но от кого? — она приготовилась услышать рассказ об ужасном монстре, терроризирующем город, но ответ супруга застал ее врасплох.

— От солнца.

— Разве солнце способно причинить вред?

— Людям — да. Оно испарило воду из их колодцев, выжгло их посевы и оставило их умирать от голода и жажды.

— Я слышу тебя, — ответила Аурика, — но не понимаю твоих слов.

— Это потому, мой ясный рассвет, что тебе не ведом голод. Все, в чем нуждаешься, ты получаешь от солнца. Его энергия питает тебя. В то время как люди добывают пропитание своим трудом.

Дормез остановился около трактира. Его двери были запертыми на засов. Лучники стучали до тех пор, пока они не открылись перед их господином.

Внутри было темно. Наглухо закрытые ставни не давали солнечным лучам проникнуть в трактир. Первое, что сделала Аурика в отведенной ей комнате, — распахнула окна настежь и впустила солнечный свет. Он помог ей примириться с убогой обстановкой. Желтые лучи окрасили темные стены. Жизнь вне Гелиополя не так ужасна, решила она, любуясь солнечными зайчиками. Но спустя пару часов ее мнение резко изменилось.

Началось с того, что она заметила: свет потускнел. Ни с чем подобным она прежде не сталкивалась. Солнце, место которого посреди небосклона, сдвинулось. Но Лоредан не выказывал беспокойства. Должно быть, ей померещилось.

Аурика прилегла отдохнуть, а когда проснулась, окружающий мир изменился до неузнаваемости. Вскрикнув, она вскочила с кровати и заметалась по комнате. Может, она все еще спит и ее глаза закрыты? Как иначе объяснить темноту?

— Аурика! — Лоредан заключил ее в объятия, но она не могла рассмотреть его милого лица.

Мысль о том, что она никогда больше его не увидит, лишила ее остатков рассудка. Она забила в рыданиях на груди мужа, а он крепко прижимал ее к себе и шептал слова утешения.

Вскоре слезы иссякли. Им на смену пришла апатия. Аурика позволила Лоредану усадить себя в кресло. Она следила за тем, как он возится с башенкой в подставке. На ее верхушке разгорелся огонь, частично разогнав сумрак.

— Это свеча, — пояснил Лоредан. — Их жгут, когда темно. Они дарят людям свет.

— Теперь так будет всегда? — пробормотала она обескровленными губами.

— Всего пару часов. Ночи в это время года коротки, как юбки танцовщиц. Тебе нечего бояться. Скоро снова выглянет солнце.

С улицы доносились голоса. Ночная прохлада вдохнула в город жизнь. Жители покидали дома, отправлялись по делам. Торговля, заключение сделок, визиты, встречи и расставания — все в городе свершалось по ночам.

Аурика на нетвердых ногах приблизилась к окну. Мимо трактира проходила шумная компания молодых людей. Их голоса неприятно резанули слух.

— Чему они радуются?

— Отдыху от полуденного зноя. Солнце для людей далеко не то же самое, что для гелиосов. Для нас оно верный друг, для них — безжалостный мучитель. И все же они, как и мы, не могут жить без его света.

— Замолчи, — попросила она. — Не хочу ничего знать об их жизни. Достаточно того, что ты увез меня далеко на север и повезешь еще дальше.

— Север? — он улыбнулся. — Ты не видела севера, мое светило. Ночи там длятся месяцами.

— Я не вынесу этого, — Аурика захлопнула ставни, отгораживаясь от тьмы за окном. — Этот мир мне чужд.

— Ты просто с ним не знакома. Пойдем, — он протянул ей руку, — я покажу тебе.

Она послушно вложила свою ладонь в его, хотя меньше всего желала покидать комнату и выходить под черное небо.

— Смотри, — Лоредан указал вверх, как только они оказались на улице. — Эти яркие точки на небе называются звездами.

Аурика с опаской посмотрела на небо. Лишенное приятной голубизны оно казалось враждебным.

— Помнишь сказания нашего народа?

— Какое именно сказание ты имеешь в виду? — уточнила она, опустив взгляд в землю. Лучше смотреть под ноги, чем видеть мрачную бездну над головой. Порой гуляя в горах, она натыкалась на провалы между скалами. Глубокие и опасные. Небо низших напомнило ей такой провал.

— Сказание о звездных путешественниках, о нашей истинной родине.

— Это древняя легенда, — произнесла Аурика. — То, о чем в ней говорится, произошло так давно, что многие сомневаются правда ли это.

— Разумеется, правда, — ответил Лоредан. — Чем еще объяснить нашу непохожесть на людей? В сказании говорится, что наши предки спустились с неба и остались жить на чужой земле. Но земля была уже занята, и чтобы не мешать людям, они удалились в края, где не нашли жизни. Одна часть народа пошла на крайний север, другая — на крайний юг.

— Так появились солнечные и снежные, — закончила за мужа Аурика. — Я слышала это придание. Но, если оно правдиво, почему мы не вернемся назад?

— Небесный отец привел нас в этот мир. Кто мы такие, чтобы сомневаться в его мудрости? Да и серебряная колесница, на которой предки попали сюда, утеряна.

— Зачем ты напомнил мне легенду?

— Чтобы ты поняла: земля изначально принадлежала не нам. Они, — он кивнул на группу людей неподалеку, — ее истинные хозяева.

— Низшие?

Аурика с тревогой взглянула на мужа. Не тронулся ли он умом? Возможно, травма, полученная при падении с горы, была тяжелее, чем она предполагала. Но Лоредан выглядел серьезно. Он верил в то, что говорил.

— Да, мы зовем их низшими, потому что они во многом уступают нам. Их законы не такие мудрые, как наши. Их жизненный цикл вдвое короче нашего. Они грубее и агрессивнее. Но их недостатки не отменяют того факта, что эта земля породила их, а мы на ней непрошеные гости.

— Ты восхищаешься ими?! — догадалась Аурика.

— Они не лишены очарования, признай это, — Лоредан улыбнулся, и она залюбовалась им.

Его улыбка на миг осветила мрачный мир без солнца. В эту минуту Аурика была готова согласиться со всем, что он скажет.

Но, несмотря на энтузиазм Лоредана, а он восторгался каждой мелочью, прогулка длилась недолго. Аурика быстро устала. Голоса людей казались ей неприятными. Их запах вызывал отвращение. В ней росло раздражение, и никакие увещевания Лоредана не способны были его унять.

В трактир она вернулась разбитой, точно гуляла не по вымощенной улице, а карабкалась по крутому склону. Аурика забылась тяжелым и тревожным сном, а когда открыла глаза, мир был прежним. Но это не вернуло ей хорошее настроение, ведь теперь она знала: так будет всегда. На смену дню неизбежно придет ночь, и черное небо опять нависнет над ней подобно траурному покрывалу.

Лоредан приказал собираться в путь. Аурика покидала трактир без сожалений. Пусть Лоредан утверждал, что это лучшее заведение города, ей оно пришлось не по нраву. Конюшни в Гелиополе и то чище, и пахнут слаще.

Площадь перед трактиром была заполнена людьми. Горожане прознали, что за необычные гости здесь поселились, и явились поглазеть на гелиосов, словно те редкие животные. Аурика ловила на себе десятки взглядов, ощущая кожей людское любопытство.

Величественно вскинув голову, она шагнула к дормезу. Пусть смотрят, если хотят. Она покажет им, какова из себя истинная госпожа. Но план горделивого шествия сорвал маленький оборванец, кинувшийся ей под ноги. Он что-то кричал, но она не слушала. Руками, перемазанными сажей, он схватил подол расшитого вручную платья, оставив на дорогой ткани следы копоти. И, как будто этого было мало, он едва не сбил ее с ног.

Взбешенная наглостью мальчишки, Аурика оттолкнула его. Он был таким щуплым, что отлетел от удара на несколько шагов и упал в придорожную пыль, расшибив ладони о тротуарную плитку.

— Прочь! — крикнула она. — Все прочь!

Повисло молчание, нарушаемое плачем ребенка. Лоредан выбежал из трактира на шум. Аурика облегченно вздохнула при его виде. Она продемонстрировала мужу испорченное платье, но вместо того, чтобы посочувствовать ей, он направился к оборванцу.

Мальчик сидел на земле, прижимая к груди окровавленные ладошки. Лоредан опустился перед ним на колено, взял его руки в свои и осмотрел раны. Покачав головой, он достал платок, разорвал его надвое и перевязал ладони ребенка. Прежде чем сесть в дормез, где его ждала супруга, он дал попрошайке несколько монет, что, по мнению Аурики, было совершенно неприемлемо.

— Ты не заступился за меня, — обвинила она мужа, едва он устроился рядом с ней в дормезе.

— Мне не показалось, что ты нуждалась в защите, — ответил Лоредан. Его голос звучал глухо, как если бы он говорил через силу. — Что плохого тебе сделал ребенок?

— А мое платье? — она расправила юбку, показывая нанесенный ущерб. — Оно не подлежит восстановлению. Между прочим, это илларский отис — самая дорогая ткань в мире. Я уже молчу о вышивке.

— Платье можно отстирать, — Лоредан бегло взглянул на черные пятна и отвернулся к окну. — Это просто сажа.

— Отстирать?

От возмущения у Аурики перехватило дыхание. Она не находила слов. Кто этот гелиос рядом с ней? Где ее любящий и заботливый супруг? Не может быть, чтобы Лоредан остался глух к ее страданиям.

— Аурика, — он посмотрел ей в глаза твердо и даже сурово. Она не привыкла к подобному взгляду. Он мог так смотреть на подчиненных, но на нее всегда глядел с нежностью. — Это лишь платье. Если оно, по-твоему, испорчено, я куплю тебе новое. Но впредь, будь добра, веди себя сдержано. У мальчика не было злого умысла. Он проголодался и надеялся найти у тебя помощи. А ты, не пожелав оказать ее, оттолкнула ребенка.

На глазах Аурики выступили слезы. Она смахнула их дрожащей рукой. Впервые Лоредан был строг с ней. Эту его сторону она прежде не знала. На секунду она усомнилась в правильности решения отправиться с ним в чужие края.

— Мое солнце, — Лоредан привлек ее к себе, — тебе многому предстоит научиться. Я прошу одного: не будь слишком требовательной к людям. Дай им шанс. Дай шанс мне доказать, что наша новая жизнь может быть не хуже прежней.

Руки Лоредана обвили ее талию, и она забыла о сожалениях. Как она могла усомниться в его любви? Его симпатии к низшим ни что иное, как жалость сильного к слабому. В конце концов, доброта Лоредана одна из причин, по которой она его полюбила.

Аурика великодушно простила мужу грубость, списав ее на расшатанные нервы.

Они миновали соседний с Калидумом город, не заезжая в него. Дормез катил мимо городских стен, когда Аурика услышала странный звук. Кто-то постукивал по крыше экипажа. Тук, тук-тук, тук, тук-тук-тук-тук.

Она выглянула в окно и обомлела. С неба лилась вода.

В Гелиополе были горные озера. Аурика часто любовалась их гладью. Иногда даже купалась. Но в целом была равнодушна к воде, как и все гелиосы. В их жизненных циклах она не играла особой роли.

Через распахнутые городские ворота, Аурика видела низших. Они смеялись, подставляя лица и ладони под капли. Совсем как гелиосы под солнечные лучи. И в этом сходстве ей мерещилось святотатство.

— Что это? — спросила она.

— Дождь. Вода падает с неба. Она орошает посевы, и на них растет зерно.

— Дождь, — повторила она незнакомое слово. — Это слезы Небесного отца? Отчего он плачет и почему его горю радуются низшие?

— Это первый дождь после нескольких лет засухи, — сказал Лоредан. — Не думаю, что Небесный отец опечален. Слезы, как и тепло, что он посылает на землю, его благодать. Дар всем живущим.

Она поверила мужу, но наотрез отказалась выходить из дормеза, пока дождь не закончится.

Остаток пути прошел без приключений. Аурика привыкала к смене дня и ночи. И хотя она жестоко страдала, стоило солнцу скрыться за горизонтом, страха больше не испытывала. Солнце всегда возвращалось. Надо только подождать.

Они въехали в столицу на рассвете — город только-только просыпался. Аурике понравилась архитектура Эльфантины. Хоть той и было далеко до вырубленного в горах цвета песчаника Гелиополя. Дома элефантийской знати с резными ставнями и статуями были грубы по сравнению с дворцами Гелиополя, но в них присутствовал свой шарм.

Но особенно Аурике понравилось название столицы низших — Эльфантина. Слово было из языка ее народа и в переводе на всеобщий означало «город фонтанов». Название не давало низшим забывать, кому они обязаны своим процветанием. Когда-то именно гелиосы заложили город на пересечение торговых путей.

Люди здесь одевались богаче, чем в других городах. И пахло от них лучше. Впервые с момента отъезда в сердце Аурики зародилась надежда, что она свыкнется с новым домом. И если не полюбит его, то, по крайней мере, не возненавидит.

Лоредан заранее позаботился о жилье. Они поселились в двухэтажном особняке, правая сторона которого выходила на одну из главных площадей, а левая — на бескрайний океан. Никогда еще Аурика не видела столько воды. Водная стихия пугала ее, и она предпочла комнату с видом на площадь.

На следующий же день после приезда Лоредан ушел по делам, и она осталась одна. Не было подруги, которая бы скрасила ее одиночество. Такой одинокой Аурика никогда себя не чувствовала.

Лоредан окружил ее роскошью. Она ни в чем не нуждалась. Лучшие портнихи и дорогие ткани были к ее услугам. Изысканные ковры, роскошная мебель, украшения из золота и драгоценных камней, покорные слуги. Все, что пожелает сердце, бросил Лоредан к ногам Аурики. Отчего же она была так несчастна?

В тот момент, когда дормез с солнечными пересек главные ворота столицы, в скромные северные ворота на лошадях въехали двое путников. Благодаря потрепанной одежде и осунувшимся от голода лицам они легко смешались с толпой простолюдинов.

— Дальше нам не по пути, — Элай натянул поводья, сворачивая в переулок.

Джеймс попрощаться не успел, как тот исчез из виду. Он был не самым приятным в общении типом, к тому же его компания сулила неприятности, но оказаться одному в столице было еще хуже.

Предоставленный самому себе Джеймс слонялся по городу без дела, привыкая к шуму, толкотне и пестрым краскам. Все здесь было чуждым. Джеймс впервые увидел фонтан — глубокая бетонная чаша, статуя девушки с кувшином, из которого в чашу лилась вода. Казалось, девушка вот-вот поднимет голову и подмигнет ему, так искусно она была сделана.

Люди носили изящные наряды, не то что в его родной деревне, где превыше всего ценилась теплота одежды, а уже после красота. От горожан приятно пахло. Особенно от женщин. Они источали аромат, словно клумбы близ фонтанов.

Деревья и те отличались — с широкими, мягкими листьями, пахнущими свежестью, если помять их в пальцах. В северном лесу росли только сосны-гиганты с корнями, уходящими глубоко под землю, и листьями-иголками, колючими, как жизнь на севере.

Но главное никто не кидал в Джеймса камнями и не выкрикивал оскорблений. И хотя люди по-прежнему его сторонились, он впервые не чувствовал себя отверженным. Джеймс будто попал в сказку. Но в отличие от сказки в реальности требовались деньги, а их не было. Поэтому он первым делом решил продать лошадь и поискать работу. Кузнец он отличный, прокормить себя сумеет.

На дверях первой же кузницы на его пути висело объявление. Читать Джеймс не умел и прошел бы мимо, не будь там рисунка — два лица, в одном из которых он опознал собственные черты. Искаженные, но вполне узнаваемые.

Гонимый страхом, он бросил лошадь и пошел прочь от кузницы, едва сдерживаясь от перехода на бег. Его разыскивают как преступника! Дела совсем плохи, ведь при побеге Элай убил трех стражей. Горло сдавило, как будто на нем опять затянули веревку.

Остаток дня Джеймс бродил по столице, шарахаясь от прохожих. Солнечный свет, который он так редко видел на родине и которому обрадовался поначалу, казался ему теперь досадной помехой. На свету все тайное становится явным. То ли дело ночь. Темнота надежно скрывает секреты и пороки.

Когда на город опустилась долгожданная ночь, перед Джеймсом возникла новая проблема. Где ночевать? Он набрел на глухой переулок, куда не выходило ни единого окна. Подходящее для ночевки место. Он устроился у стены, подтянул ноги к подбородку и попытался расслабиться на жесткой каменной мостовой.

Но только Джеймс задремал, как его разбудили голоса. Не помня себя от страха, он вскочил и выбежал из переулка.

До утра он скитался по спящей столице, опасаясь громких звуков. К рассвету так устал, что с трудом стоял на ногах. Впереди ждал наполненный паникой день, а за ним бессонная ночь и так по кругу.

Ужаснувшись перспективе, Джеймс остановился. Это не жизнь. Невозможно вечно прятаться. Усталость и голод его доконают. А раз его все равно ждет смерть, то какой смысл бегать?

У первого встречного он спросил дорогу к дому главы. Горожане называли его дворцом, а главу — первым магистром. Джеймс добрался туда ближе к полудню, сорвав по дороге одно из объявлений со своим изображением в качестве доказательства.

Дворец был огромен. Настоящая каменная глыба с башнями и балконами. Здесь могли поселиться все его односельчане, и еще осталось бы много места. Должно быть, люди внутри пользуются картой, чтобы не заблудиться во множестве комнат.

Стражи у ворот удивились приходу Джеймса. Еще больше их поразило желание сдаться на милость властей. После сравнения с рисунком ему заломили руки — как будто он оказывал сопротивление! — и повели во дворец.

Они миновали внутренний дворик с фонтаном и цветами в кадках. Джеймс, впервые встретивший цветы в столице, не уставал восхищаться их хрупкой красотой. Брызги фонтана попали на лицо, и он распахнул от удовольствия рот. До чего теплые капли! Пение птиц и журчание воды ласкало слух. В воздухе витал сладкий аромат. Волшебное место! Здесь, наверное, живут боги. Даже если сегодня ему суждено погибнуть, он ни о чем не жалеет. По крайней мере, перед смертью он побывал в прекрасном месте.

Увы, темница во дворце не отличалось от темницы в его деревне. Она была такой же темной, маленькой и вонючей. Разница лишь в том, что подвалы Эльфантины были забиты под завязку. Но как опасному преступнику Джеймсу выделили отдельную камеру. И то хорошо. Хватит с него одного знакомства в преступном мире.

Его накормили, и он, наконец, выспался. Жизнь в заточении была не так плоха. У него была крыша над головой и сносный обед. Но передышка длилась недолго. Через два дня за ним пришли. Он ожидал, что его выведут на площадь перед людьми, как это делалось в его деревне, где суд был делом публичным. Но вместо этого его привели в огромный зал — узкий и длинный как просека в лесу. Со сводчатым потолком, поддерживаемым колоннами. Зал был абсолютно пуст, ни одного предмета мебели, не считая кресла на возвышении высотой ему по грудь.

Джеймса подвели к возвышению. Пожелай он забраться наверх, пришлось бы карабкаться — лестница отсутствовала. На возвышение никого не было, и Джеймс развлекался изучением кресла. Низкое и широкое, оно было инкрустировано золотом и драгоценными камнями. Последние сверкали так, что слепило глаза. Поглощенный созерцанием, Джеймс не заметил, как дверь позади кресла открылась, и на помост вышел мужчина в распахнутом кафтане. Он выглядел усталым и неряшливым: вокруг глаз залегли темные круги, под ногтями скопилась грязь, борода была не чесана, волосы сальными прядями свисали на лицо. Этот с виду нечистоплотный человек по-хозяйски расселся в богато украшенном кресле. Поерзал, удобнее устраиваясь, так, словно делал это изо дня в день, и лишь потом взглянул на Джеймса.

— Как тебя зовут? — зычный голос мужчины прокатился по залу подобно снежной лавине.

— Мое имя Джеймс, я родом из деревни близ Норта, что на границе северного леса.

Один из солдат толкнул его в спину и велел присовокупить к сказанному почтительное «первый магистр». Джеймс исполнил приказ.

— Ты тот самый Джеймс, который убил трех моих людей и сбежал? — уточнил Валум.

— И да, и нет, первый магистр. Я никого не убивал. Со мной перевозили преступника. Смерть ваших людей его рук дело. Я же совершил побег, потому что был осужден несправедливо.

— Вот как, — магистр пригладил бороду. — Тебя обвинили в предательстве. Ты якобы передавал сведения снежным. Это правда?

— Нет, — Джеймс тряхнул головой. — Моя вина в том, что когда-то давно над моей матерью надругался снежный, и на свет появился я. Люди в деревне ненавидят меня.

Валум кивнул и погрузился в раздумья. Когда он заговорил вновь, его интересовало вовсе не преступление Джеймса, а его происхождение.

— Дети, рожденные от союза со снежными, большая редкость. Северяне — вот ведь дикий народ — убивают их в младенчестве, не думая о том, сколько пользы они могут принести. Правду ли говорят, что полукровки наследуют способности снежных?

— Правда, — признался Джеймс и коснулся волос. Он потихоньку привыкал ходить с непокрытой головой.

— Расскажи мне о них, — Валум подался вперед, вперив взор в Джеймса. — Что ты умеешь?

— Я хорошо вижу в темноте. Лучше, чем любой человек. Еще я стоек к морозам. В общем, ничего особенного.

— Говоришь, ничего особенного. А как насчет стального льда? Ты в состоянии его обработать?

— Да, — кивнул Джеймс.

— Забавная штука судьба, — Валум откинулся на спинку кресла. — Я послал своего человека в деревню на границе северного леса, так как мне донесли, что там живет полукровка, способный ковать мечи из стального льда. Но напали снежные, после чего полукровку едва не повесили. Мой человек спас его и отправил в столицу, возможно, выбрав не самый удачный способ доставки. Полукровка сбежал, и я решил, что потерял его навсегда. Но вот ты стоишь передо мной. Солдаты говорят, ты пришел сам. Что это если не судьба, Джеймс из безымянной деревни близ северного леса?

Джеймс часто моргал, переваривая услышанное. Насколько спокойнее и приятнее было бы его путешествие, знай он, зачем его везут в столицу.

— Я готов служить вам, первый магистр. Только прикажите.

— И прикажу. Ты займешься стальным льдом.

— Его еще надо добыть, а это самое сложное.

— Ты в столице мира, — Валум повел рукой. — Видишь зал? Это центр вселенной. Все, что есть в мире, есть или вскоре будет у меня. Включая стальной лед.

— Хотите, чтобы я выковал для вас меч? — догадался Джеймс.

— Я хочу, чтобы ты выковал сотни мечей для моей армии. Грядет война. Я не столь наивен, как другие магистры. Переговоры переговорами, а к войне необходимо подготовиться. Так что скажешь? Я дарую тебе прощение в обмен на услуги кузнеца. Согласен? Учти, выбора у тебя особого нет. Если откажешь, тебя казнят.

Губы Валума скривились в усмешке. Ни секунды Джеймс не сомневался, что первый магистр выполнит угрозу. Человеческая жизнь значила для него не больше, чем горста снега — сжал в ладони, и нет ее, растаяла. И все-таки Джеймс согласился не из страха, хотя он тоже сыграл свою роль. Ему понравилась столица, здешние нравы и люди. Он едва соприкоснулся с ними, но уже мечтал стать частью Эльфантины.

Получив согласие, Валум довольно потер руки:

— Славно. С тебя снимут все обвинения. Ты поступишь на службу в мой личный гарнизон. Тебе выдадут форму, жить будешь в казарме с другими солдатами, и тебе будут платить жалование. Тем, кто мне верен, нечего бояться. Я забочусь о них, как о собственных детях.

Поначалу Джеймс недоверчиво отнесся к словам первого магистра, но вскоре лично убедился в их правдивости. Казармы располагались в здании, которое и размером, и убранством превосходило дом главы в его деревне. Кормили солдат, как господ. Каждый четверг топили бани. Жалование давали раз в неделю. Но так как за еду и ночлег не было нужды платить, Джеймс откладывал деньги, не зная на что их потратить.

В его обязанности входило заступать в дозор два раза в неделю, маршировать строем с другими солдатами в те редкие дни, когда скучающие командиры развлекались муштрой. Ничего сложного. Никогда еще он не жил так роскошно, как теперь.

Жизнь вошла в привычное русло. Джеймс привык к столице и полюбил ее. Одно не давало ему покоя: первый магистр забыл о нем. Словно не было разговора о стальном льде и мечах. Тревожное затишье.

Он стоял в дозоре у северных ворот — самое скучное место. С севера ехали в основном обозы, груженные мехом. Целый день только и делаешь, что проверяешь повозки. Под вечер от смрада мертвой плоти забивало нос. То ли дело южные ворота, через которые ввозили зерно, пахнущее луговыми травами.

Но сегодня дежурство закончилось раньше обычного. Его пожелал видеть первый магистр.

Джеймс боролся с волнением весь путь до дворца. Он услышал много рассказов о первом магистре. Люди говорили о его непревзойденном уме, о его дальновидности, о том, как толково он управляет столицей. Они называли его Валум Здравомыслящий. Но когда они думали, что их не подслушивают, шептались о его жестокости, о безжалостности к неугодным, о взрывном характере. И от этого человека зависела жизнь Джеймса. Он не знал, чего ожидать от встречи. С одинаковой вероятностью его могли облагодетельствовать или уничтожить.

Путь Джеймса окончился во внутреннем дворике. Провожатый оставил его у фонтана и велел ждать. Время шло, а первый магистр все не являлся. Джеймс, подставив ладонь под водные брызги, наслаждался прохладой. В столице всегда тепло. Местные носят одежду из легкой ткани, но солдатская форма груба. Джеймсу не хватало свежести северного леса, где легкое дуновение ветра пробирает до костей.

Вода из фонтана совсем не походила на колючий снег. Даже не верилось, что они по сути одно и то же. Вода мягко скользила по ладони, обволакивала ее, даря приятную свежесть. Джеймс увлекся игрой света в каплях и пропустил, как во двор вышел Валум. Первый магистр умел подкрадываться.

— Люблю вид бегущей воды, — сказал он.

Джеймс, вздрогнув, обернулся и тут же встал по стойке смирно, как подобает стоять солдату в присутствии командира.

— Есть ли в мире что-то более переменчивое и вместе с тем более постоянное, чем водная стихия? — Валум поймал на лету несколько брызг. — Вода — источник жизни. Северянам этого не понять, но на юге, где каждая капля на счету, за фляжку чистой воды могут убить.

— Вы родом с юга? — догадался Джеймс.

— Верно. Мое детство прошло под палящим южным солнцем. Моя кожа покрыта рубцами от ожогов, но порой я скучаю по тем временам. И в жестокости есть очарование.

Джеймс не был уверен, что они все еще говорят о солнце.

— Довольно философии, — улыбка смягчила черты первого магистра. — Тем более что философ из меня никудышный. Сегодня отличный день. Ветер с севера принес немного прохлады. Прогуляемся.

Приглашение первого магистра не отклоняют, и Джеймс поблагодарил за оказанную честь. Он предполагал, они выедут из дворца в экипаже и в сопровождении охраны, но Валум и тут его поразил — на пешую прогулку они отправились вдвоем.

— Я люблю вот так запросто гулять среди горожан, — поделился Валум, когда они удалились от дворца.

— Вы не боитесь, что на вас нападут?

— Но ведь я не один. Разве ты не солдат?

Джеймс покраснел:

— Честно говоря, я плохо владею мечом. Вот если бы мне выдали лук и стрелы.

— Хочешь сказать, в случае опасности ты не защитишь меня? — Валум не выглядел удивленным. — Я это подозревал. Народ на севере дикий. Многие даже грамоте не обучены.

Джеймс сделал вид, что его заинтересовали фрукты, которые предлагал торговец.

— Ты тоже не умеешь читать, — раскусил его первый магистр. — Я прослежу, чтобы тебя освободили от муштры. Взамен будешь учиться чтению и письму.

— Чем я заслужил эту милость?

— Ты мне нравишься, — ответил Валум. — У меня на тебя планы. Я не забыл о нашем первом разговоре. На самом деле, я отправил отряд за стальным льдом. Едва его привезут, ты приступишь к работе. А до тех пор, я хочу быть уверен, что у тебя есть все, чего ты пожелаешь. Я щедр с теми, кто мне служит.

«И безжалостен с теми, кто идет против вас», — закончил фразу Джеймс про себя. Но ему-то нечего бояться. В его планы не входит предавать первого магистра. Зачем ему это? Ведь тот добр к нему.

Валум привел его в глухой переулок. Не считая двери неприметного с виду особняка, здесь ничего не было.

— Где мы? — Джеймс оглянулся.

— Приглашаю тебя в гости. Это мой второй дом. Хотя мне порой хочется, чтобы он был первым и единственным.

Магистр постучал, открыла служанка. Она впустила их без слов и тот час скрылась.

Все ставни в доме были распахнуты настежь, отчего солнечные лучи пронизывали каждый сантиметр комнат. В их свете отчетливо виднелся танец пылинок. В воздухе витал запах терпкого знойного утра — немного цветочного аромата, нотка пота, уставших от работы слуг, и капля горькой смолы, источаемой деревянной мебелью.

В гостиной ждал накрытый стол. Их визит не был неожиданностью. В центре стола на блюде лежали яблоки, чей красный цвет напомнил Джеймсу огонь в кузнице. Валума яблоки не привлекли, он взял пустую тарелку, наполнил ее жареным мясом и занял место по главе стола, жестом пригласив гостя сесть по правую руку от него.

Джеймс отказался от угощения. В доме было слишком жарко, чтобы думать о еде. Занавеси из газовой ткани покачивались от ветра, но его дуновения не достигали стола. Лоб Джеймса покрылся испариной, и он все чаще вытирал его рукавом.

Его быстро разморило от зноя и духоты. Он вполуха слушал рассуждения Валума о том, как нелегко в наше время вести государственные дела. Погруженный монологом первого магистра в дрему, он пропустил момент, когда в комнате появился третий. Шорох ткани привел Джеймса в чувства. Он вскочил на ноги, приветствуя новое лицо.

В дверях гостиной стояла женщина. Джеймс привык к грубой внешности деревенских девушек, к их дородным телам, жестким черным волосам и обветренной на морозе коже. Слабые, тонкокостные женщины не выживали в условиях севера. Те девушки-служанки, которые входили в круг его общения в столице, мало отличались от северянок. Они много и тяжело работали изо дня в день, и труд оставил на них отпечаток. Но та, что стояла перед ним сейчас, не держала в руках ничего тяжелее шелкового платка. Она была немолода, но это не мешало ей быть прекраснее всех женщин, которых Джеймс когда-либо видел. Волосы цвета ростков пшеницы обрамляли овальное лицо. Глаза сияли подобно двум солнцам, а кожа имела легкий тыквенный оттенок то ли от загара, то ли сама по себе.

— Виорика, — первый магистр протянул руку к женщине, — подойди.

Ступая легко, точно ноги не касались пола, она приблизилась к Валуму и вложила ладонь, затянутую в перчатку без пальцев, в его руку. Держалась она с достоинством истиной леди. Наверное, была знатных кровей.

— Познакомься, Джеймс, с моей неофициальной женой. Многие интересуются, почему я все никак не женюсь. Столице нужен наследник. Иногда я всерьез задумываюсь над этим, но лишь до тех пор, пока не прихожу сюда. Стоит посмотреть в ее глаза и сомнения исчезают сами собой.

Женщина улыбнулась. Она устроилась на подлокотнике кресла Валума и просидела там всю трапезу.

— Вы ничего не ели, госпожа. Должно быть, мы вас утомили, — сказал Джеймс, когда Валум отошел ополоснуть руки от жирного мяса.

— Эта пища не по мне, — покачала она головой.

— Неужели, Джеймс, ты никогда не слышал про гелиосов? — спросил, услышав их разговор, Валум.

— Это те, кто живет на юге. Но я с севера и слабо представляю, какие они из себя.

— Тогда смотри внимательно, потому что я — гелиоска.

Джеймс слышал рассказы о жителях юга. Об их силе, красоте, уме. В рассказах также упоминалось, что гелиосы амбициозны и властны. Пятьсот лет люди жили под их гнетом, пока, наконец, не сбросили иго. Правда находились те, кто осмеливался говорить, что под властью гелиосов жизнь была лучше. Но кто их слушал?

И вот он лицом к лицу стоял с гелиоской, но враждебности от нее не чувствовал. Возможно, дело в конкретной женщине. Она не походила на завоевателя. Слишком утонченная натура. Наверняка даже слугами управляет просьбами, а не приказами.

— Он мне не верит, — Виорика рассмеялась приятным грудным смехом.

— Не суди его строго, дорогая, — сказал Валум. — Он так мало знает.

Они покинули дом Виорики ближе к закату. Все это время Джеймс провел с Валумом и его дамой. Мужчины сидели в тени, а Виорика грелась на солнце, подставив лицо его лучам. Джеймс выразил опасение, что она обгорит. Ее кожа казалась такой нежной. Солнечные лучи могли нанести ей непоправимый вред. В ответ на его замечание женщина рассмеялась во второй раз. «Гелиосы способны войти в открытый огонь и не погибнуть», — пояснил Валум. — «Как ты нечувствителен к холоду, так они не чувствительны к жару, а их глаза к яркому свету».

На обратном пути во дворец Валум предупредил, чтобы Джеймс ни с кем не обсуждал увиденное. Конечно, личную жизнь такого влиятельного человека, как первый магистр, не скроешь. По столице давно ходили слухи, что магистр навещает гелиоску и что их связывает нечто большее, чем просто дружба или деловые отношения. Но догадки ни к чему лишний раз подтверждать. Пока они остаются слухами, они невинны. Но стоит им превратиться в истину, как не оберешься проблем.

— Гелиосы совсем недавно были нашими врагами, — сказал Валум. — С момента подписания мирного договора мы принимает их на своей земле. Мы торгуем с ними, ведем переговоры, поддерживаем подобие дружеских отношений, но мы никогда не забываем о столетиях рабства. Браки между людьми и гелиосами запрещены. И их законами, и нашими. И мы, и они тщательно бережем чистоту крови.

— Я мало знаю о гелиосах, — ответил Джеймс. — В детстве мне внушали, что они ненавидят нас не меньше снежных.

— В этом есть доля истины. С той лишь разницей, что морейцы, прежде всего, воины, мы для них добыча. А гелиосы прирожденные господа. Мы для них слуги.

— Но вы нашли общий язык с леди Виорикой.

— Не все люди и не все гелиосы одинаковы, — сказал Валум. — Существуют исключения. Но они лишь подтверждают правила. Люди, зажатые с одной стороны Гелиополем, с другой Мораной — обязаны держаться вместе. Но даже в этом случае выжить будет непросто. Надвигается война. В такое неспокойное время вопрос на чьей ты стороне особенно важен. Морейцы решили, раз пало иго гелиосов, пришла их пора править людьми. Нельзя этого допустить. Но едва мы вступим в войну с севером, юг нападет с другой стороны. Он давно мечтает вернуть былое господство. И что остается нам? Правильно, — кивнул Валум так, словно Джеймс озвучил его мысли, — хитрость. С ее помощью необходимо удержать одну из сторон от вступления в войну. С одним противником мы худо-бедно справимся, но с двумя мы обречены на поражение.

Джеймс простился с первым магистром у дверей дворца. Возвращаться на пост было поздно, его смена закончилась, и он отправился в казарму. По дороге он думал о словах Валума. Неужто будет война? Снежные с давних пор разоряли его родину, но никогда не продвигались дальше северных границ. Лучше бы Валум ошибался. Но кто он такой, чтобы сомневаться в словах первого магистра?

Жизнь Элая в столице складывалась не так удачно, как жизнь Джеймса, только ему и в голову не приходило сдаться. Хотя листовки с его изображением ощутимо портили жизнь. Но Элай привык к опасности. Скрывая лицо, он носил куртку с капюшоном, как когда-то Джеймс. А зарабатывал на кусок хлеба и кружку эля вор по-прежнему с легкостью. Прижмет, бывало, вечером в подворотне зазевавшегося горожанина. И едва острие кинжала упрется обывателю под ребра, как все его богатства перетекали к Элаю в карманы. Деньги он спускал в кабаке «Белый волк», и на следующий день снова выходил на охоту подобно хищнику давшему название заведению.

Нынче он отправился за добычей раньше обычного. Солнце только перевалило через зенит, а Элай уже сновал в гуще толпы, а все потому, что сегодня был ярмарочный день. В праздник, если у тебя не деревянные пальцы, можно разжиться деньжатами, не прибегая к насилию, просто порывшись в чужих карманах.

На торговой площади было не протолкнуться. Гул толпы, выкрики торговцев, рекламирующих товар, хохот скоморохов и над всем этим шумом — звон монет, которые так и просятся в руки.

Элай прошелся от одного конца площади до другого, собрав по пути немалый улов. Ремень отяжелел под весом кошелей. Пора было сворачиваться — число солдат, патрулирующих площадь, росло. Если его узнают, то немедленно схватят. Такого риска не стоит даже богатый навар.

Элай повернул к кабаку. В это время суток там пусто, можно отсидеться. Награбленного хватит на несколько дней. Предчувствуя отличный вечер, он натянул капюшон на глаза, опустил голову к земле и успешно миновал солдат, высматривающих карманников.

Выход с круглой как диск солнца площади, обнесенной домами, представлял собой узкий просвет между зданиями. Людской поток здесь делился на два направления. Элай вклинился в число тех, кто покидал площадь, пресытившись ярмаркой. Он почти добрался до просвета, когда впереди идущие встали, точно напоролись на невидимую стену. Он приподнялся на носки и вытянул шею, разглядывая, в чем там дело. На выходе поставили солдат, и те проверяют уходящих с ярмарки? Первым желанием было повернуть назад, подальше от кордона. Но причина задержки крылась в другом. Люди расступились, пропуская важных господ. Ограбить богатого купца или, если повезет, чиновника — дело чести.

Работая локтями, Элай проложил себе путь в первый ряд. План был прост: притвориться, что споткнулся, и упасть на богача. Пары секунд хватит, чтобы обшарить карманы.

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, разминая пальцы. От их ловкости зависело выгорит ли дело. Вот показался лучник — богача сопровождал эскорт. Элай пропустил его и приготовился к трюку, но ноги будто приросли к земле. Он так и не двинулся с места.

Вместо престарелого купца с большим животом и одышкой шла девушка. С миловидного лица еще не стерся отпечаток наивного детства. Волосы походили на солнечные лучи; кожа, словно расплавленное золото; губы — лепестки геллы. Шагала она легко и непринужденно, при этом каждое ее движение было исполнено достоинства.

Кто-то толкнул Элая в спину, и его недавний план неожиданно осуществился — потеряв равновесие, он упал под ноги девушке. Встав на колени, взглянул на нее снизу вверх, и его точно обдало ледяной водой, так что волоски на руках встали дыбом. Каким презрением был наполнен взгляд янтарных глаз! Точно он куча навоза, в которую она чудом не вступила.

В следующий миг Элая оттащили с дороги и ударили под дых с такой силой, что он забыл, как дышать. Единственное, что мог — смотреть на красавицу, силясь понять, как в одном существе сочетаются мягкость невинности и холод высокомерия.

Лучник занес кулак для второго удара. Целился в челюсть, но Элай потерял способность постоять за себя. И это при том, что в уличной драке ему не было равных.

— Довольно!

Кулак замер в паре сантиметров от скулы. Только теперь Элай заметил, что девушка была не одна. Помимо лучников ее сопровождал мужчина одетый столь же богато, как она. А еще у него были такие же светлые волосы и кожа с золотым отливом. Его рука по-хозяйски легка на талию девушки, и Элай впервые с момента удара почувствовал себя готовым к бою.

— Оставьте его. Он не сделал дурного, — велел мужчина, увлекая спутницу на площадь.

Толпа сомкнулась за их спинами. Девушка и мужчина пропали из поля зрения. Элай поднялся и, уперев руки в колени, восстанавливал сбившееся после падения дыхание.

— Ну, ты даешь, — услышал он знакомый голос. — О чем ты думал? Твоя рожа висит на каждом углу. Тебя запросто могли узнать.

Перед ним стоял Дарг — известный в столице вор-карманник. Небось, тоже пришел поживиться на ярмарке.

— Все вышло случайно, — прохрипел Элай. Грудная клетка ныла. До чего крепкий кулак у треклятого лучника!

— Потерял бдительность, при виде симпатичной мордашки, — загоготал Дарг. — Да у тебя, по ходу, давно бабы не было.

— Кто она такая? — Элай поискал в людском потоке золотоволосую голову. Но девушка была невысокого роста и давно затерялась в толпе.

— Жена влиятельного господина из Гелиополя.

— Солнечная?

— Не говори, что не заметил цвета ее кожи и волос.

— То-то она показалась мне странной, — пробормотал Элай. — Кто с ней был? Муж?

— Он самый, — кивнул Дарг. — Лоредан Справедливый из рода «Первого луча зари». Важный вельможа в родных краях.

— Откуда ты столько знаешь о солнечных?

— Я любопытный. Успех моей работы зависит от информации.

— Тоже скажешь, — усмехнулся Элай. Он уже полностью оправился от удара и выкинул из головы образ дочери солнца. — Твоя работа шарить по карманам.

— Нелишне знать, в чей карман лезешь.

Вдвоем они вернулись в кабак, где за кружкой эля обсудили отличия карманника от грабителя. Дарг считал свою работу искусством, а себя художником. «Мои пальцы», — говорил он, — «мое вдохновение, а карманы зевак — инструмент, на котором я играю». Элай ухмылялся, слушая его. Он считал старый добрый грабеж пусть грубым, зато надежным способом отъема денег.

— А если жертва закричит? — спросил Дарг, картавя от выпитого.

— Пырну ее кинжалом. Я слов на ветер не бросаю: сказал убью, значит убью.

— Фи, — скривился Дарг. — Грязная работа. Я обхожусь без крови.

— Потому что ты неженка.

— Просто я ценю чужую жизнь, — серьезно заявил Дарг. — А для тебя она ничего не значит.

— Мою жизнь ни во что не ставили, когда мальчишкой выбросили на улицу после смерти матери. С какой стати мне кого-то там ценить?

— Нельзя винить весь мир в своих бедах, — пробормотал карманник. — Так недолго остаться одному.

— Я и так один. И знаешь, мне нравится одиночество, — сказал Элай и вдруг вспомнил глаза цвета янтаря.

Сомкнув челюсти, он прогнал непрошеный образ. Гордячка, как та солнечная, никогда не посмотрит в сторону оборванца. Тут и думать не о чем.

Мимо столика прошла помощница хозяина кабака. Девушку звали Мэри, впрочем, Элай не был уверен. Да и какое ему дело до ее имени? Он обхватил ее за талию и усадил себе на колени. Она смущенно хихикала, но не вырывалась. У нее было милое личико и пышная грудь. Что еще нужно для счастья одинокому вору? Но целуя липкие губы простушки, он не мог отделаться от воспоминаний о пурпурных губах солнечной. Какой сладкий у них, должно быть, вкус.

Разговор с товарищем, объятия женщины, выпивка, льющаяся рекой вернули Элаю хорошее настроение. Он был весел и расслаблен, когда двери кабака открылись, и вошел мужчина в плаще из дубленой кожи. Он оглядел собравшихся, щурясь от света факелов, а затем шагнул к столу, за которым сидели Элай и Дарг.

Положив руку на плечо Дарга, мужчина сказал:

— Дозволь поговорить с твоим другом наедине.

Дарг вопросительно взглянул на Элая и, получив утвердительный кивок, встал из-за стола. Мужчина занял его место. Молчали до тех пор, пока ему не принесли кружку эля, и он не осушил ее одним глотком.

— Чем обязан, Морт?

— Разве старые друзья не могут выпить вместе просто так? — хлопнув кружкой по столу, ответил Морт.

На его бледном лице выделялись глаза. Их взгляд не задерживался на одном объекте дольше нескольких секунд, отчего казалось, будто он то ли кого-то боится, то ли чего-то не договаривает. Элай знал: и первое, и второе верно. Морт в преступном мире столицы личность известная. Сам он в жизни не держал оружия в руках, даже кармана ничьего не обокрал. В этом смысле он был чист, как слеза девственницы. Морт подыскивал таким, как Элай, работенку, и получал процент, если дело выгорало. Элай ненавидел приживал, поэтому его отношения с Мортом нельзя было назвать дружескими, о чем он напомнил собеседнику.

— Ладно тебе, — Морт примирительно поднял руки вверх, — кто старое помянет…

— Не ты ли сдал меня в прошлый раз, — перебил Элай, перегибаясь через стол. — Из-за тебя меня поймали и чуть не повесили. Назови хоть одну причину, которая помешает мне всадить тебе кинжал промеж ребер прямо сейчас?

— Причина проста, — Морт не выглядел испуганным, общаясь с уголовниками, он привык к угрозам. — Убить ты меня всегда успеешь. Но если сперва выслушаешь, то неплохо заработаешь.

— Я больше не связываюсь с такими, как ты, — отмахнулся Элай, снова усаживаясь на лавку. — В прошлый раз это дорого мне обошлось. И я, кстати, не заработал ни единой монеты.

— Сейчас все по-другому. Дело верное, и награда стоящая. Сделаешь все, как надо, и сможешь пару лет не выходить на охоту.

— Почему я все еще слушаю тебя? — спросил Элай у себя самого.

— Потому что тебе нравится то, что я говорю. Подумай, я даю тебе шанс не работать несколько лет. А распорядишься деньгами с умом, вовсе завяжешь.

Предложение Морта звучало соблазнительно. Элай не был одним из тех головорезов, которые мечтают завязать и встать на путь исправления. Нет, ему нравилась такая жизнь. Но он осознавал, что рано или поздно его поймают. Рано или поздно всех ловят. Таков удел тех, кто нарушает закон. А умирать Элай не желал.

И все же он покачала головой:

— Обратись со своим предложением к другому. К кому-нибудь поглупее. Мое изображение и так висит на каждом углу. Хватит с меня неприятностей.

— А если я помогу тебе с листовками? Тот, кто меня нанял, обладает достаточной властью, чтобы убрать объявления с твоим лицом с улиц города.

— Тогда я отвечу, что твой заказчик, должно быть, живет во дворце.

Элай ожидал, что Морт возразит, но он лишь многозначительно хмыкнул.

— С меня снимут обвинения? — Элай снова подался вперед, но на этот раз, чтобы расслышать ответ в пьяном угаре кабака.

— Все до единого. Ты будешь чист, как в день, когда появился на свет. Прибавь сюда деньги, которые получишь за работу. Ты сможешь начать жизнь сначала в любой точке мира.

Элай откинулся назад и пригладил волосы, приводя мысли в порядок. Дело опасное, если за него щедро платят. Но он бывал в сотнях передряг и всегда выбирался невредимым.

Надоело бояться каждой тени, свобода стоит риска, и он сказал:

— Что за работа?

— Убийство, — не дрогнувшим голосом сообщил Морт.

Элай подозревал нечто подобное.

— Кто-то знатный? — спросил он. За работягу вряд ли щедро заплатят.

— Да, большая шишка. И подобраться не просто. Нужны помощники. Объект всегда ходит с охраной.

— Это уже моя забота. Только чур платить каждому отдельно. Найм людей не должен сказаться на моем вознаграждении.

— Само собой, — Морт улыбнулся. — Наконец-то, мы заговорили как деловые люди.

Следующие полчаса Морт рассказывал Элаю о человеке, которого ему предстояло убить. О том, где он жил, куда ходил, что делал. Подготовился он знатно. Морт знал каждый шаг жертвы.

— Запомни, — шепнул он Элаю напоследок, — у него метка на одежде. На груди вышито выходящее из-за горизонта солнце.

— Выходящее из-за горизонта солнце, — повторил Элай. — Что может быть проще. Считай, он уже мертв.

Элай тщательно подготовился к делу. Осечки быть не должно. Впервые он убил в девять лет. У матери было много мужчин и все редкостные негодяи. Но один особенно отличился. Большой любитель выпить. Спиртное будило в нем ярость, и он срывал ее на матери Элая. Однажды Элай не выдержал. Защищая маму, он толкнул драчуна, тот упал, ударился затылком об угол стола и умер. Дождался ли Элай благодарности? Нет, нет, и еще раз нет. Мама не сдала его властям, выдав смерть сожителя за несчастный случай, но наедине звала его убийцей. В наказание она на месяц посадила его на хлеб и воду. Целых тридцать дней Элай слушал свой урчащий от голода желудок, а под конец пребывал в пограничном состоянии между явью и бредом. Тогда он поклялся себе, что никогда и никого не будет спасать. Ни один человек не стоит жертв с его стороны. Даже мать.

Элая сопровождали трое наемников. Он нашел их в том же кабаке. За скромную плату они согласились разобраться с охранниками. Но честь отправить жертву в мрачный шатер Вела принадлежала Элаю. Накануне он заботливо наточил кинжал. Любому другому оружию он предпочитал холодное лезвие. Ему нравилось, как сталь входит в тело, точно горячий металл в масло. Чувство власти над чужой жизнью возбуждало сильнее, чем поцелуй красавицы.

Они крались в сумерках, никем незамеченные. Жертва по сведениям Морта раз в неделю наведывалась в дом на торговой улице. По вечерам, когда торг подходил к концу, улица вымирала, а все потому, что здесь часто бродили люди подобные Элаю, ища, чем поживиться. В таком неблагополучном месте может случиться что угодно. Здесь часто грабили и убивали. Потому-то Элай и выбрал торговую улицу местом для нападения. Все решат, что богатого господина ограбили. Никто не заподозрит заказное убийство.

Они заняли позиции напротив дома, из которого выйдет объект. По плану первыми в бой ринутся подручные. Они отвлекут охрану, и тогда появится Элай. Один меткий удар и дело сделано. Ночь — лучшая помощница в преступном ремесле — скроет своим покровом их отступление.

Ожидание длилось около часа. Все это время Элай не сводил глаз с дверей особняка. Он — охотничий пес перед лисьей норой.

Скрипнули дверные петли. Полоска света упала на мостовую. Приглушенный разговор долетал до Элая и его спутников обрывками ничего не значащих фраз — хозяин особняка и гость прощались.

Первыми из дома вышли охранники — два здоровых типа. Прищурив глаза, они осмотрели улицу, но, само собой, ничего не заметили. Элай и его спутники умело замаскировались. В черной одежде с капюшонами на головах они стали частью ночной тьмы.

Наконец, на улице показался объект. Его выдало мелькнувшее в свете факела изображение солнца на куртке. Элай покрепче перехватил рукоять кинжала, но не отдал приказа нападать. Пусть жертва отойдет от особняка, чтобы ему не пришли на помощь.

Преследуя объект, они свернули в проулок за торговой улицей. Стены домов здесь сходили почти вплотную. Двое еще пройдут, а вот третьему места не хватит. Элай прибавил шаг. Сапоги застучали по мостовой, скрываться дальше не имело смысла. Он махнул рукой — пора.

Бесшумно, словно тени, они полетели вперед. Через миг лязг оружия разорвал тишину. Охранники заслонили господина, но и он был не из робкого десятка. Только охранников было всего двое и с мечами они управлялись плохо.

С одним покончили мгновенно. Оставшегося в живых и его господина оттеснили к стене. Элай скользнул мимо охранника, сражающегося за жизнь. От цели отделяло расстояние в пол руки. Он занес кинжал для удара и напоследок взглянул жертве в лицо.

Узнавание было мгновенным. Перед ним стоял знатный вельможа — солнечный, тот самый, кто сопровождал девушку с золотыми волосами. На миг Элай забыл, зачем он здесь. Но момент слабости быстро прошел, и он нанес удар, ощутив, как лезвие входит в податливую плоть.

На следующий день после прогулки с первым магистром Джеймсу сообщили о повышении. Валум пожелал видеть его своим личным охранником. Их число строго ограничивалось — всего двенадцать. Вакантное место появлялось не так часто. Для Джеймса его освободили, что вызвало недовольство сослуживцев. Солдаты годами доказывали свою преданность, прежде чем первый магистр их замечал, и вдруг деревенщину после месяца службы повышают до личного охранника.

Поговаривали, Джеймс внебрачный сын первого магистра. А белые волосы списывали на мать-снежную. Мол, тот, кто якшается с солнечной, и снежной не побрезгует. Вот так в довесок к доверию Валума, повышению оклада и престижной должности Джеймс нажил врагов. Расстроился ли он? Не капли. Ему не привыкать быть объектом ненависти и презрения.

Новая должность отнимала все его время. Личная охрана была подле первого магистра неотлучно. Дежурили посменно: сутки — первая смена из шести человек, сутки — вторая из другой шестерки.

Все двенадцать солдат считались приближенными Валума, но только Джеймса он брал в прогулки до своего второго дома. Джеймс гордился оказанной ему честью. А уж как гордилась бы им мама. При мыслях о ней на глаза наворачивались слезы, и он жмурился, чтобы не заплакать.

— Советники давят на меня по поводу женитьбы, — признался однажды Валум на обратном пути во дворец. — Им не дает покоя мое наследство.

— Пусть госпожа Виорика родит вам сына.

— Полукровку? Чтобы его жизнь была полна мрака, как твоя. Если на межрасовые отношения еще смотрят сквозь пальцы, то детей от подобных союзов ждет лишь горе и страдания. Их появление на свет противоречит природе.

— Но у вас есть власть, — возразил Джеймс.

— И что с того? Нельзя заставить людей любить кого-то против воли. Их можно запугать, и они будут притворяться, но едва угроза исчезнет, покажут истинные чувства.

— Вы боитесь, что после вашей смерти, ребенка убьют, — догадался Джеймс.

— Именно так с ним и поступят, — кивнул первый магистр. — Я знаю свой народ. Он не склонен к сантиментам.

Личные покои Валума во дворце поразили Джеймса. Первый магистр — самый влиятельный человек в столице, а может и в мире, жил, как простолюдин. Вместительная комната служила ему одновременно и кабинетом, и спальней. Среди голых каменных стен гулял сквозняк. Деревянная мебель не имела украшений. Перина на кровати была сродни солдатской. Джеймс в казарме спал на похожем матрасе, только его кровать была уже.

Здесь первый магистр проводил большую часть суток: спал, ел, занимался делами столицы — разбирал бумаги, читал и писал многочисленные письма, строил планы. Джеймс дежурил внутри покоев Валума. В его обязанности входило стоять около двери. Скучнее занятие не придумать.

Очередное дежурство подошло к концу. Джеймса как раз должны были сменить, когда Валум оторвался от бумаг и жестом подозвал его к себе.

— У меня сегодня важная встреча. Составишь компанию?

Джеймс кивнул. Просьбам первого магистра не отказывают. Отдохнет позже.

Встреча проходила в одном из внутренних дворов резиденции магистра. Но если двор с фонтаном нравился Джеймсу, он с удовольствием проводил там редкие минуты досуга, то этот ему не приглянулся. Огороженный с четырех сторон высокими крепостными стенами он походил на пересохший колодец. Вместо зеленой травы под ногами скрипела галька.

Двор этот был самым отдаленным от главного входа. Сюда редко заходили. Не в последнюю очередь потому, что полюбоваться здесь было нечем. За исключением клочка неба над головой, на котором сейчас мерцали звезды — единственный источник света.

Их уже ждали — фигура, завернутая в плащ. Лицо пряталось за поднятым воротником. Джеймс на всякий случай проверил, легко ли вынимается меч из ножен. Недавно он начал брать уроки владения холодным оружием. Пока он не мог похвастаться мастерством, но в случае опасности был готов биться за жизнь магистра насмерть.

— Подожди здесь.

Валум приказал остаться около арки, а сам шагнул под открытое небо. Непростительная беспечность. При нападении Джеймс не успеет прийти на помощь, но ослушаться он не посмел.

Первый магистр приблизился к человеку в плаще. Они о чем-то оживленно шептались, Джеймс не разобрал слова, да особо и не стремился. Правда, благодаря зрению полукровки он немного разглядел мужчину. Особенно ему запомнились бегающие глаза. Незнакомец точно обшаривал взглядом двор.

Джеймс с облегчением вздохнул, когда магистр вернулся к нему живым и невредимым.

— Наши дела идут из вон рук плохо, — покачал головой Валум. — Ни на кого нельзя положиться.

— Положитесь на меня. Если нужно что-то, скажите. Я все для вас сделаю, — он шел позади первого магистра, соблюдая почтительную дистанцию.

— Это тот редкий случай, когда любая помощь только помешает делу. Хотя кое-что ты можешь.

Валум резко остановился, и Джеймс, не смотря на расстояние, чуть не налетел на него.

— Есть у меня гостья, — первый магистр скривился, точно у него разболелся зуб. — Отталкивающая особа. Откровенно говоря, от нее одни неприятности. Буквально вчера она убила охранника.

— Воинственная дама, — улыбнулся Джеймс, гадая, с какой стати гостье магистра кого-то убивать.

— Не то слово, — рассмеялся Валум. — Настоящий огонь. Даром, что выглядит как ледышка. За ней нужно присмотреть. Я могу послать солдат, но они грубы. Понимаешь?

Джеймс кивнул:

— Вы боитесь, что ей причинят вред.

— Именно. Она нужна мне живой. Даже если я потеряю половину своей армии. Но у тебя с ней много общего. Возможно, ты сумеешь ее приручить.

— Я не знаток женщин, — признался Джеймс, радуясь, что в полумраке коридора не видно его пылающих щек.

— Разберешься, — Валум отечески похлопал его по плечу. — А сейчас отправляйся спать. Приходи завтра с утра, я познакомлю тебя со своей гостьей.

Утром Джеймс застал первого магистра за чтением писем. Его массивная фигура на фоне окна выглядела монолитом. И этот человек жаловался, что у него что-то не выходит? Верилось с трудом.

— Джеймс, это ты, — магистр оторвался от письма.

На суровом лице Валума улыбка была редкой визитершей. Но его глаза потеплели, когда он взглянул на Джеймса.

Вдвоем они отправились навестить гостью первого магистра. По пути Валум то и дело поглядывал на Джеймса, как будто хотел что-то спросить, но не мог подобрать слов.

— Каково быть полукровкой в деревне на краю северного леса? — наконец, произнес он.

— Хуже не придумаешь, — Джеймс коснулся волос. Сколько издевательств он вытерпел из-за их цвета! Его частенько макали в грязь, закапывали в снег, били, всего и не упомнишь.

— Я удивлен, что ты выжил. Насколько мне известно, с младенцами-полукровками не церемонятся.

— Меня спасла мама.

— Смелая женщина, — кивнул Валум. — Моя мать была такой же. Я ведь упоминал, что родом с юга. Отец работал пахарем.

— Не может быть! — вырвалось у Джеймса. Он прикусил язык, но сказанного не воротишь.

— А ты, верно, думал, я из семьи магистров? В наше время этот пост все чаще передается по наследству, но когда я был молод, его еще можно было завоевать собственным умом и отвагой.

Джеймс ощутил прилив уважения к Валуму. Подумать только, он всего добился сам! Сын пахаря стал первым магистром. Непостижимо!

— Отец погиб во время засухи. Она длилась лет десять не меньше. Чтобы выжить, мать вместе со мной бежала в столицу.

— Я рад, что ваша матушка так поступила, — сказал Джеймс. — Благодаря ей у этого города достойный правитель.

— Услышь она тебя, хохотала бы как ненормальная, — Валум и сам рассмеялся, утирая выступившие от смеха слезы рукавом кафтана. — Она проклинала чиновников, которые отказывались увеличить поставки воды на юг. Знаешь, что я сделал в прошлом месяце? Отказался увеличить поставки воды на юг. По-другому было нельзя. Политика. Но я постоянно думаю, что она бы на это сказала, — магистр вздохнул. — Иногда мне кажется, что быть пахарем куда лучше.

— Но вы делаете много хорошего, — в голосе Джеймса не было прежней уверенности.

— И в то же время много дурного. Не так давно я отдал приказ убить кое-кого. Неплохой, кстати, парень. Но он встал у меня на пути. И пока он жив, мои планы обречены на провал.

— Неужели с ним нельзя договориться?

— Увы, — Валум развел руками. — Иногда даже с самыми замечательными людьми невозможно найти общий язык. В такие минуты приходится учитывать, что лежит на чаше весов: одна жизнь или благополучие города.

— И вы выбрали город, — понял Джеймс.

— Я всегда выбирал и буду выбирать город, — с металлом в голосе ответил первый магистр.

Он покосился на профиль Валума. Подборок резко выдавался вперед — признак волевого характера. Джеймс вдруг отчетливо понял: Валум никогда не женится на госпоже Виорике. Он выбирает город. Всегда.

— Мы пришли, — магистр притормозил у дубовой двери, подле которой дежурили двое вооруженных солдат. — Моя просьба покажется тебе странной, но сложно переоценить значение этой девушки для столицы. Она должна жить. Во что бы то ни стало. Охрана не причинит ей вреда. У них на этот счет четкие инструкции. Но я волнуюсь, как бы она не сделала что-нибудь с собой.

— Вы хотите, чтобы я был ее соглядатаем?

— Мне не нравится это слово. Давай назовем это другом, — Валум потер ладони, восхищаясь собственной идеей. — Именно! Стань ей другом.

Первый магистр поднял засов и толкнул дверь. По ту сторону порога, не смотря на разгар солнечного утра, царили сумерки. Окна были завешены плотными шторами, не пропускающими света.

— Она предпочитает темноту, — пояснил Валум.

Он первым шагнул в комнату, Джеймс следом. Дверь за ними закрылась с протяжным скрипом, словно раненое животное издало предсмертный стон.

Глаза Джеймса быстро привыкли к темноте. Пока первый магистр щурился, пытаясь что-то разглядеть в полумраке, он все осмотрел.

Покои были обставлены со вкусом — мебель, одна из лучших, что Джеймс встречал во дворце. Стены украшали гобелены со сценами охоты. На полу лежал толстый шерстяной ковер, немного потертый множеством ног ходивших по нему. Гостья Валума была важной особой. По крайней мере, заботились о ней как о знатной даме.

Сама девушка держалась в тени — сидела в кресле, подвинутом так, чтобы скрыться за балдахином над кроватью. Виднелись лишь ноги и часть туловища. Лицо пряталось за полупрозрачной тканью.

— Ты убила моего лучшего солдата. Он был храбрым воином и достойным человеком, — сказал Валум.

За балдахином задвигались — девушка пожала плечами, как бы спрашивая: «Что с того?».

— Наказание за убийство в моем городе — смерть.

— Так казни меня, — отозвалась она. — Пока я слышу одни угрозы. Тот, кто хочет убить — убивает, а не болтаем о том, как это сделает.

— Видишь, с кем приходится иметь дело, — обратился Валум к Джеймсу. — Что ни слово, то издевка. А ведь я не сделал ей ничего плохого. Я даже не тот, кто взял ее в плен.

— Но ты удерживаешь меня! — девушка вскочила на ноги, и Джеймс, наконец, ее разглядел.

Она не была человеком. Белые волосы, бледная с синевой кожа, бесцветные глаза и губы — ошибки быть не могло. Снежная!

Он непроизвольно отпрянул. Джеймс не винил жителей деревни за ненависть к нему и матери. Снежные — вот кто истинный источник его несчастий. Не будь нападения и насилия, он — ошибка природы — не появился бы на свет. Так было бы лучше и для него, и для мамы.

— Сколько пыла, — усмехнулся первый магистр. — И это вас прозвали ледяными призраками. Да вы полны огня! Будь с ней осторожен, — сказал он Джеймсу. — Она расправилась с бывалым воином голыми руками. Не хочу, чтобы тебя постигла та же участь.

— Сделаю все, что в моих силах.

Девушка только сейчас заметила, что в комнате помимо нее и Валума есть кто-то еще. Ее брови изогнулись при виде белых волос Джеймса. На лице пленницы отразилось непонимание, граничащее с шоком. Но едва она приметила темную прядь, недоумение сменилось презрением. Она поняла, что ошиблась, приняв его за сородича, и тут же потеряла интерес.

Джеймса задело ее пренебрежение. Он далеко не последний человек во дворце. Личная охрана первого магистра — элита войск. Это почетная и высокооплачиваемая должность. Прежде с ним даже не здоровались, а теперь люди прикладывают руку к груди в знак приветствия и доброго расположения, когда он проходит мимо. И плевать, что они шепчут у него за спиной. Все равно не осмелятся повторить это в глаза.

Из-за неуважительного поведения девушка совершенно не понравилась Джеймсу. К тому же ее нельзя было назвать красивой в общепринятом смысле. Для людского глаза ее внешность была непривычна. Лишенное красок, а со стороны казалось, что и жизни, лицо напоминало высеченную изо льда маску. То ли дело госпожа Виорика. Джеймс вспомнил яркую, темпераментную красоту солнечной. По сравнению с ней гостья Валума — обескровленный труп.

— Я назначаю Джеймса твоим охранником, — заявил первый магистр. — Отныне он отвечает за тебя. Веди себя хорошо, и, может статься, однажды я отпущу тебя домой.

Уходя, Валум велел Джеймсу:

— Сохрани ей жизнь. Сделаешь это, и займешь должность моего помощника. Считай, это задание испытанием. Проверкой перед повышением.

Помощник первого магистра — второе лицо в столице. Джеймс о подобном и мечтать не смел. Девушка будет жить, даже если придется привязать ее к стулу и кормить с ложки, чтобы она не навредила себе и другим.

Лезвие скользнуло в тело. Мужчина издал предсмертный стон и упал на мостовую. Не задумываясь над тем, что делает, Элай совершил очередной бросок и снова нанес удар. Второй из его сообщников упал замертво. Третьего убивать не пришлось. Охранник сделал это за него, но сам получил смертельную рану и теперь лежал на спине посреди проулка.

Солнечный склонился над умирающим и что-то прошептал. Возможно, попрощался. Прикрыв глаза покойнику, он повернулся к Элаю и спросил:

— Как тебя зовут, друг мой?

Элай не торопился с ответом, все еще плохо осознавая произошедшее. Он собирался прикончить вельможу, а вместо этого спас его, убив своих людей. Как это случилось?

— Я обязан тебе жизнью, — вельможа поднялся с колен. — Ты, должно быть, ждешь вознаграждение. И ты его получишь, будь спокоен. Я щедр с теми, кто помогает мне. Но еще великодушнее я с теми, кто мне служит. Мне пригодится такой воин, как ты.

— Зачем? — пробормотал Элай.

— Мои воины не умеют обращаться с кинжалами и мечами. Они привыкли к лукам и стрелам. В горах удобнее оружия нет. Но здесь не горы.

Элай кивнул. То ли соглашаясь с предложением, то ли с тем, что здесь не горы.

— Сейчас я вернусь домой и вызову городских надзорных, они осмотрят место нападения. Пусть ищут улики, — сказал вельможа. — Составишь мне компанию?

Элай двинулся следом за солнечным. Задерживаться в проулке было опасно. Надзорные вмиг опознают в нем беглого преступника. Разумно укрыться в кабаке, но вельможа словно получил над ним магическую власть. Элай шел за ним до дверей особняка, как привязанный.

На пороге солнечный замялся:

— Прошу, не открывай подробностей нападения моей супруге. Она чрезвычайно впечатлительная.

В особняке от многочисленных факелов было светло как днем. Вельможа направился к лестнице в господские покои, махнув Элаю, чтобы шел за ним. Они попали в комнату, сердцем которой был камин. В нем пылал огонь, хотя на улице даже ночью стояла жара. У огня, завернувшись в узорчатое покрывало, грелась девушка. Элай узнал бы ее в многочисленной толпе солнечных. Она, чуть склонив голову на бок, смотрела на пляшущие языки пламени, вздыхая так, словно ей ведома вся тоска мира.

Но вот она подняла голову, увидела мужчин, и на ее губах заиграла улыбка, лицо засияло. Точно лучик солнца выглянул сквозь тучи и осветил комнату и всех, кто в ней находится. Но, увы, улыбка предназначалась не Элаю, а вельможе. Элай усилием воли подавил зависть, на краткий миг пожалев, что спас солнечного.

Он ждал у двери, пока вельможа успокаивал девушку. Она нервничала из-за его долгого отсутствия. При мысли, что он мог причинить девушке горе, убив ее мужа, Элай ощутил боль за грудиной.

— Подойди, друг мой, — вельможа обернулся к нему. — Этот человек спас мне жизнь. Будь с ним любезна, солнце мое, — попросил он девушку.

Она впервые взглянула на него, и Элай испугался, что она узнает его. На площади она видела его достаточно близко. И если ее спутник тогда лишь мельком глянул на него, то она смотрела не меньше минуты. За это время можно до мелочей изучить внешность человека. Но его опасения были напрасны. Куда уж ей запомнить! Он был для нее пустым местом. Пятном копоти на идеально чистом паркете. Вроде надо стереть, да руки марать неохота.

Вместо облегчения, что его не разоблачили, Элай испытал разочарование. Но именно оно вернуло ему, наконец, способность здраво мыслить.

— Господин, — он обратился к вельможе, игнорируя девушку, — я поступил так, как поступил бы на моем месте любой честный житель столицы: вступился за слабого. Перевес был не на вашей стороне. Разве я мог бросить вас в беде?

— Не спорь, — улыбнулся солнечный, — далеко не каждый рискнет собой ради незнакомца. Ты отважный человек. Я нуждаюсь в подобных тебе.

— О чем ты говоришь, Лоредан? — вмешалась девушка. — Ты не можешь его оставить. Посмотри на него. Он одет в обноски и от него дурно пахнет.

Она сморщила аккуратный носик, словно вступила в зловонную кучу. У Элая руки чесались задрать длинные юбки и как следует отшлепать гордячку. Красота девушки могла сравниться только с ее несносным характером.

— Не одежда красит человека, Аурика, — возразил солнечный, — а душа. Позволь нам побеседовать наедине, солнце мое. Ступай в свои покои, отдохни.

Девушка фыркнула, но не ослушалась мужа. Она вышла из комнаты с гордо поднятой головой. Оскорбленное благочестие не иначе.

Элай не сдержал усмешки, наблюдая за ней. Она невыносима! У вельможи безграничное терпение. Но уязвленное самолюбие не помешало запомнить имя — Аурика. Оно как музыка ласкало слух.

— У нее доброе сердце, — солнечному было неловко за супругу. — Но она еще молода и не понимает многих вещей.

Элаю показалось, он стесняется горячности жены. Хотя сам не далеко от нее ушел. Вел себя как наивный ребенок, доверяя первому встречному.

— Мне к такому обращению не привыкать, — сказал Элай. — Ваша жена во многом права. Я не из верхушки общества.

— Для меня это не имеет значение, — вельможа протянул ему руку. — Меня зовут Лоредан, и я предлагаю тебе работу, кров, пропитание и мою дружбу.

Элай уставился на ладонь, затянутую в перчатку из тончайшей кожи. Искусная работа и стоит дорого. Руки самого Элая были черны от грязи. Прикосновением он испортит дорогую вещь.

— Возможно, у тебя уже есть работа, — предположил Лоредан. — Тогда позволь мне отблагодарить тебя.

— Нет у меня работы. Но я вряд ли подойду вам. Я ничего не умею.

— Ты отлично дерешься. Этого достаточно. Моя жизнь в столице ценится высоко. Не думаю, что меня хотели ограбить. Целью нападения было убийство.

— Но зачем кому-то вас убивать? — Элай изобразил удивление.

Лоредан сел в кресло и пригласил гостя занять место напротив него. На этот раз Элай не церемонился, не без удовольствия представив, каким будет лицо Аурики завтра поутру, когда она обнаружит расшитые подушки, покрытые слоем пыли с одежды гостя.

— Я бежал из Гелиополя из-за покушения. Но теперь понимаю, что куда не отправлюсь, меня везде отыщут. Мне остается только обороняться, ведь я не знаю имен своих убийц.

— Вы предлагаете мне работу телохранителя? — уточнил Элай.

Наметанный глаз вора с первой минуты в доме отметил, как богато он обставлен. Вельможа владеет не малым состоянием.

— Верно. Охрана понадобится не только мне, — Лоредан оглянулся на дверь, в которую вышла его супруга, и понизил голос до шепота. — Если со мной что-то случится, ее не пощадят.

Кто в здравом уме поднимет руку на Аурику? Один ее высокомерный взор выводил Элая из себя, так что его трясло от злости, но он и помыслить не мог причинить ей вред. И тем более не допустит, чтобы кто-то другой обидел ее.

— Я согласен, — выпалил он еще до того, как всерьез задумался над предложением.

— Замечательно, друг мой, — Лоредан улыбнулся. — Я позабочусь, чтобы у тебя было все необходимое. Тебе выдадут чистую одежду и отведут комнату в доме. Я убежден, мы поладим. Я всегда ценил честных, небезразличных к чужому горю людей.

Еще до того, как забрезжил рассвет, Элай покинул дом своего нового хозяина. Ему необходимо было заглянуть в кабак, забрать вещи. Он почти не удивился, встретив там Морта. Последний поджидал его и, судя по мрачному выражению лица, знал, что дело провалено.

— Присаживайся, — Морт пригласил его за стол.

Элай нехотя уселся, не забыв проверить, легко ли вынимается кинжал из ножен.

— Что ты творишь? Твои люди убиты, а ты прохлаждаешься в доме у того, кого должен был отправить в шатер Вела. Как ты это объяснишь?

— Он искусный воин, — солгал Элай. — Мы проиграли. Только и всего. Когда я понял, что дело дрянь, сделал вид, будто спасаю его. Он принял меня за прохожего и пригласил к себе в знак благодарности. Он разделил со мной ужин и предложил работать на него.

— И что ты ответил? — поинтересовался Морт.

— Я согласился, — предвидя возражения, Элай жестом попросил собеседника помолчать. — Повторяю, я согласился, и это нам на руку. Теперь я вхож в его дом. Он доверяет мне. Я услышу то, что услышит он. Буду ходить туда, куда ходит он. Мне откроются его замыслы. А главное, я в любой момент смогу перерезать ему глотку.

— Об этом ты думал, спасая его жизнь?

— Говорю же, у меня не было выбора. Он бы все равно не умер в том переулке.

— Раз он тебе доверяет, возвращайся к нему и убей его. Немедленно.

Элай предчувствовал такой поворот. Он усмехнулся:

— Это твои слова или слова твоего нанимателя? Я хочу быть уверен, что ты не совершаешь ошибку. Вдруг шпионом при солнечном я буду полезнее, чем убийцей.

— Пожелай мой наниматель шпионить за солнечным, он бы платил за шпионаж, а не за убийство.

— Кто знает, — возразил Элай, — может, у него не было такого шанса. Решать, конечно, тебе, но я бы прежде чем что-то предпринять посоветовался с тем, кто платит.

Морт засомневался. Элай понял это по бегающему сильнее обычного взгляду. Он будто выискивал ответ среди сборища пьяниц и, не найдя его, был вынужден согласиться.

— В твоих словах есть резон. Я поговорю с нанимателем, посмотрим, что он скажет.

— Раз уж ты будешь с ним говорить, напомни, чтобы убрали листовки с моим изображением. Я не могу служить Лоредану, пока меня разыскивают. Это помешает плану.

— Нет у нас пока плана, — огрызнулся Морт. — Тот, что был, ты провалил.

— Как ты там говорил: кто старое помянет и все такое, — подмигнул Элай собеседнику.

Следующим вечером они снова встретились с Мортом, и тот сказал, что листовки снимут, но взамен Элай обязан докладывать обо всем, что происходит в доме солнечного. Ему приказали завоевать доверие Лоредана. Убийство до поры до времени откладывалось.

Элай наслаждался жизнью в особняке. Он и раньше не голодал, но сейчас в его жизни помимо еды и выпивки появились чистая одежда и накрахмаленные простыни. К последним он долго приноравливался. С непривычки постель казалась жесткой и холодной.

Отношения с Лореданом крепли изо дня в день. Поначалу Элай напрягался, завоевывая доверие, как ему было велено. Но скоро понял: в этом нет нужды. Странный солнечный с его непостижимой верой в людскую доброту безоговорочно полагался на него с той минуты, как увидел. Элай только диву давался, как с подобными взглядами, он до сих пор жив. Сложнее у ребенка конфету отобрать, чем обмануть Лоредана.

Солнечный почти не бывал дома. Дела, большинство из которых были связаны с Гелиополем, занимали все его время. Бывало, они целый день напролет проводили на ногах, уставая под вечер так, что пропадал аппетит. Но даже в самые напряженные дни Лоредан находил силы на общение с женой. Вечером они устраивали посиделки на веранде, купающейся в последних лучах заходящего солнца. Элай был там частым гостем. Для него на веранде даже поставили стул — Лоредан любил беседовать со своим новым другом.

Элай ценил эти драгоценные минуты. Для него это была единственная возможность видеть Аурику. Он не смел заговаривать с ней. Подойти к ней ближе, чем на несколько метров, было кощунством с его стороны. Все равно что приблизиться к божеству. Кто он такой, чтобы отважиться на подобное? Но когда она присутствовала в одной с ним комнате, окружающие предметы теряли четкость, а воздуха, которого до ее появления было в избытке, становилось катастрофически мало.

Он вел себя, как ни в чем не бывало. Чего это ему стоило! Кивать и отвечать, когда к тебе обращаются, в то время как толком не понимаешь слов собеседника — вот настоящее искусство притворства. Глядя на Лоредана, он боковым зрением неизменно следил за Аурикой. То она вздохнула чуть глубже, грудная клетка приподнялась, и ткань натянулась, облегая грудь. Или изящно взмахнула рукой, отгоняя надоедливую мошкару. Любое ее движение отзывалось в нем лавиной чувств, толчком сравнимым с потерей равновесия. В жизни Элая доставало женщин. Хотя он не помнил их имен, в его памяти остались их падкие на ласки тела. Но страсти прошлого блекли по сравнению с пожирающим его ныне пламенем.

Распорядок дня в особняке был полностью посвящен небесному светилу. Аурика просыпалась с восходом и требовала от других того же. Она расцветала, стоило солнцу показаться из-за горизонта. А вечером, едва оно скрывалось, впадала в меланхолию. Казалось, ничто не способно ее развеселить. С обреченным видом она каждый раз следила за тем, как солнце уходит за горизонт, как если бы не чаяла увидеть его вновь, а поутру искренне радовалась его появлению.

Прежде Элай предпочитал ночь — наилучшее время для воров и убийц. Темнота их первая союзница, помощница в грязных делах. Но теперь он возненавидел ночи. Когда на столицу опускались сумерки, а стража вокруг особняка была выставлена, Лоредан уходил в общую с Аурикой спальню.

Элай же отправлялся к себе, где в одиночестве ложился навзничь на жесткую кровать. Едва он закрывал глаза, как образ солнечной вставал перед внутренним взором. Но страстного желания было недостаточно, чтобы видение обрело плоть и кровь. И каждый раз он обнимал лишь воздух, в то время как Лоредан этажом выше наслаждался близостью Аурики.

Раз в неделю Элай исправно наведывался в кабак и докладывал о том, как обстоят дела. Чем занят Лоредан, кого навещает. Его отчеты были скучны, и наниматель терял терпение. Элай чувствовал это по поведению Морта. От раза к разу он делался все мрачнее.

В одну из встреч он насел на Элая:

— Не понимаю, что сложного в слежке. Тебе и прятаться не надо. Знай себе ходи за солнечным и слушай, что он говорит.

— Не моя вина, что он не говорит ничего интересного, — ответил Элай. — Мои услуги были бы полезнее, зная я, что ищу.

— Не твое это дело, — проворчал Морт. — Еще один бесполезный день, и завязываем со слежкой. Вернемся к первоначальному плану.

— Как скажешь, — Элай пожал плечами, а про себя отметил, что пора действовать.

Морт простился и ушел, Элай следил за ним до центральной площади. Магистратская площадь — вот как ее называли. А все потому, что на нее выходили главные ворота дворца первого магистра. Но Морт воспользовался неприметными воротами с восточной стороны. Элай не ошибся — заказчик был из высокопоставленных.

Во дворец Элаю хода не было. План выследить, кто нанял Морта, провалился. Тогда Элай решил действовать по старинке. Что может сравниться со старой доброй пыткой? Она развязывала язык не одному смельчаку, а Морт на него не тянул.

Часа два Элай ждал, пока Морт выйдет из дворца. Затем он крался за ним до постоялого дома, где тот снимал комнату. Приметив, в каком окне зажглась свеча, он добрался до него по водосточной трубе. Несмотря на рост в метр девяносто и вес в восемьдесят килограмм, Элай двигался бесшумно точно призрак.

Вырубить Морта было делом техники. Один четкий удар, и он готов. Элай привязал его к стулу и заткнул ему рот кляпом. Снова потянулись минуту ожидания. Морт все не приходил в себя. Устав от ожидания (утром ему надо быть в особняке), Элай вылил содержимое кувшина Морту на макушку.

Вода сделала свое дело. Морт затряс головой, дернулся пару раз, но, осознав, что ему не освободиться, впился взглядом в Элая.

— Пообщаемся? — сказал Элай. — Будь честен и доживешь до утра.

Он продемонстрировал Морту кинжал. Лезвие опасно сверкнуло в дрожащем пламени свечи.

— Ты в курсе, что я отличный метатель? В цирке могу работать, с завязанными глазами метать ножи в симпатичных помощниц. Сейчас я вытащу кляп и задам пару вопросов. Не вздумай кричать. Иначе этот кинжал отправится прямиком в твою грудную клетку.

Демонстрируя мастерство, Элай метнул кинжал в пейзаж на стене. Он угодил в нарисованное солнце размером с ноготь пятилетнего ребенка.

Морт проследил за полетом, сглотнул и кивнул, выражая готовность к сотрудничеству.

Элай, достав кинжал, избавил Морта от кляпа. Тот молчал. Сказывалась репутация Элая в преступном мире. Всем известно: он слов на ветер не бросает.

— Что тебе нужно? — хрипло поинтересовался Морт.

— Не с того начал. К стулу из нас двоих привязан ты, значит, тебе и отвечать. Кто твой наниматель?

— О чем ты?

— Не прикидывайся, что не понимаешь. Кто платит за убийство Лоредана?

— Лоредана? — скривился Морт. — Зовешь солнечного по имени. Чем он тебе приглянулся?

— Ты снова задаешь вопросы, когда надо отвечать, — сказал Элай. — Может, тебе помочь? Мой друг — кинжал — быстро освежит твою память.

— Что ты мне сделаешь? Порежешь? Убьешь?

— Может, и то, и другое. Я пока не решил.

— Тогда приступай, — Морт дернулся, словно сам хотел напороться на лезвие. — Я ничего не скажу.

— Ты не чувствителен к боли?

— Я боюсь боли, еще как боюсь. Именно поэтому я ничего тебе не скажу. То, что ты сделаешь со мной, не идет ни в какое сравнение с тем, что сделает он.

— Это мы сейчас проверим.

Элай снова заткнул рот Морта кляпом. Крик боли еще никому не удавалось сдержать. Морт не походил на человека сильного духом. Но и через полчаса, когда его лицо и грудь покрывали порезы, пара зубов была выбита, а нос сломал, он хранил молчание.

Вытирая о занавесь кровь с ладоней, Элай признал поражении. Ему не вытрясти информацию из Морта. Пытки продолжать бессмысленно. За окном, между тем, разгорался рассвет. Пора возвращаться в особняк. Так не проще ли убить молчуна и не тратить время попусту?

Элай встал перед связанным. Морт поднял на него глаза. Его зрачки расширились, когда он понял, что сейчас произойдет. Кажется, он до последнего не верил в такой исход. Удар был четким и сильным. Минуя ребра, прямо в сердце. Морт умер мгновенно.

Элай выбрался с постоялого двора через то же окно. Он был зол, и прежде всего на себя. Убийство Морта ничего не меняло. Он лишь пешка. Как добраться до главной фигуры? Единственное, что ему достоверно известно: наниматель из дворца, а там живут сотни людей.

Но он получил отсрочку. Теперь таинственный наниматель будет вынужден искать нового помощника.

По натуре она — вольная птица. Ни секунды не может усидеть на месте. Отец шутил, что у нее энергии как у всей его армии вместе взятой. А теперь она — та, кто так любит и ценит свободу, — заперта в четырех стенах. Часы сменялись днями, дни — неделями. Она потеряла счет времени. Она сходила с ума от праздности.

Дейдра отодвинула занавесь и выглянула в окно. Ночи она коротала, наблюдая за улицей, на которой никогда ничего не происходит. Но это была хоть какая-то иллюзия дела: подглядывать за другими. В такие минуты у нее желудок сводило от зависти, так сильно она желала покинуть ненавистную комнату. Но ее клетка слишком высоко. Рискни прыгнуть и разобьешься насмерть.

Иногда Дейдра представляла, как делает это. Встает на край подоконника, расправляет руки подобно крыльям. Ветер подхватывает ее и уносит прочь от столицы в северный лес — туда, где ждет отец, где под ногами искрится снег, а над головой черное небо с россыпью звезд, где от холода кровь в венах делается густой как кисель, где северные жители отважны и безрассудны, а честь превыше всего. Ах, мечты. Возвращаться из мира грез в реальность всегда болезненно.

А тут еще новый надзиратель. Прошлого она задушила веревкой от балдахина. Веревки в тот же день убрали. Но она найдет, чем вооружиться. Ножка от стула в умелых руках смертельное оружие.

Только Дейдра его не убьет. И не потому, что он ей нравится. Люди для нее на одно лицо, пусть даже у этого волосы, как у ее народа. Она поняла простую вещь: ему на смену придет другой, а за ним еще и еще. Неважно скольких она уничтожит, ей все равно не выбраться. Убийство само по себе никогда ее не привлекало. Хотя она бы не погнушалась перебить всех живущих во дворце, гарантируй их смерть ей свободу.

— Ты не ела?

Надзиратель осмотрел поднос с нетронутым куском жаренного мяса, фруктами и кувшином вина. Ее благополучие — его прямая обязанность. Дейдра мстительно улыбнулась. Пусть поволнуется, ему на пользу.

— Я не голодна, — ответила она подчеркнуто холодно.

— Что едят снежные? — размышлял он вслух. — Может, еда тебе не подходит?

— Так и есть, — она ухватилась за эту мысль. — Мы предпочитаем свежее мясо убитых в бою врагов.

Ей понравилось, как его лицо перекосилось от ужаса и отвращения. Дейдру забавляла эта легенда. Глупые теплокровные полагали, что морейцы поедают захваченных в плен. Морейцы в свою очередь не пытались развеять миф. Он нагонял страх на деревенских жителей. Испуганный враг — половина победы.

Сразу видно, новый надзиратель из деревенщин, верящих во всякую чепуху. Мореец ни при каких обстоятельствах не станет есть людское мясо. Хотя бы из брезгливости. Люди нужны для работы на ледоломнях. Они рабы, скот, если хотите, но не пища.

— О свежем мясе забудь, — проворчал надзиратель. — Ты его не получишь.

— Мне показалось, твой господин ясно выразился: я должна жить любой ценой. Он скорее зарубит одного из своих воинов и подаст мне его на обед, чем допустит мою смерть от голода.

Надзиратель схватил поднос со стола и, громко топая, скрылся за дверью. Дейдра рассмеялась. Впервые с тех пор, как ее заточили в башне.

Но смех оборвался, едва на пороге появился ее поработитель. Слуги звали его первым магистром Валумом, она же за фигуру и запах прозвала его толстым боровом.

— Говорят, ты отказываешься кушать. Хочешь голодом себя уморить? Не выйдет. Если потребуется, тебя будут кормить насильно.

Дейдра передернула плечами, вообразив унизительный процесс. Валум оскалился довольный тем, что выпад достиг цели. Он отогнул полу кафтана и что-то вытащил из внутреннего кармана.

— Я посылал сообщение твоему отцу, — сказал он. — С предложением мирного соглашения. Мои требования просты — он отказывается от своих претензий на север и в обмен получает тебя. Сегодня пришел ответ.

Магистр помахал конвертом. Она узнала ледяную печать отца. На глаза навернулись слезы. Письмо было родом из-за северного леса. Взять его в руки, прикоснуться к нему — верх блаженства. Все равно что на мгновение перенестись домой.

— Письмо на языке севера, который я не знаю. А ведь твой отец владеет общим языком. Видимо, здесь тайное послание для тебя.

Первым ее порывом было вырвать письмо из рук магистра. Он сильнее физически, но она проворней. У нее неплохие шансы заполучить письмо.

Но Валум разгадал маневр и предупредил:

— Не вздумай! За дверью мои люди. Они справятся с тобой в два счета, а в наказание я переведу тебя на нижний этаж. Думаешь, здесь плохо? Ты просто не была внизу.

Дейдра застыла, отчего стала похожа на скульптуру изо льда.

— Уже лучше, — кивнул магистр. — Тем более я и так собирался отдать тебе письмо.

Она не поверила своему счастью. Собрав все самообладание, она протянула руку, и та, повиснув в воздухе, не дрожала.

Магистр вложил письмо ей в ладонь. Дейдра дотронулась до сломанной печати. Словно коснулась частички дома. Подушки пальцев приятно покалывало от холода. Медленно с достоинством она развернула письмо. Ни к чему демонстрировать магистру как ей не терпится прочесть послание отца.

— Минутку, — магистр взялся за край листа. — Есть условие: я позволю тебе прочитать письмо, если ты переведешь его.

— Откуда вам знать, что я не солгу?

— Я полагаюсь на твою честность. Или у морейцев нет чести?

— Разумеется, есть! — она расправила плечи.

— Тогда ты сдержишь данное слово.

Дейдра кивнула, и магистр убрал руку. Она опустила глаза на строчки. Сердце билось скачкообразно. Отец обращался к ней. Он знал: именно она прочтет письмо. Но радость быстро сменилась горечью.

«Дочь моя!», — говорилось в письме. — «Мое сердце преисполнилось печали, когда до меня дошли недобрые вести о том, что ты не вернулась с поля боя. Я решил: лунные пращуры забрали мое дитя в свой белоснежный мир. Слезы на моих щеках превратились в лед. Вообрази мое удивление и негодование, когда я получил сообщение от теплокровного из столицы. Он имел наглость заявить, что моя бесстрашная дочь захвачена в плен и томится в неволе. Я сказал своим воинам: этого не может быть. Моя дочь, плоть от плоти моей, кровь от крови моей, скорее погибнет, чем позволит повелевать собой. Посему я говорю тому теплокровному „нет“. Не будет мира между нами. Ни сейчас, ни потом. Моя дочь покоится на снежных лунных холмах. Ей нет дела до живых. Но если слова его правда, если ты читаешь мое послание, то избавь меня — отца своего — от позора. Имей мужество, Дейдра, отправиться на ту сторону. Не рань отцовское сердце трусостью».

Вместо подписи был знак владыки Морана — шестиконечная снежинка.

Дейдра глубоко вдохнула. До боли в легких.

— Что там написано? — спросил магистр.

— Отец отказывается заключать мир и советует мне убить себя, тем самым смыв позор моего пленения.

— Вот как, — магистр пригладил бороду. — Он отчаянный парень, не правда ли? Обречь единственного ребенка на смерть — на это не каждый способен.

— Он прав. Я давно должна быть мертва.

— Знаю, — кивнул магистр. — Я наслышан историй, как твои соплеменники, угодив в плен, зубами перегрызали себе вены на запястьях лишь бы не жить в неволе. Если понадобится, я прикажу выбить тебе все зубы, но жить ты будешь.

Дейдра рефлекторно сжала губы. Магистр из тех, кто выполняет угрозы. Он и руки ей отрубит, коли придется, чтобы не затянула веревку на шее, и ноги тоже, чтобы не доползла до окна и не спрыгнула.

— Приятно оставаться, — магистр выхватил письмо, церемонно поклонился и покинул комнату.

Она не могла перечитать письмо, но помнила его наизусть. Слова были высечены в памяти, как письмена на камне. Упреки отца жгли каленым железом. Он обвинял ее в малодушии. Ее храбрый отец не заслуживает такой дочери. Лучше ей было вовсе не рождаться на свет, чем принести ему столько страданий. Есть ли для правителя что-то хуже, чем бесчестие отпрыска?

Дейдра не заметила, как ноги привели к окну. По ту сторону занавеси стоял разгар дня. Солнечные лучи пробивались через плотную ткань, окрашивая стены и пол позолотой. Она ненавидела солнце, но переборола себя и отодвинула занавесь.

Свет ударил в глаза, ослепив. Дейдра отшатнулась, инстинктивно прикрыв лицо ладонями. Она ничего не видела, лишь чувствовала жжение на коже. Солнце нещадно припекало, но приятный ветерок остужал кожу. Ей показалось, он прилетел с севера. Нет, она была в этом уверена. Столь восхитительно прохладный ветер мог быть только северным. Она вдохнула его полной грудью, ноздри расширились, захватывая побольше воздуха. Чудилось, пахнуло студеным утром, сугробами и льдом. Увидеть бы снег еще хоть раз! Зачерпнуть ладонями, почувствовать его вкус на языке.

Дейдра шагнула ближе к окну. Теперь она вся была на солнце, беззащитная перед его лучами. Не поднимая век, она расправила руки, как представляла не раз. Нащупала пальцами ног край подоконника. Окна были высокие — от пола до потолка. Не окно, а полноценная дверь, ведущая в никуда.

Что-то со звоном упало, но она не повернулась на звук. Игнорируя инстинкт самосохранения, Дейдра подавалась вперед. Но вместо ожидаемого короткого полета вниз ее отбросило назад — в прохладу комнаты.

Валум был недоволен. Джеймс догадался по складке между бровей. Выходя из покоев пленницы, он комкал в руке листок бумаги. Похоже, известия были неприятными.

— Будь особо внимателен, — сказал первый магистр. — В ближайшее время она будет не подарок.

Он ушел, громко топая по каменному полу. Эхо вторило его шагам, напоминая удары гонга.

Джеймс решил попытать счастье и уговорить пленницу поесть. Захватив поднос с фруктами, которые, по его мнению, любят все девушки, он вошел в комнату.

Поднос выскользнул из пальцев и со звоном упал на пол. Фрукты покатились по полу разноцветными шарами. Девушка, за жизнь которой он отвечал головой, стояла в оконном проеме. Еще секунда и прыгнет.

Джеймс кинулся к ней. В последний миг схватил за талию и дернул назад. Под ногу некстати попало яблоко, Джеймс потерял равновесие, и они вдвоем повалились на пол.

— Пусти меня! — она быстро оправилась от шока и забилась в его руках.

— С удовольствием, — он оттолкнул от себя девушку. Прикасаться к ней было все равно, что сугроб обнимать. Но и волнительно — никогда еще он не был так близок с женщиной. Деревенские девушки не подпускали его к себе. В столице же ему было не до того, да и стеснялся он заговаривать с противоположным полом.

Джеймс вскочил на ноги и задернул занавесь. В комнате снова воцарился полумрак.

Девушка сидела на полу и смотрела на него снизу вверх взглядом полным ярости. На мгновение он пожалел, что вмешался. Пусть бы прыгала, злющая бестия.

— Если думаешь, что остановил меня, то ошибаешься, — она поднялась и оправила платье.

— Я прикажу заколотить окна, — сказал Джеймс. — Сегодня же.

— Найдутся другие способы достойно уйти из жизни.

— В самоубийстве нет ничего достойного.

— Так полагают теплокровные. Мой народ иначе воспринимает смерть. Для своих я уже мертва. Мне нет пути назад. Стоит ли цепляться за такую жизнь?

Она выглядела расстроенной. Письмо, которое Валум гневно смял, огорчило не его одного.

— Не знаю, что тебя опечалило, но оно не стоит твоей жизни, — произнес он.

— Отец назвал меня предательницей и трусихой. Смыть позор в силах только моя кровь. Он просит меня не противиться судьбе и умереть с честью. Как я могу ему отказать?

— Отец не любит тебя? — поразился Джеймс. — Разве он не обрадовался, услышав, что ты жива? И как же твоя мать?

— Будь мама жива, она бы подписалась под письмом. Ты не понимаешь наших законов, — покачала она головой. — Для нас смерть не наказание, а путь домой. Живи так, будто ты уже умер — наш девиз. Для морейца честь погибнуть на поле боя, а плен равносилен гибели. Тех, кто сдался или был захвачен насильно, не принимают назад. Они показали свою слабость. Истинный воин не может быть слабым, он никогда не попадет в плен, у него хватит сил убить врага или погибнуть самому, сражаясь. Я больше не воин. А значит и не морейка.

— Ты можешь стать человеком. Это не так уж плохо.

— Каким образом?

— Просто живи. Здесь и сейчас. Забудь о словах отца. Возможно, ты никогда его не увидишь. Так стоит ли о нем волноваться?

Девушка усмехнулась с таким видом, точно слушала умалишенного. Она выглядела несчастной, и сердце Джеймса против воли сжалось от сострадания. Как ей тяжело! Одна в чужой стране, окруженная недругами. А тут еще письмо отца, где ее обвиняют в трусости. Кто угодно сдастся.

— Я не нуждаюсь в твоей жалости, — она будто прочла его мысли.

— Я не жалею тебя. Просто я знаю, каково это — быть изгоем.

— Не сравнивай меня с собой, — она скрестила руки на груди. — Ты полукровка, а я дочь владыки. Я превосхожу тебя во всем.

Сострадание сменилось досадой. Она настоящий еж! Что ни слово, то упрек. А ведь он хотел помочь. Но, несмотря на злость, Джеймс разглядел в девушке сильную и смелую личность. Он уже не мог думать о ней, как прежде.

Они оба чужие здесь и страдают от одиночества. Чтобы она ни говорила, их судьбы схожи. С той лишь разницей, что он всю жизнь был никем и только начал выбиваться в люди, а она имела высокое положение с рождения, а теперь лишилась всего. Ей даже больнее. Когда не ведаешь, что теряешь, проще смириться с утратой.

Он собрал фрукты и позвал плотников, заколотить окна. Рискованно оставлять их открытыми.

Когда с окнами было покончено, Джеймс еще раз прошелся по комнате, убеждаясь: здесь нет ничего, что девушка использует себе во вред. Все это время она безучастно следила за ним из кресла. Ее спокойствие насторожило Джеймса.

— Ступайте, — кивнул он солдатам. — Я проведу ночь здесь.

Впервые с неудачной попытки самоубийства снежная подала признаки жизни — повернулась в его сторону. Ей не понравилось услышанное, но Джеймс не собирался отступать. И пусть у него горели щеки и дрожали руки от перспективы ночевать в одной комнате с девушкой. В конце концов, он солдат. Справится как-нибудь со смущением.

— Ты не можешь здесь спать, — заявила она.

— Еще как могу. Я твой надзиратель, забыла? В мои обязанности входит ограждать тебя от опасности. Даже если она исходит от тебя самой.

— Удобный предлог, чтобы провести ночь в покоях девушки, — фыркнула она.

— Не переживай, я не покушусь на твою честь, — он смерил ее взглядом, изо всех сил изображая невозмутимость. — Ты мне не симпатична. Но мой господин хочет видеть тебя живой, а его желание в этом городе закон.

С тех пор, как Лоредан сказал, что они посетят дворец первого магистра, Элай не находил себе места. Вдруг его узнают? Тогда его ждет арест и казнь. Каждый день, отправляясь гулять по столице, он проверял, не появились ли опять листовки с его изображением. Объявлений было предостаточно, но все с чужими лицами. И от этого Элай нервничал еще сильнее. Таинственному нанимателю уже донесли о гибели Морта. Чего он ждет? Почему не объявит Элая вне закона?

Визит во дворец — чистая авантюра, вылазка в стан врага. В то же время шанс выяснить что-то новое. Стоило рискнуть. Присмотреться к дворцовой жизни. К тому же отказ сопровождать Лоредана вызовет массу ненужных вопросов.

— Возьми, на улице прохладно, — Аурика протянула мужу накидку. Пока люди изнывали от жары, солнечные кутались в плащи.

Предупредительная в том, что касалось Лоредана, она по-прежнему плохо относилась к Элаю, несмотря на все старания солнечного подружить их. Лоредану как обычно досталась нежная забота, Элай довольствовался морозным как снег взглядом. И эта девушка утверждала, что никогда не была на севере. Да она холодностью превосходила снежных.

Во дворце их приняли как дорогих гостей. Проводили в зал для приемов, угостили вином и фруктами. Лоредан не притронулся к яствам — солнечные равнодушны к человеческой пище и едят, лишь когда не могут иначе утолить голод. Элай тоже ничего не взял — угощение предназначалось не ему. Он всего-навсего наемник. Никаких иллюзий относительно своего положения он не питал.

Ждали недолго. Через пару минут в гостиную вошел массивный как шкаф мужчина. Кафтан едва сходился у него на животе. Он пригладил бороду с сединой и натянуто улыбнулся.

— Валум Здравомыслящий, — Лоредан склонил голову, приветствуя мужчину.

— Лоредан Справедливый, — любезностью на любезность ответил тот.

Так воины оценивают друг друга перед битвой. Но Элая не интересовали их ритуальные танцы, его привлек спутник Валума. Кто бы подумал, что мальчишка, которого он случайно спас от виселицы, поднимется так высоко. Позади первого магистра стоял Джеймс собственной персоной и ошарашено глядел на Элая.

Джеймс и Элай обменялись кивками, пока их хозяева устраивались в креслах один напротив другого. Большего в присутствии Валума и Лоредана они себе не позволили.

Появление Джеймса в жизни Элая — добрый знак. Он встретил его как нельзя вовремя. Мальчишка поможет ему разобраться в дворцовых интригах и отыскать нанимателя Морта. Теперь у него есть свой человек во дворце. В конце концов, мальчишка ему должен, а долги принято возвращать.

Элай сосредоточился на разговоре Лоредана и Валума. Те обсуждали заключение мира между людьми и солнечными.

— Между нами и так мир, — заметил Лоредан в ответ на заявление Валума о необходимости подписать соглашение.

— Пока да, — кивнул первый магистр. — Но где гарантии, что едва начнется война на севере, гелиосы не нападут на нас с юга? Ходят слухи, правящая верхушка Гелиополя не прочь вернуть Эльфантину в свои владения.

— Я не могу говорить за всех глав родов, но мой род «Первого луча зари» не интересуется столицей. В Гелиополе хватает своих проблем.

— И одно из решений ваших проблем — захват Эльфантины. Война — превосходное средство обогащения. Будем честны, ваше слово, как главы рода, — Валум отпил вина, — капля в море. Сколько всего родов в Гелиополе? Двадцать три, если мне не изменяет память. И каждый будет голосовать так, как ему вздумается. Где гарантии, что перевес будет на стороне тех, кто против захватнической политики?

— Таких гарантий нет, — признал Лоредан.

— Но вы в состоянии их дать. «Первый луч зари» один из самых уважаемых родов Гелиополя. Заключите мирный договор с Эльфантиной, и остальные к вам присоединятся.

Окна гостиной, где проходила встреча, выходили на северную сторону, что было неуважением к гостю. Первый магистр отлично знал, кто его посетит, но выбрал не светлую южную комнату для переговоров, а мрачные северные палаты.

— Повторяю: я не желаю войны между нашими народами, — сказал Лоредан.

— Слова, слова, — Валум ударил кулаком по подлокотнику кресла. Бокал на столе подпрыгнул и опрокинулся. Вино пролилось на бежевый ковер. Алые капли походили на кровь. — Они ничего не стоят. В последний момент вы можете передумать.

— Мое слово нерушимо, как горы, на которых стоит Гелиополь, — оскорбился Лоредан.

— Что есть горы? — проворчал Валум. — Результат землетрясений и извержений вулканов. Сегодня они есть, а завтра новое сотрясение земли превратит их в прах.

— Довольно! — Лоредан поднялся, и Элай инстинктивно опустил руку на рукоять кинжала. — Хватит обвинений. У вас есть мое слово. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не допустить войны. Но вы должны понимать, что интересы Гелиополя для меня превыше всего, как для вас — интересы Эльфантины. Я не заключу договор за спиной моего народа. Неважно мирный он или нет. Вам прекрасно известно, что основная масса гелиосов против этого договора.

— Что ж, — Валум уперся руками в колени и медленно поднялся, точно каждое движение давалось ему с трудом. То ли дело легкий и стремительный Лоредан. — Тогда разговор окончен. Жаль, что нам не удалось найти компромисс.

— Вы хотели сказать: жаль, что я не пошел на уступки. Ведь наш устный договор и есть компромисс.

Лоредан отрывисто поклонился и вместе с Элаем покинул зал. За дверью их встретили солдаты и проводили к выходу. Весь обратный путь в особняк Лоредан угрюмо молчал, что было несвойственно жизнерадостному солнечному.

Аурика встретила их на пороге. Ее щеки раскраснелись, она выглядела возбужденной. Не дав Лоредану опомниться, она схватила его за руку и утянула на второй этаж. Там они оживленно беседовали. До Элая долетали обрывки фраз и недовольный мужской голос. Какая бы идея не пришла в хорошенькую голову девушки, солнечному она не понравилась.

— Элай! — позвал Лоредан через полчаса пререканий с женой.

Он поднялся в покои господ, что позволял себе исключительно по приглашению Лоредана. И все из-за Аурики. «Место прислуги на первом этаже», — повторяла она. Сколько бы Лоредан не твердил, что Элай его друг и соратник, она не слушала.

Он замялся на пороге, не решаясь ступить на ковер. Аурика однажды отчитала его за следы сапог на ворсе.

— У меня просьба, — Лоредан стоял в нескольких метрах от входа в гостиную. С такого расстояния Элай плохо его слышал. — Подойди.

Припомнив негодование Аурики, он разулся и босиком ступил на ковер.

— Сегодня в Гелиополе праздник солнца. В этот день мы отправляемся в горы, поприветствовать Небесного отца и выказать ему свою любовь. Аурика желает вознести молитву солнцу, как и положено.

— Но в окрестностях Эльфантины нет гор, — заметил Элай.

— Я видел холм неподалеку, — неуверенно сказал Лоредан. — За городскими воротами.

— Холм и правда есть.

— Он подойдет. Но у меня много дел, я не могу поехать. Прошу, отвези Аурику на холм и позаботься о ее безопасности.

Элай кивнул. На его памяти Аурика впервые покидала дом, не считая прогулки на торговую площадь, где он видел ее впервые. Но в тот раз ее сопровождал Лоредан.

— Возьми двух охранников. Я прикажу подготовить карету.

Элай ждал Аурику на улице возле кареты. Она появилась подобно миражу: подол из газовой ткани развевался на ветру, фиолетовые и желтые разводы на платье удивительно гармонировали с бронзовой кожей, волосы струились каскадом по плечам. По сравнению с сиянием ее глаз — звезды огарки свечей. Он бы все отдал за нее! За вкус губ, за гладкость кожи, за шелк волос, за обрывок мыслей, за одобрительный взгляд и нежную улыбку. Последний вздох, всю до капли кровь, свое больное от несбыточных надежд сердце — все это и многое другое.

Он восхищался красотой девушки ровно до тех пор, пока не заметил выражение ее лица. Она не просто злилась, она была в ярости. Вместо прогулки с любимым мужем, она довольствовалась компанией наемника. Лишь упрямство заставило ее поехать.

Солдаты на козлах ждали, пока госпожа займет место в карете. Элай протянул руку, помочь Аурике взойти по шаткой лесенке. Она посмотрела на предложенную ладонь с раздражением, словно та перемазана в грязи. Но Элай нарочно помыл руки перед выходом. Его ладони еще никогда не были такими чистыми.

— Как ты смеешь предлагать мне открытую ладонь?

Руки самой Аурики были затянуты в перчатки. Она носила их, не снимая, как и Лоредан. Возможно, для солнечных это что-то значит. Он не разбирался в их традициях.

Элай достал из кармана носовой платок. По счастью тот был чистым и даже выглаженным (спасибо горничной), и обернул его вокруг ладони. На этот раз Аурика приняла помощь. Сквозь ткань платка и кружево перчатки Элай ощутил тепло ее кожи, на миг без остатка погрузившись в осязание. Но вот она разорвала контакт, и его рука, осиротев, безвольно повисла вдоль тела.

Устроившись в экипаже, Аурика захлопнула дверь перед носом Элая, сообщив:

— Я еду одна!

Он вскочил на лошадь, проворчав, что и не планировал путешествовать в карете. Он не барышня.

Покинув город через главные ворота, они выехали на живописную дорогу, по бокам которой росли деревья-карлики, едва достающие по плечо взрослому мужчине. Недостаток роста деревья компенсировали формой. Их ветви извивались, переплетаясь между собой как танцующие змеи, окруженные ореолом из листьев.

Аурика отодвинула шторку, полюбоваться на карликовую рощу. Янтарные глаза распахнулись от восхищения. Элай, пустив лошадь вровень с каретой, поймал на себе взгляд девушки. Кажется, она хотела о чем-то спросить, но в последний момент передумала, сжав губы.

— Деревья зовутся пигмоидами, — угадал он невысказанный вопрос. — Они растут вблизи столицы. Здесь для них наилучшие условия.

Аурика не глядела в его сторону, но он готов был поклясться, что она внимательно слушает. Девушка наклонила голову, ловя каждое его слово.

Элай рассказал о местной флоре и фауне. В детстве он любил здесь играть. Тогда деревья казались ему великанами, а живущие в зарослях птицы с ярким опереньем — волшебными существами.

Аурика не сдержала восхищенного возгласа при виде пташки. Синяя, как воды мирового океана, она пронеслась рядом с каретой. До слуха долетела затихающая вдали трель.

— Как красиво поет, — Аурика смотрела вслед упорхнувшей птице.

Элай решил поймать для нее певунью. Раньше у него неплохо получалось. Он продавал птиц на рынке (те ценились за приятные голоса), чтобы прокормиться, когда мать в очередной раз бросала его. Всего-то и надо поставить ловушку и подождать пока в нее угодит птица.

Впереди показался пологий холм. Он не то что на гору, даже на пригорок не тянул. Но лошадям было не поднять на него карету. Остаток пути Аурике предстояло одолеть пешком, если она еще хотела поприветствовать Небесного отца.

Элай спешился и помог девушке покинуть карету, не забыв обернуть платок вокруг ладони. Он постигал премудрости этикета солнечных. Очередное правило освоено с успехом — никаких прикосновений. С этого дня он начал носить перчатки без пальцев.

Охрана ждала у экипажа, пока Элай с Аурикой взбирались на холм.

— Что теперь? — он огляделся.

— Теперь я хочу побыть одна, — она запрокинула голову, подставляя лицо лучам палящего солнца. — Притворись, что тебя нет.

Аурика стянула перчатки, подняла руки ладонями к солнцу и застыла. Только губы шевелились, словно она беззвучно шептала.

Трудно сказать, сколько это длилось. Элаю надоело стоять неподвижно. Он переминался с ноги на ногу, в то время как Аурика не опускала рук. Она превратилась в изваяние, не знающее усталости. Самое прекрасное изваяние, какое он видел.

Ближе к закату, когда солнце светило уже не так ярко, она ожила. Снова надела перчатки, и они отправились в обратный путь. Аурика сделалась еще менее разговорчивой. Ее что-то беспокоило. Умиротворение, читавшееся на лице, пока оно было обращено к светилу, пропало без следа.

Солнечная невидящим взглядом провожала карликовые деревья. Откинувшись на спинку сиденья, она сложила руки на коленях и не осознано крутила кольцо на указательном пальце правой руки, которое носила, не снимая. Элай давно подметил эту привычку. Она всегда так делала, когда нервничала или глубоко задумывалась.

Удерживая поводья лошади, он следил за руками Аурики. То как кольцо скользило в тонких аристократических пальцах, как ловило отблески солнечных лучей, посылая их на девичью кожу, заворожило его. Он опомнился, лишь въезжая в ворота Эльфантины, с усилием отвернулся и больше уже не поворачивался к карете.

— Деревья зовутся пигмоидами, — угадал он невысказанный вопрос. — Они растут вблизи столицы. Здесь для них наилучшие условия.

Аурика не глядела в его сторону, но он готов был поклясться, что она внимательно слушает. Девушка наклонила голову, ловя каждое его слово.

Элай рассказал о местной флоре и фауне. В детстве он любил здесь играть. Тогда деревья казались ему великанами, а живущие в зарослях птицы с ярким опереньем — волшебными существами.

Аурика не сдержала восхищенного возгласа при виде пташки. Синяя, как воды мирового океана, она пронеслась рядом с каретой. До слуха долетела затихающая вдали трель.

— Как красиво поет, — Аурика смотрела вслед упорхнувшей птице.

Элай решил поймать для нее певунью. Раньше у него неплохо получалось. Он продавал птиц на рынке (те ценились за приятные голоса), чтобы прокормиться, когда мать в очередной раз бросала его. Всего-то и надо поставить ловушку и подождать пока в нее угодит птица.

Впереди показался пологий холм. Он не то что на гору, даже на пригорок не тянул. Но лошадям было не поднять на него карету. Остаток пути Аурике предстояло одолеть пешком, если она еще хотела поприветствовать Небесного отца.

Элай спешился и помог девушке покинуть карету, не забыв обернуть платок вокруг ладони. Он постигал премудрости этикета солнечных. Очередное правило освоено с успехом — никаких прикосновений. С этого дня он начал носить перчатки без пальцев.

Охрана ждала у экипажа, пока Элай с Аурикой взбирались на холм.

— Что теперь? — он огляделся.

— Теперь я хочу побыть одна, — она запрокинула голову, подставляя лицо лучам палящего солнца. — Притворись, что тебя нет.

Аурика стянула перчатки, подняла руки ладонями к солнцу и застыла. Только губы шевелились, словно она беззвучно шептала.

Трудно сказать, сколько это длилось. Элаю надоело стоять неподвижно. Он переминался с ноги на ногу, в то время как Аурика не опускала рук. Она превратилась в изваяние, не знающее усталости. Самое прекрасное изваяние, какое он видел.

Ближе к закату, когда солнце светило уже не так ярко, она ожила. Снова надела перчатки, и они отправились в обратный путь. Аурика сделалась еще менее разговорчивой. Ее что-то беспокоило. Умиротворение, читавшееся на лице, пока оно было обращено к светилу, пропало без следа.

Солнечная невидящим взглядом провожала карликовые деревья. Откинувшись на спинку сиденья, она сложила руки на коленях и не осознано крутила кольцо на указательном пальце правой руки, которое носила, не снимая. Элай давно подметил эту привычку. Она всегда так делала, когда нервничала или глубоко задумывалась.

Удерживая поводья лошади, он следил за руками Аурики. То как кольцо скользило в тонких аристократических пальцах, как ловило отблески солнечных лучей, посылая их на девичью кожу, заворожило его. Он опомнился, лишь въезжая в ворота Эльфантины, с усилием отвернулся и больше уже не поворачивался к карете.

— Зря тратите время, — подала голос Дейдра. — Посылайте владыке хоть мою руку, он не заключит с вами мир.

— Сделаешь это для меня? — Валум сделал вид, что девушки нет в комнате.

— Разумеется, — кивнул Джеймс. — Я на все готов, чтобы остановить войну.

— Славный мальчик, — кивнул первый магистр. — Я знал, что на тебя можно положиться.

Валум ушел, ножницы остались. Торчали из стола кольцами вверх, призывая к действию. Джеймс приблизился, но не спешил касаться. Валум глубоко вогнал ножницы в древесину. Сильные у него руки, крепкий удар.

— Имей в виду, — сказала Дейдра, — я так просто не дамся. Волосы — достояние морейцов. Мы не стрижем их с рождения.

Она не обманывала. Все снежные, которых Джеймс встречал на своем веку, были длинноволосыми. Что женщины, что мужчины.

— Это всего лишь прядь. Что тебе с нее? Я же не на лысо тебя обрею.

— В волосах наша сила. Они — дар луны. Напоминание, что наши пращуры некогда спустились с луны на землю.

Джеймс недоверчиво хмыкнул. Слышал он россказни про то, что снежные и солнечные слетели с неба на колеснице из чистого серебра. Ну и где теперь их колесница? Почему они не сядут в нее и не улетят обратно? И как объяснить схожесть между теми, кто прилетел с неба, и теми, кто испокон веков жил на земле? Ответ очевиден — нет и не было колесницы. А разница между людьми и теми, кто питается энергией, в эволюции. Благодаря первому магистру и урокам грамоты он узнал это сложное слово и даже запомнил его смысл.

Свободное время Джеймс коротал в библиотеке. Читал все подряд. В том числе научные труды об устройстве мира и происхождении рас. Но даже среди ученых не было единого мнения, откуда пошли снежные и солнечные, и почему где-то царит вечная ночь и зима, а где-то — вечное лето и день. Ученые мужи связывали это с углом наклона оси вращения по отношению к солнцу, но Джеймс совсем ничего не понимал в астрономии.

И все-таки Джеймс не мог отрицать, что волосы Дейдры удивительно похожи на лунный свет. Искрящиеся серебром мягкие волны. Отрезать даже прядку — надругательство.

Джеймс медлил. Он кружил вокруг ножниц как коршун над издыхающей коровой. Примерялся. Пару раз дотронулся до холодного металла, напомнившего зиму в родной деревне. Наконец, выдернул ножницы из столешницы, взвесил в руке. Когда-то он ковал такие на заказ. Только эти были острее. Разломи их на части и получишь два заточенных ножа.

— Не приближайся ко мне, — предупредила Дейдра. — Я буду драться.

Она заняла оборонительную позицию. Со стороны ее поза казалась расслабленной, но впечатление было обманчиво. Натренированное тело снежных в любой момент готово к схватке.

— Это твой шанс вернуться домой, — Джеймс пошел на переговоры. — Сердце твоего отца растает, когда он поверит, что ты в беде.

— Ты не знаком с владыкой, — хмыкнула Дейдра. — Вы называете меня его единственной дочерью. И это правда. Но правда и то, что у меня было три брата и сестра. Хочешь знать, где они?

— Где? — эхом повторил Джеймс.

— Покоятся на лунных холмах вместе с пращурами. Старшего сына отец лично отправил на ту сторону. Он не оправдал надежд. Его взяли в плен, как меня. Отец убил всех, кто его пленил, а потом убил и моего брата. После плена он уже не мог быть его сыном. Еще двое сыновей и старшая дочь погибли в бою. Их имена разрешено упоминать в отличие от имени первенца. Они погибли с честью. Мое имя тоже будет стерто и забыто, как имя старшего брата. Твой господин ошибся: я не единственная дочь владыки, я — последняя.

Дейдра говорила, а Джеймс чувствовал ее боль. Она пропитала каждое слово, каждый вздох. Вряд ли Дейдра была счастлива в отчем доме. Невольно задашься вопросом, было ли ее пленение случайностью. Быть может, она нарочно рвалась в бой, ища смерти и заодно одобрение отца. Но вместо избавления, нашла страдания.

У Джеймса рука не поднялась причинить ей новую боль. Какой смысл подвергать девушку унижению, если оно ничего не изменит? Владыка не согласится на мир.

Прихватив ножницы, Джеймс покинул покои Дейдры, не забыв оставить вместо себя солдата, и вернулся в казарму, где ему отвели комнату. Он не тронул Дейдру, но приказ Валума необходимо исполнить. Первый магистр не из тех, кто допустит непослушание. Ему ничего не помешает послать за прядью другого. А уж тот церемониться не станет.

Где же раздобыть прядь белых волос? У жителей Эльфантины разные оттенки волос: каштановые, русые, черные, даже рыжие — присущий магам цвет. Но белый встречается исключительно у снежных, как золотой — исключительно у солнечных. Еще бывают полукровки…

Джеймс метнулся к зеркалу над раковиной. Оно было так мало, что едва вмешало отражение его лица. Но когда он заселился в казарму, оно поразило его воображение. До этого Джеймс видел собственное отражение разве что в отполированном ногами льду.

Цвет его волос совпадал с цветом волос снежной. Белый есть белый. Не раздумывая, он отрезал прядь, скрутил ее в жгут и завернул в лист пергамента. Теперь ему есть, что предъявить Валуму.

Первый магистр остался доволен прядью и не заметил подвоха, не уловив разницы в оттенках. Владыка будет дотошнее, но сделанного не воротишь.

Чтобы Дейдра его не выдала, Джеймс рассказал о подмене. Она рассмеялась приятным мелодичным смехом похожим на звон весеннего ручейка. Джеймс аж заслушался.

— Отец вмиг раскусит обман. Воображаю, какое письмо он напишет твоему господину. Если снизойдет до ответа. Впрочем, это неважно. Все равно меня скоро казнят.

— С чего ты взяла?

— Отец снова откажется от мира, и твой господин подпишет мне смертный приговор.

— Он этого не сделает, — покачал головой Джеймс. — Валум — добрый и справедливый правитель. Он не убивает просто так.

— О да, — кивнула Дейдра, как будто соглашаясь, — и пост первого магистра он занял, не уничтожив своих конкурентов.

— Именно так.

— В твоей деревне все верят в чудеса? Давай, заключим пари, — предложила она. — Я говорю, что твой господин избавится от меня, едва отец в очередной раз откажет ему.

— А я говорю, что он тебя не тронет.

Они скрепили пари рукопожатием. Джеймс словно опустил ладонь в талые воды, такая прохладная была у Дейдры рука. Но кожа при этом шелковистая, а не обветренная как у его односельчанок.

— Что я получу в случае выигрыша? — поинтересовался Джеймс, когда союз их рук распался.

— Удовлетворения от победы тебе мало? Я в случае выигрыша умру.

— Если выиграю, с тебя один честный ответ.

— На какой вопрос?

— Пока не придумал.

Дейдра пожала плечами. Мол, как придумаешь, сообщи, а до тех пор не морочь мне голову. Но Джеймс ничего не успел сообразить — его срочно вызвал Валум. Слуга вместо личных покоев первого магистра повел его куда-то вниз в мрачные подвалы под дворцом.

Джеймс испугался не на шутку. Неужто его обман раскрылся? Еще утром Валум был с ним приветлив, взял прядь, а уже вечером приготовил расправу. По мере спуска по скользким от влажности каменным ступеням, сердце билось все сильнее — сто ударов в минуту, сто двадцать, сто тридцать, сто пятьдесят. Казалось, быстрее невозможно, но он ступил на земляной пол, и оно заколотилось не меньше ста семидесяти ударов в минуту.

Дорогу освещал факел в руках слуги. Отблески пламени плясали на стенах, извиваясь словно девушки-танцовщицы в кабаках. Джеймс не сразу сообразил, куда его привели. Просторный зал глубоко под дворцом не походил на тюремные казематы. Когда-то здесь были склады. Температура воздуха намного ниже, чем на поверхности, позволяла хранить продукты. Сейчас склад был забит не съестным. Нечто огромное, по очертаниям схожее с каменными глыбами скрывалось под тканью. Но и сквозь грубую материю от него веяло холодом.

Факел затрещал, едва слуга поравнялся с глыбами. Джеймс поежился от озноба. Он и на морозе в пятьдесят градусов не мерз, а тут его пробрало.

Валум, укутанный в полушубок, ждал его в центре зала. Он говорил, а изо рта у него валил пар:

— Помнится, я обещал, что вскоре ты вернешься в кузницу. Что ж, вот оно — твое новое рабочее место.

Валум обвел рукой зал, и Джеймс заметил в дальнем углу очаг, меха, кузнечные инструменты и прочую утварь. Странно было видеть атрибуты прошлой жизни да еще в подвале. Сразу нахлынули воспоминания о маме, и сердце точно сжали ледяной рукой. Благодаря ей он освоил кузнечное дело. Долгих семь лет она прислуживала семье кузнеца, выполняла грязную работу по дому, молча снося издевки, в обмен на то, что он учил ее сына мастерству. Замечательная у него была мама. Лучшая из возможных.

Валум отпустил слугу и, когда они остались вдвоем, сдернул покров с глыб. Глазам Джеймса предстало дивное — блоки стального льда светились изнутри сизым. Рассеянный, студеный цвет. Никогда он не видел столько льда.

Джеймс провел рукой по ближайшей глыбе, пощупал, погладил. Убедился, что это не сон. Из такого количества стального льда можно сделать мечи на всю армию Эльфантины! Как только Валум его раздобыл?

— Справишься? — Валум встал у него за спиной. — Времени у тебя немного, и помощников выделить не могу. Сам понимаешь, чем меньше людей об этом знают, тем лучше. Но мечи необходимо ковать быстро. Война не за горами.

— Сделаю, что смогу, — кивнул Джеймс. — Но один помощник мне все-таки нужен.

— Я выберу толкового парня из числа тех, кому доверяю.

— Нет, — запротестовал Джеймс. — Мне нужен определенный помощник.

— Кто же он?

— Это она.

Дурное предчувствие вновь изводило Аурику. Памятуя сколь верным оно оказалось в прошлый раз, она возносила молитву Небесному отцу с неистовом, с каким не молилась никогда прежде. Пусть надежда опять увидеть стены Гелиополя потеряна навсегда, но пока у нее есть Лоредан, жизни имеет смысл.

Она не понимала, чем он занят, но чувствовала приближение черных дней. Лоредан сделался мрачным и неразговорчивым. Что-то угнетало его. Желая развеселить супруга, Аурика по возвращении домой приказала зажечь повсюду факелы и набрать ванную. Ей понравилась традиция низших окунаться в воду, и она с удовольствием ее переняла.

Лоредан пришел полчаса спустя. Но не поднялся к ней, а задержался на первом этаже. Говорил с наемником. Аурика не разделяла его привязанности к низшему. Он ее пугал. Было в нем что-то звериное. Один взгляд чего стоил! Низший смотрел так, словно вот-вот кинется на нее и перережет горло. Недаром он постоянно сжимал рукоять кинжала. А еще этот шрам. Он придавал и без того несимпатичному лицу наемника свирепое выражение.

Она передернула плечами, отгоняя неприятное воспоминание о ладонях наемника. О его грубой, темной от мозолей коже. И он всерьез полагал, что она позволит подобным рукам коснуться ее?

Аурика сбежала вниз по лестнице, настроенная побороться за внимание Лоредана. Если потребуется, уведет его силой, но вечером он будет с ней. А дела… Что дела? Они подождут.

Она нашла мужа на кухне. Он сидел спиной к двери, смотрел, как ест наемник и слушал его отчет о прогулке. Невоспитанный низший говорил с набитым ртом и нагло улыбался Лоредану, рассказывая, как ей понравилось пение птиц. Наемник общался с ее мужем как с равным. Словно перед ним не глава знатного рода, а такой же низший, как он сам.

Аурика застыла в дверях, пораженная этой сценой. Неизвестно, что возмутило ее сильнее: непочтительное поведение низшего или спокойная реакция Лоредана.

Наемник заметил ее первым. Кусок застрял у него в горле. Он закашлялся и вскочил, приветствуя ее поклоном. Что ж, по крайней мере, с ней он ведет себе так, как подобает слуге.

Лоредан развернулся на стуле и, увидев Аурику, тоже поднялся.

— Я говорил сегодня, что ты прекрасно выглядишь? — произнес он.

— Примерно раз двадцать.

— Непростительно мало, — улыбнулся Лоредан, а после спросил: — ты что-то хотела?

— Мое единственное желание: провести вечер с тобой. Я велела набрать ванную. Идем, — она протянула к нему руки, — позволь забыть печали в твоих объятьях.

Лоредан склонил голову. Ей почудилось, он откажет. Сердце рухнуло куда-то вниз, и вместе с ним кровь отлила от лица. В этот момент ее золотистая кожа напоминала белый лист бумаги.

— Я сам выставлю охрану на ночь, — подал голос наемник. — Отдохните. Вам пойдет на пользу.

Наемник поддержал Аурику. Но какое ему дело до ее бед? Немного подумав, она пришла к выводу, что он заботится о Лоредане. Недаром муж твердит, что они друзья.

Наконец, Лоредан, не забыв поблагодарить наемника, отправился с ней наверх. Этим вечером муж был только ее. Она устала делить его со всеми подряд. Разве он не клялся на священной горе, что принадлежит ей одной? Ах, как бы она хотела, чтобы весь мир погиб, и остались лишь они вдвоем! Большего счастья и представить нельзя.

Аурика прогнала слуг и сама помогла любимому раздеться. Ей нравилось прислуживать ему, представляя себя его рабыней. Когда он рядом, она чувствовала прилив энергии. Он подпитывал ее подобно солнцу. С ним она была свободна и легка как облако. Состояние эйфории сохранялось некоторое время после его ухода, но быстро утекало как вода через сито. Мир делался серым и пресным. Ничто не радовало. Даже солнце, казалось, светило не так ярко, когда Лоредана не было поблизости. Аурика спасалась домашними хлопотами. Порой удавалось забыться, но какая-нибудь мелочь напоминала, что он далеко, и грусть возвращалась.

Поэтому она ценила каждое мгновение, проведенное с ним. Она собирала эти драгоценные минуты как крупицы золота и бережно складывала в уголки памяти, чтобы извлекать оттуда и наслаждаться хотя бы мыслями о нем, раз его самого нет.

Вдвоем они погрузились в теплую воду. Лоредан прикрыл глаза и откинул голову на изголовье деревянной ванны. Черты его лица разгладились, усталость, скопившая за день, отступила.

Аурика намылила мужу спину, промыла волосы от городской пыли. Приятно было ощущать его кожу под пальцами и то, как мышцы перекатываются под ладонью. Но Лоредан не дал ей насладиться истомой. Как любой мужчина он был нетерпелив.

Обхватив Аурику за талию, он привлек жену к себе. Его губы накрыли ее, их дыхание смешалось. Они впитывали вздохи и стоны друг друга, словно пили сладкий нектар и никак не могли насытиться.

Лоредан отнес жену на кровать. Их тела оставили мокрые следы на простынях. Волосы Аурики рассыпались вокруг любовников ореолом, и Лоредан поцеловал прядь так, как целуют подол платья королевы. А потом они превратились в два солнца, сгорающих в огне любви и страсти.

Перед Элаем стояла тарелка с недоеденным рагу. Толчком он послал ее на другой конец стола. Аппетит пропал и, похоже, вернется не скоро. Мысль о том, чем Аурика и Лоредан заняты наверху, жужжала в голове подобно комару. Он сам настоял, чтобы Лоредан провел вечер с женой. О чем он думал? Надо было сказаться больным. Пусть бы солнечный выставлял ночную охрану. Глядишь, к тому времени, как он управился, Аурика уже заснула. Или нет. В любом случае, Элай не знал бы наверняка, что происходит в их спальне.

Он раздражал самого себя. Можно подумать, он пострадавшая сторона. Словно ее близость с мужем — измена ему. Здравый смысл подсказывал, девушку не в чем упрекнуть. Но сердце разрывалось от досады. Какая пытка — видеть ее с другим. По венам словно курсировал медленно действующий яд.

Но она была так печальна. Так несчастна и одинока. А ее протянутые словно в мольбе руки напоминали крылья подбитой птицы. Он всего лишь хотел, чтобы она улыбнулась. Если Лоредан — то единственное, что ей нужно в жизни, какое право он имеет лишать ее радости?

Элай вышел на улицу. Свежий воздух как раз то, что ему необходимо. Он расставил охрану по периметру особняка, — Лоредан строго следил за безопасностью. На это ушло около получаса. Дела закончились, и можно было отдыхать, но Элай чувствовал: сегодня ему не уснуть.

Он задержался во дворе. Взгляд против воли нашел окна спальни супругов. В них горел свет. Они еще не ложились, хотя время было позднее. Элай отвернулся.

За последние недели он познал все грани желания. Он любовался идеальным лицом Аурики, ее движениями, вслушивался, как в музыку, в переливы ее смеха. Жажда, какая бывает у путника в пустыни, терзала его, но ее невозможно было утолить. И это сводило с ума.

Порой он задумывался, почему до сих пор не убил Лоредана. Что может быть проще: перерезать мужу горло и овладеть женой. Но глубоко в душе Элай осознавал, что не сделает этого. Не может он причинить Аурике такую боль. Впервые чужое благополучие стояло для него на первом месте. Незнакомое доселе чувство мучило его.

Налетевший с востока ветер взъерошил волосы, освежив голову. Что он здесь делает? Элай растерянно оглянулся. Как он угодил в этот переплет? Он превыше всего ценил свободу. Разве не его правило гласит: никогда и ни к кому не привязывайся?

Элай повел плечами, сбрасывая оковы эмоций. Он немедленно покинет дом солнечных. С какой стати ему терпеть унижения самовлюбленной девчонки и прислуживать ее мужу? Ради денег? Есть более приятные способы заработать. Ради крыши над головой, сытного ужина и чистой одежды? Он и до встречи с Лореданом не бедствовал. И уж точно он не останется ради женщины. Любая из служанок в кабаке «Белый волк» охотно ляжет с ним, а он как дурак зациклился на той, что никогда не будет его.

Элай пошел прочь от особняка. Он запретил себе оборачиваться, опасаясь, что стоит бросить взор на каменные стены и желание остаться пересилит. Он шагал быстро и уверенно, как человек, знающий конечную цель пути.

Элай стянул перчатки, которые носил в угоду солнечной, и бросил на мостовую. Довольно с него нелепых правил. Он никогда никому не подчинялся и впредь не будет.

От особняка его отделяла добрая сотня шагов, и расстояние неукоснительно росло. Дом скрылся за поворотом, когда донесся подозрительный шорох с боковой улицы. Элай собирался пройти мимо, пусть ребята зарабатывают на жизнь, его это не касается, но различил в темноте минимум десять силуэтов. Не слишком ли много для грабежа? Нет, замышлялось что-то посерьезнее принудительного отъема денег.

Элай прижался к стене и буквально слился с ночью. Чтобы не затевалось, ему лучше не высовываться.

Люди в черных одеждах прошли в паре шагов от него. Он насчитал двадцать человек. Целая банда. Они торопились в ту сторону, откуда он пришел — в район богатых особняков.

Обрывок шепота долетел до Элая. По коже пробежал мороз, едва он услышал имя Лоредана.

Элай застыл посреди улицы. Один ее конец упирался в квартал богачей. Туда, где стоял дом Лоредана и Аурики. Другой уходил вниз к бедным кварталам. Где-то там, далеко внизу кабак «Белый волк». Надо выбрать направление. Более сложного решения он еще не принимал.

Вдали раздался металлический лязг. С таким звуком встречаются в бою два клинка. Донеслись крики. В голосах звучала паника.

Ноги Элая приросли к земле. За спиной происходило что-то нехорошее. Он мог вернуться и исправить ситуацию. Но впереди простиралась мощеная камнем дорога. Она вела к свободе. К той жизни, которую он знал и к которой привык.

Он с трудом сделал первый шаг — прочь от дома позади него. Чтобы там не творилось, его это не касается. Он чужой для солнечных. Их судьбы как две параллельные прямые не должны были пересекаться.

Он прошел шагов десять, когда ветер разнес по переулку женский крик. Тот вытеснил здравые мысли из головы Элая. Не осознавая, что делает, он бросился назад. Телом словно управлял другой. Страх опоздать гнал вперед, как борзая гонит зайца. Элай бежал, не разбирая дороги, оступаясь на камнях мостовой, поскальзываясь на поворотах, врезаясь в стены. И лишь на миг пришел в себя, споткнувшись о перчатки. Подобрав их, снова перешел на бег.

Вскоре он стоял перед особняком солнечных. Во всех окнах горел свет. Металлический запах крови пропитал воздух. Добираясь до распахнутой входной двери, Элай переступил через несколько трупов. Среди погибших были как защитники особняка, так и нападавшие.

Внутри царил хаос. Люди Лоредана засели на лестнице. Непрошеные гости штурмовали ее, как штурмуют крепость. С обеих сторон в ход шли стрелы и метательные ножи. Охранники наверху наспех строили баррикады, сдерживая натиск противника.

В суете появление Элая осталось незамеченным. Одет он был как нападающие — во все черное, и его приняли за своего. Быть лазутчиком в стане врага выгодно. До того, как его присутствие обнаружили, он отправил в мрачный шатер Вела троих, перерезав им глотки. Четвертый был крепким малым. Он вырвался из захвата и едва не съездил Элаю по челюсти. Достигни удар цели, он бы потерял сознание, а вместе с ним жизнь. Но Элай увернулся и вспорол верзиле живот.

Находиться на первом этаже стало небезопасно, и он проложил себе дорогу на лестницу. Один из защитников баррикад чуть не выпустил стрелу ему в грудь, но в последний момент его руку перехватил Лоредан. Он узнал друга и велел его пропустить.

— Где ты был? — спросил Лоредан, натягивая тетиву и прицеливаясь.

— Ходил подышать свежим воздухом, — солгал Элай. — А где леди Аурика? Я слышал ее крик.

Элай, вытянув шею, осмотрел ряды защитников.

— Она вместе с другими женщинами прячется в покоях наверху. Пока мы живы, они в безопасности, — солнечный послал стрелу в грудь врагу, и тот свалился замертво.

Элай оценил положение. Не считая его и Лоредана, еще трое охранников. Другие лежали мертвыми у входа в особняк. Позади — дверь в покои с испуганными женщинами. Он не сомневался: при случае Аурика задорого продаст свою жизнь. В его планы входило не допустить этого.

Но боги в тот вечер отвернулись от защитников особняка. Главарь нападающих организовал маленькое войско. Вооружившись щитами, они вереницей потянулись на лестницу. Стрелы не пробивали железо. Позицию защитников ждало падение.

Лоредан приказал покинуть лестницу. Он увел людей в господские покои. Остатками мебели заложили дверь и встали перед ней, ожидая неприятеля. Дальше отступать было некуда.

Женский плач в соседней с гостиной спальне резал слух и рвал сердце. Где-то там в сплетении нескольких голосов звучал и голос Аурики. Элай представлял ее охваченную страхом, бьющуюся в истерике. Но когда солнечная выглянула в гостиную, на ее лице не было признаков слез. Она выглядела собранной и сосредоточенной, разве что бледной. Волосы, обычно аккуратно уложенные в прическу, в беспорядке разметались по плечам. Платье было надето на скорую руку: пояс сбился на бок, ноги путались в длинных юбках.

Схватив оброненный кем-то лук и колчан со стрелами, Аурика встала по левую руку от Лоредана.

— Что ты делаешь? — спросил солнечный. — Возвращайся к женщинам.

— И не подумаю, — она тряхнула головой. — Я метко стреляю. Забыл? Ты сам меня учил. Я не брошу тебя. Если мне суждено умереть, то я хочу быть подле тебя в последний миг жизни.

— Безрассудная, — пробормотал Лоредан с восхищением.

Элай и сам дивился ее смелости. Когда тебя любят так преданно, так страстно, и умереть не страшно. Он бы с радостью расстался с жизнью даже за призрачную тень ее любви.

Дверь сотряслась от мощного удара. Хрустнуло, ломаясь, дерево. В наступившей затем тишине был слышен треск поленьев в камине. Тихий и по-домашнему уютный звук, казалось, шел из другого измерения.

Тишину разорвал новый удар. Таран проделал в двери дыру размером с человеческую голову. Еще два-три удара, и дверь — хрупкая преграда на пути врагов — падет.

— Элай, — Лоредан повернулся к нему, — уведи ее отсюда.

— Нет! — Аурика посмотрела на мужа. — Не прогоняй меня, умоляю. Дозволь разделить с тобой невзгоды.

— Тебе здесь не место, — Лоредан взял ее лицо в свои ладони и прошептал: — ты мое солнце, ты одна освещаешь мой путь. Без тебя я заблужусь во тьме. Пока ты жива, жив и я.

Солнечный запечатлел поцелуй на ее губах, а после мягко оттолкнул Аурику к Элаю и сказал:

— Им нужен я. За вами они не последуют. Уведи ее.

— Нет, — Аурика отпихнула протянутую руку Элая. — Я не оставлю тебя.

— Элай! — в голосе Лоредана прорезалась сталь. — Премини силу, если потребуется, только уведи ее.

Элай осторожно взял Аурику за предплечье и потянул в сторону спальни. Он надеялся, сила, о которой говорил солнечный, не потребуется. Меньше всего он хотел причинять девушке боль.

Несколько шагов она послушно пятилась, не сводя с Лоредана глаз, и Элай уж было решил, что проблем не будет. Но как только дверь раскололась, обдав защитников дождем из щепок, Аурика кинулась назад — в гущу сражения.

Элай устремился за ней. Кулаками и кинжалом он прокладывал дорогу среди ворвавшихся в гостиную неприятелей. Его голос, зовущий девушку, тонул в предсмертных криках и лязганье мечей. Высматривая ее среди мужчин, он пропустил пару ударов. Один пришелся в плечо, но то была легкая царапина, а второй ощутимо зацепил левый бок. Резаная рана была неглубокой, но обильно кровоточила.

Он прижал ладонь к боку, останавливая кровь, и тут увидел Аурику. Мужчина в черном пихнул ее, она упала на пол, и он занес над ней меч. Не помня себя от ярости, Элай бросился вперед и с разбегу воткнул кинжал мужчине в спину. После рывком поставил девушку на ноги. В драке не место нежностям. На этот раз он держал ее крепко. Пусть у нее на руке нальются синяки после его хватки, зато она не погибнет.

Аурика не сдавалась. Пинаясь и брыкаясь, она не прекращала попыток освободиться. Но ее кулакам не хватало силы, и Элай выволок ее из гостиной в спальню.

Закрыв дверь, он подпер ее стулом. Лишь после этого отпустил девушку и сосредоточился на плане побега. Единственным выходом из спальни, не считая двери, было окно. Всего-навсего второй этаж. Они спустятся по веревке из простыней.

Он сдернул с кровати покрывало и стянул простыни. От резких движений кололо в боку. Кровь пропила рубаху и брюки. Окружающее теряло четкость. Надо торопиться. Его не хватит надолго. Скоро он отключится от кровопотери и тогда некому будет увести Аурику в безопасное место.

Кстати о ней. Она вела себя подозрительно тихо. Элай обернулся. Аурика стояла в паре шагов от него с серебряным подносом в руках. Пару часов назад она и Лоредан ели с него свой последний ужин.

— Я возвращаюсь к мужу, — сказала она.

— Не выйдет, — покачал он головой. — Я обещал спасти вас. И сделаю это, даже если придется вас связать.

— Я не спрашивала твоего разрешения. Мне оно ни к чему.

Она замахнулась подносом и ударила Элая в висок. От удара в голове словно выстрелила шутиха. Резко проступили очертания предметов. Секундой позже небывалую четкость сменила беспроглядная тьма. Элай рухнул на пол.

Он очнулся от бьющего в глаза света. Голова гудела словно бубен, по которому без устали молотит музыкант. Поддерживая ее руками, Элай сел.

Сознание возвращалось урывками. Сперва он увидел скомканную простынь на полу. Затем распахнутое окно, через которое в комнату проникали солнечные лучи. Подобно россыпи драгоценных камней они усеяли пол и стены. Муха сонно наворачивала круги вокруг люстры-канделябра. Пахло чем-то соленым и ржавым. Элаю потребовалось время, сообразить: это запах человеческого пота и крови.

Он попробовал встать. Но едва двинулся, левый бок — от живота до плеча — прострелило. Элай рухнул обратно на пол. Отдышавшись, приподнял некогда белую, а теперь пунцовую рубаху и осмотрел живот. Кровь вокруг раны запеклась. Хороший знак. По крайней мере, он не умрет от кровопотери. Оторвав от простыни полосу ткани, он, как умел, перевязал бок.

Вторая попытка подняться увенчалась успехом. Опираясь на стену, он проковылял в гостиную, напоминающую поле боя. Вместо мебели — обломки. Шторы обрывками свисали с карнизов. Огонь в камине давно потух. Взамен поленьев лежал труп охранника. Еще двое валялись неподалеку, глядя стеклянными глазами в потолок. Тела убитых нападающих забрали товарищи.

Метр за метром Элай проверил дом и не нашел ни останков Аурики, ни Лоредана. Не зная радоваться этому или нет, он вернулся в спальню, где по стене съехал на пол.

Его посчитали мертвым. Иначе объяснить чудесное спасение нельзя. Он потер виски, пытаясь унять головную боль. Только подумать, его вырубила девчонка! Он совсем потерял сноровку, коль так легко попался.

Элай был истощен, обескровлен и дезориентирован, но на задворках сознания билась пугающая мысль: Аурики нигде нет! Он запретил себе думать о том, что с ней произошло. Ни секунды он не сомневался, что отправив его в нокаут, она кинулась в гостиную к Лоредану. Одним богам известно, что нападавшие сделали с хрупкой девушкой.

С лестницы донеслись шорохи. Элай осмотрелся в поисках оружия. Ближе всего лежал злосчастный поднос, но даже к нему надо было тянуться, а сил не осталось. Он закрыл глаза. Будь, что будет. Элай еще никогда не чувствовал себя таким уставшим.

— Вы живы!

Звонкий девичий голос ворвался в сознание. Надежда всколыхнула остатки сил. Элай приподнялся навстречу девушке, но это была всего-навсего служанка. Вернулась, прихватить побрякушки из разоренного дома.

— Что с твоей госпожой? — хрипло спросил он.

— Ее увели вместе с господином, — ответила девушка, осматривая рану. — Важные органы не задеты, но вы потеряли много крови.

— Куда увели?

Аурика жива! Вот единственное, что имело значение. Новость подействовала на него похлеще чудодейственного лекарства.

— Я не знаю, — пожала плечами девушка. — На рассвете приходили солдаты в форме дворцовой стражи, забрали убитых разбойников и сказали, что вернутся за телами слуг господина Лоредана. Вам нельзя здесь оставаться. Если они найдут вас, то непременно убьют. Ведь вы сражались на его стороне.

Элай пропустил мимо ушей окончание речи. Игнорируя предупреждение, он все повторял:

— Дворцовая стража, дворцовая стража.

Его бормотания прервала резь в боку — девушка вылила немного эля из хозяйских запасов на рану.

— Надо зашить, — сказала она.

— Так сделай это! Уверен, в доме найдется нитка с иголкой.

Она посмотрела на него как на ненормального. С таким пренебрежением относиться к серьезному ранению. Этот странный человек совсем не ценит жизнь. Но она хотела помочь наемнику. Он бился как дикий зверь и был готов пожертвовать всем ради госпожи. Не его вина, что она упряма как ослица.

Пока служанка дрожащими руками зашивала рану, Элай от боли то и дело проваливался в забытье. Но как бы далеко он не блуждал по ту сторону, одна мысль возвращалась к нему снова и снова — дворцовая стража.

Когда служанка перевязала рану свежим обрывком простыни, он знал, что делать. Не медля ни секунды, он отыщет Джеймса. Тот поможет выяснить, что сталось с Аурикой и Лореданом.

Джеймс как обычно встречал утро в покоях Дейдры. После сна на полу ломило кости, но разминка быстро вернула его в форму.

— Выйди, — донеслось со стороны кровати, — я хочу одеться.

Он отправился в коридор, где узнал, что его разыскивает какой-то мужчина. Тот назвался его старым другом и сказал, что будет ждать около солдатских казарм. Но у него не было друзей. Никогда.

Любопытство взяло верх. Все равно Дейдра не скоро приведет себя в порядок и позволит кому-нибудь войти в покои. Когда дело касалось внешности, она превращалась в копушу, как и все женщины.

Джеймс увидел мужчину издалека. Он, прижав ладонь к левому боку, прислонился к стене, с трудом удерживая вертикальное положение. Присмотревшись, Джеймс узнал Элая. Вид у него был потрепанный, словно он побывал в заварушке. Небось, поймали за кражей, и еле унес ноги.

— Что ты здесь делаешь? — вместо приветствия спросил Джеймс.

— Нужна твоя помощь.

— Я не занимаюсь ничем противозаконным.

— Мне плевать, чем ты там занимаешься, — Элай был настроен враждебно, а еще назвался другом. — Ты мне должен. Пришло время отдать должок.

— Чего ты хочешь? — Джеймс оглянулся: не заметил ли кто, с кем он беседует.

— Вчера ночью солдаты арестовали двух солнечных. Мужчину и девушку. Мне надо знать, где их держат. Для начала.

— А потом?

— А потом ты поможешь мне вытащить их оттуда, где они находятся, — безапелляционно заявил Элай.

— Я не стану этого делать, — Джеймс отступил на несколько шагов, подчеркивая, что он не заодно с этим человеком. — Спасай своих дружков-воров сам.

— Помнишь солнечного, с которым я приходил во дворец? Речь идет о нем и его молодой супруге. Она долго не протянет в неволе. Ей необходимо солнце. И, кстати, они не преступники.

— Солдаты не хватают, кого попало. Если их арестовали, значит, они в чем-то виноваты.

— Я готов поверить, что Лоредан совершил нечто противоречащее местным законам, — кивнул Элай. — Но в чем ее вина? Она совсем девчонка. Кому за свой недолгий век она успела причинить столько вреда, что заслуживает смерти?

Меньше всего Джеймс хотел быть втянутым в сомнительное дело. Он только встал на ноги. У него появилась надежда на нормальную жизнь. Но молодая девушка, одна, в тюрьме. Элай говорил так искренне, так убедительно. Джеймс читал правду в его глазах, горящих страстным желанием спасти девушку. Кем бы она ни была, она много значила для наемника. И это было удивительно вдвойне. Ведь главное правило Элая гласило: каждый сам за себя. Видимо, из него бывают исключения.

— Я поспрашиваю о них, — сдался Джеймс, — но если выяснится, что эти двое разбойники и получили по заслугам, на меня не рассчитывай.

— Вечером жду тебя в кабаке «Белый волк».

Элай развернулся и нетвердой походкой двинулся вниз по улице. Что-то определенно было не так в том, как он переставлял ноги, выверяя каждый шаг. Он пьян? Джеймс скривился, но потом вспомнил, что не чувствовал запах алкоголя.

После разговора с Элаем он отправился к Валуму. Что его дернуло согласиться помочь разбойнику? Долг? Если уж на то пошло, Элай в первую очередь спасал себя, а Джеймсу просто повезло оказаться поблизости. Он и в столицу-то его брать не хотел. А сейчас приходит и что-то требует. Джеймс с досады пнул завалявшийся на дороге камень. Почему он такой безотказный?

Валум приветствовал его кивком. Он прервал работу, выслушать доклад о делах особой гостьи. Джеймс отчитался за пару минут. Каждый день Дейдры походил на предыдущий как брат близнец. На ее месте он бы давно одурел от скуки.

— Что-то еще? — дослушав доклад, Валум вернулся к бумагам, но Джеймс не торопился уходить.

— На самом деле, — пробормотал он, — есть разговор.

— Слушаю, — первый магистр приподнял голову от листа, испещренного цифрами.

— Вы на днях беседовали с солнечным, — Джеймс не знал, с какой стороны подойти к разговору.

— Помню этого упрямца, — сказал Валум. — Он подарил мне несколько бессонных ночей. Но я решил эту проблему.

— Как? — вопрос вырвался против воли.

— Под мирным договором необходима подпись главы рода «Первого луча зари». Но он не настроен его подписывать. Что ж, я подумал и нашел выход в смене нынешнего главы рода на кого-то более лояльного.

— Вы его убили?

— За кого ты меня принимаешь? Мы не варвары, чтобы избавляться от неугодных, когда и как нам вздумается. Хотя, признаться, подобное искушение меня посещало, и я едва не поддался ему. Но, здраво рассудив, отыскал другое решение этой деликатной проблемы.

Джеймс облегченно выдохнул. Не верилось, что первый магистр, умом и патриотизмом которого он восхищался, способен на безобразный поступок.

— Солнечного будут судить, а затем казнят, как того требует закон, — закончил мысль Валум, сам того не ведая, растоптав веру Джеймса в свое благородство.

— За какое преступление?

— Неважно. Я дал судьям четкие указания, — первый магистр вновь склонился над бумагами. — Если потребуется, придумают новый закон, но к концу недели, а то и раньше, солнечный будет мертв.

— А его жена?

— Это маленькая дурочка? Отправится следом, — тон Валума был беспристрастен. — Подобными вещами нельзя рисковать. Она может быть беременна. Тогда наследником объявят ребенка, и я не смогу поставить своего человека во главе рода.

У разочарования горький вкус. Джеймс ощутил его во рту после общения с первым магистром. И на этого человека он мечтал походить! Как же сильно он заблуждался на его счет.

Джеймс не помнил, как добрался до покоев Дейдры. Сидя напротив снежной, он думал лишь о молодой девушке, которую казнят на исходе недели только за то, что она имела неосторожность выйти замуж за неугодного Валуму солнечного.

— С кем твои мысли?

Голос Дейдры вернул его в реальность. Он только сейчас понял, где находится. Давно они с пленницей не коротали дни за беседой, а уж сама она обратилась к нему впервые.

— Сегодня я узнал, что на днях казнят двух человек, — Джеймс подумал и поправил себя: — хотя они не совсем люди. Но разве это важно? Я и сам человек лишь наполовину.

— Тебя волнует их судьба?

— Они ни в чем не виноваты. Просто другой влиятельный человек посчитал их помехой. Плюс есть еще один человек, который просил меня спасти тех двоих. И я ему обязан.

— Слишком много людей для одной истории, — улыбнулась Дейдра.

Пропустив колкость мимо ушей, он поинтересовался:

— Что мне делать?

— Ты просишь у меня совета? — ее белые под цвет волосам брови изогнулись.

— Мне больше не с кем советоваться. У меня нет друзей. Все свое время я провожу в этих покоях.

— Хорошо, — она кивнула. — Забудь о том, что ты должен. Подумай о том, чего хочешь.

— Это трудно. Но я точно знаю, чего не хочу. Я не хочу, чтобы невинные люди или снежные, или солнечные умирали просто потому, что кому-то выгодна их смерть.

— Неплохо для начала.

— Мне надо их увидеть! — Джеймс вскочил на ноги.

— Кого? — крикнула вслед Дейдра.

— Девушку и ее мужа.

В дверях Джеймс притормозил и обернулся к Дейдре:

— Спасибо.

— За что? — удивилась она.

— Ты помогла мне определиться. Не исключено, что сегодня ты спасла две жизни.

— Не могу сказать, что я этому рада, — фыркнула она. — Я привыкла отбирать жизни, а не спасать.

— Возможно, пришло время пересмотреть старые привычки.

Улыбнувшись на прощание Дейдре, он покинул покои, оставив вместо себя солдата. И хотя девушка не ответила на улыбку, что-то подсказывало Джеймсу: сегодня она не попытается себя убить.

Джеймс добрался до камер, где держали преступников спустя пару часов. То одно неотложное дело, то другое требовали его внимания. Но вот, наконец, он стоял перед стражником, открывающим вход в подземелье.

— Кого, говоришь, ты хочешь навестить? — подслеповато щурясь, в который раз переспросил стражник. От частого пребывания в темноте его глаза видели не так хорошо, как в молодости.

— С недавно арестованным солнечным, — повторил Джеймс.

На свою беду он не запомнил имени, но стражник понял его и так.

— Это невозможно. Первый магистр приказал никого к нему не пускать.

— А если я получу разрешение от магистра, пустишь?

— Само собой, — кивнул стражник. — Но советую поторопиться. Завтра утром состоится казнь.

— Завтра? Так скоро? А как же суд?

— Час назад приходил судья. Он рассмотрел дело и вынес приговор.

— Без свидетелей и защитников? — Джеймс не верил, что в Эльфантине, славящейся справедливостью, могут вот так запросто приговорить к смерти. В его родной деревне и то порядки строже.

— Так ведь он государственный преступник. Его обвиняют в заговоре против первого магистра, — доверительным шепотом сообщил стражник. — Ему повезло, что его не убили в ту же ночь, как схватили.

— В чем вина его жены?

Страж пожал плечами:

— Мне почем знать. Может, она его сообщница. Недаром говорят: муж и жена суть одна.

— Ты в это веришь?

— Мне за веру не платят. Мне платят за то, что я стерегу преступников. Виноваты они или нет, решать судье.

— Могу я хотя бы увидеть девушку? — без особой надежды спросил Джеймс.

— Хм, — стражник почесал затылок. — На счет нее указаний не было. Думаю, ничего плохого не случится, если ты с ней поболтаешь. Бедняжка всего сутки тут, а уже совсем сдала. Неженкам не место в каземате.

Узким мрачным коридором Джеймса привели к камере. В каземате пахло сыростью. Скудный свет проникал через забранное решеткой окошко под потолком. Девушка ловила редкие солнечные лучи кожей. На ней было платье из дорогого шелка, подол которого заляпала грязь и кровь. Но и в обносках она выглядела истинной госпожой.

Девушка через плечо окинула Джеймса оценивающим взглядом и отвернулась к свету. Джеймс, напротив, не мог оторвать от нее взор. Она была второй встреченной им солнечной. До этого он считал леди Виорику самой красивой женщиной в мире, но, оказывается, ошибался. На память пришло, как настойчиво Элай просил спасти девушку. Теперь он понимал его желание. И даже разделял его.

— Госпожа, — произнес Джеймс, — я здесь по просьбе нашего общего друга.

— У меня нет друзей среди низших, — ее голос был холоден, как ночь в северном лесу.

Джеймс невольно сравнил ее манеры с манерами Дейдры. Последняя была родом с морозного севера, но в ней было больше теплоты, чем в прекрасной дочери жаркого юга.

— Одному человеку небезразлична ваша судьба, — Джеймс говорил без опаски — стражник вернулся на пост, оставив их наедине. — Он хочет спасти вас, и я готов ему помочь.

Ресницы девушки дрогнули. Из-за падающего на них солнечного света, чудилось, они покрыты тонким слоем позолоты.

— А мой супруг. Что с ним?

— Меня к нему не пустили.

— Вы говорили о спасении, — она обернулась, сложив руки на животе — ожившее воплощение изящества. — Его вы тоже спасете?

— Разумеется, — сказал Джеймс. — Я сделаю для вас обоих все, что в моих силах.

Она улыбнулась. Какая невероятная это была улыбка! Точно солнце заглянуло в окошко, озарив мрачный каземат. С такой искренностью дети улыбаются матерям. Надменность ушла с лица девушки, отчего оно сделалось прекраснее, чем прежде, если такое возможно.

Джеймс покинул камеру с твердым намерением сделать все от него зависящее, чтобы освободить эту невероятную девушку и ее мужа. На обратном пути он изучал подземелье, прокручивая в голове планы побега. Его внимание привлекла камера, рядом с которой дежурили два стража. Наверняка там держали солнечного. Похоже, им с Элаем придется иметь дело с целым гарнизоном.

Из подземелья Джеймс отправился в кабак, где его ждал Элай. Собственное намерение пойти наперекор Валуму тревожило. Расплата в случае провала будет нешуточной. Но, может, все еще образуется. Например, солнечный будет сговорчивее после того, как чудом избежит казни, и Джеймс решит сразу две проблемы, но главное никто не умрет. Он убережет первого магистра от греха. Джеймс расправил плечи и принялся насвистывать веселый мотивчик. До чего здорово он все придумал!

Наемник выглядел чужим среди завсегдатаев кабака. Работа у солнечного пошла ему на пользу. В их первую встречу он смахивал на захудалого бродягу, но стоило сменить обноски на новую одежду, вдоволь отоспаться и поесть, как он стал походить на человека. Красивым его по-прежнему нельзя было назвать из-за шрама, портящего лицо. Но теперь граждане не разбегались с криками при его виде.

Джеймс поведал Элаю как дела у заключенных. На клочке бумаги куском угля он нарисовал план подземелья и расположение постов охраны. Элая особенно волновало самочувствие девушки. Джеймс не без удовольствия воскресил в памяти разговор с солнечной и пересказал его.

— Она поразила твое воображение, — усмехнулся Элай, когда Джеймс умолк, устав перечислять достоинства солнечной.

— Она необыкновенная, — Джеймс опустил взгляд в стол. Ему стало неловко, как будто его поймали на чем-то запретном.

— Это верно, — согласился наемник.

Больше они не упоминали солнечную, но она незримо присутствовала меж ними. Мысли обоих неоднократно возвращались к ней в течение ночи.

У них не было времени на детальный план. На исходе ночи они выдвинулись к казармам. Там Джеймс разжился солдатским обмундированием: штанами из грубой ткани и кожаным камзолом. И то, и другое было черного цвета — его всем другим предпочитал первый магистр.

Элай облачился в форму, не забыв ремень с кинжалом. С последним он не расставался лет с двенадцати. С тех пор, как украл его в лавке кузнеца. Кинжал не раз выручал его в трудную минуту. Лучше оружия на свете нет: острое лезвие мгновенно вспарывает кожу, кинжал легкий и незаметный, его можно спрятать в рукаве и напасть неожиданно. Солдаты предпочитали мечи. Боялись идти на близкий контакт. Элай был не из таких.

Выдавая себя за стражников, они проникли в подземелье. Никто не оставил их, пока они шли к камерам, хотя в подземелье для столь раннего часа было оживленно.

— Что происходит? — прошептал Элай.

— Хотел бы я знать, — пробормотал Джеймс.

Они ускорили шаг и вскоре оказались перед камерой, где содержали Лоредана. Ее дверь была открыта настежь. Сам заключенный стоял около стены в окружении пяти стражей.

Джеймс и Элай в растерянности остановились. Никто не взглянул в их сторону, приняв за дополнительную охрану опасного преступника.

Солнечный выглядел осунувшимся. Его руки и ноги сковывали кандалы, под тяжестью которых он горбился. Но в его глазах не было обреченности, их переполняла тревога. Только переживал он не за себя. Лоредан равнодушно воспринимал тычки и оскорбления солдат, и все оглядывался, словно искал кого-то. Его взгляд наткнулся на Элая. Лоредан улыбнулся краешком губ и прошептал всего одно слово: «Аурика». Звука не было, лишь губы медленно двигались от букве к букве. Элай легким кивком показал, что понял солнечного.

Лоредана грубо схватили за руки и потащили по коридору, но не в сторону двери, через которую пришли Джеймс и Элай.

— Куда ведет этот коридор? — поинтересовался Элай. — В пыточные?

Джеймс неохотно ответил:

— Нет, это прямой выход на площадь.

Элай повернулся к Джеймсу:

— Они перенесли казнь?

— Наверное, решили не дожидаться рассвета.

— Их надо остановить.

— Придется драться со стражами.

— И что с того?

— Я не против драки, но если нас обнаружат, мы лишимся шанса освободить девушку. Надо выбрать кого-то одного.

— Вел их всех забери! — Элай в сердцах ударил кулаком о стену.

— Тише, — шикнул Джеймс. — Решай быстрее. Либо отправляемся за солнечным, пока не поздно, либо идем за девушкой и незаметно выводим ее.

Лоредан был первым, кто назвал Элая другом. Солнечный доверял ему, ничего подобного прежде с вором не случилось. И все же он колебался всего секунду. В конце концов, разве сам Лоредан не просил спасти Аурику. Элай не сомневался, если бы выбор предоставили солнечному, он бы с легкостью пожертвовал собой ради супруги.

— Идем за девушкой.

Они свернули из коридора, ведущего к площади, в его ответвление. Через пару десятков шагов добрались до камеры Аурики. Ключ висел на гвозде рядом с решеткой. Никому в голову не приходило, что кто-то рискнет освободить преступника. В столице чтили закон.

Джеймс отпер дверь. Увидев форму стражника, девушка отступила в дальний угол. Но следом вошел Элай, и она узнала его.

— Где Лоредан? — спросила она.

Джеймс открыл рот, сообщить ужасную новость, но замешкался, подбирая слова. Элай был проворнее:

— Он ждет вас в безопасном месте, госпожа.

Ложь наемника потрясла Джеймса. Но поразмыслив, он пришел к выводу, что лучше и придумать нельзя. Убитая горем девушка может отказаться от спасения без мужа.

Аурика надела предложенный плащ и накинула капюшон, скрывая лицо. Выбирались ходом, которым пришли. Они были уже на полпути к выходу, когда их окликнули.

— Эй! Вы чего здесь гуляете? — к ним приближался страж.

Элай схватился за кинжал. Ладонь вспотела от напряжения, но держала рукоять крепко.

— Кто это с вами? — страж, не церемонясь, сдернул капюшон с головы Аурики.

Все застыли. Страж переводил удивленный взгляд с солнечной на Джеймса. Без сомнений он узнал его. Вряд ли в гарнизоне первого магистра было несколько полукровок снежных.

Элай принял решение мгновенно. Еще до того, как страж успел поднять тревогу, он проткнул его горло кинжалом. Брызнула алая кровь, оставив на стене узор. Аурика зажала рот рукой, Джеймс вздрогнул, но никто не проронил ни звука.

— Быстро, — Элай спрятал кинжал, — уходим. И спрячь лицо.

Их не задержали. Все были слишком заняты предстоящей казнью. Давненько, шептались между собой стражи, никого не колесовали.

— Жуткая смерть, — покачал головой стражник на входе. — Сначала ломают все крупные кости, а потом оставляют умирать на солнцепеке.

— Так ведь солнце его подпитывает.

— Потому и не стали ждать рассвета.

— Так ему и надо. Предатель он и есть предатель. Чего его жалеть.

Аурика замедлила шаг, прислушиваясь к разговору. Джеймс и Элай, не сговариваясь, подтолкнули ее вперед. Незачем ей вникать в солдатские сплетни.

Втроем они покинули подземелье, пересекли внутренний двор с фонтаном и вышли из дворца. Джеймс нарочно провел их через дверь, выходящую на противоположную от главной площади сторону. Пусть обман откроется, когда девушка будет вдали от дворца, в безопасности.

На главной площади собралась толпа. Мужчины, женщины и дети, богатые и бедные, купцы и ремесленники, господа и слуги — все они явились в это раннее утро. Отцы сажали сыновей на плечи, чтобы они видели эшафот. Женщины забирались на низенькие табуретки, сдаваемые в аренду торговцами. Стояли плечом к плечу, в тесноте и духоте. Желающих увидеть казнь было так много, что площадь всех не вмешала. Люди ютились на соседних улицах, выглядывали из окон, забирались на крыши.

Минуту назад Аурика и Элай распрощались с Джеймсом. Он спешил вернуться на пост, пока его отсутствие не заметили. И теперь Элай уводил девушку подальше от дворца. Он тянул ее за собой вниз по улице. Туда, куда не долетят отголоски криков. Но она, почуяв неладное, заупрямилась. Пренебрегая Элаем, Аурика пошла на голоса зевак.

— Что происходит? Зачем низшие собрались? — спросила она.

— Праздник, наверное. В столице вечно что-то празднуют, — Элай говорил беззаботно. — Идемте, госпожа. Лоредан заждался вас.

С места, где они стояли, эшафот было не разглядеть. Аурика не полезет в толпу, побоится соприкоснуться с низшими. Для нее это мучительно, как для человека ходить по колено в жидкой грязи. А потому Элай не волновался. Он и подумать не мог, что Аурика вопреки убеждениям заговорит с горожанами.

— Сегодня казнят заговорщика, — ответил близстоящий ремесленник на вопрос Аурики о причинах столпотворения. — Поговаривают, он совершил покушение на первого магистра.

Элай не сдержал стон. Только истерики ему не хватало. Есть ли в мире что-то хуже женских слез? По разрушительной силе они сравнимы с взводом солдат.

Но Аурика не разрыдалась, в который раз его удивив. У хрупкой внешне девушки была непоколебимая воля. Она застыла, обдумывая ответ ремесленника, а затем взглянула на Элая с ненавистью.

— Ты солгал. Лоредан не в безопасном месте. Он на площади, ожидает казни.

— Мы опоздали. Ему нельзя было помочь.

Аурика судорожно вздохнула, словно только что вынырнула с глубины. А затем случилось то, к чему Элай был совершенно не готов: она сорвалась с места, врезалась в толпу и в считанные мгновения скрылась среди зевак.

Элай погнался за девушкой. Он прорубал себе дорогу локтями и кулаками, но Аурика двигалась быстрее. Худенькая, невысокого роста, она просачивалась между людьми, как вода между камней. Все ближе и ближе к центру площади, где возвышался эшафот, а вокруг стояли с десяток стражей, готовых схватить ее.

— Аурика! — Элай поразился силе отчаяния в собственном голосе. Если он не успеет, если опоздает, девушку будет не спасти. Ее схватят, возведут на эшафот и лишат жизни у него на глазах. Он ничего не сможет поделать, если только не догонит ее.

Толпа взорвалась улюлюканьем — на эшафот вывели преступника. Элай сосредоточился на мелькающей в людской массе светловолосой голове, — капюшон упал, выставив на обозрение желтые кудри. Среди серых и коричневых нарядов горожан волосы Аурики сияли как золото среди песчаника.

Элай протянул руку и почти поймал ее за плащ — пальцы скользнули по ткани, но людское море всколыхнулось, отрезая его от девушки. Оттолкнув с пути очередную преграду, он краем уха услышал, как люди обсуждают предстоящую казнь — Лоредана уже приковали к колесу. Вскоре начнется самое интересное — перебивание костей. Не дай Вел, Аурика это увидит.

Внезапно сделалось так тихо, будто площадь опустела. Но люди стояли на местах. Просто все одновременно затаили дыхание, а затем выдохнули разом. Что-то хрустнуло, как хрустят, ломаясь, толстые ветви дерева. Вместе с выдохом, пролетевшим над головами подобно океанскому бризу, над толпой пронесся полный страдания крик.

Элай запретил себе думать о том, что сейчас произошло. Аурика единственная его цель. На его удачу она, наконец, остановилась, согнувшись пополам, словно получила удар под дых. Расстояние между ней и Элаем стремительно сокращалось. Он схватил ее как раз в тот момент, когда она снова чуть не сорвалась с места.

От солдат их отделяло с десяток шагов. Они могли услышать крики Аурики, и Элай зажал ей рот ладонью. Крепко обхватив девушку за талию, он потащил ее прочь от эшафота, где палач готовился ко второму удару. Она не сводила глаз с распростертого на колесе мужа. В последний миг перед тем как затрещала вторая кость, Элай повернулся спиной к эшафоту и закрыл собой возвышение, чтобы Аурика не видела, как пытают Лоредана.

Но она по-прежнему все слышала. Невозможно было оставаться равнодушным к крикам несчастного. По руке Элая, закрывающей Аурике рот, катились слезы.

Она рванулась изо всех сил, ударив локтем по ране в боку. От боли Элай потерял контроль над телом и ослабил хватку. В глазах потемнело. Аурика ускользала из рук. Еще немного и он потеряет ее навсегда. Собрав остатки сил, Элай удержал девушку. Наплевав на резь в боку, он побрел к выходу с площади, силком волоча солнечную за собой.

Он привел ее в кабак — единственное место в городе, куда солдаты не совали носы. Здесь они будут в безопасности, пока Аурика приходит в себя. А потом… На этом месте планы Элая обрывались. Он не представлял, что делать дальше, но одно знал твердо: ей нельзя задерживаться в столице. Скоро о побеге станет известно, начнутся поиски. Если ее схватят, то непременно казнят. При воспоминании о последних минутах жизни Лоредана Элая передергивало, хотя он не был впечатлительным. Он скорее собственными руками сломает Аурике шею, чем допустит, чтобы ее пытали на колесе.

На деньги Лоредана Элай снял комнату. Аурика вела себя необычайно тихо. С тех пор, как они покинули площадь, и крики затихли вдали, она не проронила ни слова. Более того, она перестала сопротивляться. Элай переживал, что переступив порог дешевой забегаловки, она возмутится, но обычно привередливая девушка не отреагировала на убогость обстановки.

В ее покладистости имелся плюс: необходимость применять силу отпала. Послабление пришлось кстати — бок жгло так, словно на него вылили раскаленное олово.

Комната, куда они поднялись, была крохотной. В ней едва умещалась двуспальная кровать, стол и табурет. В окно размером под стать комнате виднелась каменная стена здания напротив. Зато одна из дверей вела в коморку с дубовой ванной. За эту роскошь Элай немало приплатил, решив, что Аурика будет рада смыть с себя грязь подземелья.

— Отдохните. Это был тяжелый день, — произнес он, едва они оказались вдвоем.

Мысль о том, что они впервые наедине, не давала ему покоя, но сильнее тревожило затянувшееся молчание. Прежде ему бы в голову не пришло назвать ее тихоней. И, точно прочтя его мысли, Аурика взорвалась. Она стояла посреди комнаты, зажатая между кроватью и столом: руки по швам, губы поджаты, плечи дрожат от ярости. Он сотни раз видел ее злой и столько же раз испытывал ее гнев на себе. Но сейчас она была вне себя. Повезло, что поблизости не нашлось ничего, чем она могла его ударить. Голова еще не забыла поднос.

— Как ты посмел? — спросила она и, не дожидаясь ответа, повторила: — как ты посмел вести себя подобным образом со мной? Разве я просила тебя о чем-нибудь? Разве я искала твоей помощи? Ты обманом увел меня и держишь взаперти. Что тебе нужно?

— Я всего-навсего спас вас, госпожа, — глупее Элай себя никогда не чувствовал: он оправдывался за то, что чуть не погиб, защищая ее жизнь. Когда-то мама точно также восприняла его помощь. И это сходство доставило ему куда больше боли, чем рана в боку. — Оставаться на площади было опасно. Вас бы схватили и казнили вместе с Лореданом.

— Не произноси его имени! Ты не имеешь на это право. Он погиб из-за тебя.

— Я спустился в подземелье, спасти вас обоих, но опоздал. Я ничем не мог ему помочь.

— Я всегда считала, что Лоредан поступает неразумно, доверяя тебе, — холодно процедила она. — И вот ты предал его.

— Что за глупость? — Элай шагнул вперед, и Аурика отступила, не позволяя расстоянию между ними сократиться. — Я сражался бок о бок с ним. Я проливал за него кровь.

Боль в боку сделалась невыносимой, но он упорно ее игнорировал. Куда важнее было объяснить Аурике, что в смерти Лоредана нет его вины. Может, если она послушает, если хотя бы попытается понять, то не будет смотреть с таким презрением. Он в состоянии многое вынести, но не ее безжалостный взгляд. Его словно окатили ледяной водой: по коже пробегал мороз, а зубы стучали от озноба. Элай полагал причина тому ее ненависть, а вовсе не открывшаяся рана и кровопотеря.

— Откуда мне знать, что не ты все подстроил? — Аурика скрестила руки на груди.

— С чего мне тогда рисковать ради вашего спасения?

— Вдруг ты рассчитываешь на выкуп. Я из знатного рода, в Гелиополе за мою свободу хорошо заплатят.

— Деньги мне не нужны, — отмахнулся Элай. — Я умею зарабатывать себе на жизнь.

— Воровством? — брезгливо спросила Аурика.

Поразительно, до чего хорошо она его изучила. Буквально видела насквозь. А ведь она всегда считала его пустым местом, не достойным и мига ее драгоценного внимания.

Пока Элай размышлял над тем, как убедить Аурику в своей непричастности к смерти солнечного, ее настроение изменилось сотый раз за день. Гнев сменила черная волна скорби. Она накрыла ее в доли секунды. Под ее тяжестью невозможно было дышать, как если бы на грудь опустилась гранитная плита.

— Мой возлюбленный муж! Мой свет, мое солнце, мой Лоредан! Как мне жить без тебя? — горе давило на плечи, и Аурика, раздавленная его весом, упала на колени. Слезы хлынули как ливень. В ушах еще звенел рвущий сердце предсмертный крик. Она не могла, не желала верить, что Лоредана больше нет. Все это глупая шутка, издевка судьбы. Они так любили друг друга, были так счастливы. Кто посмел нарушить их гармонию? Кто тот ужасный человек, что отнял у нее единственный источник радости? Будь он проклят! Пусть не будет ему покоя ни в этой жизни, ни за ее пределами.

— Госпожа.

Чужой голос прорвался сквозь окутавшую ее тьму. Руки легли на дрожащие от всхлипов плечи. Она забыла, где находится и кто этот человек рядом с ней. Ей не было до него дела и до всего мира тоже. Что ей мир, если в нем нет Лоредана? Зачем ей глаза, если они не видят любимого? Зачем руки, если не могут его обнять? Для чего губы, если нельзя его поцеловать? Внутри Аурики было пусто. Отныне она обречена жить незаполненным сосудом.

Аурика позволила отвести себя к кровати. Разрешила уложить и накрыть сверху покрывалом. Она покорно закрыла глаза, когда ей велели. Но она абсолютно ничего не чувствовала.

Подогнув колени и обхватив их руками, она задремала. Сон ее был беспокоен. Вместо отдыха он приносил страдания, но Элай не рискнул ее разбудить. Он не был готов снова наблюдать ее горе. Слишком потрясло его увиденное. На краткий миг ему почудилось, что девушку оставило желание жить, такой обреченный у нее был вид.

Пользуясь передышкой, он осмотрел рану. Стычка на площади не прошла даром — швы разошлись. Не имея под рукой ни иглы, ни ниток, Элай обмотал вокруг живота кусок ткани и затянул узел потуже. Ничего страшного не случится, если он займется раной позже. Оставлять Аурику одну неразумно.

Он распорядился насчет ужина. Не зная, чем угодить девушке, заказал апельсины — фрукт, напоминающий солнце, а также попросил наполнить ванну и дал служанке денег, чтобы сбегала на торговую площадь и купила платье. «Что-нибудь простое», — попросил он. В шелковый одеждах, расшитых золотой нитью, солнечная бросалась в глаза, что нежелательно в их положении беглых преступников.

Наконец, когда все распоряжения были отданы, появилось время на отдых. Аурика занимала немного места на двуспальной кровати, но Элай не отважился лечь рядом. Он сел на табурет, используя стену как опору для спины. Он не спал вторые сутки, усталость и ранение давали о себе знать. Его мутило то ли от переутомления, то ли от потери крови. Элай сам не заметил, как задремал в неудобной позе.

Его разбудила служанка. Она наилучшим образом выполнила поручение. Хорошо, что он сообразил послать за покупками девушку. Сам он ничего не смыслил в женских нарядах. Служанка купила белую льняную рубаху длиной до щиколоток и коричневый сарафан. Подобные наряды носили простолюдинки, но Элай нисколько не сомневался, что он пойдет солнечной. Она во всем будет хороша.

Аурика очнулась от тревожного сна как раз вовремя: ее ждал сарафан, апельсины и горячая ванная. Только сон не улучшил ее настроения. Элай неимоверно ее раздражал, один его вид напоминал о дневных событиях на площади. Все самое плохое и страшное в ее жизни было связано с этим низшим. Он олицетворял постигшие ее несчастия.

На спинке кровати висели отталкивающего вида сарафан и рубаха. Наряд был отвратителен, начиная с ужасного цвета и заканчивая грубой тканью. Такая при соприкосновении с кожей оставит царапины. Фасон был и того хуже. Одежду шила, вероятно, слепая портниха.

— Что это? — Аурика кивнула на сарафан.

— Ваше новое платье, — Элай улыбнулся. Женщины любят обновки, он рассчитывал доставить Аурике удовольствие.

— Я не надену эти лохмотья!

Но вместо благодарности столкнулся с новой порцией ругательств. Солнечная смотрела на сарафан с гадливостью, словно на жабу в постели.

— У вас нет выбора, — Элай протянул апельсин, но она сделала вид, что не заметила угощение. — В своем наряде вы слишком заметны. Без маскировки нам не выбраться из города.

— Лично я никуда не собираюсь, — она скривила губы. — Я ни в чем не виновата. К тому же у меня есть долг. Я обязана позаботиться о супруге.

— О чем вы? — он сдавил апельсин в кулаке, липкий сок тек меж пальцев.

— Лоредан отправился в последний путь к Небесному отцу. Его необходимо собрать в дорогу.

— Речь о похоронах? Забудь! Тебя арестуют, как только ты явишься за телом, — со злости Элай сменил вежливый тон на обычное обращение.

— Я запрещаю тебе говорить со мной столь дерзко, — Аурика вскинула голову.

— Привыкай, — Элай швырнул остатки апельсина на пол. — Я невоспитан и груб, как любой простолюдин. Я не могу обращаться к тебе на «вы» и называть госпожой, это вызовет вопросы. А теперь прими ванну и надеть этот треклятый сарафан. И не вздумай мне перечить, иначе я сорву с тебя платье и силой его на тебя натяну.

Аурика открыла рот, сказать очередную гадость, но он резко качнулся в ее сторону. Девушка, взвизгнув, отскочила. На миг Элая посетило искушение. Поблизости никого, кто ему помешает. Почему бы не взять ее прямо сейчас? Мысль о том, что он, наконец, овладеет ей, пламенем разлилась в паху.

Аурика почуяла неладное. Янтарные глаза распахнулись, грудь быстро вздымалась и опадала от частых и неглубоких вздохов. Солнечная походила на молодую газель, готовую от любого шороха пуститься наутек.

При виде ее слабости злость и страсть Элая растаяли точно снег на солнце. Он смягчился и хотел извиниться, но Аурика не дала ему шанса. Схватив сарафан с рубахой, она закрылась в подсобке.

Элай поступил как последний негодяй, напугав девушку, а ведь ей и так плохо, зато добился своего. Маленькая, но победа.

На душе у него было неспокойно из-за гибели солнечного и будущего его жены. Теперь жизнь и благополучие Аурики в руках Элая. Джеймс сделал для нее все, что мог. Если повезет, Валум никогда не узнает о его предательстве. В противном случае он повторит судьбу солнечного.

Джеймсу казалось, его руки испачканы в крови убитого стража. Последние несколько дней он только и делал, что скреб их мочалкой, пытаясь отмыть несуществующие следы. Никому, даже Дейдре, он не мог рассказать, что его тревожит, а потому с головой ушел в работу.

Он по праву гордился своими результатами. Его первый меч из стального льда получился легким, маневренным, идеально сбалансированным. Его приятно было держать в руке. Он рассекал воздух с мягким шелестом похожим на шорох юбки придворной красавицы. Загляденье, а не меч.

— Ты похож на мальчишку, — потешалась Дейдра, пока он размахивал мечом, делая всевозможные па. — Разыгрался и ничего не замечаешь вокруг.

Валум позволил Дейдре ему помогать. Так она оставалась под присмотром и к тому же приносила пользу. Хотя последнее было сомнительно. Девушка ничего важного насчет стального льда не сказала.

Едва меч был выкован, полюбоваться им пришел Валум. Джеймс даже толком не насладился творением своих рук. Откуда первый магистр прознал, что меч готов? Джеймс наивно полагал, что в подвальной кузнице они с Дейдрой одни. Видимо, ошибался. У этих стен были уши.

Валум привел солдата. Бывалого воина. Именно ему выпала честь первым опробовать меч.

Воин принял меч из рук Джеймса с благоговейным трепетом. Так берут записку с назначенным свиданием из рук возлюбленной. Рукоять скользнула в мозолистую ладонь, привычную держать оружие и рубить головы. Воин замахнулся, рубанул со свистом воздух. Совсем не то, что Джеймс. В движениях воина сквозила угроза. Но уже после пары приемов, он выронил меч, не удержав его в руке.

— Ты разучился управляться с мечом? — вспылил Валум, подхватив оружие с пола, но тут же уронил его. — Что за?..

Первый магистр уставился на свою ладонь, которая секунду назад касалась рукояти меча. Кожа вспухла волдырями, какие бывают от обморожения. Держи он меч дольше, рука бы вовсе отмерзла.

Дейдра хохотала, наблюдая за тем, как люди толкутся вокруг меча, не смея его поднять. Глупые теплокровные и ее надзиратель, хоть и полукровка, не намного умнее. Человек в силах дотронуться до стального льда разве что на мгновение, и то риск лишиться конечности велик. Их хрупким непривычным к морозам телам не выдержать температуры стального льда.

Добыв в бою меч морейца, что случилось редко, люди обматывали рукоять кожаными ремнями, избегая соприкосновения со льдом. Но и тогда держать меч было пыткой. Лишь немногим теплокровным воинам хватало выдержки управляться с оружием, которое ранит не только врага, но и хозяина.

Полукровка забыл об этом. Ведь сам он легко касался стального льда благодаря крови морейцев в своих венах. А Дейдра нарочно промолчала, чтобы полюбоваться разочарованием первого магистра.

— Недочет необходимо устранить, — рявкнул Валум. — Начни заново. Сделай рукоять из железа или дерева. Из чего угодно, лишь бы мои воины могли удержать меч в руках.

— Никому не удавалось объединить стальной лед и железо. Я не знаю, как это сделать.

— Так придумай, — прошипел Валум. — Не то я решу, что ты бесполезен.

Впервые злость первого магистра обратилась на Джеймса. Валум не владел собой. Слюна брызгала на бороду. Глаза вылезли из орбит. Казалось, он обезумел.

Одернув кафтан, первый магистр глубоко вздохнул, успокаиваясь:

— Прости за несдержанность, Джеймс. То, что ты делаешь, крайне важно для Эльфантины и союза городов. От твоего успеха зависит наше выживание. Тебе придется потрудиться и все исправить. Больше мне не к кому обратиться.

Джеймс подобрал с пола меч и взвесил его в руке:

— Посмотрю, что можно сделать.

— Убежден, ты не подведешь.

Джеймс кисло улыбнулся, но едва первый магистр отвернулся, улыбка погасла. Никто не сумел объединить стальной лед с чем бы то ни было, хотя попытки были и неоднократные. Умы сообразительнее Джеймса трудились над этой задачей и проиграли. С чего Валум взял, что у него получится?

Джеймс обвел взглядом подвал и наткнулся на Дейдру. Она сидела на куске стального льда размером с табурет и покачивала ногой. Холод нисколько ее не беспокоил. Напротив она получала удовольствие от соприкосновения со льдом. И тут Джеймса осенило — у него в руках поистине великий инструмент. Подобного ему не было ни у кого, кто бился над загадкой стального льда. Он владеет первоисточником — снежной, которая знает о стальном льде все. Она в силах решить его проблему. Но как заставить ее говорить?

Валум получил ответ от владыки севера раньше, чем ожидал. Письмо застало его в гостях у Виорики. Срочная корреспонденция находила его везде. Он сам так пожелал.

Рассматривая ледяную печать, он думал о том, почему она не тает в теплых погодных условиях Эльфантины. Не иначе замешана магия. Это открытие заставило поволноваться первого магистра. Только северной магии на войне не хватало.

Взломав печать, он погрузился в чтение. На этот раз владыка снизошел до всеобщего языка, но лишь затем, чтобы Валум лично прочел оскорбления. Владыка, не скупясь на эпитеты, описывал, что сделает с жителями Эльфантины, когда захватит столицу. Невпечатлительного первого магистра подташнивало к концу письма. «Я заставлю теплокровных жрать кишки своих детей», — самая приятная строка послания.

Скомкав письмо, Валум отбросил его подальше. Виорика проследила за полетом, но промолчала. Владыка вновь отказался выкупать дочь, посоветовав бросить «эту трусливую суку» голодным псам на потеху. Последняя надежда на мир рухнула. Первый магистр поставил не на ту карту — Дейдра бесполезна.

Валум ударил кулаком по столу. Подпрыгнув, возмущенно звякнул графин. В этот раз Виорика все-таки высказалась:

— Ты все реже бываешь у меня. Я понимаю, дела города требуют участия. Но скоро ты совсем в них погрязнешь, и я потеряю тебя.

— Скоро я уеду на войну, и ты меня забудешь, — Валум следил за ее реакцией.

Она не вздрогнула. Если новость и взволновала ее, она не подала вида. Виорика была даже более искушенной в политике, чем он. И уж точно куда лучше него владела собой.

Их союз простирался намного дальше союза тел. Виорика возглавляла один из родов Гелиополя — «Жаркий полдень». Не бог весть какой знатный, но входящий в состав совета родов Гелиополя. Именно она первой подписала мирный договор с Эльфантиной, после чего склонила на свою сторону еще несколько глав. Но только не Лоредана Справедливого. Этот упрямец сам довел себя до эшафота.

Виорика мечтала прибрать к рукам осиротевший род «Первого луча зари». Что ж, Валум не возражал. Пусть потешет самолюбие. Правда была еще девчонка-солнечная, сбежавшая из тюрьмы. Пока она на свободе, захватить власть в роду не получится. Валум по сей день не понимал, как она выбралась. Ей определенно кто-то помог. Но кто?

Впрочем, Виорика не считала ее помехой. По ее словам Аурика Прекрасная оправдывала свое прозвище. Она была красива, как небесное создание, но глупа и наивна, как неграмотная деревенская девка. Лоредан, оберегая жену от волнений, переборщил, превратив ее в комнатное растение, не знающее подлинной жизни.

Долго она не протянет, уверяла Виорика. Но Валум переживал, что найдутся желающее ей помочь. «Кто в здравом уме взвалит на себя заботу о взбалмошной девчонке?», — спросила на это Виорика. — «Если она и тронет чье-то сердце своей внешностью, морок рассеется, едва она откроет рот». Ей ни за что не добраться до Гелиополя, настаивала она. А ведь только в зале советов Аурика может предъявить права на наследство мужа. Но даже если чудо случится, Валум был подготовлен. В Гелиополе беглянку ждали верные Виорике лучники.

Валум списал со счетов солнечную. Осталось решить, что делать со снежной.

— Как ты поступишь с дочерью владыки? — спросила Виорика, пригубив вина.

— Велю ее казнить.

— К чему жестокость?

— Она примет ее как дар. В конце концов, у снежных смерть в почете. А я предлагаю ей смерть от руки врага, что ценнее вдвойне.

— Сомневаюсь, что она поблагодарит тебя за этот дар.

Поблагодарит или нет, Валуму было все равно. Едва вернувшись во дворец, он вызвал к себе Джеймса. Дела со стальным льдом продвигались плохо. Джеймс мог выковать сколько угодно мечей. Хоть сотни, хоть тысячи. Но что толку, если воины не в состоянии удержать их в руках? Пара десятков крепышей, пожалуй, отыщется, но им не переломить ход войны. Человечество стоит на грани нового порабощения. И от Валума зависит, состоится оно или нет. Ответственность давила, точно он на плечах держал само небо.

— Я хотел сказать тебе лично, Джеймс, — произнес Валум. — Владыка отказался от переговоров. Дейдру казнят.

Джеймс опешил. Чего-то подобного Валум ожидал. Поразительно, как быстро парнишка сдружился со снежной. И подозрительно.

— Нельзя же так, — пробормотал Джеймс.

— Отчего? Ее казнь продемонстрирует владыке севера, что люди держат слово. Разве я не предупреждал, что убью его дочь в случае отказа? Кем я буду в глазах снежных и всего мира, если оставлю ей жизнь? Слабаком? Пустомелей?

— Вы будете дальновидным политиком.

— Вот как, — Валум усмехнулся. Не недооценил он паренька. Даром, что деревенский, уже первому магистру перечит. Не допустил ли он ошибку, приблизив его? Мальчишка нравился ему, но то эмоции, а они, как первый магистр не раз подмечал, приносят одни несчастья. — И в чем же моя дальновидность?

— Не мне вам рассказывать, как редко снежные попадают в плен.

— Практически никогда, — кивнул Валум.

— Пленение Дейдры небывалая удача. И она случилась вовремя. Сами боги на нашей стороне в грядущей битве. Снежные в совершенстве владеют техникой ковки стального льда. Если можно объединить лед и железо, то, как это сделать, знают лишь они.

Валум пригладил бороду. В словах мальчишки был резон. Придумать бы еще, как вытянуть из снежной информацию. Не похоже, что она настроена делиться тайными своего народа.

— Ты в состоянии ее разговорить? — сощурился Валум.

— Да, — Джеймс кивнул без колебаний.

— Даю тебе три дня. Если через три дня, не принесешь мне меч из стального льда с железной рукоятью, то я подключу к общению со снежной третье лицо.

— Что за лицо? — насторожился Джеймс.

— Своего лучшего дознавателя, — кровожадно улыбнулся Валум.

Джеймс без утайки пересказал Дейдре разговор с первым магистром. Не дослушав, она заявила о победе в споре:

— Я говорила: он меня казнит.

— Таковым было его первое решение, но позже, поразмыслив, он пришел к выводу, что ты нужна ему живой.

— Зачем? — былая уверенность слетела с девушки.

— Ты поможешь мне ковать мечи.

— Ты сошел с ума, если решил, что я раскрою секрет пращуров теплокровному. Пусть даже в тебе наполовину кровь моего народа.

— Ты проиграла пари, — напомнил Джеймс. — По условиям я имею право задать тебе один вопрос и получить на него честный ответ.

И без того бледная кожа Дейдры посерела. Она попятилась, споткнулась о стул и плюхнулась на него.

— Ты не посмеешь, — прошептала она. — Не заставляй меня предавать свой народ. Я и без того им проклята.

То, что он собирался сделать, было ужасно. Он уподобился Валуму с его философией наименьшего зла ради общего блага. Джеймсу не нравился такой подход. Он всерьез полагал, что никогда к нему не прибегнет. Но вот перед ним дилемма — Дейдра знает секрет стального льда, надави он на нее, потребуй исполнения договора, и она раскроет тайну. В этом он не сомневался. У снежных чересчур развито понятие чести. Они всегда держат данное слово.

Воины столицы получат мечи из стального льда и надежду на победу. Ни для кого не секрет, что выйти с обычным мечом против снежного — верная гибель. Стальной лед кромсает железо, как бумагу. Оставь он Дейдру в покое, позволь хранить секрет, и сотни тысяч людей погибнут, а города будут стерты с лица земли.

— Ты дала мне слово, — пробормотал Джеймс едва слышно. — А еще ты мне обязана. Я уберег тебя от позора, отрезав свою прядь вместо твоей.

Знала бы она, каких усилий ему стоило это произнести. Как корчилась совесть, пока он требовал выигрыш. Лишь вера, что его дело правое, поддерживала Джеймса.

Неизвестно, что повлияло на Дейдру сильнее — проигранное пари и необходимость сдержать слово или благодарность Джеймсу. Да, он больно ранил ее, потребовав свое. Ему ли не знать, что слова и поступки увечат сильнее ножей. Но она умела держать себя в руках. Истинные воины превосходно контролируют эмоции.

Этим же днем, когда они спустились в подвал, Дейдра заговорила о стальном льде.

— Как ты куешь лед? — спросила она.

— Ты же видела. Сперва я нагреваю его в печи. Он не тает, как обычный. Затем уплотняю его ударами молота, чтобы внутри не было пустот, делаю заготовку и, наконец, кую из нее меч.

— Очень познавательно, — кивнула девушка. — Но поразмысли вот над чем — морейцы ненавидят огонь. Для нас он олицетворение зла. Мы не пользуемся огнем в повседневной жизни. Даже свечи не зажигаем. Так как же мы куем мечи?

Джеймс уставился на печь, в которой пылал огонь. Дейдра никогда не подходила к ней. И вечно жаловалась, что ей душно от огня. Хотя в подвале было холодно и сыро, как в склепе.

— Но как вы размягчаете материал?

— Стальной лед не ваше примитивное железо и подчиняется другим законам. Люди придумали бросать его в огонь, чтобы сделать пригодным для ковки. У морейцев иной способ.

— Какой? — Джеймс едва сдерживался, чтобы не схватить девушку за грудки и не встряхнуть как следует, так он жаждал услышать ответ.

Дейдра, почуяв его настрой, перестала тянуть время и ответила без обиняков:

— Мы его охлаждаем.

Так Джеймс постиг великую тайну снежных. Облегчило ли это его труды? Сделало ли возможным соединить лед и железо? Увы, нет.

Дейдра уверяла, что стальной лед при должной минусовой температуре делается податливым, как разогретое железо, и его можно соединить с чем угодно. Хоть с деревяшкой. Стальной лед легко скрепляется с любым материалом — в этом еще одна его уникальная особенность. Но так как снежным она была ни к чему, они ей не пользовались.

Вместо решения проблемы перед Джеймсом встала новая задача — где в условиях вечной весны Эльфантины взять холод, достаточный для плавки стального льда?

В тот же день Джеймс сообщил Валуму о результатах своих изысканий, переложив на его голову заботы о поиске условий для ковки. Не прошло недели, как Валум их нашел. Видимо, угроза войны была реальнее, чем Джеймс представлял. Иначе первый магистр не прибегнул к помощи магов.

Последних в Эльфантине почитали и ненавидели в одинаковой степени. Люди шли к магам, когда случалась беда. Но пока все было в порядке, их избегали, словно чумных.

Рыжие от рождения маги отличались ото всех. Захочешь, не перепутаешь. Они были вынуждены селиться отдельными общинами. В каждом из тринадцати городов была своя. От рождения до смерти замыкались они в своем мирке, лишь изредка выныривая на поверхность, оказать услугу какому-нибудь вельможе. Разумеется, не бесплатно.

Валуму был рад услужить любой маг, но он потребовал лучшего. В ответ община Эльфантины выделила старца. С виду старик был совсем плох. Он едва переставлял ноги, хрипел при каждом вздохе и не соображал, где находится и что происходит. Из-за немощи старца сопровождал молодой маг — его ученик.

Если волосы старика давно окрасила седина, вытравив их природный цвет, то волосы его спутника горели пламенем. Этим он сразу не понравился Дейдре. Маг напоминал ей огонь.

Магам подвластно все. Им подчиняются стихии, а уж погодные условия и подавно. Молодой маг по имени Тинан на пару со стариком создали в печи такой холод, который даже Джеймса пробирал до костей. Первый магистр пришел в восторг и немедля возвел их в ранг личных помощников.

А пару дней спустя Джеймс представил на суд Валума первый в мире меч из стального льда с железной рукоятью.

— И не мечтай, что я буду слушаться твоих приказов. Этому не бывать, — таковы были первые слова Аурики, когда она появилась перед Элаем в сарафане.

Скромный наряд удивительно шел к броской внешности. Простота линий — прямые бретели, высокая талия и свободная юбка — прекрасно сочетались с покатыми плечами, стройной фигурой, медовым цветом кожи и волос.

— Я на это и не надеюсь, — миролюбиво произнес Элай. — Я лишь прошу тебя быть осторожной. Повсюду солдаты.

Она дернула плечиком, отмахиваясь от предостережения. Остаток вечера Аурика не замечала попыток Элая завязать разговор. Она сидела с идеально прямой спиной на табурете и не сводила глаз с кирпичной стены в окне, отвечая в лучшем случае кивком головы. В конце концов, он сдался. Если она не хочет общаться, не в его силах ее заставить.

Но чуть он умолк, Аурика сочла своим долгом высказываться обо всем, что ее окружает. От молока и хлеба на ужин она отказалась с таким видом, точно ей предложили помои. Апельсины показались ей недозревшими, а потому кислыми. Простыни на кровати были недостаточно белыми. Комната чересчур тесной. Окно слишком маленьким и через него не виднелось солнце. Все, на что падал взор Аурики, она критиковала, открывая рот лишь для того, чтобы сказать очередную гадость. Главным объектом ее нападок стал Элай. Ее неприязнь к вору за последние сутки только выросла. Девушка ясно дала понять: она винит его в смерти мужа. Себя она считала заложницей, а Элая — разбойником.

Он вздохнул с облегчением, когда пришло время спать. Наконец, она замолчит. В голове не укладывалось, как девушка с миловидной внешностью может быть столь невыносима. Избалованная, капризная девчонка — вот кто она.

— Уже поздно, — сказал Элай. — Ложись спать. Завтра будет трудный день.

Несколько шагов отделяли табурет от кровати, и она сделала их с непередаваемой грацией. Наряд крестьянки вопреки ожиданиям не скрывал ее происхождения. Каждое движение, каждый поворот головы выдавал в ней знатную даму.

— Эй ты! — солнечная махнула рукой. — Выйди, я переоденусь ко сну.

Она обращалась к Элаю — больше в комнате никого не было, но он все-таки уточнил:

— Ты это мне?

— Да, тебе.

— Мое имя не сложно выговорить, — произнес Элай.

Аурика молчала, и его осенило: она не помнит, как его зовут! Несколько месяцев он провел бок о бок с ее мужей, был частым гостем в их гостиной, не раз и не два ужинал в их компании, возил ее на прогулки, спас сначала Лоредана от гибели, затем ее саму от эшафота, а она не удосужилась запомнить его имя. Элай покачал головой. В этом она вся. Ни благодарности, ни сочувствия, ни душевности. Есть ли в ней что-нибудь хорошее помимо внешности?

— Меня зовут Элай. Запомни. Я не буду отзываться, как собака, на «эй, ты».

Хлопнув дверью, он спустился в кабак. В этот поздний час зал был забит посетителями. Элай занял место у стойки, чтобы видеть лестницу на второй этаж. Если Аурика вздумает бежать, он ее перехватит. Несмотря на поведение девушки, он по-прежнему намеривался ее спасти, довезти до Гелиополя и передать родственникам. В родном краю ей ничего не угрожает, там она будет в безопасности. А он вернется к привычной жизни. Так будет лучше для всех. С девчонкой одни проблемы. Она несносна. Ни один здравомыслящий человек, пусть у него будет самое железное терпение и покладистый характер, долго не вынесет ее общества.

После трех кружек пива, он решил, что достаточно времени провел внизу. Можно поднять в комнату и отдохнуть. Дневной сон на жестком табурете не добавил ему сил. Он чувствовал себя разбитым и уставшим.

Аурика не только легла, но и заснула. В подрагивающем пламени свечи ее волосы напоминали расплавленное золото, разлитое по простыням. Она была невероятно прекрасна сейчас, когда сон разгладил морщинки недовольства на лбу и в уголках губ. Раздражение Элая испарилось как вода во время засухи. Как можно злиться на Аурику? Он вспомнил, какой милой и ласковой она бывала в обществе Лоредана. Возможно, проблема не в девушке, а в нем. Нужно быть снисходительным. Она пережила стресс, ей потребуется ни один месяц, чтобы прийти в себя. Поддавшись очарованию спящей девушки, он снова устроился на табурете, хотя планировал лечь на кровать, наплевав на ее протесты.

Но утром стоило Аурике открыть глаза, очарование исчезло без следа. Неудовольствие девушки быстро передалось Элаю. Стиснув зубы, он стойко переносил упреки. Его выдержке можно было позавидовать.

Пока Аурика распинала служанку за нерасторопность, Элай собрался в дорогу. Перед ними стояла нелегкая задача — покинуть пределы столицы. Разумеется, стража на воротах предупреждена о беглой преступнице. У них всего один шанс: солдаты будут искать знатную солнечную, а он попытается провести мимо заставы простолюдинку.

— Надо что-то делать с волосами, — Элай изучал золотые пряди длиной до пояса.

— Что не так с моими волосами? — заволновалась Аурика.

— Они чересчур приметны. Их необходимо спрятать или остричь.

— Я ни за что не остригу волосы. Они мое украшение.

С этим сложно спорить. Невозможно было оторвать взгляд от копны густых слегка вьющихся волос. Подсвеченные солнцем они сияли вокруг хозяйки ореолом. Досадно лишать девушку такой красоты.

— Я позову служанку, она заплетет косу или еще что-нибудь. Главное, чтобы волосы можно было спрятать под капюшон. Не лишним будет покрасить их в коричневый.

Под страхом быть остриженной Аурика не противилась приходу служанки. Но ровно до того момента, как та прикоснулась к волосам. Первая же робкая попытка расчесать их вызвала бурное сопротивление.

— Ты хочешь мне все волосы выдрать? — Аурика тряхнула головой. — Тебе только лошадиные гривы заплетать.

Элай с корзиной провизии поднимался на второй этаж и слышал отголоски ссоры. Когда он вошел, служанка, пряча лицо в ладони, плакала в углу комнаты. Аурика возвышалась над ней, занеся руку с расческой для удара.

— Стой! — он схватил Аурику за запястье. — Чтобы она не натворила, найдется мирное решение.

— На тебе нет перчаток, — заметила солнечная таким тоном, словно ее коснулась пиявка.

Элай разжал пальцы, и она отдернула руку. Солнечная ждала, что он попросит прощения. Он видел это по ее лицу, но извинения не входили в его планы. Если он и позволил себе лишнее, это целиком ее вина.

— Я запрещаю этой девчонке дотрагиваться до моих волос, — произнесла Аурика. — Она жуткая неумеха. Какую прическу она сделает? Посмотри на беспорядок на ее голове. Она даже себя заплести не в состоянии.

Служанка, громко всхлипывая, выбежала из комнаты. Элай проводил ее полным сочувствия взглядом. Он на собственной шкуре ощутил, каким острым бывает язык солнечной. Она ранит им словно жалом.

— Приведи другую девушку, — потребовала Аурика.

— Это единственная служанка в кабаке, — устало ответил Элай.

— Так найди ее где-нибудь в другом месте. В большом городе должны быть женщины, занимающиеся прическами.

— Мы не на выход в свет собираемся. Чем проще будет прическа, тем лучше.

— Лучше для кого? — вскинула брови солнечная. — Точно не для меня. Что скажут знакомые, если увидят меня в таком виде. Достаточно того, что на мне неподобающее статусу платье.

— О каком статусе ты говоришь? — Элай поднял с пола брошенную в пылу ссоры расческу. — Ты — беглая преступница. Вот весь твой статус. За твою голову объявлена награда.

— Так пусть это будет со вкусом причесанная голова.

— Сегодня я буду добрым, — терпеливо произнес Элай, — и дам тебе несколько вариантов на выбор. Первый — ты заплетаешься самостоятельно, второй — я зову служанку, и она заканчивает начатое, и третий — я беру ножницы и стригу тебя под мальчишку. Выбирай.

— Зови служанку, — исполненным достоинства голосом ответила Аурика. Самообладание никогда ее не покидало. Даже проигрывая, она выглядела так, будто одержала победу.

Наконец, с приготовлениями было покончено. Волосы солнечной были выкрашены, заплетены в косу и уложены вокруг головы. Капюшон плаща надежно скрывал лицо. Элай придирчиво осмотрел девушку. Если не заглядывать под капюшон, то ее можно принять за крестьянку.

— Пройдись, — велел он.

Комната в длину была в несколько шагов. Аурика прогулялась пару раз от стены до стены.

— Так дело не пойдет, — покачал головой Элай. — Ты двигаешься слишком плавно. Ни к чему держать спину идеально прямой. Простолюдинки так не ходят. Посмотри на служанку. Она горбится и смотрит себе под ноги.

— Хочешь, чтобы я неуклюже ковыляла, как она?

— Никто не поверит в крестьянку, расхаживающую, словно она на приеме во дворце.

Аурика попыталась скопировать походку служанки. Казалось, ее частично парализовало. После нескольких неудачных попыток, Элай смирился, что врожденная грация не поддается корректировке.

— Хотя бы не поднимай голову, — попросил он.

Они покинули таверну ближе к вечеру. В сумерках легче миновать заставу. Но до ночи тянуть не стоит. Иначе окажутся среди припозднившихся купцов, а их досматривают особенно тщательно.

Из всех ворот Эльфантины Элай выбрал южные. Дозор на главных воротах всегда был усиленным. Северные в связи с угрозой войны тоже укрепили. Западные вели к пристани, где можно было сесть на корабль и доплыть до островного государства Иллари. Но что там делать? Оставались южные ворота и запасные восточные, но последние по большей части держали закрытыми.

Путь до ворот был не близким. Предстояло пройти полгорода по неблагополучным улицам. Аурика пугалась каждого шороха. Когда на встречу попадался чумазый горожанин из числа бедняков, она вздрагивала и жалась к стенам. Элай как умел успокаивал солнечную. Говорил, что пока он рядом, никто не причинит ей вреда, но она не слушала. Неучтивый наемник был для нее не меньшей угрозой, чем прочие. Никто прежде не приказывал ей, что делать. Даже Лоредан — муж, которому она была обязана повиноваться, ни разу не повысил на нее голос. А за последние два дня она выслушала больше угроз, чем за всю жизнь. Она бы непременно сбежала от наемника, но куда? Она осиротела после смерти Лоредана. Отныне в целом мире никому нет до нее дела.

— Подожди меня здесь, — Элай остановился под аркой между домами. — Я схожу, посмотрю, как дела у ворот. Прикину, сколько там солдат.

— Ты бросишь меня одну? — от страха Аурика забыла, что всего минуту назад мечтала, чтобы наемник провалился сквозь землю.

— Ненадолго. С тобой ничего не случится, если будешь стоять на месте. Я туда и обратно. Соскучиться не успеешь.

Он улыбнулся, подбадривая ее. Бросать ее одну в переулке плохая идея, но брать ее с собой тоже неразумно. Возможно, ворота и все вокруг кишит солдатами. За себя Элай не переживал. Кем бы ни был таинственный наниматель, благодаря которому он попал в дом солнечных, он так и не вернул листовки с его изображением на стены города. И это несмотря на то, что Элай провалил задание. То ли наниматель рассчитывал еще прибегнуть к его помощи, то ли забыл о нем. Элай воспринял это как дар судьбы. Удача редкая гостья на его пути, но если уж взглянет в его сторону, то одарит с лихвой.

Так случилось и в этот раз. Переменчивая, взбалмошная госпожа фортуна по-прежнему к нему благоволила. Скорее всего, его собственные заслуги были не причем, все дело в Аурике. Она подобно талисману приносила удачу.

На воротах стояли пятеро солдат. Обычное количество для второстепенной заставы. Никакого усиления. И это притом, что по столице разгуливала беглая преступница. Не лишним будет проверить наличие засады.

На осмотр ворот и ближайшей территории ушла четверть часа. Людской поток в это время суток достигал максимума: торговцы из соседних деревень возвращались домой после рабочего дня. Кто-то гнал назад непроданный за день скот, кто-то шел с пустыми руками, зато с набитыми деньгами карманами. Элай частенько ошивался в толпе торговцев. Здесь можно было неплохо поживиться, но сегодня это не входило в его планы.

Они с Аурикой сольются с толпой. Это реальный шанс выбраться из города. Он заторопился назад к девушке. Нельзя терять ни минуты, наплыв людей схлынет через полчаса.

Шел быстро, но не переходил на бег, опасаясь привлекать внимание. Достаточно того, что идет против течения. Но шестое чувство настойчиво толкало вперед. Так много людей! Не стоило оставлять Аурику одну. Она совершенно беспомощна и в случае угрозы не постоит за себя.

Элай ускорил шаг. Сердце качало кровь быстрее обычного. Каждый удар отдавался в висках. Шум толпы отступил на задний план. Окружающее отдалилось, спряталось за прозрачной, но непроницаемой стеной. Он не ощущал толчки, которыми его щедро одаривали горожане. Но когда в невнятном гуле прозвучало его имя, слух обострился до предела.

Элай бросился вперед, не таясь и не разбирая дороги. Кажется, он сбил кого-то с ног. Впрочем, он не был уверен.

Аурика четко выполнила указания. Стояла ровно там, где он велел. И все бы хорошо, не возвышайся по бокам от нее двое мужчин непрезентабельного вида. Один протянул перепачканную в саже руку и коснулся щеки солнечной. Вид грязных пальцев на бархатной коже вывел Элая из себя. Кем возомнил себя этот скот? Как смеет он дотрагиваться до нее?

Элай выхватил кинжал еще до того, как добрался до жертвы. Он нанес удар без предупреждения. Лезвие пропороло рубаху и вошло под ребра со стороны спины. Мужчина издал булькающий звук и завалился набок. Элай с садистским удовольствием наблюдал за тем, как рука мужчины безвольно упала вдоль туловища. Больше он никого не коснется. Напарник раненого дал деру, бросив друга умирать.

Элай подхватил тело под мышки и втянул в проулок, подальше от любопытной толпы. Там в тени он бросил его умирать. Вытерев кинжал о брюки, он вернулся к Аурике.

— Ты в порядке? — он заглянул девушке в лицо, наполовину скрытое капюшоном.

Ее губы подрагивали, глаза были полны непролитых слез.

— Оказывается, когда надо, ты помнишь мое имя, — усмехнулся Элай.

Он надеялся ее разозлить. Обычно она вспыхивала, как хворост, от любого его замечания, но только не сейчас. Элай поморщился с досады. Нашел время острить. Бедная девочка едва стоит на ногах от страха.

— Успокойся, — он осторожно коснулся края плаща, — они ушли. Обещаю, впредь не бросать тебя одну.

— Они собирались меня обокрасть и, — она сделала пауза, позволив Элаю додумать, что еще хотели с ней сделать эти двое. — Я испугалась и позвала Лоредана, но потом вспомнила, — она всхлипнула, — вспомнила, что его больше нет.

Лоредан — истинная причина ее слез. Потеря Аурики была невосполнима. Не существует лекарства, способного залечить эту рану. Глядя в глаза полные печали, Элай понял, что это не пройдет никогда. Пока жива, Аурика будет помнить. Такая любовь, какая была у нее с Лореданом, не умирает со смертью одного из влюбленных.

Ему понадобится время, но он смирится с мыслью, что она любит погибшего мужа. И будет любить всегда. Кто Элай такой, чтобы претендовать на его место в ее сердце? Лоредан был сильным, красивым, гордым мужчиной. Рожденным править. А Элай? Без роду, без племени, сын шлюхи, наемник, вор и убийца. Он даже симпатичной внешностью похвастаться не может. Вечно грязный, шрам на лице, новая одежда и та смотрится на нем, как обноски. Ему было не по силам соперничать с живым Лореданом, с мертвым и подавно не тягаться. В памяти Аурики он навечно запечатленный идеал. Никогда она не посмотрит на него так, как смотрела на Лоредана — с любовью и уважением. Хотя, видят Боги, он бы не пожалел жизни за один такой взгляд.

Но это не значит, что он бросит ее. Он будет тенью следовать за ней, оберегать от невзгод. И, возможно, однажды она снова будет счастлива. Пусть и не с ним.

— Идем, — он взял ее под локоть. Сквозь плащ и рубаху чувствовался жар ее тела. Температура солнечных на несколько градусов превышала человеческую.

В этот раз она не оттолкнула его. Слишком занятая печальными мыслями, она позволила вести себя через толпу к воротам. Горе сыграло им на руку. Под его весом Аурика склонила голову к земле и ссутулила плечи, ее походка копировала поступь деревенской девушки, и они, не вызвав подозрений, миновали ворота без досмотра.

У них не было лошадей, а пешком далеко не уйдешь. Аурика в столице отвыкла от пеших прогулок. Она часто останавливалась передохнуть. Элай не возражал, так как сам был слаб. Он не показывал, но ноги едва держали его. Иногда он не понимал, где находится и куда идет, продолжая движение на инстинктах.

Чуть зашло солнце, Аурика отказалась идти дальше. Они отошли от столицы всего на пару километров. Ее стены еще маячили за спиной. Но Аурика уперлась, как своенравная ослица. Животное хотя бы можно сдвинуть с места, поманив морковкой. Солнечная дрессировке не поддавалась.

Элай чувствовал себя разбитым. На пререкания требовались силы, которых не было, и он сдался. Выбрал местом для ночлега груду живописных развалин. Когда-то здесь находился постоялый двор, но со временем пришел в упадок, и хозяева бросили дом. Постройку разобрали по кирпичикам. Остался лишь фундамент и кусок северной стены. За ней-то Элай и планировал заночевать.

— Мы будем спать на земле? — в голосе солнечной сквозил ужас, как будто ей предложили спать в хлеву со скотом.

— Это отличное место. Ветер не дует, нас не видно с дороги.

Солнечная поджала губы, но капризничать не стала. Лишь потребовала разжечь костер. Будь воля Элая, он бы обошелся без огня, но Аурика бурно реагировала на отсутствие света. Заставлять коротать ночь в темноте и без того напуганную девушку показалось ему безжалостным.

Он истратил остатки энергии на собирание хвороста и разведение огня, но сам погреться у пламени не смог — Аурика отказалась приближаться к костру, пока рядом был Элай. Пришлось отойти подальше. Туда, куда свет и тепло огня не доставали. Там ноги отказались его держать, и Элай повалился на землю.

Аурика встала так, чтобы между ними был костер. Вроде как подчеркнула, что она не с Элаем. Обхватив себя за плечи, она дрожала от холода. Тогда он стянул куртку и бросил Аурике, но девушка ее не накинула, а постелила на землю. Она предпочла мерзнуть, лишь бы не надевать его вещь. Даже куртка Элая была недостойна ее касаться. Что уж говорить о нем самом.

Последнее что он запомнил — игру отблесков огня в волосах Аурики. Всполохи желтых и красных искр напомнили солнечных зайчиков из детства. На сердце стало тепло, как тогда. Веки смежились, и Элай отключился, не понимая, что это не сон, а обморок.

Их разделяло пламя костра. Так она чувствовала себя в безопасности. Может, низший считает ее дурой, но она давно заметила, как он смотрит на нее. Знает она этот взгляд. Многие мужчины смотрели на нее также. Он совсем тронулся умом, если полагает, что она когда-нибудь ответит ему благосклонностью. Да будь он последним мужчиной… Даже думать об этом противно.

День выдался пасмурным, Аурика получила совсем немного солнечной энергии и была не прочь подкрепиться едой низших. Она громко потребовала ужин. Не получив ответ, бросила в низшего камушек. Никакой реакции. Что-то было не так. Как бы крепко он не спал, на удар камня в грудь должен был среагировать.

Мужчина сидел в тени, прислонившись к каменной стене. Голова запрокинулась, руки сложены на груди. Аурика не видела его лица, зато даже в полумраке различила пятно на рубахе в районе живота. Что-то пахнущее железом пропитало ткань.

Аурика не разбиралась в анатомии низших, но и ее скудных познаний хватило, чтобы понять — он умирает. Та пахнущая железом жидкость — кровь. Он ранен. И довольно серьезно. Если ничего не предпринять, не дотянет до утра.

Ей виделась в этом высшая справедливость. Виновный в смерти любимого умирает на ее глазах. Подыхает, как бездомная псина, в дорожной пыли. Она мстительно улыбнулась. Даже жаль, что он затих. Она бы послушала его стоны.

Какое-то время она наблюдала за растущим пятном на рубахе. Низший тяжело дышал, но умирать не торопился. Сильный попался, гад. В конце концов, ей надоела его агония, и она свернулась калачиком на куртке, неприятно пахнущей хозяином. Ничего потерпит. Другой подстилки все равно нет.

Где-то хрустнула ветка, и дрема мгновенно развеялась. Аурика села, оглянулась, выискивая источник звука, но непривычные к темноте глаза ничего не увидели. Кругом непроглядная тьма. Как же мало света дает огонь! Намного меньше, чем поначалу. Аурика понятия не имела, как поддерживать костер. В Гелиополе, где солнечный свет всегда ласкает кожу, огонь ни к чему.

Тьма обступала со всех сторон. Подкрадывалась словно хищник к добыче. Вскоре пламя погаснет, и Аурика окажется один на один с ночью. Страшнее этого чудовища она не ведала.

Элай захрипел, и она едва не завопила, не сразу сообразив, что звуки издает ее спутник. Компания низшего, несмотря на всю неприязнь к нему, теперь казалась ей благом. Но не за горами тот час, когда он покинет земную юдоль и воссоединится со своими богами. Не с кем ей будет разделить эту тьму.

Аурика вскочила. Врачевала она еще хуже, чем поддерживала огонь. Раны гелиосов заживляло солнце. Его свет и покой — все, что требовалось жителям Гелиополя, чтобы оправиться от любого недуга. Если солнце не помогало, то ничто уже не могло помочь. Но как лечат раны низшие?

Однажды она наблюдала, как Лоредан оказывал первую помощь солдату. Сперва он остановил кровь. Эта жидкость жизненно важна для низших. Аурике предстояло дотронуться до спутника, а это было самым сложным.

Она направилась к мужчине, постоянно замирая, пятясь в сомнениях, топчась на месте. Путь в несколько шагов занял у нее пятнадцать минут. Наконец, добралась. Встала над низшим, заглянула в лицо. В полумраке и то видно до чего отталкивающая у него внешность. И дело не только в шраме, хотя он играл свою роль. Чертам не хватало утонченности, которой славятся мужчины Гелиополя. Его лицо словно вылепила из глины неумелая рука — жесткие грубые линии. И этого монстра ей предстояло спасти. Пожалуй, за подобные жертвы Аурика достойна причислению к сомну мучеников.

Она присела на корточки, рассмотреть рану, но в темноте мало что поняла. Вот если бы он лежал ближе к огню. Сцепив зубы, Аурика пересилила брезгливость. «Ты делаешь это ради собственного блага», — напомнила она себе. — «Без него ты погибнешь».

На ощупь низший был холодным. Будучи гелиоской, Аурика ненавидела холод — противоположность солнечному теплу. Задержав дыхание, чтобы не ощущать смрадного запаха крови, она схватила мужчину за плечи и поволокла к костру. Сдвинуть его с места было также тяжело, как гору, но Аурика не сдавалась. Упрямство не позволяло. К концу она совсем выбилась из сил. Зато низший лежал близко к огню, и рана была на виду.

Она прошла первое испытание. Теперь предстояло снять рубаху с мужчины. Морщась, она расстегнула пуговицы. Кожа у него была такой же загорелой как ее собственная. А, может, это вовсе не загар, а грязь. Всем известно, тела низших буквально впитывают ее. То ли дело гелиосы. Их тела, как и помыслы, всегда чисты.

И все же низшие, как она отметила мимоходом, во всем похожи на гелиосов. Разве что мускулатура ее спутника была развита сильнее, чем у Лоредана. Оно и понятно, он орудовал мечом — примитивное оружие. То ли дело лук, которым в совершенстве владел Лоредан.

С рубахой, а потом и с повязкой было покончено, и Аурика осмотрела рану — глубокий надрез на левом боку. Рваные края сшила неумелая рука, и швы разошлись. Оборванные нитки торчали из плоти словно черви. Аурику передернуло. Она часто задышала, борясь с тошнотой.

Шить Аурика не умела. Впрочем, иглы с ниткой все равно нет. Должен быть другой способ закрыть рану. Огонь притягивал взгляд, его свет и тепло манили. Он поможет ее спутнику.

Аурика взяла его кинжал и положила лезвие в костер. По мере того как жар огня передавался железу, оно краснело. Вскоре кинжал достаточно раскалился. Она достала его из огня без опаски. Схватись она за красное от жара лезвие, и тогда бы не обожглась. Огонь для гелиоса дружественная стихия.

А вот низшему пришлось туго. Когда Аурика приложила горячее лезвие к его животу, он пришел в себя. Правда, всего на мгновение. Корчась от боли, он тут же снова потерял сознание.

Жар огня, переданный через лезвие, сделал свое доброе дело — прижег рану и остановил кровь. Он также убил заразу. Низший поправится. В этом Аурика не сомневалась. Она благосклонно примет его благодарность.

Тряпки для перевязки не было, и Аурика порвала подол своей рубахи. Чего не сделаешь ради собственного спасения. Она не вернулась на место по другую сторону костра. Сидеть рядом с вором было неприятно, но безопасней, чем одной. Обхватив колени и положив на них голову, она думала о том, как круто изменилась ее жизнь. Скажи ей кто неделю назад, что она проведет ночь в компании низшего, сидя на голой земле, Аурика бы расхохоталась ему в лицо. Не для того ее растили в чертогах Гелиополя. Ее судьба выше.

Дрожа от холода, Аурика приняла решение — она вернется в Гелиополь и заживет, как подобает леди. Лоредан, глядя на нее с колесницы Небесного отца, будет ей гордиться.

Мысли о муже несли муку и в то же время были сладостны. И она погрузилась в них с мазохистским наслаждением.

Пробуждение Элая было далеко от приятного. Бок жгло, словно к нему приложили раскаленную кочергу. Зато чувствовал он себя бодрее, чем накануне. Первой его эмоцией был страх, но не за себя. Пока он был без сознания, с Аурикой могло случиться все, что угодно. С нее станется пойти назад в Эльфантину и потребовать тело мужа для погребения.

Вне себя от ужаса он подскочил, игнорируя тяжесть в боку. В другое время Элая бы скрутило от боли, но сейчас его поддерживал адреналин.

Аурика никуда не делась. Напротив, стала ближе, чем накануне вечером. Спала буквально под боком, свернувшись калачиком на его куртке. Волосы служили ей покрывалом, ширмой, за которой она спряталась от мира.

Элай повалился обратно на землю, не сводя глаз с девушки. Время замедлилось и вместе с тем летело, пока он любовался спящей красавицей. Разлетом бровей, трогательными завитками волос у висков, горбинкой носа, рисунком вен на веках. Любая мелочь казалась ему безупречной. Каждый штрих, изгиб, незначительная деталь вызывали восхищение, и он стремился запечатлеть их в памяти, чтобы позже, когда Аурика навсегда уйдет из его жизни, оставить себе хотя бы ее образ.

Чтобы сдержать данное слово и вернуть девушку домой, Элай должен быть в форме. И в первую очередь следует заняться боком. Он заглянул под повязку и обнаружил прижженную рану. Едва ли он сделал это сам. Кроме Аурики никого поблизости не было, и вывод напрашивался сам собой — солнечная о нем позаботилась! Элай бы меньше поразился, скажи ему кто, что его подлатал сам Ардос — бог-покровитель Эльфантины, вечно юный, дарующий жизнь и процветание.

Солнечная не испугалась крови, не постеснялась снять с него рубаху, нашла единственную возможность закрыть рану. Смелая самоотверженная девочка. Он был не прав, думая о ней дурно. В хрупком теле жила отважная и добрая душа.

Элай позволил себе помечтать и вообразил, что он не безразличен Аурике. Что она вылечила его, потому что не желала его смерти. С чего еще ей так стараться?

Мучительная надежда сдавила сердце. Он еще в детстве понял: ничего хуже этой продажной твари — надежды — в мире нет. Она не раз насмехалась над ним, маня за собой, а потом выставляла идиотом. И все же он поверил ей. С таким отчаянием заблудившийся бедуин верит в мираж среди песков — в свой последний шанс на спасение. Но надежда и в этот раз расхохоталась ему в лицо.

Чуть солнечный луч скользнул на щеку Аурики, она открыла глаза — карамельные с темными крапинками. Улыбка коснулась пухлых губ, но погасла, когда девушка заметила Элая. Она вскочила, пошатнулась, потеряв равновесие от резкого движения, но тут же упрямо вздернула подбородок.

— Ты вытащила меня с того света, — Элай накрыл ладонью рану. — Спасибо.

— Мне пришлось. Из двух зол — ночи и тебя, я выбрала меньшее.

Ответ кольнул больнее ножа, но Элай не подал вида. Люди и те считали его грязью, что уж говорить о солнечной. По какой бы причине Аурика его не спасла, она все-таки сделала это и заслужила благодарность. А то, что ей двигала не симпатия к нему, так это к лучшему. Солнечной и человеку не суждено быть вместе, как луне не суждено встретиться с солнцем. Подобный союз не принесет ничего кроме страданий. Так Элай убеждал себя, пока глупое сердце лелеяло свои мечты.

С тех пор, как производство мечей из стального льда поставили на поток — Джеймс трудился днем и ночью, а маги усердно ему помогали, из-за чего работа двигалась быстро, — началась подготовка к войне. Войска со всего континента стягивались к Эльфантине. Юг прислал лучших наездников, север — пехоту. Столица превратилась в военный лагерь.

Валум следил с высоты своих покоев, расположенных в башне, за подготовкой. Маршируя на плацу, чистя оружие, отдыхая в казармах, повсюду солдаты чувствовали его взгляд. Напряжение пропитало воздух Эльфантины.

Общая нервозность сказывалась и на Джеймсе, и на снежной. За себя Джеймс не волновался. Валум на время военных действий назначил его приближенным и собирался взять с собой на фронт. Первый магистр не планировал отсиживаться в столице, пока его люди воюют на севере. Нет, он лично возглавит войско и будет в гуще событий. Джеймс тоже не боялся войны и даже ждал, когда, наконец, отправится в родные края — дата отъезда уже была назначена. Беспокоила лишь судьба Дейдры. О планах насчет снежной первый магистр не распространялся.

Как-то на рассвете, прежде чем спуститься в подвал и продолжить ковку мечей, Джеймс заглянул к Валуму. Первый магистр ложился поздно, а встал рано. Джеймс подсчитал, что его покровитель спит от силы четыре часа в сутки.

— Через неделю выезжаем, — вместо приветствия сказал Валум. — Переживаешь?

— Не за себя. Разумно ли оставлять Дейдру в столице, когда мы сами отправляемся на север?

— Дейдру? — прищурился Валум. — Ты зовешь ее по имени?

— Это плохо?

Валум пожал плечами:

— Я, например, так не делаю.

Повисла неловкая пауза. Джеймс засомневался подходящее ли сейчас время для просьбы. Валум посчитал его отношение к снежной неподобающим. Заикнуться о ее судьбе означало подтвердить догадку. С другой стороны он уже здесь.

Шумно вздохнув, Джеймс решился:

— Думаю, снежную надо взять с нами. На север.

— Туда, где живет ее народ. И где ей смогут помочь, — Валум постукивал пальцами по столу.

— Туда, где владыка ее увидит. Возможно, отцовское сердце дрогнет.

— Вряд ли. Сердце владыки, как мы убедились, изо льда.

— Стоит попытаться. Снежная будет полезнее там, чем здесь. Она помогла мне разобраться в устройстве стального льда. Кто знает, какие секреты она хранит?

— Она готова делиться ими с тобой?

— Всему свое время. Однажды я разговорил ее. Смогу еще раз.

Джеймс слабо верил в свои слова. Дейдра поведала ему секрет льда только потому, что проиграла. Она поклялась ответить на вопрос и выполнила условие пари. Честь для снежных превыше всего. Как выяснилось, даже превыше государственных тайн. Впредь она будет осторожнее, и вряд ли удастся ее подловить. Но Валуму об этом знать необязательно.

Еще минут десять ушло на убеждение первого магистра. В конце концов, тот сдался и согласился взять девушку на север.

Напоследок Джеймс из вежливости поинтересовался здоровьем госпожи Виорики. Валум уже несколько дней ее не посещал. Как бы ни стряслось беды.

— Госпожа Виорика чувствует себя прекрасно, — ответил первый магистр. — Сейчас она на середине пути к Гелиополю.

— Она покинула столицу? Не проводив вас на войну?

— Того требовали дела государственной важности. Я сам отправил ее на юг. Ты ведь слышал, что жена казненного недавно солнечного сбежала?

Джеймс замялся. Он старался не вспоминать о своем участии в побеге Аурики.

Он кивнул, и Валум продолжил:

— Мои шпионы донесли, что солнечную в сопровождении наемника видели на южной дороге. Она держит путь домой.

— И это плохо? — уточнил Джеймс.

— Кто знает, что у девчонки на уме? Если она заявит права на наследство и продолжит политику мужа, то все мои ухищрения были напрасны. Виорика не допустит, чтобы это произошло. Она будет ждать девчонку в Гелиополе.

— Вдруг солнечная хочет мирной жизни? Почему не оставить ее в покое?

— Нельзя рисковать, — Валум встал из-за стола. — Хорошего правителя от плохого отличает умение просчитывать шаги врагов наперед. И умение подавлять любую вероятную угрозу на корню.

— Но вы могли ошибиться.

— В этот раз — да, в другой — нет. Как выяснить наверняка? Ты слишком много думаешь, мой мальчик, — он пригладил бороду. — А надо действовать.

Джеймс ушел от Валума озадаченный и расстроенный. Неужто все было зря, и Аурика снова попадет в заточение? Впрочем, с ней Элай, а значит, есть надежда. Если кто и в силах ей помочь, так это наемник.

Первым делом Джеймс сообщил Дейдре радостную весть о том, что она едет на север. То есть он думал, что весть радостная. Снежная же спала с лица, едва услышав слово «север».

— Я полагала, меня оставят здесь в качестве заложницы, — сказала она.

— Там ты будешь полезнее.

Дейдра сглотнула ком в горле:

— Но безопаснее мне будет здесь.

— Чего ты боишься? — Джеймс впервые видел девушку напуганной. Даже стоя на краю окна, готовая уйти из жизни, она была спокойна. Но стоило заикнуться о родных краях, как она потеряла самообладание.

— Меня пугает встреча с отцом, — призналась она шепотом. — Боюсь того, как он посмотрит на меня. Боюсь его осуждения и презрения. А главное его мести.

— Не факт, что вы встретитесь, — заметил Джеймс.

Дейдра слабо улыбнулась, словно говоря — от взора владыки не укрыться. Ее страх передался Джеймсу, и он впервые задумался над тем, что им предстоит. Каков владыка из себя? Он столько о нем слышал. Например, что тот ужаснее всех снежных вместе взятых. А еще, что он живет тысячу лет. И что его плоть целиком изо льда, а он сам — ожившая снежная статуя. Никто из людей не встречал владыку Мораны, но все его боялись. Даже собственная дочь.

— Он действительно так страшен, как о нем говорят? — спросил Джеймс.

— Ни одна из ваших баек не передает его сути, — вздохнула Дейдра. Но когда он попросил рассказать о владыке, ответила: — лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

При всем желании она не могла описать весь тот ужас, что внушал ей владыка севера. Стыдно признаться, но она не знала имени собственного отца. С рождения она звала его владыкой и никак иначе. Долг, честь и субординация — три опоры, на которых стояла Морана. Привязанности, любви, нежности не нашлось места в мире вечной мерзлоты. Тем удивительнее Дейдре было ощущать странную и необъяснимую щекочущую теплоту в районе солнечного сплетения каждый раз, когда Джеймс находился рядом. Она не знала название этого чувства, а так же откуда и почему оно взялось. Оно одновременно пугало и радовало ее, но она бы ни на что его не променяла. Даже на возвращение домой.

Джеймс не настаивал на ответе, хоть его и разбирало любопытство. Слишком болезненны воспоминания Дейдры о родине. Вместо расспросов, он рассказал о своей жизни на севере. О том, как чудом выжил, как к нему относились односельчане, как его хотели повесить. Пусть знает, что отбытие на север тревожно не для нее одной.

— Почему они ненавидели тебя? — поинтересовалась девушка.

— Потому что я урод, — Джеймс пригладил волосы. Во дворце Валума он мог не скрываться. На улицах Эльфантины в него не кидались камнями, но желающих завести знакомство все равно не было.

— По меркам морейцев, — улыбнулась девушка, — ты недурен собой. Разве что черная прядь немного тебя портит.

Джеймс смутился. Никто еще не называл его симпатичным. Полукровка, страшилище, выродок — к таким обращениям он привык. Не зная, как ответить на первый в жизни комплимент, он сделал вид, что любуется улицей через дыру между досками, закрывающими окно.

На плацу маршировали солдаты, но мысли Джеймса крутились не вокруг отъезда на войну, а вокруг Дейдры. Он и под пытками бы не признался, но она ему нравилась. Сперва экзотическая для людского глаза внешность снежной показалась ему отталкивающей. Недаром северяне называют морейцев ледяными призраками. Своей бесцветностью они напоминают привидений. Но привыкнув к бледности, замечаешь какие точеные у девушки черты, какая гладкая кожа и густые волосы.

Джеймс невольно сравнил Дейдру с Аурикой. Девушки были как две противоположности, две стихии — лед и пламя. Каждая прекрасна по-своему.

Войска вышли из столицы на рассвете. Джеймс с Дейдрой ехали в дормезе вместе с первым магистром. Нельзя сказать, что снежной нравилось такое соседство. Валум тоже был не в восторге, и Джеймс всячески пытался сохранить хрупкий мир между ними. Получалось не всегда.

Но чем ближе они подбирались к северным границам, тем тише делалась снежная. Когда солнце окончательно зашло за горизонт, и дормез въехал на территорию ночи, а по бокам дороги выросли сугробы высотой с взрослого мужчину, Джеймсу тоже стало не по себе. Он вжал голову в плечи и по привычке поискал капюшон. Только у новой куртки его не было.

Через пару дней вдали стеной вырос лес. Черные вершины, припорошенные снегом, острыми пиками упирались в небо. Грозные стражи севера. Где-то там за непроходимым лесом притаилась земля снежных.

— Морейцы живут в ледяных пещерах, — произнес Валум, глядя на лес. — Не странно ли, что они и солнечные — два разных народа — оба селятся в горах, роя в них норы, как кроты в земле. Разница лишь в строительном материале. Солнечные предпочитают камень, снежные — лед. Это ли не доказательство их общего происхождения.

— Вы верите в легенду о серебряной колеснице? — удивился Джеймс.

— В ней есть смысл.

Валума прервал подъехавший к дормезу всадник. Судя по нашивкам на рукаве — три волнистые линии — капитан. Он сообщил, что они добрались до места дислокации, и первый магистр велел раскинуть лагерь.

Палатку, превосходящую размерами деревенский дом Джеймса, поставили неподалеку от шатра Валума. Ему и Дейдре предстояло жить вместе — первый магистр переложил ответственность за девушку на плечи Джеймса. Внутри палатка делилась надвое занавесью, так у каждого была своя комната.

Шатер Валума был и того больше. Помимо личного пространства первого магистра, там расположился штаб. Едва лагерь был разбит, в шатре собрался совет, на котором присутствовали все магистры севера и командиры войск, а также старый маг с учеником. Джеймс с Дейдрой сидели в уголке.

По донесению шпионов армия снежных стояла в лесу. То ли доносчики у морейцев работали лучше, то ли они сами готовились напасть, но застать их врасплох не удалось.

— Что ж, — Валум упирался ладонями в стол, на котором лежала подробная карта севера. — У нас есть еще одно преимущество — мечи из стального льда, пригодные для людей. Об этом снежные не знают.

Дейдра могла поспорить с первым магистром. Люди беспечны. Полагают, если не видят снежных в своих городах, то шпионов нет. Ведь что может быть проще, чем отличить снежного от человека? Но у ее народа есть секреты, неведомые теплокровным. Они не подозревают о связи морейцев с окружающей природой. А та теснее, чем можно вообразить. Белые ястребы часто приносят вести из столицы на своих хвостах. Ее отец давно в курсе нового вооружения теплокровных. Преимущество первого магистра надуманно.

Обо всем этом и многом другом Дейдра умолчала. Да и кто бы ее слушал, вздумай она говорить? Люди верят в свое превосходство. Отказаться от него — подорвать боевой дух армии, а значит проиграть до начала боя.

Спустя десять часов две армии встретились. Снежные вышли из леса белыми тенями. Там, где люди проваливались в снег по колено, они шли, словно по мощеной дороге. Где люди терялись в темноте ночи, снежные видели ясно, как днем. Люди путались в одеждах, защищающих их от холода. Снежные же были в набедренных повязках. Дыхание мороза лишь бодрило их. Казалось, сам север на их стороне.

Битва развернулась на заснеженном поле у кромки леса. Джеймс в числе прочих наблюдал за ней с холма. Внизу люди убивали снежных и наоборот. Снег из белого стал багровым от людской крови. В небе кружили вороны, ожидая поживы. Звон мечей, предсмертные стоны, карканье и боевые кличи смешивались в единый гул.

Раз в десять минут Валуму докладывали о ходе сражения. Из-за шума Джеймс не разбирал слов, но с каждым разом лицо первого магистра делалось все мрачнее. Вести были дурные.

Снежные теснили людей. Лютые и бесстрашные они приносили себя в жертву, если это помогало общему делу. Людям, ценящим свою жизнь, было с ними не тягаться.

Выкованные Джеймсом стальные мечи не принесли победу, а лишь отстрочили поражение. Не будь мечей, армия людей пала бы в тот же день.

Наконец, Валум приказал трубить отбой. Войско людей отступало за холм. Снежные не преследовали. Джеймс спросил у Дейдры — почему? Неужто побоялись засады?

— Воины Мораны не свора гончих. За зайцами не погонятся. И потом куда торопиться? Ты сам видел — теплокровные обречены. Уже сегодня мой народ мог уничтожить вашу армию. Конец неизбежен. Владыки просто растягивает удовольствие.

Так продолжаться не могло. Одну ночь они провели на улице, но Аурике, да и Элаю тоже, нужен полноценный отдых. И еда. А для этого требуются деньги, которых нет. Покидая в спешке столицу, он не подумал о средствах. Тогда все его мысли занимало спасение девушки, сейчас же они крутились вокруг хорошо прожаренного куска мяса.

— Скоро доберемся до деревни. Продадим что-нибудь, — крикнул он. Аурика настояла, чтобы они шли по разные стороны дороги. Глупость, конечно, но он согласился. — На вырученные деньги заночуем в трактире.

— У меня нет ничего на продажу. Все мои драгоценности остались в особняке.

Элай замялся. На самом деле, он уже придумал, что продать, но он не знал, как об этом сообщить. Взгляд упал на кольцо Аурики. Даже на расстоянии она догадалась, куда он смотрит, и спрятала руку в складки плаща.

— И не надейся. Кольцо подарок Лоредана.

— Но нам необходимо есть, а за еду надо платить.

— Ты хотел сказать, тебе необходимо есть, — поправила она. — Мне достаточно энергии солнца.

Элай прикинул можно ли ее уговорить. В случаи продажи кольца, нужда их не коснется. Они будут путешествовать как короли. Спать в лучших номерах, кушать свежую пищу. Купят лошадей и вмиг домчатся до Гелиополя. Элай вздохнул. Увы, им уготован иной путь. Аурика не расстанется с кольцом, если только силой не снять его с пальца, а он этого не сделает.

Она не солгала — кольцо подарок мужа. Элай был с Лореданом, когда он купил его. Помогал выбирать. Солнечный долго не мог определиться, тогда Элай посоветовал золотое колечко с переворачивающейся верхушкой: с одной стороны россыпь флеуресов — камней, добываемых в горах Гелиополя, редких и ценных, по стоимости во много раз превосходящих бриллианты. В переводе на всеобщий язык их название означало «дар светила». А с секретной стороны — чернь в виде солнца. Аурика пришла в восторг от подарка и по сей день не догадывалась, кто приложил к нему руку.

Пожалуй, Элай сам не смог продать кольцо. Но у него имелось кое-что другое. Как не тяжело было разлучаться с кинжалом, который сотни раз спасал ему жизнь и был верным спутником долгие годы, Элай отдал его в первой же деревне. В конце концов, это всего лишь кинжал, пусть он и носил его с детства.

На вырученные средства сняли комнату в придорожном трактире с двумя кроватями. На отдельные спальни денег не хватило. Еще предстояло оплатить дорогу.

На первом этаже трактира была едальня. Темный зал, запыленные с дороги посетители, зато вкусная еда и крепкая брага. Все, как Элай привык. Но для солнечной подобное заведение было в диковинку.

Они заняли столик в углу, и Элай, наконец, поел. Аурика отказалась даже от апельсинов. Она заметно осунулась, горе подтачивало ее изнутри. Девушка куда меньше спорила, соглашаясь почти со всем, что предлагал Элай. Вот и сейчас сидела напротив с отрешенным видом. Взгляд был прикован к залу, но вряд ли она осознавала, куда смотрит и что видит.

Хотел бы Элай быть таким же веселым и интересным собеседником, как Лоредан. Тот мог парой слов переменить настроение Аурики, заставить ее улыбнуться. Он даже о погоде говорил так, что заслушаешься. Элай был косноязычным. Он не знал умных слов и не умел подолгу рассуждать на отвлеченные темы.

С каким удовольствием он бы пообщался с Аурикой. Его интересовали ее пристрастия и суждения. Любая мелочь о ней казалась ему важной. Какой ее любимый цвет? Что вызывает улыбку, а что грусть?

Пару раз он пытался завести разговор, но все говорил невпопад. То заявил, что Аурике идет новая прическа. В ответ она припечатала его взглядом, из которого было ясно, что она думает о прическе и его комплименте. Потом завел разговор о посетителях трактира. По его мнению, они попали в приличное место, но Аурика думала иначе. В конце концов, он умолк, сделав вид, будто поглощен едой, хотя уже давно не чувствовал вкус мяса.

Когда подошла очередь браги, к ним за стол присела служанка. Девушки, работающие в трактирах, всегда были благосклонны к Элаю. Вот и сейчас молоденькая подавальщица вовсю строила ему глазки, упорно не замечая, что он не один. Впрочем, солнечная не возражала и как будто вздохнула с облегчением, что кто-то перетянул внимание Элая на себя.

В другой раз он бы прогнал настырную девчонку. Ноющая рана в боку не настраивала на развлечения, но чем презрительнее поджимались губы солнечной, тем сильнее хотелось доказать ей, что и он может нравиться женщинам. Да, чумазой служанке не сравниться с утонченной дочерью солнца, но она молода и недурна собой, а это уже немало.

Элай обвил талию девушку и притянул к себе. Изо всех сил он изображал интерес, краем глаза следя за реакцией Аурики. Но той было плевать. Она, подперев щеку рукой, по-прежнему глядела в зал.

Вскоре он устал от щебета подавальщицы. До чего визгливый у нее голос. То ли дело голос Аурики, похожий на журчание фонтанов Эльфантины. Кожа у служанки загрубела от работы, волосы и платье пропахли дымом. В то время как у Аурики кожа была мягкой точно вельвет, а пахло от нее цветами. Сравнивая девушек, Элай все сильнее разочаровывался в подавальщице. Но чем прекрасней выглядела в его глазах Аурика, тем больше он сомневался, что достоин ее.

Вот девушка его уровня — сидит рядом, прижавшись теплым боком. Она с радостью отдастся ему, стоит только поманить. Жаль, он ее не хочет.

Девушка так утомила Элая, что он сбежал на улицу якобы подышать свежим воздухом. Подавальщица осталась за столом с солнечной, но он не переживал на этот счет. Вряд ли они перекинутся парой слов. Куда сильнее его волновало, как избавиться от назойливой девушки, не обидев ее.

Едва Элай ушел, Аурика повернулась к подавальщице. Она никак не могла понять, что та нашла в ее спутнике. Конечно, девушка, как и он, была низшей, но неужели в забитом гостями трактире не было мужчины симпатичнее? Любопытство толкнуло Аурику на разговор.

— Почему ты выбрала его? — поинтересовалась она.

— Ты спрашиваешь, потому что он твой? — заерзала на лавке низшая. — Прости, мне показалось, вы сами по себе.

— Так и есть, — кивнула Аурика. — Мы вынужденные спутники, это не продлится долго. Чем он привлек тебя? Он неучтивый варвар, грязный и оборванный. Ни манер, ни этикета, ни приличий. Едва ли он умеет читать и писать.

Служанка слушала ее с открытым ртом, а когда Аурика умолкла, расхохоталась.

— О боги, — сказала она, отсмеявшись, — ты серьезно? На кой этикет в наших краях? Пусть вельможи в столице кланяются друг другу хоть до посинения, я все равно выберу такого как Элай.

— Но почему?

— В отличие от напомаженных неженок из высшего общества, он настоящий мужчина. Сильный и смелый. За ним будешь как за каменной стеной. Такое сейчас редкость.

— Но ведь он не красив, — заметила Аурика.

— Оглянись, девонька, — хмыкнула низшая, — кто в этом зале сравнится с ним. Мужская красота она не в гладкости кожи или пышности волос. И уж точно не в томных очах. Она в крепких руках, в натренированных мышцах, в колючей щетине на щеках.

— Но как же шрам? По-твоему, он не уродует его?

— Когда это мужчину уродовали шрамы? — отмахнулась низшая. — Они — подтверждение его мужественности. Значит, не боится драки. В случае чего и за себя, и за подругу постоит. Не даст в обиду.

Аурика потрясенно покачала головой. Послушать служанку, так Элай — предел совершенства и мечта каждой девушки. Странные у низших вкусы. Впрочем, сама девчонка тоже не блистала красотой. Может, она обратила внимание на Элая от безысходности. Это самый очевидный ответ.

И все же у Аурики не получилось выкинуть из головы слова низшей. Элай вернулся, и она против воли присматривалась к нему, ища то, о чем говорила подавальщица. Пожалуй, в силе ему не отказать. Он был вдвое шире Лоредана в плечах, хотя ее мужа нельзя было назвать субтильным. Но если Лоредан походил на изящную скалу, то низший напоминал гору.

Едва войдя в зал, Элай почувствовал перемены. Аурика странно на него смотрела. Злилась? Не похоже. Но и дружелюбным взгляд не назовешь. Все-таки подавальщица что-то сболтнула. Элаю стоило усилий сдержать гнев и не выпихнуть болтушку из-за стола немедля. Но при первой возможности он избавился от нее, послав на кухню за брагой.

Как только девушка скрылась, Элай велел Аурике идти в комнату и сам отправился следом. Если служанка умная, поймет, что это означает «нет».

Они поднимались по узкой лестнице. Двоим на ней не разойтись, а потому впереди шла Аурика, он следом. Юбка солнечной струилась за ней шлейфом, точно была не из грубой ткани, а из шелка. Поразительно как вещи преображались, стоило Аурике их коснуться, а ее присутствие превращало любую лачугу в дворец.

Юбка дразнила его. Элай протянул руку, коснулся фалд. Ткань скользнула по пальцам. Руки вдруг сделались тяжелыми и непослушными. Неудовлетворенное желание дрожью растеклось по телу.

Остаток пути прошел как в тумане. Элай с трудом соображал, где находится. Все его мысли поглотила Аурика. Желание обладать ей давило на него болезненным грузом. Под его весом не вздохнуть толком, не расправить плеч. Его влекло к Аурике, как лодку влечет к водопаду. В любой момент он рисковал сорваться, рухнуть в водоворот исступления, где уже не отдаешь отчета действиям. Сила воли — та тоненькая нить, что удерживала на пороге пропасти — натянулась и вот-вот грозила порваться.

И тогда он сделал единственно возможное и правильное — сбежал. Вопреки опасениям за жизнь солнечной он бросил ее одну. Сейчас для нее безопасней вдали от него. Наказав девушке не покидать комнату, пока он не вернется, Элай спустился в едальню, где его ждала служанка.

Она обрадовалась его появлению, и Элай, выпив залпом брагу, повел ее в подсобку. Девушка по-прежнему не вызывала у него эмоций, но томящееся в теле желание необходимо было излить. Подавальщица вполне для этого годилась.

Он не запомнил ее имени, хотя она повторила его, задирая юбку в подсобке. Она щебетала что-то еще. Раньше он бы заткнул ей рот поцелуем, но сейчас ему не хотелось узнавать вкус ее губ. Скорее всего, это смесь из пива и жареной картошки. Пусть уж болтает.

У нее было податливое мягкое тело. Пышная грудь сама ложилась в ладонь. Упитанные бедра охотно раздвинулись, едва он приблизился. Элаю было не до нежностей. Слишком долго он гасил в себе желание, и теперь оно требовало немедленной разрядки.

Он взял служанку грубо, прямо на столе. Без единого поцелуя, без ласки. Рыча и впиваясь пальцами ей в бедра, он вошел в нее, и она вскрикнула от наслаждения смешанного с болью. Не дав опомниться, тут же пришел в движение. Глубоко и сильно. А у самого перед глазами мелькал образ Аурики. Вот она прошла, тряхнула головой, повела плечами. Яркая, желанная, недоступная. Его дар, его проклятие.

Вспышка и удовлетворение горячей волной пронеслось по телу, но освобождение от страсти к солнечной не принесло. Элай знал: стоит ее увидеть, и желание вспыхнет с новой неодолимой силой. А потому эту ночь он провел за столом в едальне, так и не поднявшись в комнату, где спала Аурика.

Элай выкупил два места в экипаже, следующем до Калидума. Южный город раскинулся у границы земель солнечных. Ближе к Гелиополю на транспорте людей не подобраться.

В экипаж набились путники. Сидели как голуби на карнизе — впритык друг к другу. Солнечная забилась в угол, Элай сел рядом, заслоняя ее от соседей. Она стойко переносила его близость. Опять он для нее меньшее зло.

Сам Элай был хмур. Развлекаясь с подавальщицей, он потянул раненый бок, и сегодня тот ныл, наказывая его за несдержанность. Плюс утром пришлось разбираться с девчонкой и объяснять, почему он не может остаться. Выдумал что-то о важном задании. Кажется, она приняла его за солдата первого магистра.

Ехали несколько дней с перерывами на стоянки. Солнце то уходило с небосклона, то возвращалось, но неизменно палило все сильней. К концу пути люди умирали от жары, зато Аурика расцвела. Полуденный зной она приветствовала, выставив руку из окна экипажа. У нее даже настроение улучшилось. И пару раз она отвечала на замечания Элая, поддерживая разговор.

А по ночам, убаюканная стуком колес, солнечная дремала у него на плече. Тогда он боялся пошевелиться и лишний раз глубоко вздохнуть. Волосы Аурики, с которых она смыла краску, вернув им первоначальный цвет, пахли маками — дурманно, как и сами цветы. И он склонял голову, вдыхая их аромат, и едва касался губами ее макушки в невесомом поцелуе. Блаженные минуты, которым не суждено длиться долго.

Когда экипаж въехал в ворота Калидума, рана Элая почти зажила. Тело привычное к дракам и увечьям быстро восстанавливалось, а, может, солнечная своим волшебным присутствием исцелила его. В любом случае в город он вошел полным сил и спокойно выдержал истерику, которую закатила Аурика, узнав, что они не отправятся в Гелиополь немедля.

В номере гостиницы она разбила вазу с цветами, швырнула в Элая подсвечником и пригрозила сбежать, если они сию же секунду не тронутся в путь. Напросто он взывал к ее разуму и умолял о передышке после дальней дороги. По правде говоря, причин для задержки не было. Он просто хотел еще немного побыть рядом с ней. Ведь как только она пересечет границу владений гелиосов, он потеряет ее навсегда. Людям заказан путь в солнечный город. Даже если гелиосы пустят его, долго он там не протянет. Безжалостное солнце Гелиополя иссушит его тело и спалит кожу.

В конце концов, Элай уговорил Аурику дать ему поесть. Небольшая, но отсрочка.

Последнюю совместную трапезу он обставил с размахом. На оставшиеся деньги повел девушку в кафе. Он не первый раз был в Калидуме и знал место славное вкусной выпечкой. Все девушки любят сладкое. Это незыблемая истина, но солнечная и ее умудрилась опровергнуть.

Элай заказал для Аурики гору пирожных. Песочные корзиночки с кремом, слоеное тесто с джемом, марципаны. Но девушка к ним не притронулась. Возбужденная скорым возвращением домой — от Калидума до границы солнечных меньше суток пути — она едва могла усидеть на месте.

— Мне следует поблагодарить тебя, — сказала она, глядя мимо него. — Без твоей помощи я бы не вернулась домой.

Элай поперхнулся. Он не ослышался? Солнечная говорит о благодарности? Должно быть, все людские боги потеряли дар речи от изумления.

— Я выполнял свой долг, — произнес он осторожно, — перед твоим мужем. Я поклялся Лоредану защищать тебя.

— Жаль ты не клялся защитить его, — глаза Аурики на миг вспыхнули гневом. — Он был моей родственной душой. Моей второй половиной. Без него я уже не смогу быть целой.

— Мне больно это слышать.

— Еще больнее мне это чувствовать.

Элай не знал, что ответить. Как объяснить девушке, что он по-своему привязался к Лоредану и тоже переживает из-за его смерти. К тому же Элай ненавидел проигрывать, а в случае с солнечным он потерпел крах.

— Я полагала, ты в сговоре с убийцами Лоредана, — сказала Аурика. — Но теперь вижу, что это не так. Тебя щедро вознаградят за службу.

— Это ни к чему. Я помогал не ради денег.

Аурика дернула плечом. Весь ее вид говорил о том, что она не желает слышать о его истинных мотивах, и Элай промолчал, не заикнувшись о какой награде мечтает.

— Я счастлива вернуться домой. Ни за что отныне не покину Гелиополь. Конечно, после траура мне придется снова выйти замуж, — вздохнула Аурика. — Но я никогда не полюблю нового мужа так, как любила Лоредана. Он навсегда останется в моем сердце. Жаль, я не вижу другого способа устроить свою жизнь.

— Я плохо знаком с обычаями солнечных, но разве ты не имеешь права наследовать имущество и должность Лоредана?

— Имею, — кивнула девушка. — Но власть не для меня. Я не создана для скучных заседаний в совете, политики и аудиенций. Не хочу провести жизненный цикл, погрязнув в делах. Мне по сердцу та жизнь, какой я жила с Лореданом.

Возможно, Аурика была права, выбрав легкую жизнь замужней дамы взамен тягот правителя рода. Но до чего тяжело представлять ее в объятиях другого! Ревность жгла Элая похлеще южного солнца. На место мужа еще не было претендента, а он уже ненавидел этого счастливца.

Они возвращались в гостиницу в сумерках. Элаю все-таки удалось убедить Аурику переночевать в Калидуме. Ночь в который раз выступила его союзницей.

Жизнь кипела. Город озаряли факелы, люди спешили по делам. Тихий и вялый в дневное время город ночью ожил. По лабиринтам улиц без единого зеленого островка — в условиях юга растения не выживали, Элай с Аурикой добрались до гостиницы. Девушка первой поднялась в номер. Он замешкался внизу, решая пойти за ней или скоротать ночь в другом месте. Разумней не оставаться с солнечной наедине, но это был их последний вечер. Глупо тратить его на шлюх.

Он поднялся по скрипучим ступеням. Притормозил около двери, прислушиваясь. Сердце выстукивало бешеный ритм военного марша. Ладони вспотели, словно он неопытный мальчишка. С какой стати он разволновался? Все равно ничего не будет. Аурика скорее убьет себя, чем подпустит его хоть на шаг.

Элай открыл дверь. В комнате было темно. Обострившиеся инстинкты уличного жителя кричали об опасности. Аурика ненавидит темноту. Первым делом она бы распахнула ставни и зажгла свечи. Но не единый лучик света не пронизывал комнату. Элай никогда не боялся темноты. Даже в детстве. Но сейчас его сковал ужас.

Он пошарил рукой у талии, выискивая кинжал. Вел всех забери! Он его продал. Единственное его оружие — кулаки. Он сжал их, готовясь к схватке.

Что-то летело к нему, разгоняя воздух. Он присел за секунду до столкновения. Лезвие врезалось в косяк за спиной. Элай улыбнулся, мысленно поблагодарив невидимого врага за оружие. Вытащив нож из дерева, он двинулся вглубь комнаты.

Напали сразу с трех сторон. Одного он пырнул. Лезвие вошло во что-то мягкое, раздался булькающий звук, запахло кровью. Второй увернулся, приложив его по плечу. Третий врезал по колену. Нога подогнулась, и Элай пропустил удар в челюсть. Кулак был твердый как скала. В голове будто колокол зазвонил. Последовал удар по затылку. Элай упал на колени. Успел ранить кого-то в ногу, после чего его, схватив за волосы, стукнули головой об пол, и он вырубился.

Без сознания пробыл недолго. Когда открыл глаза, в комнате горели свечи. В их неровном свете лицо Аурики было серо, как облака на севере. Она сидела на стуле, сложив руки на коленях, а мужчина в камзоле держал ее сзади за шею. Хуже в жизни Элая не было зрелища — чужие пальцы на девичьей коже.

Судя по богатой одежде, мужчина был заказчиком и в драке участия не принимал. Пятеро его подручных скрутили Элая, еще один сидел в углу, придерживая раненое плечо. Держали крепко. В спину упирался нож, царапая кожу сквозь рубаху. Элай повел плечами — не вырваться.

Самое скверное — мужчина в камзоле был солнечным. Золотые волосы выдавали его с головой. Не такого приема ожидала Аурика, Элай тоже был к подобному не готов. Похоже, Лоредан успел нажить врагов не только в столице, но и на родине.

Вид беззащитной девушки подогревал кровь. Ее боль причиняла Элаю больше страданий, чем собственная. Он дернулся, пытаясь освободиться, и тут же получил под дых. Мышечный спазм сдавил легкие, и он захрипел.

— Настырный у вас друг, леди Аурика. Все никак не успокоится. Будьте добры, объясните ему что к чему, пока мои помощники не убили его, а затем и вас.

— Не сопротивляйся, — голос девушки звучал глухо, словно она говорила через силу. — Он пришел не убивать.

— Верно, — солнечный одернул камзол. — Я всего лишь гонец, и вы моя посылка. Отправится посылка целой и невредимой или по частям, зависит исключительно от вас.

— И каков пункт назначения? — поинтересовался Элай.

— Самый прекрасный город на земле — Гелиополь.

— Но мы и так туда ехали, — произнес Элай. — К чему эскорт?

— Все дело в нюансах, — улыбнулся солнечный. — Леди планировала въехать в Гелиополь, как госпожа. Мне же поручено доставить ее туда, как рабыню.

— И не мечтай, — Элай опять дернулся.

В ответ солнечный смерил его презрительным взглядом и кивнул подручным. На затылок Элая обрушился мощный удар. Вспышка, и он лишился сознания. На этот раз надолго.

Когда пришел в себя, в комнате никого не было. Связанного по рукам и ногам его бросили одного. Странно, что не убили. Видимо, солнечный не пожелал марать рук, а наемники потребовали за убийство слишком много. Жадность гелиоса спасла ему жизнь.

С путами он разделался быстро — разбил горшок с цветком и разрезал узел об острый край глиняного осколка. Однажды он выбрался из кандалов, вот это было сложно, а с веревкой и ребенок справится.

Он знал, куда направляются похитители, оставалось решить идти за ними или нет. На родной земле Аурику не ждало ничего хорошего, и часть Элая рвалась отправиться за ней вслед, чтобы спасти. Останавливали мысли о беспощадном солнце Гелиополя. Этот поход мог прикончить его. Но выбор стоял между его жизнью и жизнью Аурики, и Элай почти не колебался.

Голова кружилась, затылок ныл, но он запретил себе расслабляться. Ничего, череп у него крепкий, не такие удары выдерживал. Покидая гостиницу, Элай заглянул на кухню. В утренние часы все были заняты готовкой завтрака для постояльцев, никто не обратил на него внимания, и он стянул мясницкий нож. Таким удобнее рубить, чем резать, но ничего более подходящего не нашлось.

Он покинул гостиницу, а потом и Калидум. Шел строго на юг, и вскоре на горизонте показались горы, а вместе с ними и путники. Не так уж далеко они ушли. Повезло ему, что солнечные не ездят верхом.

И все же расстояние между ним и преследуемыми сокращалось медленно, как Элай не торопился — сказывались последствия драки. Особенно плохо стало, когда пересек границу вечного дня. Лучи солнца обрушились на него огненной лавиной, выжигая кожу. Глаза слезились от яркого света, во рту пересохло, но он упорно шел вперед.

В конце концов, Элай нагнал похитителей Аурики, но к тому времени уже так ослаб, что схватки не получилось. Пара взмахов ножом, и его обезоружили. Вместо того чтобы спасти девушку, он сам угодил в плен.

— Я подарил тебе шанс на жизнь, — сказал солнечный. — Но раз ты настаиваешь, возьмем тебя с собой. Посмотришь перед смертью на лучший город в мире.

Между землями солнечных и людей не высится стена. Нет застав и патруля. И все же граница существует, и ее редко нарушают чужаки. Ведь на ее страже стоит само солнце. Огненный пышущий жаром шар не ведает пощады. Но для Аурики — дочери народа солнца — его лучи благословение. Как ни тяжело возвращаться домой пленницей, она радовалась встрече с Небесным отцом.

Она поглядывала на своего защитника, гадая, какие силы заставили его пойти вслед за ними. Ведь знал же, что в одиночку не справится с ее врагами. На что надеялся? В Гелиополе его ждала верная смерть. Надо совсем не дорожить жизнью, чтобы так безрассудно рисковать. Он мог ее бросить, посчитав, что его долг выполнен, но вместо этого продолжал упорствовать в своем желании спасти. Неужели причиной всему она? Аурика не до конца осознавала, но ей было приятно, что низший так печется о ее благополучии. Хоть кому-то в этом мире есть до нее дело.

В Гелиополь входили не по главной дороге, а украдкой, словно воры. Всю жизнь Аурика провела в городе солнца, но впервые прошла этой тропой. Едва они очутились в горах, она разулась. Любой гелиос знает — по горам удобнее ходить босиком. Так угроза сорваться с обрыва минимальна.

Гелиос последовал ее примеру, низшие — нет. Они с трудом переставляли ноги, то и дело спотыкаясь и поскальзываясь. Из-под их косолапых ног сыпались камни. Они потели и тяжело дышали. И только спутник Аурики ни разу не оступился, хоть и не разулся. Она была уверена — он впервые в горах Гелиополя. Как он держится на склоне будто гелиос? Врожденное чувство равновесия?

— Солнечные скачут по горам как козы, — ворчали низшие между собой.

Аурика забыла об их непочтительности, едва за очередным пригорком открылся вид на Гелиополь. Стенами городу служили горы, куполами — их пики, башнями — скалы, полом — земная твердь, потолком — синее небо. Зодчие-гелиосы достигли вершин мастерства — научились плести узоры из камня. Ажурные словно вышитая салфетка завитушки украшали арки и колонны. Пол устилала разноцветная плитка, стены покрывали рисунки, окна переливались витражами. Сказочный золотой город камня и солнца. Золотой, потому что горы Гелиополя цветом схожи с яичным желтком.

Низшие застыли, пораженные красотой. Даже спутник Аурики замешкался на склоне. Все правильно. Так и должно быть. Низшие редкие гости в Гелиополе. Это великая честь. Пусть смотрят, будет, что рассказать внукам.

По неприметной тропе среди скал они проникли в город. Окольными путями добрались до покоев, где Аурике предстояло коротать дни. Быть пленницей в собственном доме — что может быть унизительнее? Аурика не понимала, почему с ней так обращаются. Чем она заслужила грубость? Неужели совет винит ее в смерти Лоредана? Глупее и придумать нельзя. Она поговорит с советом и все объяснит.

Каково было удивление и негодование Аурики, когда она поняла: никто не горит желанием общаться с ней. «Быть может, позже», — сказал гелиос. — «А пока наслаждайтесь родным воздухом».

Он запер ее вместе со спутником в комнате годящейся разве что для лучника. Собственные покои Аурики в Гелиополе раз в десять больше. Здесь даже не было веранды. Лишь маленький балкон, на котором едва уместятся двое.

Впрочем, ее спутник не претендовал на балкон. Он забился в угол, прячась от солнца в тени. Как и все низшие, он страдал от зноя. Сухой воздух Гелиополя несколько облегчал переносимость высокой температуры. Сейчас за окном было примерно плюс семьдесят. Для Гелиополя прохладный день.

Гелиос отпустил низших, что привели их. Он велел им возвращаться в свои земли, чему они несказанно обрадовались. Теперь узников охраняли местные. Они дежурили под дверью, отрезая путь к бегству. Если б только Аурика добралась до совета, ее бы выслушали и помиловали.

Она покосилась на своего спутника. Как его зовут? Аурика нахмурилась, припоминая имя. Однажды он дал ей понять, что не станет помогать, если она будет звать его, как вздумается. Кажется, имя было коротким. Похожим на кличку животного. Эл? Элла? Элай!

— Элай, — окликнула она, надеясь, что ничего не перепутала. Он повернулся к ней. Значит, угадала. — Элай, мне необходимо твое содействие.

— В чем? — он не торопился покидать тень и выходить к Аурике на балкон.

— Хочу дать весточку друзьям. Сообщить, что вернулась в Гелиополь. Они явятся и спасут меня.

— И как ты сообщишь о себе? Мы ведь толком не знаем, в какой части города находимся.

— Возможно, ты не знаешь, но я — не ты. Друзья сами меня найдут. Но прежде надо дань им знать, что я здесь.

— Каким образом? — низший, наконец, проявил интерес к ее словам и встал с пола.

— Перо небесного орла. В детстве мы с подругой частенько оставляли друг другу сообщения с их помощью. Три связанных вместе пера означает — я в беде.

— Где вы брали перья?

— Высоко в скалах, где гнездятся небесные орлы, их перьями усыпано все вокруг.

Низший усмехнулся:

— Вряд ли нам позволят прогуляться по скалам. Придумай другой план.

— Подманим орла сюда, — Аурика указала на перила балкона. — И вырвем перья.

— Как?

— Небесные орлы — хищники. Их привлекает кровь. Но золотая кровь гелиосов не годится. Орлы предпочитают красную.

Элай припомнил россказни об огромных птицах, объятых пламенем. Они спускаются с гор и крадут скот. Но огненные крылья орлов доставляют больше бед, чем прожорливые клювы. Соприкасаясь с кровлями сараев, они поджигают их. Орел сожрет одну овцу, но спалит целое стадо. Солнечные зовут птиц небесными, якобы за то, что они прислуживают их богу — Небесному отцу. Люди же величают огненной смертью. И это чудище Аурика предлагала приманить. Она, должно быть, не в себе.

Но девушка выглядела решительной. В последний раз он видел ее такой, когда она отказалась покинуть Лоредана в момент сражения. Она пошла наперекор наказу мужа и доводам рассудка. Сейчас ее тоже не переубедить.

— Что мне делать? — сдался Элай.

Аурика нашла чашу, куда сцедить кровь низшего. Но столкнулась с новой проблемой — все острое у них отобрали. Тогда она разбила вазу и протянула осколок Элаю. Он без колебаний разрезал ладонь. Даже не поморщился. Поразительная терпимость к боли.

Низший наполнил чашу кровью и отдал ее Аурике. Прежде чем приманить орла, она обработала его рану. Склонившись над окровавленной ладонью, промыла порез водой. Вид и запах крови уже не страшил ее. Если так пойдет дальше, скоро она будет касаться его без отвращения. Только зачем ей это?

Она перевязала рану лоскутом, оторванным от занавеси, и затянула узел. Мужчина задышал чаще. Она глянула на него исподлобья. Перетянула повязку? Аурика отметила его расширенные зрачки и прерывистое дыхание. Должно быть, всему виной солнце. Оно плохо действует на низших.

Аурика предложила ему воды, а сама вместе с чашей вышла на балкон. Там она поставила ее на перила и спряталась за занавесь в ожидании орла. Тот явился скоро. Сквозь газовую ткань занавеси Аурика наблюдала за его приближением. От солнца точно отделился огненный луч, покружил в небе и спикировал к балкону. Объятые пламенем крылья со свистом рассекали воздух. Когда орел присел на перила, Аурику окатило жаром.

Пока орел клевал чашу, Аурика выскользнула из-за занавеси и вцепилась ему в хвост. Пальцы опалило, но кожа гелиоса привычна к огню. Орел крикнул во все горло, дернулся и взмыл в воздух пламенной кометой, оставив в кулаке Аурики несколько перьев.

Она связала их между собой лентой для волос, изловчилась и сбросила с балкона, да так, что перья спикировали на веранду ниже ярусом. Там располагались общие галереи, где гелиосы прогуливались после обеда. Подруга Иоланда в том числе. Шанс, что она заметит послание, был велик.

Больше Аурика ничего не могла сделать, поэтому она занялась собой. Охранники принесли ей чистую одежду. Велев низшему отвернуться, она скинула ненавистный сарафан и рубаху, от которой чесалось все тело. На мгновение показалось, мужчина подглядывает за ней через отражение в витраже. Это открытие взволновало. Но то была не злость, а нечто иное. В груди сделалось тесно, а внизу живота тяжело. Аурика передернула плечами, отгоняя наваждение. Вряд ли взгляд низшего обладает магией. Как же он на нее воздействовал?

Она поспешно застегнула платье и занялась волосами. Расчесывание всегда ее успокаивало. Монотонные движения походили на медитацию. Волосами Аурика гордилась. Они ее богатство — живое золото. Лоредан любил их перебирать, целуя пряди. Стоило подумать о муже, как горло сдавил спазм. Аурика проглотила непролитые слезы. Лоредан не желал, чтобы она чахла, оплакивая его кончину. Он хотел ей счастья. Но как быть счастливой без него?

Она осиротела в четыре года — родители погибли при каменном обвале. Гелиосы заботились о своих сиротах. Ее вырастили няньки и служанки, и Аурика, как единственная наследница богатого рода, с младых лет ни в чем не знала отказа. У нее было все, кроме родительской любви, теплоты и заботы близких.

Пятилетней девочкой она увидела Лоредана среди юношей проходящих посвящение в будущих лордов. Он был самым высоким и самым красивым. В тот же день она решила, что выйдет за него замуж. Много позже она узнала его имя и род — один из самых знатных. Впрочем, ей было все равно, будь он хоть из чахлого рода «Жаркого полдня».

Долгие девять лет Аурика носила в сердце образ Лоредана до тех пор, пока ей не исполнилось четырнадцать. По традиции девушек в этом возрасте представляют главам родов на официальном балу. На бал собрались все знатные гелиосы. Был там и Лоредан. Тогда она впервые предстала перед ним.

Она тщательно говорилась, рассчитывая поразить его воображение. И задуманное удалось. Лоредан полюбил юную гелиоску с первого взгляда, как и она его когда-то. Конечно, до свадьбы миновал не один год. Лишь когда Аурике исполнилось семнадцать, им позволили соприкоснуться ладонями перед оком Небесного отца. А потом были дивные полгода замужества, окончившиеся крахом всех надежд.

Весь свой недолгий жизненный цикл Аурика любила Лоредана. Никого другого кроме него не было в ее сердце — ни родителей, которых она едва помнила, ни братьев с сестрами. Он стал центром ее мира. Она просто не умела жить без него.

— Это когда-нибудь закончится? — голос низшего вывел ее из раздумий.

Она обернулась:

— О чем ты?

— О солнце. Оно когда-нибудь зайдет за горизонт?

— Более двух тысяч лет Небесный отец не сходит с небосклона, — ответила она. — Не сойдет и впредь.

Его эта новость не обрадовала. Он сделался мрачным, как тучи, что порой закрывают солнце в городах низших. Слава Небесному отцу, его лик в Гелиополе никогда не затуманивает даже легкое облачко. Впрочем, она покосилась на спутника, сейчас облака были бы кстати. Он совсем плох. Неприкрытые участки кожи шелушились от ожогов, губы потрескались, как от жажды, хотя он постоянно пил и смачивал голову водой. Прежде Аурика не задумывалась сколь губительно солнце для низших. Если ее спутник в ближайшие часы не покинет город, его ждет смерть от солнечного или теплового удара.

За дверью раздались шорохи. Аурика подобралась. Должно быть, явился гелиос, что их пленил. Но когда дверь открылась, вместо него на пороге стояла Иоланда в сопровождении Дамиана и пары его друзей.

— О, Аурика, — Иоланда бросилась к ней с объятиями. — Я и помыслить не могла, что ты в Гелиополе. Увидев послание, я сочла его шуткой, но все же попросила Дамиана проверить, нет ли тебя поблизости. Каково было наше изумление, когда выяснилось, что тебя видели в городе.

Пока девушка говорила, Дамиан с подручными втащили в комнату охранников. Оба были без сознания.

— Дамиану стоило больших трудов узнать, где тебя прячут, — щебетала, между тем, Иоланда. — Но вот мы здесь! Пришли тебе на помощь, как ты и просила. Мой Дамиан ради памяти Лоредана готов на все. Весть о его кончине дошла до нас. Поверь мне, Гелиополь был безутешен. Это огромная потеря для всех. Несколько глав родов даже хотели объявить войну союзу городов в отместку за его казнь, но большинство проголосовало против. А Дамиан твердил мне, что ты непременно вернешься и затребуешь наследство мужа. Он и его друзья с охотой снова встанут под знамена рода «Первого луча зари» и поддержат тебя во всех начинаниях.

— Довольно, Иоланда, — прервала она подругу. — Я желала возвращения в Гелиополь, но править родом мужа не буду. Я лишь хочу спокойной жизни в родных краях. А для этого мне необходимо поговорить с советом или с его представителем. Какая-то ошибка привела к моему заключению.

— Если такова ваша воля, госпожа, — произнес Дамиан, хотя Аурика отметила разочарование в его голосе. Она не оправдала его ожиданий.

— А это еще кто?! — воскликнул одни из подручных Дамиана, наткнувшись на низшего в углу. — Подними руки и выйди на свет.

До этого они говорили на языке гелиосов, но Аурика обратилась к низшему на всеобщем:

— Делай, что он велит, и не пострадаешь.

Она объяснила друзьям, что низший — слуга Лоредана, и что он помогает ей. Иоланда осмотрела мужчину с головы до ног, словно диковинную зверушку, и сказала на языке Гелиополя:

— Он мне нравится. В чем чувствуется мужественность. И мощь. Я понимаю, почему Лоредан доверил тебя ему.

— И тебя не шокирует его варварский вид? — уточнила Аурика.

— Он ведь низший. Кем еще ему быть, как не дикарем? Но и в необузданности есть своя прелесть.

— Что она говорит? — подозрительно сощурился низший.

— Ничего особенного, — отмахнулась Аурика. — Она впервые видит подобного тебе.

Дамиан вызвался сопроводить Аурику в зал советов. В это время суток там всегда можно застать кого-то из лордов.

С Иоландой они попрощались сразу. Дамиан не хотел рисковать невестой. Сам же он с товарищами довел Аурику и Элая до дверей зала советов. Здесь она отпустила гелиосов. Их поступок могли расценить как предательство. Ни к чему навлекать неприятности на союзников Лоредана. Их и так осталось немного.

Двери украшала резьба в виде птиц, порхающих среди листвы. В самом зале советов птицы и деревья были настоящими. Зеленый редкий цвет для Гелиополя. Здесь почти нет растительности. Лишь чахлые островки флоры, кое-как приспособившейся к зною, да то, что выращивали искусственно. Зал советов был одновременно оранжерей. Деревья и кустарники в кадках служили ему убранством. В зале витал приятный растительный аромат и щебетали птицы.

В куполообразном потолке зала была круглая дыра, через которое виднелось небо, и солнечный свет падал на двадцать три трона по числу правящих родов Гелиополя. В среднем род насчитывал от пятнадцати до двадцати семей, но лишь одна стояла в его главе. Ее потомки допускались к наследованию трона в зале советов. Когда-то Лоредан получил трон от отца и должен был однажды передать его сыну, но, видно, не судьба.

Аурика, как законная супруга, имела право претендовать на трон мужа. Для этого ей было достаточно в зале советов перед лицом лордов заявить о своем праве. Минуя кресло мужа, она замешкалась на мгновение. На спинке каменного трона был вытесан знак рода — солнце, выходящее из-за горизонта. Кто теперь сидит на месте Лоредана?

Кроме Аурики и Элая, который шел за ней по пятам, в зале был всего один лорд. Глава рода «Жаркого полдня». Аурика едва знала эту женщину. Лишь слышала, что та большую часть времени проводит в столице низших. Какая нужда заставила ее вернуться в Гелиополь? Впрочем, Аурике было все равно с кем из лордов говорить.

Радость от того, что вскоре недоразумение разрешится, и она, наконец, вернется к привычной жизни, переполняла Аурику.

— Госпожа Виорика, — позвала она, а когда женщина обернулась, склонила голову в знак признания главенства. — Я — Аурика Прекрасная, дочь Лемара Мудрого главы рода «Восходящего солнца», жена… — она замялась, — вдова Лоредана Справедливого главы рода «Первого луча зари» явилась в зал советов, предстать перед лордами.

— Что привело тебя в зал советов, Аурика Прекрасная из рода «Восходящего солнца»? — голос Виорики облетел зал, вспугнув птиц. — Ты явилась заявить права на наследство мужа?

— Нет, — покачала Аурика головой.

Почудилось, госпожа Виорика вздохнула с облегчением. Аурика не придала этому значения. Она рассказала, как грубо и несправедливо с ней обошлись. Пожаловалась на то, что ее держали в заточении, но вскоре заметила, что ее не слушают. Госпожа Виорика что-то выглядывала у нее за спиной. Тогда-то Аурика и обратила внимание на странный шорох. Она резко крутанулась на пятках на сто восемьдесят градусов.

Низшего скрутили по рукам и ногам четверо гелиосов. Не ослабь его солнце, у них бы ничего не вышло. Но жар Небесного отца иссушил ее спутника, лишив сил. Правда даже сейчас гелиосам приходилось напрягаться, чтобы удержать его.

Аурика потрясенно заморгала. Она была так уверена, что в зале советов ей ничего не грозит, так увлеклась рассказом о своих мытарствах, что не услышала драки за спиной.

Она дернулась прочь от лучников, но далеко не убежала — за руку ее схватила госпожа Виорика. Аурика вскрикнула. До чего сильные у женщины пальцы! Она лютым зверем вцепилась ей в запястье.

Игнорируя попытки Аурики вырваться, госпожа Виорика повела ее из зала, а следом ее подчиненные тащили брыкающегося Элая.

— Будь моя воля, я избавилась бы от тебя немедля, — шипела госпожа Виорика ей на ухо. — Скинула бы со скалы в пропасть и проследила за падением. Ты бесполезная самовлюбленная девчонка. Что Лоредан в тебе нашел? Некогда я предлагала породнить наши дома, но он отказал, сославшись на любовь к другой. Как будто любовь имеет отношение к политике! Мне пришлось покинуть Гелиополь, так как видеть его было невыносимо. И вот теперь я смотрю на тебя и не верю, что он променял меня на куклу. Не думала, что Лоредан падок на внешность. В тебе же нет ничего кроме симпатичной мордашки и точеной фигуры. Ты не блещешь ни умом, ни добродушным нравом. Благодари Небесного отца, что Лоредан умер так скоро. Проживи он чуть дольше, бросил бы тебя.

— Мой Лоредан никогда… — возмутилась Аурика, но госпожа дернула ее за руку, и она прикусила язык. Рот наполнился горьким привкусом крови. Такая же горечь затопила сердце. До чего она доверчива! Есть доля правды в словах Виорики — Аурика действительно глупа.

— Но ничего, — Виорика была словоохотлива. — Теперь, когда на месте Лоредана его дальний родственник — неопытный мальчишка, я быстро приберу его к рукам, а заодно и весь род «Первого луча зари».

— Выйдешь за него замуж?

— А потом столкну с обрыва, — госпожа кровожадно улыбнулась. — Жаль, мне велено сохранить тебе жизнь. Хоть я и не ведаю для чего. Какая от тебя польза? Красивая, но пустая. Может, ты и услада для мужских глаз, но со временем красота померкнет, и от тебя ничего не останется.

Они свернули в боковой коридор. Аурика уже проходил им недавно — когда гелиос вел ее в город. Теперь они двигались в обратном направлении. Неужели ее изгонят? Аурика похолодела. Но разве для изгнания не требуется единогласное решение всего совета?

— Куда ты ведешь меня? — отважилась она спросить.

— Прочь из Гелиополя, но твой путь простирается дальше. В земли низших. Туда, где солнце не выглядывает из-за горизонта месяцами. На север.

Началась вторая неделя боевых действий. Уже само то, что люди продержались так долго, было чудом. В войсках пошли волнения, расцвело дезертирство. Изменников хватали и вещали, но все равно находились смельчаки, пытавшиеся сбежать. При бегстве был хоть какой-то шанс на спасение. Оставшиеся были обречены.

Единственный, кто не терял веру в победу — Валум. Первый магистр был одержим. С утра до ночи он разрабатывал тактику ведения боя, советовался с командирами, думал, как применить магию в сражениях. Он изобретал все новые и новые способы уничтожения снежных, но раз за разом они терпели крах. Численность снежных была также огромна, как численность снежинок во время бурана. Словно сам лес порождал их перед битвой в несметном количестве.

Первый магистр не спал несколько дней и почти не ел. Джеймс всерьез опасался за его здоровье. Все, даже магистры севера, признавали, что война проиграна, но Валум продолжал отрицать очевидное. Необходимо было что-то из ряда вон выходящее, чтобы убедить его отступить.

Каждый солдат был на счету. Настал день, когда Джеймсу выпало сразиться за свою старую родину — север и новую — столицу. Сжимая в руке рукоять из стального льда (для себя он выбрал цельно отлитый меч), он пару раз рубанул воздух.

— Тебя убьют в первую же минуту, — заметила Дейдра, следя за его приготовлениями. — Ты не умеешь драться на мечах. Почему не взял лук? Стреляешь ты отменно.

— Все бьются на мечах.

— Ты не все. Их обучали этому с детства.

— Я справлюсь, — Джеймс поправил кожаный доспех, сдавливающий грудную клетку.

— Ты погибнешь, — закусила губу девушка.

— Тебе надо чуть больше в меня верить.

Джеймс отсалютовал ей на прощание, пряча за улыбкой страх. Он не такой дурак, чтобы не понимать — она права. В первой же серьезной стычке со снежным его ждет смерть. Благодаря урокам он немного владел мечом, но этого недостаточно. По сравнению с гибкими и быстрыми снежными он — увалень.

Спускаясь с холма, Джеймс едва удерживал меч в потных ладонях. Ноги плохо слушались, не желая нести его к месту гибели.

Ночь затаилась. Не единого шороха. Только снег хрустел под ногами, как крошащееся печенье. Рядом с Джеймсом шли солдаты, они задевали его плечами, кожаные доспехи со скрипом терлись друг о друга. Никогда еще его не окружало столько людей и вместе никогда он так остро не чувствовал свое одиночество.

Снежные обрушились на них лавиной льда и холода. От их дыхания брови и бороды людей покрывались инеем, а от прикосновений синела кожа. Лишь Джеймс не страдал от близости морейцев. Он был среди тех, кто выдержал первый натиск. Но когда люди и снежные смешались, ему пришлось туго. Некому было прикрыть спину. Первый пропущенный удар пришелся по предплечью. Ничего серьезного, пустяковая рана. Элай бы сказал царапина. Но болело так, словно ему отрубили руку. Хорошо хоть рука была левая, а не правая, в которой он держал меч. А не то можно было сразу ложиться и помирать.

Сцепив зубы, Джеймс стойко переносил боль, а вскоре борьба за жизни его поглотила, и он забыл о ране. Ровно до того момента, как один из снежных не ударил его рукоятью меча в грудь. Что-то хрустнуло, возможно, ребра, и по груди разлился огонь. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Джеймс поскользнулся и упал на спину. На грудь будто ногой давили. Перед глазами плясали звезды с ночного неба. Меч он выронил при падении, нечем было отклонить удар нацеленного в сердце лезвия — острый конец меча вот-вот вспорет кожу и проткнет мясо.

Джеймс уже ощущал давление меча на грудную клетку, когда его отбили, уводя удар в сторону. Вместо его грудной клетки лезвие пронзило снег. Снежный, упустив добычу, взревел и бросился на врага. К этому времени дыхание Джеймса восстановилось, и он приподнялся на локтях, наблюдая за дракой двухметрового снежного и хрупкой девушки.

Ее движения были молниеносны, а выпады точны. Она скользила по снегу, едва его касаясь. «Как ее захватили в плен?» — недоумевал Джеймс, следя за тем, как бьется Дейдра. — «В схватке она непобедима».

Солдаты воспрянули духом, видя, как Дейдра теснит неприятеля. Она дала им надежду на победу. Впервые с начала войны люди не оборонялись, а наступали.

Девушка снежным вихрем врезалась в ряды неприятелей, круша бывших сородичей. Джеймс, окончательно придя в себя, пытался, как умел, ей помочь. Но на деле больше путался под ногами.

Ряды снежных дрогнули. Они попятились. Люди ударили с новой силой. Они гнали снежных к лесу, впервые близко подобравшись к его кромке. Победный клич людей летел над полем. В гуще битвы среди мелькающих рук и мечей Джеймс под тенью деревьев разглядел мужчину-снежного. На нем помимо набедренной повязки была накидка из белого меха. Она развевалась на ветру, словно флаг. Но не накидка заинтересовала Джеймса, а отростки на голове снежного. Из белых волос точно подснежники из-под наста пробивались черные ростки. Переплетаясь между собой, они образовывали подобие тиары.

Мужчину увидела и Дейдра. Их глаза на мгновение встретились, и девушку парализовало. Не будь Джеймса поблизости, не избежать ей удара в живот. Он оттолкнул Дейдру с пути меча, наотмашь рубанув врага по голове.

Теперь они оба смотрели на снежного с тиарой. Взгляд у того был студеный, словно из его глазниц на них глядела сама зима. Он поднял руку и указал на Дейдру. Длинный палец нацелился на нее, как стрела, вдетая в лук. И будто немой приказ прокатился по полю — поднялся ветер и понес воронку снега к Дейдре, а следом все снежные разом повернулись в ее сторону. Впервые Джеймс ощутил холод. Только шел он не снаружи, а изнутри. Имя ему было ужас. Подобно льду он сковал его внутренние органы.

— Бежим! — он дернул Дейдру за руку, приводя ее в чувства.

Не помня себя от страха, они бросились наутек. Их путь лежал на холм, где можно было укрыться. Снежные всячески пытались им помешать — кидались наперерез, не заботясь о себе. Пришлось пробиваться с боем. Лишь у подножия холма Джеймс и Дейдра перевели дух, упав в снег.

— Кто это был? — хрипя от бега и боли в груди, спросил Джеймс.

— Владыка, — выдохнула Дейдра.

— На лицо он одного с тобой возраста.

— Внешность обманчива. Он старше первого магистра и нас с тобой вместе взятых.

— Чего он хотел? — Джеймс сел.

— Моей смерти. Он узнал меня и приказал убить.

— Поэтому все снежные разом напали на нас?

Она кивнула. Разговор об отце давался с трудом. Теперь-то Джеймс лучше ее понимал. Он видел владыку издалека и толком не рассмотрел, но и это напугало его до смерти. Будь у него черные волосы, как у односельчан, он бы поседел.

Они замолчали, каждый думая о своем. Дейдра не осмелилась признаться, что сбежала из лагеря. Она бы просто не подобрала слов, чтобы объяснить, какой ужас ее сковал при мысли, что Джеймс не придет с поля боя. После его ухода она не находила себе места. Казалось, весь смысл жизни сосредоточился в одной точке — на его благополучном возвращении.

Что с ней творилось? Каким колдовским чарам она подверглась? Почему полукровка стал так важен для нее? Дейдра не знала ответов на эти вопросы. Лишь где-то на уровне подсознания догадывалась, что он подкупил ее своим отношением к ней. Никто и никогда не был с ней добр и внимателен так, как Джеймс. И она, сама того не замечая, училась отвечать ему тем же.

Она едва помнила, как выбралась из палатки, как бежала вниз по склону, на ходу подобрав оброненный павшим воином меч. Ладони было непривычно сжимать железную рукоять, и это немного отрезвило Дейдру. Она впервые задумалась о том, что биться ей предстоит с сородичами. Ведь сейчас они по разные стороны баррикад.

Она сомневалась в правильности своего выбора, но ровно до тех пор, пока не увидела острие меча направленного в грудь Джеймсу. Перед ней уже был не мореец — представитель ее народа, а враг, желающий зла дорогому ей человеку. Так она перешла черту, но печали по этому поводу не испытывала. Ради Джеймса Дейдра была готова нарушить все заветы пращуров. Он стал ей ближе, чем кровная родня.

Джеймс, видя, что она притихла, нашел другую тему для разговора:

— Ты дерешься, как снежный барс. Как люди захватили тебя в плен?

— В бою на мечах ни одному теплокровному меня не одолеть, но люди хитрые. Меня ранили отравленной стрелой. Я потеряла сознание. Стрела едва оцарапала кожу, яда в кровь попало совсем чуть-чуть, я выжила, но угодила в плен. Лучше бы та стрела пронзила меня насквозь.

— Тогда ты бы умерла.

— И отец гордился бы мной, — Дейдра встала, — а не пытался убить.

Тяжело ступая, проваливаясь в снег по колено, словно вдруг превратилась в человека, Дейдра принялась карабкаться на холм.

Валум наказал Дейдру за самоуправство. На все возражения Джеймса, что она сражалась на их стороне, первый магистр лишь фыркал. Он приказал сковать ей руки, и теперь она ходила, звеня цепями, точно призрак старого замка.

Спать в одной палатке было невозможно. Стоило Дейдре шевельнуться, цепь лязгала. Судя по тому, как часто она ворочалась, девушке самой не спалось.

— Завтра я поговорю с первым магистром, — сказал Джеймс в темноту, зная, что Дейдра услышит через занавесь, что их разделяет. — Еще раз попрошу снять с тебя цепи.

— Дело не в цепях, — донеслось из-за занавеси. — Ты ведь понимаешь, что люди обречены?

Она спросила это ровным голосом, как если бы вела светскую беседу о погоде. А у Джеймса сердце екнуло. Конечно, он все понимал. Но что он мог поделать?

— Но я придумала, — занавесь отодвинулась, и он увидел Дейдру, сидящую на кровати, — как это исправить.

— О чем ты? — он тоже сел.

— Есть шанс переломить ход войны. Необходимо убить владыку Мораны.

Остаток ночи они спорили. Но к побудке Дейдра его убедила, что другого пути нет. Осталось лишь обсудить нюансы и самое сложное — получить одобрение Валума.

Неожиданно идея пришлась первому магистру по вкусу. Видимо, он совсем отчаялся.

— Я дам вам в помощь мага, — сказал Валум, выслушав их.

— Нет, — покачала головой Дейдра. По такому случаю цепи с нее сняли. — Пойдем только я и Джеймс. Никто другой не сможет приблизиться к владыке.

— Это еще почему? — сощурился первый магистр.

— По ряду причин. Во-первых, маскировка. Нас должны принять за морейцев. Я и так одна из них, а Джеймс очень похож. И, во-вторых, холод. Рядом с владыкой температура опускается до минус ста. Если человек и вынесет ее, он будет дрожать. И это его выдаст.

Валум пригладил бороду:

— Предлагаешь отпустить тебя. Где гарантии, что ты не переметнешься обратно к своим, сдав Джеймса?

— Я этого не сделаю.

Валум присмотрелся к снежной. А ведь и правда не сделает. Она сбежала из-под стражи и кинулась не к своим, а на помощь парню. Рискуя жизнью и что важнее для морейца честью, она билась с сородичами за него. Вот оно ключевое звено.

Валум попросил Джеймса выйти. Оставшись со снежной наедине, он сказал:

— У тебя не такое черствое сердце, как у отца.

— О чем вы? — она изобразила непонимание.

— Парень тебе не безразличен. Я не знаю, чего ты на самом деле хочешь. Возможно, ты говоришь правду и твоя цель — убить владыку. А, может, ты планируешь побег, а Джеймс нужен для прикрытия. Я даже верю, что ты отпустишь его, позволишь вернуться к своим, но вот что я тебе скажу: если парень вернется без тебя, я прикажу его повесить. Велю закончить то, что не сделали его односельчане.

— Я думала, он вам нравится.

— Мало ли кто мне нравится, — махнул рукой Валум. — Моя первейшая обязанность — заботиться о столице. Личные симпатии не в счет. Я его казню, не сомневайся.

Дейдра сглотнула:

— Я вернусь.

— Для Джеймса будет лучше, если это правда, — кивнул первый магистр.

Едва Дейдра вышла из шатра, к ней приблизился Джеймс и попросил пересказать разговор с Валумом. Она несла какую-то чушь, придуманную на ходу. Он так восторгался первым магистром. Она не рискнула его разочаровать. Глупые сантименты.

На подготовку отвели несколько часов. Командирам было приказано во всем им помогать. Но вместо заточки меча, Джеймс молился. Не богу войны, как можно предположить, а богу смерти — мрачному Велу. Он просил Вела не забирать его сегодня в свой шатер. Ведь его жизнь только наладилась.

Дейдра застала его стоящим с ладонями, прижатыми к лицу.

— Что ты делаешь?

— Молюсь. У вас это не принято? Снежные не почитают богов?

— У нас нет богов. Мы никому не поклоняемся.

— Для этого вы слишком свободолюбивы, — кивнул Джеймс. — Но кого-то вы все-таки просите о заступничестве?

— Пращуров. После смерти душа морейца отлетает на луну, где покоится на снежных холмах.

— Откуда на луне снег? — удивился Джеймс.

— Приглядись к ней, — Дейдра откинула полог палатки. — Она белая. Что это, если не снег?

Диск луны казался погребенным под снегом. Джеймс, любуясь ночным светилом, искренне надеялся, что этой ночью душа Дейдры не присоединится к пращурам.

…К снежным пробирались тайком. Спустились с восточной стороны холма, обогнули поле сражения и вошли в лес на несколько километров левее лагеря морейцев. Дейдра двигалась бесшумно, чего нельзя было сказать о Джеймсе. Он то и дело увязал в снегу, ветви били его по лицу, а кусты цеплялись за одежду. Лес как будто не пускал его.

Правая нога в очередной раз ушла под снег, и Джеймс остановился:

— Снежные сразу поймут, что я не один из вас.

— Естественно. Едва увидят тебя.

Он от такого заявления даже ногу из снега перестал тянуть:

— Ты с самого начала это знала?

— Да, — кивнула девушка. — Но не бойся, среди моего народа много таких, как ты.

— Полукровок?

— Они сами проходят к нам, потому что ваш мир их не принимает. Просят у нас приюта и дозволения остаться. Мы никого не гоним.

— Так значит, и я могу… — Джеймс недоговорил, испугавшись, что сказанное можно расценить как измену.

— Можешь, — Дейдра поняла без слов.

Мысль о том, что можно жить со снежными, терзала его. Да, Валум никогда над ним не смеялся и другим не позволял, но Джеймс все равно чувствовал себя чужим в мире людей. У него не было друзей, девушки сторонились его. Ему грозило до старости прожить бобылем. Но предать своих было выше его сил.

К тому же он так и не разобрался, чем питаются снежные. Правдивы ли байки, которыми старухи пугают внуков, что ледяные призраки поедают людей? Он спросил об этом у Дейдры.

— Подобные глупости выдумали теплокровные. Их страхи так велики, что сами порождают новые ужасы. Морейцы не едят мяса. Ни людское, ни чье-либо другое. Мы живем в согласии с природой, и она дает нам все, что требуется.

— Что служит вам пищей?

— Деревья, снег, лунный свет, все это и многое другое, — Дейдра обвела рукой лес. — Окружающий мир щедро делится своей энергией, подпитывая наши тела.

— Ты забыла людей. Их энергию вы тоже берете. Совсем как солнечные когда-то.

— Нет. То, что гелиосы зовут соприкосновением ладоней, морейцам не свойственно. Горячая людская энергия губит наши тела. И между собой мы энергией не обмениваемся. Нам с лихвой хватает того, что дарует мир. Ты тоже можешь это почувствовать. Ведь ты наполовину мореец.

Она присела на корточки и зарылась руками в снег. Джеймс последовал ее примеру. Хрустели смятые его пальцами снежинки, даря приятную прохладу ладоням.

— Морейцам ни к чему прикасаться к источнику энергии, чтобы напитаться ей, но тебе для начала без этого не обойтись. Закрой глаза и сосредоточься на ощущениях, — сказала Дейдра. — Сними барьеры. Позволь энергии свободно течь через тебя. Не стремись сразу брать. Попробуй для начала отдать.

Легко сказать, снять барьеры. Джеймс так долго и тщательно их выстраивал, закрываясь ото всех, что, казалось, он сам сплошной барьер. Избавься от него и ничего не останется.

Он долго прислушивался к себе. Несколько раз поводил плечами, пытаясь расслабиться. В какой-то момент показалось, он ощутил слабое покалывание в кончиках пальцах. Словно перележал руку, и теперь в ткани возвращалась кровь. Одновременно с этим по телу разлилась бодрящая волна. Но он отвлекся и потерял контакт.

— Не выходит, — признался он.

— Ничего. Не все сразу. Если будешь тренироваться, быстро научишься. И тогда сможешь отказаться от пищи теплокровных.

Она искушала его, но делала это так естественно, что ее нельзя было заподозрить в злом умысле. Остаток пути до лагеря они молчали. Сомнениям Джеймса положил конец лагерь снежных. Среди деревьев стояли юрты из снега. Они гармонично вписывались в пейзаж, точно были здесь всегда. Морейцы удивительно ладили с природой, как если бы являлись ее естественным продолжением.

Они спокойно прошли в лагерь и смешались со снежными. Никто не пытался их остановить. Джеймс и дозора-то не заметил. Его просто не выставили. Неужто настолько уверены в себе? Даже мысли не мелькнет, что люди могут пробраться в лагерь. Гордые и свободолюбивые, они считали себя выше других. Какие-то людишки или теплокровные, как они их звали, не помешают планам ледяных призраков. Никому из снежных в голову не приходило, что люди попытаются убить владыку. И они были правы. Эта идея принадлежала не человеку.

Юрта владыки стояла в центре лагеря, окруженная сотнями ей подобных. Не подобраться. Джеймс и Дейдра прибились к компании, ближе всех сидящей к юрте. Они что-то обсуждали на своем языке. Дейдра, пряча лицо и татуировку на плече за волосами, вставила пару фраз, чтобы не вызывать подозрений. Джеймс помалкивал и делал вид, что понимает, о чем речь. На самом деле, он ни слова не знал на языке снежных.

Внезапно по лагерю пролетел ветер, словно гигант дыхнул. Ветер легко проник под одежду, обдав морозом. Снежные как по команде встали. Дейдра подала Джеймсу знак быть начеку. Владыка общался с войском без слов. И сейчас он дал команду к наступлению.

Они сделали вид, что вместе со всеми отправляются на поле, а сами отстали и спрятались за деревьями. Ждали недолго. Вскоре из юрты вышел владыка. Его сопровождали два воина.

Джеймс достал спрятанные под одеждой лук и стрелы. Прицелился, но не во владыку. Его Дейдра убьет сама. Она особенно его об этом просила. Буквально настаивала. «Владыка падет от моей руки», — сказала она. — «Что бы ни случилось, поклянись, что не станешь вмешиваться». Джеймс поклялся. Уж больно серьезной она выглядела.

Выпушенная им стрела полетела точно в цель — в глаз одного из спутников владыки. Он еще не упал в снег, а Джеймс уже пустил вторую стрелу. На этот раз промахнулся, попал в руку — враг оказался проворнее.

Прятаться дальше не имело смысла, и они выскочили из-за деревьев. Джеймс кинулся на раненого, предоставив Дейдре разбираться с отцом. При ее виде владыка оскалился и вытащил меч.

Джеймс быстро покончил с раненым — добил его ударом по голове, и заозирался в поисках девушки. Дейдра и владыка кружили друг напротив друга. Оба напряженные точно кошки перед прыжком. Надо отдать владыке должное — он не позвал на помощь воинов, хоть и мог. Они ушли не так далеко, чтобы не услышать призыва. Но честь была для него важнее жизни. В этом вся суть снежных.

— Ты не Дейдра Бесстрашная, — голос владыки походил на снежную лавину. Он гремел и обдавал холодом. — Ты — Дейдра Трусливая. Имей мужество ответить за свои слабости. Встань на колени, прими смерть от моего меча.

Джеймс не на шутку испугался, что она повинуется. Такой вид у нее был затравленный, словно сейчас бухнется в снег и подставит шею под меч.

— Не смей! — крикнул он. — Ты не обязана ему подчиняться!

От его слов Дейдра встрепенулась, сбросила с себя оковы отцовской воли. Минута слабости прошла. Девушка была готова к бою.

Отец и дочь столкнулись, подняв в воздух столпы снега. Белой поземкой он закружился вокруг них. Красивое и одновременно пугающее зрелище. Схватка походила на снежную метель. Джеймс мало что разобрал за белой завесой. Мелькали мечи, летели по ветру волосы. Удары и блоки. Нападение и защита. Достойные попались соперники.

И все же владыка был сильнее. Сказывались опыт и мужская мощь. Что против них противопоставить девушке? Джеймс видел — если не вмешаться, Дейдра погибнет. Он помнил данное слово, а потому отложил лук. Подкравшись ближе, выжидал момент.

Дейдра слабела. Она пропустила пару ударов и уже не нападала, а лишь оборонялась. Победа владыки была делом времени. Джеймс не знал, как долго Дейдра продержится. Ради ее спасения он нарушил данное слово: когда владыка мелькнул перед ним, подставил ему подножку, отломанной от дерева веткой.

Владыка споткнулся. Теряя равновесие, он размахивал руками. Его падение вызвало волну снежных брызг, окативших Джеймса с головы до ног.

Дейдра медлила, хотя более подходящий момент покончить с владыкой вряд ли представится. Тот лежал навзничь в снегу. Беспомощный и дезориентированный.

— Чего ты застыла? — одернул ее Джеймс. — Давай же!

Его голос подействовал на нее как на лошадь пришпоривание. Дейдра сорвалась с места, в одном прыжке добралась до владыки и вонзила меч ему в грудь, пока он не опомнился.

Владыка Морана схватил меч дочери, торчащий у него из груди, и потянул на себя, насаживаясь на него как на вертел, а все ради того, чтобы заглянуть дочери в глаза. «Неужто простит ее на смертном одре?», — мелькнула у Джеймса надежда.

Но не из мягкого теста был слеплен владыка, а вытесан из куска льда. Собрав последние силы, он выплюнул в лицо дочери:

— Как была без чести, так и осталась.

А после упал на снег, раскинув руки.

— Честь еще не все, — прошептала она в ответ.

Но владыка уже не слышал. Он нашел глазами луну, и душа его отлетела к пращурам.

Дейдра все еще держала меч, когда Джеймс подошел к ней. Он тронул ее за плечо, и она вздрогнула. Гляну на него, будто впервые увидела.

— Ты зачем вмешался? — голос осип, как если бы она долго кричала.

— Он бы тебя убил. Я спас тебе жизнь, как ты недавно спасла мою.

— Это была бесславная смерть, — она, наконец, разжала пальцы и выпустила рукоять меча. — Я вновь опозорила себя.

— Ты ни о чем меня не просила. Это мой позор.

Джеймс потянул ее прочь от тела владыки. Пора было убираться из леса, пока снежные не нагрянули. В том, что они уже знают о смерти владыки, сомневаться не приходилось. Едва его душа отлетела, как вороны сорвались с деревьев, карканьем разнося скорбную весть.

Прежде чем уйти, Дейдра склонилась над отцом. Джеймс стоял поодаль, давая ей проститься. Краем глаза он заметил, как девушка провела рукой по волосам владыки, но от него укрылось, что она отломила веточку с тиары и спрятала ее в кулаке.

Напрасно Аурика твердила, что друзья знают о ее присутствии в городе и поднимут шум, если она пропадет. Напрасно умоляла не отправлять ее на север, где не ждет ничего, кроме гибели вдали от солнца и тепла. Госпожа Виорика лишь наслаждалась ее отчаянием и страхом.

Аурику затолкали в карету, следом бросили низшего, и он распластался на полу. Пришлось подогнуть ноги, чтобы он поместился. Карета тронулась с места, низший застонал.

Снова она отдалялась от Гелиополя. Она и в первый раз не чаяла вернуться, во второй тем более не выйдет. Не мигая, Аурика смотрела на стены города. Ничего роднее у нее не было. Пора признать, она потеряла все. У нее осталась только жизнь, но если Виорика не солгала, и их везут на север, то скоро она лишится и ее. Гелиос ничто без солнца. Без его теплых лучей и энергии он вянет, как цветок без полива.

Карета подпрыгивала на ухабах. Внутри было тесно, не то что в дормезе. Голова низшего билась о сиденье — бух, бух, бух. Звук раздражал, и Аурика толкнула его ногой в бок, чтобы он сменил позу. Наступила блаженная тишина. Только колеса кареты поскрипывали, но это даже убаюкивало. Аурика сама не заметила, как задремала, утомленная событиями дня.

Первое, что она увидела, проснувшись, был низший. Он сидел напротив и не сводил с нее глаз. Выглядел он лучше, чем накануне. Отъезд из Гелиополя благотворно сказался на его здоровье, но он все еще был слаб. Аурика видела это по усталым глазам. В них не было прежнего блеска. Что ж, он один из немногих, кому удалось посетить Гелиополь и выжить. Этим стоило гордиться.

Окончательно придя в себя, низший принялся искать выход из положения. На ходу из кареты было не выпрыгнуть — слишком велик риск свернуть шею.

— Попробуем сбежать во время остановки, — сказал он Аурике.

Она кивнула, хотя не верила в успех. И точно — ее худшие опасения подтвердились. Карета еще не притормозила, а около двери уже шли двое охранников-низших с мечами наперевес. Оба начеку, готовые подавить любое сопротивление.

Спутник Аурики дернулся было, но тут же получил удар в висок, пошатнулся и упал на колени.

— Не провоцируй, — прошипел ему в лицо охранник. — Девчонку велено доставить живой, о тебе не сказано ни слова.

Он замахнулся мечом, как если бы хотел отрубить голову. Вмешалась Аурика:

— Не надо крови, — голос звучал ровно, точно говорила о нарядах, хотя внутри все сжималось от страха. — Это не повторится.

Охранник опустил руку, так и не ударив.

— Благодари девчонку. Она спасла тебе жизнь.

Элай глянул на нее исподлобья. То ли зло, то ли удивленно. Сейчас она даже себя плохо понимала. Чего ради она заступилась за него? Какое ей дело до чужой жизни? Но пока он был рядом, в груди теплилась надежда, что не все потеряно. Аурика не знала, что ее ждет на севере, но поймала себя на мысли, что рада компании низшего. С ним, по крайней мере, не одиноко.

Оправив шелковые юбки (какое счастье снова носить наряды подобающие ее статусу!), Аурика пошла к костру. Солнце давно скрылось за горизонтом. Чем дальше на север, тем реже оно будет радовать ее своим присутствием. Однажды наступит день, когда солнце вовсе не покажется. В тот час она погибнет.

Элай держался к Аурике поближе, как не теснили его охранники. Он не вчера родился и видел, как те пожирают ее глазами. Вряд ли она понимала, какое впечатление производит на противоположный пол. Она манила к себе мужчин, как сирена, не осознавая какой обладает над ними властью и вместе с тем, какой опасности подвергается. В отличие от нее Элай видел всю двоякость ситуации — шестеро истосковавшихся по женским ласкам мужчин плюс сам Элай — единственное препятствие на их пути. Лучше бы Аурика не выходила из кареты.

Он сказал ей об этом при первом удобном случае. Она по привычке возразила. Иногда ему казалось, она нарочно перечит. Но в этот раз Аурика сама себя переиграла. Едва она приблизилась к костру, как шесть пар мужских глаз уставились на нее.

Охранники перекинулись сальными шуточками, а один шагнул к Аурике, намериваясь ущипнуть ее за бок. Взвизгнув, она отскочила. Секунда и между ней и охранником встал Элай. Он ничего не делал и не говорил, молчаливой скалой отгораживая ее от опасности. Странное это было чувство — полная защищенность. Лоредан никогда не заслонял ее своим телом. Правда, у него не было на это причин. И все же…

За наглость Элай схлопотал удар в живот. Но охранник оставил Аурику в покое, не став связываться с ее защитником.

— И в этой компании ты хотела ночевать возле костра, — проворчал Элай, морщась от боли.

Аурика, подобрав юбки, вернулась в карету. Свернувшись калачиком, устроилась на жестком сиденье. Элай занял место напротив. Стащив куртку, прикрыл девушку. Она не поблагодарила, но и не сбросила куртку. Какой никакой, а прогресс.

Девушка быстро забылась сном, а вот Элаю было не до него. Слишком много мыслей крутилось в голове. Думал он о том, как не подпустить охранников к Аурике. О том, как спастись. Но чаще все-таки о девушке напротив. Он мельком видел ее обнаженной, когда она переодевалась, но этого хватило, чтобы навсегда запомнить изгибы ее тела, медный оттенок кожи, округлость груди и бедер. Приятное и вместе с тем тягостное воспоминание.

Но помимо вожделения Элая мучила неведомая прежде эмоция. Томилась в груди подобно змее и жалила, жалила, жалила. Он наивно полагал, что испытывает к Аурике лишь страсть. Но та нежность, что сейчас переполняла его, не вязалась с плотским влечением. Настало время признать, его чувства глубже. Любовь — ужасная пытка. Коленное железо так не жжет, как она. Вырвать бы ее из сердца, уничтожить ростки, что она пустила в душе, но разве получится. Она прочно обосновалась в нем. Убить ее можно, только убив себя.

Следующие дни не отличались друг от друга. Сплошная серая череда. На исходе недели они проехали мимо лужи, подернутой ледяной коркой. Солнечная переполошилась, словно увидела чудовище. Пришлось объяснять, что такое лед. Но она так и не поняла, как вода может быть твердой.

Каждый километр пути отдалял их от юга и от солнца. Девушка ловила его скудные лучи, выставив ладони из окна кареты. Часами она сидела неподвижно. И все равно ей было все хуже и хуже.

Кожа приобрела землистый оттенок, движение сделались заторможенными, словно она не спала несколько суток и неимоверно устала. Щеки ввалились как от голода. Элай лихорадочно припоминал все, что знал о солнечных. Вроде они способны есть пищу людей. Но приносит ли она насыщение или без солнца они обречены?

Он заставлял Аурику есть, да толку было мало. Она все больше спала. И сон ее походил на обморок. Порой Элай не мог ее добудиться, как ни старался. В такие минуты ему становилось по-настоящему жутко. Он нащупывал пульс у нее на шее. Сердце билось, но слабо. Элай гадал, долго ли ей еще страдать.

Невозможность исправить ситуацию, вырвать Аурику из плена изводила его. Все попытки бежать разбивались о стену из шестерых охранников. Крепкие попались парни. И дело свое хорошо знали. Элаю в одиночку ни за что с ними не справиться.

Когда они пересекли невидимую границу северного края, и солнце окончательно скрылось за горизонтом, Аурика утратила последние силы. Невыносимо было следить за тем, как она угасает. Впервые Элай чувствовал себя беспомощным. О том, чтобы вернуть Аурику туда, где светит солнце, можно забыть. Необходимо было придумать другой способ поддержать в девушке жизнь. И быстро.

С тех пор как солнце в последний раз показывалось на небосклоне прошло три дня. Последние сутки Аурика не приходила в себя. Элай совсем отчаялся. В страхе за жизнь солнечной он забыл все правила, которые она требовала соблюдать.

Пересев к девушке на сиденье, он пытался привести ее в чувства: хлопал по щекам, брызгал в лицо водой из фляги. Ничего. Даже ресницы не дрогнули. Он держал ее обмякшее тело — прекрасная, сломанная кукла. Встряхнул ее, рука девушки безвольно упала вдоль тела. Рука! Элай перехватил тонкое запястье. Ажурная перчатка без пальцев скрывала ладонь. Ребенком он наслушался историй о том, что солнечные через прикосновение забирают энергию у людей. Поговаривали, они вовсю пользовались этим, чтобы продлить себе жизнь. Истории были страшными. По словам рассказчиков люди редко выживали после соприкосновения. Солнечные выпивали их досуха. В конце концов, иго солнечных пало, и одновременно соприкосновение ладоней осудили, как убийство, и объявили вне закона, запретив под страхом смерти даже в Гелиополе. Пришло время нарушить запреты. И плевать если это будет стоить ему жизни. Но прежде…

Элай дотронулся до щеки Аурики. Кто знает, что их ждет? Быть может, им обоим не суждено пережить это путешествие. Он не мог отказать себе в удовольствие узнать вкус ее губ. Нарушать, так нарушать.

Ее кожа — мягкая и гладкая. Не поцарапать бы шершавой ладонью. Он все никак не решался. Не представлял, с чего начать, как быть, к чему прикоснуться, словно он — мальчишка, впервые оказавшийся наедине с женщиной.

Невероятно медленно и осторожно он коснулся ее губ. Деликатно, едва ощутимо, после чуть усилил напор, а затем теснее, глубже, со всей тяжестью, позволив себе раствориться в поцелуе.

Главное не забывать дышать, а то недолго задохнуться. По телу пробежала дрожь. Будучи не в силах ее унять, Элай прервал поцелуй, пока не поздно. Придерживая девушку одной рукой, второй вцепился в сиденье. Как утопающий хватается за соломинку, так он ухватился за деревяшку. Жалкая попытка удержать ситуацию под контролем. Вкус Аурики пропитал его кровь, точно яд. Он был отравлен, но не искал лекарства.

— Слаще, чем я представлял, — пробормотал он.

Элай стянул перчатки, которые привык носить благодаря Аурике, а потом оголил и ее руки. Для солнечных соприкосновение — таинство. Чуть ли не более сокровенное, чем секс. Признаться, Элай волновался. В крови еще бушевали гормоны после поцелуя, но он запретил себе вспоминать о нем. У него всего один шанс спасти девушку. Пора им воспользоваться. О себе он не думал.

Жизненная энергия покидала Аурику. Утекала, будто вода из дырявого ведра. Она берегла ее, как умела — мало двигалась, почти все время спала, ела пищу низших, но все это полумеры. Без солнца ей не жить. Аурика прекрасно это понимала. Знала это и госпожа Виорика, отправляя ее на север. Аурика склонялась к мысли, что путешествие было запланированным убийством. Способом, не замарав рук, убрать неугодную.

Был всего один шанс выжить в условиях севера — черпать энергию из другого источника. Из низших. Для этого необходимо провести ритуал соприкосновения. Никого кроме Лоредана не касались ее ладони. Кожа еще хранила его тепло. Коснуться низшего после Лоредана означало осквернить его память. Уж лучше смерть.

Она все чаще выпадала из реальности. Не просто спала, а проваливалась в такие глубины, о существовании которых не подозревала. Но даже там ее окружала лишь тьма. Где же Небесный отец? Почему не заберет свое дитя? Отчасти Аурика предвкушала смерть. Наконец, она увидит мужа.

Но ее мечтам о воссоединении с любимым не суждено было сбыться. Она совсем не удивилась, когда поняла, кто этому помешал. Естественно, ее спутник. Он был послан ей, чтобы усугубить ее страдания, не иначе.

В очередной раз пребывая в пограничном состоянии между жизнью и смертью, она ощутила как мужские руки подхватили ее с деревянной лавки. Сил возразить не было. Даже разлепить веки казалось невозможным. Да и желания не возникало. Сознание Аурики словно покачивалось на волнах. Она едва осмысливала происходящее в реальности.

В ноздри ударил терпкий запах. От мужчин-низших в отличие от гелиосов пахло, как от лошадей. Ощущать его так близко, пусть и сквозь полузабытье, было необычно, но брезгливости она не испытывала. Сейчас она вообще ничего не чувствовала. Только неодолимую сковывающую по рукам и ногам слабость.

Кажется, Элай ее поцеловал, а, может, ей показалось. В любом случае это не имело значения. Ничего уже не имело значения. Аурика ускользала. Прочь от жестокого мира в объятия Небесного отца. Туда, где ждет любимый. Где всегда светло и радостно.

Внезапно ладоней коснулся ветерок. Аурика редко снимала перчатки и не привыкла к подобным ощущениям. А потом чья-то рука легла поверх ее. Ладонь прижалась к ладони, пальцы переплелись, как во время любовных утех. Прикосновение чужой кожи обжигало. Энергия сперва толчками, а потом ровным потоком потекла в тело Аурики.

Энергия была чуждая. Не гелиоская. Но хуже всего были мысли и эмоции, которые она несла с собой. Аурика попыталась отдалиться, прервать контакт, но ее руку лишь сильнее сжали.

До тошноты, до спазмов в желудке отзывались в ней переживания человека. Его детство, юность, последние годы — все пронеслось перед мысленным взором. Она прожила с ним каждое мгновение. И не как сторонний наблюдатель, а как непосредственный участник, видя и чувствуя все, что видел и чувствовал он.

Вместе с ним она познала горечь обиды на мать и весь женский род, пережила первое убийство и муки совести, осознала свое место среди воров и убийц. С ним страдала от одиночества и черствела душой.

Его глазами она смотрела в спину уводимому на казнь Лоредану, а после едва не умерла от кровопотери. Она была там, когда он имел служанку из трактира. Затем ее чуть не испепелило солнце Гелиополя. Его губами она целовала себя.

Теперь она знала о нем все. И то, что он должен был убить Лоредана в подворотне, но пожалел, вспомнив его молодую жену. И то, что выбирая между ними двумя, ни секунды не колебался. И то, что готов был ради нее на все. Это и напугало Аурику, и восхитило.

Она помнила соприкосновение с Лореданом, словно оно было вчера. Его любовь походила на воды озера — спокойные, обволакивающие, дарующие тепло. В нем была нежность и стабильность. Чувства низшего страшили напором. Они были сравнимы с горной рекой — резкой на поворотах, бурной, стремительной, сметающей все на пути.

Это и многое другое впитала Аурика вместе с энергией и пропустила через себя. Что-то прошло насквозь, что-то навсегда отложилось в ней. Но когда спустя пару минут Аурика открыла глаза, она уже не была прежней. Отныне и навеки часть в ней принадлежала Элаю.

После возвращения в лагерь Валум не отпускал Джеймса от себя, зачислив его в герои. Первый магистр пребывал в прекрасном настроении. Победа в войне была близка, как никогда. Гибель владыки превратила безжалостное войско снежных в паникующую толпу. Они походили на разоренный улей — жалили без разбора и зачастую мимо.

Валум перешел в наступление. Его солдаты гнали снежных в лес, вылавливали по одному и уничтожали. Джеймса не пускали на поле боя, и он наблюдал за творящимися бесчинствами с холма. Он бы ни за что не сознался в этом Валуму, но ему было жаль снежных.

С Дейдрой Джеймс почти не виделся. Лишь изредка он встречал ее на склоне холма. Она была тиха и задумчива. Убийство отца сказалось на девушке. Спустя пару дней он столкнулся с ней около палатки, в которой теперь не ночевал — Валум даже ночью держал его подле себя, выделив койку в своем шатре.

Девушка выглядела странно. Джеймс пригляделся, пытаясь определить, что в ней изменилось. Перемены коснулись внешности, но они были настолько крошечными, ему потребовалось время, чтобы их обнаружить. И все-таки он нашел. Дело было в осанке и в том, как она, чуть приподняв подборок, держала голову. А еще прическа. Что-то странное творилось с волосами. Они приобрели небывалый объем. Будто это были не волосы, а земля, из-под которой пробивался росток, по дороге поддевая почву.

— Что с твоими волосами? — он протянул руку, но Дейдра отпрянула.

— Новая прическа, — она попятилась вглубь палатки.

— Нет, дело в другом, — Джеймс шагнул за ней.

Так они и двигались — Дейдра отступала, Джеймс приближался. В конце концов, она споткнулась о койку и плюхнулась на нее. Голова девушки оказалась на уровне груди Джеймса. Глядя на нее сверху вниз, он заметил крохотные побеги и остолбенел. Кто бы подумал, что его догадка так верна.

— Что это? — севшим голосом поинтересовался он.

— Это, — Дейдра коснулась одного из ростков, — венец владыки Мораны. Вы зовете его короной.

Пришла очередь Джеймс пятиться. Он отходил от Дейдры, словно она прокаженная, и дотрагиваться до нее опасно для жизни. А едва она качнулась в его сторону, вовсе отскочил.

— Когда успела? — только и спросил.

— Когда ты отвернулся, я обломала ветку на венце отца.

— И пересадила ее себе? Так это у вас происходит?

Дейдра вздохнула:

— И да, и нет. Все немного сложнее. Первый магистр зовет меня наследницей владыки, но он не понимает одного — у владыки нет наследников. Есть лишь его убийца. Именно он получает все.

Джеймс сглотнул:

— Выходит, теперь ты владыка Мораны.

Она одарила ему прямым взглядом, в котором без труда читался ответ. Хорошо, она не произнесла его вслух. Джеймс не был готов услышать правду. Теперь ему предстояло решить непростую задачу: рассказывать Валуму о том, что он узнал, или промолчать?

— Только подумай, — произнесла Дейдра, — я могу стать владычицей Мораны. Войско подчинится мне, как только увидит венец. Я остановлю войну, прекращу набеги. Это шанс на мир между нашими народами.

— Это предательство, — покачал головой Джеймс. — Предлагаешь отпустить тебя? А вдруг ты врешь? Что если, вернувшись к своим, ты продолжишь войну?

— Ты не можешь принять такое решение в одиночку, я понимаю, — сказала Дейдра. — Расскажи об этом первому магистру. Я позволяю. Быть может, он проявит благоразумие. Ведь благополучие столицы для него важнее собственной жизни.

Джеймс кивнул. Вот и славно. Она сама развязала ему руки. Не придется выбирать между ней и долгом. Спроси кто Джеймса, с какой стати перед ним встала проблема выбора, он бы не нашелся с ответом. Просто он не мог предать девушку, а почему сам не понимал.

Они тут же отправились к Валуму и все ему рассказали. Едва Джеймс замолчал, раздались аплодисменты. Первый магистр хлопал в ладоши и улыбался во весь рот.

— Наконец-то, — Валум стукнул по столу, — наконец-то, эти ледышки у нас в руках. Теперь мы сотрем их в снег. Со снежными скоро будет покончено.

— Но, — робко вмешался Джеймс, — мы думали о перемирие.

— На кой Вел нам перемирие? — приподнял брови Валум. — У нас в руках их полководец. Без него снежные как слепые щенки. Мы передавим их одного за другим. Мой мальчик, — Валум обнял Джеймса, — ты только что выиграл войну!

— Но я не… — попытался возразить он, но его не слушали.

Валум, похвалив еще пару раз, выставил его из шатра, а с девушки приказал не спускать глаз. Не дай Вел, сбежит. Конец тогда всем надеждам.

Джеймс не смотрел в сторону Дейдры. Как она, должно быть, в нем разочарована. Он не справился, не отстоял ее интересы. Поведение Валума казалось ему глупым и лишенным смысла. Даже если сейчас они разгромят снежных, всю их расу не уничтожить. Где-то там, на далеком севере живет целый народ. Рано или поздно он оправится от удара, выберет нового владыку и вернется отомстить. Валум упускал единственную возможность мирного исхода. Неужто не понимал, что делает только хуже? Или боялся довериться Дейдре? Так Джеймс за нее ручался. Она не подведет. Он не мог облечь свою уверенность в слова, но точно знал, Дейдра не обманет. Она не меньше него хочет мира. Джеймс прочел это в ее глазах.

— И что теперь? Все кончено? — спросил он рассеянно, когда они вернулись в палатку.

— Еще нет. Возможность есть всегда.

— Какая?

— Необходимо устранить препятствия.

Она сказала это с жаром. С виду лед, а в душе — огонь. Джеймс словно впервые ее разглядел и поразился, до чего обманчива внешность. Снаружи Дейдра — изнеженная и хрупкая. Сразу и не скажешь, что воин. Но еще свежи воспоминания о ее битве с отцом. А какой сильный у нее характер! И по-настоящему взрывной. Снежная с душой солнечной.

— Ты предлагаешь убить Валума? — спросил он шепотом, чтобы охранники у входа в палатку не услышали.

— Я дала ему возможность прекратить войну. Другой на его месте непременно бы ей воспользовался.

— А еще это твой шанс вернуться домой и занять трон.

— Ты прав, — согласилась она, — я мечтаю о возвращении к своему народу. Я была опозорена, но теперь меня примут. Хотя бы из-за венца. Я не говорю, что все будет легко. Скорее всего, меня попытаются сместить.

— Ты хотела сказать убить, — поправил он.

— Это одно и то же. Но я в состоянии постоять за себя.

— Нет, — в голосе Джеймса прорезался металл, удивив даже его. — Мы не станем никого убивать. Я еще раз поговорю с первым магистром. Попробую его убедить.

— До чего ты наивен, — она печально улыбнулась. — Расстановка сил переменилась, и первый магистр не упустит своего. Он убьет моих соплеменников, до кого дотянется, а потом отправит отряд на крайний север. Но этим только обречет своих солдат на гибель. Север уничтожит их. Неужели не видишь, что первый магистр сошел с ума? В нем бушует жажда крови. Его необходимо остановить.

— Но не тем способом, на который ты намекаешь.

Она шагнула к нему. На этот раз он не отдалился, позволив дистанции между ними сократиться. Никогда еще ни одна девушка не стояла так близко к нему. О девушках Джеймс знал до смешного мало. В родной деревне они если и смотрели в его сторону, то лишь затем, чтобы оскорбить. Напомнить лишний раз, что с таким, как он, они никогда не будут. Джеймс давно перестал надеяться, что кто-нибудь обратит на него внимание.

И вдруг девушка сама приблизилась к нему. Положила ладони на грудь. Невесомое прикосновение, а как быстро забилось сердце. Да так сильно, что он едва слышал себя, когда спросил:

— Что ты делаешь? — хотелось верить, что голос не дрожал.

— Не переживай, — сказала она, — не укушу.

Она прижалась своими губами к его. Целоваться Джеймс не умел. Для него это был первый опыт. И он ужасно переживал, что Дейдра будет смеяться над ним. У нее — такой красивой — наверняка хватало поклонников.

Джеймс и не подозревал, что холод может быть так обжигающе горяч. И что собственная кровь способна вскипеть подобно кипятку. А все-таки зря матушка говорила, что поцелуи мерзость. Ничего слаще Джеймс еще не испытывал.

Дейдра отстранилась, и он словно потерял опору. Пошатываясь, как пьяный, смотрел на девушку. Она улыбалась ему спокойно и уверено. Знала, какую власть над ним только что приобрела.

Джеймса точно обухом по голове ударили. От неги не осталось и следа. Тело напряглось, а сердце зачерствело.

— Ты поцеловала меня, чтобы склонить на свою сторону? — произнес он. — Ничего не выйдет.

— Я поцеловала тебя, потому что хотела. И еще потому, что другого шанса у меня, вероятно, не будет.

Сказав это, она скрылась за пологом, отделяющим ее часть палатки. Джеймс потоптался на месте. Глупо вышло. Губы еще горели от поцелуя, а пах налился тяжестью и сладко ныл. Незнакомые и непонятные ощущения. Чем анализировать их и разбираться в себе, он решил еще раз побеседовать с Валумом. Проще говоря, сбежал.

Валум не обрадовался его визиту. Первый магистр уже вовсю строил планы по захвату земель снежных. Мальчишка с его идеализированным взглядом на жизнь и наивными мечтами о мире отвлекал. Он что-то лепетал о том, что снежных на их территории не одолеть, что солдаты умрут от обморожения еще до того, как доберутся до Мораны. Валум слушал в пол уха. Парень не знал главного — он принял решение и с пути не свернет.

— Это все? — поинтересовался он, когда Джеймс умолк. Тот кивнул. — Теперь послушай меня. Судьба редко преподносит нам подарки. Учись ими пользоваться.

— Но разве не вы мечтали о мире? — мальчишка оторопел. — Не вы ли приказали казнить солнечного и его жену только за то, что он был против мира? А сейчас ведете себя как он.

— И что с того?

— Но, — он обиженно поджал губы, — это нечестно.

— Совсем эта белая бестия тебе мозги запудрила своей честью, — Валум пригладил бороду. — Там, где дело касается борьбы за выживание, чести нет. За жизнь бьются как животные — грязно и без правил. Да, я приказал убить солнечного, потому что он мне мешал. И дурочку его без колебаний на тот свет отправлю, коли не будет вести себя благоразумно. За ней вслед пойдет и снежная, если я решу, что она мне нужнее мертвой, нежели живой, — первый магистр подался вперед. — И тебя не пощажу ради правого дела.

— Вы так уверены, что ваше дело правое? — мальчишка смотрел на него с сочувствием.

Нашел, кого жалеть. Валум фыркнул. Пусть лучше о себе побеспокоится.

— Довольно, — он махнул рукой. — У меня масса дел. Некогда твою трескотню слушать.

Джеймс топтался на пороге. Странные мысли его одолевали. Одна снежинка ничего не весит. Она легкая, как пух. Но собравшись вместе снежинки в состоянии задавить человека своим весом. Так и ложь — одна маленькая ничего не значит, но она влечет за собой еще неправду и еще. Скапливаясь, ложь способна погрести под собой человека. И лишь правда способна принести облегчение.

В итоге Джеймс заявил:

— Это я помог солнечной бежать. Я бы и мужа ее спас, но опоздал.

Валум поднял глаза от карты. Он не ослышался? Мальчишка только что сознался в предательстве.

— После всего, что я для тебя сделал? До чего неблагодарный народ пошел. Ты мне как сын был.

— А вы мне, как отец, — сказал парень, а в голосе такая горечь, что даже во рту у Валума терпко сделалось.

Нельзя привязываться. Сколько раз он себе это твердил. И опять дал слабину, проникся к мальчишке. Что-то увидел в нем, а ничего там нет. Одна глупость на пару с деревенской простотой. Что с ним теперь делать?

— Ты хоть понимаешь, что тебя казнят? Не мог язык за зубами держать?

Мальчишка в ответ лишь нахмурился.

— Солнечная твоя, кстати, не далеко убежала, — Валум устало потер виски. — На днях в лагере будет.

— Зачем она вам?

— Не твоего ума дело. Даже если отвечу, все равно не поймешь. Ступай в свою палатку, не хочу тебя видеть. Завтра решу, что с тобой делать.

Валум проводил мальчишку взглядом. Жаль. При должном воспитании из него мог выйти толк, да, видно, не судьба. Придется избавиться, а не то своей порядочностью все планы ему перечеркнет.

Джеймс добрался до палатки бегом. Медлить было нельзя. Первый магистр ясно дал понять — его дни сочтены. А без него Дейдра долго не продержится. Валум уже несколько раз пытался ее убить, и только Джеймс его останавливал. Кто кроме него заступится за снежную?

Влетев в палатку, он окликнул Дейдру. Едва она вышла со своей половины, схватил ее за плечи и зашептал:

— Ты должна бежать. Немедленно.

— Что стряслось? — она занервничала.

— Валум хочет нашей смерти. Не казнит прямо сейчас только потому, что ему некогда отвлекаться на нас.

— Бежим вместе, — она дернулась, будто собралась обратиться в бегство сию секунду.

— Нет, я должен остаться. Валум сказал, на днях привезут солнечную. Не знаю, что он хочет с ней сделать, но точно ничего хорошего.

— Причем тут какая-то солнечная?

— Долго объяснять, но уйти я не могу. Да и куда мне идти? Твой народ чужой для меня.

— Так значит это все. Конец, — на глаза Дейдры навернулись слезы — маленькие льдинки.

— Нет, что ты. Это только начало. У тебя столько всего впереди. Я верю, ты сможешь примирить наши народы.

— Но я не хочу, — она упрямо покачала головой. — Не хочу без тебя.

— От меня все равно мало толку. Я деревенский дурачок. Ничего не знаю, ничему не обучен.

— Не правда, — холодные пальцы коснулись его щеки. — Ты замечательный. Самый лучший для меня. Без тебя я бы пропала. И пропаду.

— Уже нет. Ты теперь сильнее, чем была. Не просто воин — владыка.

Джеймс легонько коснулся ее губ. Хотел отстраниться, но она не дала. Поцеловала будто в последний раз. А, может, и правда в последний. Кто знает, доведется ли свидеться? Прижалась всем телом, аж до хруста в костях. Точно хотела врасти в него, чтобы навсегда вместе. Да только не судьба.

Для морейцев секс мало значил. Он был возможностью продолжить род. Семьи у них создавались как союз воинов. Любовь осуждалась за слабость. Нежность, страсть, прочие эмоции все считалось лишним. Тем поразительнее были чувства Дейдры к Джеймсу. Она плавилась в его объятиях, как снег. Ей завладела сладкая истома. Она действительно ощутила слабость — в коленях, в руках, во всем теле. Но та же слабость были источником силы, зарождающейся в сердце огненным вихрем.

На этот раз Джеймс прервал поцелуй и удержал ее за плечи на расстоянии вытянутых рук. Боялся, если еще раз поцелует, он сдастся. Уйдет за ней в лес. Но как же солнечная и Элай? Погибнут без него. Нельзя ему уходить.

Она выскользнула из палатки, приподняв ее задний край. Джеймс тем временем отвлекал охрану. Болтал без умолка, чтобы не услышали ее шагов, хотя слышать было нечего. Двигалась Дейдра бесшумно, точно и вправду не принадлежала к миру живых.

А спустя два часа его по приказу Валума доставили на смотровую площадку на холме. До горизонта черным морем раскинулся лес. Обычно хранящий молчание, нынче он был полон жизни — крики снежных и бой барабанов летели над деревьями, вспугивая птиц.

— Что происходит? — спросил Джеймс у ближайшего солдата.

— Снежные хоронят владыку.

Джеймс не видел Дейдру. Она давно скрылась среди деревьев, даже следов ее не осталось. Но он точно знал — она там. Стоит среди сородичей. Они радуются ей и бьют в барабаны, праздную пришествие нового владыки.

Оказывается, без солнца можно жить. Правда жизнь эта будет сплошной мукой. Теперь Аурика понимала, почему соприкосновение ладоней с низшими запретили, а между гелиосами сократили до минимума. Разговоры о таинстве обряда, о переменах, которые он сулит, не пустая болтовня. Поэтому в стародавние времена гелиосы, если и брали энергию у низших, то выпивали их досуха. Стоит ладоням соприкоснуться, пути назад не будет. Только смерть может разъединить то, что скрепила энергия жизни.

Что же ты наделал, низший? У Аурики теперь было всего два пути — убить его, забрав всю энергию и тем самым разорвав связь, или разрешить ему жить, позволив связи окрепнуть.

Она как будто прожила вторую жизнь такую отличную от собственной. Впитала и пропустила через себя чужую боль, а после взглянула через призму этой боли на свое существование в Гелиополе — бабочка, беспечно порхающая с цветка на цветок. Пустышка — вот кто она. За что только Лоредан ее полюбил?

После того, как Элай отдал ей энергию, в Аурике что-то переменилось. Она больше не могла называть его низшим. Ведь отныне он был пусть не самой любимой, где-то малоприятной, но ее частью. Хотела того Аурика или нет, а с этим приходилось считаться. Но понимал ли сам Элай, что натворил? Как глубоко пустил в ней корни?

— Что ты почувствовал? — поинтересовалась она едва пришла в себя после их первого соприкосновения.

— О чем ты? — напрягся Элай.

— Когда мы соприкоснулись ладонями, ты ощутил что-нибудь?

— Прикосновение твоей кожи, — неуверенно ответил он.

Аурика с облегчением выдохнула. Он не проник в ее мысли. Низшие не способны брать энергию у солнца и других существ. Они могут лишь отдавать, а потому не в состоянии прочитать чужие чувства.

Но Аурику волновало и кое-что другое. Горькой правдой теперь ей виделись слова госпожи Виорики. Та звала ее бесполезной куклой и была права. Ничего кроме внешности в ней нет.

— Скажи, — обратилась она к Элаю, — что хорошего есть во мне. Только ни слова о красоте.

Она думала, он будет юлить или долго искать ответ, но Элай заговорил сразу:

— Ты добрая.

— Уверен, что говоришь обо мне? — вскинула она брови. — Я едва не бросила тебя умирать у костра.

— Все иногда заблуждаются. Но ведь ты передумала и спасла меня. И беспокоилась за меня в Гелиополе. А еще ты честная, веселая, настоящая, смелая. Солнце не только в твоих волосах и глазах, но и в твоих мыслях и чувствах. Ты будто светишься изнутри, делая все вокруг себя чище и светлее.

Аурика покачала головой. Ей были приятны слова Элая, но в нем говорил не здравый смысл, а любовь.

Позже, когда ей стало плохо, он опять предложил себя в качестве подпитки. Она не отказалась. Хуже уже не будет. В этот раз она была в сознании и внимательно следила за ним. Вдруг обманул? Но ни тени намека на то, что он понял ее сокровенные думы, не мелькнуло на его лице. Он лишь чувствовал, как силы покидают его, перетекая к ней.

Едва она прервала контакт, Элай откинулся на спинку сиденья и устало прикрыл глаза. Аурика брала понемногу, берегла источник, но долго так продолжаться не могло. Рано или поздно силы Элая иссякнут. И что тогда?

Часы она коротала, наблюдая за изменениями пейзажа из окна кареты. В один из дней Аурика увидела что-то белое и пушистое у обочины. Заинтересовавшись, она высунулась из окна и чуть не вывалилась — Элая успел втянуть ее внутрь.

— Что это было?

— Снег. Скоро его будет много.

Уже к обеду снег превратил мир в белое полотно. Его стерильная красота была холодной, причем не только внешне.

Непривычная к морозам, Аурика изнывала от зимней стужи. Сколько Элай ее не кутал, она все время дрожала. Снег напугал и заворожил ее. Впервые выходя из кареты, она опасалась на него ступить, но вариантов не было — снег лежал повсюду. То, как он хрустнул под сапогом, как продавился, словно подчиняясь, — все было в диковинку. И все же, несмотря на кажущуюся мягкость, снег был опасен. Для Аурики он не сулил ничего кроме смерти.

Вскоре они въехали в военный лагерь низших. Именно сюда госпожа Виорика велела их доставить. Аурику повели в шатер к первому магистру. Элай рвался пойти с ней, но его не пустили.

— Не переживай, — сказала она ему. — Со мной все будет в порядке. Главное сам не натвори глупостей. Просто дождись моего возвращения.

Отчего-то она тревожилась за него. Наверное, не хотела потерять источник пропитания. Это было единственное разумное объяснение.

Элай смотрел ей в спину, когда ее уводили. Она чувствовала его взгляд. Он грел похлеще солнечных лучей. Приятно осознавать, что кто-то о тебе беспокоится. Аурика расправила плечи, ощутив надежную опору. Впервые за долгое время она не была одинока. Пусть Элай всего лишь низший, но он — ее низший. Они связаны невидимой нитью прочнее корабельного каната. Их так просто не разлучить.

Первый магистр встретил ее холодно. Похоже, местный климат дурно сказывался на тех, кто сюда попадал. Он даже не предложил Аурике сесть, пришлось самой выбрать кресло и устроиться в нем.

— Леди Аурика, — первый магистр оглядел ее с головы до ног.

— Госпожа, — поправила она.

— Госпожой вы бы стали, если бы заявили права на наследство мужа, но вы этого не сделали. Так что пока вы никто.

Укол достиг цели — Аурика болезненно поморщилась. Но досада ее была направлена не на магистра, а на себя. О чем она думала, отказываясь от наследства Лоредана? Должно быть, разум совсем ее покинул. Теперь-то Аурика понимала, как следовало поступить, но что толку. Она в тысячах километрах от зала советов, где можно потребовать то, что принадлежит ей по праву, в руках у правителя низших, который в состоянии сделать с ней все, что ему заблагорассудится. Упустила она свой шанс.

— Зачем я вам? — спросила она в открытую. — Я не представляю ценности.

— Вы ведь ничего не знаете о делах мужа, — магистр не сводил с нее глаз. — О том, почему он погиб.

— Его казнили.

— Верно. А где?

— В столице, разумеется. Что за вопрос? — она перестала улавливать суть разговора.

— А кто правит столицей, леди Аурика?

Она часто заморгала. В голове словно что-то щелкнуло, и с глаз упали шоры. Вскочив, Аурика зашипела разъяренной кошкой:

— Вы! Это вы убили Лоредана!

— Браво, — магистр захлопал в ладоши. — Я уж думал, не догадаетесь. Но, видно, не правы те, кто называет вас дурочкой. Ваша прелестная головка не совсем пуста.

— За что? — едва вымолвила она, вновь падая в кресло. Ноги отказывались держать. Руки дрожали, так сильно ей хотелось вцепиться в горло первого магистра.

— Ничего личного, леди Аурика. Просто политика. Мы оба сделали ставки, я выиграл, ваш муж проиграл. Так бывает.

— Лоредан был чудесным, — всхлипнула она.

— Возможно, для вас, но не для жителей столицы.

— Он любил людей. Считал, этот мир принадлежит вам. Вероятно, он единственный гелиос, кто так думал. А вы убили его.

— Что тут скажешь, — магистр развел руками. — Это было нужно для дела.

— Меня вы тоже убьете, — это не был вопрос. В тот момент Аурике казалось, ее судьба решена.

— Это зависит от вас, леди. Помогите мне, и я вас не трону. Возможно, даже позволю жить в Гелиополе. Мне, в сущности, нужно не так много. Всего-навсего ваше послушание.

Аурика смотрела на говорящего магистра, но слов не понимала. В ушах стоял гул, заглушающий звуки. Кажется, магистр предлагал сделку, обещал блага и возвращение домой, а взамен требовал выполнять его приказы. Но его предложение не интересовало Аурику. Она думала исключительно об одном — как его уничтожить. Стереть с лица земли, чтобы даже следа его не осталось. Раздавить, придушить, извести, сгноить. В сердце черным ядом разливалась ненависть. В груди поднимался жар, дышалось с трудом, словно Аурика надела тугой корсет.

Она механически кивала и делала вид, что со всем согласна, а сама перебирала в уме способы убийства. Увы, она почти ничего не знала о том, как отнять жизнь. Зато знал кое-кто другой. Видимо, сам Небесный отец послал ей в спутники убийцу, чтобы она отомстила за гибель Лоредана.

Покидая шатер первого магистра, который остался доволен ее покладистостью, она улыбнулась напоследок. Недолго ему дышать морозным воздухом севера.

Аурика обогнала охранников, так ей не терпелось поговорить с Элаем. Их разместили в палатке, вокруг которой поставили солдат — не убежишь. Но Аурика всего этого не заметила. Как только они остались вдвоем, она рассказала Элаю о разговоре с первым магистром.

— Это он! По его приказу казнили Лоредана. Я обязана отомстить, — она ударила кулаком по ладони. — Поможешь?

Элай странно на нее смотрел. То ли с восхищением, то ли с недоумением. Она не разобрала, да это было и не важно. Она вся обратилась в слух, ожидая ответ.

— Что я могу сделать? — пожал он плечами.

— Как что? Убить его.

— Ты хочешь, чтобы я убил первого магистра? — сейчас он точно удивился.

— Я настаиваю на этом! Лоредан должен быть отомщен. Не будет мне покоя, пока его убийца ходит по земле.

— Я не стану этого делать, — заявил Элай.

Его отказ острым ножом вонзился в сердце Аурики. Она-то думала дело решенное.

— Но почему?!

— Это самоубийство. Даже если я доберусь до Валума и убью его, я не смогу уйти. Меня поймают.

Аурика лихорадочно искала выход. Элая необходимо уговорить. Надо пообещать ему то, чего он жаждет. Она припомнила все, что узнала о нем во время соприкосновения. Что ей предложить, чтобы переменить его мнение? Долго гадать не пришлось. У Аурики не было ничего кроме тела. На ее удачу именно о нем грезил Элай.

— Что ты слышал о соприкосновении ладоней? — начала она издалека. — Знаешь ли ты, что оно открывает гелиосам весь жизненный путь и эмоции того, с кем он соприкасается?

Элай дернулся. Сказанное ему не понравилось, но Аурика гнула свою линию:

— Я видела тебя, Элай сын блудницы. Таким, каков ты есть. В тебе нет ничего, что укрылось бы от меня.

— Выходит, ты знаешь, что я чувствую, — его голос звучал хрипло.

— Верно, — она шагнула к нему. — У тебя на сердце камень. Имя ему вина. Ты винишь себя за смерть Лоредана. За то, что не спас его.

— Так и есть.

— А еще ты мечтаешь обладать мной.

— И это тебе известно, — он выглядел обезоруженным.

Слова Аурики причиняли боль, но она продолжила давить:

— Я даю тебе шанс снять камень с души и исполнить мечту. Неужели не воспользуешься?

— Ты предлагаешь мне себя? — вот теперь он был потрясен.

Аурика даже загордилась собой. Никогда еще ее спутник не пасовал, а тут потерял дар речи.

— Мое доверие, моя дружба и мое тело будут твоими, если ты убьешь первого магистра, — вбила она последний гвоздь в гроб его сомнений.

Сердце билось о ребра, как пичуга о прутья клетки. Дейдра бежала по лесу, петляя между деревьями. Она обязана успеть на похороны. Именно на них новый владыка заявляет о своих правах. Если этого не случится, владыку будут выбирать. Возможно, в мире людей это почетный и красивый обряд, но у морейцев это кровавая бойня, где все бьются против всех. Кто выживет, тот и будет править.

Лес менялся по мере продвижения вглубь, становился все более диким и неприветливым. Люди не забредали так далеко. Боялись, и правильно делали. Здесь начиналась территория Мораны — опасного и жестоко края. В Моране правит сила, главное здесь честь. Все ее жители — воины. Первая игрушка младенца — нож из стального льда. Порезался или убился? Значит, был слабым. Среди морейцев не место слабакам.

И все же Дейдра любила дом. Несмотря на жестокость, морейцам было свойственно чувство прекрасного. А уж преданнее друга, чем мореец, во всем свете не найти.

Над деревьями пронесся бой барабанов. Началось. Дейдра припустила со всех ног. Воздух со свистом покидал легкие. У нее — с детства привычной к быстрому бегу — закололо в боку.

Там за деревьями, откуда слышались барабаны, простирается ледяная пустыня, и стоит гора. В ней нет ни единого камня, ни крошки земли. Вся она изо льда. Гладкая, блестящая, холодная как само сердце севера. И снова ошибся Валум — снежные не живут в горе. Там обитают тела их пращуров.

Гору окружают, словно последователи гуру, сотни и тысячи юрт из снега. В мире, где всегда зима, все из снега. И еще из дерева. Его в Моране тоже в избытке. Некоторые юрты двухэтажные, как дома людей, некоторые крохотные. Размер юрты зависит от статуса хозяина.

Путь Дейдры лежал к ледяной горе. В ее глубине тело мертвого владыки упокоят рядом с телами его предшественников и зальют водой. Вода быстро превратится в лед, законсервировав тело навсегда. К тому времени душа его уже будет на луне с пращурами, возлежать на снежных холмах и глядеть сверху на своих нерадивых потомков. Но еще до того, как тело владыки навсегда вмерзнет в гору, Дейдра должна сообщить о себе.

Она бежала мимо юрт, не обращая внимания на соплеменников, оборачивающихся ей вслед. Не чуя под собой земли, влетела в пещеру и устремилась по вырубленным в толще льда коридорам вниз — туда, где хоронили отца.

До сих пор не верилось, что она решилась сразиться с ним, а главное убить его. Свое прозвище Бесстрашная Дейдра заслужила не зря — с рождения она ничего не боялась, кроме одного — собственного отца. По меркам морейцев он не был жесток, но Дейдре — дочери крайнего севера — отчаянно не хватало тепла, в том числе родительского. Никому она не признавалась в своих чувствах, считая их слабостью, а потому стыдясь. Даже близкие друзья подняли бы ее на смех. Но душе Дейдры всегда хотелось чего-то большего, она не понимала чего, пока не встретила Джеймса. Внешне он был холоден так же, как она и ее соплеменники, но сердцем мог растопить все снега севера. За одно это она была готова идти за ним на край земли.

Ледяные стены содрогались от боя барабанов. Ни факел, ни свеча не освещали путь. В Моране огонь под запретом. Но Дейдра и без него отлично ориентировалась в темноте. Зрение морейцев устроено иначе, чем у людей. В ночи они видят, как люди при свете дня. К тому же гора светилась изнутри сизым.

Она наизусть помнила дорогу. Вмерзшие в стены тела пращуров провожали ее стеклянными взглядами. Коридор закончился залом, в стены которого навсегда были вмурованы бывшие владыки. Их мертвые глаза смотрели на нее сквозь прозрачную ледяную корку, словно спрашивая уверена ли она, что достойна править Мораной. Еще не поздно повернуть назад, отказаться от нелепой затеи. Ей ли возглавлять гордый народ? Ведь она не заслужила это право в честном бою. В ней до нелепого мало чести.

Впереди были спины соплеменников. Стоит подать голос, и они обернутся, увидят венец на ее голове и поймут, кто их владыка. Но Дейдра застыла в нерешительности. Ей было стыдно и страшно. Казалось, пращуры видят ее насквозь. Их лица выражали негодование.

Ей придется доказать, что она достойна быть владыкой. Для того, кто побывал в плену, это практически невозможно. Но у нее есть козырь — венец. Против него даже жрецу нечего возразить.

Она вспомнила того, ради кого пришла сюда. Того, кто не отвернулся от нее в пору нужды. Кто поддерживал и помог. Уйти ни с чем означало предать его. Что ей пращуры и их гнев, если Джеймс верит в нее? Он отправил ее в Морану, чтобы она остановила бессмысленную войну между их народами, и она справится.

— Я ваш владыка!

На ее голос один за другим поворачивались морейцы. Дейдра шла через их ряды, и воины отступали, склоняя головы перед новым правителем Мораны.

Дейдра забрала из рук жреца чашу с водой и лично выплеснула ее на лицо бывшего владыки, как того требовал обычай.

— Прощай, отец, — прошептала, чтобы никто не услышал. — Ты ошибался, есть кое-что поважнее чести. Любовь.

На сердце у первого магистра было неспокойно. Последний разговор с Джеймсом свернул не туда. Не стоило угрожать мальчишке, но как еще его облагоразумить? Снежная совсем запудрила ему мозги. Он слушался ее во всем, а она, между прочим, враг.

Валум мерил шатер шагами. Надо что-то решать со снежной пока не поздно. Владычицей она быть захотела. Он хмыкнул. Всегда одно и то же — жажда власти или наживы. И пусть не заливает о мире между народами. Уж он-то видит ее насквозь.

Размышления прервал солдат с донесением — в лесу наткнулись на группу деревенских жителей — четверо человек, захваченных снежными в плен. Их отбили и доставили в лагерь, и теперь они хотели лично поблагодарить первого магистра за спасение.

— Хорошо, приведи их, — кивнул Валум, не ожидая подвоха. Подобные посетители были не редкость.

В шатер вошли трое мужчин и девушка. Мужчины были высокими и широкоплечими, как и положено жителям деревни, а вот девушка выбивалась из группы. Дешевый полушубок из шкурок беляков, накинутый поверх сарафана, не вязался с ее внешностью. Возможно, дело было в толстой косе русых волос слишком шелковистых для простолюдинки, или же в хорошем личике чересчур пригожем для севера, где все женщины скуласты и с приплюснутыми носами.

Пока мужчины раскланивались и желали магистру долгих лет жизни, девушка молчала, скромно потупив взгляд. Лишь изредка поглядывала на Валума. Вроде смущенно, но ему почудился во взоре призыв, от которого забурлила кровь. Если снять с девчонки лохмотья, причесать да нарядить в шелка, будет чудо как хороша. Впрочем, решил Валум, с одеванием можно повременить.

— А ты, — обратился он к девушке, — чего молчишь? Не хочешь сказать «спасибо» за спасение? Или, быть может, снежные пришлись тебе по нраву?

— Что вы, господин, они ж лютые звери, — девушка зарделась, — очень хочу поблагодарить, но не смею.

— Пожалуй, ты можешь быть полезной, — улыбнулся Валум. — Мне как раз нужна служанка. А то даже постель застелить некому. Солдаты ничего не понимают в женских делах.

— О, — она мяла ткань юбки, — я буду рада услужить вам, господин.

— А уж как я буду рад.

Мужики ушли, девка осталась. Бросила полушубок в углу, принялась наводить порядок в шатре. Заняться и правда было чем. Валум не покривил душой, сказав, что ему не хватает служанки, но, конечно, удержал девку не ради подметенного пола. Приглянулась она Валуму.

Ему даже напрягаться не пришлось. Едва протрубили отбой девчонка сама начала к нему ластиться. Ох, и пригожа была! Так пригожа, что образ Виорики затмила. А ведь без роду без племени. Нет бы прикинуть, откуда в деревенской девке столько грации, да похоть затмила разум. Думал, боги послали награду за его победы.

Девчонка набросилась на него, точно истосковалась по мужскому телу. Взяла за руки, отвела к кровати. Скинула сарафан, а под ним — тело юной богини. Так и манит. Ладонь Валума скользнула по гладкой коже, не загрубевшей от морозов севера, не потрескавшейся.

Девушка, он ведь даже имени ее не спросил, села на него сверху. Он обвил ее талию руками, и она прижалась к его губам в поцелуе. Целовала упоительно сладко, но когда Валум ощутил металлический привкус во рту, девушка тут же отстранилась.

Ее нижняя губа кровоточила. Валум мог поклясться, что не кусал девчонку. Такие игры не по нему. Выходит, она сама, но зачем?

Слизав кровь кончиком языка, она соскочила на пол:

— Вот и все. Дело сделано.

— Ты о чем, девка? — он попытался схватить ее за руку — промахнулся. Вкус крови во рту отдавал полынью. — А ну вернусь.

— Успокойтесь, — ее голос звучал ровно, не тени былой скромности. — Не тратьте попусту силы. Их у вас осталось немного.

— Что ты говоришь? — он хотел встать, но рухнул обратно на койку. Перед глазами поплыло. — Что ты сделала со мной?

— То, за что мне щедро заплатили, — она надела сарафан. — В моей крови яд. Такие, как я, зовутся дишканди. Слышали о нас?

Валум застонал. О да, он слышал эту старую как мир легенду о ядовитых девушках, которых выращивают где-то в горах. С малых лет девушек кормят плодами ядовитого дерева дишкан, их организм впитывает яд, постепенно привыкая к нему, пропитываясь им. Те, чьи тела приспосабливаются к яду, достигнув совершеннолетия, сами становятся ядовитыми. Идеальное орудие убийства — погибель в образе юной девы. Люди щедро платят за услуги девушек. Всего один поцелуй, кровь дишканди попадает к жертве, и ты обречен. От яда дишкан не спасти. Нет такого лекарства. Валум не жилец.

— Не переживайте, — шепнула она напоследок. — Смерть не быстрая, но и мучиться не будете. Мой яд убивает медленно и ласково. Он как объятия любимой, что постепенно сжимаются. К утру вас не станет. Распорядитесь временем с умом.

— Кто тебя послал? — прохрипел он.

— Тот, кто устал от войны и жаждет мира.

Она ускользнула, прорезав дыру в шатре, словно ее и не было. Валум откинулся на подушки. Значит, к утру. Чувствуя, как яд разливается по телу, отравляя все на своем пути, он велел позвать Джеймса. В свете новой ситуации мальчишка с его бесхитростными взглядами уже не казался ему смешным.

Полог палатки упал, скрывая Элая. Едва он ушел, Аурика потеряла покой. Разумно было посылать его убить первого магистра? А вдруг он не справится? Эта мысль подобно мечу пригвоздила ее к месту. Кто бы подумал, что она будет переживать за низшего.

С какой стати ей беспокоить за него? Она искала ответ на этот вопрос и не находила. Он всего-навсего слуга, призванный выполнять ее прихоти. И защитник, который при необходимости отдаст за нее жизнь. Отчего же сердце так тревожно билось, а лоб покрылся испариной при мысли, что он не вернется?

Аурика приложила ладони к пылающим щекам. Из головы все не шел их последний разговор и данное обещание. Сдержит ли она слово в случае его успеха? Даже думать о подобном было странно. Ведь ей придется отдаться низшему, позволить ему касаться себя. Ни с кем кроме Лоредана она не была так близка. Пойти на подобный шаг было страшно и… волнительно.

Дыхание сбилось точно от быстро бега, хотя она стояла на месте. Аурика облизала внезапно пересохшие губы. Что с ней происходит? Иди речь о Лоредане, она бы не сомневалась в ответе и трактовала реакции своего тела как вспыхнувшее желание. Она всегда с пылкой радостью и наслаждением делила постель с мужем. Но Элай не Лоредан. Желать низшего противоестественно для дочери солнца. Однако страсть ни с чем не спутаешь.

Аурика дернулась к выходу из палатки, порываясь найти Элая и остановить, пока он не совершил роковую ошибку. Должен быть другой способ уничтожить Валума, не рискуя жизнью ее спутника. Но наткнувшись на суровый взгляд охранника, поняла, что не в силах что-то изменить. Куда ей идти, где искать Элая? Остается лишь молиться Небесному отцу, чтобы он вернулся целым и невредимым. Если она потеряет его, как Лоредана, то вряд ли сможет пережить еще и это.

Для Аурики стало открытием насколько дорог ей Элай. Она винила в этом соприкосновение и даже себе не признавалась, что еще до него привязалась к низшему.

Ее чувства к Лоредану были чистыми и искрящимися, как брызги фонтанов Эльфантины. Они дарили ей крылья. Любя Лоредана, она парила высоко в небе, была беззаботной птахой. То, что она испытывала к Элаю, было приземленным. Это чувство помогало ей твердо стоять на ногах. Оно отрезвляло и дарило мужество противостоять невзгодам, но главное делало ее взрослее. С ним ей было все по плечу, а любая печаль казалась мелочью.

Элай еще не вернулся с вестью о смерти Валума, а Аурика уже решила, что сегодня станет его. Он многое выдержал. Был рядом с ней, терпел капризы и унижения. Любой другой на его месте давно бросил несносную девчонку, но Элай стойко сносил перепады ее настроения. Не сосчитать, сколько раз он спас ей жизнь. Хотелось отблагодарить его, но не только в признательности было дело. Аурика никогда бы не произнесла этого вслух, но она мечтала о повторении поцелуя, который запомнила лишь отчасти.

Стоил ли риск награды? Он не мог однозначно ответить на этот вопрос. Аурика была настроена решительно. Элай не сомневался — она выполнит условие сделки, но дело было не только в этом. Он опасался, если откажет, она лично попытается убить первого магистра. Уж лучше Элай подставится, чем позволит ей. Впрочем, обещанное вознаграждение тоже сыграло роль, чего душой кривить.

Их палатку солдатам приказали взять в кольцо, но это не помещало Элаю выбраться незамеченным. Правда, далеко он не ушел — прямо к нему направлялись двое солдат. Они пока его не видели, но это был вопрос времени, так как спрятаться было негде. Когда Элай совсем отчаялся, в темноте мелькнула белокурая голова. Воистину это был дар богов! Должно быть, они не меньше Аурики желали смерти первого магистра.

Джеймс зрением снежных сразу разглядел Элая и почуял неладное. Обогнав солдат, он, схватив наемника под руку, утянул его в ближайшую палатку.

— Фух, кажется, не заметили, — Джеймс опустил полог палатки. — Ты чего разгуливаешь по лагерю без охраны? Сбежал?

— Я тоже раз тебя видеть, — усмехнулся Элай. — Надо же каким ты стал. Разговариваешь, как начальник.

Джеймс смутился. На его бледных щеках румянец смотрелся как костер на снегу.

— Я как раз хотел найти вас с Аурикой и предложить помощь, — сказал парень, — но, вижу, ты и сам справляешься. Если что, рассчитывай на меня.

Элая поразила готовность Джеймса прийти на помощь. Они ведь толком не знали друг друга, и все-таки он ощущал непонятную привязанность к мальчишке. Недаром их пути пересекались в самые напряженные для Элая моменты жизни. Но рассказывать ему о задуманном ни в коем случае нельзя. Парень не из тех, кто согласится посодействовать убийству. Пока он не полез с расспросами, Элай уговорил его отвести к центру лагеря, а зачем не уточнил.

Рядом с Джеймсом можно было идти, не таясь. Редкое везение — свой человек в стане врага. Все-таки Аурика приносит ему удачу. По пути полукровка расспрашивал о ней и намекал на побег. Элай не верил ушам — Джеймс предлагал нарушить закон, даже уговаривать не пришлось. Но куда из лагеря бежать? Кругом заснеженное поле. До ближайшего города пешком несколько дней пути. Ни один путник не выдержит этот путь. Даже если взять лошадей, скакать сутки. Аурика так долго не протянет на морозе. Поэтому Элай и не планировал побег. Он планировал убийство.

Отделаться от Джеймса было нелегко, но ему удалось. Парень оставил его неподалеку от палатки первого магистра, напоследок взяв обещание, что Элай обдумает его слова. Если полукровка что-то и понял, то виду не подал. Дальше Элай был сам по себе.

Жаль, кинжал продал. Они столько дел вместе провернули, что без него чувствовал себя осиротевшим. Впрочем, голыми руками он тоже убивал. А если магистр будет сопротивляться, он пустит в дело то, что найдет в шатре. Сгодится даже вилка.

Элай пробрался в шатер, пока там никого не было, и спрятался за ширмой, где просидел часа два, пока магистр не вернулся. Но и тогда он не напал — в шатер зачистили визитеры. Сперва зашел все тот же Джеймс. Хотел проверить, что с магистром все в порядке? Но разговор у них не клеился. Джеймс все пытался убедить магистра что-то сделать, но легче было пробить кирпичную стену головой.

Полукровка ушел. Вслед за ним солдат привел четверых северян. Трое мужчин и солдат вскоре покинули шатер, а девушка осталась. То, как магистр поглядывал на нее, не оставляло сомнений — девушка здесь надолго.

Элай в сердцах выругался про себя. Не хватало еще застрять в шатре. Пока магистр и девушка нарезвятся, пока она уйдет. Ему торчать за ширмой не один час. Лишь бы Аурика за это время не натворила глупостей. Она в последнее время была сама не своя. Элай списывал странности ее поведения на нехватку солнечного света. А уж предложение, которое она ему сделала…

Стоило подумать об этом, как сердце пустилось в галоп. Он отдавал себе отчет, что все это игра. Возможно, не самая приятная для нее. Солнечной придется переступить через себя, чтобы выдержать его прикосновения.

Следовало отказаться. Ни к чему хорошему это не приведет, только причинит страдания им обоим. Но он не нашел в себе сил сказать «нет». Даже сейчас, вспоминая разговор, он ощущал возбуждение: пульсацию в висках, ноющую тяжесть внизу живота. Тело напряглось, мышцы затвердели. Он вдруг заметил, как душно в шатре. Буквально нечем дышать.

А, между тем, за ширмой раздались возня и вздохи. Магистр перешел к делу. Пора было выкинуть Аурику из головы. Не о том он думал.

Элай приготовился к долгому ожиданию. На войне магистр соскучился по женщинам и не скоро отпустит девчонку, но внезапно все стихло. Движимый любопытством, Элай подглядел из-за ширмы, что творится в шатре. Девчонка одевалась и что-то говорила. Они закончили так быстро? Пары минут не прошло.

Магистр выглядел потрясенным, и причина была не в сексе. Элай превратился в слух. То, что он услышал, едва не заставило его расхохотаться. Он сдержался в последний момент.

Девчонка отравила первого магистра. Элай не понял, как и чем, но жить тому осталось недолго. От ее яда не было лекарства. Она четко дала это понять.

Элай не верил своему счастью. Он палец о палец не ударил, а магистр умрет. Никогда еще ему так не везло. Он бы расцеловал девчонку, если бы встретил. Она и не догадывалась, какой подарок ему преподнесла.

Боясь спугнуть удачу, Элай поспешно ретировался из шатра магистра, пока там не стало людно. Сейчас набежит стража, начнут искать отравительницу. Ему там делать нечего. Возвращаясь в палатку к Аурике, он мысленно пожелал девчонке удачи во всех ее делах. Пусть она выберется из лагеря живой и невредимой. Она это заслужила.

Он пробрался в палатку так же как уходил. Едва он нырнул под полог, к нему метнулась Аурика. Ее волосы в беспорядке рассыпались по плечам, глаза горели азартом. Она походила на охотницу, преследующую добычу.

— Дело сделано? — не дав ему отдышаться, набросила она с расспросами.

— Первый магистр умрет, — кивнул Элай.

— Разве он еще не мертв?

— Я не хотел рисковать, поэтому не зарезал его, а отравил, — ложь далась легче, чем он думал. Слова сами слетели с языка.

— Где ты взял яд? — она выглядела озадаченной.

— У хорошего убийцы он всегда под рукой.

Аурика сделала несколько нетвердых шагов и опустилась в кресло:

— Значит, все кончено. Лоредан отомщен. Вот так просто.

— В убийстве нет ничего сложного, а в смерти высокого. Ты как будто разочарована.

— Я думала, что-то изменится, — она всхлипнула. — Станет легче. Боль утихнет.

Элай слушал ее, а сам думал о плате, которую она обещала за убийство, и ненавидел себя за эти мысли. Она нуждалась в поддержке. Ее горе было так велико, а он вместо того, чтобы утешить, строил планы по ее совращению. Правы гелиосы, называя людей низшими. В людях нет и тени их благородства.

Ему бы признаться, сказать, что смерть магистра не его рук дело, но тогда он лишится единственного шанса быть с ней. Две чаши весов были равновесны. Элай не знал, как поступить.

Он встал на колени перед креслом. Взял ее руку в свою. С тех пор как он давал ей энергию, их руки часто встречались. Запрет на прикосновения был снят.

— Лоредана не вернуть, — сказал он. — Но ты жива. И я тоже.

— Требуешь вознаграждение, — догадалась она.

Аурика взглянула ровно, с вызовом. Она заплатит, отчетливо понял Элай. Отдаст себя без раздумий, как бы тяжело ей не было. Но хватит ли ему наглости взять плату? Девушка впервые доверяла ему, говорила с ним на равных, от былого раздражения не осталось и следа. Он так долго строил этот хрупкий мост доверия. Разумно ли разрушать его?

Да, возможно, другого шанса не представится. Она вернется в Гелиополь, где ему места нет. Так какой смысл отказываться от награды, пусть и незаслуженной? Будь этот разговор на месяц раньше, он бы не колебался. Чувства к Аурике размягчили его сердце.

— Ты мне ничего не должна, — он отпустил ее руку, досадуя на себя. — Я сделал это ради Лоредана.

Аурика судорожно вздохнула. Не иначе камень с ее плеч свалился. И что с людьми делает любовь? Превращает их в идиотов, вот что. Элаю хотелось стукнуть себя как следует. Такую возможность упустил. Благородство в нем, видите ли, взыграло. Откуда оно только взялось в сыне шлюхи?

— Не надо жертв, — он хотел встать, но она удержала.

— А если я хочу заплатить? Не люблю быть обязанной.

Элай сглотнул:

— Я не травил магистра. Это сделала какая-то девчонка, — признание вырвалось само.

Ни вспышки гнева, ни ругательств. Лишь спокойное:

— Неважно. Главное он умрет.

— В этом можешь не сомневаться.

Аурика кивнула. Рука Элая практически по собственной воле потянулась к ней. Телу не знакомы доводы разума. Ему бы коснуться, ощутить нежную кожу кончиками пальцев. Впитать ее тепло и раствориться в нем.

Он прошептал ее имя — Аурика — наслаждаясь каждой буквой. Не так часто он позволял себе произносить его вслух. Недавно даже оно было для него под запретом.

Элай заглянул в янтарные глаза. Не разобрать, что в них — возмущение или страсть? Она промолчала, даже когда его рука скользнула под юбку. «Останови», — молил он взглядом, но Аурика лишь прикусила нижнюю губу и слегка раздвинула колени. Почти неуловимое движение, но он счел его приглашением.

Элай подался вперед, касаясь ее губ легким поцелуем. Сердце ликовало. Сколько он страдал, не смея дотронуться до нее, даже лишний раз взглянуть в ее сторону. И вот оно вознаграждение! Эйфория захлестнула его, и он, наплевав на сдержанность, целовал уже со всей страстью. Обладать любимой женщиной не то, что прочими. Это совсем иной уровень близости. Что-то высшее.

Первый же поцелуй, едва ощутимое прикосновение губ перевернули сознание Аурики. Могла ли она еще полгода назад представить, что по собственной воле поцелует низшего? Скажи ей кто это тогда, она бы велела приковать его к скале под палящим солнцем, чтоб впредь не сквернословил. Но пути Небесного отца неисповедимы. Не угадать, что он тебе приготовил.

Аурика думала, будет противно. Она готовилась испытать отвращение от ласк Элая. Но вместо этого по телу разлилась горячая волна, точно она обнаженной принимала солнечную ванну. В груди росло и ширилось напряжение, дрожью отдаваясь в теле.

Щетина Элая кололась, раздражая кожу лица, и это ощущение тоже было новым. Щеки Лоредана всегда были гладко выбриты. Элай совсем не походил на него — ни внешне, ни внутренне. Они настолько разные, что и сравнить нельзя, как нельзя сравнить воду и воздух. Такие отличные стихии, не единого общего критерия. Тем удивительнее, что они оба ей дороги. Лоредан навсегда в ее сердце. Он был так глубоко в ней, что она не мыслила себя без любви к нему. Но, оказывается, сердце у нее огромное, и в нем есть место для Элая. Нет, пока это не любовь. Но признательность, где-то даже нежность, способная перерасти во что-то большее. Во что Аурика сама пока не знала.

Небесный отец, как Элай целовал! Словно в последний раз. Точно через секунду мир погибнет и они вместе с ним. И есть только здесь и сейчас. У него были жесткие требовательные губы. Они разжигали в Аурике огонь и дарили наслаждение.

Когда Элай оторвался от ее губ, она провела пальцами по его шраму. Белая борозда отчетливо выделялась среди щетины, но уже не отпугивала. Права была подавальщица — шрамы красят мужчину.

Элай запустил пальцы в волосы девушки. Как давно он мечтал тронуть медовую копну, ощутить ее тяжесть в руке, позволить прядям скользить меж пальцев. Попробуй кто встать сейчас между ним и Аурикой, он бы придушил его голыми руками.

Он все не мог поверить своему счастью. Она — желанная и томная. Он — само терпение, что так ему несвойственно. Убрать скорее преграды, все лишнее, все прочь: шнуровка на платье, шпильки в волосах. Вздохи и ласки. Главное держать себя в руках. Он не торопился, наслаждаясь каждым мгновением близости.

Подхватив Аурику под бедра, Элай отнес ее на кровать. К этому моменту на ней была лишь нижняя полупрозрачная сорочка, и он любовался ее телом, точно произведением искусства. Не так давно оно было для него недоступной святыней, и вот он владел им. Грубые пальцы наемника ласкали шелковую кожу сквозь ткань. Когда он добрался до груди, девушка застонала и выгнулась ему навстречу. У Элая перехватило дыхание от развратности этого звука. Не сдержавшись, он рванул тонкую ткань. Она с треском порвалась, высвобождая тело Аурики. Последняя преграда пала. Но сам Элай раздеваться не спешил. Избавился лишь от рубахи, оголив торс.

Золото волос и атлас кожи — все принадлежало ему. Это была лучшая ночь в его жизни. Даже если она никогда не повторится, ради нее одной стоило проделать весь этот путь. Лишь где-то на задворках сознания скреблась гадкая мыслишка, отравляя его радость, — она с ним из чувства долга. Это ее способ расплатиться или даже привязать его к себе покрепче. Ему ли — сыну продажной женщины — не знать, как ловко женщины пользуются телом для манипуляции мужчинами.

Что если она не хочет его, а лишь изображает желание? Вдруг все это — стоны и поцелуи — игра? Он с трудом мирился с ее холодностью, но притворную страсть не переживет вовсе. Элаю был известен всего один способ удостовериться, что женщина действительно хочет мужчину. Физиологию не обманешь.

Лежа меж раскинутых бедер Аурики, он скользнул пальцами в ее лоно. Девушка вскрикнула чуть слышно, но то был не протест, а знак удовольствия. Она была влажной, готовой принять его. Больше Элай не сомневался.

Наскоро расстегнув ремень, он избавился от брюк. Захватив запястья Аурики, сплел их у нее над головой, пока она трепетала под ним, словно в лихорадке. Их глаза встретились в момент единения — отчасти запретного, но такого желанного. Золото и смоль, благородное и грубое, мужское и женское смешались в урагане страсти.

Джеймс шел как на заклание, не ожидания хорошего от встречи с первым магистром, все-таки он дважды предал Валума. И если ему представится шанс, предаст в третий раз. Ведь где-то в лагере томилась солнечная, и он намеривался ей помочь на пару с Элаем, но пока не знал как.

Валум встретил его не за столом, как обычно, а лежа на кровати. Первый магистр был бледен. Его кожа в свете масляных ламп отливала синим, точно Джеймс смотрел на него через толщу воды. Пахло в шатре рвотой и потом. Вокруг магистра суетились старый маг и его рыжий помощник.

Валум поманил Джеймса, и он послушно приблизился.

— Присядь, — первый магистр указал на место рядом с собой.

— Что происходит? — Джеймс оглядел склянки на прикроватной тумбе.

— Я умираю, — Валум произнес это будничным голосом. — Не перебивай. Меня нельзя спасти. Маги и те бессильны. Яд в моей крови медленно отравляет организм. От него нет противоядия.

— Мне жаль, — пробормотал Джеймс. Он-то думал, что идет на свою казнь, а попал к чужому смертному одру.

— Ничего, — Валум похлопал его по руке. — Я прожил хорошую жизнь. Жаль не все успел. Снежная сбежала?

Внезапная перемена темы застала Джеймса врасплох, и он кивнул, поздно сообразив, что делает.

— Так я и думал, — вопреки ожиданиям Валум не рассердился. — Надо было выставить охрану посерьезнее. Знал ведь, что так будет, но все медлил. Будто сам хотел, чтобы она дала деру.

— Вы огорчены?

— Напротив, — Валума мучила одышка, капилляры в глазах полопались, окрасив белки в красный. — Я признаю свою ошибку. Столице нужен мир. Подсознательно я всегда это понимал, потому и позволил ей сбежать.

— И что дальше? Когда вас не станет, все развалится.

— Нет, — он сжал запястье Джеймса. — Не допусти этого.

— Что я могу?

— Пока ничего, но вот, — Валум снял с пальца печатку с изумрудом — символом верховного бога столицы Ардоса, что воплощал весну и цветение. Из-за него зеленый был цветом Эльфантины.

Валум вложил печатку в ладонь Джеймса:

— Она твоя.

— Но это кольцо первого магистра. Символ его, то есть вашей власти.

— Скоро оно будет символом твоей власти. Я назначаю тебя своим преемником. У меня нет детей. Некому передать все то, что я так долго взращивал. Но в тебе я вижу потенциал. Ты желаешь Эльфантине процветания не меньше меня.

Магистр прикрыл глаза. Произнесенная речь и страсть, которую он в нее вложил, утомили его.

— Заключи мир со снежными, — не открывая глаз, пробормотал он. — Закончи войну. Ты единственный с кем их новый владыка пойдет на контакт.

У Джеймса голова разрывалась от вопросов. Он понятия не имел, как управлять столицей. Что ему делать, как себя вести? Но маги оттеснили его от кровати умирающего. Он был слишком слаб для продолжения разговора.

Выйдя под открытое небо, Джеймс, вдохнув полной грудью, запрокинул голову и поглядел на звезды. Они подмигивали ему, точно говоря: «Ты справишься». Но сам он в этом сомневался.

Острые края печатки, зажатой в кулаке, больно впивались в кожу. Въезжая в столицу полгода назад в качестве беглого преступника, он не предполагал, что поднимется так высоко.

С трудом разогнув сведенные судорогой пальцы, Джеймс взглянул на печатку. Ни к этому он стремился, ни о власти мечтал одинокими ночами. Жаль, поздно это понял и не успел сказать Дейдре о своих чувствах. За нее одну он бы отдал и перстень, и столицу. В этом он отличался от Валума — для того Эльфантина была всем, ради нее он был готов на любые жертвы. Джеймс тоже любил новую родину, но она была далеко не главным в его жизни.

Первый магистр ошибся в выборе.

Элай выглянул в окно. Стоял душный день, солнце жгло похлеще раскаленных углей, а ветер гнал по улице песок. Он снова был в Калидуме — городе живых мертвецов, как прозвали его в столице за невыносимую жару. И кому взбрело в голову построить город на границе с Гелиополем? Никакая торговля с гелиосами не стоит таких страданий.

Он утер пот со лба и залпом осушил стакан воды. В такую погоду даже спиртное не лезло в глотку. Хотя он был не прочь забыться в пьяном угаре. Прошло уже два дня с тех пор, как Аурика уехала. Оставила его в Калидуме, велев ждать ее возвращения, словно Элай пес на привязи. А он и рад слушаться. Этак он скоро будет есть у нее с рук. Конечно, при условии, что она вернется.

Раздражение на самого себя требовало выхода, и он пнул стол. От удара тот перевернулся ножками вверх, точно жук упал на спину и сучил лапками, будучи не в силах подняться. Таким же беспомощным чувствовал себя Элай. Надо было поехать с ней. И плевать, что солнце Гелиополя убивает его. Уж лучше смерть, чем неизвестность. Он даже выйти из гостиницы не мог. Боялся, она приедет и, не застав его, решит, что он не дождался.

Ведь уезжая, Аурика обещала вернуться.

— Гелиополь для меня потерян, — сказала она. — Слишком много болезненных воспоминаний и врагов он в себе таит. К тому же ты не выносишь южного солнца.

— А это имеет значение?

Он наблюдал за тем, как она, сидя перед зеркалом, расчесывает волосы, и они спадают до пола золотым водопадом, а солнечный свет ласкает их. Только ради этого зрелища стоило вернуться на юг.

— Разумеется, имеет, — ответила она, не оборачиваясь.

— Где ты будешь жить?

— В столице. Где еще? Мы оба будем жить там.

— И кем я буду при тебе? Наемником? Слугой? Твоим личным низшим?

Она отложила расческу и повернулась к нему:

— Никем из перечисленных. Но это все, что я пока могу тебе дать. Если тебе этого мало, я пойму.

Пожалуй, для такого, как он, это слишком много. Поэтому он кивнул, соглашаясь с положением вещей.

— Я никогда не вернусь в Гелиополь, — повторила она, чтобы его успокоить.

— И все же ты едешь туда, — заметил Элай.

— По необходимости. Настало время повзрослеть и принять ответственность. Я войду в зал советов и перед лицом глав родов потребую наследство мужа.

— Хочешь править? — он вскинул брови.

— Хочу, чтобы Лоредан мной гордился.

Ревности не было. Элай принял тот факт, что образ покойного солнечного всегда будет стоять между ними. Его не стереть. Он — часть Аурики, как она часть Элая. С этим ничего не поделать.

— Он гордится, — кивнул Элай. — Не сомневайся.

— А еще, — повеселев, сообщила она, — хочу утереть нос госпоже Виорике. Она возомнила, что может править родом Лоредана, но я ей покажу, кто здесь истинная госпожа.

— Уверена, что одолеешь ее? Я могу помочь.

— Я должна сделать это сама, — отмела она предложение. — Это будет моим первым испытанием. Если не справлюсь, какая из меня глава рода?

В конце концов, Элай отпустил Аурику. Разве он мог поступить иначе? А теперь его терзали дурные предчувствия. Что если враги все еще жаждут мести? Валум мертв, но Виорика жива. Ее нельзя списывать со счетов.

Но особенно Элай боялся, что Аурика захочет остаться в Гелиополе. Войдя под своды родного города, вспомнит, как счастлива там была. В землях людей ее ничто не держит. Элай не верил, что она способна вернуться ради него. То, что было между ними, для него смысл жизни, а для нее лишь минутная слабость испуганной одинокой девушки. Лучше бы Джеймс не отпускал их. На севере Аурика нуждалась в Элае. На юге он был для нее обузой.

Элай припомнил похороны первого магистра и то, как Джеймс продемонстрировал на них перстень — символ власти над столицей. Надо было видеть лица других магистров. Их чуть удар не хватил — полукровка во главе треугольного стола. Мир спятил!

С Аурикой Джеймс договорился о соглашении между югом и союзом городов. Она обещала, едва вступив в права наследства, приехать в столицу и подписать бумаги. Это была еще одна причина, по которой девушка торопилась заявить о своих правах.

Поразительно, с какой быстротой Джеймсу удалось организовать переговоры со снежными. Их новая владычица и столица заключили мирный договор, положив конец войне. Солдаты с обеих сторон вернулись домой.

Только Элаю казалось, Джеймс был печален. Прощаясь с белокурым парнем, к которому успел привязаться, он заметил в его глазах тоску.

— Ты как будто не рад, что заполучил столицу? — усмехнулся Элай.

— Это не то, о чем я мечтал.

— Так откажись. Живем-то один раз. Делай, что велит тебе сердце.

Джеймс посмотрел на него так, будто впервые увидел.

— Спасибо, друг, — он обнял Элая. — Я твой должник.

Элай не понял, за что Джеймс его благодарил. Но если он помог, тем лучше. Может, хоть кто-то из них двоих будет счастлив.

На исходе пятого дня Элай потерял надежду, окончательно уверившись, что Аурика забыла о нем. Хватит с него ожиданий. Захватив кожаную куртку, чтобы укрыться под ней как под зонтом от палящего солнца, он отправился на улицу, еще сам не зная зачем. Быть может, он поедет в Гелиополь, чтобы увидеть ее. Пусть она, глядя ему в глаза, скажет, почему не сдержала слово. Или укатит прочь из этого проклятого города. Например, на север. Туда, где нет солнца. Чтобы даже погожий денек не напоминал о ней.

Он схватился за ручку, но та повернулась сама. Элай едва отскочил от двери, как она открылась. На пороге стояла Аурика. Как всегда прекрасна, как всегда полна жизни и очарования. Воплощенный соблазн. Проклятие всего мужского рода.

— Приехала, — выдохнул он, не до конца веря в ее реальность. Должно быть, разум окончательно помутился от жары, и у него начались галлюцинации.

— Я ведь обещала. Ты разве не ждал?

Пальцы сжали куртку. Он уже и забыл, чего ради взял ее. Кажется, хотел уехать. Но куда и зачем?

— Конечно, ждал, — куртка выпала из ослабевших рук.

— Совет принял решение. Молодого мужа Виорики лишили поста главы рода, — Аурика закрыла дверь. Щелкнул замок. — Теперь я возглавлю род «Первого луча зари», — она шагнула к нему. — Я стану правительницей, — она провела пальцем по его шраму, — прекрасной, — ее руки скользнули под рубаху, и по телу Элая пробежала дрожь, — гордой, — она прижалась к нему, — справедливой… — Элай уже не в силах сдерживаться заключил ее в объятия и поцеловал. А когда оторвался от губ, лаская шею, Аурика, застонав, выдохнула: — …твоей.

Джеймс этого не знал, но во многом свадебный обряд снежных походил на обряд солнечных. Историки проводили и другие параллели между двумя народами, доказывая теорию об их общем происхождении от чужаков с неба.

Так же как Аурика Прекрасная полугодом ранее Дейдра Бесстрашная поднималась на заснеженный пик по ледяной тропе. Только путь ее освещал не золото солнца, а серебро луны. И сопровождали ее не разряженные придворные, а воины, бьющие в барабаны.

Тяжкий это был подъем. Ноги норовили соскользнуть с тропы, того и глядишь сорвешься, упадешь камнем вниз. Не каждая невеста в силах проделать этот путь. Дейдра помнила тех, кто не дошел. Их тела находили потом у подножия. Морейцам не нужны слабые жены. Раз не дошла, значит недостойна. Такую в жену брать, только честь пятнать. Для нее же лучше, что сразу померла, не узнав позора.

Но Дейдра не ведала страха и сомнений. Наверху ее ждал Джеймс. Ничто не остановит ее на пути к нему.

Джеймс смотрел, как она поднимается на холм. Он с трудом сдерживался, чтобы не подать ей руки. Своей помощью он бы унизил ее. Дейдра не просто его невеста, она еще и владыка Морана. Здесь среди вечной зимы и ночи ее дом, а теперь и его. Они будут жить в снежном замке, растить детей. Он уже знал, как назовет дочь — Элайзой в честь матери. А сыну они придумают имя вместе.

Джеймс вырос в деревне на краю северного леса, служил в столице первому магистру и недолго был на его посту, но дом он обрел лишь здесь — в краю под названием Морана.

Он выполнил свой долг перед Валумом — подарил столице мир, а как она им распорядится не его дело. Пусть Эльфантиной правит кто-то другой. Валум не понял о Джеймсе главное. Ни слава, ни власть, ни деньги его не волновали так, как возможность скрасить свое одиночество.

Дейдра протянул ему руку, их пальцы переплелись. Ее кожа уже не казалась ему холодной. На крайнем севере температура тела Джеймса упала на несколько градусов, но дискомфорта он не чувствовал. Напротив, ему никогда еще не было так хорошо. Климат людей не совсем подходил такому, как он.

Жрец воздел руки к луне, и они вместе с ним. Он просил у пращуров благословения для их союза, но Джеймс и без того ощущал себя благословленным. Наконец, он обрел то, о чем так долго мечтал, — любовь и семью, а вместе с ними и себя.

Дормез — просторная карета со спальными местами, предназначенная для дальних поездок.