Отгремели войны, и остатки былой цивилизации постепенно окутываются тайнами и слухами, пока не превращаются в источник страхов и суеверий. В одну из таких деревенек, затерянных среди таежных лесов, приезжает молодой парень Игнат. Его малая родина хранит много страшных секретов, да и на что только не пойдут запуганные жители, чтобы сохранить привычный жизненный уклад. Игнату придется столкнуться со злой потусторонней силой, наводящей ужас на северные регионы Южноуделья. Пытаясь вернуть прошлое и воскресить погибшую подругу, он заключает с нечистью сделку. Но так ли просто выполнить уговор? Ведь только человек бескорыстный и чистый сможет через запретные земли пройти и с мертвой водой вернуться…
v 1.0 – создание файла
© Е. Ершова, 2016
© ООО «Издательство АСТ», 2016
Струясь вдоль нивы, мёртвая вода
Звала меня к последнему забытью.
С севера надвигалась навь.
Сквозь переплетение ветвей Игнат пытался разглядеть набухающее снежной тяжестью небо. Красноватые стволы сосен темнели, словно кто-то медленно закрашивал лес черной акварельной краской. Ветер перебирал хвою, и лес наполнялся сухим шорохом – так могли шуршать жуки в спичечном коробке или крысы в сыром и темном погребе.
Игнат прислушался, пытаясь уловить в стылом осеннем воздухе перестук дятла, или шорох встревоженной куницы, или треск сухостоя.
Ничего. Только мерное дуновение ветра, только шуршание сосновой хвои.
Мальчик знал, отчего лесные жители попрятались в убежища: они тоже чувствовали приближение нави.
– Бу!
Раздавшийся прямо над ухом голос заставил шарахнуться и обернуться. А Званка – эта невыносимая резвушка Званка – заливисто хохотала и приговаривала:
– Испугался, Игнашка-дурашка! Испугался, Игнашка-замарашка!
В ее голосе не было злобы, поэтому Игнат никогда не обижался на подругу. К тому же она всегда защищала Игната перед местными хулиганами, когда те освистывали и кричали вслед: «Дурак! Дурак пошел!»
Отсмеявшись, девочка примирительно сказала:
– Обиделся? Не обижайся, но видел бы ты себя со стороны!
Она усмехнулась снова, и на щеках появились ямочки. В озерной сини глаз мутили воду бесенята.
– О чем задумался-то?
Игнат снова задрал подбородок и ткнул пальцем в вышину:
– Там. Навь идет.
Званка проследила за его жестом. Искрящиеся глаза погасли, налились тревогой.
– Брось. Это снежная буря.
– С первой снежной бурей приходят навьи, – возразил Игнат. – Так бабушка говорит.
Он почувствовал, как рука девочки стиснула его плечо, и удивленно посмотрел на подругу. Глаза девочки расширились от испуга. Две тугие косы лежали на плечах, как подрубленные серпом пшеничные колосья. В волосах стеклянными гранями поблескивала голубая заколка-бабочка, подаренная Игнатом на прошлый Званкин день рождения.
– А баба Стеша когда-нибудь видала их? – шепотом спросила девочка.
Игнат покачал головой.
– Не, не видала. Да и как бы она тогда до своих лет дожила? Навьи никого в живых не оставляют. Зато рассказывала мне, как рассказывали ей, что навьи в прошлом году Красножары дотла спалили, а пацанов с собой забрали.
– Ой! – Званка подняла на Игната взгляд, полный страха и любопытства. – А мертвяков? Видала?
– Мертвяков видала. Собирала однажды бруснику на болотах да замешкалась. День на убыль пошел. Тут-то на болоте огни и зажглись…
Званка пискнула, прижалась к его плечу.
– Выбираться начала, вот и вечер, – продолжил Игнат. – А как из болота выходила, тогда и увидела мертвяка. Рассказывала: поднялся он из трясины, как высохшая коряга. Зеленые волосы лицо закрывают, руки скрючены, к ней тянутся. И запах такой, словно яйцо протухло.
– Фу! – Званка сморщила курносый нос. – Не хотела бы я с таким встретиться. А девушек болотных видала?
– И девушек видала. Все молодые, тела насквозь просвечивают. Жалуются они очень. Тяжко, мол, под гнетом трясины спать. А ходят они по миру, потому что душегубов своих ищут. Найдут – и зацелуют до смерти, утянут в болота.
– И какую только пакость в наших краях не встретишь! – воскликнула Званка и обвела взглядом притихший лес, будто ожидая, что из-за ближайшей сосны к ней потянутся скрюченные руки мертвяка. – Идем домой, а?
И потянула Игната следом, ступая по узкой тропе. Из-под ботинок доносились сухие щелчки.
«Будто жуков давишь, – подумалось мальчику. – Жуков-мертвеглавцев, что водятся глубоко под землей и питаются гнилым мясом…»
Он надеялся, что навь не дойдет до родной деревеньки. Может быть, разродится снегом где-то в тайге, распоров брюхо об острые иглы сосен. Или свернет на запад и осядет туманом в бескрайних болотах.
– А ну как дойдет?
Игнат понял, что задал вопрос вслух. Званка метнула недовольный взгляд.
– Ну что ты, в самом деле? – прикрикнула она. – Хватит пугать! Нет никаких чертей и навий, ясно? Зима наступает, просто зима! Нешто в школе не учился? Так каждый год бывает!
– Бабушка говорит, навьи…
– Даже если есть, – перебила Званка. – Тебе-то что бояться? Они тебя не тронут, дурачка. А я вот расскажу бабушке Стеше, как ты сегодня к Жуженьскому бучилу ходил, она небось тебя ремнем пониже спины приласкает.
– Тебя саму родители ремнем приласкают, – буркнул Игнат.
– Кто ж тебе поверит? – усмехнулась Званка.
Игнат опасливо оглянулся через плечо: тучи на горизонте слились в исполинскую шевелящуюся пелену, и она подрагивала, будто шкура раненого зверя.
– Ой! – Званка остановилась, поджала ногу. – Да помоги же!
Игнат подал руку. Девочка оперлась о его плечо, начала стягивать с ноги стоптанный башмак.
– Иголка попала. Батя все обещал новые пимы купить, только ярмарки все поразъехались. Придется в город ехать. Федотыч подвезти обещал, когда грузовик починит.
Она принялась вытряхивать попавшую в ботинок хвою, шмыгая от усердия носом. Подтянула сползший носок, аккуратно заправила выбившиеся шерстяные гетры.
– В одном ты прав, вредный Игнашка-букашка, – сказала Званка. – Становится чертовски холодно!
– Возьми мою парку, – предложил Игнат.
Он взялся за пуговицы и принялся расстегивать старенькую оленью курточку, но Званка остановила его.
– Заболеешь, а мне снова черничное варенье тебе носи? Вот уж дудки!
Она пригладила растрепавшиеся косы, вздохнула. Игнат заметил, как взгляд скользнул за его плечо, туда, где шевелилась пелена туч.
– Пережить бы зиму, – строго, совсем по-взрослому сказала Званка. – Пока дома тепло – никакие черти не страшны. Протянем до марта, а там новая буря придет.
– Это какая такая буря?
– Известно какая: весенняя. Помнишь, старшие говорили? Прилетит с востока птица вещая, голова человечья, принесет с собой весну. И где она взмахнет левым крылом – там потечет вода мертвая. А где взмахнет правым – живая.
– Выдумки это, – без уверенности проворчал Игнат.
– Куда им! Ты ведь у нас – великий сказочник!
Званка рассмеялась, но потом посерьезнела, склонила набок голову.
– Игнаш, а Игнаш? А я тебе нравлюсь?
Мальчик исподлобья глянул на подругу. В ее сощуренных глазах снова заплясали бесовские огоньки.
– Только честно, ну?
Игнат неловко повел плечами, опустил взгляд.
– Нравишься…
И почувствовал, как на его плечи легли ладони.
– Тогда поцелуй меня? Прямо сейчас.
– Ты чего это? Чего смеешься, а?
– Вовсе я не смеюсь, – голос Званки был серьезен, решителен. – А вдруг мы с тобой последний раз видимся? Вдруг меня навь заберет, что тогда? Я ж ни разу в жизни не целовалась. А ты… ты не расскажешь никому. А если и расскажешь – кто поверит?
– Что ты ерунду-то говоришь? – Игнат почувствовал, как от ее прикосновений начинают разливаться теплые волны.
– И совсем не ерунду! – Званка еще сильнее впилась пальцами в его плечи. – Сам же сказал, что нравлюсь я тебе? Сказал! Ну, так целуй!
Она зажмурилась, вытянула обветренные на морозе губы, дохнув на Игната молоком и сладостью. И теплая волна в этот же миг достигла Игнатова сердца, обернула его жаркой, влажной рукавицей. В животе возникла ноющая тяжесть.
Званка ждала.
Тогда Игнат зажмурился. Неумело ткнулся растрескавшимися губами в ее ждущий рот. Больно ударились зубы. На языке сейчас же появился ржавый привкус чужой крови.
– Ай! Дурак! – Званка толкнула его в грудь, отпрянула.
Игнат тоже отступил и только виновато повторял:
– Прости, прости…
– Смотри, губу мне разбил! – Она несколько раз провела пальцами по рту, сердито глянула на оторопевшего мальчика. – Да что с тебя взять? Как есть дурень!
Званка усмехнулась, вытерла рукавом рот и уже совсем без злобы сказала:
– Ладно, пойдем домой. А то вправду родные ремня всыпят.
Игнат послушно побрел следом. Его губы горели, будто прикоснулись к раскаленной головне. Но жар спадал, а позади, подминая почерневшие стволы сосен, катился взбухающий тьмою вал.
«Пережить бы зиму, – подумал Игнат. – А там придет новая буря – весенняя…»
Но до весны Званка не дожила: на закате навь достигла деревни.
За те несколько лет, что Игнат провел в интернате, трагические моменты жизни изгладились из его памяти. Прочие дети поначалу пытались над ним подсмеиваться, но на глупые дразнилки Игнат не обижался. Когда же один из самых несносных воспитанников интерната довел пакостями, тычками и подзатыльниками, терпение Игната лопнуло, и он врезал пацану так, что тот полдня прохныкал в медицинском кабинете, изведя пачку салфеток на свой расквашенный нос.
Больше к Игнату никто лезть не отважился.
Со временем он превратился из нескладного подростка в крепкого юношу с копной темных кудрей и наивным, по-детски растерянным взглядом. Наверное, именно из-за этого взгляда потерявшегося щенка, а еще из-за врожденного простодушия Игнат ходил в любимчиках у воспитательницы Пелагеи, и когда настал момент прощания, провожала она тепло, с материнской заботой.
– Чем займешься-то? – спрашивала в день отъезда Пелагея, помогая утрамбовывать в чемодан растянутые свитера, полинявшие брюки и прочий Игнатов скарб.
– Поначалу дом надо в порядок привести, – отвечал Игнат. – А там видно будет. Руки у меня есть, прилежание тоже. Неужто работу не найду?
– Найдешь, найдешь, – улыбалась Пелагея. – Не дури только да от пьянства берегись.
– Не пью я, теть Паш, – возражал ей Игнат. – Да и не курю. Зачем мне это?
– Вот и правильно, вот и хорошо. – Пелагея кивала, заворачивала в дорогу только что испеченные, с пылу с жару, ватрушки. – Работу найди, девушку работящую, и живи себе с Богом.
Игнат вздыхал, улыбался виновато.
– Кто ж за меня, теть Паш, пойдет?
«А Званка? Пошла бы?»
Мысль, вспыхнувшая в голове спустя столько лет, будто свеча в темной кладовке, в первый момент испугала его. Но тогда Игнат не придал этому большого значения. Ему предстояла самостоятельная, взрослая жизнь. Попрощавшись с Пелагеей, Игнат отправился на вокзал. И поезд, медленной гусеницей отползающий от станции, снова делил на куски Игнатову судьбу, отрывая его от прошлого.
Теперь, поставив старенький чемодан на грязный бетон солоньского перрона, Игнат почувствовал легкий укус беспокойства. Словно морозный воздух родной земли, войдя в его легкие, разорвал застарелый шов.
Вот тогда-то перед его внутренним взором всплыло светлое и строгое лицо Званки. Но не той, что осталась лежать грудой изломанной плоти, а той, какой Игнат запомнил ее в лесу: голубые озера глаз и светлые косы, спадающие на плечи. Званка улыбнулась Игнату знакомой и теплой улыбкой и шепнула: «С возвращением…»
Воздух сразу прогрелся. Игнат задержал дыхание и зажмурился, чувствуя, как забытый страх смыкается над его головой, будто толща воды. И тогда рядом прозвучал обычный, человеческий и вполне реальный голос:
– Игнашка! Ты ли это, щучий сын?
Игнат удивленно распахнул глаза и жадно глотнул морозного воздуха. Навстречу приближался долговязый мужчина в овчинном тулупе.
– Ну, что рот разинул, дурень этакий? Дядьку Касьяна не признал?
Мужчина улыбался радостной, немного пьяной улыбкой сквозь заросли запущенной бороды. Крупный, покрасневший от мороза нос, разбегающиеся от уголков глаз морщинки и размашистая походка всколыхнули в памяти Игната давно забытые картины.
– Дядя Касьян! – рот Игната разъехался в простодушной улыбке. – А как же не помнить-то? Кто ж меня лесному промыслу обучал да на лыжи ставил?
Поравнявшись с Игнатом, мужчина в охапку сграбастал паренька, захлопал широкими ладонями по плечам.
– Охо-хо! Совсем заматерел! Залохмател-то как! Был-то куренком, на один ноготь положить, другим придавить. Надолго ли к нам?
– Насовсем, дядя Касьян.
Игнат высвободился из медвежьей хватки Касьяна, заморгал слезящимися глазами. Сивушный дух, исходящий от мужчины, валил с ног.
– Неужто совершеннолетний стал? – спросил тот. – Сколько же годков прошло?
– Лет пять, – с улыбкой ответил Игнат. – А вы как поживаете? Все ли в Солони по-прежнему?
– Поживаем мы известно как: ни шатко ни валко, – Касьян махнул рукой в драной рукавице. – Сегодня работа есть, завтра нету. Урожая родится мало, да и зверья в лесах поубавилось. А все после той беды…
Касьян понизил голос и пугливо огляделся по сторонам, словно опасаясь, что его могут подслушать непрошеные свидетели. Но никого рядом не было. Поезд давно покатил дальше, болезненно чихая и выбрасывая в воздух столбы едкого дыма. Платформа была тиха и безлюдна. И ноющее чувство беспокойства снова зашевелилось где-то глубоко в Игнатовой утробе.
– Где ж ты жить будешь? – переменяя тему, заговорил Касьян. – В бабкином доме, что ль?
– В нем, – подтвердил Игнат. – Цел ли?
– Цел, что ему будет. Как бабка Стеша померла, так и пустует, а посторонние к нам не суются. Вымирает деревня-то.
Они снова помолчали. Касьян вздохнул, обдав Игната запахом перегара.
– Да что лясы точить. Поехали, сам посмотришь. Колымага вон моя! – Касьян махнул в сторону стоянки, где стоял побитый, подлатанный, но все еще на ходу, внедорожник. – Думал, куниц или белок настрелять в бывших егерских угодьях. Эх, жизнь…
Он не договорил, покачал косматой головой. Игнат понял, что хотел сказать Касьян: там, где проходит навь, – жизнь умирает.
Несмотря на работающую печку, в кабине было довольно холодно. Игнат поднял ворот парки и глубже надвинул на уши беличью шапку, чтобы не замерзнуть. Пар вырывался изо рта белыми облачками, оседал на стеклах и замерзал на них, образовывая сплетение морозных узоров. Касьян время от времени протирал лобовое стекло, матерился, пересыпал мат прибаутками и байками из деревенской жизни. Игнат узнал, что старый Михей поссорился со своей женой и выгнал ее из дома. Что семнадцатилетний Фимка обрюхатил девчонку в соседнем селе Малые Топи, за что его приходили бить малотопинские мужики. Что работа есть только на лесозаготовках или в карьерах, где добывают уголь и молибден. Все это Игнат слушал, иногда дыша на заиндевевшее стекло и протирая в нем круглые оконца. В них он мог видеть, как по бокам узкоколейки мелькают красноватые стволы сосен, будто облитые кровью, но старательно гнал из головы дурные мысли.
Скоро показались дома – бревенчатые срубы, кажущиеся черными на фоне серого полотна неба. Из печных труб валили дымные клубы, доносилось приглушенное мычание коров.
– Узнаешь родные места? – с ухмылкой спросил Касьян.
Игнат кивнул, хотя деревня показалась ему чужой. То ли за прошедшие годы он успел позабыть облик покинутой Солони, то ли деревня одряхлела, съежилась, и полуразваленные дома, как согбенные годами старухи, вкривь да вкось горбато жались у обочин.
«После сошествия нави, вестимо», – подумал Игнат и прикусил язык, будто боялся, что произнес тревожное слово вслух.
Касьян убавил скорость и, тяжело подпрыгивая на ухабах, повел внедорожник мимо изб. Игнат видел, как на крыльцо одного из домиков вышла пожилая женщина, укутанная шалью. В руках она держала корыто с просом, видно, вышла покормить кур. Касьян приспустил стекло и крикнул:
– Здорово, Матрен! А я Игнашку везу! Бабы-Стешиного внука, помнишь? Тут теперь жить будет!
Баба перехватила корыто одной рукой, другую прижала к груди и заголосила:
– Ах ты, боже мой! Да неужто Игнашку Лесеня? А мы уж думали, вовсе парень пропал! Сгинул! Ах ты…
Ее причитания становились все глуше, пока не превратились в невнятное бормотание, оставшееся далеко позади. Касьян подмигнул пассажиру:
– Видишь? Помнят тебя земляки.
Игнат смущенно улыбнулся, хотя на самом деле волновала его не встреча с селянами и не сплетни, которые, он знал наверняка, будут распускать за его спиной, а один-единственный дом, чья покосившаяся крыша показалась в конце деревенской улицы.
Дом бабушки Стеши. Родной дом его детства.
Правый бок дома был совсем черным, опаленным огнем. Окна, заколоченные досками крест-накрест, почему-то навевали на Игната тревожное и мрачное чувство.
Внедорожник подкатил к заваленному плетню и остановился.
– Приехали, парень, – прокомментировал Касьян и достал из-за пазухи кисет с махоркой. – Да не бойся, не трогал его никто. Все время заколоченным простоял.
– Спасибо, дядя Касьян, – поблагодарил Игнат и принялся вылезать из кабины.
Чемодан казался неподъемным и пригибал к земле, хотя почти все припасы были съедены в дороге, а дополнительная пара шерстяных брюк надета еще до прибытия на станцию. Игнат остановился, переводя дух. И вздрогнул, когда на плечо легла твердая рука.
– Хочешь, провожу? – Касьян тоже выбрался из кабины и теперь стоял рядом. – Вдвоем не так страшно.
Игнат молча кивнул. Ответить что-либо он не мог: рот склеило липкой слюной, а глаза щипало от пронизывающего ветра. Под ногами захрустел нетронутый снег, и Игнату показалось, что не он шагнул к дому, а изба прыгнула навстречу, перегородила путь. Черная дверь на заржавленных петлях напоминала плотно сомкнутые челюсти людоеда, готовые вот-вот раскрыться и проглотить двух нежданных гостей.
– Тяжело возвращаться в прошлое, – сказал Касьян, и его голос прозвучал глухо, будто со дна деревянного бочонка. – Особенно когда прошлое столь неприглядно.
– Ничего, – через силу выдавил Игнат. – Бабушка Стеша говорила, что рано или поздно приходится выходить на бой со своими бесами. И побеждать их.
Он взялся за ручку двери и потянул.
Сначала рассохшаяся дверь не хотела поддаваться. На помощь Игнату пришел дядя Касьян. Ржавые петли протяжно заскрипели, дверь застонала, словно мучающаяся ревматизмом старуха. На Игната дохнуло запахом сырости и пыли.
– Не бойся, – повторил Касьян, и юноше показалось, что он успокаивает самого себя. – Бабка Стеша добрая была. Даром что знахарка.
«Добрая, – подумал Игнат. – Она спасла деревню. Спасла всех, кроме…»
Рядом чиркнул колесиком зажигалки Касьян. Он успел свернуть самокрутку и теперь поджег ее, затянулся горьковатым дымом.
– Работы здесь, конечно, непочатый край. Да ты парень крепкий. Выправишь со временем.
Тусклый свет почти не пробивался сквозь заколоченные окна, и помещение освещал только огонек Касьяновой зажигалки. Игнат разглядел белую, будто выпавший зуб великана, печь, железную кровать с набросанными на ней истлевшими тряпками. В темном углу, на неумело сколоченной дощечке, стояли образа. И Игнат вспомнил, как своими руками выстругивал этот импровизированный киот. Всего за два месяца до пришествия нави.
Он снова сглотнул, вытер слезящиеся от махорочного дыма глаза. Страх, схвативший за горло возле самого порога, теперь отступил, и вместо него появилась щемящая грусть.
– Ты хоть дров набери, – сказал Касьян. – Какое-никакое тепло будет, да и свет.
– Наберу, – откликнулся парень. – Только сначала еще одно дело сделать надо.
– Какое такое дело?
Игнат еще ниже опустил голову и, проглотив первую обжигающую слезу, произнес:
– Я бы хотел попрощаться с бабушкой. Дядя Касьян, вы ведь знаете, где она похоронена?
Кладбище лежало в стороне от деревни.
Из-за темных сосен взирали кресты, такие же черные, безликие – совсем старые, но еще не истлевшие в труху. Изгородей не было, и Игнату приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступить на чью-нибудь осевшую могилу.
– Стой, – тем временем сказал Касьян. – Прошли, кажись.
Он развернулся и забрал левее, мимо обломанного можжевельника. Игнат двинулся следом, и узловатая ветка кустарника зацепилась за рукав парки.
«Игнаш-шш…» – выдохнул пробежавший по кронам ветер.
Парень вздрогнул, высвободился из цепкого захвата можжевельника и поспешил за Касьяном. Щемящее беспокойство, зародившееся еще на перроне, вернулось.
– Дядя Касьян, – Игнат окликнул впереди идущего мужчину, – а
Широкие плечи Касьяна вздрогнули.
– Здесь, – эхом отозвался он и резко остановился. – Пришли.
Игнат едва не влетел в пахнущий соляркой и прелой овчиной тулуп. Мужчина посторонился, пропуская парня вперед, но тот не смог сделать и шага. Навалилась тяжесть, колени подогнулись, и под локоть предупредительно нырнула ладонь Касьяна.
– Ну, ну! Ну что ты, парень? Держись-ка! Держись…
Игнат смотрел вперед. Туда, где из пелены зимнего дня выступил покосившийся деревянный крест. Имя. Дата.
В правый висок вошла раскаленная игла, и Игнат едва сдержался от болезненного стона. Горе обжигающими ручьями выплеснулось наружу, и, слизнув языком соленую влагу, Игнат понял, что плачет.
– Два года не дождалась… – прошептал он. – Что ж ты, баба Стеша? – Шмыгнул носом и закусил губу, поднял на дядьку Касьяна заплаканные глаза: – Подождете меня в машине? Попрощаться наедине хочу…
Касьян понимающе кивнул. Хотел что-то сказать, но передумал. Несильно, по-отечески хлопнул Игната по спине, будто понимая, что негоже постороннему видеть чужие слезы.
Уже и запах овчинного тулупа истаял в морозном воздухе, уже стихли тяжелые шаги, а Игнат все стоял у покосившегося креста и плакал беззвучно, горько. Поэтому он не видел, как над головой сгущались тучи, как в полях поднялась поземка, вздымая крученые снежные вьюны, как с сосновых лап посыпался иней. Ветер швырнул за воротник щедрую пригоршню снега, и только тогда парень ойкнул, принялся вытряхивать набившийся снег, а вытряхнув, выпрямился и огляделся.
Он находился на кладбище один-одинешенек. Кресты и темнеющие стволы деревьев обступили его, будто собирались взять в оцепление. Новый порыв ветра пронесся по лесу, как тяжкий вздох мертвеца, придавленного тяжестью смерзшейся земли.
Игнат отступил. Под ногу некстати подвернулась сухая ветка. Ее хруст прозвучал в замороженном кладбищенском воздухе, словно выстрел.
«Вдруг мы видимся в последний раз? – всплыли в голове слова. – Вдруг меня заберет навь? Заберет навь… заберет…»
Тонкий девичий голос эхом отдавался в ушах. Знакомый голос. Голос Званки.
Вот тогда, с новым глотком морозного воздуха, в легкие Игната ворвался страх.
Он круто повернулся на пятках и бросился прочь, не разбирая дороги. Ветер подталкивал в спину, швырялся хвоей и снегом. Ветки кустарников хлестали наотмашь. Еще один можжевеловый куст, внезапно выросший на пути, больно стегнул Игната по правой щеке. Парень отшатнулся, споткнулся об узловатые корни, потерял равновесие и с размаху хлопнулся наземь. Ватные штаны не дали разбить колени в кровь. Но вовсе не это сейчас заботило Игната.
Он лежал на могиле.
Руки упирались в покатый холмик. Наспех сколоченный крест перечеркивал небо грубыми косыми штрихами. А еще к кресту был приколочен керамический портрет. От времени глазурь потемнела и истерлась, сверху вниз фарфоровую заготовку пересекала трещина, но все же Игнат узнал лицо.
Круглые щеки. Курносый нос. Две тугие косы, спадающие на плечи.
Внизу по фарфору вилась надпись:
«Званка Добуш».
Появилось чувство, будто Игнат с головой ныряет в прорубь деревенского пруда. В животе стало холодно и пусто, мир закачался и поплыл, расходясь концентрическими кругами.
«Имя-то какое – Званка, – подумалось Игнату. – Она всегда на помощь приходила, только позови…»
Веселая, отзывчивая девочка… Не поэтому ли ее выбрала навь?
Мир подернулся сгустившейся мглой. Исчезли изломанные свечи сосен, и осевшие бугорки могил, и черные кресты. Ничего этого не видел Игнат.
А видел пламя…
…Сначала пришел низкий, протяжный гул, от которого мгновенно заложило уши. Игнату показалось, что пол в избе задрожал, словно деревянные мостки после прыжка в воду. Потом он понял: звук пришел с воздуха.
Утробный рев надвое расколол небо. Полыхнуло короткой вспышкой, как бывало во время грозы.
«Молния, – подумал Игнат. – Откуда ей взяться зимой?»
И сразу же вслед за молнией в небо ударил огненный столб.
– Сколько тебе повторять, неслух ты этакий?
Окрик прозвучал надрывно, но не грозно, скорее испуганно. Мальчик послушно отпрянул от окна. Мир расплывался оранжевыми пятнами, и в этом огненном мареве Игнат видел бабу Стешу, машущую ему рукой.
– Живее, Игнашка! Залезай же, лихо мое!
Он юркнул мимо бабки в пахнущую сушеными травами и землей утробу погреба. Внизу, возле дальнего угла, нахохлившимся совенком сидела Званка.
– И носа не смейте казать, пока не позову, слышите?! – прокричала бабка.
Она опустила крышку погреба, и Игната окутала непроглядная тьма. Он вздрогнул, когда что-то теплое коснулось его руки. Мыши?
Но это была всего лишь Званка. Ее встревоженный шепот раздался возле самого уха:
– Что это такое, Игнаш, а?
Он сжал ее мокрую ладошку, ответил уверенно и серьезно:
– Навь.
Они замолчали и некоторое время сидели, плотно прижавшись друг к дружке. Было тихо-тихо. Так тихо, что собственный пульс казался Игнату неправдоподобно громким, будто кто-то лупил в барабаны внутри головы.
Званка первой нарушила молчание:
– А может, и нету ничего?
– То есть как? – переспросил Игнат. – Нави нету?
– Ничего нету, – повторила Званка.
Она убрала руку. Привыкший к темноте Игнат видел, как ее силуэт выпрямился.
«А как же взрыв?» – хотел спросить он и не спросил.
Угловатый Званкин силуэт качнулся в сторону. Послышался грохот посуды, как если бы кто-то с размаху влетел в кухонный шкаф.
– Осторожно! – вскрикнул Игнат.
Званка что-то сердито прошипела. Снова послышался звук сдвигаемого стекла.
– Тьма – хоть глаз коли. Что тут у вас за банки? Варенье?
– Варенье, – убитым голосом подтвердил Игнат. – Разбила?
– Не…
Силуэт качнулся обратно. Шаги стали осторожными, выверенными.
– Ты как хочешь, а я пошла наверх, – подала голос Званка, и под ее ногой скрипнула ступенька.
Игнат подался вперед и ухватился рукой за край деревянной лестницы:
– Баба Стеша велела сидеть тут!
– Сиди, сиди, – отозвалась Званка. Ступеньки продолжали поскрипывать в такт ее осторожным шагам.
– А как же навь? – страшное слово упало во тьму, как камень в разинутый зев колодца.
– Вот и посмотрим, какая такая навь.
Голос Званки звучал теперь от низкого подвального потолка. Кажется, она достигла верхней ступени. Протяжно заскрипели несмазанные петли – это Званка пыталась приподнять тяжелую крышку погреба.
– Да помоги же, дуралей! – зашипела она на мальчика.
Игнат не обиделся на дуралея. Бесшабашная храбрость подруги восхищала его. Кроме того, его губы помнили прикосновение к влажным губам Званки, и при одном воспоминании об этом сердце обволакивала приятная истома. Осторожно переступая со ступеньки на ступеньку, Игнат добрался до верха. Вдвоем они принялись толкать деревянную крышку, и старые петли поддались. В глаза тотчас брызнул свет – всего лишь сумрак затененной комнаты, но после кромешной темноты подвала и он показался нестерпимо ярким.
«А если баба Стеша рядом? – запоздало подумал Игнат. – Велела ведь сидеть и не высовываться. Увидит – такого ремня всыплет…»
Он не успел дофантазировать положенные ему наказания, как бревенчатые стены избы заходили ходуном. Снаружи слышался нарастающий рев и треск, от окна полыхнуло, и сквозь рамы начал просачиваться тошнотворный запах гари.
Проворная Званка первой метнулась к окну. Выглянула в самый краешек стекла, но сейчас же отпрянула.
– Ох! – сказала она и повторила: – Ох…
Игнат следом залез на скамейку и тоже глянул.
Первым, что бросилась в глаза, было пламя.
Оно полыхало вполнеба, окрашивая деревенские крыши пурпурным глянцем. Игнату казалось, что даже от стекла исходит жар плавильной печи, таким близким и ощутимым был разбушевавшийся огонь. Над алым полотнищем стлался дым – густой и жирный, как кисель. И Игнат услышал, как где-то далеко, за этой ревущей огненной стихией, мучительно и страшно замычали коровы.
У плетня, кажущегося угольно-черным, словно собранным из обгоревших веток, спиной к избе стояла бабка Стеша. Ее жидкие волосы, всегда аккуратно собранные в пучок, беспорядочно развевались по ветру. Ветер трепал и подол цветастой юбки, измазанной чем-то маслянистым. А прямо перед бабкой стояли они…
Внутренности Игната скрутило в тугой узел. Какое-то саднящее чувство – предчувствие беды – заскреблось кошачьими коготками.
«Беги, – шептало оно. – Прячься…»
Но Игнат не побежал, а только стиснул мокрыми пальцами край подоконника и продолжал смотреть. Он никогда раньше не видел их, только слышал сказки да обрывки баек от других, видевших. Но сразу понял, кто стоит по ту сторону плетня.
Навьи.
Их было четверо. Один впереди, трое чуть поодаль. Не люди, только тени. Угловатые, вымазанные пеплом и сажей, грязно-серые, будто сказочные жуки-мертвеглавцы. Их неподвижность была искусственной, неживой.
«Пугала, – подумал Игнат. – Сбежавшие огородные пугала с соседского участка».
Бабка Стеша вздымала сухие старческие руки, и они напряженно подрагивали. Ветер вздымал подол юбки, оголяя ноги в аккуратно заштопанных чулках. Тени молчали, и бушующая стихия разворачивала за их спинами огненные крылья.
– Игнаш!
За рукав настойчиво дернули.
Игнат моргнул, опустил взгляд. Лицо Званки было испуганным, глаза широко распахнуты.
– Игнаш, не смотри! Сам же говорил, если долго на них глядеть, то увидят и заберут…
Мальчик отпрянул от окна.
– Стало быть, веришь теперь?
Званка закивала. Голубая заколка-бабочка съехала с челки, и девочка вернула ее на место побелевшими пальцами.
– Верю, верю. Да и как не верить? Черные совсем, неживые…
– О чем с ними баба Стеша говорит?
– Не знаю. – Званка покачала головой. – Но бабка твоя ведунья. Что-то да придумает…
Они помолчали, вслушиваясь в треск и рев пламени снаружи.
– Может, вернемся в подпол? – шепотом предложил Игнат.
На этот раз Званка не стала спорить. Кивнула, принялась слезать с лавки. В это же время за окном полыхнуло новым заревом. Изба задрожала, будто сказочный богатырь ударил по ней многопудовой палицей. В животе разом похолодело. Игнат не удержался и глянул в окно. Вслед за ним глянула и Званка.
У плетня не было больше ни бабки, ни темных, вросших в землю существ. Зато теперь горел другой край деревни. Веретенообразный жгут из пламени и дыма вырастал совсем близко от Игнатовой избы. И Званка закричала – высоко, громко:
– Мамка! Папка!
Потому что горел ее собственный дом.
Она скатилась с лавки кубарем, метнулась в сени.
– Не ходи! – крикнул Игнат вслед. – Там же…
«…навьи».
Ворвавшийся ветер проглотил окончание фразы и принес с собой запахи гари и дыма. И еще чего-то приторно-сладкого, неуловимо знакомого, как могло пахнуть из банки со старым, засахарившимся вареньем.
«Откуда бы взяться этакой сладости?» – подумал Игнат.
И понял: это Званка распахнула дверь…
Игнат не знал толком, как добрался до дома. Все, что он помнил, – это как очнулся на могиле Званки Добуш. Мертвящий холод продирал до костей, а перед глазами еще полыхало багряное зарево. Игнату казалось, что оранжевые язычки пламени занялись и по краям фарфоровой фотографии. Глазурь тотчас треснула, и юное, немного печальное лицо девочки раскололось.
Игнат моргнул несколько раз, пытаясь отогнать морок. Но огонь разгорался все жарче, все быстрее разбегались ломкие морщины трещин. Лицо Званки перекосило, нижняя его часть начала оползать, как подтаявший воск. Губы искривились, разошлись, приоткрыв зияющую рану рта, словно она хотела сказать что-то, докричаться до Игната с темной стороны, куда ее утащила навь.
Вот тогда Игнат и побежал прочь.
Он не оглядывался, чтобы не увидеть, как Званкино лицо кривится и дергается от смертной муки. И зажимал ладонями уши, чтоб не слышать хрипящий, разрывающий барабанные перепонки вой.
Только оказавшись дома и закрыв за собой дверь, Игнат вспомнил клочки тех нескольких минут жизни.
Назад его довез дядька Касьян, смиренно поджидавший парня возле кладбища и немало удивленный Игнатовой прыти. Он же поделился с парнем дровами и оставил обживать избу. Дальнейшие события как-то сами собой смялись в бесформенный бумажный ком. Может, от излишнего потрясения, а может, от едкого дыма, наполнившего избу при долгом розжиге печи, но в ту ночь Игнат не мог заснуть. Он крутился на старой бабкиной постели, чувствуя разрастающийся жар в груди. Дышать было трудно, сознание туманилось и плыло, но не давало провалиться в спасительный сон. Промучившись на постели до утра, Игнат, разбитый и обессилевший, поплелся к соседскому дому.
Дверь ему открыла полная немолодая женщина и ахнула, всплеснула руками.
– Господи святый! Да неужто это Игнат Лесень вернулся? Да как вырос! Натуральный жених! Что ж ты на пороге стоишь? Входи, входи…
Она отступила от двери, пропуская паренька в дом. Игнат, однако, не спешил входить и стоял на пороге, низко опустив голову.
– Мне бы молока немного, теть Рада?
Вместе со словами из его рта вышли свистящие хрипы. Дородная Рада закивала согласно, засуетилась.
– Конечно, сыночек. Нешто молока пожалею? Мы ведь с твоей бабкой Стешкой век вековали, тебя еще вот таким помню, – она выставила пухлый мизинец. – Ах ты ж, святый боже! Да ты входи!
– Спасибо, тетя Рада, я тут подожду. Нездоровится мне…
Игнат привалился плечом к двери и прикрыл глаза. Реальность расползалась клочьями тумана – неживого, белесого, что наползает под утро на деревенское кладбище. И парень не сразу почувствовал, как на лоб легли мясистые и потные ладони.
– Да ты горишь весь! – ахнула тетка Рада. – Жаром так и пышешь!
– Простыл на ветру, поди, – едва слышно прошептал Игнат.
А потом не стало ничего. Мрак, идущий по следу от самого приюта, настиг его и лег на плечи тяжелой медвежьей шубой. Кажется, его довели до дома. Кажется, уложили в кровать и что-то насильно вливали в изъеденное палящим зноем горло. Прошедшие события переплелись в сознании Игната. И он уже не мог сказать, где заканчивается сон и начинается явь.
Вот тогда к нему и пришла мертвая Званка.
Сначала в дверь легонько заскреблись. Будто загулявшая кошка просилась обратно, в тепло и негу хозяйского дома. Игнат хотел открыть глаза, но не мог, слабость намертво пригвоздила его к постели. Но в горячечном бреду чудилось, что рядом раздаются мягкие, шаркающие шаги бабки Стеши. Как обычно, она с кряхтением пройдет в сени, неспешно отодвинет проржавевшую щеколду и скажет ласково:
– Ну, иди, иди домой, Муся. Иди, вот я тебе молочка налью…
И губы Игната шевельнулись, эхом повторяя за бабкой:
– Иди домой, Муся…
Но вместо слов вырвались только надсадные хрипы. В горле было горячо и сухо, легкие превращались в раскаленную от зноя пустыню. Тогда шаги возобновились снова.
Так мог идти очень старый или очень больной человек – шаркая и подволакивая ноги. Старый дощатый пол отзывался на каждый шаг легким поскрипыванием.
«Вот я тебе молочка налью…»
Игнату представилось, как в глиняную миску льется парное молоко. Легкий, журчащий звук. И запах свежести, скошенного луга, сырой земли…
Игнат вздохнул, закашлялся. Запах земли стал отчетливее, к нему почему-то примешивался другой – удушающий, гнилой запах разложения. Разве так пахнет молоко?
Он сделал над собой усилие и открыл глаза.
Комната была наполнена туманом. Стены качались и таяли, будто сотканные из паутинных нитей. И все предметы вокруг – облупившаяся печь, платяной шкаф и стол – дрожали и расплывались во мгле. Но тем отчетливее из этого колышущегося марева выступала надломленная фигура Званки.
Игнат сразу узнал ее и понял, что она всегда ждала его. Она всегда была здесь – молчаливая, неподвижная, как те неподвижные тени у плетня. Мертвая. Кукла, которой позабавились навьи, сломали и выбросили за ненадобностью.
Только теперь кто-то завел эту куклу снова.
Званка была облачена в белый погребальный наряд – длинную, до пола льняную рубаху. Ткань, уже подернутая тлением, по краям темнела и рассыпалась. Косы – эти солнечные, пышные косы Званки – лежали на худых плечах, будто мертвые змеи. В них были вплетены бутоны искусственных роз.
Званка шагнула. Ее острые ключицы, выступающие в широкий вырез рубахи, заходили ходуном. До Игната долетел еле слышимый звук ломающегося хвороста.
Покойница шагнула еще. Шаг получился скользящим, неровным. Тело мотнуло в сторону, и Игнат с ужасом увидел, как верхняя часть Званки сместилась вперед с протяжным мокрым хрустом. По ткани погребальной рубахи начали расплываться темные пятна.
«Я сплю, – подумал Игнат. – Сплю и вижу плохой сон».
Он хотел открыть рот, позвать кого-то на помощь, но язык прилип к высохшему нёбу. Мертвая девушка стояла в ногах. Провисшая рубаха лежала на ее груди изломанными складками. Вывернутые из суставов руки свисали, будто усохшие ветки. Потом лицо покойницы стало кривиться и мелко подергиваться. Губы приоткрылись, между ними прорезалась косая щель.
– М-м… – протяжно застонала мертвячка.
На Игната дохнуло смрадом болотной тины и прелой земли. От страха показалось, что он сам омертвел, а душа отделилась и теперь едва крепится к телу на каких-то невидимых тончайших нитях.
– М-м… – снова выдохнула Званка. Черная щель рта округлилась. С посиневших губ выплеснулась густая и темная жижа.
– М-м… м-мер… тва…
Ее рот был забит землей и грязью. Слова давались с трудом, но Игнат уже понял, что хотела сказать ему Званка.
«Мертвая» – вот что силилась произнести она.
От мучительных усилий губы покойницы исказились, и рот стал похож на округлую дыру колодца.
– В… в-во… – с новым выдохом на покрывало упало что-то извивающееся, белое.
«Черви», – понял Игнат, и желудок спазматически сжался.
Тем временем Званка мелко задрожала, послышались сухие щелчки крошащихся костей. Верхняя сломанная часть стала крениться, соскальзывать с гниющего остова, как соскальзывает подтаявший снежный шар с фигуры снеговика. Вот тогда Игнат нашел в себе силы и закричал.
Он кричал долго, надрывно, срывая и без того сорванное болезнью горло. Кричал на одной ноте и извивался на постели, чувствуя прикосновение окостенелых рук.
– Ну, тихо, тихо, тихо! – голос был мужским, басовитым, знакомым.
– На вот, Игнасик. Выпей, сынок, – другой голос прозвучал ближе, реальнее.
Игнат заморгал, мокрой ладонью вытер лицо раз, другой. Комната выступила из липкого тумана, приобрела очертания. И не было больше шатающейся фигуры мертвой Званки, а были только встревоженные лица дяди Касьяна и соседки Рады. И еще одно – незнакомое лицо молодой женщины. Она ловко выдернула из-под руки Игната градусник, проверила температуру.
– Гораздо лучше. Отменяй вызов, дядь Касьян!
– Вот и хорошо, – загудел Касьян, поднимаясь. – Дороги-то все замело, теперь не то что на моей развалюхе, на черте не доедешь!
Его грузная медвежья фигура, пошатываясь, двинулась к выходу. В губы Игнату снова ткнулся край глиняной кружки.
– Выпей, сынок, чай с липой при воспалении хорошо, – приговаривала Рада. – Вот и доктор подтвердит.
– Подтверждаю, – с улыбкой произнесла девушка.
Теперь Игнат видел, что она не намного старше его. Девушка улыбалась, но серые глаза оставались сосредоточенными, серьезными. Взглядом она словно ощупывала Игната, проверяя – действительно ли опасность миновала?
Игнат послушно отхлебнул ароматного напитка, закашлялся.
– А что со мной было-то? – прохрипел он.
– Воспаление подхватил, – ответила девушка. – Если бы сегодня не оправился, повезли бы в город, в больницу.
– Скажи спасибо нашей Марьяне, – закивала тетя Рада, а ее двойной подбородок заколыхался. – Вот уж Господь лекаря послал, дай ей Бог здоровья!
Она перекрестилась сама, перекрестила девушку, потом Игната и вздохнула. Парень отвел взгляд: колыхание дородного тела тетки Рады вызвали в памяти трясущуюся, осыпающуюся фигуру мертвячки.
– Да и соседям спасибо надо сказать, – отозвалась Марьяна. – Хорошие тут люди, добрые. Тетя Рада все ночи с тобой сидела. Компрессы да уколы ставить помогала.
– Спасибо вам, – послушно прошептал Игнат. – И долго ли я в беспамятстве провел?
– Две ночи считай, – ответила Рада. – Бредил, горемыка. Говорил что-то во сне.
Она протянула руку и погладила паренька по спутанным кудрям. От ее прикосновения внутри Игната все сжалось, похолодело. Показалось, что в комнате снова пахнуло сыростью погреба. Но очертания предметов больше не расплывались в тумане, и покойница не подошла к его постели, чтобы шепнуть то, ради чего восстала из могилы.
– А… что я говорил, теть Рада? – спросил Игнат, и голос его оборвался.
Та пожала плечами, ответила беспечно:
– Нехорошее что-то. Да что хорошего в болезни-то придет? Позади это теперь.
– А все же, что именно? – Игнат поднял пытливые глаза, и ответ заставил его внутренне содрогнуться:
– Что-то про воду. Ты повторял: «Мертвая вода».
Игнат шел на поправку удивительно быстро: спасибо от природы крепкому организму и своевременной помощи фельдшера Марьяны Одинец. Парень безропотно принимал назначенные ему лекарства, делал компрессы и нахваливал бульоны тетки Рады, которые та исправно поставляла «бедному сиротке».
Несколько ночей после явления мертвой Званки Игнат спал плохо: вскакивал на любые шорохи, будь то шелест шин по скрипучему снегу, или треск угля в печи, или мышиная возня под полом, и прислушивался, тревожно вглядывался в темноту. Пробовал спать при свечах, но вскоре отказался и от этой затеи: любая тень в колеблющемся свете вырастала до потолка, шевелилась, вызывая в памяти то надломанную фигуру мертвячки, то неподвижные тени у плетня из далекого прошлого. Но вскоре призраки перестали беспокоить Игната, и он принялся потихоньку приводить в порядок дом.
– А парень ты рукастый, – одобрительно гудел Касьян, помогая налаживать электрическую проводку, пока Игнат ловко выпиливал стропила для крыши. – Где таким премудростям выучился? Неужто в приюте?
– В приюте, – соглашался Игнат. – Нас всех кого плотницкому, кого сапожному, кого токарному ремеслу обучали.
– Ну, молодец! Я всегда говорил твоей бабке, что толк из тебя выйдет! Зря только дурачком называли.
– Воспитательница Пелагея меня тоже дуралеем звала, – добродушно улыбался Игнат. – Наивный, говорила, и в сказки веришь.
Следующие несколько недель ушли на то, чтобы законопатить щели и начерно перекрыть прохудившуюся крышу. Вместе с деревенскими мужиками Игнат ездил в лес запасаться древесиной. Дело продвигалось медленно, но верно, и все меньше времени оставалось на невеселые раздумья, и постепенно парень сдружился со многими жителями деревни. Правда, Игнатовых ровесников в Солони осталось мало. Трофим и Севка уехали искать лучшей жизни в большом городе, Степка по пьяни утонул в Жуженьском бучиле, а тело так и не нашли. Поговаривали, болотники забрали, да зачем нужен болотникам этот нахальный верзила? Еще трое из знакомой Игнату компании переженились, и у двоих уже народились дети. Но говорить с ними Игнату было не о чем, а потому он предпочитал общество более взрослых мужиков, таких, как Касьян, или хромой, подстреленный на охоте Матвей, или солоньский долгожитель Ермолка, который после полуштофа умел выдавать такие затейливые истории, что слушатели за животы от смеха хватались, а бабы сплевывали через плечо с непременной присказкой: «Тьфу! Седина в бороду – бес в ребро». У него-то, этого смешливого деда, замшелого, как лесной пень, и разомлевшего после очередного возлияния, Игнат и спросил однажды, а слышал ли тот про мертвую воду.
– Про мертвую, говоришь? – Дед положил артритные руки на самодельную клюку, прищурился. – Слышал, а как же. Нешто тебе бабка Стеша не рассказывала?
– Может, и рассказывала, – осторожно ответил Игнат. – Да сколько лет прошло.
Он присел на покосившуюся лавчонку. От натопленной печи исходило тепло, от деда веяло овчиной и брагой, и эти запахи успокаивали Игната. Это был понятный и знакомый мир, где нет места встающим из гроба покойникам.
– Да зачем тебе мертвая вода, когда есть огненная? – Дед Ермолка встряхнул початую бутыль с мутной жидкостью. – На вот, испей!
– Не пью я, деда, – отнекивался Игнат. – Ты мне все ж про мертвую расскажи.
Дед снова приложился к горлышку, крякнул, занюхал рукавом. Старческие глаза наполнились слезами.
– Хороша бражка, – проговорил он. – Значит, про мертвую…
Дед подбросил в печь несколько чурочек, покряхтел, присаживаясь снова.
– Есть такое поверье, – размеренно заговорил Ермола, – что в конце зимы с востока прилетает вещая птица. Крылья у нее соколиные, лапы совиные, а голова человечья. И так быстро она летит, что вслед за ней несется черная буря. Видел буреломы, те, что к западу от Жуженьского бучила находятся?
Игнат кивнул. Туда в далеком детстве бегал он со Званкой за голубикой. Да только не доходил до бурелома – страшно было брести между высохшими остовами сосен, утопая по самую щиколотку в вязкой жиже. А впереди, насколько хватало глаз, простирались искореженные, изломанные, нагроможденные друг на друга деревья. Их сваленные в кучу стволы образовывали высокую стену, словно она была выстроена не природой, а руками человека. Словно оберегала людей от чего-то таинственного… но не уберегла от нави.
– Разве это не после войны осталось? – спросил Игнат.
– Может, и после войны, – согласился дед. – Я, когда пацаненком был, бегал туда в поисках штыков, солдатских касок да военной техники. Но не всегда находил.
– Так ведь все, что после войны осталось, чистильщики убрали да всю грязь вывезли, – заметил Игнат. В интернате по истории у него была крепкая четверка.
– Чистильщиков я и сам видел, – не стал спорить дед Ермола. Он снова прервался на полуслове, откупорил бутыль, сделал глоток. По комнате разлился стойкий сивушный аромат. – Видел, – продолжил Ермола. – Приходили в серых скафандрах, в шлемах. Все измеряли что-то да по лесам шастали, уже сколько лет наши Южноудельные земли в божеский вид приводили. Только не дошли они до бурелома. Даже до бучила не дошли.
– Как не дошли? – удивился Игнат. – А что же случилось?
– А кто их знает, – пожал плечами дед. – Может, приказ от командования получили. Может, решили, что нет тут никакой опасности. Только быстро они лагерь свернули да за один день убрались от здешних мест подальше.
Игнат удивленно покрутил головой. То, о чем рассказывал дед Ермола, шло вразрез с тем, о чем говорили на уроках истории в интернате.
Война, случившаяся больше века назад между Южноудельем и Объединенным Эгерским королевством, принесла с собой разруху и смерть. После ядерных бомбардировок на севере страны воцарилась зима, обрекая урожай на гибель, а все живое – на голод. Люди бежали на юг, отвоевывая территории, не зараженные радиацией, и заново отстраивая города. Потом наступило затишье. Эгерцы зализывали раны, южноудельцы вздохнули свободнее, и вскоре заново началось освоение севера, что принесло с собой надежду на возрождение и новую жизнь. По миру пошли специально обученные отряды чистильщиков, уничтожающие все, что могло угрожать человеку. Были проверены каждый кустик, каждый камешек по всей территории Южноудельных земель.
Так было написано в книжках.
– Не читал я книжек твоих, – отмахнулся дед. – Да и ты б поменьше голову всякой ерундой забивал. Слыхал ведь поговорку? Горе-то отсюда, – он постучал обломанным черным ногтем по выпуклому лбу, – от ума. Те, умные, тоже о себе много возомнили. А как с необъяснимым столкнулись – так сразу и дали деру. И не приходили больше на эти земли ни чистильщики, ни военные. Относительно спокойно жили…
Дед замолчал, но Игнат понял, что вертелось у него на языке: жили спокойно до явления нави.
– Так что же птица? – спросил Игнат.
– Да, птица, – дед закряхтел, удобнее устраиваясь на лавке. – Вот и получается, что пролетела она тут еще до нашего с тобой рождения. Пролетела – как языком лес подчистила. Остались одни голые сосны да бурелом по эту сторону. Говорят, и по другую такой же есть, а между ними будто дорога проложена – это место, где она правым крылом махнула. Да только я, сколько живу тут, никогда дальше бучила не ходил.
«И никто не ходил, – подумал Игнат. – Даже чистильщики назад повернули, вот что странно…»
А вслух спросил:
– Что ж это за дорога, деда?
– Да поговаривают, что не дорога это. А высохшее русло ручья. Ведь известно, где птица вещая, голова человечья, правым крылом по земле махнет – там живая вода потечет. А где махнет левым – там и потечет мертвая вода.
– Так если она здесь правым крылом махнула, то где ж тогда левым?
– А вот этого я тебе никогда не скажу, – ответил дед. – Потому что и сам не знаю. Птица эта хитрая, многие тайны ведает, которые знать людям не надобно. Может, не в наших землях это. А где-то дальше, к северо-западу. Может, даже в другой стране, за семью морями, на острове Буяне, на хрустальной горе. Прилетает туда птица на все лето и вьет гнездо, и по левое крыло от нее бьет мертвой воды ключ, а по правое – воды живой.
Снова воцарилось молчание. Игнат следил, как огонь пляшет в жерле печи, перекрашивая сосновые поленья в ровный угольно-черный цвет.
– Почему же русло пересохло? – первым нарушил молчание Игнат. – Если здесь вода живая текла, то она и должна была весь лес оживить, разве не так?
– Так, да не так, – ухмыльнулся в бороду дед Ермола. – Чтобы мертвый лес оживить, его сначала надо неживой водой сбрызнуть. От мертвой воды все раны срастаются, а все неупокоенные души покой находят. Тогда уже их оживлять можно. Только нет у нас мертвой воды, да и живой теперь нет. Забрали живую воду-то.
– Кто забрал? – почему-то шепотом переспросил Игнат.
– Да уж известно кто, – ответил Ермола и наклонился к парню, дохнул в его лицо свежей сивухой и чесноком. – Навь это была, понял? Вот оттого и окрепла она. Вот оттого и возвратилась сюда. И еще вернется…
– Ах ты ж, старый хрыч! Опять за свое!
Игнат подскочил на лавчонке. Взвился и дед Ермолка, пряча за спиной пузатую бутыль. Его жена, приземистая, крепкая бабка Агафья, налетела, как ворон на добычу.
– Опять пьянствуешь да парню голову морочишь? – В ее руках взмыл мокрый рушник и со звонким шлепком опустился на дедову лысину. – Вот я тебе покажу сейчас, как сивуху хлестать! – С каждым новым ударом дед приседал, не выпуская, однако ж, бутыль из рук, а бабка Агафья повторяла размеренно и яростно: – Вот тебе водица-огневица! Вот тебе сказочная птица! Вот тебе бес в ребро!
– Не надо, баб Агафья! Ну, хватит, а? – упросил Игнат, глядя на ужимки старого пьянчуги, хотя его так и разбирал смех. – Да мы просто разговаривали, чего уж там!
– Ты бы поменьше с хрычами старыми время проводил. – Бабка Агафья наконец отобрала у деда бутылку и встала в позу победителя, уперев в бока крепкие кулаки. – Что ты ко всем пьяницам льнешь? Когда такие молодухи по домам сидят и только ждут, пока их добрый молодец за околицу пригласит.
– У Кривцев старшая-то так похорошела! – масляным голосом отозвался дед Ермолка.
– Молчи! – Агафья снова замахнулась рушником.
Игнат разулыбался.
– Да какой же я добрый молодец? Дурачок я.
– Был дурачок, да весь вышел, – отрезала Агафья. – Хотя коли еще с пьяницами о ерунде речи вести будешь, то и совсем поглупеешь.
– Гонишь, баба Агафья?
– Гоню, – подтвердила бабка, сердито отбросила прилипшую на лоб прядь. – Я вон пирог испекла. В сенях остывает. Поди, возьми.
– Зачем же так? Расстарались для меня…
– Да не для тебя, дурень. Ты, поди, спасительницу свою так и не отблагодарил?
– Это кого же? – удивился Игнат. – Так я только намедни тете Раде плетень починил.
– Плете-ень, – передразнила бабка. – Все ж дурень ты, как есть дурень. А докторица-то? Марьяна Одинец? Ей ты что сделал?
– Ничего, – убитым голосом признался Игнат. Щеки налились румянцем.
«А ведь правда, – сконфуженно подумал он. – Только спасибо и сказал. Да что ей мое спасибо?»
– Вот красней теперь, красней, ирод, – беззлобно журила Агафья. – Стыдно, да?
Игнат только вздохнул тяжко.
– Вот я за тебя побеспокоилась, – примирительно сказала бабка. – Пирог возьми.
– Что ж… пойду я тогда, баба Агафья. Тебе за заботу спасибо.
– Иди-иди! Да смотри, не вырони по пути. Все вы, мужики, как дети малые.
Уже находясь в дверях, Игнат услышал тоненькое блеянье деда Ермолы:
– И заботливая же ты у меня, Агафьюшка…
– Молчи, окаянный! – прикрикнула бабка.
Последующий за этим звонкий шлепок заверил Игната, что ссора на этом не закончилась.
От пирога шел чудесный аромат яблок и корицы. Совсем как в детстве.
Бабка Стеша нечасто баловала Игната пирогами, лишь по большим праздникам вроде Рождества или Пасхи. Но если бралась за дело, то со всей серьезностью. Потому и пироги ее славились по всей Солони. Видать, перед смертью науку передала. К горлу подступил комок, и парень мотнул головой: негоже себя грустными воспоминаниями изводить.
Он немного потоптался на крыльце. Фонарик, раскачивающийся над дверью Марьяны Одинец, освещал двор мягким золотистым светом, и в наступивших сумерках казалось, что это зацепился за крюк отколовшийся кусочек луны.
Звонок не работал. Игнат несколько раз нажал черный западающий кругляш кнопки, но вместо резких переливов слышались только сухие щелчки. Вздохнул и постучался в крепкую, обитую дубовыми рейками дверь. Раз. Другой.
«Если после третьего раза не откроет, не буду надоедать», – загадал Игнат.
Но в сенях послышались шаги.
– Кто там?
Приглушенный голос казался настороженным, усталым, но не злым.
– Это Игнат Лесень, бабы Стеши внук! – отозвался парень, как привык представляться, и вспомнил: Одинец была чужачкой, а потому могла не знать его бабку.
Тем не менее замок повернулся на два щелчка, дверь раскрылась, выпустив из недр избы желтую полоску света. Марьяна была одета в махровый теплый халат. Тяжелая коса перекинута через плечо, на губах улыбка.
– Никак снова температура поднялась? – спросила она заботливо.
Игнат смущенно заулыбался, выставил пирог, будто предлагал подаяние.
– Вот. За заботу поблагодарить хочу.
Он глядел исподлобья, ожидая, что строгая лекарница отчитает за позднее появление или за неуместный подарок. Но Марьяна только лукаво ответила:
– Ну что ж, входи, Игнат, бабы Стеши внук.
И те же лукавые огоньки зажглись в серых и умных глазах. Игнат мотнул головой, чувствуя, как по плечам бисеринками рассыпаются мурашки.
– Да я что же… время-то позднее, – смущенно проговорил он.
– Входи, говорю, раз пришел! – Марьяна засмеялась, показав ровные белые зубы. – Что ж, мне с тобою тут до полуночи мерзнуть? Не лето на дворе!
– Не лето, – согласился Игнат.
Он неуклюже обогнул девушку и долго топтался в сенях, стряхивая снег с залатанных пим. Марьяна наблюдала за ним все с той же лукавой улыбкой, потом подступила решительно, взялась за расписанный под хохлому поднос.
– Давай-ка сюда пирог, быстрее будет!
Игнат послушно передал подношение и почувствовал прикосновение ее теплых рук к своим, задубевшим и грубым от мороза.
– Согрею-ка нам обоим чаю, – сказала Марьяна и удалилась в недра избы, пока гость с сопением стягивал обувь.
Игнат ожидал, что в доме врача ему тотчас ударят в нос запахи лекарств, как пахло в медицинском блоке интерната, или сушеных трав, как пахло в избе у бабки. Но здесь витали ароматы душистого чая и свежей сдобы. Наконец, избавившись от обуви и верхней одежды, Игнат прошел дальше, в гостиную, где на круглом столике была аккуратно расстелена кружевная салфетка. Там же стояли две чашки, плетеная корзинка с конфетами и уже знакомый Игнату поднос с яблочным пирогом.
Он скромно присел на краешек дивана, оглядывая аккуратную комнатку с минимумом мебели, но оттого еще более светлую и чистую. В углу тикали ходики, резной маятник, изображающий солнечный диск, мерно покачивался из стороны в сторону. На краю дивана лежала толстая книга, на обложке которой Игнат прочел название: «Клиническая фармакология». Рядом с нею лежали пяльцы, меж которыми была натянута канва с еще незаконченной работой. Не решаясь взять ее в руки, Игнат вытянул шею, разглядывая вышивку. И сердце рухнуло вниз.
Голубыми и черными нитками по белому была вышита сидящая на одиноком побеге птица с человеческой головой. Перья и волосы будто растрепал налетевший ветер. Глаза волшебной птицы были серьезны и черны.
«Вьет она гнездо за семью морями, на острове Буяне, на хрустальной горе, и по левое крыло бьет мертвой воды ключ, а по правое – воды живой…»
– Нравится?
Игнат вздрогнул, поднял встревоженные глаза. Марьяна успела переодеться в флисовый домашний костюм.
– Кто это? – спросил Игнат, снова переводя на вышивку завороженный взгляд.
– Репродукция с картины, – девушка поставила чайник на деревянную подставку. – Вышиваю на досуге. Нравится?
– Нравится, – честно ответил Игнат. – Искусница же вы, Марьяна.
Та усмехнулась.
– Да уж можешь мне не «выкать», не сильно старше тебя. Двадцать мне.
– И уже лекарница? – не поверил Игнат.
Он немного отодвинулся, словно боялся, что вышитая птица оживет и утянет его в темное небытие.
– Фельдшер я. Сюда по распределению направлена.
Марьяна разлила по кружкам золотистую заварку, выложила на блюдца по куску пирога.
– Сама-то я нездешняя, – пояснила она. – Из Новой Плиски. Слыхал?
– Не. – Игнат качнул головой, подхватил заваливающийся с блюдца кусочек. Край ложечки с хрустом проломил упругий глазированный бок пирога. – Да я и сам приехал недавно, – сказал он. – Бабушка Стеша меня на учебу в интернат направила. Говорила, науку получу да профессию. А здесь какое образование? – Он вздохнул и спросил: – И надолго ты к нам врачом-то?
– Вот уж не думаю, – усмехнулась девушка.
Она отхлебнула из кружки, смахнула упавшие на лоб темные волосы. Игнат поймал себя на мысли, что в открытую любуется ее красотой – не той глянцевой красотой, что видел в журналах, которые интернатские друзья прятали под матрасами. Красота Марьяны была другой – спокойной и чистой. Нарядить ее в сарафан – и будет вылитая лесная богиня-берегиня.
– Хочу набраться опыта как практик, – продолжила она, звонко тренькая серебряной ложечкой о край чашки. – А там, может, в большой город подамся. В Кобжен или Славен.
Игнат слегка нахмурился, почувствовав укол ревности ко всем большим городам, и понял, что никуда не хочет отпускать эту открытую и добрую лекарницу.
– Жить и у нас можно, – возразил он. – Нешто у нас хороших людей нет?
– Хорошие люди есть, да возможностей мало, – вздохнула Марьяна. – Но до лета, а то и до следующей осени мне все равно придется у вас пожить. Ты-то сам в большой город не думал перебраться?
Игнат не думал и врать девушке не хотел, а потому отрицательно мотнул взъерошенной гривой.
– Тут моя родина, тут бабушка Стеша жила, тут и похоронена. Да и куда мне в город-то? Премудростям я не обучен.
– Так в городе не только ученые с докторами нужны, – хитро улыбнулась Марьяна. – Плотники тоже пригодятся. А я слышала, как вся деревня тебя хвалит. Только и разговоров: «Ах, наш Игнат!» да «Наш Игнат!»
– Ну уж…
Парень смутился и не заметил, как проглотил последний кусок пирога.
– Еще будешь? – тут же спросила Марьяна.
Игнат подумал, повздыхал и согласился.
– А все равно, – сказал он. – Где родился, там и пригодился.
– А родители твои где? – спросила девушка. – Сирота, поди, раз бабкой воспитывался?
– Сирота, – подтвердил Игнат. – Отца на зимовке волки порвали. А мать умерла, когда я совсем мальцом был. Так я их и не помню толком…
Он решил, что в следующий раз надо бы навестить и родительские могилы. Только похоронены они не тут, а на старом кладбище, до которого еще несколько верст по бездорожью ехать, а зимой, верно, не проедешь вовсе. Сердце резануло больно, по живому, и Игнат отвернулся, чтобы девушка, не дай бог, не заметила его повлажневших глаз.
– Прости.
Руку накрыла теплая ладонь девушки. Ее пальцы были длинными и тонкими, а в голосе слышалось искреннее участие.
– Что уж, – со вздохом повторил Игнат и быстро обтер лицо рукавом. – А твои-то родные живы?
– Живы, слава те господи, – перекрестилась Марьяна. – В Новой Плиске остались. Мама у меня приемщицей товаров работает. Отец – токарь.
– Добрые профессии. Вышивке тебя матушка научила?
– Она. А хочешь, доделаю и тебе подарю? Вижу, глаз ты с птицы моей волшебной не сводишь.
Щеки Игната вспыхнули стыдливым румянцем.
– Ты мне и так жизнь подарила, – просто сказал он. – В долгу я у тебя.
– Какие громкие слова! – Марьяна откинула косу на спину. – Этак у меня в должниках вся деревня скоро ходить будет! Кому антибиотиков дам, кому вывих вправлю.
– Так и будет, – уверенно проговорил Игнат. – Хорошие доктора всюду нужны. А кто бы меня на ноги поставил, как не ты? И младшему Ковальчуку кто крапивницу вылечил? А когда Авдотья Милош на сук глазом накололась? А дядя Назар ногу подвернул? А?
– Ну, будет. Будет! – Марьяна смеялась и выставляла ладони, будто защищаясь от настойчивых слов Игната. – Захвалил ты меня! Убедил! Глядишь, и останусь…
Она подмигнула ему, и в серых глазах проскочила бесовская искорка. В груди у Игната потеплело, а улыбка сама собой стала расползаться по лицу.
– Оставайся! – пылко попросил он. – Ты не смотри, что глухомань. Дорога весной расчистится, до станции рукой подать. А знаешь, красота летом какая? Просторы какие? Карпов можно наловить, что вот этот стол!
– Так уж и стол! – притворно ахнула Марьяна. – Ну что ты будешь делать? Останусь.
Она засмеялась, и Игнат вместе с ней.
На душе заметно посветлело. И в следующие несколько дней Игната не беспокоили ни мысли об умершей Званке, ни вещая птица с ее живой и мертвой водой.
Однажды Игнат полез доставать крупу и с огорчением обнаружил, что в одном из мешочков прогрызена дыра. Но мышеловок в доме не было, и пришлось идти на поклон к соседям.
– Дам, отчего ж не дать? – живо откликнулась тетка Рада. – И ты сделай милость, Игнатушка. Крыша на бане прохудилась, не посмотришь ли? – ее голос стал просящим, ласковым. – Муженек мой там с самого утра торчит, да разве с тобой в плотницком умении сравнится?
– Посмотрю, – не стал отказывать парень. – Мне не в тягость.
– А мы уж отблагодарим! – обрадовалась Рада и во всю силу своих легких принялась звать мужа.
Игнат привык подходить к работе со всей ответственностью, поэтому задержался у соседей до обеда. Добрая Рада накормила его знаменитыми щами, приговаривая, какой Игнат тощий да как бы ему хорошую невесту найти.
– Ты бы к фельдшерице нашей присмотрелся, что ли, – под конец сказала она. – Такая девушка! И красавица, и умница!
– Вот потому, что умница да красавица, на меня-то и не поглядит, – вздохнул Игнат. – Да и не видно ее сейчас в Солони. Здесь ли?
– Здесь, у Боревичей младшенький скарлатину подхватил, так от него не отходит, – Рада одобрительно покачала головой. – Вишь, добрая какая? Не девка – сказка!
Игнат расплылся в улыбке, а потом смутился и снова полез на крышу.
«Добрая, – думал он. – Надо бы ей звонок починить. Попрошу помощи у дяди Касьяна, он в электричестве поболе меня разбирается».
На душе стало весело и тепло. Серые облака над головой истончились, посветлели. Игнату даже показалось, что сквозь их плотную завесу проглянуло плоское блюдце солнца. Близилась весна, и пусть еще злились холодные ветра, пусть снегопады заваливали дорогу, одно оставалось неизбежным – февраль медленно и неуклонно близился к концу. А значит, и страхи скоро останутся в прошлом.
Игнат так заработался, что от усердия с его носа скользнула прозрачная капля. Он сконфуженно утерся рукавом и огляделся испуганно – не заметил ли кто? Но на крыше Игнат был один – тетка Рада ушла в избу готовить ужин, ее муж Егор выстругивал во дворе стропила.
Как раз в это время в конце улицы показался внедорожник.
Он несся на предельной скорости, и рев двигателя сиреной взрезал воздух.
«Как будто черти за ним несутся», – сказала бы бабка Стеша.
Поравнявшись с забором, автомобиль резко затормозил. Из кабины, подхватив с сиденья ружье, выпрыгнул местный егерь, Мирон Севрук, и таким его никогда еще не видел Игнат. Егерская шапка заломлена на затылок, рукав фуфайки перечеркивали рваные прорехи, будто Мирон в спешке продирался сквозь кустарник.
– Ну, Егор! Дождались! – еще от забора закричал егерь, потрясая ружьем. И даже с крыши Игнат видел, как побелели костяшки его пальцев. Лицо у Мирона тоже было белым от напряжения, в голосе слышались визгливые нотки. Игнат на крыше замер, и предчувствие недоброго кольнуло под ребра.
– Что такое? – флегматично отозвался Егор, ухмыляясь в усы и не отрываясь от рубанка. – Черти за тобой гонятся, что ли?
– Черти как есть, – закивал Мирон. – Знак я увидел, Егор. Вот что.
– Это какой такой знак? – Егор наконец поднял голову, и ухмылка сползла с его лица.
– Тот самый знак, – с нажимом произнес егерь. Он понизил голос и нервно огляделся по сторонам, словно ожидая, что преследующие его черти сейчас выпрыгнут из-за забора.
– Обходил я капканы с утра, – вполголоса заговорил Мирон, – на опушке леса и увидел. На сосновом суку черный вепрь висит. Пузо разрезано, и потроха вывалены, к земле свисают.
Рука Игната разжалась, и гвозди посыпались в прореху, но их паденье заглушил толстый слой теплоизоляции.
– Балуется ребятня. В соседних Малых Топях недавно хулиганили, избы поджигали, потом в лесах куролесили, – отмахнулся Егор, но уверенности в его голосе не было.
А Игнат вспомнил, как рассказывал дед Ермола, будто в прошлом году Матвею, одному из солоньских охотников, вепрь бедро клыками исполосовал, даже в уездный госпиталь возить пришлось.
– Говорю тебе, не ребятня это!
Егерь взмахнул руками, и ружье описало в воздухе дугу. Егор инстинктивно отпрянул.
– Самое жуткое знаешь что? – продолжил Мирон. – От потрохов еще пар шел. Стало быть, совсем недавно его вздернули. Знали они, что я там пройду, понимаешь? Знали, и уж расстарались на славу!
Он тихо засмеялся. В этот момент Игнат окончательно разжал руки, и молоток выскользнул из ослабевших пальцев. Ударившись о балку, он с грохотом скатился по кровле. Сам Игнат подпрыгнул от неожиданности, а вместе с ним подпрыгнули и мужики.
– А там еще кто?! – заорал Мирон, вскидывая ружье. – Вылезай, мать-перемать! Не посмотрю, черт ты, или леший, или дьявол сам!
Щелкнули взведенные курки.
– Не стреляй, дядя Мирон!
– Не стреляй!
Игнат и дядя Егор крикнули одновременно. А Егор еще и добавил:
– Совсем со страха рассудка лишился? Это ж Игнашка Лесень мне крышу латает! – И прокричал уже Игнату: – Слезай, хватит! Наработался!
Игнат не стал спорить и послушно полез вниз.
«Знали они, что я там пройду», – без остановки крутилось в голове.
Знали – кто?
Игнат представил, как на зимнем ветру покачиваются туда-сюда красноватые ветки сосен. И вместе с ними покачивается на толстой двойной веревке грузная туша вепря. Морда оскалена, желтеют закрученные кверху клыки – грозное, но теперь совершенно бесполезное оружие, так и не уберегшее хозяина от смерти. Черная шерсть, должно быть, лоснится от крови, а вытащенные внутренности болтаются перекрученными канатами…
Игнат со свистом втянул воздух, помотал взъерошенными вихрами, отгоняя наваждение. Мужики терпеливо ждали его. Только егерь все не выпускал ружья и дышал шумно, будто пробежал весь путь от леса на своих двоих.
– Все слыхал, что ли? – осведомился он у Игната, едва тот подошел к мужчинам.
– Слыхал, – признался тот. – Кто же это сделал, дядя Мирон?
– Браконьеры, я думаю, – вместо егеря ответил Егор. – В последнее время тут их много ходит. Или беглый каторжанин. Я слышал намедни, что с Увильских рудников каторжник сбежал.
– И верно, – поддакнул Мирон. – Слыхал и я такое. Надо мужиков подымать. Устроим злодеям веселую жизнь, а?
Он засмеялся, но смех показался Игнату искусственным.
– Значит, я к Касьяну пойду, – продолжил егерь. – И еще к Ипату Рябому заскочу по дороге. А ты уж, Егорка, по своим соседям пройдись.
– Пройдусь, ты в этом не сомневайся.
– Может, и я чем сгожусь? – спросил Игнат. – Руки у меня крепкие, сила тоже имеется.
Мужики переглянулись.
– Дело-то серьезное уж больно, – строго сказал Егор. – Руки у тебя есть, да только молоко на губах едва обсохло. Останешься дома и даже носа не моги высовывать, понял?
– Понял, дядя Егор, – удрученно ответил Игнат.
– То-то. И еще, – вспомнил мужчина. – Бабам не моги проболтаться! Узнают – визг на всю округу будет. Понял?
– И это понял, – Игнат вздохнул.
– Ну, вот и иди с Богом, отдыхай. – Егор хлопнул его по плечу крепкой ладонью. – Крышу я уж сам доделаю. А инструменты тебе потом жена занесет.
Игнат кивнул и побрел домой. Уже отойдя на приличное расстояние, он услышал, как Мирон спросил у приятеля:
– Радке-то своей когда расскажешь?
– Опосля, – после некоторой паузы откликнулся Егор. – Неча раньше времени панику наводить.
В голову Игната снова скакнул образ свисающего с сосны зверя. Теперь морозец наверняка подернул его влажные потроха сероватым инеем, глаза остекленели. Скоро на запах свежатинки выйдут из леса волки…
«…Или кто похуже», – подумал Игнат. Браконьеры или беглые каторжане. Только зачем браконьерам тушу на суки нанизывать? Да и беглым каторжникам, затравленным собаками, не так просто с лесным вепрем разделаться.
«С лесным черным вепрем, – сказал про себя Игнат. – Вот что главное! Вепрь-то был черный…»
В эту ночь Игнат спал плохо.
В растревоженном мозгу проносились видения то черного вепря с вытащенными потрохами, то пролетающей над лесом гигантской птицы, и слева от нее вся земля покрывалась льдом, а справа – пламенем. Приходила во сне к Игнату и мертвая Званка, но не гниющим трупом, а бесплотной тенью. Повздыхала рядом с кроватью, погладила по волосам невесомой ладонью, да так и ушла, невидимая, в предрассветную синь. Только последний ее шаг, отозвавшийся скрипом половицы, и расслышал Игнат. Открыл заспанные веки, обвел взглядом комнату. И тут же взвился с постели, потому что рядом с его изголовьем сидела толстая мышь и тянула воздух подрагивающим влажным носом.
– Кыш, окаянная! – Игнат запустил в наглого грызуна подушкой.
Мышь метнулась в сторону серой молнией, исчезла в недрах избы. Но сон уже как рукой сняло. Ежась от холода, Игнат прошлепал босыми ногами к шкафам, проверил мышеловки. Пара из них сработала, но ни в одной не было даже кусочка мышиного хвоста.
– Ну, это уже ни в какие ворота! – развел руками Игнат.
Пришла пора готовиться к войне, возможно, долгой и кровопролитной. Он снова постучался к соседям и попросил у тетки Рады крысиной отравы. Та отраву принесла, но выглядела уж очень нервной и вздрагивала на каждый шум, доносившийся с улицы.
– Вы уж простите, что в такую рань, – сказал Игнат. – Но спасу от тварей нету.
– Ничего, ничего, бери, – замахала руками тетка Рада, словно хотела побыстрей избавиться от нежданного гостя. – Ты сразу в подвал сыпь, там их гнезда.
– Спасибо за…
«…науку», – хотел докончить Игнат, но дверь перед его носом захлопнулась так быстро, что Игнату пришлось только подивиться.
«Наверное, рассказал дядя Егор про вепря-то», – подумал он и тревожить соседей снова не осмелился.
В подвале было темно и тихо.
Занявшись обустройством бабкиной избы, Игнат так и не дошел до подпола, и, как оказалось, зря. Паутина висела густыми кружевами, и рыжие Игнатовы ботинки сразу стали грязно-серыми от пыли. Он даже чихнул раз, другой. Вытер нос рукавом.
«Надо было сюда в первую очередь сунуться, – сказал себе парень. – Немудрено, что мыши расплодились».
Пахло затхлостью и прелью. В полумраке Игнат разглядел покосившиеся стеллажи, на которых раньше стояли банки с засолками и вареньем. Несколько банок и теперь были там, но уже заплесневелые, пыльные. Внизу среди груды щепок валялись осколки – видимо, шустрые мыши все-таки умудрились столкнуть несколько банок вниз.
Игнат шагнул вперед, вынул из кармана кулек с отравой. Подержал в руке. Сунул обратно, вздохнул: не мешало бы поначалу прибраться, хотя уборка никак не входила в его планы. Сегодня ему перво-наперво хотелось узнать, удалось ли мужикам изловить браконьеров или беглых каторжан, потом он хотел пройтись мимо окон Марьяны Одинец и, если она окажется дома, набраться смелости и напроситься на чашку чая. Звать девушку к себе Игнат не решался.
– А теперь-то куда вести? – вслух сказал он, обводя подвал понурым взглядом.
Дел тут было непочатый край. Но разве Игнат когда-нибудь боялся черной работы? Он повернулся лицом к хлипкой лестнице. На щеку тотчас мягко легла невесомая лента паутины.
– Тьфу на тебя, проклятая!
Игнат ударил рукой наотмашь, принялся с ожесточением сдирать с лица липкую дрянь. Оторвав, с омерзением вытер ладонь о штаны несколько раз.
– Погоди мне! – пригрозил Игнат пауку, сжавшемуся в черный комок на лестничных перилах. – Недолго тебе тут хозяйничать!
Он сделал шаг к лестнице и под ногой что-то хрустнуло. Стекло?
Игнат осторожно сдвинул ногу, опасаясь, как бы не разрезать подошву. Но это не был осколок. Наклонившись, Игнат поднял с пола заколку – бабочку с голубыми стеклянными крылышками.
«Игнаш-шш…» – разнесся в воздухе призрачный вздох. Из дальнего угла пахнуло сыростью земной утробы. В углу завозились, заиграли паутинными накидками тени. Пальцы Игната сжали заколку, погнутая застежка впилась в кожу, но парень даже не почувствовал этого. Он смотрел на свою находку.
Одно из крылышек раскрошилось в стеклянную труху, металлический каркас погнулся. Но Игнат все равно узнал ее.
Заколка принадлежала Званке.
А затем светлое пятно подвального люка наверху поблекло. К запаху гнили примешался другой – резкий запах гари и приторной сладости…
…Открыв дверь, Званка застыла на пороге. И сначала Игнат не понял почему – от окна не видно, что происходило в сенях. Но он слышал, как воздух со свистом вырывается из Званкиного рта. Потом она начала отступать – медленно и размеренно, как заведенная кукла. Ее плечи опустились, спина сгорбилась, будто девочка хотела уменьшиться, стать незаметнее. Широко раскрытые глаза смотрели прямо перед собой.
Игнат проследил за ее взглядом и окаменел.
Через широко распахнутую дверь в избу проникал густой красноватый свет пожара. Тени от предметов вытянулись, почернели. По мере того как Званка пятилась назад, отступала и ее тень, пока не наплыла на дубовый стол и не расщепилась надвое. Теперь казалось, что фигура девочки разрублена пополам – нижняя часть находилась на досках пола, верхняя струилась по гладкой поверхности стола.
И следом за отступающей Званкиной тенью в комнату втекла еще одна – гуще и чернее прочих.
– И… гнат! – прошептала Званка.
Имя потонуло в мучительном вздохе. Девочка ткнулась спиной в край стола и остановилась – дальше отступать было некуда. Званка вздрогнула, поджала одну ногу, пытаясь отстраниться от надвигающейся следом чужой тени. Может, думала, что начнет сейчас же растворяться в этой неживой тьме и тогда спасения уже не будет. Но ничего не случилось. Лишь вслед за тенью дверной проем заслонила фигура.
Уже потом, спустя несколько часов, Игнат корил себя, что не подбежал к подруге, не схватил ее за руку, не потащил в бабкин погреб, на чердак, за печь, да куда угодно! Возможно, это могло если и не спасти, то хотя бы отсрочить неминуемое. Вместо этого Игнат остался сидеть неподвижно и только побелевшими от страха глазами смотрел на вошедшего.
Пугало с соседского огорода? Вошедший больше напоминал мертвяка.
Его ноги врастали в пол, будто корни деревьев. Будто он сам только что поднялся из могилы – неподвижный, безликий, не имеющий ничего общего с человеком.
Мертвый.
Да и каким еще может быть навий?
Силуэт вошедшего уже не казался таким грязно-серым, как возле плетня, и мальчик понял: чужак был с головы до ног покрыт не пеплом, а кровью. Зарево пожара подсвечивало его фигуру, и Игнат видел, как вспыхивают и гаснут за его спиной золотисто-оранжевые искры.
– Заме… чательно.
Слово прозвучало глухо, надломилось посредине, словно его с трудом вытолкнули из окостеневшей гортани. Казалось, существо давно разучилось говорить и теперь еле ворочало омертвелым языком. Игнат услышал, как испуганно захныкала Званка. Тогда фигура качнулась, начала крениться вперед. Где-то вверху, в туманной мгле, где должно было находиться лицо, сверкнул болотный огонек зрачка.
– Не надо, пан…
Новый голос заставил Игната вздрогнуть и еще сильнее вжаться спиной в бревенчатую стену. Но это была всего лишь бабка Стеша.
– Не надо, – повторила она. – Это только дети. Что вам до них?
Существо молчало. Белая, как льняное полотно, Званка все так же стояла у стола, но Игнат уже видел, как напряглись ее колени, и понял: Званка готовится бежать.
– Мальчик-то – мой внук, – продолжила говорить бабка, стараясь, чтобы ее голос звучал убедительно и ровно. – Да только прока с него не будет, пан. Дурачок он.
Фигура качнулась снова.
– Не… интересует, – раздался глухой голос, будто ветер дохнул в печную трубу. – Только… она…
Голова наклонилась вперед, со свистом вошел в мертвые легкие пропитанный гарью воздух – существо принюхивалось.
– Сла… адкая…
Вот тогда Званка закричала – так могла взвыть попавшая в западню лисица. Она оттолкнулась от стола, бросилась головой вперед. Ее гибкое тело вильнуло в сторону – Званка хотела обогнуть вставшую на пути фигуру. Но сейчас же этот неподвижный, вросший в землю силуэт с удивительной ловкостью скользнул навстречу. Игнат увидел, как выхлестнула вбок сухая рука, тускло и страшно блеснул металлический коготь. И Званка забилась, как попавший в силок зимородок.
– Нет, пожалуйста! Нет! – истошно кричала она. – Мама! Па…
Черная лапа легла на ее лицо, и крики превратились в неразборчивые всхлипы. Со своего места Игнат видел, какими обреченными и остекленевшими вдруг стали ее глаза – будучи живой, она уже принадлежала нави, иному миру, откуда нет возврата. Это поняла и бабка Стеша, которая ухватилась за навия и заговорила просяще:
– Может, пустите ее, пан? С нее все-таки прока не будет, мала еще. Нешто вы себе кого получше не выберете, пан? Пустите…
– Довольно, – в голосе существа все так же не было эмоций. Багряные отблески обтекали его силуэт, и казалось, что чудовище само создано из мрака и пламени. – Забираю ее… и договор заключен.
– Пан, да как же… – всплакнула бабка.
– Забираю ее, – жестко выдохнула тьма. – Или каждого…
Бабка Стеша замолчала и отошла. Игнат видел, как лапы существа начали закручиваться вокруг Званки. Она вдруг стала чернеть, заваливаться назад, пока не обмякла. Вязкая тьма соскользнула с ее лица, и мальчику показалось, что под тонкой кожей некогда румяных щек налились чернотой трещинки капилляров.
– И… г… наш… ш-ш… – в последний раз тихо вздохнула она.
От этого мучительного, просящего вздоха Игната подбросило с лавки.
– Званка! – закричал мальчик и кинулся к дверям. Он успел вытянуть руку, ухватился за соскальзывающую во тьму подругу, разлохмаченная коса скользнула по запястью. Но трещина, отделившая мир живых от мира мертвых, становилась все шире.
– Ты куда, дурень?! – закричала на него бабка Стеша. – В подпол, в подпол лезь! Лезь, дурак! Ну?
Игната поразило не то, что она назвала его дураком, а то, как прозвучал ее голос – испуганно, озлобленно, но и в то же время с такой смертельной усталостью, что Игнат послушно отпрянул.
Он не помнил, как снова вкатился в темный подвал, не помнил, куда подевалась потом бабка Стеша. Перед глазами маячил один-единственный образ – тонущая в черной реке Званка, ее широко раскрытые, помертвевшие глаза. Только теперь мальчик заметил, что до боли сжимает что-то в кулаке. Он ослабил хватку, поднес руку к глазам – на ладони лежала Званкина заколка.
Знакомый голос эхом отозвался внутри головы: «Игна-аш-шш…»
Его рука качнулась, и заколка скользнула вниз, в непроглядный мрак, где отныне было суждено лежать ее юной хозяйке…
Пока Игнат преодолевал дорогу от деревни до кладбища, облака над его головой потемнели, раздулись, будто перезревшие сливы. Казалось, острые шипы сосен вот-вот проткнут их тонкую кожуру, и тогда на землю прольется гниющий сок из снега и мрака.
Зима не собиралась оставлять измученную землю, как прошлое не собиралось оставлять измученную душу Игната. Званкина заколка обжигала руку, пальцы еще чувствовали прикосновение к ускользающей подруге, а в ушах стоял мертвый шепот. Игнат торопился и не замечал, как на улицу выгнала рыжих коров бабка Агафья, как дядька Касьян вошел в калитку Марьяны Одинец. Все сейчас казалось Игнату туманным, нереальным, несущественным. И причиной была Званка – мертвая Званка, которая кричала ему с той стороны небытия.
Дорогу на кладбище замело, отчего следы, оставленные Игнатом, напоминали открытые язвы. Угрюмые сосны равнодушно поглядывали на бредущего по бездорожью паренька с высоты своего величия, но не были заинтересованы в нем – они подсчитывали годовые кольца и грезили о теплых временах. Где-то неподалеку, на опушке, покачивалась заиндевевшая туша черного вепря – его вытащенные потроха подъели волки. Дальше простирались Жуженьские болота, покрытые толстым панцирем льда. А западнее высился запретный бурелом. Именно там, где поваленные бревна и сучья переплетались, образовывая крепостную стену, поднимались снежные смерчи, и по лесу разносился призрачный шорох, словно сама природа испуганно вздыхала.
Но ничего этого не знал и не видел Игнат. А видел только занесенный снегом холмик да покосившийся крест на нем.
– Вот я, Званка. Вот я, пришел… – Игнат опустился на колени прямо в снег, вынул из кармана плотно сжатый кулак. Рука его дрожала на весу от напряжения. – Вот, самое дорогое, что я мог дать тебе. И что могу тебе вернуть…
Пальцы разжались. Стеклянная бабочка выпала из руки, но не было больше в ней ни легкости, ни жизни – камнем повалилась она в снег. Мертвая вещь мертвой хозяйки.
– Помнишь? Дарил ее на твой день рождения. А теперь возвращаю на смерть твою…
Порыв ветра взъерошил волосы ледяной рукой. Трещина на керамическом фото стала шире, и от этого казалось, что девочка насмешливо ухмыляется.
– Ты прости меня. Прости меня, Званка, что не спас тебя тогда… Да и как я мог спасти? Тринадцатилетний парень-то… да от самой нави! Вот теперь ты с ними, а мне покоя не даешь…
Глаза щипало не то от ветра, не то от слез. Званка с фотографии продолжала ухмыляться, и на мгновение Игнат испугался, что глазурь снова пойдет извилистыми трещинами, лицо девочки перекосится, превратится в мертвую оскаленную маску, и Игнат опустил взгляд.
– Любил я тебя тогда, – торопливо проговорил он. – Все эти годы только о тебе думал, да и теперь не могу выкинуть из головы. Виноват я перед тобой… Так виноват!
Игнат шмыгнул носом, исподлобья глянул на фото. Званка продолжала улыбаться, скорбно и обреченно.
– Только прости ты меня! – выкрикнул Игнат. – Прости дурака, Званка! И отпусти… – Он сглотнул слюну, сам удивился своему порыву. Но все же продолжил: – Отпусти, Богом тебя прошу. Жизни мне нет с тобой, с думами о тебе. И не будет.
По вымороженному лесу пронесся вздох – глубокий, недовольный вздох потревоженного во сне исполина. С сосновых лап ветер стряхнул налипший снег, который накрыл Званкину заколку, словно белой рукавицей. Остался торчать только край изломанного крыла.
– Нет у меня живой воды, чтоб воскресить тебя. Нет у меня воды мертвой, чтоб успокоить, – прошептал Игнат. – Так что же мне делать теперь?
Ветер по-прежнему гудел в ветвях, тучи над соснами сгущались и темнели. Лес молчал. Молчала и Званка. Игнат посидел еще немного, но вскоре холод стал пробирать до костей. Тогда парень поднялся с колен, отряхнул налипший снег и нежно кончиками пальцев погладил Званку по щеке.
– Прощай.
Он дал последнее, что мог вернуть мертвой подруге, как будто принес жертву древней силе, которая навсегда забирает человека в вечную темноту и холод. Но его собственный час еще не настал, и за пределами кладбища разворачивала дорожные ленты жизнь со всеми ее надеждами, бедами и радостями…
Игнат выходил с опушки на проселочную дорогу, когда услышал крик. Высокий, отчаянный, он взлетел к низкому февральскому небу и вспугнул стаю ворон, которая с раздраженным карканьем понеслась над лесом.
Игнат остановился.
На миг ему почудилось, что мертвая Званка зовет его вернуться. Бестелесная, холодная, она налетела сзади, жадно обвила Игната руками-крыльями. Но это просто ветер подхлестнул его в спину да забрался под ворот.
Игнат вздохнул, плотнее нахлобучил сдернутую ветром шапку. И тут до него донеслось отдаленное испуганное мычание.
Коровы? И в лесу?
Игнат удивленно огляделся по сторонам. Сосны стояли плотными рядами, надвигающийся сумрак скрадывал последние краски земли. Тогда Игнат принялся осторожно, медленно прокладывать в снегу тропинку на северо-запад, откуда доносились и крики, и мычание коров. Идти было не слишком тяжело – здесь давно проложили охотничьи тропы, и пимы Игната лишь слегка утопали в снегу.
Игнат забирал вправо, а потому несколько отклонился от заданного самому себе курса. Ни коров, ни людей на пути он не встретил, но зато очень скоро наткнулся на свежие следы автомобильных шин.
«Наверное, егерь Мирон капканы проверяет», – подумал Игнат и совсем некстати вспомнил о найденной на опушке выпотрошенной туше.
«…Совсем недавно его вздернули. Знали, что я там пройду».
Игнат поежился, пугливо обернулся, высматривая, не качнется ли между стволами тело мертвого вепря. Но вместо этого снова услышал истошный женский вопль, раздавшийся совсем рядом, так что можно было разобрать слова:
– Помогите! Помогите! Кто-нибудь!
Крик завершился болезненным хрипом. Следом донеслась явственно различимая ругань.
Всего несколько мгновений Игнат стоял на месте как вкопанный. А потом кинулся вперед, не разбирая дороги, но руководствуясь только одним желанием – успеть.
Стволы сосен расступились, между ними тускло блеснул бок крытого брезентом грузовика. Сам грузовик просел в сугробе, а рядом нервно переругивались мужики. Игнат сразу узнал их.
– Говорил тебе, влево надо! Влево! – орал дядя Касьян, пригибаясь возле машины и заглядывая под днище.
– Брал бы сам, когда эта стерва меня за руку тяпнула! – огрызался Егор. – Говорил, надо было опоить.
– Опоенных они не шибко жалуют. Лучше скажи, как теперь, твою-то в душу, выгребать будем?
– Коров надо вывести, а тогда уж и выгребать!
– Ну, так и выводи! До темени провозиться хочешь?
Егор сплюнул в снег и принялся с раздраженным ворчанием отстегивать брезентовый верх. Под ним Игнат разглядел бело-рыжие коровьи морды. Снова послышалось испуганное мычание. Потом в кабине грузовика грохнуло, чьи-то башмаки с размаху ударили в боковое стекло, и следом послышался гневный окрик:
– Ах ты, лярва этакая! Тихо, кому говорю!
В окне появился чей-то трепещущий силуэт, до Игната донеслись приглушенные всхлипы. Вторя им, мучительно и долго промычала корова.
Не медля, Игнат бросился к грузовику, рванул дверную ручку. Замок поддался со второго раза, и дверь с грохотом откинулась на петлях. В образовавшемся проеме мелькнули ноги. Подошвы башмаков едва не ударили Игната по лицу, но он успел отклониться.
– Кого там еще нелегкая несет? – прорычал все тот же голос.
В бранящемся мужчине Игнат узнал егеря Мирона. Лицо у него было раскрасневшимся, потным от усилия. В крепком медвежьем захвате он держал брыкающуюся, связанную по рукам и ногам девушку.
– Да брось ты ее, помоги лучше! – от кузова донесся раздраженный голос Касьяна. – Куда она убежит-то, связанная, да еще по снегу.
– Да пусть бежит, – отозвался Егор. – Недолго бегать. Ну? Раз, два…
Грузовик покачнулся, видимо, мужики попытались вытолкнуть его из сугроба на проторенную колею. Девушка махнула головой, темная коса хлестнула Мирона по щеке. Тот зашипел злобно, скрутил извивающееся тело. Бросил на сиденье, словно куль картошки, и сам навалился следом.
– Ну, сейчас ты у меня…
– Дядя Мирон! – прокричал Игнат. – Да что ж вы делаете-то?
Девушка приподнялась за спиной Мирона, повернула к Игнату заплаканное лицо, и в груди у парня похолодело – он узнал Марьяну Одинец.
– Вы зачем это, а? – растерянно произнес Игнат.
Марьяна снова мотнула головой, и растрепанные пряди налипли на лоб. Из глаз брызнули слезы, она что-то промычала, но рот туго стягивал пестрый бабий платок.
– Ты-то откуда нарисовался на нашу голову? – просипел Мирон.
Марьяна попробовала пнуть его в бок, но егерь отодвинулся на край сиденья и ловко перехватил ее за стянутые толстой веревкой щиколотки.
– Ну, ну… будет!
Тогда Игнат вскочил на подножку, схватил егеря за фуфайку и дернул на себя.
– Отпусти ее сейчас же! – гневно прокричал он. – Что ты удумал-то, ирод?
Мирон не упал, вовремя вцепился за руль и ударился о край кабины боком.
– Кто там у вас еще? – снова крикнул Касьян из-за кузова.
– Я вам сейчас покажу, кто здесь! – Игнат занес кулак, но ударить не успел.
Мирон локтем саданул Игната в грудь, и тот не удержал равновесия, полетел из кабины в снег. Шапка откатилась в сторону, и ветер сразу же разворошил Игнатовы кудри, будто воронье гнездо.
– Куда полез, сопляк? – сверху прорычал Мирон. Марьяна всхлипнула, затем раздался звук оплеухи. – Да замолчи ты, дрянь!
Отплевываясь, Игнат поднялся из сугроба. В его внутреннем котле теперь вскипало настоящее варево чувств: гнев, непонимание, обида… Перед глазами маячила бьющаяся, как плотва в сетях, лекарница Марьяна.
– За что вы так с ней?
Игнат снова полез в кабину, но грубые руки развернули его за плечи, прижали спиной к кузову. Затылком Игнат стукнулся о борт, вдохнул нахлынувший на него запах перегара и пота.
– Тихо! Тихо ты, тихо! – Касьян снова ударил его спиной о борт грузовика. Плотная оленья парка смягчила удар, но все равно Игнат почувствовал, как от лопаток по всему позвоночнику рассыпались болевые искры.
– Откуда тебя черти принесли? Отвечай! – в прокуренном голосе Касьяна теперь не слышалось привычных добродушных ноток, а только раздражение и усталость.
– Я сам пришел! – Игнат попытался вырваться, но Касьян был куда сильнее и крепче. – Сам пришел! – повторил парень. – Крики услышал… За что вы лекарницу связали? Что она вам сделала?
– Дурак ты! – зашипел Касьян, еще сильнее придавив Игната к грузовику. – Как есть дурак! Твое ли это дело? Сидел бы в избе, мышей ловил. Тебе ли влезать?
Касьян стал оттаскивать Игната от кабины, откуда уже не доносилось никаких криков и ругани, а только лишь редкие шорохи, будто старательно укладывали на сиденье обмякшее тело.
– Что она вам сделала? – повторил Игнат.
Веки защипало, и он зажмурился, стараясь совладать с нахлынувшим страхом.
– Ничего не сделала, – ответил Касьян и добавил: – Откуп она, вот что.
– Да что толку дураку объяснять, – донесся из кабины усталый голос Мирона. – Пусти его, пусть идет на все четыре стороны. А в драку снова полезет – так мы ему быстро пыл остудим.
– Ты погоди там! – прикрикнул на него Касьян. – Игнашка парень толковый! Поймет!
Он потащил Игната в сторону, наклонился к самому уху.
– Ты вот что, парень, не дури-ка! – Касьян понизил голос и заговорил тихо, доверительно, как хорошему другу. – Знаю, что ты на Марьянку глаз положил. Да и вся деревня не против, нам-то что? Живите, коли хотите. Только не от нас все теперь зависит! И не от тебя тоже. Ну, посуди сам!
Касьян встряхнул Игната за плечи, и тот краем глаза увидел, как дядька Егор вывел из грузовика двух рыжих коров. Те мотали головами и неуверенно переступали копытами по снегу. Из кабины не доносилось ни звука.
– Мы же тут все как на ладони! Свои все, Игнаш! – продолжил Касьян. – Кого отдавать-то? Натка Кривец крестница моя. Божанка уже брюхатая. А у Маревых да Рябых девчушки вовсе малолетки… неужто их на растерзание?
Он кашлянул, отхаркался в снег. Игнат больше не делал попытки вырваться: страх ходил по коже колючими бурунами.
– А Марьянка нам чужачка, – губы Касьяна искривила извиняющаяся усмешка. – Уж кому, как не тебе, Игнатушка, нас понять. Бабка твоя хитра была, один раз беду от деревни отвела, а потом и нас научила. Да только думали мы, не придет этот час… – Он вздохнул, снова обдав Игната застарелым запахом сивухи, огляделся пугливо. – Вепрь-то, – зашептал он, – черный-то… Это знак их, чуешь? Так и было ими сказано: прежде, чем явятся за откупом, тушу черного вепря на опушке вывесят.
– Да кто они-то?! – закричал Игнат. Его склеенные, обветренные губы треснули, по краям выступила сукровица. В животе будто разом надулся ледяной пузырь.
– Навьи, – низким голосом ответил Касьян. – Кто же еще?
Пузырь в животе беззвучно лопнул. Игнат почувствовал, как его внутренности обдает ледяной волной. Снег, небо и стволы почерневших сосен мигом смазались в дрожащую пелену, и из нее четко проступил знакомый образ – большие девичьи глаза, курносый нос, спадающие на плечи косы. Она никогда не отпустит его. Не отпустит, пока он не оживит ее или не успокоит.
– Да что мне рассказывать. Сам видел небось. Помнишь Званку Добуш, горемычную страдалицу? – донесся до Игната хриплый голос Касьяна, и сам он тоже выступил из дрожащего ледяного тумана – чужой, незнакомый доселе, не тот, кто подвозил паренька до деревни, и не тот, кому Игнат латал крышу на бане. Этот новый Касьян – Касьян-оборотень – связал беспомощную лекарницу, только он знал о страшном договоре с навью. Но все еще притворяясь прежним, новый Касьян завел глаза к небу, осенил себя крестным знамением и прошептал: – Господи. Прости нас, грешных…
Но все это было теперь не важно. А была важна только Званка, тающая в безликой гибельной тьме. Только рев пламени, только спасительная пустота бабкиного подвала…
…Игнат не помнил, сколько времени он просидел в подполе, сотрясаясь в беззвучных рыданиях и прислушиваясь к звукам наверху. Но не было слышно ни криков, ни гудения огня. Тишина обложила мальчика плотными перьевыми подушками, а вскоре замерло и время. Когда Игнат уже начал верить, что весь мир замкнулся на четырех стенах погреба, люк вверху открылся и бабкин голос окликнул его:
– Тут ли, Игнатка?
Он не сразу ответил, провел несколько раз языком по высохшим губам и только потом произнес вполголоса:
– Тут…
– Вылазь скорее!
– А Званка?
– Вылазь немедля, я тебе говорю! – в голосе бабки Стеши появились грозящие нотки.
Игнат начал послушно карабкаться по скрипучей лесенке.
– Ах ты, горе-то мое… Поторопись!
Бабка Стеша схватила внука за руку, больно впилась скрюченными пальцами в плечо.
– Собирайся живей!
Едва дождавшись, когда мальчик окажется наверху, бабка начала натягивать на него вязаный свитер.
– Где Званка? – глухо спросил Игнат из плотно облепившего его шерстяного ворота. В рот тотчас полезли невесомые, колючие шерстинки. Мальчик кашлянул, поскорее выпростал голову и повторил: – Где Званка?
– Где, где, – передразнила бабка и кинула Игнату шапку. – На вот, надевай! Люди ждут!
– Кто ждет? Зачем?
Игнат пребывал в полной растерянности. Бабка Стеша всегда была рассудительной и строгой, но сейчас превратилась в суетливую перепуганную женщину. Прежде аккуратно повязанный платок сбился на затылок, а на подоле юбки Игнат разглядел прожженную дыру.
– Касьян ждет, на станцию поедем. Пожитки твои я собрала. После довезу, что надо.
Игнат послушно натянул шапку и обул пимы. Быстрым взглядом окинул комнату, но ничего не изменилось, кроме того, что вещи находились в жутком беспорядке, а возле порога стоял старенький залатанный чемодан.
– А Званка тоже с нами поедет? – спросил он.
– Да что ж это такое-то, а! – всплеснула руками бабка Стеша. – Все одно в голове! Никак не уймешься!
Она швырнула ему парку, и Игнат принялся просовывать руки в рукава, но почему-то никак не мог попасть – пальцы то и дело лезли в прореху на подкладке.
– Живей, живей! – подгоняла его бабка.
Игнату почудилось, что с улицы помимо затихающего гула огня доносится стрекот мотора. Он мельком глянул в окно, но не увидел ничего – с той стороны стекла клубилась дымная, непроглядная мгла.
– А что навь? Ушла ли?
– Ушла, ушла, – рассеянно отозвалась бабка Стеша. – И нам уходить надо.
Она накинула поверх платка шаль, подвязала поясом распахнутую телогрейку.
– Ну, готов, что ли?
Игнат был готов, но как же страшно было выходить за порог, в шевелящуюся тьму, куда совсем недавно утащили Званку.
– Куда же мы поедем, бабушка? – спросил он.
– Ты поедешь, Игнатушка, – бабка Стеша вздохнула и заботливо погладила его по макушке сухой ладонью. – Учиться тебя отдам. Что в деревне-то делать? Хоть в люди выбьешься.
– А как же ты? – Игнат ухватился за бабкин рукав, заглянул в глаза. Но та почему-то отвела взгляд, вздохнула снова:
– Мне куды, старая я. А тебе еще жить да жить.
– А… Званка? – произнес он почти шепотом.
Бабка Стеша вдруг обняла его, прижала к груди.
– Тут она будет, – донесся надтреснутый голос. – Что ей теперь… – Она отстранилась, взяла Игната за одну руку, в другую вложила чемодан: – Ну, пошли! – Подтолкнула к дверям.
На Игната снова повеяло гарью и дымом. В горле запершило, и он закашлялся, зажал рот рукавицей. Край деревни еще занимался пунцовыми сполохами, и мальчик видел, как в конце улицы пожарные разматывают перекрученную кишку шланга. Из приоткрытых оконных ставен настороженно выглядывали люди, проверяли – миновала ли опасность. Недалеко от избы стояла машина, а из кабины махал рукой сосед Касьян.
– Живей, живей! – завидев Игната, закричал он. – Поезд через полчаса!
Бабка Стеша ускорила шаг, потащила за собой растерянного внука. Под ногами скрипела черная, растрескавшаяся земля. Игнату почудилось, что возле плетня можно различить неглубокие вмятины – следы, оставленные навью.
– Ну-ка, запрыгивай! – Касьян подхватил мальчика под руки.
– Да я сам, не маленький, – пробормотал Игнат. Он залез в кабину, пристроил между ног чемодан. Сердце отсчитывало гулкие удары, а в голове творилась каша. И еще росло беспокойство за Званку.
«Тут она будет», – эти слова тревожили мальчика.
Баба Стеша с кряхтением влезла следом, потеснила внука.
– Ну, с Богом! – крякнул мужик, и мир за окном покачнулся, поплыл назад, за спину Игнату, и он протер рукавом заиндевевшее окно.
Машина выехала со двора на улицу, ее несколько раз тряхнуло на ухабах. Игнат разглядел сваленные в кучу ржавые детали, кузов грузовика, перекрученные тракторные цепи. Откуда-то доносились плаксивые голоса, но слов Игнат не разобрал. Оплавленная земля, несколько тлеющих изб да обломки техники – вот все, что осталось от присутствия нави.
«Я ведь даже не попрощался со Званкой», – подумал мальчик.
И тогда он увидел ее.
Тело лежало на обочине, и издалека его можно было принять за сверток тряпья. Но сердце сжалось от предчувствия беды, и мальчик узнал разметавшиеся по земле пшеничные косы, и запрокинутое к небу лицо, и пестрый свитер, теперь разодранный в нескольких местах и запачканный чем-то темным. Званка лежала головой к дороге, но Игнат все равно увидел, что ниже свитера на ней ничего нет, и острые, вывихнутые колени белели в наступивших сумерках, словно обглоданные кости.
Игнату захотелось кричать, умолять остановить машину. Он разлепил обветренные губы, но вместо слов из горла выходили какие-то хрипы. Глаза налились тяжестью, будто собрались вывалиться из глазниц. Похоже, что и время замедлилось. Проплывая мимо в вязком леденящем потоке безумия, Игнат разглядел заскорузлые черные пятна на затылке, вдавленную грудь, на которой провисали лохмотья свитера. Круглое лицо теперь казалось маленьким, сморщенным, почерневшим – навь выпила жизнь без остатка, оставила только пустую, изломанную оболочку.
Тогда с губ Игната наконец-то сорвался первый мучительный стон.
– Ах ты, ирод! Куда тебя понесло? – крикнула бабка Стеша.
– Да кто ж знал, что ее не убрали-то? – оправдывался Касьян. – Да тут быстрее, думал…
– Ну так гони! Гони!
Мотор взревел, машина набрала скорость, и Игната по инерции отбросило назад. Сведенные судорогой пальцы все еще цеплялись за сиденье, и мальчик не чувствовал ничего. Тьма сжималась вокруг него, и оставалось только кричать, и извиваться в крепко удерживающих его руках, и кричать снова…
…Он возвращался в реальность рывками. Кто-то грубо тряс его за плечи, щеки горели, словно от удара.
– Игнашка, да чего ты? Не дури, парень!
Его встряхнуло еще раз. Голова безвольно мотнулась, но сознание постепенно возвращалось к нему. Глаза сфокусировались на встревоженном, небритом лице дядьки Касьяна.
– Ты что это удумал в обмороки падать? – ухмыльнулся тот и хлопнул парня по щеке шершавой ладонью. – Чай, не баба.
Игнат захлебнулся слюной, прокашлялся. Во рту стоял неприятный привкус желчи.
– Долго ты еще возиться будешь? – послышался со стороны недовольный окрик Егора. – Одному мне машину не вытолкать!
– Иду уже, иду! – раздраженно ответил Касьян.
Он подцепил Игната за подбородок пропахшими табаком пальцами, заглянул в глаза.
– Как теперь? Лучше?
Игнат кивнул, громко шмыгнул носом.
– Да…
– Ну, вот и славно, – Касьян хлопнул парня по спине. – Пошли, поможешь.
– Не могу я, – слабым голосом ответил Игнат. – Неправильно это, дядь Касьян…
– Эх, молодежь! – вздохнул мужик, покрутил головой, сокрушаясь. – Да что ж правильного в этой жизни-то есть? Естественный отбор это, слыхал? За наших ведь родных печемся. За деток наших. А что значит одна жизнь против сотни? Подумай-ка.
– Нет, нет! – Игнат упрямо дернул подбородком. Мокрые пряди волос упали на глаза, побелевшие пальцы сжались в кулаки. – Так не должно быть… У нас ведь есть ружья! Правда! – он воспрянул духом, поднял на Касьяна загоревшиеся надеждой глаза. – У дяди Мирона точно есть ружье! А если всем селом? Всем миром? Позвать малотопинских мужиков. Да и других… а?
Касьян, направившийся было к грузовику, развернулся, приблизился к Игнату вплотную.
– Ты хоть понимаешь, что говоришь-то? – зло просипел он. – Дурак, как есть дурак! Сегодня мы с ружьями пару навий ухлопаем, а завтра их два десятка придет! Сотня придет! И не одну нашу Солонь с землей сровняют, а всю округу! Этого ты хочешь?
Игнат испуганно мотнул головой.
– Нет…
– Не-ет, – передразнил Касьян. – Так и не говори, о чем не знаешь! Может, их вообще убить нельзя. Ведь нелюди они! Сам видел, поди.
Игнат сглотнул. Вспомнились неживые тени у плетня. Резкий запах гари и приторной сладости.
– Да и то, – продолжил Касьян, – и от нави польза есть. Места здесь неспокойные, Игнатка. Рудники рядом, леса кругом дремучие. Были времена, беглые каторжане да браконьеры досаждали. А теперь ничего, жить можно. – Он вздохнул, поскреб заскорузлым пальцем переносицу. – Коровы летом на косогор без пастуха ходят, и ни одну волки не задрали. Понял? Это бабка твоя договор с навью заключила. Только срок теперь вышел.
– Что ж делать тогда? – прошептал Игнат и обернулся в сторону кабины, но оттуда по-прежнему не доносилось ни звука.
– Делаем, что можем, – грубовато отрезал Касьян. – Слава богу, не шибко мудреных вещей от нас требуют. Немного продуктов, мяса да молока. Топливо и списанная техника. Мало осталось нечисти тут, в Опольском уезде. Мало, а все-таки сила. Возьмут немного оттуда, немного отсюда. Им на пользу, а мы нешто с этого обеднеем?
– А Марьяна?
– А это ты уж сам рассуди, – усмехнулся Касьян. – Слышал небось, как черти до наших баб охочи. Не Марьяна, так Ульяна. Не в Солони, так где-нибудь еще. Что мы можем поделать, Игнатушка? Не давши слово – крепись, а давши – держись.
– Касьян, скоро ли? – снова послышался раздраженный голос Егора, а вслед за этим – отборная ругань.
– Иду! – огрызнулся Касьян, потрепал Игната по волосам. – Так-то, Игнатка. Пойдем, а то скоро и вечереть начнет.
Он двинулся к грузовику. Игнат послушно шагнул следом, будто провалился под лед. Будто земля разошлась под ногами, и теперь он летел вниз, в подсвеченное алым заревом пекло, куда рано или поздно попадали все грешные земные души.
– Ну-ка, взяли! – между тем скомандовал Касьян.
Вдвоем с Егором они уперлись плечами в бок грузовика, закряхтели от натуги. Тут же к ним присоединился и егерь.
– Как девчонка? – вскользь осведомился Касьян.
– Что с ней сделается, – Мирон ухмыльнулся недобро. – Обморочная лежит. Ничего, скоро оклемается.
Касьян кивнул коротко и снова навалился на машину.
– Раз, два…
Кузов начал крениться. Со скрипом и грохотом грузовик встал на колею, из-под колес взметнулись снежные вихри.
– Ну, слава те господи! – вздохнул кто-то из мужиков. – Авось управились…
И окончание фразы потонуло в зловещем гуле, сиреной расщепившем тишину леса.
Мужики окаменели. Игнат испуганно задрал голову кверху, и на миг ему показалось, будто где-то высоко, над макушками сосен, промелькнула длинная и темная тень. Но ветер сейчас же запорошил глаза снежной пылью. Игнат моргнул, и тень исчезла. Только ветер гулял в почерневших ветвях, да наливалось гниющим соком небесное нутро.
– Приехали, – произнес Егор сорванным голосом. – Не успели до бурелома-то… что ж делать?
– Теперь только сидеть да Богу молиться, – ответил Касьян и сквозь зубы сплюнул в сугроб. – Навь сама нас найдет.
– А все из-за тебя, дурака! У-у-у!
Игнат не сразу понял, что обращаются к нему. Прежде добродушное лицо Егора перекосило от злобы и страха.
– В сугроб мы еще и раньше легли, – заметил Мирон. – Парень в этом не виноват.
Егор сощурился.
– Не виноват, – просипел он. – Тогда Игнашка, может, и ритуал проведет?
– Ты чего говоришь-то? – прикрикнул на него Касьян.
– То и говорю! – оскалился Егор. – Он ведь бабки Стеши внук. Да и дурачок. Душа у него добрая, чистая. Навь его в первый раз не тронула, не тронет и теперь.
В груди Игната похолодело. Он отступил назад, огляделся растерянно, словно ожидая помощи. Но не было в лесу никого, кроме трех перепуганных мужиков у грузовика и обморочной Марьяны, лежащей сейчас в кабине. Марьяны, которая очень скоро последует за Званкой в вечную тьму и стужу небытия.
– Не дури, – устало произнес Касьян. – Лучше коров обратно пригони. Убегут.
– Куды им бечь, – хмуро отозвался Егор, но все же отправился за коровами. Те остановились у края колеи, время от времени мотая тяжелыми головами.
– Шел бы ты тоже, Игнаш, – беззлобно сказал Касьян и вздохнул. – Может правда помилуют. А мы-то уже души пропащие…
Он махнул рукой и замер, склонил голову набок, прислушиваясь. Заросшее темной щетиной лицо разом посерело и выцвело, будто старый рушник.
– Ты чего? – удивился Мирон.
Касьян медленно обвел его остекленевшим взглядом и приложил палец к губам.
– Ш-ш! – Его руки затряслись, как с похмелья. – Чуете? – бесцветным голосом произнес он. – Земля шевелится…
Сначала Игнат не почувствовал ничего и ничего не услышал. Раскатистый гул давно сошел на нет, и в лесу снова установилась тишина, изредка разрываемая коровьим мычанием да скрипом многолетних сосен. Потом плавно, едва заметно, качнулась земля. И хотя Игнат никогда не был на море, в этот момент подумал, что именно так качается палуба под ногами моряков. Из живота начала подниматься волна щемящего страха.
– Помоги, Господи, – выдохнул Касьян, размашисто осеняя себя крестным знамением.
Вслед за новым толчком земной утробы послышался треск ломающихся веток. Игнат задрал голову, ожидая увидеть выросшие до неба гигантские тени – силуэты древних и страшных богов, подминающих сосны, как сухие щепки. Но там, наверху, только клубились обрюзгшие снеговые тучи, только беспрерывно дул в охотничий рог ветер. И завороженный танцем сосновых вершин да еще предчувствием надвигающейся беды, Игнат пропустил момент появления нави.
Они уже стояли здесь – безликие серые фигуры на фоне выстуженного леса.
Волна, зародившаяся в животе, ударила в ребра, как в борт утлого суденышка. Земля под Игнатом оплавилась, стала жидкой, как кисель, закрутилась возле щиколоток воронкой. Ужас потащил в свои глубины, как в далеком детстве. И парень не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть, а только глядел во все глаза.
Навьи стояли в пяти саженях от грузовика, но Игнат все равно не мог разглядеть их лиц. Только там, где должны находиться глаза, поблескивали тусклые болотные огни. Воздух постепенно наполнялся запахами сладости и гари. Навьи молчали. Молчали и мужики.
Игнат не знал, сколько еще они простояли так, оценивая друг друга, словно войска перед решающей схваткой. Первым очнулся Касьян.
– Паны! Не серчайте, паны! – заискивающе заговорил он, выбегая вперед. – Вот, грузовик с колеи сошел, насилу выбрались. Все у нас готово, как условлено. Вот, сами убедитесь! – он махнул в сторону кузова, и Игнат отметил, как трясется его рука. – А что уж не успели к бурелому, так вы не серчайте, паны…
Одна из четырех фигур покачнулась, выдвинулась вперед. Земля под ногами завибрировала снова, и Касьян пригнулся, непроизвольно вскинул руки, как в ожидании удара. За спиной Игната кто-то громко сглотнул слюну.
– Хо… ро… шо, – произнес навий, и запах сладости, приторной до тошноты, стал резче.
Игнату вспомнился его недавний сон – мертвая Званка, застывшая возле его постели. Черный рот становится похожим на букву «О», слова с трудом выходят из окоченевшей гортани и не несут в себе ни эмоций, ни чувств.
Тем же мертвым голосом говорила сейчас и навь:
– Заби… раем…
Существо сдвинулось с места. Трое оставшихся как по команде одновременно потянулись следом. Игнат видел, как под тяжестью их тел с хрустом надломился наст. За спиной громко и протяжно промычала корова, будто почувствовала уготованную ей участь. Вслед за этим раздался еще один звук, но на этот раз он шел из кабины – приглушенный стон измученного человека.
Марьяна!
Стон повторился, и теперь мужики тоже услышали его.
– А тут, извольте полюбопытствовать, у нас девица-красавица, – суетливо заговорил Касьян, однако не сделал попытки приблизиться – расстояние между ним и кабиной пересекала темная навья тень. – Девка кровь с молоком, пан, так жалко отдавать! Чистая, хе-хе. Женка моя лично проверяла, так не побрезгуйте, пан…
Существо скользнуло к кабине, и теперь в его движениях появилась какая-то изящная плавность. Игнат вспомнил, как однажды ходил на болота за клюквой, и выструганной тросточкой ощупывал впереди дорогу, чтобы не провалиться в ямы и змеиные норы. Тогда-то он и встретил гадюку – она пересекла его путь грациозно, вальяжно, вовсе не пугаясь присутствия человека. Ее туловище отливало красноватой медью, вдоль хребта струились зигзагообразные узоры. Королева северных змей и хозяйка болот, всегда нападающая исподтишка.
Гадюку – вот кого напоминал теперь навий.
Его руки закрутились вокруг Марьяны, будто змеиные кольца. Она билась в них испуганным зябликом, растрепанная коса хлестала по щекам, но навь была куда сильнее всех солоньских мужиков и не собиралась отпускать добычу. Безликую серую маску лица пересекла трещина, открыв ряд заостренных людоедских зубов – навий улыбался. Потом из трещины рта вынырнул язык – длинный и острый, как змеиное жало. Медленно, со вкусом навий провел языком по Марьяниной щеке и проурчал утробно:
– Булочка… сладкая булочка…
Тогда Игнат не выдержал.
Картина, что сейчас разворачивалась перед его глазами, наложилась на события прошлого, словно калька. Чувство вины, годами копящееся под спудом, с размаху подтолкнуло в спину.
– Не троньте ее, проклятые!
Игнат налетел на обидчика, ударил раз, другой, не думая, кто перед ним находится – человек ли, черт ли.
«Рано или поздно приходится выходить на бой со своими бесами и побеждать их».
А перед внутренним взором вместо лица Марьяны маячило скорбное, посеревшее лицо Званки.
Потом Игнат обнаружил, что его кулаки молотят один только воздух, а его самого вздернули за шиворот, как котенка.
– Уди… вительно, – раздался низкий, рокочущий бас.
Лицо Званки подернулось рябью, рассыпалось мозаичными фрагментами, и вместо него из тумана выплыла белесая маска с горящими угольями глаз и косой трещиной вместо рта. Некоторое время навий смотрел в упор и молчал. Затем Игната швырнуло на снег. Он больно ударился спиной о смерзшуюся землю, горячий лоб обдало снежным крошевом.
– Удивительно, – повторил мертвящий голос. – Было время… человечьего духа слыхом не слыхано… видом не видано… а нынче он сам пожаловал.
Над лесом пронесся глухой, раскатистый грохот – так камни осыпаются с гор, так кости мертвецов перекатываются в жестяном жбане, – так смеялась навь.
– Отпустите! – выдохнул Игнат.
Превозмогая боль в пояснице, он приподнялся с земли и теперь смотрел прямо в безучастные лица.
– Отпустить? – повторил навий. – Но мы даже не начали!
Смех прокатился по лесу снова. Небо над головами дрогнуло и наконец лопнуло у самого горизонта. Из разверстого нутра начали медленно и бесшумно опускаться снежинки.
Пришел в себя и Касьян. Он молитвенно заломил руки, заговорил сорванным голосом:
– Паны, не обращайте внимания! Это ж дурачок местный, Игнашка Лесень! У-у! Стервец! – Касьян замахнулся рукавицей. – Вечно не в свои дела суется! Вы не серчайте, малоумный он! – Касьян ухмыльнулся, покрутил пальцами у виска. – В детстве навь на его глазах девку забрала. Вот он и тронулся.
– Званку, – шепнул Игнат. – Навь забрала Званку Добуш.
В сердце словно вошла невидимая игла, и оно дрогнуло и застыло. Грудь изнутри окатило тоской и болью, а пальцы против воли начали сжиматься в кулаки.
– Вы забрали Званку Добуш! – повторил он, и голос сорвался на крик. – Забрали Званку! И нет ей теперь покоя, и жизни мне нет!
– Да помолчи ты! – закричал из-за спины Егор. – Дурак! Ты хоть понимаешь, с кем связываешься?
– Ти… хо!
Рокочущий бас разом заставил всех смолкнуть. Игнат стоял, подавшись вперед и дрожа всем телом. В колышущемся мареве застыли и темные силуэты.
– Забрали, – повторил навий, и в трещине рта снова блеснули треугольные акульи зубы. – А ты… вернуть бы хотел?
– Как мне ее вернуть, когда вы живую воду тоже спрятали? – горько произнес Игнат. – Да и мертвой воды у меня нет. Не успокоить мне ее и раны не заживить.
– Так… найди, – вкрадчиво шепнула тьма. – А мы… так и быть… вернем твою Званку…
За спиной кто-то сплюнул в сердцах:
– Дурак! Как есть дурак…
– Тихо!
Навий вскинул руку, тусклыми бликами расчертили воздух стальные когти. Боковым зрением Игнат заметил, как взвыл и повалился в снег дядя Егор. По его лицу ото лба до подбородка пролегла косая рана.
– Обманете ведь! – крикнул Игнат. Веки обожгло, и он заморгал быстро, отер лицо рукавом.
– Нет, – прошелестел навий. – Мы слово держим.
И засмеялся – дробный звук града, просыпавшегося на деревянную кровлю.
– Тогда отпустите и Марьяну!
– Зачем тебе она? – спросил навий, а его руки еще плотнее обвились вокруг обмякшего тела девушки, треугольные зубы поблескивали влажно. – Коль мы Званку вернем…
– Отпустите Марьяну! – упрямо повторил Игнат. – Довольно с вас и прочего откупа!
Кто-то из мужиков зашипел, но не произнес ни слова – рядом в сугробе все еще хныкал и хлюпал кровью раненый Егор. Навь молчала, только жарко горели огоньки глаз, да жидкие узоры текли по неподвижным фигурам, как чешуя по змеиному телу.
– Хорошо, – наконец согласился навий. – Что дашь взамен?
Игнат растерялся.
– Что ж мне дать? Один я на свете, богатства не нажил.
Последовал новый, еще более раскатистый взрыв хохота. Ветер тоскливо взвыл в вековых кронах, небесная рана стала шире, темнее, и хлопья снега повалили гуще.
– Отдай руку, – шепнула навь. – За сердце девушки.
Внутренности скрутило в кровяной клубок. Сзади подбежала призрачная Званка, ткнулась холодным носом в шею, обдала стужей.
– Как же мне без руки-то? – едва ворочая отяжелевшим языком, произнес Игнат. – Я ведь плотник.
– Пожалейте! – поддакнул Касьян. – Пошто мальца калечить?
Навь молчала. Снежинки клочьями падали на их неподвижные фигуры, стекали вниз темными красноватыми ручейками, словно небесный сок смешивался с гарью и кровью страшных посланников небытия.
– Будь по-твоему, – согласился навий. – Если руки его ценнее… выкроите сами ремень из его спины… тогда отпустим…
– Господи, грехи наши… – охнул Касьян.
– То есть как это? – Игнат отступил, заморгал растерянно. Званка за его спиной захихикала, подула холодом на затылок, закружилась в снежной пелене.
– Вот нож, – в темной когтистой лапе навия блеснуло лезвие. – Режь… и отпустим…
– Да мы-то тут с какого бока, пан? – захныкал Касьян. – Не обучены мы этому! Рука не подымется!
– Иначе… – прошелестел навий, – спалим деревню… – Развернул нож рукоятью к Касьяну, ткнул ее в дрожащую ладонь мужика: – Режь!
Касьян сжал пальцы вокруг рукояти, его голова затряслась, как в припадке.
– Отец Небесный, – забормотал он, – прости нам грехи наши…
Запнулся, шагнул к Игнату:
– Прости и ты…
– Да вы что?! – закричал парень и начал отступать. Ноги увязали в сугробах, под одежду забрались ледяные вихри. – Дядя Касьян! Я ведь вам крышу крыл! Я ведь вас с детства знаю! Да разве можно так?
– Нельзя, Игнатушка, – плаксиво заговорил мужик. – Никак нельзя… Только нам-то что делать, грешным? Коли уговор такой…
Игнат уткнулся плечом в чьи-то подставленные руки, повернулся и увидел рядом перекошенное лицо егеря Мирона.
– Грешные мы, Игнатушка, – прохрипел он и рывком распахнул Игнатову парку. – А ты между нами праведник. Может, оттого тебя навь и присмотрела-то!
– Праведник ты, – эхом повторил Касьян, навалившись на парня сзади. – Добрая душа, чистая… а мы грешные, Игнатушка… Грешные. Грешные! Да только грешные, может, поболе твоего жить-то хотят!
С тяжким, болезненным треском разошлась ткань. Спину обожгло, будто укусом – это мертвая Званка обхватила его ледяными руками, поцеловала между лопаток.
«Вот ты и со мной теперь, – шепнул в уши бесплотный голос. – Со мной, и ныне, и присно, и во веки вечные…»
Вьюга пела.
И кололи снежные иглы.
И душа леденела.
Ты запрокинула голову ввысь.
Ты сказала: «Глядись, глядись,
Пока не забудешь
того, что любишь».
Кружится, кружится снежное веретено.
Белой нитью обматывает покореженные сосны, накидывает аркан на кладбищенские кресты, тянет разом, будто выдергивает больной зуб. Из земли вырастают могильные курганы, снег плотным саваном укрывает двух потерянных в тайге людей. Нет никаких дорог, никаких ориентиров – только неистово пляшущая, белоглазая вьюга. Хрустко ломаются ветки, их в щепы размалывают метельные жернова. И нет уже ни земли, ни неба. И никакого спасения тоже нет.
– Погибнем…
Страшное слово соскользнуло с губ, льдинкой пропало в белой кутерьме.
– Не говори так! – осиплый женский голос едва слышался в реве непогоды. – Не для того нас Господь помиловал, чтобы на страшную смерть обрекать!
Игнат попытался приоткрыть глаза. Ресницы отяжелели, склеились налипшим снегом. Инеем подернулись и брови, и волосы, и щетина вокруг рта. Но холода Игнат не чувствовал – тело опоясывал изнуряющий жар.
– Погибнем, Марьян, – повторил Игнат. – Одни мы…
Он заморгал, утер лицо дрожащей ладонью. В полумраке фигура девушки казалась темной, неживой, мокрые пряди выбивались из-под шерстяного платка.
– Да что ты заладил! – прикрикнула на него Марьяна. – Не для того я рубаху на бинты извела, чтоб погибнуть! – Она смахнула с лица налипшие волосы. – Не накликай лихо-то!
– Да что тут кликать, когда вокруг такая круговерть. Не замерзнем, так волки придут.
– Волки по норам попрятались, – сердито ответила Марьяна. – Ничего. Выдюжим.
Она остановилась, повернувшись к бьющему ветру спиной. Буран закручивал вокруг пушистые вихри, словно обмахивал песцовым хвостом. Игнат уткнулся в ее плечо носом, вдохнул запах овчинного тулупа. Ноги казались сделанными из поролона, подгибались под весом тела, ставшего тяжелым и неповоротливым.
– Плохо все, – прохрипел Игнат. – С пути сбились.
– Вот уж нет! – упрямо отозвалась Марьяна. – Сам говорил, зарубки к дороге выведут. А я только что их приметила. Да вот на той сосне!
Она мотнула головой, и отяжелевшая коса змеей обвила плечи. Игнат хотел проследить за ее жестом, но снежные хлопья назойливо лезли в глаза. Медленно переставляя ноги и увязая в снежных заносах, Игнат доковылял до ближайшей сосны, привалился плечом к ее шершавому боку.
– Плохо, Игнат? – в мельтешащей пелене всплыло встревоженное лицо Марьяны.
– Не знаю, – пробормотал он. – Не чую…
«Боженька любит юродивых да страдальцев», – вспомнились слова бабки Стеши.
Наверное, Игнат находился на особом счету у Всевышнего: когда лезвие ножа прочертило вдоль позвоночника первую борозду, Бог накрыл парнишку широкой ладонью, погрузив в милостивую тьму и беспамятство. Тогда Игнату привиделось, что он умер, а душа камнем рухнула в чистилище. И жидкое пламя плясало на его боках, обгладывая кожу и мышцы, полируя кости до ослепительного белого цвета, который всегда ассоциируется с зимой и смертью.
Потом Игнат очнулся и сквозь белесую мглу различил сгорбленную фигуру Марьяны – она сидела в сугробе подле него и дрожащими пальцами разрывала рубаху на полосы.
– Где… навь? – первым делом спросил тогда Игнат. – Ушла ли?
Распухший язык с трудом ворочался во рту. Услышав его голос, Марьяна вздрогнула, вскинула голову и вдруг заревела – негромко, но надрывно, сглатывая слезы и первые, медленно падающие с неба снежинки. Плакала Марьяна недолго, бормотала под нос, из чего Игнат мог понять только несколько слов вроде «слава богу», «живой» и «прости». Проревевшись, Марьяна снова стала серьезной и сосредоточенной.
– Сейчас, Игнатушка, – забормотала она, с прежним рвением домучивая рубаху. – Сейчас помогу тебе… да ты лежи, лежи! – прикрикнула она на попытку Игната подняться. Он подчинился. Руки дрожали, тело казалось чужим, отяжелевшим, будто кто-то медленно закачивал под кожу расплавленное олово.
– Помощь нужна, – прохрипел Игнат. – Где дядя Касьян?
– Где, где! – грубо передразнила девушка, и в ее голосе послышалась злоба. – Нету твоего Касьяна. Никого нету! Разбежались, как зайцы…
Она не договорила, сглотнула слюну. Ее плечи затряслись, но Марьяна сумела взять себя в руки. Усмехнулась в надвигающихся сумерках.
– Трусы они, Игнаш, – сказала она. – Сильные только с девчонкой связанной да с парнем безоружным. Ничего! Дай только к людям выбраться!
Ее чуть простуженный, но уверенный голос вселял надежду. Пальцы оказались горячими, невесомыми, и боли не было – по крайней мере, Игнат не чувствовал ничего, кроме изнуряющего жара, и понимал, что нужно скорее выбраться к жилью и теплу, пока не началась метель. После нескольких неудачных попыток Игнату все-таки удалось подняться на ноги.
– Надо будет, и на горбу тебя потащу, – сказала ему Марьяна тихо и совершенно серьезно. – Не успела поблагодарить за спасение, так благодарю теперь. Если выживем – вечно твоей должницей буду.
Вклинившееся в эту фразу тревожное «если» совсем не понравилось Игнату. Но он попытался улыбнуться девушке и ответил:
– Дойти я и сам дойду. Нешто не мужик?
Так, в молчании, поддерживая друг друга, они покинули опушку, и по зарубкам Игнат указал направление – туда, где пролегала дорога, соединяющая кладбище, родную деревушку и соседские Малые Топи. Но до метели им успеть не удалось.
Взревел ветер, будто ударил в бубен, и нутряной гул прокатился над тайгой. Это снежная буря закружилась, заплясала над миром. Укутала белой шалью далекую, оставшуюся в прошлом Солонь, и тушу черного вепря на опушке, и деревянные кладбищенские кресты… Ничего этого больше не увидит Игнат, и снежное полотно, развернувшееся над миром, станет новой страницей жизни.
Если только он переживет эту бурю.
– Ночь близится, Марьян, – хрипло проговорил Игнат, прижимаясь щекой к жесткой чешуе соснового ствола. – Темнеет уже.
– А я уверена, выйдем скоро! – упрямо возразила девушка. – Еще немного, Игнатушка… сможешь?
– Смогу, – кивнул он.
Где-то под лопаткой болезненно заныло, и кипящая лава опять потекла по спине. К запаху сосновой коры тут же примешался другой – еле уловимый запах оцинкованного железа. Игнат не мог обернуться назад – тело оказалось слишком неповоротливо, – но был даже рад этому, потому что и так знал причину металлического запаха. Так пахло от нави – сладостью и кровью. А метель зачищала ластиком кровавую строчку, оставленную Игнатом.
– Я бы на дерево забрался, – сказал он. – Да только сил теперь нет… и не увидеть ничего.
– Не увидеть, – согласилась Марьяна. – В такую непогоду ничего не увидеть. Деревни далеко, а на дорогах фонарные столбы давно в негодность пришли. Это если правильно идем…
Голос девушки дрогнул. Она тряхнула головой, снежное крошево покрывало ее темные волосы, будто седина.
– А если заблудились… – заговорил Игнат хрипло. – Даже если заблудились, то под снег уйдем. Мне егерь Мирон рассказывал…
При упоминании одного из мучителей Игнат осекся, сглотнул тяжелую слюну – вспомнил укус металла между лопаток, и перекошенные лица мужиков, и неподвижные фигуры на фоне чернеющего леса…
– …Рассказывал, как можно в непогоду укрыться, – продолжил Игнат. – Выкопаем снежную траншею, да и переждем ночь. Без огня только плохо. Замерзнем.
– Пока двигаемся – не замерзнем! – возразила Марьяна. – А про укрытие ты хорошо придумал. Так и сделаем, только давай еще немного пройдем? Совсем чуть-чуть… Дойдешь ли?
– Я-то дойду. Только вдруг блуждаем?
– А вот и нет! – заупрямилась Марьяна. – Чую, выйдем скоро.
– Ну, если чуешь, – улыбнулся в полумраке Игнат.
Он осторожно отлепился от сосны. Колени дрожали, руки дрожали тоже. Снежная пудра щедро просыпалась под одежду, которая теперь стала сырой и тяжелой, а это означало неминуемое переохлаждение.
Навь никого не оставляла в живых. Она лишь позабавилась со своими игрушками, сломала и выбросила на обочину жизни, как еще раньше выбросила Званку. И лучше бы убила быстро, чем обрекать на мучительную и страшную смерть от стужи и одиночества в этом неживом лесу.
Они брели медленно, чересчур медленно, увязая в сугробах, становившихся с каждым шагом все рыхлее и выше. Невыносимая тяжесть пригибала Игната к земле, и мир вокруг вскоре слился в одну сплошную пелену из снега и мрака. Останавливаясь на отдых, они поворачивались к метели спиной, и тогда ветер надувал тулупы парусами, будто поощрял двигаться в выбранном направлении, а потом снова наотмашь бил по лицу, и щеки горели от множественных ледяных укусов, но об обморожении Игнат не думал.
Смерть. Белая смерть окружала со всех сторон.
Силы покинули его, и новый порыв ветра сбил с ног с той же легкостью, с какой мальчишка сбивает выросшую на карнизе бахрому сосулек. Игнат попытался выставить руки, но те по локоть ушли в податливую плоть сугроба.
– Не могу, – только и сумел прохрипеть он. – Прости…
Собрав последние силы, Игнат все еще пытался бороться за жизнь. Он пополз по снегу, извиваясь, как придавленный сапогом червяк. В ушах раскатом звучал надсадный хохот вьюги. Игнат подставил ветру свою израненную, не чувствительную к боли спину, крепко обхватил руками гладкий сосновый ствол. Снег давно замел все выступающие из земли корни, обломал нижние ветки, отполировав дерево до неестественной гладкости. Такими гладкими бывают только старые кости, долгое время пролежавшие под ветрами, стужей и летним зноем. Таким однажды станет и сам Игнат…
– Прощай, Марьяна, – прошептал он и прислонился к сосне щекой.
Сосна была холодной, выстуженной налипшим снегом, и вместо чешуек коры Игнат нащупал шершавую поверхность камня.
«Как странно», – подумал он и из последних сил поднял голову.
Ствол уходил вверх, высоко-высоко в ревущую мглу. И там, в вышине, переламывался надвое, склоняя над Игнатом круглую голову на тонкой железной шее. У основания шеи торчала покореженная жестянка, где желтой краской на белом фоне был нанесен ромб – знак главной дороги.
Тогда Игнат закричал, а снег тотчас набился в рот и ноздри, но парень отплевывался и кричал снова. И замолчал только тогда, когда в глаза ударил ослепляющий свет, и что-то большое, тяжелое промчалось мимо, обдав Игната фонтаном снежного крошева. Протяжно заскрипели тормоза. Игнат снова попробовал закричать, но из ободранного горла выходили какие-то хрипы. И он только и мог, что слизывать с обветренных губ и глотать снег, ставший почему-то соленым.
– А теперь расскажите основательно и спокойно, как же вы в лесу-то оказались?
Коренастый, заросший черной бородой Витольд разлил по жестяным кружкам кипяток, бросил в каждую немного сухих листьев и ягод, и по зимовью поплыл запах душистого отвара. Игнат поставил кружку на колени – ослабевшие пальцы слушались плохо, голова плыла, а еще его немного подташнивало. Впервые в жизни Игнат мучился похмельем: Витольд влил в него полбутылки водки перед тем, как взяться за штопальную иглу.
– На совесть располосовали, – сказал мужик, внимательно осмотрев Игнатову рану. – Твое счастье, что кожу не чулком содрали. Подлатать можно. Ничего, выправишься. На своей свадьбе плясать будешь.
Игнат не ответил – его голосовые связки были сорваны, и поэтому он не кричал, когда боль пронзила от лопаток до поясницы. Но уже потом, проспав более двенадцати часов и проснувшись с ноющим телом и тяжелой головой, Игнат порадовался вновь обретенной чувствительности – легкое обморожение щек и рук у него все же случилось, но отмирания тканей не произошло.
Отставив кружку с отваром, он незаметно завел руку за спину, пытаясь нащупать швы. И зашипел, когда болевая вспышка заставила отдернуть пальцы.
– А вот трогать не надо! – прикрикнула на него Марьяна, тоже отдохнувшая, разрумянившаяся от тепла. – Не хватало всякую гадость в рану занести. И так с антибиотиками туго.
– Что верно, то верно, – со вздохом подтвердил Витольд. – Не думал я, что ребятишек спасать придется.
Говорил он спокойно и размеренно, с едва уловимым пришептывающим акцентом, присущим всем выходцам с юго-запада. В маленькой и тесной зимовке он казался совершенным медведем, хозяином тайги. Только никакого хозяйства у Витольда не было – незваным гостем обосновался чужак в заброшенной зимовке, подальше от людских глаз, в надежде поживиться зверьем. И не спрашивал разрешения у местных егерей, а попросту браконьерствовал. Только не много дичи удалось ему раздобыть в солоньских лесах, давно хотел с места сняться, да вьюга все планы спутала.
– Пустые места, гибельные, – поделился он. – Даром что зимовка брошена. Вроде бы и деревни рядом, а никто тут давно не бывал. Нехорошее поговаривают…
– Здешние земли навью отравлены, – еле слышно прохрипел Игнат.
– Это какой такой навью? – удивился Витольд.
– Глупости, – сердито вклинилась в разговор Марьяна. – Дурацкие сказки местных селян. Отговорки, чтобы низость свою прикрыть.
– Да ведь ты сама видела… – начал Игнат.
– Ах, хотите знать, что я видела?! – воскликнула девушка, сдвинув темные, почти сходящиеся на переносице брови. – Я видела, как солоньские мужики меня из-за стола волоком тащили! Видела, как бабы меня осматривали, будто кобылу на продажу! А тебя, Игнат, как поросенка освежевали! А потом и на смерть бросили!
Ее глаза потемнели, сделались большими и влажными. Марьяна сцепила пальцы вокруг горячей кружки, словно не чувствовала жара.
– Не по своей воле они освежевали-то! – Игнат попытался выпрямиться, принять более удобное положение, но охнул – в позвоночник словно воткнули раскаленный прут. – Не по своей, – повторил он. – Навь заставила.
И опустил голову. Щеки обожгло жаром стыда, когда понял, что пытается оправдать своих мучителей. Тех, кто Марьяну на откуп чудищам отдал, тех, из-за кого погибла Званка…
«Да был ли у них выход?» – подумал Игнат, а горло свело горечью – это проник в него и начал разливаться по жилам яд сомнения. Отдал бы он ремень со спины добровольно? Пожалуй, что отдал – хорошая цена за свободу Марьяны. Вот только никто не собирался перечить нави и везти в деревню раненого Игната. И страшно не то, что порезали свои же земляки, а что оставили погибать в метель. Сбежали, как трусы. Снегом кровь со своих рук стерли.
– Как ни назови, – продолжила Марьяна, – хоть навью, хоть душегубами, хоть самими чертями – суть от этого не изменится. Я не знаю, кто эти существа, откуда появились и куда ушли, но одно знаю точно – будет желание, найдется и на них управа. А если люди внутри с гнильцой, да натуру имеют лакейскую, то без разницы им, перед кем выслуживаться: перед чертями ли, перед бандитами. Такие только на фоне слабого и сильны. И только сила для них авторитет. А потому и бороться нужно их же методами – силой.
– Да куда вам бороться, – подал голос Витольд. – Вы для начала отогрейтесь да раны залечите. А ты, дочка, кружку-то отставь. Недолго ожог заработать.
Марьяна охнула, отдернула покрасневшие руки, будто только теперь почувствовала жжение, и принялась дуть на ладони.
– Все ты верно говоришь, – продолжил Витольд. – Не по-христиански с вами поступили. Не по-человечески. Но зла на них не держите, несчастные это люди. Они сами себе обуза и сами себя накажут. Вот только срок придет.
– Простите, дядя Витольд, ведь не злая я вовсе, – сказала Марьяна и расплакалась. – Но если б не вы, они бы и грех убийства на себя приняли.
– Главное, что вы живы, – приободрил ее Витольд.
– Прости и ты меня, Игнатушка, – всхлипнула девушка, обтерла рукавом покрасневшие глаза. – Это из-за меня все случилось…
– Не Марьяна, так Ульяна, – повторил Игнат услышанные им ранее слова. – Не в Солони, так где-нибудь еще…
И нервно усмехнулся. Тот знакомый Игнату мир, где были добрые и отзывчивые люди, остался далеко позади. Раскрошился в мелкую труху, стал прахом, как давно умершая подруга.
– Жаль, что лекарств нужных нет, – сказала Марьяна, утерев слезы и несколько раз шмыгнув припухшим носом. – Без лекарств будет плохо. В больницу нам надо, дядя Витольд. Далеко ли до города будет?
– Далековато, – ответил тот. – До ближайшей деревушки день ехать, это если по хорошей дороге. А по бездорожью да сугробам…
Он с сомнением покачал головой.
– Да я в порядке, Марьян, – Игнат поймал ее встревоженный взгляд и попробовал улыбнуться. – Отлежусь немного, как новенький буду.
– Бог даст, метель утихнет, тогда и попробуем к людям выбраться, – поддакнул Витольд.
Но метель не утихала. В последующие несколько дней непогода разыгралась пуще прежнего: снеговая лавина накрыла тайгу, обернула зимовку пуховой шалью. Каждый раз Витольду приходилось расчищать выход, чтобы выбраться за дровами и хворостом, и по возвращении дверь снова оказывалась подперта наметенным сугробом. В еде пока недостатка не было, да еще пару раз удавалось подстрелить глухаря, но о более крупной добыче речь не шла. Витольд ругался на родном языке и проклинал гибельные места.
Игнат чувствовал вину перед спасителем, главным образом из-за того, что в зимовке стало на два рта больше, ведь запасы Витольда явно не были рассчитаны на троих. Двигаться было трудно – спина казалась тяжелой, словно черепаший панцирь. Марьяна несколько раз в день обрабатывала раны спиртом и накладывала мазь, оказавшуюся в аптечке Витольда. Но каждый раз, делая перевязку, задумчиво хмурилась и на все расспросы Игната только отмахивалась.
На пятый день буря начала утихать, и Игнат упросил Витольда взять его с собой проверять капканы.
– Не могу я сиднем сидеть, – пояснил парень. – С детства не приучен.
– Ты только аккуратнее, чтоб швы не разошлись, – наставляла Марьяна.
Игнат обещал быть осторожным и слегка пожал ее руку.
После задымленной, по-черному топившейся избы морозный воздух показался Игнату резким, пьянящим. Повсюду, насколько хватало глаз, простиралось белое. Деревья обрядились в длинные снежные кафтаны. Поземка кружилась, осыпая Игнатов тулуп меловой пудрой, и где-то в недосягаемой вышине, над поседевшим миром, медленно текла молочная река.
«Это особое, зимнее молоко, – подумал Игнат. – Молоко, разбавленное неживой водой. Выпьешь его – и сердце превратится в лед…»
Он сморгнул выступившие слезы и заковылял к поджидающему его Витольду.
– Как ты, парень? – участливо спросил мужик.
– Жить буду, – криво улыбнулся Игнат.
Больше вопросов Витольд не задавал. Он брел по сугробам медленно, останавливаясь, чтобы свернуть папироску или перекинуть ружье с одного плеча на другое. Но Игнат понимал, что все это делалось ради него – передвигаться по снегу оказалось нелегко, швы тянули и разламывали спину. Но виду Игнат не подавал.
– Вы бы стрелять меня научили, дядя Витольд, – наконец заговорил он, с любопытством оглядывая видавшее виды охотничье ружье.
– Смотри, какой шустрый! – присвистнул тот. – Первый день с печи слез, а уже на подвиги тянет! – Витольд рассмеялся густым, добродушным смехом. И было видно, что просьба Игната приятна ему. – Научу, – пообещал он. – Вот окрепнешь немного, так на охоту возьму. А ты, никак, охотничьим ремеслом заняться решил?
– Я на всякий случай, – серьезно ответил Игнат. – В тайге все-таки. Мало ли, зачем понадобится…
– Это ты верно говоришь, – поддакнул Витольд. – В лесу надо держать ухо востро, патрон в обойме, а палец на крючке. Я сам по беспечности однажды пострадал, на себе крепость волчьих зубов испробовал.
– Есть что-то и похуже волков, – задумчиво проговорил Игнат.
Витольд ухмыльнулся в бороду.
– Есть, не буду спорить. Земляки твои похуже волков будут. Даже навь честнее оказалась. Гляди-ка, не тронула вас.
– А вы, дядя Витольд, никак смеетесь? – буркнул Игнат и искоса глянул на браконьера, в глазах которого, и верно, плясали смешливые искры.
– Да бог с тобой, – ответил тот. – Девушка вот твоя не верит. А я верю. На веку своем чего только видеть не довелось. Да вот хоть взять волчий укус. – Витольд похлопал варежкой по правому боку, где под слоями ватника и вязаного свитера скрывались глубокие шрамы. – Не поверишь, если скажу, кто меня излечил. Самая настоящая лесная ведьма.
– А как вы ее отыскали? – заинтересовался Игнат.
– Сама меня нашла, когда хворост собирала, – с охотой начал делиться байками Витольд. – Было это с два месяца назад. Ее изба дальше к северо-западу стоит – на сваях, будто на птичьих ногах. Вот отварами да мазями меня вылечила, а ведь уже обморожение да гангрена начались. Веришь?
– Верю, – кивнул лохматой головой Игнат. Подумал и спросил: – А про живую и мертвую воду вы слыхали?
– Про что не слышал, про то не слышал, – развел руками Витольд. – А та ведьма, может, и знает. Она многое знает, даром что с нечистым водится.
Игнат вздрогнул, поежился. Болью отозвались плечи.
– С навью? – осторожно спросил он.
– И этого я не знаю. – Витольд остановился, покосился на парня, спросил: – А ты никак поквитаться хочешь?
Игнат поджал губы, ответил:
– Поживем – тогда и увидим, – и попросил: – Вы бы меня, дядя Витольд, стрелять научили.
Мужик окинул его скептическим взглядом.
– А руки как? Двигаются?
Игнат снова повел плечами, поморщился, но ответил:
– Терпимо.
– Ну, держи тогда. Да покрепче, чтоб меня не подстрелить.
Он протянул ружье и засмеялся, довольный собственной шуткой. Игнат принял ружье осторожно, прижал отполированный приклад.
– Давай-ка попробуем выцеливанием. – Витольд подошел, встал рядом. – Левую ногу вперед. Корпус наклонить. Вот так. Приклад прижимай плотнее.
Игнат морщился, тяжесть ружья с непривычки оттягивала руки, но он старался не показать вида.
– Нажимаешь спуск плавно, не дергай ружье, – продолжал Витольд. – Дернешься – промахнешься. Видишь, сорока взлетела?
– Вижу, – отозвался Игнат. В прицеле ружья птица казалась черным удаляющимся пятном.
– Целься вперед и чуть выше, – направлял Витольд, его руки легли поверх Игнатовых, повели стволом вверх.
Парень стиснул зубы, от лопаток поднялись болезненные волны.
– Жми! – скомандовал Витольд.
Игнат нажал спусковой крючок. Отдача толкнула его в плечо, отчего он вскрикнул, откачнулся назад, но Витольд не дал ему упасть. Ружье выскользнуло из ослабевших рук, и где-то вдали зашумела опавшая с веток хвоя. Вспугнутая выстрелом, сорока сменила траекторию и быстро начала удаляться в направлении чащи.
– Ну, первый блин комом, – примирительно сказал Витольд и помог Игнату подняться. – Не теперь, так в следующий раз получится. Сам-то в порядке?
– В… порядке, – выдохнул Игнат.
Он шумно дышал и стоял, скособочившись, мелко подрагивая всем телом, пытаясь усмирить бушующий внутри пожар.
– Ну и славно, – спокойно отозвался Витольд, оттирая от снега свою двустволку. – Научишься со временем. Так что, когда будешь по нави палить, не промахнешься.
Игнат усмехнулся криво, потер плечо, куда его ударило прикладом.
– Мужики говорили, что убить их нельзя…
– Поживем – увидим, – повторил его же слова Витольд.
Через несколько дней, когда Игнат, казалось, окончательно пошел на поправку, у него вдруг начался жар.
С самого утра Игнат почувствовал недомогание. Страшно болела голова, и спина казалась распухшей и тугой, как начиненная к празднику утка. Марьяна осмотрела его и на этот раз смолчать не могла.
– Абсцесс, – кратко описала она ситуацию и добавила: – Этого и боялась.
Ее глаза влажно блеснули, но девушка не заплакала. Вместо этого напоила Игната отваром и привычно перевязала раны.
– Ничего, выдержу! – наигранно улыбнулся парень и погладил Марьяну по ладони, хотя сердце заныло от плохого предчувствия.
Заражение крови – вот чего опасались все.
– Будет воля Господа, скоро оттепель придет, – сказал Витольд. – А там можно и до людей добраться.
– Сами же говорили, далеко до города, – напомнила Марьяна.
– Что верно, то верно. Ближайшая деревушка – это ваша Солонь.
Марьяна бросила на Игната встревоженный взгляд. Тот насупился, покачал головой:
– Нет, туда нам ход заказан.
– От солоньской станции можно до города добраться, но на это еще время уйдет, – с горечью произнесла Марьяна. Она украдкой потерла покрасневшие уголки глаз, привычным жестом откинула за спину косу.
Все понимали – снежная буря на время поймала их в капкан, отрезала от остального мира.
– Вот что, ребятки! – сказал Витольд и гулко хлопнул себя по коленям. – Выход я вижу только один. Помнишь, Игнат, я тебе о ведьме рассказывал?
Марьяна скептически хмыкнула, и Витольд поднял широкую ладонь.
– Погоди! Будет еще время посмеяться. Так вот, выбора у вас нет. Или к мучителям вашим возвращаться, или к знахарке ехать.
– Да чем она лечить-то будет? – всплеснула руками Марьяна. – Лягушачьим отваром?
– Может, и отваром, – не стал спорить Витольд. – Лишь бы результат был. Меня она быстро на ноги поставила, да и скольких еще до меня.
– Моя бабушка тоже знающей была, – сипло подтвердил Игнат. – Всегда людям помогала, до того, пока…
«Пока не умерла, – хотел сказать он. Но на самом деле в голове крутилось совсем другое: – До того, пока не отдала Званку на растерзание нави…»
Поэтому Игнат не окончил фразу и отвел глаза. Марьяна истолковала это по-своему, ласково погладила его по заросшей щеке:
– Все будет хорошо, Игнаш. Все сделаю, чтобы тебя на ноги поднять, – и обернулась к Витольду: – Где, говорите, эта знахарка живет?
Охотник развернул потрепанную карту, сплошь усеянную чернильными пометками.
– Вот здесь весь мой маршрут указан. Тут я последний раз заправился, тут бивак разбил. Здесь на меня волки и напали.
Он ткнул карандашом в карту, и Игнат приподнялся на локтях, стараясь не обращать внимания на простреливающую боль.
– А почему такой крюк? – поинтересовался он.
На бумаге линия из прямой превращалась в петлю, огибая невидимую на карте, но явно существующую преграду.
– Не проехать по прямой, – пояснил Витольд. – Валежник там. В некоторых местах чуть ли не на полторы сажени поднимается.
Внутри у Игната похолодело, словно стужа подобралась к самому сердцу.
– Уж не тот ли это бурелом, что от Жуженьского бучила начинается? – спросил он.
– Верно, к болотам он и подступает, – подтвердил Витольд. – И, должен сказать, длинный же этот бурелом! На добрые мили тянется. Я многое повидал, а такого дива еще ни в жизни не встречал. Не знаешь, откуда взялся?
«Это вещая птица, – подумалось Игнату. – Птица с человечьей головой летела с востока, махнула крылом – и потекла по земле вода живая…»
А вслух сказал:
– Не знаю…
Витольд вздохнул.
– То-то и оно. Поневоле задумаешься, что руками человека сделано. Вот взгляни, – он поднял карту повыше, чтобы Игнату с топчана было лучше видно. Марьяна тоже с любопытством вытянула шею. – С одной стороны бурелом, как крепостная стена, тянется. С другой – болота подступают. Вот и получается, что ваша Солонь, да Малые Топи, да Живица и еще несколько деревенек будто в чаше лежат, от мира отрезаны. И подступиться к вам можно либо по железной дороге, либо с воздуха. – Он ухмыльнулся и развел руками, будто извиняясь: вот, мол, какая ерунда в голову приходит. – Так вот, мы сейчас совсем недалеко от того места, где бурелом обогнуть можно. А за ним дорога проложена, ровнехонько идет. Так если по ней дальше ехать, а потом в тайгу углубиться и по компасу на север идти, то до знахарки недалеко будет.
– Из-за меня это все, – прошептала Марьяна и на этот раз не смогла сдержать слез. – Прости…
«И ты меня прости, – подумал Игнат. – Ведь не тебя – вернее, не только тебя – бросился я тогда спасать. А совесть свою. Не было мне покоя из-за вины перед Званкой».
Ближе к вечеру внутренний пожар, на время оставивший Игната, возродился с новой силой. Балансируя на зыбкой грани реальности и бреда, парень видел то склонившееся над ним встревоженное лицо Марьяны, то зыбкие, бесформенные тени, вырастающие возле изголовья. И по тайге прокатывался мертвящий хохот, а с еловых лап опадали снежные подушки. Земля отзывалась дрожью, подбрасывала измученное тело Игната.
– Найди… воду, – бормотал он в бреду. – А мы, так и быть, вернем…
– Что ты, Игнатушка? Тебе пить надо?
Кто-то гладил его по щекам, в голосе слышалась тревога. Он открыл глаза.
Влажная салфетка обтерла его губы, щеки, лоб. Игнат вздохнул, закашлялся. Тело мотнуло в сторону, и он ухватился за сидящую рядом Марьяну.
– Они обещали, – прохрипел Игнат. – Только я знаю, что мертвых не вернуть.
– Какие там мертвые, о живых думать надо! – отозвался из-за руля Витольд. Машину тряхнуло на ухабах. Цепляясь за Марьяну, Игнат приподнялся на сиденье.
– Едем, что ли? – спросил он.
– Едем, едем, – басовито пророкотал Витольд. – Ты как, продержишься?
– Продержусь.
Игнат попробовал распрямиться, спину обожгло накатившей болью. Он закусил губу, стараясь удержаться в поминутно трясущейся и прыгающей на ухабах кабине, искоса глянул в окно. Из-под гусениц вездехода взметало снежные вихри, но сквозь белую пелену Игнат увидел тянущийся по обочине бурелом.
Он был сложен не из бревен даже – из целых деревьев, и у основания можно было разглядеть сосны толщиной чуть ли не в три обхвата. Чем выше, тем тоньше и моложе становились сосны, а на самом верху торчал острый частокол обломанных сучьев. Бурелом был неодинаковой высоты, кое-где обветшал и просел, а в некоторых местах и вовсе зияли прорехи. Но, увидев его воочию, Игнат ни на миг не усомнился – это действительно было творение рук человеческих.
Давным-давно, возможно, еще до войны, кто-то выложил эти крепостные стены, отгородив Игнатов мир от чего-то неведомого и страшного. И в памяти тотчас всплыли все слышанные раньше легенды о болотных чудовищах, о поросших мхом лесных людях и о многом, многом другом.
«Не дошли чистильщики до бурелома, – сразу вспомнились слова деда Ермолки. – Даже до бучила не дошли… Не оттого ли, что дальше им ход заказан был? И не оттуда ли приходила навь?»
Игнат инстинктивно сжал Марьянину руку, и девушка спросила взволнованно:
– Худо, Игнат?
Он неопределенно мотнул головой.
– Эх, ребятки, держитесь крепче! – подал голос Витольд. – Сейчас с дороги свернем.
Вездеход качнуло, подбросило на очередном ухабе. Мелькнули и пропали в окне стены рукотворного бурелома, машина нырнула в густой ельник, и ветки принялись наотмашь хлестать по крыше и стеклам.
– Поторопился немного, – в сердцах произнес Витольд. – Раньше времени свернул, что ли. Ну да ничего. Сейчас на колею выйдем.
Двигатель взревел, гусеницы давили хрустящие сучья и вывороченный бурей молодняк. Игнат повалился на Марьяну, та ухватилась за него, и обоих мотало из стороны в сторону, как горошины в кипящем бульоне. Вездеход упрямо перевалил через овраг, потом напоролся на особенно толстый и острый сук, и что-то с мучительным треском лопнуло под днищем. Ребят подбросило, и Игнат больно стукнулся макушкой о потолок. Потом, падая, ударился спиной о край сиденья. Ему показалось, что внутри разорвалась небольшая бомба. Ударная волна прокатилась по всему организму, болевые осколки вонзились в легкие, и на какое-то время Игнат перестал дышать.
Затем темная пелена перед глазами стала опадать, голова начала проясняться, но щеки почему-то горели. Разлепив ресницы, Игнат обнаружил, что это Марьяна натирает его лицо снегом.
– Что… это было? – слова с трудом вышли из пересохшего горла. Игнат несколько раз сглотнул, потом попытался сесть и обнаружил, что сидит в сугробе. Вокруг, насколько хватало глаз, высились кряжистые ели, и на какое-то мгновение Игнату показалось, что не было ни зимовки, ни отзывчивого браконьера, а все это время он провел в забытьи, и стоит только оглянуться – он увидит неподвижные серые фигуры и егеря, сжимающего в руке окровавленный нож.
Поэтому Игнат обернулся, стараясь не обращать внимания на вновь вспыхнувшую в спине боль, но увидел только поднятый на дыбы вездеход. Витольд, проваливаясь в сугробы и пересыпая вздохи ругательствами, тащил конец троса к дереву.
– Ты как, Игнаша? – спросила Марьяна и шмыгнула носом.
– Терпимо. – Он попробовал улыбнуться.
– Вот незадача… сколько бед на наши головы свалилось! Неужто на сук так неудачно напоролись?
Марьяна в сердцах ударила ладонью по снегу и, кажется, готова была разреветься.
– Как бы не так! – подал голос Витольд. Он обернул трос вокруг ствола, замыкая петлю, и теперь бежал обратно к вездеходу, чтобы остановить размотку лебедки.
– Я и не по такому бездорожью продирался, чтобы вдруг на каком-то паршивом сучке на брюхо лечь! – сплюнул он. – Говорил же, места тут про́клятые. На противотанковую надолбу мы напоролись. Да и кроме этого сюрпризов хватает. Сами глядите!
Он швырнул Игнату под ноги перекрученный моток проволоки. Торчащие во все стороны шипы заржавели, но все еще выглядели угрожающе.
– Проволочные заграждения, – ухмыльнулся Витольд, и глаза из-под нависших бровей сверкнули мрачно и зло. – На колее их нет, дорога уже изъезженная. А вот в стороне остались. А чуть дальше, к оврагу, противотанковые надолбы попадаются. Что скажете?
Марьяна облизала губы и произнесла каким-то охрипшим, испуганным голосом:
– Здесь шли бои…
Игнат подумал, что проволочные сети и надолбы могли остаться со времен войны. Если здесь действительно шла битва, немудрено, что вся местность перерыта оврагами, которые в далеком прошлом были не чем иным, как траншеями и окопами. Тогда и назначение рукотворного бурелома сразу становилось понятным.
Но если так, почему военные не стали зачищать эту местность? Сколько еще сюрпризов таится здесь? Может, лежат тут под слоем хвои и снега истлевшие кости солдат. Может, где-то в стороне от основной дороги остались минные поля. Или в очередном овраге запрятана капсула с бубонной чумой.
Игнат огляделся снова. Ели, куда более старые, чем доводилось видеть ему в родных лесах, сплетались в вышине могучими ветвями, кора отливала медью. Не было ни ветерка, ни стрекота вездесущих сорок, и тишину лишь изредка нарушал шорох осыпавшейся хвои или упавшей шишки.
«Здесь прошла навь», – понял он и опустил взгляд. Моток колючей проволоки ощерился шипами, как злобный металлический еж. Игната затрясло от омерзения.
– Помоги мне встать, – попросил он девушку и оперся на ее плечо.
Колени подгибались, но все же Игнат сумел доковылять до машины. Витольд тем временем включил лебедку на наматывание, и вездеход, скрежеща и постанывая, пополз вперед. Этот резкий звук, потревоживший тишину леса, отозвался из чащи хрустом ломаемых веток.
– Ну вот и все. – Витольд обтер снегом перепачканные руки. – Теперь аккуратнее надо. Слава богу, мы на дороге уже.
Он ободряюще похлопал Марьяну по плечу, и та криво улыбнулась в ответ:
– Не собьемся снова-то?
Витольд покачал косматой головой.
– Не. Гляди-ка. – Он отошел в сторону, приставил над глазами ладонь. – Просека. Стало быть, дорога проложена.
Его слова оборвал новый хруст сминаемых веток, и этот звук был теперь куда ближе. Люди замерли, прислушались.
«Это не ветер», – подумал Игнат, и его снова бросило в жар.
– Давайте в машину, – сказал Витольд, и голос его прозвучал отрывисто. Он распахнул двери, подхватил спрятанные под сиденьями ружья. – Руки действуют? – спросил у парня. – Как учил, помнишь?
– Помню, – так же коротко ответил Игнат, обеими руками обхватив врученный ему двуствольный штуцер.
Треск повторился. Теперь трещали не только сучья – кто-то брел через чащу, подминая под себя молодую поросль и иссохшие покореженные стволы. В стороне упало вывороченное с корнями деревце.
– В машину, в машину живо! – закричал Витольд. – Вы первые!
– Залезай, Игнат! – в страхе прокричала Марьяна.
– Сначала ты, – уперся парень.
Он крепче обхватил приклад, сдвинул брови, всем видом показывая, что и в болезни остается мужиком, защитником. Но скрыться в машине никто не успел. Дождем осыпалась хвоя. Качнулись и разошлись еловые лапы. И перед взглядом Игната наконец-то предстал тот, кто вовсе не являлся человеком. Хозяин заповедной чащобы. Лесное чудище Яг-Морт.
Эта детская колыбельная сразу пришла Игнату на ум. Грудной голос бабки Стеши, будто наяву, пронесся в вымороженном воздухе, как дуновение ветра, как дыхание зверя, вылетающее из ощеренной пасти. Вспомнились долгие вечера, и потрескивание дров в печке, и не закрытые ставнями окна, за которыми не было ничего, кроме низко надвинутого неба и первозданной тьмы.
Эта тьма теперь клубилась в глазах чудовища. И сколько Игнат ни силился, он не мог разглядеть зрачков в этих черных провалах.
«Не двигайся, – сказал себе Игнат. – Не двигайся ни в коем случае и не смотри в глаза. Иначе Яг-Морт довершит то, что не смогли сделать солоньские мужики».
Он хорошо помнил рассказы егеря Мирона – того Мирона, который остался в далеком и безоблачном прошлом, где нож для выделки звериных шкур еще не знал человеческой крови. Говорил егерь, что однажды видел вдалеке лесного хозяина – ростом чуть ли не в две сажени, по голосу и обличью – дикий зверь, одежда из невыделанной медвежьей шкуры. Рассказывал, что и берлогу его находил, и следы – каждый вершков девять длиной.
– Лучше избегать встречи с Яг-Мортом, – так всегда заканчивал свой рассказ егерь. – Ну, а если вдруг попался на глаза – стой и не шевелись, иначе обдерет он шкуру и жилы с костей, выпьет всю кровь.
Поэтому Игнат стоял. Стояли рядом вытянутая в струнку Марьяна и напряженный, подобравшийся Витольд – краем глаза Игнат видел, как ходили желваки под черной порослью бороды.
Чудовище стояло напротив по-звериному – на четырех лапах. Круглая лобастая голова наклонена, черные ноздри раздувались, обдавая морду клубами пара.
– В машину… медленно…
Это сказал Витольд: его голос был совершенно тихим и бесцветным, так что до Игната не сразу дошел смысл сказанного. Но Марьяна поняла приказ и медленно отставила ногу, перенося вес тела назад. Следом отклонился и охотник.
Яг-Морт продолжал переминаться с лапы на лапу, втягивая морозный воздух. Его темные, свалявшиеся шерстяные бока ходили ходуном, когти чертили в снегу глубокие борозды, и оставленные им следы – тут егерь Мирон был совершенно прав – оказались никак не меньше девяти вершков в длину. Одним ударом такой лапищи можно проломить череп корове или перебить вепрю хребет.
Игнат крепче перехватил ружье.
– Не вздумай стрелять, – тем же серым голосом сквозь зубы произнес Витольд. – Только разозлишь…
Но сам отчаянно вцепился в карабин, будто хватался за последнюю соломинку.
Сзади что-то громыхнуло.
Игнат повернул голову и увидел, что это Марьяна споткнулась и налетела на распахнутую дверь вездехода. Она негромко ойкнула, и это прозвучало как сигнал.
Яг-Морт взревел.
Он поднялся во весь рост. Лапы, достающие до самой земли, взлетели в воздух. Тень заслонила полнеба, и откуда-то сверху послышалось утробное ворчание, будто от работающего двигателя. Затем чудище опустилось, ударив лапами в землю, взметнулись хвоя и снежная пыль. Яг-Морт открыл пасть, и из-за частокола зубов вместе с могучим ревом пахнуло вонью прелой листвы, гнили и болотной жижи – дыхание чудовища смахнуло с Игнатова лба прилипшие пряди волос.
Потом, будто вторя звериному рыку, над ухом истошно завизжала Марьяна.
– Быстрее, ну же! – закричал тогда и Витольд. Уже не церемонясь, он толкнул Игната в бок. Тот не удержался на слабых ногах, повалился следом за девушкой на сиденье. Ружье ударило железным стволом в скулу, и, холодея, Игнат подумал: «Как повезло, что я не держал пальцы на спуске…»
В тот же миг тишину тайги вспороли два одновременно раздавшихся звука: выстрел и разъяренный рев зверя. Витольд едва успел нырнуть в спасительное нутро вездехода, как сверху на крышу обрушился удар.
Заскрипели когти по обшивке, и Марьяна завизжала снова, потому что прямо над ее головой крыша прогнулась, и черная лапа скользнула по стеклу, оставляя разводы подтаявшего снега и грязи.
Стиснув зубы, Игнат попытался выпрямиться, вскинул на изготовку ружье. Витольд матерился на родном языке, сплевывая в бороду розоватую слюну. От плеча до груди его тулуп пересекали рваные полосы.
– Больно, дядя Витольд? – испуганно выдавил Игнат.
– Жить буду, – кратко ответил охотник.
– Сами же говорили, что стрельба его только разозлит…
– Я в воздух стрелял, – Витольд оскалился по-звериному. – Напугать думал. Эх, зря петарды в зимовье оставил, да кто же знал… Проклятый шатун… Двери закрыли, что ли?
– Закрыли, – подтвердил Игнат и спросил: – А обшивка выдержит?
– Черт ее знает!
Витольд поспешно перезарядил карабин. Игнат отметил, как нервно подрагивают его пальцы.
– Держись теперь, – проговорил охотник.
Гневный рев раздался едва ли не над самым ухом Игната. Он обернулся, старательно игнорируя болевую вспышку, закусил губу и вместе с привкусом крови почувствовал привкус подступающей к горлу желчи.
Заднее стекло заслонила тень. Вездеход просел на рессорах, накренился на бок, но выстоял.
– Заводите, что же вы? – провизжала насмерть перепуганная Марьяна.
Игнат слышал, как повернулся ключ в замке зажигания, как следом раздался скрежет неисправного мотора.
– Черт бы побрал все! – откликнулся Витольд. – Не запускается!
Машину закачало из стороны в сторону.
«Мы похожи на рыбу в консервной банке, – подумал Игнат. – Всего лишь консервы для лесного людоеда».
Исполинская меховая туша соскользнула с машины, когтистая лапа ударила в заднюю дверь. Затем в боковом стекле, прямо напротив Игнатова лица, появилась огромная голова.
«Будешь плакать – Яг-Морт за тобою придет…»
Игнат не плакал. Притихла и Марьяна за его спиной. В который раз они смотрели на смерть свою?
Яг-Морт раздул круглые ноздри, принюхался. Стекло тут же обдало брызгами слюны и паром. Сквозь запотевшее окно Игнат видел, как заросшая черной шерстью башка медленно поворачивалась из стороны в сторону. Грязными сосульками свисал мех вокруг могучей шеи, из пасти тянулись тонкие нити слюны.
Дрожащими руками Игнат вдавил приклад в плечо, черные дула штуцера теперь находились прямо напротив глаз чудовища.
«Он черен, как уголь в печи…»
– Стреляй, Игнат! Стреляй! – выдохнула над ухом Марьяна.
Зверь в окне распахнул пасть, обнажив коричневые клыки. Мир перед глазами Игната подернулся рябью и поплыл, как бывало в жарко натопленной бане.
Двигатель заскрежетал снова – Витольд не оставлял попыток завестись, но все еще безрезультатно.
– Стреляй, Игнат, – повторил он ровным голосом, и звук донесся издалека, будто из-под плотно набитой перьевой подушки. – В пасть или между глаз. Сможешь?
Запотевшее стекло подмерзло, пошло белыми разводами. Из-за этого морда чудовища казалась призрачной, не принадлежащей этому миру.
«Он тоже пришел из нави, – понял Игнат. – Это страж лесной чащи, хранитель запретных тайн, чьи зубы могут перекусить руку, как щепку».
А вслух сказал:
– Смогу.
И взвел курок.
Дальнейшее произошло слишком быстро.
Будто поняв, что за участь ему уготована, чудовище взревело и наотмашь полоснуло когтями по стеклу. Оно не выдержало удара, лопнуло, обдав Игната веером колючих брызг. Он инстинктивно зажмурился, почувствовал на коже укусы осколков, что-то теплое потекло по щекам и лбу. Затем в ноздри ударил запах мокрой шерсти и гнили. Машину покачнуло, где-то за плечом истошно завопила Марьяна.
Приоткрыв один глаз, Игнат увидел оскаленную морду зверя – черные провалы глаз вели в водоворот безумия, в пустоту небытия, из которого не было спасения. Но пальцы что есть силы вдавили спуск. Полыхнула белая молния, и следом за выстрелом раздался долгожданный рокот заведенного мотора.
– Ходу, ходу! – завизжала Марьяна.
Вездеход рванул с места. Его занесло, но Витольд сумел справиться с управлением и теперь несся по проложенной колее, оставляя снежную круговерть.
– Убил? – слово с трудом вышло из горла, ноздри все еще разъедали запахи пороха и гари. Игнату никто не ответил, а Марьяна вдруг упала ему на грудь, обвила руками за шею и разревелась в голос.
– Ну, будет там! Будет! – прикрикнул на нее Витольд. – Все позади теперь!
– Да как же… смерть снова отвели… – бессвязно причитала Марьяна, подняла на Игната раскрасневшееся, заплаканное лицо. – Осколками тебя поранило вот…
Она принялась вытирать ладонями его лицо. Игнат перехватил ее руки, улыбнулся:
– И правда, будет тебе. Не сильно ведь.
– Не сильно, – согласилась Марьяна. – Да только я за эти минуты всю жизнь вспомнила, перед глазами пролетела, – она шмыгнула распухшим носом. – И маменьку свою вспомнила. И батюшку… И если б не ты, Игнат, то когда бы снова их увидела?
Она заревела опять и спрятала лохматую голову на его груди.
– Будешь плакать – Яг-Морт за тобою придет, – сказал Игнат. В ушах еще стоял звон бьющегося стекла и рев лесного чудовища. – Вот он и пришел…
Марьяна возмущенно вскинула голову, несильно пихнула его в грудь.
– Все бы шутить тебе! – Она отсела на край и надулась.
– В нашем положении только и остается, что шутить, – отозвался Витольд. – Не каждый день от медведя живым уходишь.
– Думаете, медведь это был? – с сомнением произнес Игнат.
…Черные провалы глаз… силуэт, заслонивший полнеба… запах болота и гнили…
– Стопроцентный шатун, – подтвердил охотник, но голос прозвучал неуверенно.
Через пару миль они остановились по нужде, хотя Витольд грубовато шутил, что ему это уже без надобности: все добро перед медведем выложил. Но смеяться никому не хотелось.
Силы, открывшиеся у Игната во время схватки с Яг-Мортом, покидали его. Раскаленный обруч снова сдавил голову, кипящая лава ходила под кожей, но наружу не выплескивалась. Марьяна поддерживала, как могла, однако и ее надломила встреча с лесным чудовищем. Витольд то и дело кидал мрачный взгляд на пропитанный кровью свитер, морщился и бормотал:
– Знатно исполосовал меня шатун…
– Далеко нам еще? – спросил Игнат.
– Скоро, – ответил охотник. – Были бы на месте, не случись такой неприятности.
Игнат с головой укутался в тулуп, спасаясь от ветра, бьющего из разбитого окна. Он уже привык к постоянной тряске, и весь дальнейший путь провел в полудреме. Спала и Марьяна, свесив растрепанную голову на Игнатово плечо. Изредка пробуждаясь от дремоты, парень заботливо обнимал ее свободной рукой и сквозь полуоткрытые веки следил, как мимо скачками проносились деревья, как облака над соснами то собирались в начиненные снегом упругие шары, то расползались сероватым туманом. Несколько раз Игнату казалось, что за бурыми стволами мелькали обвисшие нити проволочных заграждений, словно некий механический паук поставил свои сети на беду заплутавшим путникам.
«И мы едва не попались в эту паутину», – подумал Игнат, с дрожью припомнив оскаленные клыки лесного стража.
– Просыпайтесь-ка, ребята!
Негромкий голос Витольда вытряхнул Игната из задумчивости. Вездеход остановился, и вместо тряски ощущалась лишь легкая вибрация работающего двигателя. Потом проснулась Марьяна. Увидела, что все это время проспала на плече Игната, покраснела и смущенно осведомилась:
– Приехали, да?
– Приехали… Вы не пугайтесь только.
Голос у Витольда был взволнованным.
«Не пугаться чего?» – Игнат глянул в окно. Увиденное заставило его сжаться и даже усомниться в реальности происходящего.
На какой-то миг ему подумалось, что этого не было на самом деле, а лишь очередные видения, игра больного сознания. Но рядом охнула Марьяна, и тогда Игнат понял: частокол действительно существовал.
Он притаился за соснами, в стороне от дороги, которая сворачивала вправо и уходила дальше, на запад. Частокол не был особенно высоким и мог показаться вовсе безобидным, если б не нанизанные на шесты волчьи головы.
В памяти всплыл рассказ Мирона о туше черного вепря, оставленного как сигнал о прибытии нави. Ее путь – это путь смерти и разрушения. И не о том ли предупреждали мертвые хищники? Их оскаленные морды были повернуты в сторону дороги, остатки шкур закручивались вокруг шеста лохмотьями.
«Их убили не так давно, – подумал Игнат. – Может, в начале зимы, поэтому мороз не дал шкурам окончательно разложиться».
– Что это такое, а? – с дрожью в голосе произнесла Марьяна.
– Вы, ребятки, ничего не спрашивайте, – тихо ответил Витольд. – Ничего не спрашивайте и ничему не удивляйтесь. А ты, Марьяна, – повернулся он к девушке, – лучше тут обожди. Игната я сам провожу, а как хозяйка добро даст, так вернусь и тебя до станции довезу.
– И верно, – сипло сказал Игнат. – Видишь сама, место какое…
Он снова выглянул в окно. Ощеренные волчьи морды казались черными в наступивших сумерках.
Марьяна выпрямилась и вскинула голову.
– Да вы что? – начала она. – Думаете, раз я девушка, то испугаюсь? Вот уж дудки! – Она уперла руки в бока, и ее голос стал звенящим от возмущения. – И не брошу я тебя, Игнат! Я тебе знаешь, чем обязана? Жизнью, вот чем!
Ее темные брови соединились на переносице, губы дрожали.
«А ведь и впрямь не бросит», – подумал Игнат, и на сердце потеплело.
– Ну, как знаешь, – не стал спорить и Витольд, но все же передал Игнату тот самый штуцер, из которого паренек несколько часов назад подстрелил медведя. Потом они двинулись к частоколу.
Идти оказалось тяжело – каждый шаг отдавался болью, ноги дрожали от слабости и увязали в сугробах. Марьяна прижалась к Игнату, и он ощутил, что девушку потряхивает от волнения.
Опытным взглядом плотника Игнат отметил грубую обточку бревен и наспех сколоченную калитку. Поверху змеилась колючая проволока. Прямо над калиткой возвышалась на шесте волчья морда, оскаленная в предсмертном рыке. Из пасти свисал подгнивший язык, а глаз не было – их выклевали вороны. В сгустившихся сумерках провалы глазниц напоминали черные дыры колодцев.
Витольд потянул за длинный вощеный шнур. Игнат внутренне подобрался, ожидая услышать низкий набатный гул или стук дверного молотка по железу. Но вместо этого где-то далеко прозвучал мелодичный перезвон колокольчиков, и калитка распахнулась, будто по волшебству. Но это было не волшебство, а всего лишь хитроумная система шнуров, протянутых от частокола к дому.
– Заходим, что ли, – сказал Витольд и первым шагнул в калитку.
Игнат медлил. Опираясь о плечо Марьяны, он сжимал штуцер и во все глаза смотрел вперед, за частокол, где на четырех высоких столбах высилось мрачное жилище ведьмы.
Первое, что бросилось Игнату в глаза, – у избы не было окон. Дверь была: от нее до земли спускалась прочная деревянная лестница. Толстые срубы стен оказались сработаны крепко и на совесть, и дом напоминал охотничий лабаз. О присутствии человека говорил только идущий из трубы дым.
– Как выглядит ведьма? – шепотом спросила Марьяна.
– Увидишь, – ответил Витольд. – Заходите скорее!
Прижимаясь друг к другу, ребята опасливо перешагнули порог. Дверь захлопнулась за их спинами, лязгнул железный засов. Ветер налетел сзади, сырой ладонью взъерошил волосы на затылке. Марьяна вздрогнула и обернулась.
– Боишься? – вполголоса спросил Игнат.
– Немного, – она шмыгнула носом и доверительно шепнула: – Мне почудилось, будто за нами кто-то следит…
Игнат тоже хотел обернуться, но не смог – спина тотчас отозвалась острой болью, и он судорожно вцепился в Марьянину руку, чтобы не упасть.
– Как же ты поднимешься на высоту такую? – озабоченно спросила она.
– Потихоньку да полегоньку, – откликнулся через плечо шедший впереди Витольд. – Лестница тут крепкая, а что высоко поставлена – так это чтобы дикие звери да незваные гости в дом не сунулись.
Игнат судорожно вцепился в перила обеими руками. Но, как и обещал Витольд, взбираться было достаточно легко, и в конце концов лестница уперлась в широкую площадку, огороженную высокими перилами. Здесь Игнат позволил себе отдохнуть и оглядеться.
Сумерки сгустились совершенно, но на востоке облака истончились, пропустив желтоватый отсвет луны. Частокол теперь казался хребтом древнего ящера, и насаженные на шесты волчьи головы отбрасывали на снег длинные тени. Несколько шестов пустовало.
«Это место для головы Яг-Морта, – подумал Игнат. – Хороший подарок для лесной ведьмы».
Внутренний дворик был невелик. С правой стороны Игнат заметил аккуратно сложенную поленницу. Слева – крытый жестяными листами сарай, перед которым валялись мотки проволоки. Тонкие шнуры, протянутые от калитки, заиндевели на морозе и походили на серебряные струны. Стоит их тронуть – и над тайгой польется музыкальный звон.
Марьяна тем временем подняла руку, чтобы постучаться, но Витольд остановил ее словами:
– Не нужно. Она знает о нашем прибытии.
Дверь отворилась мягко и медленно, пропуская полоску тусклого света. К запаху дерева примешались запахи теплого молока и сушеных трав, и это удивило Игната.
«Разве так должно пахнуть в мертвом доме ведьмы?» – подумал он, но вслед за Витольдом переступил порог, и увиденное заставило удивиться еще больше.
На какое-то время Игнату почудилось, что он вернулся в детство, – такая же выбеленная аккуратная печь стояла в его собственном доме, и был стол на резных ножках, а на столе – блюдо с только что испеченным хлебом и крынкой топленого молока. Развешенные под потолком пучки сушеных трав также были Игнату знакомы, недаром его бабка слыла «знающей» по всей Солони.
Но молодая женщина, сидящая на дубовой скамье, меньше всего походила на ведьму. Хрустальный ангел с рождественской елки – вот что первым делом пришло на ум. Ведьма была невесомой, светлой и прозрачной, так что, казалось, тронь ее неосторожно – и она тут же рассыплется на сверкающие осколки.
– Добро пожаловать, гости дорогие! – нараспев произнесла она с характерным акцентом, присущим коренным северянам.
– Спасибо за прием, – отозвался Витольд и слегка поклонился. – Не побеспокоили бы, кабы не нужда.
– Ко мне с нуждой и приходят, – мягко произнесла ведьма и повернула к Игнату красивое светлое лицо. – Быстро ли добрались? Не испугали мои стражи верные?
«Стражи… это она о мертвых волках», – догадался Игнат, а вслух сказал:
– Не испугали. Не мужское это дело – мертвых бояться.
Ведьма хрустально зазвенела – засмеялась, отчего на ее щеках появились ямочки. Отбросила назад разметавшиеся по плечам светлые и легкие, как лен, волосы.
– Верно ты говоришь, – согласилась она. – Глупо тому мертвых бояться, за кем мертвые по пятам следуют.
Игнату показалось, что свет в избушке померк. Стены задрожали и стали зыбкими, текучими, как поток. Поплыло и лицо ведьмы: ее белые волосы подернулись позолотой, скрутились в пшеничные жгуты.
– Откуда знаешь? – хрипло спросил Игнат.
– Чтобы знать, не нужны ни глаза, ни окна, – отозвалась ведьма, и голос ее донесся будто через многие слои воды и тумана. – К частоколу вы подошли вчетвером, но в калитку вошло только трое: а все потому, что волчьи головы мой двор от мертвых охраняют. Вот и навка твоя снаружи осталась. – Ведьма наклонилась вперед и дотронулась до Игнатовой руки, будто обожгла каленым железом. – Ждет она тебя, мой болезный. Как верная собачонка ждет.
Горе похоже на океанскую волну: накатывает неожиданно, разбивает в щепки пустые надежды, опутывает водорослями, а когда легкие наполняются соленой водой, то человек цепенеет, камнем идет на дно. Потом наступает отлив, будто само время откатывается вспять. И кажется, что ничего не случилось…
…Званка сидела на обочине дороги и плакала, придерживая разорванный свитер покрасневшими пальцами. Не слушая больше ни предупреждающих криков бабки Стеши, ни ругани Касьяна, Игнат бежал к девочке по обледенелой дороге, и в голове стучала только одна мысль: «Жива… жива…»
Она подняла на него заплаканные глаза, ставшие от слез еще синее, шмыгнула покрасневшим носом.
– Я разбила коленку…
Игнат остановился, словно налетел на невидимую преграду. С шумом втянул воздух, наполненный запахами железа и гари, и растерянно спросил:
– Больно?
Она улыбнулась, утерла рукавом измазанное слезами и сажей лицо.
– Немного… – потом вздохнула и попросила робко, будто боясь услышать отказ: – Пойдем домой, Игнаша? Зябко мне… пойдем, а?
Он помог девочке подняться и старался не смотреть туда, где в прорехах свитера белело голое тело. Званка одернула подол до середины бедер, подобрала с земли и натянула порвавшиеся пимы, вздохнула – до весенней ярмарки было далеко, а другой обуви у нее не было. Но это совершенная мелочь по сравнению с главным – Званка осталась жива.
Она прихрамывала и опиралась на плечо Игната, то и дело поправляла сползающий с плеча свитер. Мальчик и хотел, и боялся спросить, что произошло с ней в эти страшные часы, пока она находилась в лапах нави. А сама Званка не спешила раскрывать перед ним душу – всему свое время.
– Родители, должно быть, волнуются! – пожаловалась она. – Но я не могу идти к ним в таком виде. Ты должен найти мне новую одежду!
Игнат пообещал, а потом вспомнил, как горел Званкин дом, и подумал: «Живы ли твои родители вообще?» Но про себя решил, что если девочка осталась сиротой, то он обязательно уговорит бабку Стешу взять ее на воспитание. Будто прочитав эти мысли, Званка прижалась к пареньку и спросила встревоженно:
– А что скажет твоя бабушка? Вдруг прогонит?
– Ну что ты! – успокоил ее Игнат. – Бабуля добрая, не откажет.
Он одобряюще погладил девочку по плечу и почувствовал, как дрожит ее тело. Дом был уже рядом. Игнат чувствовал запах пекущегося хлеба, слышал, как бабушка Стеша гремит посудой, накрывая на стол, но Званка почему-то медлила.
– Что же ты? – спросил Игнат.
Она поежилась, зябко кутаясь в обрывки свитера, прошептала:
– Страшно мне, Игнаш. Чую, не рада мне будет твоя бабушка. Ох не рада…
– Это еще почему?
Званка переступила с ноги на ногу:
– Живое к живому тянется. А мертвое – к мертвому.
Откуда-то налетел холодный ветер, забрался Игнату под ворот, надув его старенькую парку, будто парус. Но на Званке не шевельнулось ни волоса, только лицо омрачилось печалью.
– Вот и ты к Марьяне льнешь, – горько произнесла она. – Знаю, как на нее смотришь. Знаю, как она к твоему плечу прижималась. Покинуть ты меня хочешь, Игнаш. Забыть.
– Откуда знаешь о Марьяне?
Разом потемнело вокруг, за спиной Званки все заволокло белесой пеленой и земля начала покрываться ледяной коростой.
– Не покину я тебя, – попытался оправдаться парнишка. – И никогда не забуду!
Он протянул ладонь.
– Пойдем же! Ну? Холодно становится.
– Холодно-о… – на выдохе повторила Званка.
И от этого свистящего шепота по коже Игната градом рассыпались мурашки. Так и застыв с протянутой к Званке ладонью, он видел, как девочку словно кто-то толкнул в спину. Она с болезненным хрипом втянула воздух, ставший резким и колючим, и в горле ее что-то заклокотало, захлюпало, как хлюпает под сапогами болотная водица. Верхняя часть Званкиного тела накренилась и начала сползать на бок, словно внутри нее сломался какой-то удерживающий стержень.
– Нельзя мне войти, – пожаловалась она. – Не пускают меня.
– Кто не пускает? – эхом отозвался Игнат.
И тогда он увидел волков.
Они проступили из тумана темными пятнами, будто тлен на саване мертвеца, и шли медленно, неуклюже припадая на лапы. Круглые головы казались слишком тяжелыми для их высохших тел, с которых клочьями слезала шкура. Из ощеренных пастей капала слюна, и там, куда падали капли, чернела земля. Волки не пытались приблизиться, но образовали за спиной Званки полукруг и остановились, поблескивая угольками глаз.
– Не пройти мне, Игнат, – сказала девочка и заплакала. Ее лицо пошло трещинами, как на старом фотоснимке. – Не подойти к тебе. А так холодно… Холодно и страшно лежать одной в темноте…
Под ее свитером расплывались кровавые пятна. Слезы текли по щекам, оставляя дорожки изъязвленной плоти.
– Найди мертвую воду, – повторила она, и с почерневших губ сорвались багряные капли. – Мертвое – к мертвому.
Волки подняли высохшие узкие морды и завыли – горько, страшно, будто жалуясь на невыносимую стужу и вечный мрак. Высокий саднящий звук разносился в промозглом воздухе. Игнат протянул руку, пытаясь ухватиться за расползающийся туманом Званкин свитер…
…И открыл глаза.
Реальность нахлынула волной, ударила наотмашь и принесла с собой горечь и боль разочарования. Все повторилось снова – и покосившийся деревянный крест, и тени в лесу, и укус ножа между лопатками, и ревущая за срубами стен вьюга. Игнат хотел выглянуть в окно, где мололи метельные жернова, а снег заметал одинокую фигуру мертвой девочки, которая плакала где-то за воротами, умоляя впустить ее в дом. Но окон не было, и подле себя Игнат видел лишь строгое лицо Марьяны. Она подносила к его губам душистый отвар и ласково уговаривала:
– Еще совсем немного. Видишь, как он тебе помогает? Скоро совсем поправишься, только еще чуть-чуть…
Игнат оттолкнул ее руки, приподнялся на подушках. В спине кольнуло, будто хвойными иголочками, но прежней изнуряющей боли не было.
– Где?.. – прошептал он.
Марьяна вздохнула и оставила варево, в ее глазах блеснули влажные искры.
– Нет здесь никого, – терпеливым тоном произнесла она, как, должно быть, не раз говорила своим прежним пациентам. – Лекарница за хворостом вышла. А Витольд уехал, в новолуние обещал вернуться, когда ты совсем на ноги встанешь.
– Где Званка? – хрипло повторил Игнат и попробовал подняться.
Марьяна обвила его мягкими руками, удержала на подушках.
– Тише, тише, – заговорила она. – Тебе лежать нужно.
– Званка…
– Нет никакой Званки.
– Она жива, понимаешь? Ждет меня там, за воротами… Почему ее никто не пустит?
– Нет никого за воротами, – ответила Марьяна. – И не было.
– Да как же? – Игнат посмотрел в ее глаза недоверчиво, с надеждой. – А ведьма сказала… Ведь видела она ее! – Он вцепился в шерстяное одеяло, на лбу проступила испарина.
Марьяна поджала губы, выпрямилась, привычным жестом перекинув косу через плечо, после чего произнесла четко и уверенно:
– Никого она не видела, Игнат. Не может ведьма никого увидеть – слепая она.
– То есть как это? – начал он и запнулся. В ушах шумело, стонала за воротами Званка или это вьюга жаловалась и скреблась под дверью?
– А вот так, – ответила Марьяна. – Потому и живет в лесу, и окон в избушке нет – зачем они ей? Но лекарница она хорошая, – Марьяна улыбнулась тепло и искренне. – Вот и ты быстро на поправку пошел. А в призраков да колдовство я не верю. – Она наклонилась, погладила его по руке, заговорила вновь терпеливым и мягким голосом: – Поняла я, Игнат, что в жизни у тебя произошло что-то плохое… Да только нельзя до конца дней прошлым жить! Понимаешь?
– Понимаю. – Он опустил голову.
– Былого не воротишь. Так и не нужно терзаться. Оставь позади, переступи.
Игнат сдвинул брови, поглядел на девушку исподлобья.
– Прошлое, говоришь? – спросил он. – Почему же это прошлое по пятам за мной следует, покоя не дает? Видно, хочет чего-то?
– Чего же?
– Искупления, – твердо сказал Игнат. Подумал и добавил: – Может, и мести…
Марьяна выпрямилась, выпустила Игнатову руку.
– Кому же ты мстить задумал? – с волнением спросила она.
Игнат молчал. Свечи оранжево подмигивали ему. Тени змеились по стенам, копошились в углах, текли к Игнатову изголовью, словно тьма пыталась проникнуть в рану, оставленную егерским ножом.
– Не по-христиански поступили твои односельчане, – сказала Марьяна. – Но жизнь сама их накажет. Господь учил: все по вере воздастся да по заслугам.
Она вздохнула и перекрестилась. И эта покорность почему-то разозлила Игната.
«Ничего ты не поняла», – подумал он и зло спросил:
– Значит, простишь? Переступишь через унижение? Забудешь, как тебя в жертву принести хотели? Как в лесу на смерть оставили?
«Так же, как и Званку», – докончил он мысленно. Их взгляды пересеклись: Игната – мрачный, бичующий, и Марьяны – болезненный, пугливый.
– На Бога надейся, а сам не плошай, – продолжил Игнат. – Да и от Бога помощи ждать бесполезно, коль здесь нечистая сила замешана.
– Что ты такое говоришь? – пролепетала девушка.
– А то, – решительно отчеканил Игнат. – Не ты ли говорила, что с теми, для кого сила авторитет, и бороться нужно силой?
Марьяна не ответила, только нервно скомкала край одеяла, а Игнат ответа не ждал. В голове продолжали стучать последние Званкины слова: «Холодно и страшно лежать одной в темноте… Мертвое – к мертвому».
Та вьюга, из которой приходила Званка, оказалась последней. Земля окончательно развернулась к солнцу промерзшим за зиму боком, и день начал потихоньку увеличиваться, а облака редеть. Но в душе Игната по-прежнему царили непроглядная ночь и стужа.
Это было похоже на заражение, словно в рану проникла инфекция, принявшаяся разлагать не столько тело, сколько душу. И то, что не могли сломать солоньские мужики, потихоньку доламывали и встреча с Яг-Мортом, и недавно виденный сон.
Игнат стал задумчив и неразговорчив. Окрепнув, он выходил к воротам, всматривался покрасневшими глазами в серый полумрак, словно силясь разглядеть знакомую фигуру. Но лес хранил пустоту и тишь, только изредка доносились резкие вороньи выкрики и с еловых лап тяжело ухала вниз снежная шапка. А Званки не было – скрылась она до поры до времени в потустороннем мире или ее вовсе не существовало на свете? Игнат не знал, но продолжал наведываться к воротам, и вскоре это превратилось в ритуал, который совсем не нравился Марьяне. Каждый раз, когда парень натягивал пимы и набрасывал на все еще саднящие плечи старенькую парку, Марьяна поджимала губы и провожала его мрачным, укоризненным взглядом. Заговаривать на эту тему она не пыталась.
Но не только встречи с призраком мертвой подруги искал Игнат. Его внимание привлекал деревянный, обитый жестяными листами сарай, который притулился сбоку от ведьминой избы и возле которого валялись запорошенные снегом детали. Тропа, проложенная в снегу, петляла от избушки к воротам, уходила вбок, к низенькой и не слишком умело сложенной бане да еще к поленнице дров. Но сарай она огибала по аккуратной дуге. Даже когда Игнат окреп настолько, что смог худо-бедно держать в руках лопату и принялся в благодарность за излечение потихоньку расчищать хозяйский двор, ведьма пресекла все его попытки проложить к сараю дорогу.
Она действительно была слепой: большие миндалевидные глаза, подернутые молочной пленкой, смотрели прямо перед собой, но не видели ничего. По дому ведьма передвигалась без посторонней помощи – каждый угол был знаком. С хозяйством она также управлялась резво, но не стала отказываться от помощи Марьяны. Друг с другом эти женщины разговаривали мало, и между ними возникло некоторое напряжение, которое часто возникает между двумя хозяйками в одном доме. Выйдя же на двор, слепая брала припрятанную за лестницей тросточку, хотя Игнату временами казалось, что в своих владениях ведьма может обойтись и без нее. Всякий раз, выходя к воротам, он вслушивался в лесные звуки и шорохи, пытаясь уловить в них знакомый Званкин шепот. И замечал, как в глубине двора появлялась стройная женская фигура. Замирая, ведьма обращала в сторону Игната строгое лицо, и парню казалось, что своими незрячими глазами хозяйка видит его. Или что-то иное, скрытое за его спиной.
Вот и теперь Игнат замер, испуганно глядя в неживые опалы глаз, сказал виновато:
– Я ведь от души хочу помочь. Тяжело тебе одной с хозяйством справляться.
– Нелегко, – согласилась ведьма. – Да только люди добрые мне помогают, на добро своим добром отвечают. Витольд, охотник ваш, дичи мне обещал набить да муки из деревни привезти. Много добрых людей на свете. Вот и ты тоже.
Она улыбнулась, погладила Игната ласковой ладонью, и парень смутился.
– Дай только мне с силами собраться, я и баню тебе покрою, – пообещал он. – Я ведь плотник, а банька у тебя, прямо скажем, спустя рукава сделана.
Ведьма рассмеялась, и серебряное монисто на ее шее зазвенело.
– Как смогли, – лукаво произнесла она. – Кто делал, тот плотницкому ремеслу не обучен. Да и за старание ему спасибо. А тебе – за добрые помыслы. Только не шибко усердствуй и сарайчика этого сторонись.
– Что ж такого у тебя там спрятано, что ты к нему дорогу забыла?
Ведьма усмехнулась снова.
– Много будешь знать, скоро состаришься. Не моя это тайна. Поэтому и тебе туда ход заказан.
«А чья?» – хотел спросить Игнат, но вовремя прикусил язык. Вспомнились слова Витольда: «Она многое знает, даром что с нечистым водится…»
– Что ж ты больше не спрашиваешь у меня ничего? – словно прочитав его мысли, осведомилась ведьма. – Неужто не любопытно?
– Будет с меня, – спокойно ответил Игнат. – Чай, не девка, чтобы из-за праздного любопытства хозяйские запреты нарушать. Ведь в чужой монастырь со своим уставом не суются.
– И верно говоришь! – расхохоталась ведьма. – Не люблю я, чтобы из моей избы сор выносили. Но что за воротами видел – об этом спрашивать можешь.
По спине от затылка до поясницы прокатилась горячая волна. Рубец заныл, и, вторя ему, заныло сердце.
– Хотел я кое о чем спросить, – медленно заговорил Игнат, с трудом подбирая слова. – Да только не знаю, правда ли это, а может, сказка… – Он вздохнул, пугливо оглянулся через плечо в сторону ворот – показалось, в глазницах волчьих голов сверкнули красные уголья, а мертвые уши навострились, вслушиваясь в тихие Игнатовы слова: – Слух о тебе идет, как о женщине знающей да мудрой. Так скажи мне, есть ли на свете такая живая вода, которая может мертвого воскресить? И есть ли вода мертвая, которая все телесные раны исцеляет, а мятежной душе покой дает?
Сказал и затаил дыхание. И весь мир вокруг замер, даже ветер улегся, а хвойные иглы перестали осыпаться с высохших ветвей.
– Слыхала я о таком диве, – задумчиво ответила ведьма. – Да только в руках не держала и где найти не ведаю.
Игнат вздохнул разочарованно, и лес отмер – застрекотала вдалеке сорока, под крышей избы затренькали по жестянке первые весенние капли.
– Откуда ты об этом узнал и для чего понадобилось? – в свою очередь спросила ведьма. – Никак мертвых оживлять собрался?
– Может, и собрался. Обещали мне, что, коли найду мертвую воду, вернут мою Званку.
– Кто ж обещал такое?
– Навь, – опустив голову, прошептал Игнат. В глазах защипало, и он украдкой утер их варежкой.
На некоторое время воцарилось молчанье. Игнат стоял, понурив голову, обеими руками крепко сжимая лопату, которой до этого раскидывал подтаявший снег. Молчала и ведьма, задумчиво накручивая на пальцы льняные локоны.
– Не та ли навь, что на твоей спине метку оставила? – наконец спросила она.
– Чужими руками это сделано, но по ее наущению.
Ведьма помолчала, подумала, потом сказала:
– С огнем ты играешь. Призываешь беду на свою голову. Понимаешь ли это?
– Понимаю…
– А раз понимаешь, то и не связывайся, с чем справиться потом не сможешь, – строго ответила ведьма. – Вот тебе еще один мой запрет, он же и совет: не ходи к воротам, покуда положенное время не пройдет. Мало ли какой нечисти по лесу бродит да к чистым душам липнет. Не нужно это. Забудь.
Игнат не нашелся, что сказать, но к воротам ходить не перестал.
Не перестал он интересоваться и заброшенным сараем во дворе, несмотря на данное ведьме обещание. Какая-то неведомая сила, будто магнитом, тянула его туда. Может, подталкивала в спину призрачная Званка, и рубцы от ее прикосновений начинали зудеть и ныть.
Еще через несколько дней зима окончательно сдалась, и снег во дворе стал темным и рыхлым. Стягивающая его ледяная корочка таяла к обеду, и время от времени облака истончались настолько, что сквозь них просачивалось теплое золотистое свечение. Тогда лес наполнялся шорохом, темная хвоя приобретала насыщенный медный окрас, а ветер приносил запахи прелости и тепла. Видно, совсем скоро полетит с востока вещая птица и приведет за собой весеннюю бурю.
Марьяна тоже смотрела веселее и уже не поджимала губы всякий раз, когда Игнат выходил во двор. Да и к ведьме она относилась куда теплее прежнего: привыкла или же чуяла скорое расставание.
– Вот приедет Витольд, – говорила она, – и отвезет нас в ближайшую деревню. А там, Игнатка, заберу я тебя в Новую Плиску, помощи у родных попрошу. Хорошие плотники всюду нужны, как-нибудь да проживем.
«Проживем» – так и говорила она, постреливая на Игната лукавыми глазами. А он улыбался в ответ и со всем соглашался. Хорошая она была – Марьяна. Руки – заботливые да ловкие. Лицо – светлое, доброе. Спокойствием и домашним уютом веяло от нее, и, помогая девушке составлять целебные мази или готовить отвары, Игнат думал: «А может, и впрямь уехать? Разрезал егерский нож мою жизнь. И ту, былую, запятнанную кровью и тьмой, забыть и бросить, да и начать с нового лоскута».
Но червячок беспокойства продолжал время от времени подтачивать изнутри, пока не представился подходящий случай.
После полудня Игнат вышел за дровами: всю тяжелую работу он предпочитал делать самостоятельно. Швы со спины давно сняли, а раны зарубцевались. Уже подойдя к лестнице, Игнат услышал за спиной грохот и краем глаза уловил, как с крыши сарая соскользнула тяжелая снежная лавина, увлекая за собой добрый кусок жестянки.
«Хорошо, что никто рядом не стоял, – подумал Игнат и аккуратно положил на землю нарубленные им чурочки. – Теперь у хозяйки работы прибавится, поди, крышу заново перекрывать придется».
Он шагнул в сторону сарая и опытным взглядом оценил ущерб – крышу действительно продавило снегом, и сорванный кусок обшивки обнажил подгнившие стропила и куски мокрого картона. С первым же дождем все ценное, что хранилось в сарае, наверняка придет в негодность.
Игнат решил сказать об этом хозяйке, но не вернулся в дом, а вместо этого медленно двинулся в сторону сарая – на нетронутом снегу следы казались черными струпьями. О запрете он почти позабыл и только с любопытством осматривал валяющийся на земле хлам.
Что-то подобное Игнат прежде видел во дворе у Касьяна, который занимался починкой различной сельскохозяйственной техники. Тут были и бобины с накрученной на них проволокой, и старый генератор, и даже четырехлопастный винт, словом, такие вещи, которые могли бы принадлежать скорее мужчине, нежели женщине. И это удивило Игната, но не слишком – мало ли какие люди навещают ведьму в ее одинокой избушке.
Оторванный с крыши лист жести лежал тут же, накрыв собой то, что могло быть мостом автомобиля. Игнат задрал голову и снова придирчиво оглядел прохудившуюся крышу: снег вполне мог попасть и внутрь.
Игнат подергал дверь, и та после некоторых усилий поддалась, обдав парня запахами ржавого металла и пыли. Внутри сарайчика царил полумрак, серенький свет едва проникал сквозь сильно загрязненные окна, и, переступив порог, Игнат споткнулся сослепу о деревянную чурочку – обломок стропил. Постоял немного, дав глазам привыкнуть к освещению, и разочарованно вздохнул.
Он сам не понимал толком, что ожидал здесь увидеть. Но место больше всего напоминало гараж автомеханика. Бо́льшую часть помещения занимали слесарные верстаки, поверху обитые железом. Над ними по стенам были развешены молотки, ножовки и гаечные ключи. Возле напольного стапеля лежал сварочный аппарат.
А чуть дальше у стены стоял гроб.
Сердце в груди стукнуло тревожно и гулко. Игнат отступил, споткнулся все о ту же чурочку и тихонько выругался под нос. На какое-то мгновение показалось, что все это привиделось ему, что никакого гроба нет и быть не может. Игнат несколько раз моргнул, ущипнул себя за руку и даже осторожно перекрестился на всякий случай – гроб не исчез.
Игнат подумал, что тут бы ему и надлежит уйти, будто не случилось ничего, может, даже замести следы. Но призрачные ладони мягко толкнули его в спину, и чей-то голос шепнул: «Иди и смотри».
На негнущихся ногах Игнат пошел вперед, выставив ладони, будто и сам был слеп. Обогнул верстаки, неуклюже боднул головой болтающуюся на витом шнуре лампочку и подумал, насколько неуместно она выглядит тут, ведь электричества у ведьмы не было. Но Игнат тотчас отогнал мысль: все внимание приковывала страшная находка.
Гроб был белым и матовым, с массивной полупрозрачной крышкой. Игнат осторожно заглянул через нее, и от сердца отлегло – внутри было пусто. Рядом почудилось чье-то тихое хихиканье: «Дурашка ты, Игнашка…» Он обернулся, но никого не увидел. Кругом царило все то же запустение, прямоугольник распахнутой двери пропускал широкую полоску света, которая безжизненно падала на пол.
«Прекрати, – строго сказал себе Игнат. – Это всего лишь воображение».
И, подсунув пальцы под крышку, с натугой отбросил ее.
Вверх поднялись мелкие пылевые вихри. Игнат чихнул раз, другой, зажмурился, опасаясь увидеть явившегося перед ним неведомого монстра. Но ничего не случилось, гроб по-прежнему был пуст. Внутри он оказался обтянут клеенкой, бывшей некогда белой, а теперь посеревшей от времени. Свернутыми змейками покоились пустые трубочки капельниц.
«Как странно», – подумал Игнат.
А потом увидел маркировку.
Нанесенная на внутреннюю стенку, она изображала птицу с человеческой головой. Ту самую, которую вышивала Марьяна и о которой рассказывал дед Ермола. Крылья птицы были распростерты в стороны, а на голове красовалась корона, в которую витиевато вписали латинскую заглавную «F».
Под ногами поплыл пол, и Игнат уцепился пальцами за стенки гроба, чтобы сохранить равновесие. В тот же миг сзади послышались чьи-то легкие шаги, и женский голос произнес:
– Ослушался-таки!
Ведьма стояла в дверном проеме, как строгий языческий бог, – волосы растрепаны ветром, спина вытянута в струну, и тень на полу выросла вдвое.
Игнат отступил, и крышка гроба с грохотом захлопнулась за его спиной.
– Что же ты лгала мне, что не знаешь о мертвой воде? Почему скрыла?
– Я не лгала, – ответила ведьма. – Я действительно мало что знаю.
– Тогда как ты объяснишь это?! – закричал Игнат. В ушах все еще стоял звон упавшей крышки, а перед глазами маячил образ, увиденный им на внутренней стенке гроба. – Птицу с человечьей головой? Где она вьет свое гнездо, там с левой стороны бьет ключ мертвой воды, а с правой – живой! А если ты ничего не знаешь, то откуда у тебя тогда этот гроб? Чей он?
– Ти-хо! – негромко, но четко произнесла ведьма, и в голосе ее послышались холодные нотки.
Игнат осекся. Слепая отодвинула тросточкой лежавшую у порога деревяшку, шагнула вперед, и тень ее придвинулась, лизнув Игнатовы ботинки.
– Негоже в чужом доме свои порядки устанавливать, – заговорила ведьма. – И что не предназначено для чужих глаз, таковым и должно оставаться.
Она помолчала, уставившись в темноту незрячим взглядом. Брови сдвинулись к переносице, и между ними пролегла страдальческая складка.
– Прости, что ослушался, – выдавил Игнат.
Ведьма подняла ладонь, пресекая дальнейшие попытки оправдаться.
– Молчи уж! Сделанного не воротишь. Видно, судьба у тебя такая. Душа мятежная, пропащая. Не будет покоя, коли задуманного не сделаешь.
– Не будет, – эхом повторил Игнат.
Он ожидал любого наказания – окрика, заклинания, способного превратить его в болотную тварь. Но ведьма только устало вздохнула.
– Все вы такие, ищущие, – горько произнесла она. – Бежите, торопитесь… а куда? За счастьем своим? Только не видите, что счастье давно рядом с вами идет. Ну, да будь по-твоему. Не испугаешься?
– Не испугаюсь, – ответил Игнат. – Я навь видел. Низость человеческую на себе испытал. С лесным человеком Яг-Мортом сразился. Вот и к тебе пришел.
– Меня-то что бояться, – усмехнулась ведьма. – Живет себе в лесу слепая да одинокая женщина. Кому надо – помогаю советом или делом. Вот и тебе помочь хотела. Да только не слушаешь ты меня.
– Расскажи про воду, – попросил Игнат. – Расскажи, и вечно твоим должником буду.
Ведьма звонко расхохоталась, а потом сказала язвительно:
– Видно, слова в твои уши входят, а в голове не задерживаются. Сказала же: не знаю я про воду – ни про живую, ни про мертвую. Но помогу выведать у того, кто знает.
Игнат вздрогнул. Вернулось ощущение, будто под ним проваливается пол и между рассохшимися досками плеснуло огнем преисподней.
– Так правду люди говорят? – спросил он осипшим голосом. – Что ты с чертом знаешься?
– Может, и с чертом, – согласилась ведьма, и губы ее скривились в невеселой усмешке. – Потому и говорю, опасное ты дело затеял. Еще не поздно отступиться. Бог тебя до этого хранил, сбережет и теперь.
– Только Званку мою он от смерти не уберег. А я не живу – мучаюсь. Во снах она ко мне приходит. За плечом стоит. Вот и пытку ради нее принял. – Игнат поежился и потер пальцами глаза. – А если Бог от нас отвернулся, так куда мне идти еще? Только к черту и остается.
Снова воцарилось молчание. Тишина густела, речным потоком текла между двумя людьми, погрузившимися в собственные мысли. Игнат думал о том, как холодно и страшно лежать в одинокой могиле, силиться встать – и не мочь встать, хотеть любви – но не получить и этого, и не произнести важных и нежных слов, потому что язык давно уже высох во рту. И только темная, тягучая тоска наваливается на грудь гробовой крышкой и давит, так давит…
А ведьма… о чем думала она, вперив в пустоту незрячие бельма? Может, видела что-то, недоступное взору простого смертного. Может, вспоминала свою любовь, которая обязательно должна случиться в жизни каждого живого существа, будь то человек или зверь.
– Будь по-твоему, – наконец произнесла она. – Коли нужно к черту, так будет тебе черт.
Игнат поежился. Было ему странно и страшно слышать такие слова. Но все же он попытался отшутиться:
– Что ж, научишь меня, как до пекла добраться?
– Да нет в этом нужды. Выгнали из пекла черта моего. Сам он к тебе пожалует.
– То есть как выгнали? За провинности какие? Или дела добрые?
Ведьма засмеялась снова:
– Вот этого я сказать не могу. Да и ты у него не спрашивай, коль с ним разговор держать придется. Только, надеюсь, сама все выведаю. Мало кто после встречи с ним в живых остается.
От этих слов по спине Игната поползли мурашки, но он не подал вида, спросил:
– Когда ждать его?
– Со дня на день. Думала, вы раньше уедете, чтобы беды не случилось. Да теперь этого не нужно, ты сам беду накликал. Слышишь? – Она подняла подрагивающие пальцы.
Игнат прислушался, но тишина по-прежнему окутывала лес, будто одеялом. Только мерно отсчитывала секунды весенняя капель.
– Нынче птицы неспокойные, зверье в норы попряталось, – сказала ведьма. – Скоро лунное затмение грядет. Тогда и жди его.
И потянулись долгие, напряженные дни ожидания.
Игнат еще больше замкнулся в себе, стал нервным, оглядывался на каждый шорох. Сны в эти ночи были тревожны и страшны. Снились ему языки подземного пламени, в которых корчились грешные души, отрекшиеся от истинной веры и заключившие сделку с нечистым. У некоторых из них были знакомые лица дядьки Касьяна и егеря Мирона. Была там и Касьянова жена, проверившая Марьяну на невинность. Была там и бабка Стеша. Выгнув горбом старушечью спину, она манила Игната сухим пальцем и бормотала под нос что-то неразборчивое, но от того не менее страшное.
«Что же ты, бабуль? – с горечью думал Игнат. – Хотела, видно, как лучше. Да только развязала руки нечестным людям. Открыла дорогу в сытую жизнь для подлецов и трусов. А душу безгрешную на заклание отправила. Вот теперь горишь в геенне огненной за грехи. И меня за собой тянешь».
Он просыпался в поту, задыхаясь, чувствуя кожей обжигающее прикосновение лавы. Тогда просыпалась и лежащая на соседней скамье Марьяна, тревожно шептала ему:
– Что ты, Игнаша? Плохо опять?
Игнат молча качал головой и отворачивался к стене, но заснуть больше не мог. Так и лежал в полудреме, ворочаясь с боку на бок, слушая, как шумит за стенами тайга и как скребутся в ларе пронырливые мыши.
Его нервозное состояние передалось и Марьяне. И однажды, возвращаясь с нарубленными чурочками для печи, Игнат услышал, как она разговаривает с ведьмой.
– Я так радовалась, что Игнат поправился, – вполголоса проговорила девушка. – Да только радость преждевременная. Вижу, что снова начал чахнуть. А причины не найду. Раны его затянулись, силы окрепли… с чего бы так, не знаешь?
– Тело его излечилось, а вот душа болит, – тягучим голосом ответила лесная ведьма.
– Не по той ли, чье имя он во сне шепчет?
– Не спрашивай того, о чем сама не хуже меня знаешь. Кровь у мужчин одинаковая, кипучая. Через край плещет, покоя душе не дает. Да сколько ни будут странствовать, сколько ни будут искать, а все к одному вернутся – к родному порогу. Ведь женская душа – очаг. Вот и ждем, и прощаем, и согреваем их, мятежных.
Марьяна тяжко вздохнула.
– Хотела бы я ему помочь. Да только как – не знаю. Одна надежда – приедет Витольд и увезет нас к людям. А там…
Она умолкла, и разговор сам собой утих.
Игнат не подал виду, что слышал. Но ведьмины слова водой окатили с головы до пят, так что он замер, словно отрезвел, и подумалось: «Права ведьма. Сколько мне страдать попусту, когда счастье тут, рядом? Да и не мне солоньских мужиков судить, на все воля Божья».
Но заворочались по углам черные тени, и далеко в тайге послышался призрачный вой. Игнат вздрогнул и быстро шагнул на свет.
– Нехорошо воет, – с тревогой сказал он. – Беду чует.
– Зима голодной была, вот и воет, – легко ответила ведьма и поднялась. – А на приметы да суеверия поменьше внимания обращай. Не все, что ожидается, сбывается. И счастье или беда иной раз нежданно приходят.
Так настала очередная ночь.
Ведьма прошла по дому, погасила последние лучины, и тьма поглотила избу, куда не проникало ни искры света из внешней пустоты. Игнат укутался с головой, грея ноющие рубцы о теплый бок печки. Где-то рядом возилась уставшая за день Марьяна – ей пришлось немало потрудиться, чтобы надраить избу до блеска и приготовить целый противень пирогов, пока хозяйка варила в горшке снадобья.
– Со дня на день ожидаем гостей, – туманно сказала ведьма.
Сердце защемило, но, сколько Игнат ни прислушивался, ничего пугающего не мог уловить в обычных ночных шорохах, да так и уснул, пригревшись под ватным одеялом. И никакие сны ему не снились.
В середине ночи его разбудил рокочущий звук, донесшийся с улицы. Приподнявшись на локте, Игнат встревоженно вгляделся во мрак, но ничего не увидел.
– Что это, Игнат? – спросила следом проснувшаяся Марьяна.
– Не знаю, – шепотом ответил он. – Похоже на шум двигателя…
– Никак Витольд приехал? – ахнула девушка и тихонько захлопала в ладоши от радости.
– Тихо!
Это сказала ведьма.
Игнат различил ее поднявшийся во весь рост напряженный силуэт и видел, как ведьма легко скользнула к двери – ей, погруженной в вечную тьму, было безразлично, день ли на дворе, ночь ли. Тем временем звук снаружи нарастал и вскоре превратился в глубокий раскатистый рев, от которого Игнату захотелось заткнуть уши и снова спрятаться под одеяло.
– Это же Витольд! – сказала Марьяна. – Разве вы не слышите?
– Нет, – возразила ведьма. – Это не он.
Звук оборвался на высокой визгливой ноте. Наступила тишина, да такая, что Игнату казалось, будто удары его сердца отчетливо слышны в застывшем воздухе.
– Живее, – сказала вдруг ведьма. – Лезьте на печь.
– Почему? – переспросила Марьяна. – Там же…
– Живее!
Она почти кричала, и Игнат понял – дело серьезное. Помогая Марьяне взобраться на печь, он вдруг подумал, что вот так несколько лет назад прятались они со Званкой в погребе, и вспомнил низкий рокочущий звук, пришедший с воздуха.
Тем временем снаружи послышались шаги – кто-то медленно и неуклюже поднимался по лестнице. И сработанные на совесть дубовые ступени, выдержавшие вес двух мужчин, скрипели и прогибались, будто шедший по ним человек был тяжелее и Игната, и Витольда, и Марьяны вместе взятых.
Прижимая к себе перепуганную, но еще ничего не понимающую девушку, Игнат забился в самый угол, закутался в одеяло, как в кокон, а ведьма накинула поверх какую-то мешковину, скрывая постояльцев от глаз ночного гостя. Она успела в последний момент, когда дверь избы уже отворилась, скрипнув несмазанными петлями, и в помещение ворвался холодный ветер, но принес с собой не ночную свежесть, а запах гари и медовой сладости. Запах, знакомый Игнату с детства и узнанный им теперь.
Наверное, узнала его и Марьяна. Коротко охнула, но тут же зажала рот ладонью и крепче прижалась к Игнату, а он оттянул книзу краешек одеяла и нашел в мешковине прореху, через которую принялся наблюдать за происходящим.
Сначала Игнат не видел ничего и ничего не слышал. Только по-прежнему гулко пульсировала в висках кровь и над ухом взволнованно дышала Марьяна. Запах приторной сладости не становился сильнее, но и не исчезал, а это значило – навий находился в доме. И только тогда, присмотревшись, Игнат с замиранием сердца различил напротив двери тень, которая была чернее и гуще всех прочих. А потом услышал голос.
Размеренный, лишенный эмоций и жизни, звук выходил из мертвых легких, принадлежавших не человеку, а существу, которое никогда не было и не могло быть человеком.
– Почему… темно? – сказал черт.
И тогда ведьма зажгла свечи.
Он выглядел, как человек, и был одет, как человек, но все же им не являлся.
Даже не будь специфического запаха нави, с одного взгляда на скособоченную фигуру было понятно, что существо не принадлежит миру живых. В подрагивающем отблеске свечей его угловатый силуэт казался тенью причудливого насекомого. Но неподвижность была обманчива: Игнат слишком хорошо знал, как быстро навь могла выпустить когти и распороть брюхо ничего не подозревающей жертве.
– Пахнет… чужой кровью, – утробно произнес черт.
Он наклонил голову, отчего вся левая сторона головы погрузилась в густую тень. Игнату показалось: видит он перед собой не человеческое лицо, а одну из тех безглазых волчьих морд, что венчали частокол снаружи. И вздрогнул, когда в его плечо с коротким всхлипом уткнулась Марьяна. Игнат тихонько сжал ее руку, но не проронил ни слова.
– Разные ко мне люди захаживают, будто сам не знаешь, – тем временем ответила ведьма. – Как еще прожить одинокой слепой женщине, пока ты по лесам да селам счастья ищешь? – Она усмехнулась нервно и, не получив ответа, с укоризной добавила: – Сам-то, поди, к очередной смазливой селянке заглянул, а на меня пеняешь. Иди лучше в баньке попарься, чужой дух с себя смой. А после поговорим.
– Не… теперь.
Темный силуэт качнулся в сторону, и Игнат вздрогнул. Заметил? Но черт тяжело опустился на деревянный стул, отчего тот отозвался протяжным скрипом, и сказал:
– Я голоден.
В молчании ведьма накрыла на стол. И, пока черт ел, присела на лавку рядышком, подперла ладонью щеку.
– Где же носило тебя? – спросила она своим хрустальным, певучим голосом. – В каких землях скитался?
Черт допил топленое молоко, утерся рушником и только после этого ответил:
– Будто не знаешь… дальше Опольского уезда мне ход заказан.
Ведьма вздохнула.
– Знаю. Надолго ли вернулся?
– До новолуния.
Марьяна еще сильнее вцепилась в Игнатову руку.
«Мало кто после встречи с ним в живых остается», – вспомнились слова ведьмы.
– А все же, – снова подал голос черт, – болезнью у тебя пахнет… и страхом.
Он медленно повернул голову, будто закостеневшие мышцы повиновались ему с трудом. В темном провале глазницы сверкнул одинокий болотный огонек.
«Он видит меня! – пронеслась в голове Игната пугающая мысль. – Вот теперь он действительно увидел!»
Игнат отвел взгляд, хотел перекреститься, но руки почему-то одеревенели и не двигались. Марьяна рядом дышала прерывисто, хрипло.
– Не будь таким мнительным, – спокойно сказала ведьма. – Каждый раз одно и то же. Расскажи лучше, что видел? Скучал ли по мне?
С колотящимся сердцем Игнат глянул в прореху: черт сидел на месте, сгорбившись и низко опустив голову. За его спиной тени продолжали беспокойный танец, и в отблесках свечи лицо казалось искусственным, будто маска.
– Молчишь, – произнесла ведьма и горько усмехнулась. – Да я и сама знаю, что не скучал. Нет у черта души. Потому и человеческих чувств нет.
Она поднялась из-за стола, и тогда навий протянул длинные восковые пальцы, схватил ее за руку.
– По… годи.
Он тоже поднялся. Стул с грохотом откатился в сторону, доски прогнулись, заходили ходуном.
– Подарок… тебе…
На какой-то миг тень закрыла подрагивающий огонек свечи, и Игнат не мог различить ничего, кроме клубящегося мрака. Но тьма быстро отступила. Мерцающий свет наполнил избушку, и сотни сияющих искр рассыпались по стенам и полу, расходясь от драгоценного ожерелья, которое огненным веером вспыхнуло на шее ведьмы. Она ощупала камни дрожащими пальцами, осведомилась строго:
– Откуда взял? Никак важную особу души лишил?
– Нет, – черт качнул тяжелой головой. – Грабитель мне встретился. С добычей. В глухом селе хотел спастись. Не спасся.
Он засмеялся – низким, шелестящим смехом, похожим на ливень в осеннем лесу. Ведьма тоже усмехнулась и произнесла:
– Только мне эта красота без надобности – ни людям показать, ни самой полюбоваться. Но за заботу спасибо. – Она протянула руку и погладила его по груди. Потом спросила встревоженно: – Да что тут у тебя? Никак рана?
«А разве можно ранить того, кто уже мертв?» – подумал Игнат.
– Вот оттого ты кровь и чуешь, – продолжила ведьма. – Что же сразу не сказал?
– Пустяки.
– Какие там пустяки! – рассерженно прикрикнула ведьма. – Молодишься да хорохоришься! Так ведь силы у тебя не те, нет в услужении армии чудищ! Зачем на рожон лезешь?
Игнат опешил. Подобрался, ожидая ответа и вспомнив, как навь стальными когтями распорола щеку дяди Егора, едва тот начал говорить наперекор. Но черт не сделал ничего, только процедил сквозь зубы:
– Придет время… верну и силу, и власть.
– Вернешь, с этим не спорю, – согласилась ведьма, нашарила пальцами брошенный рушник, подала его черту. – На вот, приложи к ране, пока зелье целебное сварю. – Вздохнула и добавила: – Да только один не справишься. Человека в помощь найти надо.
Игнат напрягся и даже дышать перестал, ожидая ответа. Навий не спешил. Прижал к ране скомканный рушник, с явным неудовольствием проследил, как белизна материи наливается липкой пунцовой влагой.
– Хватит с меня человеческой помощи, – наконец сказал он.
Игнат хрипло выдохнул и тут же зажал рот ладонью.
– А все же, – не сдавалась ведьма, – если скажу, что есть человек, который ищет такое средство, которое раны заживляет и мертвых с того света возвращает? Душа светлая и чистая, которая через запретные земли пройдет и с мертвой водой вернется? Нешто такого полезного помощника убьешь?
«Это она обо мне», – подумал Игнат и приник к прорехе, ловя каждое слово. Черт молчал, продолжая механически промокать рану. Живые тени сновали по стенам, дрожали и переливались блики от драгоценного ожерелья.
– Не убью, – медленно, подбирая слова, произнес черт. – Разговор… будет.
С Игната словно упала многопудовая ноша, он вздохнул от облегчения, и тут в самое ухо зашептала Марьяна:
– Игнаш… это ты меня сейчас за ногу трогал и за бок щекотал?
Он удивленно мотнул головой.
– А кто тогда?
Марьяна осторожно повернула голову, напряженно всматриваясь во тьму своего укрытия. Проследил за ее взглядом и Игнат. Где-то совсем рядом мелькнуло маленькое сероватое тельце, блеснули темные бусины глаз.
– Мышь! – Марьяна подскочила, хлопнула ладонью там, где сидел грызун.
– Тише! – Игнат зашипел на нее сквозь зубы, потащил назад, но было поздно.
Одним рывком сдернули с них одеяло, еще громче и пронзительнее вскрикнула Марьяна, когда ее грубо схватили за косу и потянули вниз. Игнат кинулся следом, замахнулся, но его кулак быстро перехватила жесткая рука. В лицо пахнуло тошнотворной сладостью и гарью.
– Славно, – прошелестел хрипловатый насмешливый голос. – Две птички… в одном гнездышке…
Пальцы черта сжались на Игнатовом горле, так что сквозь разбежавшиеся перед глазами радужные пятна парень различил тонкие шрамы и повязку на косом ремне, справа налево пересекающую мертвенно-бледное лицо. Единственный уцелевший глаз поблескивал, как бутылочное стекло.
– Пусти, пусти! – визжала обезумевшая Марьяна и, словно кошка, молотила воздух скрюченными пальцами.
Навий отбросил ее. Марьяна упала, ударившись плечом о печку, зашипела, подобралась для нового прыжка. Но следом налетела слепая ведьма. Она повисла на руках своего гостя, заговорила сбивчиво:
– Будет тебе! Будет! Не горячись! Помнишь ли, как обещал не убивать того, кто тебе полезен окажется? Так вот он, здесь. Чистая душа да светлая. Сам в твои руки пришел. Так случаем пользуйся!
– Почему… не сказала? – через силу выдавил навий. Его жесткие пальцы все еще давили на горло, но хватка немного ослабла.
– Как я могла сказать, коль ты горячий такой? Да кого ты казнить-то собрался? Парня деревенского да девчонку? Не враги они нам, нешто не видишь?
В это самое время Марьяна бросилась на мучителя, но навий ударил наотмашь, и она охнула, схватилась за лицо ладонью. Черт не повел и бровью, будто девушка меньше всего занимала его.
– Ты мертвую воду ищешь? – словно ничего не случилось, спросил он у Игната.
Тот мог лишь согласно моргнуть. Тогда давление на горло ослабло, и парень повалился на пол, глотая воздух и откашливаясь.
– Откуда… про нее знаешь?
Игнат поднял слезящиеся глаза. Навий стоял неподвижно, ссутулившись, и не казался таким опасным: ростом он был ниже Игната, щеки покрывала белесая щетина. Может, он так долго прожил среди людей, что сам стал похож на человека?
– Земля слухами полнится, – сказал Игнат. – Да только не знаю, правда это или миф. Может, ты мне об этом скажешь?
Лицо черта расколола хищная ухмылка, в трещине рта блеснули белые, но не акульи, а вполне человеческие зубы.
– У кого… спрашивать взялся… если я сам – миф? – И засмеялся, будто с высохших елей посыпались шишки в опавшую хвою и пожухлую траву. А отсмеявшись, сказал: – Оставьте… меня с ним.
Краем глаза Игнат видел, как ведьма потянула за руку слабо упирающуюся Марьяну. Сам он тем временем поднялся на ноги, отряхнул колени от печной побелки. Сердце продолжало выстукивать гулкие ритмы. Но теперь вместе с волнением пришла и надежда.
– Так ты за этим явился? – спросил навий, едва за женщинами закрылась дверь. Он тяжело опустился на скамью, подобрав упавшее полотенце, снова прижал его к ране.
– За исцелением я пришел, – ответил Игнат. – А уж дальше судьба распорядилась.
– Получил… исцеление?
– Тело-то подлатать не проблема. А вот душе покой вернуть – вот это тяжело.
– Кто же твой покой взял? – навий качнул головой в сторону двери. – Женщина?
– Может, и женщина, – не стал перечить Игнат. – Да больше сородичи твои. Дважды был я навью отравлен. Теперь пришел новый черед.
Он смело поглядел прямо в единственный сверкающий глаз черта. Тот сидел неподвижно, растянув бледные губы в усмешке.
– Значит, сородичи, – повторил навий. – И живым от них ушел?
– Живым ушел, а ремень со спины на память оставил, – Игнат сдвинул брови, пальцы сами собой сжались в кулаки. Спину будто снова обожгло холодным укусом железа.
– Знаю… кто из наших… любитель таких трофеев, – медленно протянул навий. – Только… если бы он сам за тебя взялся… то живого места не оставил.
– Это ты верно говоришь. Земляки мои постарались по навьему наущению. Нечистая сила всегда зло чужими руками творит. Скажешь, не так?
– Так, – слово камнем упало с неживых губ. – Только любите вы… люди… во всем черта винить. Ограбил казну? Черт попутал. Убил человека? Снова черт. Предал? И опять черт виноват.
– Люди слабые, – возразил Игнат. – Их легко с пути сбить да обмануть. Только они и вправду зачастую добрые намерения имеют.
Он запнулся и вспомнился доверительный шепот Касьяна: «Все мы грешные, да ведь и грешные жить хотят!» Игнат стиснул зубы, отмахнулся от воспоминаний, продолжил, повысив голос:
– Навь солоньские земли отравила! Что же людям делать, кроме как подчиниться?
– Это они любят – подчиняться, – ухмыльнулся черт. – Перед авторитетом… да силой… люди с радостью на колени падают. А ты их… оправдать хочешь?
Игнат угрюмо отвернулся, буркнул:
– Нет. Какое тут оправдание? Ведь не Марьяна, так Ульяна. Не в Солони, так где-нибудь еще…
– Мстить задумал?
– Не знаю. – Игнат еще ниже опустил голову, облизал пересохшие губы. Близость нави словно вытягивала жизненные силы. – Исправить бы хотел. – Щеку обожгло горячей каплей, и Игнат, не стесняясь черта, отер ее рукавом. – Навь обещала вернуть мою Званку, – хрипло произнес он. – Видел я в сарайчике гроб хрустальный. Хозяйка сказала, что не ее это тайна. Стало быть, твоя?
– Моя. Только… не для людских глаз она.
– Выспрашивать не стану. Только видел я на том гробе рисунок птицы с человечьей головой. И где она махнет левым крылом – там потечет вода мертвая. А где взмахнет правым – живая. Так кому, как не тебе, научить меня, где ее найти? Когда ни надежды, ни помощи нет, одна дорога остается – идти к черту.
Навий молчал, думал. Свечи плакали восковыми слезами, оплывали в подставленных блюдцах, и тени стали гуще, контрастнее.
– А знаешь ты… что я раньше человеком был? – вдруг спросил черт.
Игнат удивленно вскинул голову, всмотрелся в неживое лицо, исчерченное шрамами: не шутит ли?
– Был, – повторил черт. – Были мечты… и надежды… только перечеркнула все навь.
– Навь? – эхом повторил Игнат.
– Чертом стать легко, – продолжил одноглазый, а лицо исказилось, словно в кривом зеркале. – Достаточно… переступить через свои идеалы… найти оправдание поступкам… любым… даже самым страшным…
– Добрыми намерениями дорога в пекло вымощена.
– Вот и думай… не в пекло ли тебя… твоя дорога заводит?
Они снова замолчали. К запаху приторной сладости примешивался тяжелый запах крови, которая продолжала впитываться в прижатый к раненому боку рушник. Этот запах напомнил Игнату страшный вечер в тайге и алую строчку следов на снегу. Да ведь разве не решил он забыть все, как тяжелый сон? Разве не звала его Марьяна в жизнь новую и светлую?
Игнат обернулся, словно ожидал, что в дверь сейчас войдет Марьяна, возьмет его за руку и скажет: «Довольно. Едем!» Но никто не вошел. Извилистые языки теней припадали к ногам, лизали Игнатовы пимы, и что-то темное, зарождающееся под сердцем, толкнуло его в грудь, и он сказал совсем не то, что хотел изначально. А может, кто-то произнес это за него:
– Все же не будет мне покоя, коли дело не завершу. Виноват я перед ней, что не смог спасти. А потому хоть после смерти попробовать должен.
– Что ж, – ответил черт, словно только того и ждал. – Пусть будет… по-твоему. Только… и ты мне службу сослужи.
Игнат поежился.
– Что же ты от меня взамен захочешь?
Черт рассмеялся, словно опасения Игната были ему приятны.
– Не бойся… кожаного ремня у тебя не попрошу, – сказал он. – А обещай мне… если найдешь мертвую воду… принесешь мне от нее семь капель… с навью у меня свой разговор есть… только слаб я… не справлюсь… принесешь до Навьей седмицы – я тебе пригожусь. Силу навью получишь.
– Принесу, – пообещал Игнат. – Теперь расскажи, как мне ее найти?
Черт довольно улыбнулся, поманил Игната ближе и, понизив голос, проговорил:
– Слушай…
Сосновец был из тех небольших, ничем не примечательных городков, что раскиданы по северным землям, начиная от Хамарской гряды на востоке и заканчивая малообжитыми территориями у полярного круга.
Дома здесь не вырастали выше трех этажей, а улочки с приходом весны становились непролазными, стирая грань между пешеходной и проезжей частью. Гостиница тоже была одна – в нее-то и заселились ребята с помощью бывалого Витольда.
– Вы уж простите, что я вас дальше не повезу, – сказал он при расставании. – Нельзя мне тут слишком задерживаться, сами понимаете. – Он подмигнул Марьяне и похлопал по охотничьей сумке. – Увидят пушнину, сразу упекут в каталажку.
– А ты бы это дело бросил, – простодушно предложила Марьяна. – Попробовал раз, другой – и ладно. Ведь можно и честно на свете прожить.
– Честно-то можно, – не стал спорить Витольд. – Да только кто моих семерых по лавкам кормить будет? И у жены запросы растут. Вот я ей с этих соболей шубу новую сошью, а не принесешь добычу – и не поцелует сладко, и киселя не сготовит. Одно слово – баба.
Он подмигнул на этот раз Игнату. Мотай на ус, мол.
В избушку ведьмы Витольд вернулся, как и обещал, к новолунию. Привез ей в благодарность немного дичи, да круп, да хозяйственной мелочи. Более всех, конечно, его возвращению обрадовалась Марьяна: ей давно опостылели и непроходимые безлюдные чащи, и ведьмы с нечистью.
Что же касается черта, то о разговоре с ним Игнат не рассказал никому, да и сам постарался забыть: утром ночные страхи показались пустыми, а темные желания – постыдными и глупыми. К воротам он больше не выходил, и к сараю не тянуло – там обосновался страшный постоялец ведьмы. Изредка из сарая доносился стук железа по железу, а в немытых окнах мелькали бело-оранжевые искры сварки, и до самого отбытия черт никому не показывался на глаза. Не увидел его и Витольд, только рассказывал, как встретился ему по дороге снежный вихрь: «Видать, нечистый дух мимо пронесся».
На прощанье Витольд дал Игнату дорожную карту и немного денег на расходы.
– Вам бы до дома добраться и жизнь обустраивать, – сказал он. – Поезда тут ходят нечасто, но с пересадками доберетесь. Вы ведь в Новую Плиску собрались?
– Не в Солонь же! – хмыкнула Марьяна. – Дома и стены помогают, а на первое время Игнат может у нас пожить. Правда, Игнаш?
Она обратила к нему улыбчивое лицо, но парень промолчал. В кармане его парки притаилась скрученная в тугой рулон карта, а на шее на вощеном шнуре висел амулет – трехгранная металлическая пластина с вырезанным на ней причудливым вензелем. Подарок черта.
Попав в город, Марьяна повеселела и преобразилась. От тепла и сытости ее лицо покруглело и зарумянилось, тогда Игнат будто впервые ее увидел и удивился преображению.
«Да как же я мог позабыть, что она такая красавица?» – думал он, улыбаясь в ответ теплой и спокойной улыбкой, пока они вдвоем прогуливались до станции, чтобы узнать расписание поездов и приобрести билеты на Марьянину родину. Именно в Сосновце, этом маленьком городке, наполненном гомоном детворы, перезвоном весенней капели и шумом проезжающих мимо автомобилей, сердце Игната понемногу оттаяло. Будто бы не было ни шрамов на спине, ни охотничьей заимки. Не было и призрачной Званки – не ждала она его подле ворот и не являлась во снах. Может, спугнула ее городская суматоха, или образ умершей подруги окончательно вытеснила из памяти похорошевшая Марьяна.
– У-у, только в конце недели, – огорченно произнесла девушка, отойдя от окошка диспетчера и недовольно надув губы. – И верно сказал Витольд, нечасто тут поезда проходят.
– Пусть нечасто, а все не тайга, – возразил Игнат.
Марьяна погладила его по плечу, ласково сказала:
– Увидишь, как ты моим родителям понравишься! Вот расскажу, что нам пережить пришлось да как ты меня от смерти спас…
– Ну уж и спас! – усмехнулся Игнат, но искренний порыв девушки был ему приятен.
Тайком от Марьяны он изучил расписание поездов, но тех, что следуют с востока на запад по железнодорожной линии Преслава – Заград. Где-то там, чуть ли не на границе с Шуранскими землями, в глухой тайге да болотах, куда давно не ступала нога человека, вила гнездо вещая птица. Где именно находилась ее обитель, черт не сказал, а если бы знал, то давно налетел бы на заповедные места черным вихрем.
От станции к гостинице они возвращались уже в сумерках: по пути Марьяна затащила парня на выставку местного художника. На его картинах красовались зимние пейзажи в серо-сиреневых тонах, что оставило в душе Игната тягостный осадок.
– Я больше люблю яркие цвета, – сказал он. – Серости в жизни хватает.
Марьяна засмеялась и назвала Игната глупышом, а он не обиделся, только улыбнулся добродушно. Потом они постояли на мосту, глядя поверх перил, где над черепичными крышами теменью наливалось небо. Кое-где уже зажигались огни, а изредка снующие по улицам машины смешивали снег и песок в грязевую кашицу. Спрыгивая с последней ступеньки моста на тротуар, Игнат подхватил Марьяну на руки, чтобы она не запачкала новые сапожки в широко разлившейся и запрудившей улицу луже. Девушка довольно засмеялась и пропела:
– А силы-то к тебе вернулись! Не зря, значит, у ведьмы в гостях побывали.
– Еще как не зря, – серьезно ответил Игнат.
И, опустив Марьяну на сухую мостовую, украдкой потрогал подаренный чертом амулет. На миг возникло ощущение, будто за ними кто-то крадется. Игнат оглянулся и увидел компанию хмельных парней, один из которых, поравнявшись с Марьяной, отпустил в ее адрес сальную шуточку. Девушка покраснела от возмущения, а парни загоготали. Игнат шагнул было следом, но Марьяна ухватила его за руку.
– Да брось, не связывайся! – громким шепотом упросила она. – Что с пьяных возьмешь? Нам тут не век проживать, авось скоро уедем.
Игнат послушался и тяжелым взглядом проводил удаляющуюся компанию, пока та не скрылась за ближайшим поворотом.
– А все же, – сказал он, – прошли те времена, когда из меня можно было дурачка делать.
Он покачал головой и повернулся к Марьяне. Та почему-то отступила, ее глаза округлились, уголки губ задрожали и поползли книзу.
– Иг… нат, – жалобно произнесла она, и голос надломился.
Парень растерянно остановился, а потом на его плечо легла грубая ладонь, и в бок ткнулось что-то острое.
– Молчи, – произнес прокуренный голос.
До Игната долетел густой запах перегара и пота, он хотел обернуться, но чужая рука больно перехватила за локоть.
– Ты лучше не дергайся, – прохрипел незнакомец. – Наделаю дыр, не залатаешь.
Он засмеялся и обратился уже к Марьяне:
– Ты, краля, давай сюда добро. Все, что есть. И не дергайся, иначе обоим не поздоровится.
– Какое… добро? – пролепетала она, отступая еще на шаг.
Незнакомец ослабил захват, но лишь для того, чтоб угрожающе махнуть ножом перед глазами Марьяны.
– Дуру из себя не строй! Деньги давай и побрякушки. Да и шубейку не забудь! Тебя это тоже касается, – он встряхнул все еще оторопевшего Игната. – Давай-давай! Некогда тут рот разевать!
Дрожащими пальцами Марьяна принялась расстегивать шубу. Игнат слегка повернул голову и снова почуял тяжелое дыхание незнакомца, смесь табака и сивухи. Знакомый запах. Так пахло от Касьяна, когда лезвие ножа чертило первые борозды между лопатками.
– Куда собрался? – прорычал грабитель, встряхивая Игната за ворот, и добавил насмешливо: – Дурак!
Игнату будто дали пощечину. По спине прокатилась горячая волна, словно разошлись недавно затянувшиеся рубцы, и мир треснул. Узкие улочки слились в черную пелену, фонари выросли до неба, ощетинились ветками.
«Режь!» – утробно взревела навь.
Тогда Игнат отклонился и резким ударом с разворота двинул под ребра. Грабитель зашипел от боли и злобы, его руки соскользнули с Игнатова плеча. Тот вывернулся из захвата, схватил мужчину за одежду, дернул на себя и вниз. Пытаясь удержать равновесие, грабитель уцепился за куртку Игната, но получил коленом в живот. Нож беззвучно упал в снежную кашу, блеснул в тусклом фонарном свете, будто выпавший металлический клык.
«Режь…» – прошелестел налетевший ветер.
Падая вслед за грабителем, Игнат ударил его кулаком в лицо. Под рукой хрустнул сминаемый хрящ, и лицо мужчины окрасилось в темный пурпур, как в щетину, и стало похожим на лицо дядьки Касьяна.
«Грешные мы, – плаксиво сказал он. – А ты между нами праведник».
Игнат сжал зубы и ударил снова. Лицо Касьяна смазалось и стало похожим на егеря Мирона. Ударил – и теперь это был не Мирон, а Егор. Ударил – и черты лица исчезли вовсе, осталась только хохочущая маска, а в прорези рта сверкнули заостренные акульи зубы.
«Чертом стать легко! – прохрипел навий. – А ну-ка, ударь сильнее!»
И Игнат бил, бил и бил. А когда очнулся, на его плече висела плачущая Марьяна и причитала:
– Хватит, Игнат! Ну, хватит! Остановись!
Он тяжело дышал. В ушах шумела заснеженная тайга, перед глазами расходился калейдоскоп пятен, саднили натруженные руки.
– Пойдем домой.
Он схватил Марьяну за запястье, потащил от места, где в снегу корчился и стонал неудачливый грабитель.
Игнат шел по улице широкими решительными шагами, не оборачиваясь назад и не снижая темпа, хотя Марьяна едва поспевала за ним. Жар в груди бушевал и требовал выхода. Ночь над головой густела, набухала черной кровью. И на руках Игната тоже была чужая кровь.
– А все же как ты его! – с невольным восхищением сказала девушка, входя за Игнатом в его комнату. – Только я так испугалась… думала, убьешь. Видел бы ты себя в этот момент! – Она дотронулась до его щеки, провела ладонью: – Умыться бы тебе…
Игнат поймал ее пальцы, поцеловал и прошел в ванную. Зеркало отразило его скуластое лицо с налипшими на лоб темными кудрями. Глаза смотрели жестко, решительно. Игнат включил воду и подставил руки под теплые струи, следя, как вода, стекая с пальцев, окрашивается розовым.
– А я теперь никому ни себя, ни тебя в обиду не дам, – сказал он, возвращаясь в комнату, где на кровати сидела взволнованная и немного испуганная Марьяна. Положил ей ладони на плечи: – Веришь?
– Верю…
Ее сердце гулко стучало, в широко распахнутых глазах будто дрожали капли росы. Марьяна была красива, как лесная берегиня. И, наклонившись к ее лицу, Игнат почувствовал запах теплого молока и свежести.
– Ты ведь уедешь со мной, Игнат, правда? – спросила Марьяна.
– Правда, – ответил он и накрыл ее губы своими, увлекая на чистую, утром перестеленную кровать.
Утром на перроне царило оживление, словно сюда стеклась половина города.
Пассажиры коротали время кто за беседой, кто за чтением свежих газет. Провожающие зевали, отмахивались от вездесущих голубей, косились на большие, висящие над платформой часы – времени до прибытия поезда оставалось предостаточно. Этим пользовались торговцы всех мастей, которые предлагали товар, начиная от дешевого хрусталя и заканчивая семечками.
– А не хотите ли шоколада в дорогу? – подкатила к Игнату розовощекая, похожая на пышку женщина. Ее большая хозяйственная сумка трещала по швам от разнообразных лакомств.
– Не хотим, – лукаво отозвалась Марьяна и обвила Игната руками. – Нам и без шоколада сладко.
Она засмеялась, и Игнат последовал ее примеру. Торговка насупилась, отошла.
– А все же я рада, что ты решил ехать со мной! – промурлыкала девушка, мягкой ладонью оглаживая Игната по спине, отчего ему становилось так хорошо и тепло, словно после долгих месяцев зимы наконец-то выглянуло весеннее солнце. – И ты только не смейся, – задумчиво продолжила Марьяна, – но я даже благодарна… да-да! – она повысила голос, – благодарна всему, что случилось! Ведь иначе я бы не очутилась тут с тобой.
Она потянулась, чтобы поцеловать его, и Игнат ответил на поцелуй. От жара и сладости, от воспоминаний о совместных ночах в животе начало зарождаться маленькое солнце.
– Глупая я, да? – выдохнула Марьяна.
Игнат засмеялся.
– Выходит, мы с тобой два сапога пара, – отшутился он. – Меня в Солони вечно дурачком славили.
– Не понимаю отчего. Какой же ты дурачок? Ты умный да добрый.
«Как же, добрый», – подумал Игнат и вспомнил, как кровью окрасилось под его кулаком лицо грабителя. Но стыда не было, а была только уверенность в своей силе и правоте.
Кто-то дернул его за рукав.
– Дя-яденька пан… – прогнусил несчастный ребячий голос.
Игнат опустил глаза. Рядом, задрав голову, стоял чумазый и рыжий мальчишка в большом, не по росту, ватнике и протягивал что-то в немытой ладошке.
– Купи часы, дя-яденька пан, – жалостливо повторил пацан. – Крале своей купи!
– Вот я тебе сейчас покажу, какая я краля! – сдвинула брови Марьяна.
– А ну, дай посмотреть! – Игнат протянул ладонь.
Мальчишка отодвинулся и с неодобрением поглядел на парня.
– Ты сначала купи, – проворчал он. – А потом и рассматривай сколько хошь.
Теперь рассмеялись оба – Игнат и Марьяна. Девушка прицокнула языком:
– Каков хитрец! – и, подобрев, спросила: – Как тебя зовут-то?
– Сенькой кличут, – ответил мальчик.
Марьяна покопалась в кармане шубейки, достала липкую, завернутую в бумажку карамельку:
– Держи, Сенька.
– Спасибо, пани.
Он быстро засунул конфету в рот, будто боялся, что сейчас ее отнимут, огляделся воровато, но не ушел, а снова дернул Игната за рукав.
– Пан! А часы все равно купи! Смотри, какие блестючие!
Сенька поднял руку повыше, и часы завертелись, засияли на тонкой серебряной цепочке.
– Да что ж ты будешь делать! – всплеснул руками Игнат. – Репей какой… Они ж не женские!
– А ты для себя купи, – не сдавался Сенька. – Хорошие часы! Заграничные.
– Откуда у тебя такие?
– Так батя мой промышляет. – Мальчик передвинул за щекой подаренную конфету, шмыгнул носом. – Обещался, что коль не продам – такого ремня всыплет… у-у! – Он вздохнул и снова протянул тягучим голосом попрошайки: – Купи, дя-яденька пан!
– Да купи ты эти часы, ради бога! – не выдержала Марьяна. – Вишь, чумазый какой… Поди, ему дома несладко.
– Сколько просишь? – как заправский купец, рисуясь перед девушкой, осведомился Игнат.
– Три червонца всего! – обрадовался Сенька.
Игнат полез было за кошельком, но на полпути передумал.
– Три! – с возмущением воскликнул он.
– Дай ему два, – вмешалась Марьяна. – И хватит.
Игнат молча вынул из кошелька мятые бумажки, сунул в грязную ладошку.
– Держи, грабитель, – проворчал он. – Два червонца за часы, которые, поди, и подделка, и не ходят вовсе.
Принял от мальчика товар, покрутил, поднес к уху и услышал мерное потрескивание механизма.
– Обижаешь, пан, – по-взрослому протянул Сенька, быстро пряча купюры в карман. – Часам этим сноса не будет. Батя мой сказал, что откуда достал их, там много диковинок. А эти век ходили и еще столько же будут.
Было видно, что он доволен сделкой, и, отбегая, помахал Марьяне худой ручонкой. Девушка улыбнулась и прижалась к Игнатову плечу щекой.
– Хорошенький какой, – задумчиво проговорила она. – Хотела бы я такого же…
Окончание ее фразы потонуло в пронзительном свистке поезда, который темно-зеленой гусеницей неспешно приближался к перрону. Игнат поспешно засунул часы в карман и перекинул через плечо сумку с припасами – личных вещей ни у него, ни у Марьяны не было, и, в отличие от прочих пассажиров, они путешествовали налегке.
«Неужели все закончилось? – подумал Игнат. – Сейчас мы сядем в поезд и навсегда уедем в новую жизнь. Может, и к лучшему».
Он вздохнул и снова потрогал висящий на шее амулет, но теперь все происшедшее казалось сном. Нехорошим сном, который следовало забыть.
Он подсадил Марьяну на высокий порожек вагона, шагнул за ней следом.
– Долго ли нам ехать?
– Сутки до Перевесенки, а там сделаем пересадку в направлении Гласова, еще денек – и дома.
– Далеко забрались, – улыбнулся Игнат.
Он прошел по узкому проходу вагона, сверяясь с билетом. Рядом в плацкарте оказалась пожилая чета, которая безуспешно пыталась забросить тюки на багажную полку.
– Позвольте помогу!
Игнат поднял перевязанный ремнями куль, закинул его наверх и отодвинул подальше к стене для верности.
– Спасибо, сыночек, – заулыбалась старушка. – Ишь, богатырь какой!
Она подмигнула Марьяне:
– Твой?
Девушка зарделась и отвела глаза.
– Что ж мне ответить? – шепнула она Игнату.
Он засмеялся:
– Отвечай как есть!
Они расселись по местам. Старики принялись распаковывать аккуратно уложенные в фольгу кусочки колбасы и вареную картошку в мундире. Марьяна тоже положила рядом бутерброды и упаковку чая.
– А все же мне не верится, – вслух сказала она. – Даже не верится, что мы вот так, вместе, сидим сейчас в поезде и едем домой. Может, это сон?
– Сон кончился, Марьян, – ответил Игнат. – Только сейчас началась реальность.
Он потрепал ее по плечу и поцеловал в теплый висок.
Старичок тем временем выглянул в окно и покачал головой.
– Уж два часа пополудни, а все не едем. Задерживаемся, что ли?
Игнат вспомнил, что у него тоже есть часы, и вынул из кармана. Блеснула посеребренная крышка с выгравированным узором. Игнат откинул ее щелчком ногтя и уведомил всех:
– До двух еще пять минут, деда. Если, конечно, мои не врут…
И замолчал, застыл на месте. В вагоне похолодало, а в животе заныло, скрутило узлом внутренности от нахлынувшего страха. Потому что на крышке Игнат увидел гравировку – птицу с человечьей головой, увенчанной короной. То самое изображение, что встретилось ему в жилище ведьмы и вензель с которого в точности повторял рисунок на металлическом амулете, подаренном чертом.
Часам этим сноса не будет.
Руки Игната задрожали. Он не сразу почувствовал, как Марьяна настойчиво теребит его за плечо:
– Что с тобой, Игнаш? В порядке?
Он сглотнул вставший в горле ком, согласно опустил отяжелевшую голову:
– В… порядке.
И захлопнул крышку. В висках дробными молоточками стучал пульс.
Мимо прошла молоденькая проводница с просьбой к провожающим освободить вагоны. Игнат отвернулся к окну, пытаясь справиться с волнением, и увидел, как мимо прошмыгнула знакомая рыжеволосая голова.
«Батя мой сказал, что откуда достал их, там много диковинок».
Игнат привстал, но в окне уже никого не было. Марьяна взяла его за руку и, неправильно истолковав его порыв, произнесла мягко:
– Не волнуйся, теперь у нас с тобой все будет хорошо.
– Да, – сказал он и выпростал руку. – Будет.
И шагнул в проход. Марьяна потянулась следом, крикнула:
– Куда ты?!
– Я сейчас, – отозвался Игнат, продираясь через выставленные ноги и сваленные в кучу, еще не разобранные тюки. – Мне надо… догнать того мальчика.
– Какого мальчика? Поезд уже отходит!
Он остановился в проходе, растерянно оглянулся через плечо. Марьяна застыла, прижав к груди ладони, глядя на Игната широко распахнутыми, оторопевшими глазами. Темная коса лежала на плече мертвой змеей.
– Ты меня прости, Марьян, – мягко произнес он. – Виноват я перед тобой, только перед другой я виноват еще больше. Не могу я с тобой поехать сейчас.
– Как же так… – прошептала она, глаза наполнились слезами.
Такой в последний раз и запомнил ее Игнат.
– Я тебя найду! – прокричал он, соскакивая на перрон. – Обязательно найду, слышишь? Прощай и не держи на меня зла!
Локомотив взревел, как раненый зверь. Ударил в небо крученый дымный столб, окутал Игната серым туманом. Туман поглотил и перрон, и поезд, уносящий в своем теплом нутре растерянную, плачущую Марьяну. Все это казалось теперь неважным.
А важна была только она. Только вещая птица, распростершая крылья над зачарованным миром. И тот из людей, кто голос ее услышит, пленится песнями и забудет обо всем на свете. И до той поры будет скитаться, пока не упадет замертво.
Я – пущенная стрела.
Нет зла в моем сердце, но
кто-то должен будет упасть все равно…
Все окунулось в дым. Все стало дымом: и проносящиеся мимо вагоны, и разбитое здание вокзала, и телеграфные столбы. Разлетелись дымными лоскутьями и провожающие, и торговки пирожками. Под ногами закачался и пошел трещинами старый перрон.
Поезд уходил, подбирая волочащийся дымный шлейф. Игнат чихнул несколько раз, вытер рукавом слезящиеся глаза. Вот показалось: плеснуло в стороне рыжим сполохом – это ребячья пятерня взлохматила непослушные вихры.
– Эй, Сенька! – окликнул Игнат. – Стой!
Мальчонка обернулся. Некоторое время тревожно выискивал окликнувшего. Вот взгляды пересеклись. А потом мальчик сорвался с места и кинулся прочь, ловко петляя между людьми.
– Да постой же!
Рыжая макушка нырнула и пропала в людском потоке. Потом появилась снова, но чуть дальше и левее. Не упустить бы!
Игнат бросился следом.
Сердце гулко отсчитывало удары, и, прижимая ладонь к ребрам, Игнат чувствовал прикосновение металла к вспотевшей коже. У него был ключ. Но у кого замок?
Мальчик снова забрал влево, и стало понятно, что бежит он к зданию вокзала. Поэтому Игнат без колебаний нырнул в самую толпу, надеясь сократить путь. И со всего маху влетел в дородную пирожницу. Деревянный лоток в ее руках подскочил, ветром взметнуло салфетку, и Игната осыпало взвесью из ванили и сахарной пудры.
– Ах ты! Черт безглазый! – завизжала тетка. – Гляди, куда летишь!
Игнат отпрянул, ладонью обтирая лицо, пробормотал что-то неразборчивое. Он попробовал обогнуть пирожницу, но та тяжело уронила на Игнатово плечо мясистую ладонь.
– Куды! А платить кто будет?
Игнат в отчаянии окинул проходящих мимо людей. Кто-то замедлил шаг и бросал на него заинтересованные взгляды, отчего внутри свернулся колючим комом страх. А рыжий вихор уже тонул в пестром людском потоке, и пирожница открыла густо напомаженные губы, чтобы призвать в свидетели начавшую собираться толпу. Тогда Игнат дернулся, указал пальцем вперед и хрипло вскрикнул, стараясь перекрыть лязг уходящего состава:
– Вор, вор! Кошель украл!
И засвистел, как когда-то в далеком детстве, распугивая голубей.
Пирожница опешила и сразу же отпустила Игната. А он, почуяв свободу, рванулся с места, теперь уже без стеснения распихивая толпу локтями и продолжая выкрикивать:
– Держите вора! Вон тот, рыжий!
Мальчишка вильнул в сторону и припустил пуще прежнего, словно донесшийся до него крик хворостиной стегнул промеж лопаток. Еще немного – и пропадет, скроется в разбитом здании вокзала. А оттуда – через черный ход. Затеряется в городской суматохе или дернет к западу, нырнет в густую еловую посадку и навсегда унесет с собой тайну, ради которой Игнат муки терпел, и душу нечистому продал, и предал верную свою Марьяну…
От отчаяния и злости на глазах выступили слезы. Игнат сжал кулаки, всей душой призывая на помощь могущественную, но темную силу, которой добровольно доверился в обмен на возможность прикоснуться к зловещей тайне. И сила откликнулась.
Наперерез мальчишке выступил сурового вида мужик в спецовке станционного смотрителя, растопырил руки, и беглец по инерции влетел в него, как плотва в расставленные сети. Забился, заголосил пронзительно:
– Дяденька! Ни в чем я не виноват, дяденька!
– Разбере-емся! – густо протянул смотритель и сощурил глаза.
Мальчик проследил за его взглядом, заметил приближающегося Игната и заревел в голос.
– Ну, будет! – мужик встряхнул его за ворот. И сердце Игната, все еще тревожно колотящееся в груди, сжалось.
– Да пусти… чего уж там, – примирительно проговорил он.
Смотритель хмыкнул в усы и ответил без злобы, но со знанием дела:
– Обыскать его надо, воришку. А потом в полицейский участок. И пусть там разбираются, кто таков и чего у добрых людей еще украл.
– Не вор я, дяденька! Ей-богу, не вор! – заревел Сенька.
– Там разберутся! – прикрикнул на него смотритель. – Знаю я вас, баламутов этаких! Чуть ли не каждый день поштучно на вокзале отлавливаю!
Он снова тряхнул парнишку, и Игнату стало совестно.
– Да я сам разберусь, правда. Может, и не он украл…
Смотритель некоторое время пялился на Игната, сдвинув брови, потом сплюнул и проворчал:
– Так сначала разберись, вор это или не вор, чтобы добрых людей в заблуждение не вводить! А тебя, – он погрозил мальчишке темным от табака пальцем, – я еще раз здесь увижу, так метлой по спине отделаю, что надолго дорогу забудешь!
Встряхнув Сеньку в последний раз для острастки, смотритель разжал хватку, подобрал метлу и побрел прочь, все еще недовольно бурча под нос.
– Не вор я, дяденька пан! – в отчаянии повторил мальчик и протяжно шмыгнул носом. – Ты ведь мне сам за часы заплатил! Нешто теперь на попятную?
Он поднял чумазое лицо, по которому уже проложили дорожки слезы.
– Успокойся, – потрепал Игнат по рыжим вихрам. – Денег я у тебя не отберу. Заработал – владей.
– Как же, – проворчал мальчик. – Так мне батя их и отдаст. Поди, на брагу все спустит.
Он снова шмыгнул носом. Игнат с любопытством и жалостью вгляделся в его лицо – конопатое, не по годам серьезное. Такие лица он встречал в интернате. Рано повзрослевшие, эти дети стали сиротами при живых родителях – те или спились, или отбывали наказание на каторге. И оттого доля таких детей была не менее горька, чем у полных сирот, вроде самого Игната. Он снова протянул руку, чтобы ободряюще потрепать мальчишку по плечу.
– Так отведи меня к бате, – предложил Игнат. – Я сам с ним поговорю. Очень уж мне часы твои понравились. Я бы еще диковинок прикупил, если имеются.
Сенька недоверчиво поглядел исподлобья, словно проверяя, не врет ли этот странный молодой пан? Потом ответил:
– Да этого добра у нас навалом. Только расходится плохо. Уж больно затейливые штучки. А ты перепродавать, чай, возьмешься?
– Может, и возьмусь, – усмехнулся Игнат и протянул мальчику ладонь. – Если с батей договоримся. Так по рукам?
Сенька сопел, думал.
– Ты только вором меня не кличь больше, – буркнул он, не торопясь пожимать протянутую руку. – Я в жизни своей ничего не украл! Слышишь, пан? Не украл и не собираюсь!
Он вскинул подбородок и теперь уже совершенно сухими глазами с вызовом глядел прямо в лихорадочно блестящие глаза Игната. Тот ждал, не опуская руки, и чувствовал невольное уважение к этому маленькому, рано повзрослевшему мужичку, а потому сказал серьезно и искренно:
– Прости меня, Сень. Виноват. Не буду больше на тебя поклеп возводить. Веришь?
Сенька вздохнул, а потом лицо его разгладилось, в уголках губ появились ямочки.
– Ладно уж, – проворчал он, будто нехотя. – Верю.
И только потом неторопливо, по-взрослому пожал протянутую руку.
По дороге они разговорились.
Сенька жил с отцом недалеко от станции и время от времени бегал сюда продавать «затейливые штучки», как он сам называл привезенный отцом товар. Откуда они появлялись и что собой представляли вообще – мальчик не знал, только рассказывал, что в основном это были колбочки, подсвечники и часики «блестючие, как у тебя, пан». Именно их с наибольшим удовольствием разбирали заезжие гости, а прочее добро и вовсе спросом не пользовалось, так и лежало в сарае грудой ненужного хлама.
– Так откуда, говоришь, их отец привозит? – с нескрываемым любопытством переспросил Игнат.
Сенька пожал острыми плечами.
– Чего не знаю, того не знаю, дяденька. Он мне не говорит, только уезжает далеко на север – каждую весну, когда снега сойдут. А как приедет, покрутится и снова в путь. Это хорошо, если по приезде пьянствовать не начнет. А когда начнет… хоть святых выноси.
Сенька махнул чумазой ладошкой, будто говоря: «Чего уж там. Дело привычное».
– Что ж его мамка твоя не осадит? – спросил Игнат.
Он вспомнил, как бабка Агафья лупила пьяного Ермолу, вспомнил своих земляков и невесело усмехнулся.
– А нет у меня никакой мамки, – простодушно ответил Сенька и пояснил: – Померла от болезни.
– Прости…
– Ничего, – с деланым равнодушием отозвался мальчик. – Давно это случилось. Тогда батя и выпивать начал. Жениться бы ему, – тут Сенька вздохнул и покачал вихрастой головой. – Не женился. Да что теперь рассуждать…
«Я своих родителей и вовсе не помню, – подумал Игнат. – И могилы не навестил. Как тяжело, должно быть, этому мальчику…»
Сенька отвернулся смахнуть непрошеную слезу, и Игнат поспешил сменить тему:
– Так кто же за тобой присматривает, пока отца нет?
– Тетка Вилена присматривает, соседка, – с неохотой отозвался Сенька. – А лучше бы никто не присматривал. Я и сам уже взрослый, могу и кашу приготовить, и дров нарубить.
– Обижает она тебя?
Сенька пожал плечами.
– Что ей до меня? Одно слово – неродной, у самой трое, мал мала меньше. Так-то она меня и кормит, и много работы не задает. Только иногда горским отродьем кличет. Да я не обижаюсь. Слово-то не обидное. Чуешь, как звучит? – Мальчик прицокнул языком: – От-рода. Род это мой – Горские мы. Так чего обижаться? Верно?
– Верно, – с улыбкой согласился Игнат.
Они подошли к полуразваленной хибаре. Болтающаяся на одной петле калитка нижним краем прочертила в земле борозду. Сенька на правах хозяина первым вошел на захламленный двор, пнул подкатившуюся под ноги бутылку и виновато посмотрел на Игната.
– Пьет все… Уже и не лезет, а все пьет… – Он поморгал рыжими ресницами и попросил: – Ты уж, дяденька пан, его сильно не бей, ладно?
– С чего мне его бить? – удивился Игнат.
Сенька ухмыльнулся и пояснил:
– Хороший тумак только на пользу будет. Так тетка Вилена говорит.
На это Игнат не нашелся, что ответить, и проследовал за мальчиком к дому.
Из сеней дохнуло крепким сивушным запахом, прелью и табаком. Игнат закрылся рукавом, но поймал серьезный взгляд Сеньки и опустил руку – мальчика обижать не хотелось.
– Сень-ка-а-а!
Хриплый окрик, будто рев потревоженного в берлоге медведя, вспорол сонную тишину дома. Мальчик поежился, поднял худые плечи.
– Не бойся. – Игнат ободряюще потрепал Сеньку по спине. – В обиду тебя не дам.
Мальчик слабо кивнул, но промолчал. Толкнул рассохшуюся дверь со следами белой, давно облупившейся краски, и Игнату захотелось прикрыться рукавом снова: запах перегара валил с ног.
– Сенька! Не чуешь, что зову?
Пересыпая слова крепкой деревенской руганью, с засаленной скамьи поднялся рыжий и тощий мужик. Не устояв на ногах, он ухватился немытой лапой за колченогий стол, и тот пошатнулся тоже. На пол полетели пустые стаканы и бутылки, соскользнула к краю, но чудом удержалась тарелка с остатками селедки и репчатого лука. Мужик сощурил воспаленные глаза, разглядывая вошедших.
– Где тебя черти носили? – икнув, пробормотал он.
Мальчик набычился и буркнул под нос:
– Вот. Пана тебе привел. Говорить с тобой хочет, а ты пьяный…
– Какого такого… пана? – Мужик с трудом ворочал языком. – Пусть убирается к черту! Я сам себе пан!
Он попытался подбочениться, но не удержался и повалился грудью на стол. Балансирующая на самом краю тарелка сверзилась вниз, разлетелась на глиняные осколки. Мужик снова забормотал под нос ругательства, проклиная и собственного сына, и пришлого пана, и все человечество до прародителя Адама. Этого уже Игнат не мог стерпеть никак. Сжав внушительные кулаки, он хмуро крикнул:
– Довольно сквернословить! Пост скоро начнется. Какой пример вы сыну подаете?
Пьяница поднял голову и вперился в Игната взглядом вытащенного из озера карпа.
– Кто это в чужой монастырь со своим уставом суется? Было время, я таких умников на один ноготь сажал, а другим придавливал! Будет еще всякий дурак, у кого молоко на губах не обсохло, меня – Эрнеста Горского – в родном доме уму-разуму учить! Тьфу!
Мужик отхаркался, сплюнул под ноги мутную слюну. Игнат шагнул вперед, и пол отозвался протяжным скрипом.
– Это кто здесь дурак? – с вызовом начал он, но сделать ничего не успел.
Мужик раздул ноздри, будто принюхивался. А затем вдруг взвыл и повалился ничком, закрывая руками взъерошенную рыжую голову.
– Не губи, пан! – захныкал он. – Не признал!
Пошатываясь, подполз к Игнату на четвереньках, стукнул лбом в некрашеные доски, забормотал:
– Виноват я, пан. Так виноват! В заветное место сунулся, дозволения не спросив. Брал, что под руку подвернется. Да ведь знал, что однажды хозяева объявятся. Вот ты и пришел. – Он утер дрожащей рукой слезы и сопли и добавил жалобно: – Ведь я не со зла мальцу пенял, где его, мол, черт носил. Не знал, что господин черт сам ко мне пожалует. – Мужик отлепился от пола и крикнул срывающимся голосом: – Сенька! Чего стоишь, немытик? Принеси пану черту табурет!
Игнат отступил. Половицы заскрипели снова, вызвав в памяти тяжкий стон дубовой лестницы в ведьминой избе.
«Чертом стать легко», – вспомнился простуженный шепот, похожий на шелест опадающих листьев промозглой ночью. Под одежду скользнули окостенелые пальцы мертвеца, и Игнат судорожно прижал ладонь к груди, но это был всего лишь подаренный ключ.
– Какой я тебе черт! – прикрикнул Игнат, показной грубостью прикрывая страх. – Я плотник солоньский, Игнат Лесень. По делу пришел.
Из-за его спины тотчас высунулся ободренный поддержкой Сенька, заворчал:
– Батя, перед людьми не срамись! До чертей допился – так ложись себе спать! А на гостей не кидайся!
Мужик сел на корточки и снизу вверх угрюмо поглядел на Игната.
– Да уж теперь вижу, – буркнул он. – Что никакой ты не черт, а просто какой-то проходимец.
– Но-но! – огрызнулся Игнат. – Ты говори, да не заговаривайся! Я кулаком гвозди забиваю, так и дурь сивушную враз выбью!
Мужик скосил глаза, оценивая мощь продемонстрированных ему кулаков, засопел и начал подниматься на ноги.
– Да я ничего… Странно только… В пекарне ночевал, что ли? Очень уж сладостью от тебя прет. Оттого и почудилось мне…
Он поскользнулся на нетвердых ногах, но Игнат вовремя придержал его за ворот. Отчитываться перед пьянчугой он не собирался, а вместо этого сказал:
– Раз уж такое дело, то сначала проспись, а уж потом разговор держать будем. А это, – он указал на откатившуюся в сторону бутыль, – я сейчас же выкину за ворота. И если замечу, что хоть раз к этой дряни приложился, не обессудь: придется тебя с моей силушкой познакомить. Понял?
– Как не понять, – буркнул мужик и аккуратно выпростался из богатырского захвата, оправляя свой кургузый пиджак, будто Игнатовы руки могли измять и засалить его сильнее.
– Вот тогда в сенях и ложись, а то весь дом провонял! – поддакнул Сенька. – А я пану у себя постелю, ведь он мой гость.
И вопрошающе поглядел на Игната: верно ли говорит?
– Верно, – согласился тот и ободряюще улыбнулся: – Веди, хозяин.
Сенька с горделивым видом прошествовал мимо отца, явно довольный собой и отведенной ему ответственной ролью, подобрал неразбившуюся бутыль.
– Я лучше это в нужник вылью, – сказал он. – Коли выкину – так найдет.
Званкин отец частенько приходил домой пьяным. Жену поколачивал, а дочь не трогал. Отчетливо вспоминалось Игнату, как тот, обнимая покосившийся забор, доверчиво изливал душу рыжему и мордатому коту.
– Вот такие дела, Василич, – бормотал мужик, задумчиво покачивая головой. – Одна она у нас, кровиночка. И не нужен никакой наследник, что мне в наследство-то передавать? Вот разве что гармонь дедову да сапоги. Ведь главное – любовь отцовская! – при этом он бил себя кулаком по широкой груди. – Тут она! В сердце огнем пышет! Ее и передаю всю, до капли. Веришь? Девка-то у меня огненная. Потому что любовью моей полнится.
Кот Василич щурил желтые глаза, надменно глядел мимо хозяина и только прядал ухом, вслушиваясь в звон сковородок на кухне: не зазовет ли хозяйка на свежие куриные потроха?
Любил Званку отец. Может, и к лучшему, что до ее гибели не дожил. Спалил его огонь без остатка, и вспыхнуло отцовское сердце, рассыпалось на искры в ревущем пламени пожара.
– Не спится?
От сиплого шепота Игнат подскочил на постели, вгляделся в ночной сумрак. Но это был всего лишь Сенька, приподнявшийся со своего лежака на локте.
– Не спится, – признался Игнат.
– Вот и мне, – вздохнул мальчик и сказал без обиняков: – Думы покоя не дают. Ты ведь, пан, батю моего в тайгу зазвать хочешь?
– С чего решил?
– С того, – буркнул Сенька и подтянул колени к подбородку. – Цацку я твою видал, что ты на шее носишь.
Первым делом Игнат хотел схватиться за ключ, но опомнился – чуял, что он и так тут, кожей чувствовал прикосновение металла.
– Очень уж хитрые на ней узоры, – продолжил Сенька. – В глаза бросаются. Точно такие же, как на часах. Да и на других безделицах. Видел?
Игнат не ответил. Да и что он мог сказать догадливому мальчишке?
Уложив отца отсыпаться, Сенька повел гостя в сарай на заднем дворе – любоваться сокровищами. Сделаны искусно, да только проку от них мало. Было бы серебро или драгоценные камни, а это – безделушки. Игнат выгребал из кучи зеркальные рамы, подносы, пресс-папье и штативы с обломанными держателями. Каждый раз, вертя вещицу в руках, он замирал, ожидая увидеть изображение вещей птицы. Но видел только гравировку латиницей и откладывал в сторону: чужого языка он не знал.
Ночью, улегшись на застеленную маленьким хозяином кровать, Игнат не мог заснуть, а все ворочался, вспоминал. Как раз сейчас поезд увозил на восток плачущую Марьяну, и сердце Игната сжималось тревожно и горько. Встретятся ли они еще?
«Обязательно, – дал себе зарок Игнат. – Вот только воду мертвую добуду…»
И спросил:
– Откуда же вещицы эти? Не из Загорья?
– Нет. – Сенька потряс лохматой головой. – Батя говорил, что границу не пересекал. Есть место заветное. А где – не знаю. – И, помолчав, попросил: – Ты его надолго не забирай, ладно? Дел по горло. Скоро надо огород засевать, да и у тетки Вилены мне жить неохота.
– Не заберу надолго, – пообещал Игнат. – Если твой батя вообще со мной пойдет.
– Куда ему деваться. Кормиться надо, – вздохнул мальчик. – Теперь-то он ни на что не годен. А вот раньше на селе учителем был. И родители его тоже учителями были. Думаешь, отчего у него имя такое чудное – Эрнест?
– А откуда он про то место знает? – перебил Игнат.
Сенька пугливо огляделся: не подслушивают ли? Но за окном лишь взад-вперед качался фонарь, отбрасывая на облупленную стену желтушные блики, да мягко скреблись о крышу ветви черешен.
– От прадеда своего узнал, – подавшись вперед, прошептал мальчик. – Долго эта тайна хранится. Только я мал еще. – Он вздохнул. – Но вот вырасту, тогда возьмет меня батя в заповедное место. А пока тебе скажу… – Сенька подался еще ближе и облизал губы: тайна жгла, просилась наружу. – Прадед батин в чистильщиках служил, – доверился он Игнату. – По грязным зонам ходил и многое видел. Так однажды и клад нашел. Батя рассказывал, тогда диковинок еще больше было, а теперь одна труха осталась.
Сенька замолчал, и Игнат молчал тоже. Сердце билось тревожно и гулко, и в ушах звучал надтреснутый голос деда Ермолы: «Приходили чистильщики, все измеряли что-то да по лесам шастали. Только не дошли они до бурелома…»
Вспомнились и уложенные в крепкую стену деревья, и проволочные заграждения, на которые напоролся Витольдов внедорожник. Должно быть, там и начинались места заповедные. Может, простирались они и дальше, до самых Шуранских земель. Только об этом и сама навь не знала. А знал, выходит, только бывший сельский учитель. Для тех мест и ключик предназначен. Можно ли туда добраться?
И призрачный голос Званки успокаивал:
«Добере-е-ешься…»
Игнат улегся снова, до подбородка натянул побитое молью покрывало, и стал следить, как желтые пятна света скачут по стенам. Так он и заснул, и сны в эту ночь его не тревожили.
Наутро Игнат не сразу сообразил, где находится, и долго лежал на кровати, вглядываясь в облупленный потолок. Казалось: вот-вот войдет к нему светлая и заботливая Марьяна, сядет в ноги, похлопает ладонью по его коленям и скажет насмешливо, но не зло: «Конец света не проспи, Игнаша!»
Но Марьяны не было: в эту самую минуту она, должно быть, выходила на платформу Новой Плиски. Вспоминала ли Игната? Добрым или худым словом? Щеки прихватило жаром стыда, и, вскочив с постели, Игнат побрел умываться во двор. Колонка уже работала вовсю: брызги обдавали скачущего с полотенцем мальчишку, а под тугой струей стоял раздетый до пояса Сенькин отец. Фыркая, поеживаясь от холода, он с остервенением драил лицо, плечи и руки, а потом, широко открыв рот, жадно глотал ледяную воду. Услышав скрип несмазанной двери, мужик распрямился и с неудовольствием посмотрел на Игната. Тот попробовал улыбнуться и сказал дружелюбно:
– Утро доброе, хозяева.
Сенька заулыбался в ответ, а его отец буркнул что-то невразумительное. Потом выхватил из рук сына полотенце и, тяжело ступая, двинулся к дому. Поравнявшись с Игнатом, поднял на парня хмурые глаза.
– Мойся, пан, – с показной вежливостью сказал он и картинно поклонился. – А я пока чайник вскипячу. Горло так сухотой и обложило. Твоими стараниями.
Он покачнулся, толкнул Игната плечом и скрылся в доме. Сенька рассмеялся и подмигнул оторопевшему Игнату.
– Не обращай внимания, дяденька. Похмелиться ему нечем, вот и злится. Ничего. Отойдет.
Игнат принял из рук мальчика полотенце, подождал, пока тот скроется в доме, затем побрел к колонке. Ежился, поливая плечи и голову ледяной водой, пытаясь смыть воспоминания о прошедших днях. Зябко. Свежо. Кожу покусывал утренний морозец. Но ему ли простуды бояться? Ведь на севере рожден, оттого закалка богатырская имеется.
Игнат до красноты растер грудь засаленным полотенцем, но плечи и спину не тронул: слишком свежа была роспись его мучителей.
«Ответят они, Игнаш, – дохнуло в уши налетевшим ветром. – За каждый поступок надо ответ держать».
Он пугливо обернулся. Но не было рядом шепчущей Званки. Только с черных ветвей падали мутные, как брага, капли оттаявших сосулек.
К возвращению Игната рассохшийся стол стыдливо прикрылся клеенчатой скатертью, и немудреная снедь – баранки да мясная нарезка – была разложена по тарелкам.
– Не брезгуй, пан, чем Бог послал. Не знал я, что гости ко мне пожалуют.
Рыжий Эрнест жестом указал Игнату на стул и продолжил шумно прихлебывать чай из огромной и не очень чистой кружки.
– Нахлебником не буду, за постой заплачу, – спокойно ответил Игнат и подозвал крутившегося рядом Сеньку. – Возьми-ка червонец. До рынка сбегай, хлеба и круп купи.
Мальчишка аккуратно убрал бумажку в карман, играючи отдал честь и пробасил:
– Сделаю, дяденька пан!
– Вот правильно, – поддакнул Эрнест. – Нечего тут уши греть! – Подождав, пока сын скроется из виду, повернулся к Игнату и, отставив кружку, спросил: – Так откуда, говоришь, ты в Сосновец пожаловал?
– Из Солони. Слыхал?
– Как не слыхать! – Эрнест недобро ухмыльнулся, показав желтые зубы. – Сразу бы догадаться. Места у вас гиблые, а народ дрянной.
– Какой ни есть, а земляки, – сухо отозвался Игнат и отвел взгляд, сделав вид, что занят размешиванием в кипятке сахара.
Эрнест усмехнулся снова.
– Да ты не обижайся. Я многое повидал, есть с чем сравнивать. Солонь ваша не на хорошем счету. Поговаривают, нечисти недобитой там бродит много. Гнезда их разворошили, вот они в глушь и подались. Не встречал?
– Нет…
– А откуда амулет такой мудреный достал? – сощурился Эрнест. – Только не ври, что на распродаже у заезжего купца выкупил.
Игнат выдержал пытливый взгляд, ответил спокойно:
– Не на распродаже. От бабки мне в наследство перешел.
Эрнест еще какое-то время сверлил его недоверчивым взглядом, потом сдался и кивнул согласно:
– О том и говорю. Не ты, так бабка твоя с нечистым зналась. Только мне своей шкурой рисковать неохота. Случись чего, на кого сына оставлю?
– Так не в первый раз идешь, – перебил Игнат. – Доведи до места заповедного, а дальше я сам справлюсь. Большего не прошу.
– Тогда приезжай, парень, летом, – предложил Эрнест и наклонился над столом, зашептал доверительно: – Сейчас время недоброе, межсезонье. Тайга оживает, болота открываются, грань между мирами истончилась.
Игнат поежился, подумал:
«Видать, не зря такую пору Званка выбрала, да и черт велел к сроку успеть».
А вслух сказал:
– Некогда ждать. До Навьей седмицы поспеть надо.
– А-а… – протянул Эрнест и, осклабившись, откинулся на спинку стула, будто теперь все стало ему понятно. – Так бы сразу и сказал. Тогда не ври, что с чертями не знаешься. В Навью седмицу черти да ведьмы полную силу обретают. Немудрено, что им тайны заповедные к этому сроку понадобились.
– А ты, никак, сам с нечистым встречался? – не остался в долгу Игнат. – Больно осведомлен об их обычаях.
– Может, и встречался, – не стал спорить Эрнест. Помолчал, размышляя. Потом спросил снова: – Значит, не откажешься от задуманного?
– Не откажусь, – твердо ответил Игнат.
– И не боишься?
– Нет.
– Добро!
Эрнест хлопнул себя по коленям, поднялся из-за стола. И сердце Игната тревожно заколотилось, когда он понял: дело решенное.
– Значит, завтра поутру и отправимся, – сказал Эрнест. – Если, конечно, не передумаешь. – Он окинул насмешливым взглядом поднявшегося следом Игната, качнул головой. – Только, боюсь, не передумаешь ты. Прадед Феофил таким же был. Тоже по лесам бродил, искал чего-то, пока сам не сгинул. Такие, как вы, к голосу разума глухи. А сердце и вовсе слушать нечего, оно у вас тоской отравлено. Вижу, что не будет тебе, парень, покоя, если задумку свою не выполнишь. Ведь так?
Игнат не отвечал, молча глядел исподлобья. И чудилось ему, что не маятник отстукивает минуты, а мертвая Званка шепчет, соглашаясь: «Так, так…»
Но больше на эту тему Эрнест не заговаривал: весь последующий день они потратили на сборы.
В очередной раз Игнат столкнулся с девушкой, когда набирал кипяток для чая.
Протискиваясь в узком тамбуре, она стрельнула на парня лукавыми зелеными глазами, черные кудряшки подпрыгнули в такт покачиванию вагона. Игнат посторонился, пропуская девушку, но быстрым взглядом охватил ее ладную фигуру, пока она окончательно не скрылась за дверями туалета. Вздохнул, снова переводя взгляд на проржавевший снизу кран, из которого тонкой струйкой текла водица.
Через двое суток пути Игнат уже мечтал сойти, наконец, с постоянно качающегося состава на платформу приграничного Заграда. Именно оттуда, если верить Эрнесту, начинался путь в сердце тайги, в Шуранские земли, куда не ходили и сами пограничники, а только одни чистильщики. И уже в местах заповедных и непролазных можно прикоснуться к тайне вековой давности, оставленной не то чужаками, не то потусторонней силой.
Весь первый день перед глазами Игната стоял образ провожавшего их Сеньки: рыжий мальчонка в безразмерной куртке. Взгляд сосредоточен, брови нахмурены, а губы так и дрожат. Рядом – соседка Вилена, женщина с рыбьими глазами, невыразительными и водянистыми. Голос ее надтреснут и визглив, и как она ни клялась, что в отсутствие отца Сеньке будет житье, как сыру в масле, Игната эти слова не убедили. И он нарочно отвернулся от окна, пытаясь справиться с нахлынувшим чувством вины.
Эрнест в тот день был издерган, но молчалив, и больше не изводил парня расспросами. Да и сам Игнат не навязывался, отсыпался в тепле, с головой укрывшись одеялом и сжав в кулаке ключ.
Новые соседи по вагону появились в глубокой ночи.
Игнатов сон был чуток и беспокоен, а потому он сразу поднял голову от подушки, услышав шаги и возню. Но увидел соседей только утром.
Сползая с верхней полки, Игнат едва не полетел головой вниз, когда в купе внезапно просунулась круглая мордаха и сладкий голосок поинтересовался:
– А нет ли у вас, случайно, сахара?
Игнат тяжело спрыгнул на пол, ударился плечом о полку, скривился и растерянно ответил:
– Сейчас поищу…
И принялся тормошить храпящего, как медведь в берлоге, соседа. Эрнест долго не просыпался, отмахивался, потом приоткрыл один глаз, выдохнул вместе с запахом нечистых зубов:
– Черта им, а не сахар!
Повернулся на другой бок и засопел снова. Игнат почувствовал, как его щеки наливаются румянцем.
– Фи, как некультурно! – прокомментировала девушка, сморщила курносый нос и хлопнула дверью купе. Должно быть, побрела к проводнику на поклон. Игнату осталось только смущенно улыбаться ей вслед.
Позже он узнал, что девушка путешествует не одна. Был с ней дед, моложавый и интеллигентный, в своем пенсне похожий не то на земского врача, не то на учителя. Он говорил мягким, мурлыкающим голосом и часто наведывался в тамбур – покурить и перекинуться с проводником парой слов обо всем на свете, начиная с политики и заканчивая посевной. Было в этом старичке что-то теплое, простое, внушающее доверие. И Игнат подумал, что с большим удовольствием разделил бы купе с этими милыми людьми, чем с угрюмым и неприветливым Эрнестом.
От задумчивости очнулся, когда горячая вода перелилась через край и обожгла Игнату пальцы. Он отдернул руку, и тотчас же в спину ударили. Толчок был несильным, но израненная спина отозвалась резкой болью, и стакан полетел из разжавшихся пальцев. Водой плеснуло на голые ноги. Игнат охнул и разразился короткой бранью. Но, повернув голову, встретился взглядом с расширенными зелеными глазами незнакомки – как в омут провалился, и волна накатила, начисто слизав из памяти и думы о Званке, и вину перед покинутой Марьяной.
– Прости, – растерянно пробормотала красавица. – Я такая неловкая…
Она перевела взгляд на откатившийся под ноги стакан, а затем быстро наклонилась за ним.
– Возьми. – Она со вздохом протянула оброненный стакан, щеки ее порозовели.
– Спасибо, – машинально поблагодарил Игнат и принял стакан из влажных после мытья пальцев.
Некоторое время они так и стояли, во все глаза глядя друг на друга. Девушка первой отвела взгляд, отчего на щеки упали тени густых ресниц, вздохнула и, пробормотав: «Дедуля ждет…» – заспешила прочь, покачивая бедрами при каждом толчке вагона.
Напрочь забыв о чае, Игнат зачарованно двинулся следом, но девушка одарила его быстрым взглядом через плечо и скрылась за дверью купе. В последний раз мелькнула и пропала черная стружка волос.
– Ну и где кипяток-то?
Голос Эрнеста вытряхнул Игната из очередной задумчивости. Парень осознал, что стоит в дверях своего купе и держит в руках пустой стакан. Покраснел, буркнул:
– Сейчас схожу.
– Сиди, ходок. – Эрнест поднялся и хлопнул Игната по плечу. – Сам сделаю.
Игнат не стал перечить, подсел к окну, где в белесой пелене, насколько хватало глаз, простирались сосны. Колеса поезда тревожно отбивали ритм, и сердце Игната беспокоилось тоже. Волновало ли его путешествие или мягкое прикосновение девушки, оставившее после себя память, будто ожог? Игнат посмотрел на свою руку и круговыми движениями потер ладонь.
«И почему я не спросил ее имени?» – обругал себя парень.
Грохнула, отворяясь, дверь.
– Посторонись-ка, парень! Дай место гостю дорогому!
В купе вальяжно ввалился Эрнест, смел к краю стола разложенную закуску. Следом за ним вошел уже знакомый старичок в пенсне, и сердце Игната екнуло.
«Это ее дед», – подумал он и не сдвинулся с места.
– Вот тетеря! – засмеялся Эрнест.
Игнат встрепенулся, глянул косо и поспешил сказать:
– Присаживайтесь, конечно…
– Спасибо дорогим соседушкам, – наклонил голову старичок и сел напротив Игната. – В хорошей компании и время коротать приятно. Разрешите представиться – Прохор.
– Да и не просто Прохор! – многозначительно поднял палец Эрнест. – А Прохор Баев, доктор филологии аж из самой Преславы! Коллеги мы!
Он засмеялся снова, и парень вяло улыбнулся в ответ. Болью кольнуло висок, и грохот колес отозвался неприятным звоном в ушах. Рябью подернулись лица попутчиков, и все происходящее вдруг почудилось нереальным, будто приснилось ему.
«Да что со мной?» – сказал себе Игнат, но не успел удивиться.
– А я не с пустыми руками, – Прохор вытащил из-за пазухи прозрачную бутыль, водрузил на середину стола. – Скрасим вечерок?
– Да ты, я гляжу, наш человек! – крякнул от удовольствия Эрнест и хлопнул старичка по плечу, отчего тот сощурился по-кошачьи. – Игнашка, доставай стаканы!
– Вот только этого не хватало! – буркнул Игнат. – Утром же прибудем!
– Так до утра сам Бог велел! – возразил Эрнест. – Ты никак брезгуешь?
Он выставил на стол так и не наполненные чаем стаканы и начал аккуратно разворачивать нарезку.
– Не брезгуй, сынок, – заулыбался Прохор. – Водка хорошая, столичная. А ты уж за мое здоровье выпей, праздник у меня. Семьдесят лет стукнуло.
– Да как же за такое не выпить! – обрадовался Эрнест и мигом скрутил резную пробку. – Дай Бог тебе еще здоровья, да и внучке твоей тоже!
В животе Игната поднялась щекочущая волна. Он облизал губы и сказал:
– С юбилеем. А что же вы в такую даль едете, а не дома с семьей отмечаете?
Старичок добродушно улыбнулся, показав белые, целые, без единой щербинки, молодые зубы.
– Товарищи ждут, – с охотой пояснил он. – Однокашники. Фольклорный праздник в мою честь устроить хотят. Вот, Леле, внучке своей, науку передаю. Пусть посмотрит, как наши предки весеннее равноденствие встречали.
«Имя-то какое красивое, – подумал Игнат. – Леля…»
Сердце размякло, будто упало в пуховое облако.
– Так выпьем за здоровье наших учителей! – с воодушевлением произнес Эрнест и поднял наполненный стакан. – Долгая лета!
Он опрокинул содержимое стакана в глотку, привычно занюхал рукавом. Прохор понес было стакан к губам, но глянул на Игната с укоризной и качнул головой.
– А ты что же? – ласково осведомился он и отставил стакан. – Уважь старика.
– Давай-давай, парень! – подбодрил его и Эрнест и протянул кусок вареной колбасы. – На вот, закусишь сразу.
«Была не была», – решил Игнат и выплеснул водку в рот.
Горячая волна обожгла горло. Игнат сделал судорожный вздох. Из глаз брызнули слезы, и он механически принял из рук Эрнеста кусок колбасы, быстро сунул в рот.
– Да что ты, в самом деле! В первый раз будто!
Игнат кивнул и, откашлявшись, глухо ответил:
– Да… в первый…
Поднял слезящиеся глаза: лицо Прохора показалось лоснящимся, сытым, округлым, а из-под пенсне недобро блеснули зеленые огоньки. Игнат утерся рукой, и морок пропал. Дед как дед, разве что улыбался насмешливо.
– Ничего! – мягко произнес Прохор. – Спасибо, что уважил. А сами-то куда путь держите?
– В Заград путь держим, – в тон ему ответил Эрнест. – На этот… как его? Симпозиум.
Последнее слово он выговорил не сразу, словно достал из сундука памяти, куда не залезал уже давно. И горделиво обвел присутствующих взглядом, как бы говоря: «Видали? Есть еще порох в пороховницах!»
– Тогда второй тост, – сказал Прохор и наполнил стаканы снова. – За науку!
– За нее! – с готовностью подхватил Эрнест.
Игнат поднялся и удивился, почувствовав, как ослабли его колени. Но тем не менее сказал твердо:
– Нет. Что хотите делайте, а с меня хватит.
Мужики переглянулись.
– Твое право, – не стал спорить Прохор и поднял ладонь, жестом останавливая порывавшегося что-то сказать Эрнеста. – Раз не хочет, так пусть Лельке мой кисет отнесет. Отнесешь? – Он снова повернул к Игнату добродушное лицо.
«Вот так удача!» – промелькнуло в голове. И даже руки задрожали, принимая кисет.
Прохор удовлетворенно улыбнулся и добавил:
– Да скажи, что дед ее в соседнем купе задержится. Посидим тут с коллегой, о жизни покалякаем. Пусть не переживает.
Игнат согласно кивнул и вышел за дверь. Сердце билось взволнованно, сладко ныло в предчувствии встречи. Имя подтаявшим мармеладом перекатывалось на языке:
– Леля. Ле-ля…
Он коротко стукнул в двери и, помедлив для приличия, но так и не получив ответа, просунул голову в купе.
– Я это… от деда Прохора… вот…
Игнат покраснел, и слова не шли. Только оставалось, что во все глаза пялиться на девушку, которая при появлении парня ойкнула и натянула покрывало до пояса. Но Игнат успел разглядеть алебастровые бедра, погруженные в кружево белья, будто в пену. И теплая волна снова омыла Игнатов живот.
– Прости…
Девушка подтянула колени к груди и улыбнулась лукаво:
– Входи уж, соседушка. Все ли увидел?
В ее голосе слышалась насмешка, но Игнат не обиделся и на вопрос не ответил, только вздохнул тяжко, положил на стол кисет.
– Дедушка твой передает. В нашем купе он сейчас.
– Никак собутыльника нашел? – брови девушки сдвинулись, губки надулись и стали похожи на спелые ягоды. Игнат почувствовал, как на лбу выступила испарина. – А ты, значит, с ними не остался? – спросила девушка и подперла кулачком фарфоровую щеку.
Игнат мотнул головой.
– Не…
Она вздохнула, окатила запахом топленого молока.
– Может, тогда мне компанию составишь? Как зовут-то тебя?
– Игнат.
– Я Леля.
Она похлопала ладонью рядом с собой.
– Садись уж, Игнат. В ногах правды нет.
Он плюхнулся, будто серпом колени подрубили. Голова плыла и казалась отяжелевшей.
– А ты, значит, непьющий? – спросила девушка.
Игнат мотнул головой:
– Бабушка говорила, что пьяного человека черт за руку держит, до греха доводит. Зачем мне такое счастье?
– Верно говоришь, – засмеялась Леля, и смех ее показался Игнату чистым, мелодичным, как хрустальные подвески на люстре звякнули. – Ты деду моему это скажи. Может, и послушает. Поговорки он любит. Даром что фольклорист. Ты сказки его читал?
Игнат наморщил лоб, вспоминая, но на ум ничего не приходило, а потому снова качнул головой.
– Жаль, – вздохнула Леля и подалась вперед, положила на плечо Игната маленькую ладонь. – А хочешь, я тебе его книгу подарю? «Волшебные сказки Прохора Баева». С личным автографом! А?
От ее прикосновения веяло жаром, тепло достало до сердца, окутало негой, напитало сладостью. И тут же закружилась голова.
– А есть там сказка про волшебную птицу? – медленно, словно в бреду, проговорил Игнат. – Чей голос так сладок, что услышишь его и забудешь обо всем на свете…
– Всякие есть, – мурлыкнула Леля и придвинулась ближе, ее глаза стали ярче, зеленее, затягивали Игната в зачарованные топи. – И про птиц сладкоголосых, и про мавок, которые парней в болота заманивают. И про волшебного кота, что сидит на железном столбе в заколдованном лесу, где ни птицы не летают, ни звери не ходят, ведь кто сказки его услышит, на того мертвый сон найдет. Да только что тебе до них?
Она обвила его руками, заглянула в лицо, а показалось – в душу.
– Разве я не пленительнее птиц и русалок? Разве мой голос не сладок тебе? А я – не хороша?
Губы, мягкие и желанные, коснулись онемевших губ парня.
– Скажи, – выдохнула томно, – нравлюсь тебе?
Сердце Игната болезненно сжалось. Вспомнился осенний лес, шевелящаяся тьма у горизонта и тихий Званкин голос: «Поцелуй меня. Поцелуй прямо сейчас…»
– Поцелуй, – повторила Леля.
И реальный мир рассыпался на осколки.
Словно не было долгих лет, отмеченных тоской. Не было ни пожаров, ни смерти. Девушка – вот, рядом. Теплая, желанная, живая. Игнат целовал ее, будто пил из живительного источника. И сладкие волны накатывали, баюкали, вычищали сознание, как отлив очищает от песка и ракушек прибрежные валуны.
«Может, это и есть любовь? – подумал Игнат. – Та, что накатывает и сбивает с ног. Настоящая, какая и должна быть любовь к милой Званке…»
– Званка… – выдохнул он, лаская упругие груди.
Девушка хохотнула, запустила под его рубаху ладони. И наткнулась на холод металла. Раздалось шипение испуганной кошки, и Леля отпрянула. Ее лицо пошло рябью, исказилось, как в отражении кривого зеркала. Лунными плошками сверкнули глаза, загривок ощетинился черной шерстью. Игнат отшатнулся, гаркнул:
– Сгинь, нечисть! – и ударил наотмашь.
Утробное урчание раздалось снова и не девичья рука – когтистая лапа махнула перед лицом Игната. Он вскрикнул, откинулся назад, ударился затылком о железный поручень. На глаза будто накинули черное покрывало, и Игнат провалился в пучину тяжелого сна, что подобен смерти.
Но сон длился недолго.
Очнулся парень от пронзительного свистка. Опора под ним качнулась, застучали колеса, постепенно набирая скорость. Гортань стянуло сухостью, и в затылке засела тупая саднящая боль.
Игнат приподнялся на локте, проморгался, помутившимся взглядом выхватывая пустое купе: ни людей, ни вещей. Наморщил лоб, вспоминая минувшие события. Тут ли сидела Званка? Или это была другая девушка, с глазами зелеными, как болотные огни? Он завел руку назад, нащупал на затылке шишку. Видать, здорово приложился. Почему она оттолкнула его?
Чувствуя себя разбитым и таким усталым, будто несколько верст тащился по жаре, Игнат поднялся на ноги. Колени дрожали, но равновесия он не потерял. Отодвинув дверь купе, высунул в вагон взлохмаченную голову, позвал негромко:
– Леля?
Ответа не было, лишь мерно постукивали колеса, да потрескивала лампа под потолком: за окном сгущались сумерки.
С трудом переставляя ноги и хватаясь ладонями за стены, Игнат доковылял до своего купе, со второй попытки отворил непослушную дверь и замер на пороге.
На полу валялись вывернутые наизнанку тулупы. Дорожные сумки были выпотрошены, а вещи – теплые свитера, консервы, термос и прочая кладь – разбросаны по купе. А на нижней полке, уткнувшись лицом в подушку, храпел Эрнест.
Игнат метнулся к нему, едва не споткнувшись о пустую бутыль, затормошил, с усилием оторвал от матраса. Рыжая голова мотнулась, ресницы задрожали, но не поднялись. Эрнест застонал, дохнув перегаром, и послал парня по матушке.
– Да вставай ты, пьянь! – вскричал Игнат.
Более не церемонясь, влепил Эрнесту затрещину. Тот охнул, мотнул головой и наконец-то открыл глаза.
– Где… Прохор? – едва ворочая языком, просипел мужик.
– Это ты мне скажи! Ты с ним тут в последний раз братался да за здоровье пил!
– Пил, – огрызнулся Эрнест. – Пока ты с его внучкой любовь крутил!
Он протер ладонью покрасневшие глаза, обвел осовелым взглядом царящий вокруг беспорядок.
– Что за…
Эрнест прибавил пару ругательств. С кряхтением упав на карачки, он принялся обшаривать разбросанные вещи.
– Кошель, – убитым голосом прохрипел Эрнест. – Где кошель?
Он обыскал все складки, но не было ни кожаного кошеля, ни бумажек, ни зашитых в холщовый мешочек серебряных монет. Холодея, Игнат схватился за висящий на шее шнур, но амулет оказался на месте. Вспомнилось звериное шипение, удар когтистой лапы…
«Она тянулась к ключу, – понял Игнат. – Но не смогла взять…»
И девушка уже не казалась ему ни соблазнительной, ни добродушной. Как не был добродушным ее расчетливый дед, опоивший водкой обоих мужчин. Все это был морок, наваждение. Умелые чары, чтобы усыпить бдительность доверчивых простаков. Подумалось: «А ведь я тоже пригубил из той бутыли. И кто знает, что там было намешано…»
Оставив в купе ругающегося на чем свет стоит Эрнеста, Игнат кинулся к проводнику. Ведь возможно, они еще были здесь. Возможно, их переселили в другой вагон. Но последняя надежда испарилась сразу после ответа проводника.
– Дед с внучкой? – переспросил он. – Да они сошли еще на прошлой станции. – И добавил, усмехнувшись: – Тебе никак девица приглянулась, а адреса не спросил?
– Воры это, дяденька, – упавшим голосом ответил Игнат. – Воры…
И прислонился горячим лбом к засаленной панели вагона. Колеса продолжали отсчитывать версты.
– Ты черную кошку ударил. Быть беде.
Голос у юродивой попрошайки оказался гнусавым, плаксивым. Из-под низко надвинутого платка поблескивали влажные пуговки глаз.
– Откуда… знаешь? – через силу вытолкнул Игнат. Слова дались с трудом, воздух задрожал и начал уплотняться, забивая ему легкие.
Юродивая потопталась рядом, тронула за плечо сухой лапкой.
– А вот она, шерсть кошачья!
В цепких пальцах остался черный волос Лели.
– Хочешь беду отвести, – снова загнусавила попрошайка, – брось волос в огонь. На весеннее равноденствие надо от всего старого избавляться.
Игнат медленно поднялся со скамьи, словно лунатик.
– Откуда про черную кошку знаешь? – холодея, повторил он. – Кто они?
Юродивая отступила.
– Грядет беда, – забормотала она. – Черная кошка дорогу перешла, тьму накликала. А в твою душу тьме нетрудно попасть. Вот он, разлом.
Скрюченный палец прочертил в воздухе вертикальную борозду, и спина Игната отозвалась саднящей болью, будто снова ощутила прикосновение охотничьего ножа.
– А ну, пошла прочь, кликуша! Чего привязалась? Мы сами на мели, дать нечего!
Подоспевший Эрнест замахнулся на юродивую сцепленной парой лыж, и женщина побрела прочь, бубня под нос что-то неразборчивое. Зато плотная пелена, стягивающая голову Игната, растаяла туманом, и воздух снова наполнился запахами дыма и горячей выпечки.
– Она что-то знала. – Игнат повернулся к Эрнесту и нахмурился. – Зачем прогнал?
Тот отхаркался, сплюнул в снег, после чего ответил спокойно:
– Не люблю их. Все бормочут, деньги выманивают да несчастья пророчат. – Он сощурил воспаленные глаза. – А тебе, гляжу, на воровок да попрошаек везет. Липнут к тебе. Видать, легкую добычу чуют.
– Но-но! – огрызнулся Игнат. – Не у меня кошели украли! Хорошо, что часы сохранил.
– Да что с них толку, – махнул рукой Эрнест. – Транспорта за них не выменяешь даже с моими старыми связями. Уж как смог с геологами договорился, довезут нас до приграничья. А там вот, – он встряхнул в руках таежные лыжи, – своим ходом придется. Умеешь?
Игнат кивнул.
– В детстве науку прошел, только опыта не накопил.
– Опыт – дело наживное. Ты с геологами ухо востро держи, а язык за зубами, – наказал Эрнест. – Народ не злой, но знать о наших планах незачем. Слухи тут со скоростью паровоза бегут. Даром что приграничье.
В сам Заград он ехать отказался. Сказал, что делать там нечего, а нужные вещи у старых знакомых найдет. Кроме лыж, раздобыл ружье с патронами, припасов в дорогу, спальные мешки да старую палатку. Все это с помощью Игната загрузил в кузов новенького грузовика.
– Браконьерствовать едете? – пошутил шофер, сворачивая самокрутку.
– Зачем браконьерствовать, – спокойно ответил Игнат, припомнив все рассказы охотника Витольда. – На беляков все еще сезон открыт, до линьки успеть надо.
И поймал на себе уважительный взгляд Эрнеста: молодец, парень, складно врешь.
Геологи оказались ребятами шумными и веселыми. Ехали они на двух машинах, все с рюкзаками вполовину человеческого роста, с картами да ледорубами. Самый младший был ровесником Игната, но держался в компании по-свойски и тараторил без умолку, пока грузовики медленно переваливали через разбитую колею на грунтовку.
К полудню облака поредели, но проглянувшее тусклое солнце, похожее на вытертую монету, не грело. Здесь весна еще не вступила в свои права, затаилась до равноденствия, накапливая силы для последней схватки с зимой. Игнат порадовался, что воры не захватили его верхнюю одежду: ночами тут морозно. А кто знает, сколько им предстоит пробыть в пути, пока доберутся до заповедных земель?
– Странное место вы для охоты выбрали, – подал голос серьезный черноусый мужчина. – Где высадить просите, там до Паучьих ворот рукой подать.
Игнат вздрогнул и вопросительно поглядел на Эрнеста: ничего подобного он раньше не слышал, а потому на душе стало тревожно и муторно. Эрнест его взгляд проигнорировал, ответил спокойно:
– Уж какой участок выделили, нешто я с егерями спорить буду?
– И все же аккуратнее будьте, – подал голос другой мужчина, который предпочитал больше отмалчиваться и только улыбался да смолил папиросы. – Слышал, если за ворота перейти, то всякую дрянь встретить можно.
– К дряни нам не привыкать, – откликнулся Эрнест. – Мы люди бывалые. Всякое повидали.
– А давайте страшные истории рассказывать! – весело подхватил Игнатов ровесник.
Его смуглые щеки раскраснелись, серые глаза загорались азартным блеском. Было в нем что-то открытое, пылкое, не присущее северянам, и Игнат подумал, что парень, должно быть, с юга.
– Сиди уж, воробей! – засмеялся черноусый.
– Нет, правда! – не сдавался парень. – Ведь слышали же, что с четвертой экспедицией случилось? Никто до сих пор не знает, почему все погибли.
– Предположим, погибли не все, – возразил ему курильщик.
– Не все, – согласился парень. – Но тот, кто выжил, мало что рассказал. Мол, не то лавина сошла, не то дикие звери напали. Только не лавина это и не звери. Слышал я, что у одного из исследователей ни глаз, ни языка не было. Думаешь, так зверь сделает?
– Враки это все, – отмахнулся черноусый. – Легенды для доверчивых простачков, вроде тебя.
Он подмигнул Игнату, словно говоря: смотри-ка, что молодежь заливает! Но вы ведь не верите в сказки? Игнат криво улыбнулся в ответ и покосился через плечо, где за грязным стеклом тянулась бесконечная стена тайги. У него не было желания переубеждать новых знакомых. Никто из них не лежал, окровавленный, перед страшными посланниками нави, не видел волчьих голов на частоколе и не носил на вощеном шнуре чертов подарок.
– А еще говорят, – не сдавался говорливый парень, – далеко на севере есть гигантские термитники, высотой до неба. И живут там огромные муравьи. У них ядовитая слюна, а питаются они…
– …Любопытными геологами, – улыбаясь, докончил курильщик.
И все захохотали, а парнишка насупился и замолчал и больше на эту тему не заговаривал. Но его байки поселили в сердце Игната тревогу. Видать, непросто мертвую воду добыть. Да и сам Эрнест говорил, что места опасные, а время неподходящее. И, закрывая глаза, Игнат взывал к мертвой подруге: «С какими испытаниями меня еще судьба столкнет? Подай хоть знак, что не зря это…»
Но Званка молчала, да и разговор вскоре поутих. Так, в молчании, они достигли развилки, и грузовик затормозил.
– Ну, с Богом! – сказал Эрнест.
И трижды суеверно сплюнул через плечо. Геологи вразнобой начали желать охотникам хорошей добычи.
– Надеюсь, еще увидимся, – черноусый пожал руку сначала Эрнесту, потом Игнату. – Коли нужда придет, выходите на это место через недельку. Как раз наши коллеги обратно поедут, вас подберут.
На этом и распрощались. Грузовик дернулся, обдал Игната выхлопом и снежной пылью. Подождав, пока геологи скроются за поворотом, Игнат спросил:
– А что это такое – Паучьи ворота?
Эрнест, с пыхтением закрепляющий на пимах лыжи, весело глянул на Игната снизу вверх.
– Запомнил, значит? – и ухмыльнулся. – Это ты сам должен увидеть. Поэтому поторопись, нам до сумерек половину пути пройти надо, а еще место выбрать для бивака.
– А хищники тут есть? – спросил Игнат и, сощурив глаза, всмотрелся в угрюмую таежную чащу.
– Всего хватает, – туманно ответил Эрнест. – Боишься?
– Не боюсь, – спокойно ответил Игнат. – Встречался уже.
Эрнест промолчал, но с уважением поглядел на юношу.
Солнце перевалило через наивысшую точку и, багровея, покатилось на запад, пока не застряло в сосновых ветках. Там его и накрыло облачной подушкой, и свет померк. Красные отблески закатного солнца, разлитые по оставленным Эрнестом следам, напомнили Игнату о собственной, пролитой в солоньском лесу крови. Потом пришла память о Марьяне, и сердце кольнуло виной. Ведь вытащила она его, раненого, из дремучего леса, подлатала, отпоила отварами. Обнимала доверчиво и сладко, шепча на ухо нежные признанья. Где теперь его берегиня? Унеслась на родину, к звенящей весне, к новорожденному солнцу. Его же путь – во тьму и холод, и мертвое потянулось к мертвому, а измученная душа запросила покоя. За этим и шел Игнат. И близким казался конец его пути.
– Стой, – сказал Эрнест и остановился сам. – Привал делать будем.
– Долго ли до ворот? – спросил Игнат, оглядываясь. Все тот же угрюмый пейзаж: сосны и кедры высились неприступным частоколом, безликие, молчаливые, неживые.
– Не дойдем до них засветло, – ответил Эрнест, который уже отстегнул лыжи и принялся скидывать рюкзак и чехол с палаткой. – Переночуем да с утра двинем. Немного осталось.
– А у ворот нельзя переночевать? – спросил Игнат.
Эрнест хмыкнул и качнул головой.
– Отчего же. Да только не понравится тебе тамошняя ночевка. Лучше один раз в спокойном месте обождать. Сам увидишь.
Игнат перечить не стал, а принялся собирать алюминиевые дуги, предназначенные для крепления палатки. Зафиксировав концы дуг завязками и натянув тент, Игнат побрел собирать подходящие поленья для костра. Тем временем на лес упала и стала уплотняться тьма и принесла с собой холод и тишину. В последний раз отбарабанил отходную ко сну дятел, затем где-то далеко-далеко раздался заунывный плач, переходящий в тоскливый вой и оборвавшийся всхлипом на высокой ноте.
«Волки?» – подумал Игнат, и в груди сейчас же похолодело.
Спешно подобрав поленья, он вернулся в лагерь, где Эрнест окончательно разбил и закрепил палатку, а теперь прихлебывал что-то из алюминиевой фляги.
– На вот, согрейся.
Он протянул флягу Игнату, и в свете занявшегося костра показалось, что голова Эрнеста тоже осветилась огненным сполохом.
– Где взял? – насупился Игнат.
Эрнест усмехнулся.
– Не бойся, не отравлено. Геологи на прощанье подарили, чтобы ночью не замерзнуть. Пей смело!
– Будет с меня, – качнул головой Игнат. – Да и тебе бы не следовало.
Эрнест засмеялся и сделал очередной глоток. Игнат отвернулся и принялся густо намазывать на хлеб тушенку. Передав Эрнесту бутерброд, он сказал:
– Почудилось мне, что волки где-то воют. Ты не слыхал?
– Нет, – мотнул головой Эрнест. – Да не бойся, будем по очереди спать. У огня и с ружьем не страшно. – Он ласково похлопал по деревянному прикладу. – Хочешь, я первым покараулю?
Игнат не стал спорить. Молча кивнул, доел бутерброд и полез в палатку на разложенные одеяла.
От усталости прошедшего дня Игнат быстро уснул под мерное потрескивание сырых поленьев. Но проспать ему довелось недолго. Сначала повеяло из-под полога стужей, мертвой ладонью взъерошило Игнатовы кудри. Он вздохнул во сне, заворочался, но не проснулся, только глубже зарылся в спальник. Тогда кто-то вздохнул над ухом – раз, другой. Дунул на лоб, и на Игната повеяло запахом перегноя.
– Игнаш-ш…
Он вздрогнул, заморгал ресницами, приоткрыл склеенные сном веки. Полог палатки оказался приподнят, и сквозь него пробивались рыжеватые отблески костра. Игнат зевнул, потер глаза и пробормотал хрипло:
– Что, моя очередь уже?
И проснулся окончательно. Но скособоченная тень, что стояла в его ногах, не принадлежала Эрнесту.
– Ты черную кошку ударил, быть беде, – услышал Игнат знакомые слова юродивой попрошайки и снова ощутил дыхание земной утробы.
– О чем ты говоришь? Кто ты? – Игнат приподнял голову и напряженно вгляделся в неподвижный полумрак.
Тогда тень сдвинулась, будто надломилась посредине. Качнулись истлевшие косы, и с них упала и покатилась к ногам Игната искусственная роза.
– Спасайся, Игнаш, – выдохнула гнилая тьма. – По пятам страж идет. Междумирье охраняет… не пропустит…
Игнат рывком расстегнул молнию спальника, сбросил с колен покрывало. Широкий язык полога слизнул упавшую розу, стер вставшую у полога тень, и блики костра снова потянулись к Игнатовым ногам, как вертлявые змеи. Он вынырнул из палатки, жадно сглатывая морозный воздух пересохшим ртом, и замер.
Костер горел по-прежнему неторопливо и ровно. Подле него на бревне, покрытом одеялом, дремал Эрнест – ружье упиралось в подтаявший снег, лоб касался переплетенных на цевье рук.
А неподалеку от лагеря стоял волк.
Он находился в тени сосен, а его темную шерсть подсвечивали оранжевые сполохи. Волк не двигался, а только смотрел на человека поблескивающими маслинами глаз. Игнат тоже упал на четвереньки, словно в этот момент сам принадлежал животному миру, и от тепла его пальцев начал таять снег.
Он вспомнил свою встречу с Яг-Мортом и вспомнил, как подействовал на чудовище испуганный вскрик, а потому стоял теперь тихо и во все глаза смотрел на хищника. На шее зверя перекрученными шнурами виднелись багровые рубцы – следы давней драки. И сейчас же в памяти возникла картина мертвых голов, что венчали частокол ведьмы.
Не тот ли страж?
Игнат сделал глубокий вдох. Показалось: Эрнест шевельнулся, удобнее перехватил ружье. И волк еще ниже наклонил голову, а верхняя губа его поднялась, обнажая крупные и желтые клыки, на которых тут же выступила белая полоса пены.
Добраться бы до ружья…
Волк переступил с лапы на лапу и приблизился. Теперь он находился в каких-то нескольких саженях от Эрнеста, отделяемый от добычи лишь пирамидой костра. Сквозь оскаленные зубы послышалось низкое утробное рычание.
«Нельзя медлить», – подумал Игнат и окликнул, стараясь, чтобы голос прозвучал негромко и ровно:
– Эрнест!
Тот вздрогнул и поднял голову. Со своего места Игнат увидел, как затрясся небритый подбородок, и руки Эрнеста еще крепче сжали ружье.
– Стреляй! – выдохнул Игнат.
Он медленно поднялся с четверенек, повторяя движение Эрнеста. Мускулы зверя тоже напряглись под изуродованной шкурой, и стало понятно – волк готовится к прыжку.
Эрнест вскинул ружье.
Белая молния взрезала тьму. Тишину леса разорвал оглушающий выстрел, а затем одновременно раздалось два звука: крик человека и рычание зверя. Черная тень сбила Эрнеста с ног, и он покатился по снегу, вскинул над головой ружье, защищаясь от волчьих клыков.
Игнат закричал. Нагнувшись, он подхватил с земли одеяло, сунул в костер. Тряпье занялось мгновенно, и ноздри наполнились запахом паленой шерсти. Грохнул очередной выстрел. Повернувшись, Игнат увидел, как волчьи клыки вспороли Эрнестов тулуп. Тогда Игнат взмахнул над головой загоревшимся одеялом и со всего размаха хлестнул волка по тощей спине.
Зверь взвизгнул и отпрянул. От его боков повалил удушливый дым. Игнат взмахнул одеялом снова, но ударить не успел.
Волк подмял его под себя, как загнанного кролика. Игнат вцепился в мокрую шкуру и под пальцами ощутил бугрящиеся шрамы. На щеку капнула слюна. Затем не то когти, не то клыки вспороли на Игнатовой груди свитер. Парень стиснул зубы, изо всех сил напрягая мускулы, чтобы сбросить с себя воняющую псиной и паленой шерстью тушу. Его рука соскользнула со шкуры, в прорехе свитера нащупала что-то острое и металлическое. Со всей силы Игнат рванул амулет с шеи. Лопнул вощеный шнур. Перехватив поудобнее амулет, Игнат размахнулся и всадил его в облезлый волчий бок. Пальцы тотчас стали липкими и влажными от брызнувшей крови. Волк зарычал, задергался всем телом. Над ухом страшно клацнули смертоносные клыки. Потом снова прозвучал выстрел.
Будто воздушная волна отбросила зверя в сторону. Волк закрутился юлой, визжа и разбрызгивая темную кровь. Игнат вскочил и заметил, как снова перезаряжает ружье Эрнест. Но стрелять больше не пришлось. Повизгивая и подволакивая ноги, зверь припустил в чащу, и еще долго до людей доносились его хрипы и обиженные подвывания.
Тяжело дыша, Эрнест вразвалку подошел к парню, грубо повернул его за плечо, осмотрел пытливо с головы до ног.
– Как ты?
Игнат шмыгнул носом и несколько раз провел пальцами по груди, поморщился.
– Оцарапал… А как ты?
– И я жить буду, только тулуп жалко. – Эрнест сокрушенно покачал головой, осматривая рваную дыру. – Видел пену на клыках? Бешеный, что ли? Нормальные волки просто так на людей не бросаются.
– По пятам страж идет, – пробормотал Игнат, вспомнив недавнее видение, и, криво усмехнувшись в ответ на недоуменный взгляд Эрнеста, добавил: – Значит, в самом деле нам попрошайка беду напророчила. А ты говорил, что в спокойном месте переночуем.
– И на старуху бывает проруха, – развел руками Эрнест.
Игнат согласно кивнул и принялся заново связывать концы шнура, чтобы вернуть чертов подарок на законное место. На остром конце амулета все еще темнела кровь, но Игнат был слишком утомлен, чтобы очистить ее. Зато Эрнест бросил на амулет полный любопытства взгляд, но промолчал.
Всю оставшуюся часть ночи путники просидели у костра, прижавшись друг к другу спинами и попеременно хватаясь за ружье в ответ на каждый шорох потревоженных веток.
– Черт тебе подсобляет, что ли?
Игнат вздрогнул от неожиданности, искоса глянул на Эрнеста. Воспаленные глаза бывшего сельского учителя блестели от любопытства и новых возлияний.
– Подумаешь, ограбили, – продолжил Эрнест, тяжело передвигая лыжи по спрессованному снегу. – Зато жизни не лишили. Да и геологи нам вовремя попались. И это я уже не говорю про вчерашнюю ночь, – он задумчиво поскреб ногтями заросший подбородок.
– Господь любит юродивых да страдальцев, – усмехнулся Игнат, перекидывая рюкзак с одного плеча на другое, и слегка поморщился – спина еще давала о себе знать, да и грудь саднило от волчьих когтей.
– Вот и я говорю, – поддакнул Эрнест. – Сколько в эти места ходил, а с волками ни разу не сталкивался. Хоть и везет тебе в итоге, парень, а все же беда по пятам следует. Значит, не Божья длань над тобой простерта, а нечистого.
Игната окатило жаром. Он отвернулся, делая вид, что поправляет лямки рюкзака, а сердце так и колотилось, и вспомнились собственные слова: «Если Бог от нас отвернулся, только к черту идти и остается».
Эрнест не заметил его заминки, спросил:
– Ну-с, расскажи теперь, какие чудеса отыскать надеешься?
Игнат стряхнул наваждение, буркнул:
– Дело одно завершить надо…
Эрнест вздохнул.
– Не скажешь, значит… Твое право. А хочешь, я расскажу?
Игнат промолчал, но Эрнест не ждал ответа.
– После войны мой прадед Феофил в чистильщиках служил, – заговорил он. – Много грязи в наших местах осело, много боевой техники и мин осталось. Все это надо было обезвредить, вывезти весь мусор, чтобы земли для будущего заселения подготовить. Только кроме мин что-то и похуже находили. Слышал про эпидемию в Полесье?
Игнат искоса глянул на своего спутника и отрицательно качнул головой. Эрнест усмехнулся.
– Оно и понятно, о таком в учебниках не напишут. Информацию засекретили, трупы вывезли да сожгли, а о живых теперь кто вспомнит… Я только от прадеда знаю. Пришла беда из Чертова Котла. Так его жители прозвали. Земля там вся бомбежкой изъедена да окопами перерыта. Прадед рассказывал: ступишь в такую яму, а земля под ногами трескается и жаром таким обдает, будто на адской сковородке стоишь. Люди там не жили и ходить побаивались. Но иногда совались в Чертов Котел сорвиголовы, а точнее сказать – дураки. То ли клады искали, то ли просто приключения. Вот такими дураками те ребята и оказались.
Эрнест остановился, прищурил глаза, вглядываясь в густую пелену на горизонте: с утра поднялся туман, и путники шли по компасу на северо-запад. Звери на их пути больше не попадались, птицы умолкли, и медный пятак солнца тускло поблескивал сквозь молочную взвесь – безжизненное светило в безжизненном и молчаливом мире.
– Сейчас не увидим, – сказал Эрнест, – а на обратном пути покажу. При хорошей погоде можно разглядеть маковку ставкирки. Только это новодел. Ту, старую, куда трупы складывали, чистильщики сожгли. А иначе нельзя было.
Он вздохнул, подтянул туже лямки рюкзака и возобновил путь. Игнат потянулся следом, но на какой-то миг почудилось: туманная пелена истончилась, и сверкнул между соснами огонек – так мог блеснуть венчающий храм позолоченный крест.
– Так вот, – продолжил Эрнест, – парнишки сами из Полесья были, а какого черта их в Котел потянуло, того уже никто не вспомнит. Может, на спор да по глупости удаль свою показать решили. Только у одного из них к вечеру температура поднялась. Приехал земский врач, осмотрел, диагностировал пневмонию. Лечить паренька начали, да только не вылечили. Рвота у него открылась, горячка началась, так и умер буквально на третий день. Только вот когда стали обмывать тело, тогда и увидели. В паху у него уплотнения были, а на животе струпья…
Игнат вздрогнул, поднял на своего попутчика круглые глаза. Эрнест перехватил его взгляд, усмехнулся.
– Понял, что за напасть в Полесье пришла? – спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал сам: – Чума это была, брат. Потом и второй парнишка слег, и сомнений не осталось: у того, второго, все признаки сразу проявились, и угас он еще быстрее первого. Только все же успел рассказать, что в Чертовом Котле они с другом не то снаряд нашли, не то колбу. По глупости решили разбить да посмотреть, что получится. Вот и разбили на свою голову да на беду своих же односельчан. Ведь на этих землях последние бои шли. И когда враги отступали, то оставили на память подарочек.
Игнат поежился. Вспомнился ему бурелом, взявший в оцепление Солонь, до которого не дошли и сами чистильщики. Вспомнил противотанковые надолбы и мотки колючей проволоки под ногами. Что было спрятано там, на покинутой родине? Носила ли изможденная земля в своей утробе бактерии чумы или сибирской язвы? Или что похуже?
«Да зачем нам чума и язва, когда есть навь? – ответил сам себе Игнат. – Вот наше проклятие и наша болезнь. И я тоже ею заражен: тьма через разлом просочилась. Но я найду лекарство, и излечусь сам, и оживлю милую Званку, и родную землю спасу тоже. Ведь сказала ведьма, что только душа чистая да светлая неживую воду добудет. А в моем сердце нет зла…»
А вслух спросил:
– Так остановили эпидемию-то?
– Конечно, иначе бы я тут с тобой не болтал, – ответил Эрнест. – Прадед Феофил пришел, когда третью часть Полесья, да и других деревенек вокруг Чертова Котла будто косой выкосило. В храме том, в ставкирке, лазарет устроили. Только не все живыми до него добирались. Врачи-эпидемиологи сутками работали, а дед и его сослуживцы весь Чертов Котел прочесали и еще несколько запрятанных колб со штаммом вируса нашли. Так вот к чему я это все веду, – Эрнест со значением поглядел на Игната, – можно сказать, эпидемия эта путь к другим чудесам открыла. И не будь Чертова Котла, не поставили бы чистильщики и Паучьи ворота.
Игнат поежился: сырость проникала под ворот, в прорехи разорванного свитера. Туман и не думал рассеиваться, а, наоборот, густел, будто кто-то все подливал и подливал в земную крынку небесное молоко, и оно лилось через края, закрывая выцветшим полотном и небо, и деревья, и двух бредущих по снегу людей. Но и в этой почти осязаемой плотной пелене Игнат сумел разглядеть тусклый металлический отблеск и, тронув проводника за рукав, остановился.
– Глянь-ка!
Эрнест остановился тоже и сощурил воспаленные глаза, вглядываясь туда, куда указывал Игнат.
– А-а… – протянул он и скривил губы в усмешке. – Заметил? Мы пару верст уже параллельно идем.
– Что это? – спросил Игнат и напряженно вгляделся в туман.
Словно отвечая на его вопрос, чья-то невидимая ладонь вытерла с горизонта белесую хмарь, как меловой след с грифельной доски, и перед взволнованным взором Игната предстала изгородь.
Не было ей конца и не было края, и, змеясь между соснами, она выныривала из туманной мглы и уходила в нее же. Высотой забор превосходил два человеческих роста, а поверху парными кольцами была протянута колючая проволока – совсем как та, на которую напоролся Витольдов внедорожник.
– Вот тут и начинаются запретные земли, – сказал Эрнест. – Эта стеночка от таких, как мы с тобой, полвека назад выстроена. Только не охраняется давно. Да и что там охранять? Теперь-то от базы одни развалины остались…
– От какой такой базы? – спросил Игнат.
– Военной, – ответил Эрнест, подумал и добавил: – А может, и научной. Кто знает? Верхние этажи давно чистильщики убрали, но ходят легенды, что внизу кое-что интересное осталось.
Туман начал сгущаться снова. Рыбья чешуя изгороди поблекла, пошла акварельными разводами и вскоре скрылась совершенно.
– В отчетах, конечно, писали о том, что очаг был погашен стараниями эпидемиологов, – продолжил Эрнест. – Чистильщики, в том числе и мой прадед, были представлены к наградам. Да только правду знали единицы. Знали и молчали. Потому что о таком не расскажешь. Да и как сказать, подумай сам? Мол, пришел из тайги какой-то шаман, нашептал на воду, и всю заразу как рукой сняло? А ведь так оно и было, если верить прадеду.
– Какой такой шаман? – переспросил Игнат, а сам оглянулся через плечо, где в тумане еле просвечивали тугие кольца проволоки, как тело гигантского полоза.
– Самый натуральный, – осклабился Эрнест. – Вроде местные жители слыхали о нем, будто живет глубоко в тайге колдун, который будущее видит и любую болезнь лечит. И лет ему столько, что, наверное, он самое начало первой войны помнил. Вот и пришел в Полесье. А к тому времени прадед сам заразу подхватил и уже не надеялся, что выживет. Говорит, что в бреду лежал, рядом с такими же зачумленными, в той самой ставкирке, как на погосте. И вошел человечек – сам сухонький, седой, но на удивленье моложавый. И начал в бубен свой бить, песни петь да подпрыгивать – камлать, значит. А потом над прадедом склонился и что-то в рот влил. И то же с каждым проделал. Да и не только с живыми, а и с теми, кто день как умер. И знаешь что? – Эрнест метнул на Игната хитрый взгляд, будто приглашая его приобщиться к некой тайне. – В тот же вечер прадед Феофил выздоровел. И все другие выздоровели. И это еще не самое удивительное: чудеса начались, когда мертвые встали.
Игнат вздрогнул. Под ногу ему подвернулся торчащий из снега корень, и парень оступился, взмахнул руками, но не упал. Эрнест придержал его за локоть.
– А говоришь, на лыжах с детства стоишь! – поддразнил мужик. – Что ж ты под ноги-то не смотришь?
– В таком тумане дальше носа ничего не увидишь, – огрызнулся Игнат, поправил свалившийся со спины рюкзак. – А с твоими историями как не зазеваться.
– Верно! – Эрнест рассмеялся, и было видно, что он доволен этим признанием. – Помню, меня тоже впечатлил рассказ, как мертвые ожили. Не поверил даже.
– А сейчас веришь?
– Верю. – Лицо Эрнеста сразу же посерьезнело. – Прадед Феофил приукрасить мог, но соврать – никогда. Да и последствия я своими глазами видел.
– Это какие, к примеру?
– А такие. Прадед с тех пор ни разу ничем не болел и до моей женитьбы дожил. Сеньку бы окрестил, если бы к тому времени не пропал без вести. А Полесье с тех пор родиной долгожителей считается. Легенда гласит, что шаман всех жителей живой водой окропил и беду на многие годы отвел. До сих пор полесский родник целебным считают, паломники сюда едут, а в ставкирке молятся. Хочешь, покажу потом?
– Покажешь, – согласился Игнат. А сердце его застучало быстро-быстро, будто волновалось: неужто цель близка? – А куда потом этот шаман делся? – спросил он.
Эрнест развел руками.
– Кто его знает… Их братия – птицы вольные, перелетные. Но слышал я, что не сам ушел. А от греха подальше его чистильщики убрали. Только под конец допытались, откуда он явился и где лекарство добыл. Вот так и вышли они на базу.
– Значит, веришь, что целебная вода существует?
– А что ж не верить? – спокойно ответил Эрнест. – В войну какие только эксперименты не велись. Про биологическое оружие слыхал?
– Я в школе учился, – парировал Игнат. – Не совсем уж деревенщина.
Эрнест заулыбался неприятно, как было всегда, когда ему удавалось поддеть своего спутника.
– Тогда считай, что в руках у этого шамана панацея оказалась. А каким чудом – не сказал. Только велел, чтобы от дурных глаз да рук берегли. Мол, много охотников пожелает это лекарство заполучить.
Игнат вздрогнул снова. Почудилось, что в налетевшем ниоткуда ветре послышался шепот самой нави: «Найди мертвую воду… А мы вернем…»
– А были еще случаи, чтобы мертвые воскресали?
Эрнест хмыкнул и отвернулся, буркнув:
– Не знаю. Но в этих местах чего только не случалось и какой только дряни не ошивается. Поэтому и ты смотри в оба, а рот не разевай. Пришли мы.
«Куда?» – хотел спросить Игнат.
И не спросил.
Гигантский полоз изгороди сверкнул под тусклым солнцем сталью чешуи и замкнул кольцо перед путниками. Игнат перестал даже дышать, а только во все глаза смотрел на исполинские ворота, которые возникли перед ним из белесой хмари прямо посреди дремучей чащобы. И если бы туман не развеялся, Игнат шел бы до тех пор, пока не уперся лбом в проржавленный и промятый бок одной из створок, на который черной краской кто-то нанес изображение паука.
Маленькое безголовое тельце, заключенное в окружность. Три пары лапок, каждая из которых в свою очередь образовывала круг. Остатки краски и ржавчины изломанными лучами разбегались в стороны, словно причудливая паутина.
Краем уха Игнат уловил тонкий, еле слышимый свист и не сразу понял, что это воздух выходит из его приоткрытого рта. Поэтому он сглотнул, облизал губы и, повернувшись в сторону Эрнеста, хрипло сказал:
– Вот, значит, какие они… Паучьи ворота… только какое отношение к живой и мертвой воде имеет паук, да еще только с шестью лапами? Для чего тут нарисован?
Эрнест поднял бровь и посмотрел на Игната с сомнением, словно впервые его увидел.
– Парень, да ты и впрямь дурак! – будто делая для себя открытие, сказал он. – Для чего я тебе всю дорогу про чуму да про чистильщиков рассказывал? Ты глаза-то разуй! Какой это, к чертям собачьим, паук? Это же знак биологической угрозы!
Открыть ворота оказалось делом непосильным: створки намертво примерзли, приржавели друг к другу. А потому Эрнест повел Игната окольным путем – через пролом.
Это напомнило Игнату, как он вместе со Званкой лазил за яблоками сквозь дыру в заборе дядьки Касьяна. Вернее, сам Игнат стоял на страже и при появлении опасности должен был заухать совой. А Званка в это время набирала в холщовый мешок спелые и красные, с два кулака величиной, плоды. Половину добычи Званкина мать пускала на пироги и варенье, а из другой отец варил крепкий сидр. Даже если Званкины родители и знали, что яблоки добываются воровством, то до поры до времени молчали – жила семья Добуш небогато и, по-видимому, ничего зазорного в краже яблок не видела.
Но Званкино счастье длилось недолго.
В тот вечер Игнат то ли замешкался, то ли действительно не увидел приближения дядьки Касьяна. Только очнулся, когда на его ухе сомкнулись крепкие заскорузлые пальцы и прокуренный голос грозно произнес:
– А вот я тебе щас таких лещей всыплю, стервец!
От боли Игнат взвыл и попытался вывернуться из захвата, но Касьян держал его крепко. Зато Званка, заслышав Игнатов вой, кошкой спрыгнула с дерева и дунула вниз по улице, по пути теряя награбленную добычу.
– Вот стерва! – сплюнул Касьян и погрозил вдогонку кулаком. – Ничего, разберусь с тобой еще!
А Игната поволок к бабке Стеше и швырнул в избу, будто куль с картошкой. От боли и обиды на глаза мальчика навернулись слезы, но хныкать он не стал, только закусил губу. По ее суровому виду заметно было: наказание не заставит себя долго ждать и ремень бабки еще не раз пройдется по его спине.
– Вот какого помощничка я себе воспитала! – причитала бабка Стеша. – Были бы живы родители – со стыда бы сгорели! Где же видано, чтоб мой внук по чужим садам как по собственной хате разгуливал? Да с кого ты пример берешь? С оборванки этой?
Игнат насупленно молчал, грыз ноготь.
– У Добушей бандитка растет, а ты ей в рот заглядываешь, будто завороженный! – продолжала бабка и всплескивала руками. – Своего-то ума нету! Только ничему хорошему она тебя, дурака, не научит. С пути собьет да на смех подымет. Да и саму, паршивку этакую, еще Господь накажет. Вот уж судьба свела с соседушками…
Она еще много чего говорила, злилась и плакала, хлестала Игната ремнем, но не больно, скорее для острастки. А он все так же молчал и думал, что теперь Званка останется без варенья на зиму и дома ее наверняка накажут. И было обидно до слез, что родная бабка прилюдно клеймит его дураком.
Теперь засела в нем обида на Эрнеста, но и в этот раз Игнат промолчал. Только почувствовал, как провели по его горячей щеке стылой ладонью и тихий голос шепнул: «Ничего, Игнаша… за обиду они ответят…»
– Ты от меня далеко не уходи, – между тем велел Эрнест. – Даже по большой нужде. Я могу и отвернуться, не барин. А вот жизнью рисковать не хотелось бы.
Игнат угрюмо кивнул, но вопреки всем запугиваниям Эрнеста, за Паучьими воротами ничего не изменилось. Все так же текла густая туманная река, все той же настороженной тишиной встречал их лес. Но чем дальше путники углублялись в чащу, тем ниже и кряжистее становились деревья. Солнце заволокло туманной дымкой, блестящая чешуя изгороди осталась позади, и мир стал однородно матовым и белым, как шар из дутого стекла.
– Делаем последний привал, – сказал Эрнест, останавливаясь снова и с видимым облегчением опуская на землю тяжелый рюкзак и чехол с палаткой.
– Так не ночь еще, – возразил Игнат.
– Делай, что говорю! – прикрикнул на него Эрнест. И, заметив, как набычился парень, добавил, уже смягчаясь: – Не обижайся. Я ведь тут не впервой хожу. Еще пару миль – и болота начнутся. А на болотах ночевать нам вовсе не с руки.
Игнат спорить не стал и принялся устанавливать палатку, что было для него уже привычным делом.
– Надеюсь, ни волки, ни медведи нам сегодня сон не испортят, – буркнул он.
Эрнест усмехнулся и ответил:
– Волки сюда не суются, стороной обходят. Места гиблые.
– Ладно, не пугай, – отмахнулся Игнат. – Будто раньше по другим ходили.
Тьма подкралась незаметно, на цыпочках, обернула лес темной шалью, погасила последние проблески дня. Игнат запалил костер, и оранжевые язычки выхватили из сумрака изломанные силуэты елей, которые, словно сказочные горбуны, обступили лагерь путников и замерли в ожидании, прислушиваясь к разговору.
– Если места нехорошие, то почему не охраняются? – спросил Игнат.
Эрнест пожал плечами.
– А чем тут поживиться? Только утварь для коллекционеров и можно найти. Самое ценное эгерская армия сожгла при отступлении, а чистильщики что могли спасти, то вывезли и грифом «секретно» припечатали. До остального никому дела нет. Вот ворота и стоят без надобности, ориентиром служат да напоминают, что опасно сюда неподготовленным людям соваться. Зверья здесь нет, ягода не родится.
«Совсем как в Солони», – подумал Игнат.
Он первым вызвался нести дозор и, отправив Эрнеста спать, придвинулся к огню, плотнее завернулся в теплый овчинный тулуп. Ружье Игнат поставил между колен и смотрел, как играет, потрескивает пламя, время от времени выплевывая в небо горячие искры. Огонь успокаивал, манил теплом и покоем. Таким же огнем осветила его душу Марьяна. Да только Игнат сам погасил его, отступил во тьму, и казалось ему теперь – не ветер ерошил мех на вороте тулупа, а мертвячка гладила бесплотной рукой.
Вот сейчас обнимет она сзади. Вот шепнет в уши: «Игнаш-ша…»
Парень очнулся от дремоты, выпрямился и огляделся.
Туман стлался у самой земли, грязным бинтом стягивал изломанные кости деревьев. Где-то раздавались сырые чавкающие звуки, словно кто-то, причмокивая, пил из крынки топленое молоко. Потом послышался тяжкий и глубокий вздох.
Игнат подскочил, спросил негромко:
– Кто здесь?
Голос прозвучал глухо и сорванно, пальцы судорожно вцепились в приклад.
Тишина.
Ветер улегся. Деревья гнули к земле уродливые макушки, будто кланялись Игнату в пояс: не гневайся, пан, пугать тебя не собираемся. За ближайшей елью почудилось движенье.
Облизав губы, Игнат шепнул:
– Званка?
И замолчал, ожидая ответа, всмотрелся напряженными глазами в клубящийся, будто подсвеченный изнутри туман.
Но это была не она.
От ближайшей ели отделилась фигура: шаль соскользнула с головы, плетью упала за спину темная коса.
– Марьяна?
Кинуло в жар. Из-под шапки на лоб выкатились крупные градины пота.
– Холодно-то как, – жалобно прошептала Марьяна и зябко охватила себя за плечи.
Разве не уехала она на родину? Сколько с той поры времени утекло, сколько дорог исхожено. Ждали впереди гнездо вещей птицы и потаенный родник с мертвой и живой водой, в который всей душой верил Игнат, но не верила Марьяна.
Но теперь она была здесь – озябшая на морозе, растерянная, живая…
– Не могла я уехать, Игнаша, – тихо сказала девушка и заплакала. – Ведь люблю я тебя! Полюбила сразу, как только увидела. А ты оставил. И ради чего? Ради костей, давно истлевших? Ради дурацкой фантазии?
Сердце заныло, сжалось от нахлынувшей вины. Ружье выпало из ослабевших пальцев, глухо ударилось о землю.
– Прости, – выдохнул Игнат и шагнул навстречу.
Марьяна отступила.
– А если не любишь, – сглотнула она злые слезы, – зачем обещал мне? Зачем обесчестил? Опозорил перед добрыми людьми. На смех поднял.
Она вытерла ладонью лицо и отступила еще дальше, в туман. Игнат потянулся следом. Волны вины окатывали его с головы до ног. В ушах шумела, пульсировала кровь.
– А если любишь, то докажи! – продолжала Марьяна. – Докажи прямо сейчас! Обними меня, Игнат!
Она остановилась: осинка на промозглом ветру. Игнат подошел, решительно взял за руку и удивился, обжегшись о ледяное прикосновение.
– Да ты совсем замерзла!
Поднес ко рту ее маленькую и узкую ладонь, подышал на пальцы. Марьяна прижалась к нему продрогшим телом. Глаза, круглые, серые, подернутые весенним подтаявшим ледком, смотрели строго и требовательно.
– Любишь? – просяще выдохнула она.
– Люблю, – в ответ шепнул Игнат.
И потянулся, чтобы поцеловать. В последний момент ноздри защекотал болотный гнилостный запах, но Марьяна уже крепко обвила Игната руками, прижимаясь все теснее, словно хотела раствориться в нем без остатка. Пила поцелуй долго, сладко, и воздуха уже не хватало, и ноздри забило вонью стоялого болота.
Игнат попытался отстраниться. Пальцы уперлись в мягкую Марьянину грудь и, не встречая сопротивления, погрузились в плоть, будто в тесто. Волна панического страха захлестнула с головой. Продолжая давить ладонями в эту кисельную жижу, Игнат сделал над собой усилие и рванулся. Раз, другой…
Чавкнула, облизнувшись, текучая мгла. Игнат жадно вдохнул, но вместо морозной свежести ощутил заполнивший ноздри гнилостный смрад болота. Закашлялся, открыл слезящиеся глаза.
И не узнал своей Марьяны.
Ее голова вспучилась волдырями, расплылась, теряя очертания. Тело раздулось, как пузырь, наполненный газами и гнилью. Из-за спины чудовища выхлестнула коса – плотная струя грязи, – закрутилась вокруг Игната, сдавила грудь. Он попробовал рвануться снова, но лишь глубже провалился в трясину. Тогда существо, что было некогда Марьяной, улыбнулось, отчего пузырь лица раскололся надвое.
– Игнаш-ш… – имя вышло из трещины рта вместе с вонью прелого болота.
И голова существа взорвалась.
Игната обдало сгустками разлетевшейся грязи. Он зажмурился, попытался закричать, но рот плотно забило тиной. Игнат задыхался. Боль в легких стала столь невыносима, что казалось, они сейчас лопнут, как перекачанные воздухом шары.
И тотчас где-то совсем рядом громыхнул выстрел.
Уши Игната заложило. Он слышал шипение и свист, который мог бы исходить из проколотого колеса. Грязевая подушка скользнула с лица, позволяя Игнату дышать снова. Он сделал несколько судорожных глотков, закашлялся, подавившись болотной тиной. Выстрел повторился.
Игнату показалось, что его толкнули в грудь. Он качнулся, но не упал – колени все еще плотно держало кольцо болота.
– Эй, парень! – послышался знакомый голос. – Ты в порядке?
Игнат отплевался от грязи, отер ладонью лицо и едва разглядел склонившуюся фигуру Эрнеста. Держа в одной руке ружье, другой он хватался за дерево.
– Что это было? – прошептал Игнат. Он хотел шагнуть навстречу Эрнесту, но сытно чавкнула под ногами трясина, и ноги провалились по бедра. Рядом вскипали и лопались жирные пузыри, вонь стала еще более едкой, удушливой.
– Стой, где стоишь! – крикнул Эрнест.
Его силуэт качнулся – медленно, будто прощупывая почву. Рука перехватила склоненную над низиной еловую ветку.
– Говорил же тебе, не уходи далеко! – донесся сердитый голос Эрнеста. – Сожрали бы тебя за милую душу!
– Кто?
В ушах все еще стоял булькающий звук и тихий свистящий шепот.
– Болотницы, конечно!
Эрнест присел на корточки. Должно быть, вглядывался в туман и шевелящуюся жижу, в которой намертво застрял Игнат.
– Хорошо, что я ружье перезарядил, – продолжил Эрнест. – Соль их, как слизней, разъедает. Как же она тебя заманила-то? Кем перекинулась?
Топь под ногами чавкнула, и, холодея, Игнат почувствовал, как жижа поднялась до самого пояса.
– Эрнест! – в страхе выкрикнул он и подался вперед, потянулся руками к берегу. Под рукой надулся и лопнул пузырь, окатил Игната тухлой водицей. Он закашлялся и с ужасом отметил, что провалился в трясину еще на ладонь.
– Помоги!
Бывший сельский учитель не спешил. Вздохнул, оперся ружьем о кочку.
– Знаешь, парень, – заговорил он спокойно, – а я ведь в этом сезоне на промысел идти не собирался. Думал, наконец огородом заняться. Лето бы пережили, а к зиме бы разнорабочим устроился. Сенька давно меня просит с этим делом завязать… С пьянством то есть. А как завяжу – так и работу хорошую найду. Верно ведь?
Игнат закрылся рукой от лопнувшего почти у самого лица пузыря. На вязкой каше осели и принялись растворяться белые соленые крупинки.
– Если бы не ты, парень, – продолжил Эрнест, – сидел бы я сейчас дома и сын под моим присмотром был, а не у этой змеи Вилены, – он покачал головой и трубно высморкался. – Тут, того и гляди, заболеешь. Или на зуб волкам попадешь, или болотникам. Предупреждал ведь, что места гиблые. Вот теперь ты на своей шкуре испытал.
Игнат старался сохранять спокойствие, насколько это было возможно. От гнилостной вони кружилась голова, и он дышал через рот, одновременно напрягая мышцы ног, пытаясь найти опору. Но опоры не было.
– Эрнест, – заговорил он, – прости, что втянул тебя в это против воли. Прости, что не слушался, за это теперь расплачиваюсь. Только обещаю, что, если вытащишь меня, все, что найдешь, – твоим будет.
– Так уж и все? – хмыкнул Эрнест. – А что же себе оставишь?
Игнат заколебался. Но трясина вновь облизнула его ноги, обняла рыхлыми руками, потянула вниз.
– Мне ничего не надо. Только мертвую воду добыть. За этим иду.
– Вот оно что, – протянул Эрнест. В голосе послышалась насмешка.
– Сделку я заключил, – торопливо продолжил Игнат. – Коли добуду мертвую воду, вернут к жизни Званку. Не смог я ее спасти, так теперь воскресить хочу.
– Эва, замахнулся! – присвистнул Эрнест, и Игнату показалось, что в туманной мгле его глаза недобро сверкнули. – Кто же обещал такое?
Игнат сглотнул вставший в горле ком и вытолкнул тяжелое слово:
– Навь…
Эрнест даже крякнул от удовольствия.
– Так. А ведь я сразу тебя признал. Что же врал, что с чертом не знаешься?
Игнат молчал. Хлюпала и чавкала вокруг пузырящаяся хлябь, водица подбиралась к груди.
– Как же после этого тебе верить? – продолжил Эрнест. – Черти обманом да хитростью славятся.
– Я ведь тебя от волка спас! – мучительно выкрикнул Игнат.
Закружило туманом голову, сердце тревожно бухнуло в грудь.
«Погибну», – в отчаянии подумал он, и мир перед глазами треснул, как раньше треснуло раздутое лицо Марьяны.
– Ты же его и накликал. Черная кошка дорогу перешла. Беды как из котомки сыплются.
– Чем же мне свободу свою выкупить? – тихо спросил Игнат.
И вспомнил вкрадчивый шепот нави: «Выкроите ремень из его спины…»
Между лопатками кольнуло болью.
– Помню я амулет твой, – сказал Эрнест. – Узор на нем уж больно знакомый. Не нашими мастерами вырезанный. Отдай его мне на хранение. Тогда поверю, что каверзу против меня не замышляешь.
Игнат облизал пересохшие губы, спросил:
– А мне-то как в твою честность теперь верить?
– А у тебя, парень, выбора нет. Или доверяешься мне, или друзей своих, чертей, дожидаешься. Ну, по рукам, что ли?
– По… рукам, – выдохнул Игнат.
И почувствовал, как внутри с хрустом будто надломилось что-то, а потом стало безразлично и холодно, и ключ, коснувшись груди, пристыл к его коже, льдистой иглой достал до сердца.
– Тогда держись, чертенок! – тем временем радостно проговорил Эрнест и протянул ему ружье.
Игнат выпростал закоченевшие руки, в последнем усилии ухватился за приклад. Эрнест потянул. С жадным всхлипом, нехотя отпуская добычу, болото раскрыло гнилую утробу, поднатужилось и изрыгнуло Игната, обдав его напоследок дождем из стоялой воды и грязи. Игнат повалился Эрнесту в руки, уперся лбом в тощее плечо.
– Спасибо… спасибо, – забормотал парень, всхлипывая и цепляясь скрюченными пальцами за теплый тулуп.
Эрнест ободряюще хлопнул его по спине, произнес, осклабившись:
– Долг платежом красен.
И протянул заскорузлую ладонь.
Пимы Игнат потерял бы, не будь они крепко-накрепко прихвачены к лодыжкам сдвоенной бечевой. На что Эрнест не преминул заметить:
– И тут как в воду глядел! Хитрый чертенок!
– Что ты меня все в черти рядишь? – огрызнулся Игнат.
Он обсыхал у костра, но тепла не чувствовал: зябко было плечам, зябко было и на сердце.
– Обиделся, значит? – Эрнест протянул парню флягу. – Вот, согрейся и зла на меня не держи. Ведь я каждый кустик знаю, а вот ты чуть зазевался и в болото угодил. У меня амулет целее будет.
Он довольно похлопал себя по груди. Игнат проглотил обиду и отвернулся, чуть пригубил из предложенной фляги. Горло свело горечью и жаром, только в груди не потеплело. Но Игнат не подал виду, поморщился, вернул флягу Эрнесту и сказал, будто ничего не случилось:
– Слышал я про болотниц. Откуда такая погань берется?
Эрнест пожал плечами.
– Оттуда, откуда все черти и прочая нечисть. Хочешь – думай, что это потусторонняя сила. А хочешь – что научный эксперимент. И так будешь прав, и этак.
– Знающие люди говорили, болотные девушки лишь в мертвяков перекидываются.
– А ты живого видел?
Взгляд бывшего учителя был внимательным и заинтересованным, словно говорил: «Все я про тебя, парень, ведаю. Дай только в догадках удостоверюсь…»
Поэтому Игнат буркнул недружелюбно:
– Не знаю…
Но сердце кольнула иголочка беспокойства. Как давно он расстался с Марьяной? Дни перемешались, слились в сплошную мглу. Безвозвратно сгинула в ней лекарница, как все дорогие Игнату люди. А если она не стерпела предательства? Если наложила на себя руки?
Костер выстрелил кверху облачком искр и пепла. Огненная волна омыла Игната, и все прочие мысли осыпались золой, оставив лишь одну отчаянную: «Этого не может быть… этого не может быть! Она ведь жива…»
– Обидел ты ее, – голос Эрнеста упал в пустоту, будто веревочная лестница в колодец. И Игнат в надежде ухватился за нее, переспросил растерянно:
– Обидел?
– Болотницы вину да тоску на сердце чуют. А в мертвых чаще всего оборачиваются потому, что живые перед мертвыми всегда виноваты. Но уж если увидел, что перед тобой живая явилась – значит, обидел ты эту женщину, а теперь совесть гложет.
«Все-таки жива…» – подумал Игнат, и мир снова обрел целостность. Но следом за облегчением пришла обида.
– А ты меня не осуждай! – хмуро сказал он. – Ты невинного человека едва на смерть не отправил. Не отдай я ключ – бросил бы погибать?
– Злопамятный какой! – Эрнест криво ухмыльнулся, и взгляд его потускнел. – Что ж мне теперь, при себе ружье или нож держать? Вдруг в ночи зарежешь?
Слова ударили, будто пощечина. Игнат вскинул голову, ответил жестко:
– Я свои руки кровью не марал и не замараю. Пусть твой поступок на твоей совести будет. Видно, есть у тебя темная думка, которая на подлости толкает.
– Будто у тебя нет? – насмешливо отозвался Эрнест. – Все мы, люди, грешники по своей природе. И тебя предают, и ты предаешь. И решения приходится принимать зачастую такие, что ради мечты через свои принципы и через собственную душу переступаешь.
Раненая спина заныла, будто слова Эрнеста обрели остроту и твердость егерского ножа и, кольнув, достали до сердца.
«Все мы грешные, Игнатушка…»
Как легко можно оправдать любой свой поступок! Неважно – таить ли черные мысли, или не подать милостыню нищенке, или убить человека.
– Грех греху рознь, – произнес Игнат и заметил, что голос его дрожит. – Оставить человека в беде – все равно что предать или убить. Ты не его самого убиваешь. Ты надежду в нем убиваешь. Веру во все лучшее, в хороших людей. А если потом он и с жизнью попрощается, то вся вина на тебе. Это ты оставил страждущего в трудную минуту.
– Ладно, помолчи уж! – прикрикнул Эрнест и вскочил на ноги. – Знаю все и свой груз вины на плечах несу. А с тобой я квитаться не собирался. С тебя и взять нечего. За душой-то ни гроша, одни фантазии да думки. Был ключ заветный – так и тот теперь у меня. Только я мужик не злой. Не корыстные цели преследую, а о сыне думаю. Коли сгину, кто его на ноги поднимет?
– О сыне поздно подумал, – жестко сказал Игнат и следом рывком поднялся с бревнышка, служившего ему лавкой. – Вот его-то ты в первую очередь и предаешь. Оставил мальца сиротой при живом родителе, а сам брагу хлещешь.
– Смотри, какой настоятель выискался. – Эрнест со злой насмешкой поглядел на Игната. – Тебе бы рясу да крест во все пузо – горазд будешь бабьи уши нравоучениями заливать. А уж как вешаться на тебя будут – куда там болотницам! – Эрнест засмеялся обидно и прибавил: – Головушка буйная, душа мятежная, кулаки по пуду. Даром что черт!
С еловых лап ухнула снежная шапка, и сердце Игната тоже ухнуло вниз. Обида и гнев захлестнули его с головой. Игнат сжал кулак и подался вперед, а перед внутренним взором возникло окрашенное кровью лицо грабителя в Сосновце. Парень видел, как нервно подрагивают веснушчатые пальцы бывшего учителя. Воздух между ними стал хрустким, как стекло. Ударишь – весь мир посыплется.
Игнат не ударил.
Втянул сухой воздух, и выжженная пустота в груди снова начала покрываться тонкой коростой льда. Не время и не место выяснять отношения на кулаках: едва смерти избежал, вокруг недружелюбные болота с темными чудовищами, затаившимися глубоко в торфяных хлябях. И потому Игнат отступил первым.
– Спать надо, – сдержанно проговорил он. – Сил накопить.
А про себя подумал: «Какая разница, у кого теперь ключ? Главное, донести его до заповедного места и открыть замок. А там… а там…»
Дальше слова не шли, и рядом не было верной Званки. Ее призрачный голос потонул в тоскливых ночных звуках, и оттого Игнат будто оглох и потерялся во тьме, и осталась только злая решимость. Ночь потекла глухая, беспросветная.
Следующим утром они не разговаривали. Игнат под стать Эрнесту был угрюм и запущен, оброс щетиной, основательно испачкался и провонял тиной. Глаза Эрнеста и вовсе ввалились, украсились красноватой паутиной капилляров. Фляга почти опустела, и мужик смотрел волком, а в движениях появилась нервозность. Но молчать он не любил, поэтому и заговорил первым:
– Вот ты говоришь, что я сына своего предаю. Может, оно и так. Только отчего я по таким местам шатаюсь, жизнью рискую да со всякой нечистью, вроде тебя, связываюсь?
Игнат покосился. Затевать ссору с провожатым ему не хотелось. Путники сошли на гать, и деревянный настил, припорошенный снегом, слегка пружинил под ногами. Кое-где бревна оказались расшатаны, и приходилось идти медленно, чтобы не угодить в присыпанную снегом прореху. Игнат надеялся, что топи здесь неглубоки, а болотные твари успокоились до следующей ночи.
Не дождавшись ответа, Эрнест продолжил:
– Скажет кто-то: совсем пропащий человек этот Горский. Работать не хочет, сына на чужих людей оставляет. И прав будет, если поверхностно смотреть. Только верно ты угадал, есть у меня темная думка. А может, не думка, а последняя надежда. Помнишь, я рассказывал, что прадед мой в чистильщиках служил, а потом от чумы едва не помер?
Игнат кивнул и буркнул под нос:
– Помню. А еще говорил, что шаман мертвых воскресил.
Эрнест лающе засмеялся, протянул:
– Запо-омнил! Оно и хорошо. Значит, и дальше мои слова на ус намотаешь, не такой уж ты дурак. Поглядишь – вылитый прадед Феофил в молодости. Таким же богатырем был, коли на печи сидел – печь под ним проминалась. Кулаком поленницу выбивал. А сердце – доброе да податливое. Мухи не мог обидеть. Потому, наверное, темные думки его и сгубили. Только я его заветы исполню, на сей раз победа за мною будет.
– Кого же ты победить хочешь?
– Болезни, – быстро ответил Эрнест и добавил тише: – А может, и смерть саму.
Вздохнул, поправил рюкзак, сверился с компасом – стрелка дрожала, указывала дорогу.
– В этом мы с тобой похожи, верно? – продолжил Эрнест. – Не знаю, кем тебе приходится эта Званка и что за беда с ней приключилась, только ведь и у меня была подруга сердца. Любил я жену. А она, как свечка на ветру, истаяла. Из хорошей семьи была, из интеллигентной. Наукой занимались и отец ее, и мать. А мои учителями были. С чистильщиками дружбу водили, так и нас познакомили. Вот я и говорю – проклятие этих земель нашу семью задело. – Эрнест покачал головой, сгорбился еще больше, отвернулся. – Чуму-то мой прадед одолел, а вот женина семья беды не миновала. Нахватали ее родные радиоактивной дряни. И сами рано убрались, и дочку лейкозом наградили. Белокровием по-нашему. И спасти не смогли, – голос Эрнеста теперь упал до хриплого шепота. – А самое страшное – это по наследству передается. Только денег на обследование нет, и не знаю, добрался ли этот недуг и до моего Сеньки…
Игнат споткнулся, кинул быстрый взгляд на Эрнеста. Тот наконец повернул к парню заросшее лицо. Глаза казались еще краснее обычного и влажно поблескивали в обрамлении опущенных рыжих ресниц. Вспомнился Игнату растерянный взгляд мальчика, когда он провожал отца в долгую поездку за добычей и соседку Вилену, чья рука давила на худенькое плечо. Вспомнился печальный голос: «Что ей до меня? Одно слово – не родной…»
– Неужто фельдшеров во всем Опольском уезде не сыскать? – спросил Игнат.
Эрнест пожал плечами, ответил, справившись с минутной слабостью:
– Почему же… Есть. Только оборудование не то. Надо в город везти. А лучше в столицу. Вот я деньги и коплю, помаленьку дело движется, но ты мне, брат, надежду дал. Хоть и чертенок, да все равно в сердце у тебя нету зла. А говорят, что только чистые да наивные души могут в заветное место попасть.
«А ведь едва меня в болоте не утопил», – мысленно попенял Игнат, но ничего не сказал. Только хмыкнул и перебросил рюкзак на другое плечо.
Туман теперь развеялся, и горизонт стал чистым и прозрачным, но пейзаж не поменялся. Заросли сухого камыша тянулись по обеим сторонам гати, чахлые ели, будто согнутые годами старухи, едва доставали Игнату до плеча. И вокруг – такая тишина, что кажется, тронь пальцем прозрачный воздух, и над землей прольется тонкий серебряный перезвон, какой бывает, если тронуть нити гуслей. А деревянный настил все бежал и бежал вперед, ни конца ему не было, ни края.
– Долго ли еще? – спросил Игнат.
– Скоро, – успокоил Эрнест. – С гати сойдем и увидишь.
Через несколько саженей от бревенчатого настила действительно обнаружился сход на ровную каменистую тропу. Болота тут пересохли совсем, а потому ступать можно было без боязни. Но сколько путники ни шли, не было ни намека на военную базу. Все те же перекрученные деревья, все тот же пустой и прозрачный воздух, все та же звенящая тишина.
– Да где же? – вновь не выдержал Игнат и остановился.
Эрнест по инерции прошел вперед и только потом притормозил. С видимым неудовольствием глянул на парня, покачал головой.
– Экий нетерпеливый ты да не сметливый, – устало произнес он. – А ну-ка, послушай!
Он притопнул ногой, и из-под лыжи донесся глухой гул, будто внизу под тропою не было ни воды, ни глины, а только пустота.
– Думаешь, эгерцы дураками были, чтобы под наши бомбы подставляться? – спросил Эрнест. И замолчал, но Игнат не стал спрашивать снова, где секретная база. И так уже понял, что стоит прямо над ней.
Будь Игнат один – прошел бы мимо, не заметил. Да и как заметить, когда вокруг болота да пустоши, под ногами – сухая трава и камни, а сам вход – обычный канализационный люк, такого добра на любых дорогах хватает. Только наклонившись, Игнат разглядел знакомую уже чеканку: птицу с человечьей головой. И сердце екнуло. Подумалось: «Вот где ее гнездо… Не на высоких дубах покоится, а под землей скрыто. Да и может ли быть по-другому? Темная тайна здесь хранится…»
Рядом с гравировкой виднелось отверстие. Эрнест поддел его пальцами, и люк откинулся, а до Игната донесся лязг проржавевших петель.
– Прошу, гость дорогой! – расшаркался Эрнест.
Игнат вытянул шею и с опаской вгляделся в открытый зев колодца – от самого края вниз уходили железные скобы, но дна было не разглядеть, и парень отрицательно мотнул головой.
– Сначала ты.
Эрнест усмехнулся, но спорить не стал, полез первым. Игнат подождал, пока рыжая макушка не скроется в черноте провала, и тоже перевалился через каменистый край. В последний раз мелькнула над головою серая проплешина неба.
А потом люк захлопнулся и навалилась чернота.
Игната обдало пылью и каменной крошкой. Время вдруг повернулось вспять, и почудилось – он снова находится в бабкином подвале, а за стеной бушует, ревет пламя, и черные тени у плетня требуют страшный выкуп.
Игнат замер, судорожно вцепился в ржавые скобы и прислушался к шорохам, что доносились снизу. Позвал слабо в темноту:
– Эрнест?
Но никто ему не ответил. Кругом царила звенящая тишина, от которой закладывало уши и сердце учащенно билось. Игнат протянул дрожащую руку, и его пальцы тут же уперлись в каменную кладку. Ощупал – камень казался оледенелым, должно быть, сюда время от времени просачивалась вода. Игнат с отвращением вытер пальцы о тулуп. Подумалось о сырых подземных пустотах, где копошатся жуки и безглазые черви.
– Эрнест! – повторил он чуть громче и замер, прислушиваясь.
На этот раз снизу раздалась ругань:
– Чего пищишь, как баба? Спускайся живее, не до второго же пришествия тебя ждать!
Голос Эрнеста прозвучал глухо, но Игнат сразу успокоился. Дышать стало легче, страх отступил. Вслепую ощупывая ногой скобы, Игнат начал спуск.
Чем ниже он опускался, тем холоднее становилось вокруг. От соприкосновения с обледенелым железом судорогой сводило пальцы. Игнат то и дело останавливался, чтобы подышать на окоченевшие руки: варежки он потерял на болотах. И когда подошвы наконец уперлись в твердый грунт, Игнат замер, не в силах поверить, что спуск закончился, и, все еще держась обеими руками за скобы, ощупывал ногой каменный пол.
– Спустился? – послышался рядом глухой голос Эрнеста.
Игнат разжал пальцы. Руки дрожали от напряжения, во рту было сухо, но он нашел в себе силы ответить:
– Кажется…
– Ну, раз кажется – перекрестись!
Белая вспышка ударила по глазам. Игнат вскинул руку, зажмурился: после кромешной тьмы луч карманного фонарика показался нестерпимо ярким.
– Свой-то фонарик не потерял? – спросил Эрнест. – Электричества тут нет, все генераторы давно из строя вышли.
Игнат кивнул и принялся шарить в рюкзаке. Он старался дышать через рот, чтобы привыкнуть к смешанному запаху прелых тряпок, пыли и перегоревшей проводки. Темнота давила, от затхлости першило в горле, и потому Игнату чудилось, что он находится не на заброшенной военной базе, а в склепе. Дрожащими пальцами он едва сумел нажать кнопку карманного фонарика, и тонкий луч света выстрелил, ударил в стену. Невесть откуда налетевший сквозняк взметнул с пола бумажные листы. Стоявший рядом Эрнест чихнул раз, другой, обтер рукавом лицо.
– Люк не закрыл, что ли? – прокашлявшись, спросил он. – На обратном пути уж постарайся ворон не считать, нельзя герметизацию нарушать: весна грядет, талыми водами все затопит.
Игнат вспомнил, как хищно захлопнулась железная крышка, как его пальцы обшарили потолок, но так и не смогли зацепиться за хоть маломальскую прореху и открыл было рот, чтобы возразить своему спутнику. Но ледяная ладонь сдавила шею сзади, на миг перекрывая дыхание, над ухом пронесся призрачный вздох. Игнат развернулся на пятках, осветил фонариком противоположную стену. Показалось – в свете белесого луча кто-то ухмыльнулся щербатым ртом. Но не было никого. Только облупившаяся плитка да облезшая краска, только пустота и тишина заброшенного подвала. Да еще железная дверь, кем-то приоткрытая на ладонь.
– Не бойся, привидений тут нет, – засмеялся рядом Эрнест. – Если и были, давно со скуки передохли. Таких любителей подземелий, вроде нас с тобой, здесь негусто.
– Значит, об этом месте еще кто-то знает? – спросил Игнат.
– Может, и знают, только наши пути не пересекались. А вот следы я не один раз видел. Только не знаю чьи… – И добавил лукаво: – Думаешь, черти?
– Ничего я не думаю, – буркнул Игнат и отвернулся.
По полу еще гулял сквозняк, мыски пим обдувало пылью. Один из листов подлетел Игнату под ноги. Он наклонился, поднял с пола – бумага порыжела от времени, но все еще можно было разобрать отпечатанные на машинке слова: «Осторожно: животные инфицированы».
– Ты ничего не трогай без моего ведома, – предупредил Эрнест.
– Это же простая бумага.
Игнат все еще всматривался в угловатый шрифт столетней давности – таким, верно, писали его прадеды. Но надпись отчего-то казалась ему странной.
– Скажу тебе как на духу, парень, – тем временем продолжил Эрнест. – Коридоры эти да комнаты я вдоль и поперек исходил. Ничего опасного здесь и правда нет. Как говорится, сплошная пыль веков да всякие безделицы, вроде тех, что я домой привожу. Но только не уверен, что база одним ярусом ограничивается.
– Это как? – рассеянно переспросил Игнат и машинально сунул находку в карман.
– А помнишь, как я для тебя базу открыл? Ты бы и не заметил, кабы не пустота под ногами. Так послушай и теперь.
Эрнест топнул несколько раз, отчего пыль взвилась и покрыла его сапоги ровным грязно-серым слоем. Гулко раскатилось эхо и пошло гулять по комнате, отражаясь от обшарпанных стен.
– Под бетоном этим пустота. Значит, есть под нами и другие ярусы. Только я там не был, и один Бог знает, на какую глубину они уходят и что в себе таят.
«
Парень сглотнул, борясь с желанием оглянуться, хотя теперь отчетливо понимал, что сквозняком тянет от приоткрытой железной двери.
– Так пошли, что ли, – буркнул он, за нарочитой грубостью скрывая страх. – Не вечно же здесь стоять. Был бы ключ, а замок найдется.
Эрнест согласно кивнул и, свалив у стены свернутую палатку и спальные мешки, пояснил:
– На обратном пути заберем, а сейчас все равно не пригодятся.
Выключив фонарик, сунул его в карман, а сам уперся руками и плечом в проржавевшую дверь. Петли не поддались.
– Ну-ка, подсоби!
Игнат навалился следом, под ладонями поползли струпья ржавчины. Петли вздохнули, закряхтели, будто нехотя проворачиваясь в закоснелых пазах. Сверху посыпалась побелка, пылью запорошило и глаза, и ноздри. В горло будто насыпали песка, и Игнат почувствовал, как изнутри рвется неудержимый кашель. Едва ли не сгибаясь пополам, он принялся отплевываться от попавшей в рот и ноздри пыли, растирая по лицу грязь и ржавчину. И слышал, как рядом так же натужно кашляет и задыхается Эрнест.
– Вот ведь проклятое место! – осиплым голосом произнес бывший учитель. – С каждым годом все хуже. Неудивительно. Никто за этим местом не следит. Может, и я в последний раз тут хожу, а больше не придется…
Он трубно высморкался, а потом тьму проредил луч карманного фонарика. В подрагивающем искусственном свете лицо Эрнеста, перепачканное побелкой и бурыми разводами, казалось лицом статуи. Должно быть, и сам Игнат выглядел не лучше. Эрнест ощерил в улыбке желтые зубы и сказал насмешливо:
– Рожа-то у тебя, как из пекла вылез. Ну да ничего, девушки румяные тут не бродят, красоваться не перед кем.
Игнат не ответил, но тоже зажег фонарик и направил его сквозь открывшийся дверной проем: луч осветил облицованные плиткой стены, а потом затерялся во мраке – столь далеко простирался открывшийся путникам коридор. Эрнест, как водится, пошел первым. Игнат потянулся следом. Под ногу подвернулась покореженная жестяная табличка. Он поддел ее мыском, и жестянка перевернулась, выгнулась горбом, явив бурую спинку с нанесенным на нее узором.
– Погляди-ка! Снова тот «паук»…
Он направил на табличку луч фонарика, но Эрнест лишь мельком скользнул по ней взглядом, бросил через плечо:
– Да, биологическая опасность. Здесь исследования проводились, отсюда, видимо, и чуму в Чертов Котел закинули. Ты лучше руками не трожь, пусть себе лежит.
Игнат и не собирался. Обогнув жестянку, он поспешил вслед за Эрнестом, который и не думал сбавлять шага, а продвигался по тоннелям столь уверенно, что Игнат почувствовал невольное уважение к бывшему учителю. Пьяница или нет, а дело он свое знал. Вот только ключ… Ключ не давал Игнату покоя, и мысли крутились в голове одна беспокойнее другой: вдруг обронил при спуске? Вдруг не отдаст? Или еще хуже – бросит Игната одного в этой могильной тишине, а сам скроется в потайном тоннеле и уже один, без чужой помощи, отопрет заветную дверь. Поэтому Игнат примечал все повороты и комнаты, куда заглядывал вместе с Эрнестом.
Там царили запустение и тьма.
«Кладбище» – вот что первым пришло Игнату на ум.
Кладбище прошлой жизни, кладбище воспоминаний и вещей, оставшихся от тех, ушедших.
Здесь еще высились железные стеллажи, заставленные книгами. Под толстым слоем пыли деревянный стол бережно хранил пятна разлитого чая. Надгробием высилась чугунная плита. Массивная коробка телефона глядела на новоприбывших единственным, ослепшим зрачком диска, а рядом валялась сдернутая с рычажков трубка. Может, кто-то в последний раз отдавал в нее приказы перед тем, как окончательно покинуть атакованный войсками Южноуделья объект. Может, кто-то прощался с любимой… Игнат наклонился, прислушался, но гудков не было.
«Где теперь все эти люди? – подумал Игнат. – Где суровые военные, чьи руки не дрогнули бы и перед лесным чудищем Яг-Мортом? Где медсестры в аккуратных белых шапочках, фотографии которых я видел в старинных газетах? Смогли бы они, как Марьяна, протащить раненых по заснеженному лесу? Где ученые, делавшие записи на чужом языке? Что искали они? О чем мечтали? Все окостенели ныне, рассыпались пеплом. И не помогла им ни вода мертвая, ни вода живая. А там, где кипела жизнь, идем теперь мы – падальщики, пирующие на чужих останках. И не вспомним уже ни имен, ни лиц. Земля к земле, прах к праху…»
– Как называлось это место? – вслух спросил Игнат, и в застоявшейся тишине его голос прозвучал чересчур громко и резко. Эхо подхватило последнее слово и отразило его от пустых стен, словно от поверхности кривого зеркала, вопрошая загадочно:
– Форсса, – ответил Эрнест, и эхо зловеще шепнуло за ним:
Игнат вздрогнул, поежился и, понизив голос, осторожно сказал:
– Никогда не слышал о таком.
– Да куда тебе. Солонь ваша где? На окраине. Богом забыта, навью отравлена. Но надо отдать должное, весь Опольский уезд таков: если в столице гром грянет – к нам эхо через годы дойдет.
– Все это так, – не стал спорить Игнат. – Тогда ты откуда знаешь?
– И я бы не знал, кабы не был внуком чистильщика, – осклабился Эрнест. – Рассказывали мне, что «Форсса» в начале прошлого века был крупнейшим военно-промышленным комплексом в Эгерском королевстве и назывался так по имени его владельца. А со временем превратился в Институт научных исследований целевого военного значения. Также тут велись разработки в различных областях науки, в том числе по созданию оружия массового поражения. Сам я многого не знаю, записей не сохранилось никаких – чистильщики в свое время постарались.
Коридор теперь повернул вправо. Комнат тут не было, зато вдоль стен тянулись сваленные друг на друга клетки.
«Осторожно: животные инфицированы», – вспомнил Игнат и сунул руку в карман, где покоилась подобранная на входе бумага.
На некоторых клетках стояла маркировка: восьмизначный номер и птица с человечьим лицом. На голове птицы красовалась корона с вписанной в нее заглавной «F».
«Так вот почему это изображение встречалось на всех привезенных Эрнестом вещах, – подумал Игнат. – Это герб военного комплекса. Здесь вывели чуму, умертвившую столько людей в Полесье. Здесь же и взяли лекарство, чтобы излечить зараженных и воскресить мертвых».
Словно прочитав его мысли, Эрнест осветил фонариком изображение вещей птицы и сказал:
– Не зря они этот символ выбрали. Птица с головой человека – символ мудрости и тайны. Символ скрытого знания, которого никогда не должен коснуться человек. Ведь тот, кто эту тайну откроет, потеряет навеки покой и жизнью поплатится. Вот они и поплатились… – и, помолчав, подытожил: – Нехорошие дела здесь творились. Темные.
– А если творятся и по сей день? – отчего-то шепотом спросил Игнат и огляделся, словно опасаясь, что сейчас из-за сваленных ящиков вырастут худые серые тени, похожие на сбежавших с соседского огорода соломенных чучел. Протянут когтистую лапу и скажут голосом утробным и мертвым: «Что дашь взамен? Чем отплатишь за тайну? Не рукой, так ремнем со спины. Не ремнем, так собственной жизнью…» – Если что-то, однажды родившееся здесь, все еще живо и только ждет своего часа, как та чума? – упавшим голосом продолжил Игнат. – Если есть те, кто знает, что творится в наших деревнях? В Солони, в Малых Топях? Да во всем Опольском уезде? Кто-то, для кого не является тайной ни навь, ни болотницы, ни мертвая вода?
Эрнест усмехнулся снисходительно, качнул рыжей гривой.
– Ох и фантазер же ты. Если и есть, то не в этом месте. Сам видишь, – он пнул торчащий из бетона кусок арматуры, – скоро опоры разрушатся, останутся камни да труха. Даже если и был кто – давно в новое место перебрался. Опять же, посуди сам: мы-то с тобой в Южноудельных землях обитаем, а Эгерское королевство эвон где, – он махнул рукой, – на западе. Да и граница на замке.
– Граница-то на замке, – повторил Игнат и достал из кармана свернутый листок. – Только поздно замок-то навесили. Чужая зараза давно к нам просочилась и здесь, под нашими землями, себе гнездо свила. – Он развернул бумагу, протянул ее Эрнесту. – Читай.
Тот глянул мельком, презрительно скривил губы, процедил:
– Ты, парень, и верно дуралей. Сказкам веришь, а простым вещам удивляешься. Сказано тебе: секретные разработки тут велись, опыты ставили. А что написано старым шрифтом, так времени, поди, больше века прошло.
– Не в шрифте дело, – сказал Игнат и хлопнул листком о стену. – Прежде, чем меня в дураки рядить, подумай сам. В Эгерском королевстве латиница в ходу. А этот текст и ты, и я можем спокойно прочитать. Потому что он на нашей родной кириллице написан. Вот и скажи, кто после этого из нас дурак?
Некоторое время Эрнест молчал, медленно моргал рыжими ресницами. Луч фонарика дрожал и метался по бумаге, рассыпаясь в пыль, как рассыпался прежде знакомый и понятный Игнату мир. Это ли надеялся он отыскать в заповедных землях? Ради этого оставил любящую Марьяну? Что теперь открылось ему? Только герб вражеской страны да затхлость заброшенного подземелья.
– Подумать только, – сказал наконец Эрнест. – А ведь сколько ходил – ни разу не замечал. Удачливый ты, чертенок. – Помолчал и добавил: – Может, шутка это?
– Может, – эхом отозвался Игнат и убрал руку. Бумага, кружась, полетела вниз. – Ведь если не шутка, то значит одно: наши земляки на Эгерское королевство работали. Но зачем?
– Предатели всегда были, – ответил Эрнест и вытер рукавом взмокший, испачканный сажей лоб. – Дай дух перевести, так в жар и кинуло. Выпить бы сейчас не помешало… Да нечего.
Он с кряхтеньем опустился на приваленный к стене ящик. Но прогнившие доски треснули под ним, обломились, и Эрнест провалился в образовавшуюся щель. Взметнулось серое облако трухи и пыли. Ругаясь на чем свет стоит, Эрнест сучил ногами, с кряхтением хватался за стены. В таком положении он походил на опрокинутого на спину жука, который только беспорядочно шевелит лапками, но так и не может перевернуться. Глядя на него, Игната разобрал смех.
– Да что ты рот разинул? Помог бы лучше! – завопил Эрнест и изверг новый поток ругани. Но уже и сам изловчился, оперся ладонями о поваленные клетки и рывком поднялся на ноги. Доски треснули, будто нехотя выпуская его из коварного плена, и рассыпались в щепы окончательно. – Вам, чертям, только зубоскалить! – набросился Эрнест на парня. – Смотри живот не надорви. Забыл, как сам в болотах застрял?
– Я-то на болотах, – хохоча, ответил Игнат. – А ты в гнилом ящике. Тоже мне – искатель сокровищ! Всю тайгу прошел, а в гнилушку попался!
Некоторое время Эрнест угрюмо глядел на Игната, а потом прислонился спиной к стене и захохотал тоже.
– Правда твоя! У-у, проклятая гнилушка! – Эрнест с досады пнул ящик, и тот с грохотом откатился в сторону, подняв новое облако трухи. – Скажу тебе, парень, – продолжил он, – здесь и правда без нечисти не обошлось. Любят они честных христиан с пути сбивать да на смех поднимать.
– Постой-ка, – перебил его Игнат. – Погляди лучше сюда.
Он присел на корточки и принялся разбирать наваленные доски и щепы. Эрнест между тем отряхивал тулуп от попавшей за ворот пыли, а потому на парня не посмотрел, только буркнул весело:
– Что там, очередная гнилушка или письмо из прошлого?
– Нет, – ответил Игнат. – Это люк.
Вернее, это был не люк даже, а прямоугольное широкое отверстие в стене, на уровне чуть выше щиколотки, прикрытое решеткой. Эрнест подошел, присел рядом.
– Я гляжу, тебя черт не просто охраняет, а за руку ведет, – хрипло проговорил он. – Видать, нечистый мне глаза отводил, голову морочил. А тебе открылся. Везучий ты парень.
«Водка тебе глаза отводила», – подумал Игнат.
Он опасливо глянул сквозь решетку, подсветил фонариком: в тонкой дорожке света пылинки кружились и оседали снежной крупой. Луч уперся в квадратные бока тоннеля. На одной из сторон виднелись уже знакомые Игнату железные скобы.
– Похоже на трубу воздуховода, – сказал Эрнест. – Сейчас посмотрим, не эту ли дверцу наш ключик открывает.
Он придирчиво осмотрел поверхность решетки, ковырнул ржавчину и покачал головой.
– Нет здесь никакого замка.
– Значит, попробуем открыть так, – ответил Игнат и подцепил решетку пальцами.
– Сейчас помогу. – Эрнест подобрал валяющийся неподалеку железный прут, просунул в щель и налег на него, как на рычаг. – Теперь тяни.
Игнат дернул. Еще. И еще…
С натужным грохотом и лязгом решетка откинулась, загрохотала по бетонным плитам. Из распахнутого зева тотчас потянуло сыростью и гнилью.
– То-то я и думал, неспроста сквозняк гуляет… – пробормотал Эрнест. Он отбросил в сторону прут и теперь, вытянув шею, смотрел через плечо Игната в разверстую утробу тоннеля. – Протиснемся?
– Должны, – рассеянно ответил Игнат и добавил задумчиво: – Раз скобы приварены, значит, кто-то эти тоннели обслуживал. А если это и вправду воздуховод, то выход на поверхность должен быть не один.
– Правду говоришь, – поддакнул Эрнест. – Может, и еще где-то под завалами подобные люки скрыты. Может, находил их кто-то до нас…
– Может, – эхом отозвался Игнат и вопросительно поглядел на Эрнеста.
Тот усмехнулся немного нервно, сказал:
– Так уж и быть. Полезу первым.
Зажал фонарик в зубах и, перевернувшись на спину, руками ухватился за верхний край, а затем ловко протиснулся в тоннель. Послышался призрачный
«Сквозняк», – подумал Игнат и полез следом.
Комплекцией он был плотнее Эрнеста, а тулуп только прибавлял объема, поэтому Игнат обтер боками все ржавые стены тоннеля. Тот плавно шел на снижение и наконец оборвался почти отвесной и непроглядной бездной. Только белое пятно Эрнестова фонарика, маячившее внизу, будто болотный огонек, манил в потаенные глубины и говорил о том, что и там, на дне, есть жизнь.
– Здесь тоже решетка, – крикнул снизу Эрнест.
– Можно открыть? – спросил Игнат.
– Попробую.
Послышались гулкие удары: били сапогом о железные прутья. Затем раздались оглушительный грохот и отборная матерная ругань. Игнат заторопился, принялся ловчее перебирать руками и ногами и вскоре нащупал под собой не очередные скобы, а только пустоту. Протиснувшись в отверстие, он спрыгнул на пол и снова зажег фонарик. И сразу же увидел согнутого в три погибели Эрнеста, потирающего то отбитый копчик, то ушибленное колено.
– В следующий раз сам первым полезешь, – буркнул тот. – Зад у меня не казенный, в этих местах мне еще бывать не приходилось, а с тобой не в одну, так в другую историю обязательно вляпаешься.
Игнат промолчал и обвел фонариком помещение – небольшое и квадратное, с прямоугольными железными шкафами вдоль стен. Эрнест подошел к одному, поддел пальцами покосившуюся дверку – та сразу же поддалась. Внутри оказалось нагромождение щитков и проводов.
– Трансформаторная подстанция. Таких и наверху полно. Да только проку никакого.
Он несколько раз пощелкал тумблерами, но ничего не случилось.
«Уж не ошибся ли изгнанный из пекла черт? – с разочарованием подумал Игнат. – Никаких тебе чудес: ни мертвой воды, ни тайников. Лишь труха и запустение».
– Ладно, идем дальше, – словно прочитав его мысли, сказал Эрнест и двинулся к выходу. – Посмотрим, будет ли применение нашему ключику на этом ярусе.
Он потянул ручку на себя, и дверь нехотя распахнулась. Что-то упало с глухим стуком, как падает молодое, подрубленное топором деревце, и последующий за этим дробный стук вызвал в памяти Игната звук осыпавшихся яблок – так ребенком он обтрясал склоненные ветви, и округлые красно-желтые шары скакали и подкатывались под ноги. Уже спелые, уже надтреснутые от удара. Бери и ешь.
Только теперь это были не яблоки.
Игнат отступил, налетел спиной на трансформатор и застыл, опутанный страхом, как невидимой паутиной. Рядом вздохнул и тихо выругался Эрнест. Луч фонарика выхватил из мрака россыпь желтоватых костей. У самой двери юлой крутанулся череп, опрокинулся, приоткрыл в усмешке черную трещину рта и уставился на Игната провалами глазниц.
– Зараза, – пробормотал Эрнест.
Фонарик заплясал в его дрогнувшей руке.
Игнат глубоко вздохнул и подумал: «Это только кости. Старые кости, которые теперь никому не причинят вреда».
Он отлепился от коробки трансформатора и суеверно переступил через подкатившуюся под ноги лучевую кость. В отличие от Игната, Эрнест не питал уважения к почившим. Досадливо наподдав череп мыском сапога, он выругался снова. И вдруг наклонился и поднял что-то, лежащее у самого порога.
– Маузер, – прокомментировал он и со значением глянул на спутника. – Чуешь?
Игнат крепче перехватил фонарик, скользнул лучом по полу, стенам, по двери, испещренной мелкими оспинами, которые Игнат сначала принял за ржавчину, а теперь ясно понял – это следы от пуль.
– Здесь шла перестрелка, – сказал он вслух.
Эрнест мрачно кивнул. Покрутил маузер в руках, несколько раз щелкнул спусковым крючком, но патронов в магазине не оказалось, да и ржавчина постаралась привести оружие в негодность – время не щадило ни людей, ни вещи. И Эрнест вскоре отбросил пистолет, вытер испачканные ладони о тулуп.
– Немудрено, – сказал он. – Когда эгерских солдат с насиженного места гнали, те бежали, что зайцы. А этот, видать, не добежал… – Он ухмыльнулся, перешагнул через кости и окликнул Игната: – Ну, долго на мертвяков любоваться решил? Может, впереди еще сотня таких поджидает.
Игнат шагнул следом, на какое-то время задержавшись возле скелета, в ребрах которого запутались истлевшие тряпки. Шейные позвонки оказались сломанными.
«От удара Эрнеста», – решил Игнат, следом за проводником протискиваясь в дверной проем. И сердце сжалось от дурного предчувствия.
Это был тот самый первобытный страх, появившийся однажды в глубокой древности и засевший в генетической памяти человека, – страх тьмы, из которой приходит опасность. Страх неизведанного, страх смерти.
Это тянущее чувство появилось сразу, как только Игнат почуял запах.
К уже знакомому тяжелому духу прелости и пыли примешивался еще один – резкая вонь медикаментов и химических реактивов. Так пахло в маленькой лаборатории, оборудованной Марьяной для смешивания различных фармакологических препаратов. Но здесь почти физически ощущался, и казалось, что через некоторое время им пропитаются и волосы, и одежда.
Рядом закашлялся Эрнест, но Игнат не смотрел на него. Стоял как вкопанный и во все глаза глядел в большое, возникшее на пути зеркало – и не узнавал себя.
Сморщенное лицо с проваленным носом. Губы – оплывший свечной огарок – приоткрывали кривые заостренные зубы, столь же частые, как забор в родной Солони. Глаз был только один – остекленевший, мутный, подернутый болотной ряской и мелкой сеткой лопнувших капилляров. Второй же скрывался за наплывшим уродливым веком, которое свисало на щеку, будто оборванная штора в покинутом доме. Вместо волос всю поверхность черепа покрывали бугры и наросты, похожие на рога.
Игнат покачнулся и отступил. Фонарик задрожал и чудом не выпал. Луч света скользнул вбок, на мгновенье ослепив Игната бликами, отраженными от стеклянной поверхности. И тогда он понял – перед ним не зеркало, а большая, в человеческий рост, колба.
Она стояла на металлическом постаменте и была доверху наполнена желтоватой жидкостью, в которой плавало существо, принятое Игнатом за собственное отражение и так напугавшее его поначалу. Оно было мертво. Мертво и заспиртовано – подобных ему уродцев Игнат видел в естественно-научном музее, куда выезжал от интерната с экскурсией. Всего лишь экспонат, выставленный на потеху публики.
– Значит, правду чистильщики сказывали, – раздался над ухом хриплый голос Эрнеста. – В «Форссе» запрещенные эксперименты ставили. Нехорошие эксперименты: евгеникой занимались. – Он помолчал и, хмыкнув, добавил: – Да и что ж хорошего, когда такая рожа.
Фонарик снова осветил скрюченное тело уродца и скользнул дальше. Веером рассыпались блики, запрыгали по комнате, отбросили на стены бесформенные тени. Игнат вздохнул, набрал полные легкие резкого, наполненного химикатами воздуха и закашлялся, сплюнул на пол кисловатую слюну.
– Говоришь, впереди еще сотня таких поджидает? – осипшим голосом спросил он. – Да здесь их не сотня, а целый легион!
Зажав фонарик в нетвердой руке, Игнат медленно побрел мимо рядами выстроенных колб: разбитых и целых, маленьких и больших, наполненных желтоватой жидкостью. Внутри плавали чудовища – лишенные жизни и разума сгустки изуродованной плоти. Словно некий скульптор впопыхах соединил комья раскисшей глины, рассеянно наметил глаза и рот да и махнул рукой: «Сойдет!» И оставил полчища своих Адамов гнить на глубине, где ни одна живая душа не найдет их и не познает уродство созданной наспех жизни. А увидит только деревенский дурачок, но никогда не расскажет об увиденном – кто дураку поверит?
Чудовища улыбались Игнату мертвыми ртами, так напоминающими акулий оскал нави. Позеленевшие купола высились над каждой колбой, будто надгробия, и все они соединялись между собой сплетением проводов и труб, и на каждой – будто насмешка над Игнатовой верой – был выгравирован символ корпорации «Форсса» – птица с человечьей головой. А над всем этим языческим капищем, над мраком и запустением, тускло поблескивая патинированной медью, через весь купол шла витая надпись:
– Bo-na men-te, – по слогам прочитал Игнат.
– С добрыми намерениями, – эхом отозвался вставший рядом Эрнест. – Это на латыни, еще со школы помню. Наверное, их девиз.
– Добрыми намерениями дорога в пекло вымощена, – пробормотал Игнат и двинулся дальше.
Ряды с колбами закончились, и темная зала превратилась в перегороженный металлическими шкафами лабиринт. Здесь так же, как и на верхнем ярусе, скрипела под ногами обвалившаяся побелка, подошвы давили мозаичное крошево стекла. То тут, то там на стенах и шкафах виднелись пулевые отверстия. На выщербленных стенах – не то ржавчина, не то засохшая кровь.
Повернув направо, Игнат понял, что попал в тупик – дорогу преграждал поставленный на попа стол. Подле него лежал еще один скелет со сломанной шеей – позвонки оказались раздроблены, будто великан сжал крепкие пальцы вокруг горла несчастного. И не спас его верный маузер, валяющийся теперь в грязи и пыли, как никому не нужная использованная ветошь.
«Что произошло здесь? – подумал Игнат. – Если шли бои, то почему люди умирали не от пуль, а вот так…»
Он посветил фонариком вниз, разворошил ногой кипу бумаг и пресс-папье, выполненное в виде спящего тигра, словом, то, что смели со стола. И заметил кое-что, чего не разглядел раньше: тетрадь в твердом переплете с уже знакомым изображением птицы на обложке.
На лицевой части было выведено кириллицей:
А ниже:
Игнат поднял тетрадь с пола, обтер рукавом от пыли и пролистал – она была заполнена на две трети. И там, где виднелась последняя запись, засохло большое бурое пятно. Но Игнат все равно сумел прочесть слова, выведенные размашистым и не очень аккуратным, но все равно различимым почерком:
Потом время исчезло.
Вернее, Игнат не мог сказать, сколько часов провел в этой безмолвной и неуютной зале, заставленной рядами кадавров, закосневших в своих колбах, будто в коконах. Не торопил его и Эрнест, подсевший рядом и воспаленными глазами следящий, как пятна света ползут по выцветшим чернилам, словно жуки. Добрая половина тетради была исписана латиницей, перемежающейся непонятными значками и формулами. И Эрнест предположил, что это скрупулезное и пошаговое описание проводившихся тут экспериментов.
– На золотую жилу ты напал, парень, – говорил он. – Отыщем переводчика, обнародуем записи… На сколько тайн эта тетрадочка свет прольет! Да и мы озолотимся, известными станем. Тогда-то наши грехи и спишут. Видать, покойный прадед Феофил подарок мне оставил.
«Или вовсе сюда не дошел, – подумал Игнат. – Вот только почему?»
Кириллицей оказались исписаны лишь последние несколько страниц. И почерк, в отличие от первых записей, был неряшливым, словно писавший торопился излить свою душу, очистить совесть перед неизбежным концом – так исповедуются на смертном одре.
Тут Игнат вздрогнул и быстро, исподлобья глянул на Эрнеста. Вспомнились обидные слова соседских мальчишек: «Дурак… дурак пошел!» Вздохнув и удостоверившись, что бывший сельский учитель полностью поглощен записями, Игнат вернулся к тетради и принялся читать дальше:
Игнат прервался снова, сердце его стучало тревожно и гулко. Луч фонарика соскользнул со страницы, осветил опрокинутую мебель, стеклянное крошево на полу, сломанные шейные позвонки скелета.
Выходит, прав он был, когда говорил, что не нужно Солоньским землям ни чумы, ни язвы. Навь, как вышедшая из бездны саранча, пожирала все, до чего касалась, ломала и отравляла человеческие жизни.
– Значит, здесь их колыбель, – словно прочитав его мысли, нарушил молчание Эрнест. Его голос прозвучал глухо в спертом, пропитанном химикатами воздухе.
– Здесь, – слабо откликнулся Игнат. – Думаешь, это они спят… ну, там…
Он указал назад, где за спинами высились колбы с мертвыми эмбрионами.
– Они, – твердо ответил Эрнест. – По крайней мере, пробные образцы.
– Армия мертвецов, – пробормотал Игнат.
Легионы существ, которые не боятся смерти, потому что сами мертвы. А если кто-то смог оживить их, если восстали мертвые в зачумленном Полесье, то ведь можно будет вернуть и Званку? Вот только бы понять – как.
«Пойме-ешь…» – вздохнуло рядом, как сквозняком по полу потянуло. Подхватило и закружило в воздухе белесую пыль. Игнат поежился, поднял ворот тулупа, опасаясь, что к коже снова пристынут мертвые ладони.
Текст заканчивался уже знакомой Игнату фразой, и он опустил фонарик, застыв над раскрытой тетрадью, как над чужой могилой, и слышал только биение собственного сердца да мягкий шелест бумаг, подхваченных сквозняком.
– Вот что, парень, – подал голос Эрнест, и его широкая ладонь легла на открытую тетрадь. – Давай-ка ее мне. Ценные вещи надо сразу подбирать и ближе к сердцу держать. – Он проворно сунул тетрадь под тулуп. – Может, другой дорогой возвращаться придется. Или, не ровен час, кто по пятам пойдет. Как бы не пришлось добром делиться.
Эрнест засмеялся, довольный своей шуткой. Но Игнату смеяться не хотелось – от одной мысли об оставленных позади мертвецах морозным страхом сводило сердце.
– Почему никто не обнаружил это подземелье раньше? – задал он мучавший его вопрос.
– Кто знает, – откликнулся Эрнест. – Может, приказа такого не было. Или помешал обвал, или случай помешал.
Они замолчали. Пятна света подрагивали, терялись в океане кромешного мрака и тишины, и тени начали подниматься из глубины, разрезая воздух искривленными плавниками.
– Вот что, парень, – наконец сипло проговорил Эрнест. – Давай-ка убираться отсюда, пока чего худого не случилось. Вот, кое-что уже на руках имеется. – Он похлопал ладонью по животу, куда спрятал найденную тетрадь, и голос его задрожал от возбуждения. – Осталось только потаенную дверку отыскать, которую ключик отпирает. Чую, совсем рядом мы.
Игнат медлил. Следил, как горбатые тени акулами ходят по кругу. А может, и не тени это были, а призраки минувшего – вот шевельнется мертвец, поднимет слишком тяжелую для раздробленных позвонков голову, клацнет костяными челюстями, пытаясь донести до незваных гостей последнее предупреждение: «Благими намерениями дорога в пекло вымощена». И завздыхают, заворочаются уродцы в прозрачных колбах, жалуясь на холод и вечную тоску.
– Да что же ты? – усмехнулся Эрнест. – Никак испугался?
Игнат моргнул, тряхнул лохматой головой.
– Нет… Не то совсем. Думаю, не по-христиански это. Правильно написал тот человек: единые законы творят наш мир, а если отойти от них на темную дорожку, то поплатишься жизнью или – еще хуже – добрым именем и бессмертной душой.
– Дурак ты как есть! – в сердцах сплюнул Эрнест. – Ведь ни золото, ни слава нами не движут. Не с корыстными целями мы сюда пришли, а с чистыми помыслами.
– Эти вон, – Игнат кивнул на окостеневший скелет, – тоже чистыми помыслами прикрывались. Пытались победить смерть, создать жизнь… а создали?
– Ну, как знаешь, – Эрнест поднял с земли рюкзак, водрузил на спину. – Только не в моих привычках от цели отказываться, когда она уже перед носом маячит. Пусть сам сгину, а сына на ноги поставлю. А ты вот о чем подумай. Выходит, зря ты своей душой рисковал, от нави муки терпел. Не давши слово – крепись, а давши – держись. Так-то, чертенок.
Ухмыльнувшись, Эрнест обошел Игната и пошагал к завалу. И показалось – потекла за ним горбатая тень, чернее и уродливее прочих, будто идущая по пятам тьма наконец-то настигла их и пометила проклятьем.
«А я уже давно проклят, – подумал Игнат. – Бабка моя в земле лежит. Земляки предали. Марьяну я сам от себя оттолкнул. Одна только темная думка и осталась. Так чего мне терять? Так?»
«Так», – улыбнулась тьма, огладила щеку бестелесной рукой. И Игнат вздрогнул, подхватил рюкзак и поспешил за Эрнестом.
– Давай помогу, – буркнул он.
Вдвоем они оттащили с прохода стол и сдвинутые друг к другу шкафы – обратная их сторона оказалась размочаленной в клочья, словно кто-то прорывался к осажденным, царапая фанеру и металл острыми, как хирургический скальпель, когтями.
Они миновали лабиринт из баррикад, обогнули причудливые железные столбы, упирающиеся макушками в самый купол, и теперь Игнат не смотрел по сторонам, хотя каждый раз вздрагивал, когда подошвы давили осколки стекла и целые куски обвалившейся побелки.
– Приехали. – Эрнест остановился и вытер взмокший лоб рукавом.
Сердце Игната ухнуло вниз. Будто тропинка, что все время бежала впереди и манила путников обещанием счастья, оборвалась бездонным провалом, так оборвался и путь Игната. Но не черная бездна отворилась перед ним, а нагромождение породы, обломков арматуры и разбитых коммуникаций.
– Завал, – устало сказал Эрнест и опустился на ближайший камень. – Дальше хода нет.
Наверное, об этом обвале говорил и автор дневника. И все четыре нижних яруса отошли нави, чтобы ни одна живая душа не проникла в подземелье.
– Можно динамитом взорвать, – продолжил Эрнест. – Только нет у нас такого добра, да и опасно – вся конструкция просядет. Видно, не зря черти обманом славятся. И над тобой насмеялись.
Игнат молчал, оглядывал осевшую породу.
«С навью у меня свой разговор…» – так сказал изгнанный из пекла черт. А значит, был и у него свой расчет. Надеялся он на Игната. Потому и ключ передал.
– Нет, – покачал головой парень. – Видать, плохо мы искали. Сердцем чую, что здесь заветная дверца.
– Ну, если чуешь, – усмехнулся Эрнест. – В такой вони, как здесь, только сердцем и можно чуять. Не ровен час, наглотаемся дряни. – Он махнул рукой и вдруг замер. Потянул носом воздух и заслонился рукавом. – Показалось, – пробормотал он. Поймал удивленный взгляд Игната и пояснил: – Почудилось, что сладостью со стороны пахну́ло. Вот как от тебя, когда за черта принял.
По коже пробежал холодок. Ведь запах гари и сладости всегда сопровождал навь. Игнат попробовал принюхаться, но резкая вонь химикатов обожгла слизистую, и парень опустил нос в ворот тулупа.
– Откуда же? – сипло проговорил он.
Эрнест привстал, потянулся вправо.
– Может, и нет… Только у меня с детства нюх, как у собаки. А ну…
Склонив набок голову, как заправская легавая, он пошел вдоль стены, попеременно закрываясь то одним рукавом, то другим, но наконец остановился возле самого края завала.
– Здесь. Подойди-ка!
Игнат подошел. Действительно, даже сквозь химическую вонь ощущался сладковатый запах.
– Как странно… Погоди.
Игнат подошел к завалу. Из-под обваленной штукатурки торчал край металлической створки, отступающий от стены на два пальца.
– Никак дверь.
От волнения сердце забилось быстро и гулко. Игнат попробовал подцепить пальцами кусок штукатурки, но мешали обломки арматуры и спрессованная порода.
– Дай попробую, – пришел на помощь Эрнест.
Он подобрал с пола плоский и твердый камень и, используя его как мастерок, принялся счищать породу. Она осыпалась целыми пластами, открыв под собой петли и двойные створки. Запах стал сильнее, и это еще больше воодушевило Игната. Он растаскивал валуны голыми руками, и дело шло на лад, и камни с грохотом осыпались вниз. Наконец Игнат остановился.
– Ну что же ты? – с придыханием произнес Эрнест. – Открывай!
– А ключ? – растерянно отозвался Игнат.
Эрнест отмахнулся. Не церемонясь больше, он ударил кулаком по перекошенным дверцам. И они скрипнули, соскочили с петель, приоткрыв наполненную пылью и прелостью утробу. Эрнест разочарованно сплюнул.
– Очередная трансформаторная будка. Было бы ради чего силы тратить.
За резными дверцами оказался цилиндрический постамент с рычагами, а сбоку постамента виднелось треугольное отверстие, показавшееся Игнату знакомым.
Сердце заколотилось так сильно, что парень прижал к боку кулак. Эрнест просунул голову в распахнутые створки, присвистнул и весело глянул на Игната.
– Ну что, парень? Получается, нашли мы заветный замочек, а? Видать, не трансформатор это.
Он рывком сорвал едва держащуюся на петлях дверцу, приоткрыв тянущиеся от постамента поршни и провода.
– А что тогда? – Игнат осторожно провел ладонью по округлому боку постамента – кожу холодило прикосновение к металлу, покрытому оледеневшими наростами: по-видимому, сюда долгое время капала вода или какая-то другая жидкость, маслянистая и перламутровая, оставившая на полу радужные разводы. Под левым крылом птицы, выгравированной на постаменте, натекла целая лужа и оледенела, глянцево поблескивая под пляшущим лучом фонарика.
«По левое крыло от нее бьет мертвой воды ключ, а по правое – воды живой…»
Игнат тронул потеки, осмотрел уходящие вверх перекрученные тросы. В некоторых местах они провисли, но не оборвались. Заржавленные механические сочленения напоминали лапы гигантского сенокосца, висящего вниз головой.
– Вот сейчас и проверим, что это, – сказал Эрнест.
Он достал ключ и приладил его к треугольному отверстию. Треснула и осыпалась корочка льда.
– Погоди, – запоздало сказал Игнат.
Защемило в груди, и навалилась тоска – Игнат сам не понял, откуда она взялась. Эта тоска шепнула: «Не ты первый. Не твоими руками открывается тайна, да и может ли кто-то другой прикоснуться к ней? Ведь известно, что только души чистые и безгрешные добудут мертвую воду…»
Ключ провернулся в закосневших пазах с таким трудом, что Эрнесту пришлось приложить усилие, и тогда раздались мучительные лязг и скрежет. Внутри постамента что-то застонало, треснуло с хрустом ломающейся кости. Высоко над головами по обвисшим жилам тросов пробежали искры. А затем рычаги дрогнули и повернулись вокруг оси, и это напомнило Игнату, как когда-то в детстве он брал с бабушкиного трюмо резную коробочку и тянул за ручку – тогда откидывалась крышка и фарфоровая балерина крутилась на одной ножке под хрустальный перезвон старинной мелодии.
Рычаги повернулись плавнее, преодолевая сопротивление ржавчины. И тогда Игнат облизал губы и сказал:
– Я не знаю, что это. Но очень похоже на старую механическую шкатулку, которая долгое время простояла без дела. А теперь ты завел ее, Эрнест.
Вспыхнула и заморгала слабая подсветка. Механический сенокосец под потолком заворочался, засучил лапами. Игнат вовремя отскочил в сторону – рядом упал и разлетелся крошевом кусок штукатурки. Задрав голову, парень видел, как узкая полоса транспортерной ленты покатилась назад. Ржавые пластины скрипели и грохотали, выпускали из бронированных сочленений труху и пыль.
– Началась свистопляска, – пробормотал Эрнест. Его рыжая шевелюра стала совсем седой от осыпавшейся побелки.
Сощурив воспаленные глаза, он глянул назад, за спину Игната. Тот обернулся, и в этот момент где-то в глубине заброшенной лаборатории раздался визгливый скрежет металла о металл. Транспортерная лента застопорилась, вхолостую заходили гусеничные сегменты, лязгая и повизгивая.
– Сломалась? – шепотом спросил Игнат.
Эрнест отрицательно мотнул головой.
– Не думаю…
В то же время послышался далекий болезненный стон: «Оох…» – будто клещами с силой вытянули гниющий зуб. Над самодельными баррикадами взметнулось облако, густое и сизое, будто грозовое. В груди коготками заскреблась тревога. Лязг повторился, на этот раз громче и мучительнее прежнего. Тогда гусеница транспортера возобновила движение и поползла обратно, но теперь под ее ржавым брюхом покачивалась добыча.
– Помоги, Господи, – выдохнул Эрнест и перекрестился.
Поддерживаемая трехгранными механическими когтями, над их головами проплыла колба: Игнат видел, как с толстого днища осыпается ржавчина, как в желтоватой жиже, будто пловец на волнах, качается подвешенное на тросах чудовище. В полуоткрытом акульем рту влажно поблескивали иглы зубов.
– Может, остановим? – в страхе спросил Игнат и шагнул к постаменту, где продолжали пощелкивать и крутиться рычаги.
Но дорогу преградила широкая ладонь Эрнеста.
– Погодь! Посмотрим, что нам еще эта «музыкальная шкатулка» покажет.
И вскинул наизготовку ружье.
Тем временем колба описала над головами круг, скользнула в выломанные Эрнестом двери и застыла. Механические когти зажужжали, закрутились по часовой стрелке, насаживая колбу на выскочившие из постамента винты, и сочленения «сенокосца» сомкнулись на медном куполе, надежно зафиксировав колбу. Заспиртованное внутри чудовище оказалось повернуто к Игнату боком. Бледная, никогда не знавшая солнца кожа существа блеснула, будто смазанная маслом.
Теперь Игнат заметил то, чего не замечал раньше: рядом с гравировкой на куполе колбы оказался резервуар, к которому подходил желоб с деформированными стенками. Снова щелкнули и провернулись рычаги. И тогда из неприметного отверстия в стене выпала капсула в палец величиной.
Поршень протолкнул ее по желобу, она застопорилась на изломе, но все же преодолела деформированный участок и упала в резервуар. В ту же секунду упало и сердце Игната: дурное предчувствие заворочалось внутри темным сгустком, на языке появился горьковатый привкус желчи.
Молчаливо и зачарованно смотрел Игнат, как сжатая по бокам капсула выпустила из своего брюха перламутровое облако. Подведенные к резервуару тросы дрогнули, наполнились беловатым мерцанием. И подвешенное на них существо дрогнуло тоже.
«Пытаясь стать равными Богу, мы возвысились над смертью. И приручили ее».
Теперь Игнату предстояло убедиться в реальности этих слов.
Тело существа конвульсивно задергалось, словно через него пропустили электрические разряды. Разжались сведенные окаменением когтистые пальцы. Безволосая голова мелко затряслась. Игнат видел, как под плотно сомкнутой берестой век медленно задвигались глазные яблоки. Еще немного – и урод откроет глаза, уставится на Игната взглядом, пустым и темным. Так смотрит сама смерть, прежде чем коснуться лба костяными пальцами.
Вызванная из небытия – в небытие ввергнет род людской.
– Нужно остановить это, Эрнест! – Игнат шагнул к постаменту.
– Стой, – отозвался тот. – Не время еще.
– Мы увидели достаточно.
Игнат протянул руку, намереваясь выдернуть запустивший механизм ключ. Но не успел коснуться: в грудь ему уперся ружейный ствол.
– Сказал же, стой смирно, – хрипло произнес Эрнест. – Убью!
Его глаза лихорадочно поблескивали, дыхание стало хриплым и учащенным.
– Да ты никак разума лишился? – прикрикнул Игнат.
– Пускай лишился! – пролаял Эрнест – А все же лекарство от смерти моим будет! А ты, парень, лучше отойди от греха подальше! Ну?
Он щелкнул затвором, и Игнат отступил. Сердце билось болезненно и гулко. И чудовище в колбе корчилось от боли, пыталось совладать с непослушными мышцами. Тогда рычаги совершили новый оборот, и в желоб выскочила еще одна ампула.
«Вот оно – лекарство от смерти», – понял Игнат и напрягся, как перед броском. Протянувшийся по полу сквозняк взъерошил его волосы, шепнул на ухо: «Еще не время…»
И парень медлил, только смотрел, как ходят вхолостую поршни, пытаясь протолкнуть ампулу через деформированный участок. А вот Эрнест ждать не собирался.
Улучив момент, он подскочил к желобу и наотмашь ударил по нему ружейным стволом. Капсула подпрыгнула, упала в побелку и пыль. Эрнест нагнулся следом, и его руки затряслись, как у алкоголика в ожидании выпивки.
«Вот теперь», – шепнула мертвая Званка и подтолкнула Игната в спину.
Парень ударил Эрнеста в бок. Тот взвыл и, не удержав равновесия, стукнулся затылком о постамент. Ружье выпало из разжавшихся пальцев.
– Ах ты стервец! – яростно взревел он и дернул парня за тулуп.
Пальцы Игната лишь скользнули по одной из граней ключа, но не успели выдернуть его. Игнат плечом повалился на рычаги, и те застопорились, заскрежетали в тщетной попытке продолжить движение. Совсем близко от Игнатова лица, отделенное лишь стеклом, чудовище приоткрыло изувеченные губы, и с них сорвались и поплыли вверх тяжелые пузыри. Игната затрясло от омерзения. Он потянулся к ключу снова. Но Эрнест навалился следом, ударил в скулу. Игната отбросило с постамента. Застопорившиеся было рычаги возобновили движение, и по сплетенным проводам снова побежали волнообразные искры.
– Посторонись, парень! – угрожающе выдохнул Эрнест. – Посторонись, не то зашибу! Мне-то уже терять нечего! Мне бы Сеньку…
Игнат не дал ему закончить, ударил в ответ – со всей мочи, вкладывая в удар всю накопившуюся злость, все отчаяние последних дней. Под кулаком челюсть хрустнула, и Эрнест полетел на пол, кашляя и отхаркивая кровь.
– Черт прокля… – начал он. И поперхнулся, сплюнул обломанный зуб.
Краем глаза Игнат увидел, как из резервуара вновь плеснуло перламутром, и понял – это новая капсула достигла цели и отдала мертвому чудищу порцию живительной силы.
Хребет монстра завибрировал, выгнулся дугой, так что отчетливо выделились все позвонки. Синюшная кожа натянулась до того, что, казалось, вот-вот лопнет. И Игнату подумалось: не кровь засочится из ран, а что-то иное – блеклое, омертвелое, водянистое. Костистые руки дернулись, будто невидимый кукловод потянул за нити. Скрюченные пальцы ударили в стекло.
В тот же миг Эрнест подхватил оброненное ружье и направил его на Игната.
– Ну что, чертенок? Поглядим, чья возьмет?
Игнат замер, тяжело дыша и судорожно сжимая кулаки. Во рту чувствовался солоноватый привкус: Эрнест бил не шутя. Облизав губы, Игнат заговорил:
– Послушай…
И вздрогнул. За спиной послышался скрежет когтей по стеклу. И еще раз. И еще.
Глаза Эрнеста сделались круглыми и стеклянными. Свободной рукой он нашарил в пыли капсулу, зажал ее в кулаке. Затем его окровавленные губы свело в безумном оскале, словно он, наконец-то достигнув цели, успокоился, и теперь – хоть земля гори под ногами.
– Да заткнись ты, урод! – прошипел он.
И, вскинув ружье, нажал на спуск.
Игната будто кто-то толкнул в бок. Он повалился ничком, поднял ворот тулупа, защищая лицо. Над головой что-то лопнуло, разорвалось, и осколки стекла градом посыпались на скрюченную фигуру Игната. Потом пришла мысль: «Жив? Не задело?» Но только ныли рассеченная губа да ушибленный бок. Тогда парень осторожно опустил воротник и глянул.
И понял, что стрелял Эрнест не в него.
Бывший учитель стоял, пошатываясь. Ружейный ствол в его руках ходил туда-сюда, то опускаясь к самому полу, то задираясь к потолку. А перед ним – там, где раньше находилась колба, – выгибалось и дергалось чудовище.
От выстрела стекло разлетелось, только внизу, у постамента, еще торчали обломанные края, как острые акульи зубы. Масляная жидкость вытекла, и напитавшаяся влагой пыль стала угольно-черной. Из-под вывороченных рычагов били фонтанчики искр.
Эрнест отхаркался и сплюнул в пыль.
– Проклятое место, – пробормотал он. – Да только все равно моя взяла. Понял, чертенок?
Он засмеялся и повернулся к Игнату лицом – в тусклом свете ламп оно казалось восковым.
– Вот где теперь у меня смерть! – он поднял кулак и потряс им над головой. – Стало быть, не зря я за этой тайной гонялся! Спасибо и тебе, чертенок, что открыл ее для меня! – Он опустил кулак и жутко улыбнулся окровавленным ртом. – Спасибо. И прощай. Нравишься ты мне, да только не должно быть у этой тайны много свидетелей.
Черные зрачки дула застыли перед лицом Игната. Неотвратимость смерти и пустота бездны были в них. И вспыхнули в голове слова: «…Есть куда более страшный грех, и имя ему – глупость…»
С глупости начал свой путь Игнат. Глупостью и закончит его.
Он подобрался, отрыл рот – может, хотел вразумить Эрнеста, может, обратиться к его совести. Только не успел сказать ничего. Мертвая тварь прогнулась на поддерживающих ее тросах. Те заскрежетали, едва держась в проржавевших креплениях. Склеенные веки чудовища задергались, но не поднялись, зато из горла вырвался хрип: так нож точат о нож на скотобойне, так скрипят ветви под тяжестью висельника. Так навь говорила в завьюженном лесу, обрекая Игната на мучения. Вытолкнул ли эти слова окостеневший от долгого молчания язык, или это тоже почудилось Игнату?
– Не ему эта тайна открыта, – проскрипел возникший в голове голос. – Не ему и владеть ею.
Затем тросы оборвались.
Игнат отпрянул, защищаясь от пластов ссыпавшейся штукатурки. Засвистели, рассекая воздух, тросы. Механические сочленения «сенокосца» накренились, заскрежетали – протяжно и предупреждающе, будто выдохнули людям: «Бегите!..»
А потом с головокружительной высоты обрушился трос.
Одним ударом, будто серпом, он рассек все еще дергающееся на тросах чудовище – по диагонали, обнажая куски бледно-розовой плоти. Скользнул по постаменту, выбив сноп оранжево-белых искр.
И в долю секунды отсек Эрнесту голову.
И замер, закрутился змеиными кольцами у самых Игнатовых ног.
Какое-то время парень с ужасом глядел, как обезглавленное тело Эрнеста кое-как удерживает равновесие, как из разрубленных артерий выплескивается и пузырится кровь, окрашивая одежду в багрянец и тьму – цвета самой нави. Затем колени подогнулись, руки разжались, и выпавшая капсула покатилась к Игнату, словно подхваченная сквозняком.
Он машинально накрыл ее ладонью и заскулил: хрипло, почти беззвучно. Мир подернулся кровавой пеленой, и на ней, словно свежий ожог на коже, проступило изображение птицы с человечьей головой. Под ее правым крылом собиралась в лужу перламутровая слизь умирающего монстра, а под левым – темная кровь Эрнеста. И, сжимая одной рукой капсулу с водою, другой Игнат осенял себя крестным знамением и бездумно повторял слова некогда заученной молитвы:
– Господи, ты прибежище мое и защита моя. Не убоюсь я ужаса в ночи, и стрелы, летящей днем, и язвы, ходящей во мраке. Потому перьями своими осенишь меня, и под крыльями твоими я буду безопасен. Ведь я… только я! Только я один пришел сюда с душою светлой, с помыслами бескорыстными. И нет в моем сердце зла…
Я бросил огонь в мир, и вот я охраняю его, пока он не запылает.
От купола до пола извилистой змеей пробежала трещина. Реальность лопнула, осыпалась цветными конфетти, и остался только один цвет – густо-красный. Лицо птицы исказилось – будто в отражении кривого зеркала, и под отслоившейся штукатуркой Игнат увидел другое – синюшное лицо мертвой Званки. Она усмехнулась губами, алыми и мокрыми, как раздавленные вишни, слизнула языком капающую Эрнестову кровь и произнесла – словно ветер прелые листья пошевелил:
– За новую жизнь – другой расплатись. Что взял – береги. Нашел – так беги!
И залилась низким, раскатистым навьим хохотом. Игнату показалось, что его внутренности срезонировали и задребезжали, как тронутые медиатором струны домры. Стены задрожали, закачались тросы и безжизненно повисшие лапы «сенокосца».
Подавшись вперед, Игнат схватил отброшенное Эрнестом ружье, дрожащие пальцы скользнули по окровавленному прикладу.
– Сгинь! – прокричал он.
И, целясь в хохочущий призрак, нажал на спуск. Отдача больно ударила в плечо. Игнат грузно сел в обвалившуюся побелку и увидел, как пуля, не задев постамента, вошла в сплетение тросов. Из разорванных металлических жил тотчас выбило снопы искр, а по оплетке побежали язычки пламени.
Сжимая в одной руке ружье, а в другой – капсулу с перламутровым эликсиром, Игнат принялся отползать назад. Где-то над головой раздался натужный треск, и еще один оборвавшийся трос рассек воздух ударом охотничьего хлыста. Закрутил вьюны розоватой, напитанной кровью пыли. «Сенокосец» начался крениться, скрежетать надломанными суставами. Застонала и выгнулась горбом лента транспортера, и крепление не выдержало: механическая конструкция с грохотом обрушилась вниз. Черным облаком взметнулась пыль. Одно из сочленений «сенокосца» насквозь пронзило грудную клетку уже мертвого Эрнеста. А птица со Званкиным лицом широко открыла рот, округлив его, словно старательно выговаривая букву «О», и выдохнула струю оранжевого пламени.
Вот тогда Игнат подскочил на ноги и бросился бежать.
Жар бил в его спину, желая достать до сердца, но оно не чувствовало тепла – там, в нагрудном кармане, лежала капсула, и от нее по коже разливался морозец. За спиной то и дело слышались треск и хруст, и Игнату казалось, что это из завала выбирается его мертвый проводник. Шатаясь из стороны в сторону, мертвец переступает по полу деревянными ногами. Руки слепо шарят в пустоте. Вот сейчас найдет свою голову, вот подымет над размочаленной шеей, из которой все еще выплескиваются багряные фонтанчики. И мертвая голова откроет глаза и укажет на Игната: «Вот он! Хватай!»
И парень поднажал, бросился вперед, ныряя за самодельные баррикады. Закатился под письменный стол, пригнулся, руками прикрыл голову. И вовремя. С тяжелым грохотом что-то пронеслось мимо и закрутилось, загремело по бетону. Это была позеленевшая от времени медная буква «А».
Игнат поднял лицо, вытирая рукавом слезящиеся глаза.
«
Гул огня стал явственнее, и, выбравшись из укрытия, Игнат увидел, что постамент и вся упавшая конструкция механизма объяты клубами пламени. Черные хлопья сажи и пепла теперь долетали и до него. Игнат закашлялся, прикрыл рукавом рот и побежал снова.
Обратно – через лабиринт опрокинутых шкафов, через залу, заставленную рядами спящих уродов. Игнату казалось, что они радостно улыбаются, словно узнавая, словно говоря: «Вот и стал ты причастен к нашей тайне. Вот и овладел ею. За новую жизнь – другой расплатился, своего провожатого в жертву принес. Радостно ли тебе?»
– Радостно! – зло ответил Игнат и прикладом шарахнул по ближайшей колбе.
Стекло отозвалось глухим стоном, но выдержало. В месте удара образовалось белое пятно, от которого тут же разбежались капилляры трещин.
– Н-на!
Игнат ударил еще раз, вкладывая в удар всю злость, все накопившееся отчаяние. Трещины множились на глазах, муть поднялась со дна, и спящее чудовище заколыхалось, беспокойно заворочалось, ожидая скорой – на этот раз уже окончательной – смерти.
– Туда и дорога!
От нового удара стекло хрустнуло. Из пробитой бреши хлынула жидкость, и Игнат едва успел отклониться в сторону. Затрясло от омерзения, едва подумал о том, что вода, где плавало мертвое тело, могла попасть и на него. Ударил снова, наотмашь. На этот раз колба поддалась и лопнула. Потоком хлынула маслянистая жидкость. Поддерживающие монстра тросы закачались, заискрили, и оранжевые язычки пламени осветили мертвенно-бледную кожу. Игнат видел, как она вспучивалась волдырями, и они лопались, истекая белесой сукровицей, а потом чернела и трескалась.
– Добрыми намерениями выстлана дорога в ад! – осклабился Игнат. – Там и горите!
И обрушил приклад на следующую колбу.
Эта разлетелась со второго удара, но теперь Игнат отпрянуть не успел – на его щеки и руки брызнуло ледяной, мерзко пахнущей жидкостью. Содрогаясь, Игнат вытер лицо рукавом, но липкая дрянь впиталась в кожу. Щеки тотчас онемели, на губах появился железистый привкус, к горлу подкатила желчь. Игнат сплюнул желтоватую слюну, но все равно не смог избавиться от тошноты, а потом его все-таки вырвало прямо в разлитую из колбы жидкость. В отблесках огня она казалась не перламутровой, а багровой, как кровь, вытекающая из разрубленных артерий Эрнеста. Висящее на тросах чудовище конвульсивно подергивалось – словно насаженное на булавку насекомое. Игната вырвало снова.
За его спиной тем временем росла и набирала силу огненная стихия.
Обернувшись на трясущихся от слабости ногах, Игнат почувствовал, как в лицо ему дохнуло, будто из жерла печи. Сощурив глаза и вытерев выступивший пот, он увидел, что над лабиринтами шкафов и еще целыми колбами развернулись дымные крылья. Время от времени к куполообразному потолку взметались огненные перья и, остывая в воздухе, оседали хлопьями. Достигнув первой колбы, огонь огладил ее ласково, будто теплой материнской ладонью. И, размякнув от ласки и жара, она лопнула, выстрелив в стороны осколками оплавленного стекла. Маслянистая жидкость вспыхнула мгновенно.
«Из-за химикатов», – подумал Игнат и снова нервно усмехнулся, наблюдая, как оранжево-красный столб бьет в потолок, в витое латинское
Огненный ручеек тем временем перекинулся на соседнюю колбу, и та взорвалась. Игнат пригнулся, спиной повернулся к летящим осколкам. Жар взъерошил волосы на затылке, и парень начал задыхаться, чувствуя, как ноздри наполняет удушливый дым.
«Беги!» – снова шепнула ему Званка. А может, вещая птица. А может, инстинкт самосохранения, наконец-то проснувшийся в омертвелом сердце. И, проснувшись, овладел телом и разумом Игната.
Вывернувшись из тулупа, парень накинул его на голову, обмотал рукавами. Ружье перебросил на спину, и при каждом шаге оно больно било промеж лопаток, тревожа недавно зажившие шрамы.
Позади, будто созревшие чирьи, лопались стеклянные колбы, истекали маслянистым гноем, и пламя тотчас охватывало их, вылизывая кожу застывших чудовищ.
Игнат протиснулся сквозь ржавую дверь, подле которой они с Эрнестом нашли скелет с раздробленной шеей. В спешке парень наподдал костям, и они раскатились в стороны. Маузер валялся там же, где его бросил Эрнест. А вот и знакомая ржавая решетка.
Игнат нырнул в открытую глотку воздуховода, ухватился за металлические скобы – пальцы не гнулись, дрожали от напряжения, но он все же сумел подтянуться на руках и принялся ползти вверх, поскуливая от усталости и страха. Подъем шел куда тяжелее, к тому же ружье тянуло вниз, а обернутый вокруг головы тулуп съехал и держался лишь на обмотанных вокруг шеи рукавах. В горле страшно саднило – не то от дыма, не то от химической жидкости, попавшей в рот. Игнат сдерживался изо всех сил, понимая, что, закашлявшись, потеряет драгоценные секунды, и тогда огненная смерть настигнет его. Ноздри снова защекотало от дыма – предвестника наступающей стихии. Задрав голову, Игнат пытался разглядеть спасительный свет, но наверху царили только пустота и тьма. В кармане тулупа, должно быть, еще лежал фонарик, да его не достать. Поэтому, когда Игнат ударился макушкой, он даже не обратил внимания на боль, а только счастливо вздохнул.
– Спасен!
И вывалился из воздуховода на бетонный пол, усеянный щепками и трухой.
Снизу полыхнуло заревом. Еще не осознавая толком, что делает, Игнат нашарил решетку люка и принялся вставлять в выломанные пазы. Сквозь нее Игнат видел, как вспучивается и наливается огненной кровью гигантский волдырь – внутри его жидко перетекали черные и оранжевые узоры. Потом волдырь лопнул. Развернулась и устремилась ввысь струя пламени, омывая черные стенки тоннеля. Игнат отпрянул от воздуховода, ощущая, как жаром опалило его ладони. Решетка в руках мигом нагрелась, но он все-таки успел поставить ее в пазы и привалил для надежности деревянным ящиком, прежде чем серпантинный язык пламени достиг края.
С голодным ревом огонь лизнул вставшую на пути преграду и заскулил обиженно, заметался в черной плавящейся глотке тоннеля. А Игнат привалился к стене плечом и засмеялся победно и радостно. Но тут же захлебнулся, закашлялся. И кашлял долго, надрывно, сгибаясь пополам, сплевывая под ноги желчь и пропитанную химикатами розоватую слюну.
«Кровь», – холодея, подумал Игнат и прижал к груди руки, пытаясь справиться со спазмами.
Голова была наполнена багровым туманом. Ноги гудели. Сердце колотилось в груди. А огонь ревел и бесновался в воздуховоде, и раскалившаяся докрасна решетка вибрировала под напором стихии.
Игнат стащил тулуп. Путаясь в рукавах, все-таки сумел просунуть в них ослабевшие руки. Ружье перекинул на плечо. Нашарил в кармане фонарик – луч проредил кровавый сумрак. Опираясь о стену, парень побрел прочь, машинально выхватывая из памяти зацепки: вот сваленные грудой клетки, вот обрушенная балка, вот комната с разломанным телефоном. Как давно проходил он здесь? Ведь только сегодня, а казалось – много дней назад. И теперь возвращается один: в кармане – эликсир жизни, а на руках – чужая кровь.
Игнат преодолел лишь половину пути, как сзади что-то громыхнуло, будто взорвались бочки с горючим.
«Это вылетела решетка воздуховода», – понял Игнат, но вместо того, чтобы прибавить шаг, остановился.
Низкий гул наполнил коридоры и начал расти и шириться. От него завибрировали стены, и Игнат ухватился рукой за притолоку двери. Под ногами закачался пол, начал трескаться и осыпаться, и в образовавшемся разломе медно блеснул панцирь чего-то исполинского, живого, чего никогда не видел мир, а увидел только он, Игнат. Подземное чудовище, вкусившее человеческой крови. Бог тайны и смерти, чей образ использовали ученые военного комплекса «Форсса».
Игнат до крови прикусил губу, зажмурился. Открыл глаза – видение пропало. Зато вместо него воздух разорвал густой и пронзительный вой сирены.
Закрыв ладонями уши, Игнат собрал последние силы и бросился вперед, уверенный, что пожар перекинулся и сюда, на верхний ярус, и катится по пятам, как огненная волна. Древнее божество проснулось и требовало насыщения. И одной жертвы было недостаточно.
Фонарик светил совсем тускло, но на потолке Игнат видел оранжевые отблески огня, и это придавало ему сил. Ног он уже не чувствовал – они несли его сами, и бегом выдуло все мысли, оставив только одну: спастись, выжить.
Вот и брошенная у стены палатка. Вот и лестница наверх.
Игнат зажал фонарик в зубах, ухватился за ржавые скобы. Они слегка прогнулись под его весом, и он удивился, почему не замечал этого раньше.
«Что, если сорвусь?»
Перебирая одеревеневшими руками, Игнат начал восхождение – уже второе за истекшие часы. Сирена надрывалась, отдавалась эхом от пустых стен, и казалось – это огненная птица воет, требуя пищи, причитающейся ей по праву настолько древнему, что не помнила его ни бабка Стеша, ни чистильщик Феофил, а помнила одна только навь. Право вкусить человеческую кровь.
В первый раз божество проснулось столетие назад. Тогда оно собрало хорошую жатву и выпустило в мир своих подданных – голодную саранчу, монстров из бездны. И кто-то – чистильщики или тот, кто знал об этом месте гораздо больше прочих, – запечатал тайну, и всех спящих в колбах чудовищ, и скелеты погибших людей, и дневник с такими страшными, но верными словами…
А теперь бог пробудился снова. И, в гневе своем и голоде, пожрал доказательства нечистых дел, что творились когда-то на этой земле. И пустился в погоню за ним, Игнатом, потому что «…положенное Господом от сотворения мира должно остаться для человека тайной».
Игнат вздрогнул, задрал голову. В тусклом свете фонарика масляными разводами поблескивала крышка люка. К горлу снова подступила тошнота, когда он понял, что эти разводы – не просто просочившаяся сверху талая вода, а вода мертвая. Та, в которой плавали спящие чудовища. Та, которая была запечатана в капсуле и лежала теперь в его собственном кармане.
Одной рукой цепляясь за скобу, другую он поднял кверху и толкнул люк. Пальцы скользнули по осклизлой заледенелой поверхности. Ничего. Огненная смерть разворачивала внизу исполинские крылья. Выла, надрываясь, сирена.
Игнат толкнул снова. И снова ничего.
Его затрясло. В отчаянии Игнат подсветил фонариком, который теперь горел настолько тускло, что его белесого пятна хватало лишь на то, чтобы разглядеть что-либо на расстоянии ладони. Но даже в этом мутном свете Игнат умудрился разглядеть рычаг, который торчал сбоку от люка и напоминал обломанный корень. Еще не веря своей удаче и боясь спугнуть ее, Игнат протянул руку и толкнул его в сторону. Рычаг поддался не сразу. Заскрипели, проворачиваясь, ржавые шестеренки. Крышка люка лязгнула, громыхнула и наконец откинулась на пружинах, как крышка табакерки. В груди Игната похолодело, а с обветренных губ сорвался хриплый стон, потому что в проеме он не увидел долгожданного света, а только тьму.
«Я ошибся! – промелькнула пугающая мысль. – Это не тот коридор, и не тот люк, а я все еще в подземелье, и за мной по пятам идет древнее божество огня и смерти, и я погибну так же, как Эрнест…»
Паника захлестнула с головой. Дыхание перехватило, грудь снова свело спазмом. Но, подтянувшись на руках, Игнат все-таки высунулся из люка по пояс и ощутил под ладонями мерзлую траву и наледь. Неподалеку торчала кривая березка, а над головой проплывали низкие облака – над землей текла весенняя ночь.
Игнат повалился на землю, хватая ртом морозный воздух. В груди по-прежнему саднило, горло сводило судорогой, ни ног, ни рук он больше не чувствовал. Но зато был спасен. Спасен!
Из последних сил захлопнув люк, Игнат пополз прочь от страшного места, помогая локтями и волоча онемевшие ноги. Показалось, что-то ударило снизу. Земля поплыла и закачалась. Но выпущенная на волю сила не могла пробить толстый слой железа и бетона и осталась бесноваться внизу, воя от голода и безысходной тоски, пока не пожрет самое себя и не застынет грудой оплавленного стекла и железа.
Тогда Игнат упал лицом в снег. Роговицу обожгло набухающими слезами, но заплакать он так и не смог. Вместо этого из горла вырвался сухой, хриплый, лающий звук.
Игнат снова начал смеяться.
В Шуранские земли наконец-то пришла оттепель.
Истончился и покрылся ноздреватыми метинами талый ледок, деревья сбросили снежные шапки и стояли черные и голые, склоняя к земле набрякшие влагой ветки. С утра часто поднимался туман и молочной рекой медленно тек над болотами. Воздух был сырым и тяжелым. Глотая его, Игнат каждый раз заходился кашлем. Под ребрами нещадно кололо, а дыхание было тяжелым и хриплым. Нехорошее дыхание. Больное. Но до того ли Игнату?
Весенний туман обволок сыростью голову, и она отяжелела, сидела на плечах, будто набитый влажным тряпьем куль. Тело задубело, стало ленивым и неповоротливым, как деревянная колода. Ноги Игнат передвигал с трудом, потому время от времени проваливался в рыхлый снег или черпал пимами стоячую воду болотца.
Игнат не забыл то, что случилось на заброшенной базе. Помнил он и пожар, и страшную смерть Эрнеста, и собственное бегство. Помнил, что за чудо нес в нагрудном кармане. Но все это подернулось пленкой равнодушия, стало неважным. А важно было только идти, переставляя деревянные ноги, – шаг, другой, и еще один. Пока не кончатся силы. Но даже если они кончатся, Игнат верил, что тело будет по инерции двигаться вперед, словно его вела древняя и злая сила. Та, которая возвращает к жизни мертвецов и умертвляет живые человеческие души.
Игнат не считал дни, не замечал ночей. Время перестало существовать для него. Когда от усталости подкашивались ноги и Игнат падал в порыжевшую, тронутую заморозками траву, он сворачивался калачиком и засыпал, не ощущая холода, потому что изнутри его выжигало жаром болезни. Он просыпался от тяжелого грудного кашля, становившегося с каждым пробуждением все мучительнее. С губ все чаще падали розовые капли слюны, и остатком человеческого разума Игнат понимал – это совсем не хорошо. Это кровь выходит из воспаленных легких. Это простерла над ним свою серую десницу смерть. Но животная часть Игната смотрела на кровь остекленевшим взглядом и не видела ничего. Не было ни мыслей, ни желаний, ни надежд. А была только одна жажда бесконечного движения. Да еще голод, терзающий Игнатово нутро.
Есть было нечего.
Последним патроном он подстрелил куницу. И выпотрошил ее, как мог, но шкуру снять не сумел. Огня тоже не было, и Игнат долго нес добычу с собой, пока голод окончательно не помутил его рассудок и не поставил перед выбором: ешь или умри. Зажмурившись и стараясь подавить рвотные позывы, Игнат съел ее сырой. И помнил, как взбунтовался его желудок. Привалившись горячим лбом к влажному, набухшему стволу сосны, Игнат крепко-накрепко прижал ладони ко рту, пытаясь унять спазмы. Справился.
А потом потянулись долгие голодные дни.
Когда резь в животе становилась невыносимой, Игнат срывал ольховые ветки и грыз их, представляя, что грызет терпкие лакричные палочки, которыми угощали его в приюте. Он зарос черной бородой и отощал настолько, что мог едва ли не дважды завернуться в тулуп, а пимы пришлось заново перевязать бечевой: ноги теперь выскакивали из них.
Может оттого, что Игнат напоминал мертвеца не только душой, но и телом, ни волки, ни другие лесные хищники не тревожили его. Не тревожила и местная нежить.
Однажды под утро Игнат проснулся не от нового приступа кашля, а от болотной вони. Подскочив, он увидел, что в нескольких шагах от него сидит болотница и пялится круглыми, ничего не выражающими глазами-плошками. Игнат судорожно подтянул к себе ружье, но вспомнил, что нет у него ни патронов, ни соли. Но болотница не думала нападать. Ее бесформенная фигура, составленная из комьев грязи и тины, стояла недвижно, как оплывшая свеча. То, что могло быть лицом, текло и менялось, как картинка в калейдоскопе: Игнат видел то морщинистое лицо бабки Стеши, то строгое Марьяны, то курносое Званкино. Не менялись только глаза – впалые, огромные, вполлица. Они, не мигая, таращились на Игната, и в темной глубине мерцали зеленоватые болотные огни.
– Сгинь, – одними губами прошептал Игнат. Он с трудом поднял одеревенелую руку, но пальцы не хотели складываться в двуперстие, молитвы не вспоминались. Болотница вздохнула, обдав Игната запахом протухшей мертвечины, скользнула в сторону и пропала в утреннем тумане. Там, где она сидела, остался жирный грязевой след.
А еще большая кость с остатками красного, свежего, истекающего соком мяса.
Некоторое время Игнат боялся пошевелиться. Только сердце колотилось в груди да живот сводило голодной судорогой. Потом воровато огляделся, но лес хранил тишину. Не было ни гомона птиц, ни рыка проснувшегося зверя. Сырой туман по-прежнему стлался по земле, укрывая от посторонних глаз и след болотницы, и кость, и одинокого, измученного голодом человека.
Игнат сглотнул слюну и потянулся к добыче.
Он не спрашивал, чья это была кость, и очень надеялся, что медвежья или волчья. Ведь люди еще ни разу не встретились на пути. Но этот неожиданный подарок судьбы придал ему сил на весь оставшийся день. Шаг стал ровнее, тело больше не заваливалось назад, и хотя жар в груди не прекращался, идти стало куда веселее и легче. Игнат даже принялся мурлыкать песенку, но вскоре умолк, настолько неестественным показался собственный голос в обволакивающей лесной тишине.
«Миновал ли я Паучьи ворота?»
Он огляделся осмысленным взглядом, но не увидел ничего: туман скрадывал все предметы. Поэтому Игнат зашагал дальше, ориентируясь по мху на деревьях да по солнцу, блеклым пятном просвечивающим сквозь облачную завесу.
Игнат понял, что заблудился, когда в стороне плеснуло золотом – это отсвечивал вознесшийся к небу крест деревянной церквушки, выстроенной на расчищенном от леса холме. Но никакого поселения рядом не было, да и местность отличалась крайним запустением. Подойдя ближе, Игнат разглядел, что холм уже покрывает молодая поросль, возникшая на месте выкорчеванных деревьев, а между бетонными плитами дороги виднелась пожухлая трава – летом она, должно быть, идет в полный рост и скрывает некогда проложенную дорогу. Но уже то, что под ногами оказался бетон, а не земля, заставили Игнатово сердце стряхнуть наросший на него ледок безразличия и заколотиться взволнованно.
Здесь были люди. А значит, дорога куда-нибудь да выведет.
Церковь выглядела необычно. По крайней мере, оказалась не похожей на ту, что осталась в родной Солони. Куполов не было. Вместо них ярусами нисходили двускатные крыши, украшенные головами драконов, и вся конструкция походила на многослойный пирог. Вот только, понял Игнат, службы в ней не справлялись давно, и церковь щурилась на чужака заколоченными окнами, словно спрашивала: кто посмел потревожить покой? Человек или нежить?
Игнат подошел ближе. По черной деревянной двери шла резьба – искусное переплетение цветов и диковинных животных. Вместо ожидаемых святых часто повторялся мотив драконов с ощеренными пастями, из которых выбегали извилистые змеиные языки. Возле железной ручки Игнат заметил древние рунические знаки-обереги. И понял – перед ним стояла ставкирка, каркасная церковь, о которой однажды упоминал Эрнест.
Игнат протянул руку и зачарованно провел пальцами по узорам. Дерево было законсервировано смоляными составами, из-за чего сильно почернело и приобрело мрачноватый, но от этого еще более внушительный вид.
Здесь бы и переждать ночь. Пусть в холодном и заброшенном помещении, зато не под открытым небом. Пусть на голых досках, а все не на земле.
Игнат потянулся к медной ручке и замер, испугавшись. Рука, подрагивая, зависла на полпути.
«Что, если не смогу открыть? – пронеслась шальная мысль. – Я слишком слаб. Я измучен. Я не смогу…»
Но тоска по человеческому жилью: по стенам, спасающим от ветра, по крыше, оберегающей от дождя, по запаху обработанной древесины, по скрипу половиц под ногами – заскреблась на сердце с такой непреодолимой силой, что Игнат ухватился за ручку, оперся ногой в стену и рванул дверь на себя.
Она отворилась со звуком вылетевшей из бутылки пробки. Рассохшиеся доски скрипнули, лязгнул дверной молоток – массивное медное кольцо, – и Игнат не удержался на слабых ногах, повалился на землю. Ружье соскочило с плеча, и он только успел ухватить его за ремень и перевернуться на четвереньки. И так, на четвереньках, перевалился через порог и растянулся на дощатом полу, вдыхая запахи прелости и смолы. Дверь захлопнулась следом, погрузив церковь в полумрак.
Серый свет лился сверху, пробиваясь сквозь окна, крестами ложился на грубосколоченные скамьи. Здесь давно не справлялись службы, не звучал торжественно орган, не распевались гимны. Только пыль разносило сквозняком да стучало от волнения сердце – единственный звук в застывшей тишине.
«Сюда складывали мертвецов, – подумал Игнат. – От этого все стены, и весь фундамент, и вся земля под ним пропитались смертью. Здесь не место живым».
Когда глаза привыкли к полумраку, он осторожно поднялся. Прошел мимо скамеек, осматривая резные арки, черные барельефы и облупившиеся фрески. У правого клироса стена и все подпорки оказались обугленными, и Игнат вспомнил, что говорил про ставкирку Эрнест: «Ту, старую, куда трупы складывали, чистильщики сожгли. А иначе нельзя было…»
Видать, не дотла сожгли. Остался остов, и его отреставрировали, достроили, скопировали старинные узоры, оставшиеся с дохристианских времен. А потом и законсервировали специальным составом, на века сохранили памятное для Полесья место.
Приблизившись к амвону, Игнат увидел деревянный щит, к которому была приколочена потемневшая бумага, а на ней крупными буквами выведено:
Игнат повернулся на пятках, окинул помещение полубезумным взглядом. Живот скрутило судорогой, руки затряслись от жадного предвкушения, когда за щитом он заметил внушительных размеров ларь, поставленный на четыре железные опоры.
«Здесь найдешь ты хлеб свой…»
Игнат откинул тяжелую крышку. Из клубов пыли метнулась стайка мышей, и парень отшатнулся от неожиданности. Потом на смену испугу пришел гнев.
– Кыш! Пошли прочь! – зло закричал Игнат и смахнул на пол замешкавшихся грызунов. Те бросились врассыпную, покатились, как брошенные на дорогу камешки. Трясущимися руками Игнат разорвал холщовый мешок – просоленный, чтобы дольше хранить крупу, но уже проеденный мышами. Пальцы дрожали, выбирая катышки мышиного помета. Очистил, зачерпнул горсть гречневой крупы – и в рот. Глотал, почти не жуя. Давился, кашлял, сплевывая крупу в запущенную бороду и набирал новые горсти. Мир перед глазами подернулся рябью, и все пропало – закопченные стены церкви, скамьи и фрески. Пропал и весь внешний мир, только в голове пульсировали слова: «Благодари Господа за кров и пищу».
Игнат обессилел, ухватился ладонями за края ларя, чтобы не упасть, и замер, прерывисто дыша и икая. Живот сводило спазмами. Пульс отдавался в ушах, словно удары церковного колокола. Игнат поднял отяжелевшую голову и вздрогнул, ощутив на себе пристальный взгляд.
С иконостаса скорбно смотрел Господь.
Это была одна из немногих икон, переживших пожар. Края обуглены, вместо рамы – черная бахрома. И лик Господа – скорбный и тоже потемневший от времени и копоти, хотя подумалось, что от тяжести грехов человеческих. Из-под тернового венца текли струйки крови, и над левой бровью, где шип особенно сильно впивался в кожу, краска потрескалась. Оттого Божественный лик раскололся надвое, и правый глаз был светел, а левый – черен и пуст.
– Господи! – выдохнул Игнат и поднял руку, чтобы осенить себя крестным знамением. – Благодарю тебя за кров и пищу…
Но так и не перекрестился: воспоминания прошедших дней пламенем вспыхнули в голове. И вина навалилась на Игната, словно церковный купол задрожал и обрушился на его плечи. Игнат рванул ворот тулупа и застонал, упав на колени.
– Господи, защити мою душу… – в страхе взмолился он. – Ведь я убил человека… не своими руками, но своими помыслами…
Слезы обожгли задубевшую от мороза и ветра кожу. Игнат стукнулся лбом в рассохшиеся доски пола, заплакал безутешно и горько, выплескивая всю накопившуюся тоску и муку. Уже не повернуть время вспять, не исправить содеянное. И огонь, следующий через всю тайгу по пятам Игната, наконец-то настиг его и вспыхнул в сердце, превратив его в обугленную головешку.
– В великой своей гордыне и глупости я вызвал смерть из небытия. И оставил мальца сиротой. И предал любящую девушку. На моих руках кровь, а душа отдана нечистому… есть ли этому прощенье?
«Нет…»
Голос прозвучал, как удар в набат, и гулким эхом пошел гулять по храму, отдаваясь от стен и резонируя в голове. Игнат подскочил, обвел помещение помутившимися от слез глазами, но не было никого – только с иконостаса по-прежнему строго и осуждающе взирал Господь. Показалось, что губы Его шевельнулись, и камнем упали слова: «Но ты ли виноват в этом?»
– А если не я, то кто? – машинально спросил Игнат и почувствовал, как на лбу выступил и покатился пот, словно нарисованная кровь из-под шипов.
«Тот, кто предал первым», – ответил Господь.
Его темное лицо повернулось к Игнату, и не было сомнения – это Он говорил потрескавшимися губами, это Его голос гудел и вибрировал, разрывая тишину церкви.
«Кто учинил над тобой расправу? Кто обрек на муки? Кто оставил в лесу на растерзание нави?»
– Дядька Касьян, – прошептал Игнат и прикрыл глаза.
Почудилось: снова зашумел голыми ветвями зимний лес, закружила, завыла непогода. Черные тени выросли до неба, и в наступающих сумерках сверкнул нож.
«Касьян. И Мирон. И Егор. И их жены. И их соседи, – продолжил чеканить голос, и с каждым словом обуглившееся сердце Игната болезненно сжималось. – Это с их согласия творятся темные дела во всем Опольском уезде. Это на их руках кровь Званки».
– Званку убила навь, – Игнат разлепил склеенные слезами ресницы.
Божественный лик кривился, шел рябью. Трещина стала шире, и оттуда темными сгустками начала выплескиваться кровь, стекая с тонкой переносицы и капая на губы. Изо рта Господа тут же вынырнул острый язык и слизнул капли.
«Что взять с них? – произнес Господь. – То нечисть, а то люди. Они делают дела, достойные смерти. Однако не только их делают, но и делающих одобряют. Но за любое заблуждение приходит расплата. И чем глубже заблуждение – тем страшнее расплата. Как Я стер с лица земли Содом и Гоморру, так и грешные души очистит огонь справедливого возмездия».
Господь усмехнулся, и в темном провале рта блеснули острые акульи зубы.
«Истинно говорю тебе, – выдохнул Он, и на Игната повеяло запахом меда и гнили. – В сердце твоем яд, в деснице огонь. Здесь открою путь твой: вкусив смерти – яви ее миру. Ибо настал великий день гнева Моего, и кто может устоять?»
Божественный лик окончательно почернел, раскололся надвое, и из раны потоком хлынула кровь. Ее брызги, будто кислота, обожгли Игнату лицо. Он не вскрикнул, лишь заскулил и повалился на пол, глухо стукнувшись головой и обхватив колени руками. Потом рассудок его помутился, и Игнат потерял сознание.
– Мама, можно я подам дяде грошик?
Мать с сомнением поглядела на бродягу: заросший, оборванный, перепачканный болотной грязью и бог знает чем еще. Вздохнула.
– Подай, Варенька. Только не дотрагивайся.
Конопатая девочка в пушистой меховой шапке, семеня, опасливо приблизилась к Игнату, положила медяк на тряпье.
– Спасибо, красавица, – прохрипел Игнат, закашлялся, прикрыл рот ладонью. – Благослови тебя Бог.
Девочка кивнула и отбежала к матери, крепко ухватила ее за руку, поглядывая на Игната настороженными пуговками глаз. Мимо прошел грузный мужчина, посмотрел на оборванца сверху вниз, скривил гримасу и щелчком бросил на землю монету.
– Дай вам Бог здоровья, пан. – Игнат накрыл медяк ладонью, подтянул к себе.
На вокзале он ошивался третий день.
Ружье Игнат продал, часть денег потратил на еду и устроил пир – ел жадно, много, без разбора. Хлеб ломал и прятал в холщовый мешочек за пазухой: на голодное время будут ему сухари. Не забыл про станционного смотрителя и поднес ему штоф водки, за что Игнату позволили ночевать на вокзале, а в остальное время попрошайничать, собирая деньги на билет до Преславы.
Интересовался Игнатом и полицейский: спрашивал, не беглый ли каторжник? Но вскоре отстал: никаких грехов за странным, вышедшим из тайги оборванцем не было, а те, что были, грузом лежали на сердце.
На соседний путь пришел пассажирский поезд. Остановился, вздохнул тяжело и густо. Из распахнутых ртов вагонов посыпались люди. К ним тут же подскочили вертлявые носильщики, похватали чемоданы. И толпа потекла мимо Игната – торопливая, кричащая тысячью ртов, тысячью ног выбивающая из перрона бетонную крошку. Эти не остановятся, не подадут. Да и как остановить несущуюся лавину? Игнат на всякий случай вжался в стену и подтянул поближе шапку для подаяний.
– Не спеши, сокол!
Парень вздрогнул, но стройная женщина в накинутом на плечи черном полушубке обращалась не к нему, а к выхваченному ею из толпы тощему мужичонке. Тот попытался вырваться, забормотал что-то гневное, но женщина, продолжая удерживать его мертвой хваткой, несколько раз торопливо огладила по спине.
– Не торопись, сокол, – повторила она напевно. – Суета твоя пуста. Судьба мимо проходит. А ты меня, сокол мой, слушай – я тебя во сне видела. Хочешь, все скажу, что на сердце лежит?
Игнат не впервые наблюдал за подобной сценой. Вокзал – пересечение путей. И как любой перекресток, имел свои законы и притягивал к себе души неспокойные, лукавые, преступные. Приютил и Игната. Всем хлеба хватало – и нищему, и вору, и уличной гадалке.
– На сердце у тебя камень, на душе тоска, – продолжала вещать цыганка, и голос ее лился, журчал, как ключевой поток. – Не радует тебя работа – серыми днями тянутся будни. Не радует жена – где та красавица с воловьими очами, с сердцем пылким, с губами сладкими, как вишни? Оплыла, как свечной огарок, заросла бытом. Не радуют и дети – для чего свою молодость извел, себя не жалел? Для того ли, чтобы сын при чужих людях на смех поднимал? Чтобы дочь с проезжими молодцами путалась? Эх! Да разве это жизнь?
Гадалка испустила вздох, и мужичонка обмяк в ее руках, задрожал мелкой дрожью, словно под воротник к нему забрался леденящий ветер. Игнат отвел глаза. Тоска кошкой заскреблась на душе, вся жизнь разом промчалась каруселью, и – остановилась. А впереди – обрыв. Страшно…
– Не жизнь… – глухо, словно зачарованный, ответил мужичонка.
«Не жизнь», – мысленно эхом повторил Игнат.
Сознание плыло. Голос молодой цыганки проникал под кожу, ядом вспенивал кровь. И было в нем что-то знакомое… Знакомое – но где Игнат слышал его?
– А ты позолоти ручку, сокол, – продолжила вкрадчиво и напевно вещать гадалка. – Что тебе дорогие часы? Что кольцо венчальное? Что бумажки эти цветные? Все это прах, мой сокол. Все пустое, неважное. А важна только новая жизнь твоя. Так велика ли плата за возможность судьбу изменить?
– Невелика… – блекло произнес мужичонка.
Игнат приоткрыл глаза. Мимо несся человеческий поток, и не было никому дела до незадачливой жертвы. Игнат видел, как ловкие пальцы девушки стаскивают с мужичонки часы и кольцо, как мужичонка отдает мошеннице пухлый кошель. И гадалка улыбается, в зеленых глазах вспыхивают искры.
– Ты меня слушай, сокол, – продолжила она, а голос стал совсем низким, грудным, вибрирующим, будто кошка урчала на печи и урчанием своим погружала в дремоту. – Слушай… слушай… я по миру хожу, я заповедные тропы ведаю, я сокровенные слова выучила. Будет день твой светел. Будет ночь тиха. Судьба – вот, на ладони. Хватай и держи в кулаке, да не вырони, – цыганка крепко сжала пальцы мужчины в кулак, и он повиновался, стиснул так сильно, что на лбу выступила испарина. – Откроется тебе она, сокол мой, через триста шагов. Иди все вперед да на запад. А потом – выпускай! Выпорхнет на волю – тебя за собой поведет. Ну, лети же, сокол!
Она подтолкнула его, и мужичонка побрел, пошатываясь, держа перед собой крепко сжатый кулак. Глаза его бездумно смотрели в пустоту, по лицу струился пот. А на губах – улыбка.
Улыбалась и гадалка, глядя ему вслед. Ее лицо было белым и чистым – совсем не похожим на цыганское. Ветер ворошил короткие черные кудри. Дорогой мех шубейки переливался и блестел в свете фонарей. Гадалка отвернулась наконец и изящно проскользнула мимо Игната. И морок тотчас оставил парня – схлынул, ледяным вихрем обдав от макушки до пяток. И вслед за отрезвлением пришло узнавание.
– Леля! – выдохнул Игнат.
«Черную кошку ударил – быть беде…»
Гадалка вздрогнула, приостановилась. Метнула на Игната тревожный взгляд. А потом подобрала цветастые юбки и торопливо засеменила по перрону. Игната опалило жаром. Подскочив, он задел ногой шапку для подаяний, и медяки со звоном рассыпались по бетону.
Это была она! Та, что вместе с дедом обобрала Игната на поезде Преслава – Заград! Она соблазнила его, опоила зельем, заворожила сказками. Она перебежала дорогу черной кошкой, и тьма проникла в душу Игната, и были долгие скитания в тайге, и голодные стылые ночи, и пожар, и смерть Эрнеста…
Не обращая внимания на просыпанную мелочь, Игнат бросился вдогонку.
Он оттолкнул прохожих, которые долго кричали ему вслед что-то оскорбительное. Налетел на бабку, и та, охнув, плюхнулась на собственные тюки. Пассажиры, со скукой ожидающие прибытия состава, оживились, с интересом провожали погоню блестящими от любопытства глазами.
Девушка бежала не слишком быстро: ее ноги путались в цветастых юбках, каблуки скользили. Но и Игнату приходилось несладко: в боку закололо почти сразу. Огонь с новой силой вспыхнул в груди, и с губ Игната срывалось хриплое дыхание – болезнь давала о себе знать. Беглянка обогнула табло с номерами поездов и названиями станций, перескочила на соседний путь. Игнат стиснул зубы и внутренне застонал, когда понял, куда направляется девушка: диспетчер давно объявил посадку, и раскрытые створки вагонов жадно проглатывали припозднившихся пассажиров. Перед вагоном девушка притормозила. Оглянулась на Игната, и парню показалось, что на ее губах мелькнула победная усмешка.
– А ну, стой! – просипел он. Голос прозвучал слишком хрипло и тихо, но гадалка услышала. Птицей взлетев на подножку, она показала преследователю язык и скрылась в недрах вагона.
Игнат застонал. Огонь праведного гнева, толкающий вершить возмездие, переливался через край, жег легкие и кожу. Игнат собрал последние силы и занес было ногу на ступеньку, но дорогу преградила чужая рука.
– Куды? – грозно вопросил проводник, хмуря щетинистые брови.
От неожиданности Игнат отпрянул и снова оказался на перроне.
– Мне нужно… – только и смог выдавить он, а потом закашлялся, с губ сорвалась ниточка слюны.
Проводник поглядел на него с отвращением и встал в дверном проеме незыблемо, как статуя.
– Всем нужно! Только билет-то где?
Игнат утерся ладонью. Машинально потянулся к карману, да вспомнил, что ни денег, ни билета у него нет.
– Послушайте, – заговорил он, а дыхание меж тем с хрипом вырывалось изо рта. – В ваш поезд только что села… одна женщина. Она мошенница, пан проводник! Я своими глазами видел, как она обобрала одного господина.
– Так что ж господин сам не пришел, а этакого бродягу вместо себя послал? Или самому ноги бить не захотелось?
– Заколдовала она его, – в отчаянии ответил Игнат и сам понял, какую глупость сморозил. На лице проводника отразилось недоверие, но отступать было поздно, а потому Игнат продолжил устало: – Загипнотизировала и обобрала до нитки. Я свидетель. Все забрала – и кольцо, и бумажник, и часы. Да вы по вагону пройдитесь! Черненькая она, курчавая, как цыганка, а сама в дорогой шубе.
– Коль в дорогой шубе, так какая же цыганка? – хмыкнул проводник. – Как есть честная пани. Других не пущаем. А ты, я вижу, горазд сказки рассказывать да на честных господ поклеп возводить! – Он сощурился, оглядел Игната сверху вниз. – Может, ты сам того господина и обобрал? А теперь другим добром поживиться хочешь? Или попрошайничать в моем вагоне удумал? А ну, пошел отсюда, нищеброд! Иначе… – проводник погрозил кулаком.
Игнат стиснул зубы. Отчаянье и стыд жгли его изнутри. Как надо было опуститься, что даже воровка выглядит достойнее его? Он отступил, потер ладонью пылающую грудь и ощутил под пальцами уплотнение – там, под тулупом, завернутая тряпицей и спрятанная в мешочек, лежала колба с волшебным эликсиром. Игнат горько усмехнулся. Какой с этого теперь толк? Сокровище, которым даже нельзя распорядиться.
Кашель снова скрутил Игната, и он оперся ладонью о вагон, выжидая, пока пройдут спазмы.
– Эй, парень! – окликнули его.
Игнат с трудом повернул голову. Лицо проводника казалось расплывчатым, словно нарисованным на мокрой салфетке, не разобрать – сердится или нет. Игнат коротко кивнул, не в силах ответить, но всем видом показывая, что сейчас оклемается и побредет дальше своей нищенской дорогой. Но проводник вовсе не думал прогонять его, а, напротив, поманил пальцем.
– Подойди-ка!
Игнат утерся рукавом. Теперь он отчетливо увидел, что рядом с проводником стоит еще один человек – сухощавый, интеллигентный старичок в дымчатом пенсне. Он улыбнулся Игнату, как старому знакомому, и ласково произнес:
– Ты, соколик, за моей внучкой гнался?
Парень глянул угрюмо, буркнул сквозь зубы:
– А коли я, так что? Мошенница внучка твоя. Да и ты тоже. Думал, не узнаю?
– А узнал, так хорошо, – не рассердился старичок. – Только на бегу да на ходу разговоры не ведут. А ведут их за чашкой чая или за рюмочкой бражки. Вот я тебя, соколик, на разговор и приглашаю.
– Знаю я ваши разговоры. Опоите снова, обманете, заворожите сказками. Да и о чем мне с вами, оборотнями, разговаривать?
Дед и проводник переглянулись, после чего прыснули оба.
– Ты вот что, не кочевряжься, коль тебя сам Прохор Власович с внучкой своей Еленой Пантелеевной приглашают, – прогудел проводник. – А будешь честных господ обижать да поклепы возводить – ночевать тебе, парень, в каталажке. Уяснил?
– Уяснил, – буркнул Игнат. И понял про себя: дело решенное. Эти мертвой хваткой вцепятся – не отпустят. И вспомнил бессмысленные мечтательные глаза мужичонки, которого Леля обобрала до нитки да и отпустила за судьбой бежать. Догонит ли?
– Раз уяснил, то полезай в вагон.
Проводник отодвинулся в глубь тамбура, но Игнат медлил. Холодком обдало сердце, усмиряя еще недавно полыхающий в груди пожар. В прошлый раз тянулась Леля к ключу, так неужто теперь узнала, что добрел Игнат до заветной тайны?
– Да ты никак трусишь? – насмешливо спросил проводник.
– Жизнь у меня одна, – прохрипел Игнат. – Да и опыт имеется.
– А ты не бойся, соколик, – добродушно произнес старик Прохор Власович. – Мы не волки. Не сожрем. А поезд в Преславу следует, через день как раз в Опольском уезде будешь.
«Откуда знает, куда мне надо?» – подумал Игнат и судорожно сжал пальцы на поручне.
Прохор Власович будто прочел его мысли, усмехнулся, показав молодые белые зубы.
– Души у нас с тобой похожие, соколик, – мягко произнес он, – бродяжные, ищущие. Поговорить есть о чем. Немало я на своем веку повидал, немало и тебе расскажу. Поспеши – скоро поезд тронется, а на скатерти уже картошечка да малосольные огурчики ждут, да молочко парное. Отведай, что Бог послал.
Игнат сглотнул слюну.
«Была не была», – подумал он и поднялся в тамбур. Проводник посторонился, но не помог – хоть без билета пустил, а руки марать о нищего не захотел.
– Что ж, не просто так вы бродягу на пир приглашаете? – прохрипел Игнат, оказавшись в вагоне и обращаясь к Прохору Власовичу. – Есть и до меня какая-то корысть.
– Корысть имеется, с этим спорить не буду, – ответил тот. – Мы, соколик, не злые вовсе и до золота не жадные. А что чужим добром пользуемся, так ты нас за это не кори. Лишнего мы не берем, а взамен даем то, что выше золота ценится.
Игнат сам не заметил, как вслед за старичком добрел до купе. Там действительно столик покрывала расшитая скатерть, в глиняной чашке дымился суп, а в другой чашке горкой лежала картошка. И еще на тарелках красивыми полукружиями розовела колбаса, и был сыр, и еще много всякой снеди. Словом, все, как обещал Прохор Власович.
– Так что же ценится выше золота? – машинально спросил Игнат, а сам почувствовал, как засосало под ложечкой от голода.
– Информация, – ответил старичок и посторонился, пропуская гостя вперед. – Слыхал, может? Кто владеет информацией – владеет миром. Для того мы по свету бродим, по станциям да полустаночкам, собираем сказки, байки да легенды и сами многое рассказать можем. Мы, если хочешь, верные стражи знаний.
– А что же от меня вы хотите услышать? – спросил Игнат.
Прохор Власович улыбнулся, лукаво сверкнул из-под пенсне кошачий взгляд.
– Сущие пустяки, – ласково ответил он. – Как ты, соколик, до навьей колыбели добрался, какие тайны там повидал да как живым выбрался.
Когда Игнат закончил рассказ, подкралась ночь.
Вагон покачивало. Колеса отстукивали глухой ритм. В потемневшие окна полосами ложились желтые отсветы фонарей.
От тепла и сытости Игната разморило. Он обмяк, сгорбился, как растрепанная ворона, моргал слипающимися глазами да глухо покашливал в кулак. Старик Прохор Власович вальяжно развалился, расстегнул ворот косоворотки, в вырезе которого золотом блеснула широкая, едва не в мизинец толщиной, цепь.
«До золота они не жадные, как же!» – язвительно подумал Игнат.
Положив на колени деда курчавую голову, дремала свернувшаяся клубочком Леля. Пальцы старика лениво перебирали черную стружку ее волос. Странно, что за все время, пока они ехали в купе, а Игнат вел рассказ, никто не потревожил их покой, не постучал в двери. Вагон был безлюден и мертв, словно только они ехали в нем.
– Выходит, добыл ты мертвую воду, – наконец тихо произнес Прохор Власович. Кошачьи глаза поблескивали сквозь стекла пенсне, просвечивая Игната насквозь.
– Добыл, – ответил он.
– Покажи.
Словно во сне – а может, это и было сном? – Игнат достал из-за пазухи мешочек, развязал тряпицы. Вагон подпрыгнул, и слабые пальцы едва удержали прыгнувшую колбочку. В окне семафор зловеще подмигнул рубиновым глазом, и перламутровая жидкость в колбе тут же окрасилась красным.
Прохор Власович слегка подался вперед, стараясь не потревожить сон внучки, с любопытством осмотрел сокровище, но брать в руки не стал.
– Еще не испытывал? – спросил он.
– Нет…
– И не нужно. Сколько горя она принесла. Сколько еще принесет.
Игнат поежился. Перламутровая жидкость даже через стекло жгла пальцы, и он торопливо завернул колбу в тряпье.
– Ты не бойся, мне она ни к чему, – сказал Прохор Власович. – Не скрою, ключ я отнять хотел. Тогда бы отступил ты от темной думки, не отпер запретную дверь. Не вышло у меня тогда, может, сейчас выйдет? Послушай совета старика. Избавься от эликсира. И о том, что видел, – молчи.
– Не могу я избавиться, – хмуро сказал Игнат. – Договоренность у меня. Что обещал – выполнить должен.
– Не с навью ли договоренность? – спросил Прохор Власович. И, ухмыльнувшись, ответил себе: – Ну конечно, с кем же еще. Ведь от них ты о мертвой воде узнал?
– Я-то от них, – сказал Игнат и бережно положил мешочек обратно за пазуху. – А ты откуда?
– Я о многом знаю, соколик, – промурлыкал старичок, и, отзываясь на его голос, довольно заурчала во сне Леля, потянулась, как разомлевшая у огня кошечка. – Ты лучше вот что скажи, – продолжил Прохор Власович. – Думал, откуда вообще эта вода взялась? Для чего она нужна и почему мертвых оживляет?
– Думал, – кивнул Игнат. – Только ответа не получил. Понял только, что военные эксперименты на нашей земле проводились. Вот и навь вывели – на горе людям, на погибель себе.
Старичок засмеялся.
– Это ты правильно понял, – с удовлетворением ответил он. – Люди всегда хотели с Богом поравняться. Если не вечную жизнь получить, то хотя бы власть над жизнью. А вода вот здесь при чем. Где зародилась жизнь, как не в воде? Она всему начало.
– Это мы еще в школе проходили, – сказал Игнат. – Только как сделать, чтобы мертвые вставали – того нам не рассказывали.
– А ты вперед батьки в пекло не суйся, – усмехнулся Прохор Власович. – Раз ты тоже ученый, то слышал, поди, и про генетический код, каждому живому существу положенный. А вода – как первоматерия, как первоглина – носитель этого кода, – старик сощурил один глаз, будто подмигнул Игнату. – Все мы из этой первоглины слеплены. И ты, соколик, и мышка-норушка, и птичка-полетушка, и даже инфузория-туфелька. Стало быть, если этот код разгадать, то можно подобрать ключик ко всем живым организмам. Можно вылепить из этой первоглины что угодно. Вот тогда и станут люди равными Богу.
– Что положено Господом от сотворения мира, то должно остаться для человека тайной, – пробормотал Игнат. В груди кольнуло жаром, и он закашлялся. На этот раз кашлял долго, хрипло, и салфетка, приложенная к его губам, окрашивалась в зловещий красноватый оттенок.
Прохор Власович глянул на него с жалостью, покачал седой головой.
– Вижу, хоть ты и спасся от погибели, а все же недолго тебе живым быть.
Игнат вздрогнул, поднял на старика больные глаза.
– Рано хоронишь, – просипел он. – Если, говоришь, код этот в воде заложен и разгадать его можно, а мертвые в Полесье оживали, то и для меня лекарство найдется.
– Лекарство найдется, только не то, что ты за пазухой держишь, – сказал старичок. – А ну, погоди… Леля, спишь ли?
Он тронул внучку за плечо. Та потянулась, замурлыкала, просыпаясь. Приоткрыла черные ресницы.
– Вставай, соня, – ласково проговорил Прохор Власович. – Сходи-ка к проводнику, Петру Кондратьичу, да возьми у него мешочек походный, что я на сохранение отдал. Видишь, гостю нашему худо. Того и гляди, помрет в дороге.
Леля хмыкнула, поднялась. Глянула на Игната – будто теплой ладонью огладила.
– Поняла. Все сделаю, дедушка, – проворковала она и голубкой выпорхнула в тамбур, только створка двери хлопнула.
– Никак колдовать собрались? – съязвил Игнат.
Прохор Власович рассмеялся.
– Ох и горазд же ты на шутки! Тому колдовать не нужно, кто тайные науки постиг, – он посерьезнел, дотронулся ладонью до горячего лба Игната, качнул головой. – Наглотался ты отравы, соколик. Организм у тебя крепкий, да и он силы теряет. Но не бойся. Мы с внучкой живо тебя на ноги поставим. Только за это спрошу обещание. Выполнишь?
– Какое обещание? – прохрипел Игнат и неосознанно приложил ладонь к груди, где колба с мертвой водой хранилась.
– Темные думки в голове не держать, – серьезно сказал старик. – И мертвое – мертвым оставить. Не таким оно вернется, как тебе хотелось бы. Накличешь беды не только на свою голову, но и на весь род людской. Выполнишь?
Игнат облизал пересохшие губы. Снова, впервые за долгое время, возникло перед глазами печальное лицо Званки: запавшие глаза смотрели с укоризной, блеклые косы истончились, покрылись пылью и прахом, растрескавшиеся губы шевелились, словно спрашивали: «Вернешься ли? Спасешь?..» Затем луч фонаря саблей рассек Званкино лицо, и оно осыпалось тускнеющими блестками. Вместо него осталось сосредоточенное, внимательное лицо Прохора Власовича.
– Выполнишь? – повторил он, заглядывая Игнату в глаза.
– Я… исполню, – прошептал парень и отвернулся.
Прохор Власович кивнул, откинулся на спинку сиденья.
– Смотри же, не забудь, – строго сказал он. – Не исполнишь – пеняй на себя.
Вернулась Леля. В руках у нее оказался стакан в медном подстаканнике, и при каждом шаге стекло позвякивало, а жидкость внутри почти не двигалась – густая, как мед, и такая же янтарная.
– Пей! – Она протянула стакан Игнату.
В ноздри ударил запах травы и сладости – чем-то похожим, он вспомнил, пахло в доме лесной ведьмы. А потому не стал спорить, да и сил у него не осталось, как только принять в ладони стакан да припасть к нагретому краю. У жидкости оказался знакомый с детства вкус, и Игнат, оторвавшись от питья, спросил:
– Да это никак мед?
– Антидот это, – хитро улыбнулся Прохор Власович. – Лекарство от химических ядов. Ты пей до дна, не бойся.
– Не бойся! – ласково повторила Леля.
Игнат не боялся. Последние крупицы страха выдуло в тайге. Он пил – и горло обволакивало приятной сладостью, колющая боль притупилась, будто острые иголки и шипы, терзающие легкие Игната, обернули смоченной в меду ватой. Допив до дна, он вернул стакан девушке и спросил полушутливо:
– Не это ли живая вода?
Старик и внучка переглянулись, Леля хихикнула в кулак, но тут же посерьезнела.
– Иди, иди, – сказал ей Прохор Власович. – Нечего нас подслушивать да насмешничать, егоза! Как понадобишься, позову.
– Хорошо, дедушка, – послушно ответила Леля и исчезла за дверью.
Дед крякнул:
– Если бы живая. Не придумали еще. Не вывели формулу.
Игнат удивленно поглядел на Прохора Власовича.
– А как же… – начал он. – Я своими глазами видел, как мертвые навьи в колбах ожили. Да и про зачумленных в Полесье… неужто враки все?
– Ну почему же враки, – задумчиво произнес Прохор Власович, огладил аккуратную бородку, вздохнул. – Только надо для начала разобраться, кого ты на этой базе видел.
– Навь, – уверенно сказал Игнат, но тут же поправился: – Зародышей нави. Если там проводились эксперименты, то, наверное, те чудища в колбах были вроде пробных образцов.
– Верно мыслишь, – согласился Прохор Власович. – Те, в колбах, уже не люди. Но еще и не навь. Не живые и не мертвые. Вроде заводных кукол. Чтобы завести их, нужно по жилам определенный состав пустить. И этот состав теперь у тебя, мой соколик, хранится.
Голову сдавило, как обручем. Значит, не почудилось ему. Значит, завел ключик древний механизм. И мягко скользнула по желобу колбочка с живительным эликсиром, и подвешенное на тросах чудище задергалось, заворочало мертвыми глазами – в последний раз перед тем, как умереть окончательно. Больше никто не придет на заветную базу, не отыщет погребенную под слоями обвалившейся породы комнату с чудовищами, а тело Эрнеста станет прахом, как стала прахом давно погибшая Званка… Не повернуть время вспять, не оживить обоих.
– Да, вода, – продолжил Прохор Власович. – Та самая первооснова жизни. Жизни! – Прохор Власович поднял узловатый палец. – Значит, по логике, вода должна быть живой, так?
– Так, – одними губами произнес Игнат. – А она – мертвая…
И почувствовал, как волосы на его затылке зашевелились, будто от сквозняка.
– Мертвая, – эхом повторил Прохор Власович. – И действие свое оказывает только на мертвых. А все потому, мой соколик, что в этой воде, в этом составе, разработанном учеными, содержится код не жизни, а смерти.
Игнат распахнул глаза, с сомнением и страхом поглядел на старика.
– А ты подумай вот о чем, – предложил тот, не дожидаясь вопроса. – Изначально всем живым существам дана единая база данных – словно книга с миллионом страниц. И какие-то заполнены, а какие-то пустые. А дальше человек ли, зверь ли в течение всей жизни как бы дописывает эту книгу, вносит новые страницы и новые данные. А если изъять страницы, где содержится информация о продолжении рода? Или о чувствах, о личности, о душе? Существо, у которого вырваны такие страницы, хоть и будет двигаться, будет мыслить, но все-таки будет мертвым. А точнее – законсервированным в своей конечной сути. Так создали навь.
Игнат провел дрожащей рукой по лбу и ощутил под пальцами влагу. Блики фонарей рассыпались по стенам, за окном шумели кроны деревьев, и шуршал гравий на насыпи, будто снова в заснеженном лесу акульими ртами смеялась навь.
– Зачем? – тихо спросил Игнат. – Зачем нужно создавать такое оружие? Мало ракет и снарядов? Мало смертельных вирусов? Для чего нужна армия мертвых существ, которые одним своим существованием оскорбляют весь Божий замысел сотворения мира?
– Такими управлять легче, – ответил Прохор Власович. – Они не боятся смерти, потому что по сути уже мертвы. Они не размножаются, не воссоздают себя, как живые, но их можно сгенерировать, используя готовую химическую формулу. Оживить – не значит «вдохнуть душу». Те, ожившие в пробирках, – лишь оружие, концентрированная сила, движимая жаждой убийства. Без личности, без чувств и без души. Может, и ожили люди, умершие от чумы в Полесье. Да только кто скажет, для каких целей потом использовались? Не примкнули, случаем, к нави?
– Вот, значит, как… – протянул Игнат. – Оружие, значит. Код смерти, значит. Создали – и выпустили в мир. Не поэтому ли чистильщики до нашей Солони дошли и обратно повернули? – Он издал нервный смешок, вцепился побелевшими пальцами в сиденье. – Решили в полевых условиях продолжить да оградили экспериментальную площадку буреломом.
– Когда-то, может, и не дошли, – задумчиво отозвался старик. – А сейчас опасно стало чудовищ на воле держать.
– Так ведь страдают невинные люди! – Игнат сжал кулаки. – Не королевство Эгерское! А наши, опольские! Проклятьем стала навь для этих земель! И подруга моя, значит, тоже чудовищем вернется?
– Все ты, соколик, правильно говоришь! Потому и прошу: от находки своей избавься. – Прохор Власович наклонился вперед и сжал плечо Игната. – Не дай бог, попадет в дурные руки. Погибель принесет. Не зря ведь навь за мертвой водой охотится.
– Если мертвая вода так много значит, почему навьи не пошли за ней сами?
– Этого я не знаю. Может, люди придумали какой-то защитный барьер, чтобы отгородить базу от нечисти. Наружу-то они выбрались, а вот вернуться не смогли. Поняли люди, что за силу выпустили в мир, и попытались свои ошибки исправить. Сейчас навь что? Недобитки. Те и остались, что в непролазных лесах свои гнезда спрятали да промышляют в совсем уж глухих деревушках, вроде вашей Солони. А попади к ним в руки формула смерти? Для них она – священна. Познав ее – познают они суть бытия. И не только создадут легионы себе подобных, а наводнят мир кровью и смертью.
«Вызванные из небытия – в небытие ввергнут род людской», – вспомнил Игнат.
Его ноша показалась отвратительной, будто не запаянную колбу с эликсиром прятал за пазухой, а раздавленного жука. Кто-то хихикнул над ухом – сухо, словно щелкнули костяные челюсти.
– Не знаю, верить тебе или нет, – устало произнес парень и снова вытер лоб, смахивая испарину. – Горазд ты байки баять да грезы наводить. Только если все так, как ты рассказываешь, откуда сам знаешь?
Прохор Власович лукаво блеснул зеленью кошачьих глаз.
– А ты, соколик мой, учись быль от небыли отделять. Да и потом – кому же знать, как не тому, кто все воочию видел? Мне, соколик, не шестьдесят и не восемьдесят лет. Мне давно за сотенку перевалило. – Он усмехнулся, вновь блеснул белизною зубов. – Я ведь и с чистильщиками знаюсь, и многие тайны ведаю. Может, я тоже ученый? Или тоже эксперимент? Ты подумай, соколик. Подумай, не такой уж ты простак. Вот тут все хранится. – Старик постучал себя пальцем по лбу. – Надежнее, чем в этих ваших книжках. Ведь если навь – это концентрированная сила, то где-то должен быть и концентрированный ум? Одного без другого не бывает, соколик. Как смерти не бывает без рождения.
За полночь явилась дрема. Мягко тронула веки кошачьей лапкой, и они отяжелели, сомкнулись, только сквозь щетку прикрытых ресниц продолжал просачиваться теплый электрический свет. Игнат отвернулся и спрятал лицо в подушку – и провалился в сон, как в колодец.
Убаюкивая его, размеренно стучали вагонные колеса. А может, весенняя капель. А может, это отбивал дробные позывные дятел. И стволы сосен, прямые и шершавые, уходили на немыслимую высоту, и там, над головой, шумели порыжевшей хвоей. Ветер сорвал и швырнул под ноги пустую шишку, похожую на испуганного ежа. Игнат наклонился и подобрал ее – шишка казалась чересчур большой для его детской ладони. И сам он стал маленьким, в мешковатой курточке и болтающихся на бедрах штанах, туго затянутых ремнем, – бабка Стеша всегда покупала ему вещи на вырост. А рядом, у опушки, стояла живая Званка и спорила с соседским хулиганом Степкой. А спорить она умела и делала это с отдачей, пылко, взахлеб. Степка отвечал ей, насмешливо глядя из-под отцовской кепки и слегка растягивая слова.
– Да ла-адно! Так я и поверил! Все знают, что к Жуженьскому бучилу ходить не велено.
– А я вот ходила! – упрямилась Званка. – Отец за грибами ходил и меня с собой брал. А грибы – не чета нашим!
Она поддала мыском оранжевую шляпку сыроежки, и гриб разломился, перевернулся кверху блеклым сухим брюшком. Грибы в последний год и правда не родились. И ягоды. Да и урожай в Солони собирали скудный.
Игнат посмотрел на пустую шишку в руке – выдуло семена ветром или белка постаралась, очистила и утащила в закрома? Или, может, так и зрела она на ветке – пустоцветом? Не зря старики говорили: земля здесь войной отравлена, до сих пор никак не разродится.
– И где же твои грибы? – насмешливо гнул свое Степка.
– Мамка засолила на днях, – не сдавалась Званка.
– А что ж сразу не показала?
– Вот еще! Стану каждому встречному да поперечному добычу показывать! Да и батя велел никому о том месте не рассказывать.
– Так чем докажешь, что на Жуженьском бучиле побывала? – ухмыльнулся Степка и прищурился.
Прищур у Степки был нехорошим, по-взрослому злым. Игнат выпустил из ладони шишку и насторожился. Со Степки станется затеять драку, а бабка Стеша говорила, в его семье и каторжники были.
– А я жука-мертвеглавца видала! – выпалила Званка.
Игнат замер. Исподлобья глянул на подругу: та стояла решительная, раскрасневшаяся. Не девчонка – дикая кошка. Такая в обиду себя не даст. Игнат своими глазами видел, как прошлой весной Званка с визгом драла Натке Кривец рыжие патлы, да и теперь, в словесной перепалке, готова была сражаться до победного.
– Так где ж он? Покажи! – потребовал Степка.
– Убег, – не моргнув глазом, ответила Званка.
– Врешь!
– Вот те крест! – Званка широко перекрестилась и оглянулась на Игната, которого до этого, казалось, не замечала вовсе. – Вот и Игнаша видел! Игнаш, скажи?
Мальчик поежился. Бабка Стеша говорила, что негоже Господа всуе поминать, тем более когда его именем обман прикрывают. Но Званка смотрела на друга требовательно, в голубых стеклышках глаз дрожало упрямство. Игнат не хотел предавать подругу, но и врать не хотел, а потому медлил.
– Ничего он не видел! – презрительно усмехнулся Степка. – А ты брешешь.
– Вот и не брешу! – Званка сжала кулаки. – Видала своими глазами и даже в руки брала! Большой, с ладонь! Серый! А на крыльях – череп. Хотела в банку посадить, а он меня укусил и убег!
– Тю! – Степка сплюнул в траву. – Таких историй миллион придумать можно. А ты докажи!
– И докажу!
– Докажи! – Степка сунул руки в карманы и приосанился, а Игнат понял – мальчишка придумал какую-то гадость, от которой не поздоровится ни Званке, ни самому Игнату.
– Раз уж тебе не впервой, – спокойно продолжил Степка, – сходи на бучило да принеси жука. Знаешь, поди, где он водится.
Званка разом обмякла. Метнула растерянный взгляд в чащу – кроны деревьев шумели тревожно, в подлеске расползалась осенняя серость.
– Так вечереет уже, – неуверенно произнесла девочка. – Давай с утра?
Степка растянул губы в щербатой ухмылке, будто только того и ждал.
– Так и знал, что струсишь.
– Не струшу! – взвилась Званка, и голос ее задрожал. Она растерянно обернулась на Игната. – Ну, скажи ты! – насупилась, уперла руки в бока – так делала ее мать, когда ругала пьяного мужа после очередного загула. А глаза блеснули влагой. Того гляди, заплачет.
– Да что он скажет! – перебил Степка. – Он за тобой как телок на веревке ходит да в рот смотрит! Что ты с ним водишься-то?
Игнат нахмурился, но обиделся сейчас не за себя, за Званку. Она вдруг вся подобралась, как перед броском. Губы сжались в бескровную линию. Еще немного – и не избежать драки. Игнат сжал ее руку – пальцы были горячими и подрагивали от волнения.
– Пойдем домой, – твердо произнес он. – Обещали ведь скоро вернуться.
Она не сделала попытки вырваться, но все еще стояла на месте. Упрямая, злая.
– Пойдем! – Игнат потянул ее за собой, и сам повернулся к Степке спиной, давая ему понять – дело решенное.
И Званка покорилась, потянулась за Игнатом, но в спину им хлыстом стегнул насмешливый Степкин голос:
– Смотри, как бы самой умом не тронуться. Так и останешься дураковой невестой.
Званка метнулась назад. Игнату почудилось, что его руку сейчас вывернут из сустава. Но он не ослабил хватки. Наоборот. Сграбастал подругу за ворот, прижал к себе, а она брыкалась и визжала:
– Пусти! Пусти сейчас же!
Степка наблюдал с ехидцей, засунув руки в карманы, и знал, гаденыш, что пока рядом Игнат – не доберутся цепкие Званкины пальцы до его собственных спутанных лохм.
– Возьми слова назад! – бушевала Званка, выкручиваясь из Игнатовых рук, как окунь из сетей.
Степка самодовольно сдвинул кепку на затылок.
– Ты мертвеглавца принеси, – лениво сказал он. – Тогда поговорим.
Снова сплюнул на землю и побрел от опушки уверенной походкой победителя.
– Трус! – вслед ему прокричала Званка.
Степка засмеялся и, не оборачиваясь, показал неприличный жест.
– Да пусть идет! – сказал Игнат и, когда расстояние между ними оказалось достаточным, отпустил подругу. Та отскочила – разъяренная, взлохмаченная, а потом неожиданно пнула Игната по ноге.
– Ты что? – взвыл он и отпрянул. Удар пришелся вскользь, но больнее ударила обида.
– Все из-за тебя, дурака! – зло произнесла Званка и смахнула со лба выбившиеся из прически пряди. – Правильно Степка сказал: вожусь с тобой, а меня на смех подымают!
Она сердито отвернулась и принялась переплетать косу. Игнат стоял, нахмурившись. Нога под коленом болела, а на душе было неприятно и горько, словно выпил Игнат целую бутыль травяной микстуры, что на зиму заготовила бабка Стеша. И в животе от нее разливался жар, и жаром пылали щеки. Но что сказать и что сделать – Игнат не знал. Поэтому стоял, опустив плечи, глядя исподлобья, как Званка закидывает косы за спину, как одергивает свою курточку и, несколько минут постояв в размышлении, делает решительный шаг в сторону леса.
– Ты куда? – слова слетели с губ раньше, чем Игнат решил, надо ли ему обижаться на своенравную девчонку или нет. Он даже подумал, что Званка не ответит ему.
Но девочка указала пальцем в чащу:
– Туда!
– Так ведь домой надо…
– Вот ты и иди! – бросила Званка через плечо.
Она продолжала удаляться, и Игнат вдруг понял – если отпустит ее сейчас, если не догонит, не дернет за руку, то навсегда потеряет, прервется та невидимая ниточка, что сызмальства связывала ребят. Он еще не знал, правильно ли поступает, но целиком положился на зов сердца. И, шагнув следом, Игнат ощутил, как под ногами натянулась и лопнула какая-то невидимая струна – так переступил он через себя, через свой страх.
– Погоди! Я с тобой!
Званка обернулась, нахмурилась. Губы искривила обидная усмешка.
– Да ты дальше околицы не выйдешь, ты же у нас послушный да правильный.
Игнат отмахнулся от этих слов, словно от комара.
– Я тебя не оставлю.
– И до Жуженьского бучила со мной дойдешь? – с вызовом спросила девочка. – И бабкиного ремня не побоишься? А если всыплет?
На миг представилось: коренастая фигура бабки Стеши на пороге. В руках – хворостина. Узнает – не поздоровится. Игнат замотал головой.
– Пусть всыплет! – отчаянно ответил он. – Зато над тобой больше насмехаться не будут. Если этого жука найдем…
Игнат запнулся и замолчал. Стоял, ссутулившись, пригнув голову. Он поклялся себе: даже если Званка его прогонит, все равно пойдет за ней невидимой тенью, оберегая от возможных опасностей, которые могут подстерегать в лесу. Но Званка не прогоняла. Задумчиво теребила косу, ее взгляд стал серьезным и сосредоточенным – каким-то взрослым, как бывает у молодых женщин, рано познавших или настоящую любовь, или настоящее горе.
– Обещаешь? – наконец тихо произнесла она.
– Что? – не сразу понял Игнат.
– Со мной быть, – серьезно сказала Званка. – Дойти до бучила и вернуться. И помогать, и…
Девочка запнулась, сглотнула слюну. Игнату показалось, что вот-вот расплачется, но она не плакала, только нервно кусала губы, а впереди шептался сосновый бор, и неслись над головами набрякшие снегом облака. Званка казалась совсем маленькой и беспомощной на фоне надвигающейся непогоды. Кто-то должен поддержать ее, кто-то должен уберечь от всех невзгод этого мира.
– Обещаю, – серьезно сказал Игнат.
Званка вздохнула и сама взяла его за руку.
– Тогда идем.
Сначала шли молча, поодаль друг от друга, думая каждый о своем. Игнат сорвал длинную ветку и ее концом очищал путь от опавшей хвои и листьев. Званка шла, украдкой посматривая на него, но, когда Игнат встречался с ней взглядом, отворачивалась и делала вид, что сверяется с одними ей ведомыми приметами.
– Ты ведь не была на бучиле, – первым нарушил молчание Игнат.
Званка усмехнулась и на этот раз не стала врать.
– Не-а.
– А если заплутаем?
– Не. Батя мой говорил, здесь не заплутаешь. Тут егеря да охотники ходят, видишь, тропу проложили. Иди по ней да мимо оврага. Здесь недалеко.
Игнат промолчал. Тропа змеилась под ногами, шелестела хвойной чешуей. Званка остановилась, сердито ударила рукой по сухой ветке и сказала:
– Лес как лес! И что нас взрослые пугают?
– Егерь Мирон говорил, тут дикое зверье водится, – ответил Игнат. – А дед Ермола говорил, еще и мины с войны кое-где попадаются. Не наступить бы.
– Чушь! – Званка тряхнула косами. – Здесь же чистильщики прошли. За столько лет в земле ничего не останется, все погниет.
Игнат остановился, оглянулся. За спиной, со стороны деревни, сквозь сосны виднелась белая полоса выцветающего дня. А впереди, там, где должно быть Жуженьское бучило, медленно, но неотвратимо надвигался вечер. А вместе с ним надвигалось что-то еще…
– Может, не дошли они сюда, – предположил Игнат.
– Это еще почему? – удивилась Званка. – Кто их мог остановить-то?
– Нечисть.
Званка запрокинула голову и захохотала. Игнат нахмурился – но не потому, что обиделся. Звонкий девичий смех был неуместным среди первозданной тишины соснового бора. С веток снялась и полетела на север шумная воронья стая.
– Скажешь тоже! – отсмеявшись, протянула Званка. – Пойдем-ка дальше, а то и правда стемнеет. Не найдем мертвеглавца, так хоть грибов наберем. Смотри!
Она нагнулась и очистила от налипшей хвои шляпку большого позднего опенка.
– А вон еще один!
Званка расстегнула курточку до середины, подоткнула подол и, словно в мешок, спрятала за пазуху добычу. Подобрав сухую ветку, она пошла в сторону, расчищая дорогу и зорко вглядываясь под ноги. Игнат хотел пойти следом, но взгляд бывалого грибника выхватил целое семейство опят, только с другой стороны тропы.
«Идти по тропке мимо оврага, – подумал он. – Не заблужусь!»
Грибы были не ахти какие. Врала Званка, говоря, что у Жуженьского бучила растут они крупные да крепкие. Или просто так не везло Игнату – попадались ему раскрошенные и изъеденные червями, поэтому и улов был невелик. Время от времени Игнат оглядывался назад, выхватывая мелькающую то тут, то там знакомую курточку Званки.
«Не заблужусь, – повторял он себе. – И никого тут нет. Ни нечисти. Ни диких зверей, ни…»
Игнат запнулся и замер, так и не сорвав объеденный по краям опенок. Впереди, на склоне, присыпанная хвоей и землей, лежала туша мертвого животного. Сначала Игнат подумал, что это, наверное, одна из старых собак егеря Мирона. Но тут же различил копыта на черных высохших ногах.
«Кабан, – понял Игнат. – Видать, волки задрали».
Он осторожно подошел ближе. Кабан от природы был черным, как егерский сапог. Не такая уж редкость в здешних местах, только бабка Стеша говорила: «Увидеть черного вепря – к худу. За ним по пятам нечистая сила идет».
Игнат попятился. Хрустко выстрелила под ногой сухая ветка. Мальчик подпрыгнул от неожиданности, сердце заколотилось быстро-быстро, а налетевший ветер швырнул за ворот сухую хвою. Игнат растерянно оглянулся, рассчитывая увидеть позади фигуру Званки, но не увидел ничего. Только одинаковые сосновые стволы, только бег облаков над головою.
– Званка? – негромко позвал Игнат и прислушался.
Не было ни шороха опадающей листвы, ни гомона воронья – тишина установилась густая, пугающая.
– Званка! – во весь голос прокричал Игнат.
Эхо не отозвалось. Слово кануло в тишину, как в омут. На севере загустела и налилась гнилью вечерняя мгла. Теперь Игнат понял: он заблудился, он в лесу совершенно один, и скоро начнет темнеть, а позади лежит труп черного вепря, и только нечистый ведает, кто придет полакомиться им, когда ночь окончательно зальет чернилами лес.
Страх подтолкнул Игната в спину. Он со всех ног кинулся прочь – подальше от страшного места, от удушающей тишины, от запаха прелости и гнили. Грибы рассыпались по земле, но до них ли теперь? Слава Господу, не успел уйти далеко… Вот тропинка… а там овраг… А вот мелькнула и пропала за деревьями красная курточка Званки.
– Званка!
Игнат сбавил ход, чувствуя, как с каждым шагом легко и спокойно становится на душе. Не заблудился, не потерял. Вот она – стоит на откосе оврага, и в пшеничных косах поблескивает заколка-бабочка.
Она обернулась, и Игнат остановился окончательно. Лицо у Званки оказалось испуганным и строгим. И почему-то темным, будто осенняя тьма мазнула по щекам испачканной кистью.
– А я нашла мертвеглавца, – глухо сказала она.
Игнат облизал губы. Горло свело сухотой, и он только мог, что выдавить:
– Как?
– Смотри.
Она протянула руку, и Игнат увидел на ее запястье мертвеглавца. Это действительно был он – шириной почти в ладонь, грязно-серый, только что выползший из земли. Поверх панциря, словно оттиск на грязной бумаге, виднелись пятна, складывающиеся в рисунок человеческого черепа.
– А разве они осенью водятся? – спросил Игнат.
Но хотел, на деле, спросить совсем другое – а разве они действительно существуют? Это сказка, страшилка для детей. Никакого мертвеглавца в природе не было, так говорила бабка Стеша.
– Водятся, – тихо ответила Званка, глядя не на Игната, а вниз, на свою руку, по которой медленно полз гигантский жук. – Они в могилах водятся, Игнаш. Глубоко под землей. А там какая разница, осень ли, зима…
– Пойдем домой, Званка, – просяще сказал Игнат. – Я ведь обещал до бучила дойти и с тобой обратно вернуться. Пойдем, а?
Званка вздохнула тяжко, но вместо того, чтобы подойти к мальчику, отступила еще дальше, в овраг. Там уже вовсю клубилась мгла, грязно-серая, как панцирь мертвеглавца. Лицо Званки поблекло и треснуло ото лба до переносицы.
– Не могу я уйти, Игнаш, – невнятно проговорила она, словно рот был забит землей и травою. – Кто же будет кормить их тогда? – Она повыше подняла руку, и Игнат с ужасом увидел, как пальцы ее почернели и ссохлись, как начала облетать плоть с серых Званкиных костей. – Едят они меня, Игнаша. Сколько лет едят, да никак не насытятся.
Из-под Званкиной косы выполз еще один жук и потащил за собой приставшую к лапке бумажную розу. Девочка отступила, и теперь оказалась скрыта по пояс. Комья земли и травы покатились на дно оврага, глухо застучали, как о гробовую крышку.
– А раз обещал, – едва ворочая мертвым языком, прошелестела Званка, – так что ж на полпути остановился? – Она ухмыльнулась, и трещина побежала вниз, расколола лицо надвое. – Эх ты! Послушный да правильный! Сидеть бы тебе на печи да ждать, пока мертвеглавцы на останках Солони пируют. Думаешь, кто их привел-то?
Она начала смеяться тихо, хрипло, обидно. Черные губы треснули, в провале рта мелькнула и пропала сухая лапка жука.
– Кто? – холодея, спросил Игнат.
Званка поманила его высохшей рукой, подмигнула слепым глазом.
– Подойди – скажу.
Будто завороженный, Игнат шагнул к оврагу. Лицо тут же обдало вонью разложения и сырой земли.
– А ты, брат, сам подумай, – пробасила мертвячка голосом мужским и грубым, повторяя чужие, давно услышанные слова. – Раз в пять лет – срок невелик. Зато нам и детям нашим спокойнее будет. А эту соплячку все равно никто не хватится. Отец – пьянь подзаборная, мать – ни рыба ни мясо. Ты подумай, брат Егор. Подумай, недолго нам думать осталось…
От вони закружилась голова. Игнат приоткрыл рот, пытаясь сделать вдох, наклонился над оврагом, и сухие пальцы мертвеца сжали его запястье. Игнат услышал хруст и шорох – это внутри Званки ворочались и грызли плоть огромные жуки. Он зажмурился, пытаясь справиться с тошнотой, подошвы поехали по склону оврага.
Тук-тук… тук-тук…
Застучали комья глины о каменистое дно.
Тук-тук… тук-тук…
Застучали колеса.
Игнат распахнул ресницы. По глазам саблей полоснул желтый свет фонарей, замельтешили вылетающие из-под колес шпалы. Игнат закачался, балансируя на краю вагона. Взмахнул руками, но не нашел опоры. Вместо этого кто-то рванул его назад – больно, едва не вывихнув плечо.
– Дурак! Куда собрался?
Парень повалился на пол, закашлялся, затрясся в ознобе. В открытом тамбуре гулял стылый ветер, и проводник поспешил закрыть распахнутую настежь дверь.
– Как же не досмотрели, Петр Кондратьевич? – сдержанно пожурил Прохор Власович.
Проводник развел руками.
– Не ожидал, ей-богу! В последнюю минуту подоспел!
Игнат вытер лицо трясущейся рукой, ноздри еще щекотал гнилостный запах, а в ушах стоял шепот мертвой Званки. В подрагивающем электрическом свете фигура старика казалась сгорбленной и высохшей, точно мумия.
– И не скажешь, что лунатик, – нервно усмехнулся Прохор Власович, сверху вниз глядя на Игната. – Что ж ты, соколик, так на меня смотришь, будто мертвеца увидел?
Игнат привалился к стене, прикрыл усталые глаза, в которых все еще стоял образ пожираемой жуками Званки.
– Это черный вепрь, – произнес себе под нос. – Все дело в нем. Тогда я еще не знал, но теперь понял… – Он прижал ладонь к груди и ощутил за подкладкой узелок с тайным эликсиром. – Они первые предали Солонь, – горько сказал Игнат. – И дядька Касьян, и Егор, все… Отдали ее на растерзанье нави. И еще тогда решили, что первой отдадут Званку…
В красном углу, перед образами, тревожно потрескивала лучина. Догоревшие угли падали в чан с водой и вздыхали, умирая. Их вздохам вторило мерное постукивание, но это было не постукивание маятника – неподвижно висел он под старинными часами, точно голая кость. Стрелки черными иглами прокалывали цифры шесть и девять – время, когда в оставленной избе окончательно замерла жизнь. А теперь хозяин вернулся, но не собирался запускать эту жизнь снова.
Сгорбленный и мрачный, сидел он напротив запыленного трюмо и задумчиво вглядывался в отражение воспаленными глазами. Пальцы крепко сжимали стеклянную колбу и торцом тихонько постукивали о край стола – за этим сокровищем прошел Игнат от Солони до самых Шуранских земель. И не только прошел, а и назад вернулся, да по пути растерял и любовь, и дружбу, и веру в людей. Принес лишь несколько монет в кармане да смерть в склянке. Разлей ее неосторожно – весь мир запылает.
Вода в чане отражала и множила свет, и тени роились, разбегались по стенам, будто стайки жуков-мертвеглавцев. В подполе сновали мыши, а казалось – это на далеком солоньском кладбище жуки шелестели щетинистыми лапками, разрывая гниющую плоть.
«Сколько лет прошло, – подумал Игнат. – Что осталось от Званки? Прах да кости».
Он кисло усмехнулся, в последний раз стукнул склянкой о стол и грузно поднялся.
– Верил я тебе, баба Стеша, – хмуро сказал Игнат. – А ты за свое благополучие чужой жизнью расплатилась. И другим эту науку передала. Да и мне самому. Видно, нельзя у людей иначе. Хочешь спастись сам – топи другого.
Лучина подмигнула тускнеющим огоньком. Игнат подошел, рассеянно тронул светец и замер, встретившись с печальным взглядом Спасителя.
«В сердце твоем яд, в деснице твоей огонь», – всплыли в памяти слова, услышанные в заброшенной ставкирке. Игнат подобрался, ожидая, что икону снова перечеркнет зияющая трещина и оттуда хлынет черная кровь. Но лик Господа оставался печален и светел. Без злобы смотрел он на Игната, проникновенно, как бы повторяя последние слова Прохора Власовича, сказанные на прощанье: «Даю тебе несколько дней сроку. Потом придут в Опольский уезд чистильщики. Где навьи сорняки всходят, там прополка нужна. И хоть по глазам вижу, принял ты решение, а все же подумай, не торопись: есть и для отравленных душ исцеление».
– Коль начал, так завершить надо, – глухо отозвался Игнат. – Пришла пора выйти на бой со своими бесами.
И отвернул Спасителя к стене.
В тот же миг лучина мигнула и прогорела до конца. Последние угольки окунулись в воду, и дом окутало черной кисеею. Игнат на ощупь вернулся к столу, подобрал колбу и, сунув ее в карман, шагнул за порог.
Солонь встретила мертвенной тишиной.
Над крышами курился дымок, окна сонно прикрывали тяжелые веки ставен. И ветер тихо-тихо шелестел в ветвях, словно вторя дыханию спящих людей. В тепле и беспечности текли их дни. Малой кровью выторговали селяне еще пять лет счастья, а там, может, и пронесет. Может, кто-то, запустивший эксперимент, закроет его окончательно. И останется от нави то же, что осталось от их эмбрионов на заброшенной базе – горсть пепла да темные воспоминания.
Это если в недобрые руки не попадет мертвая вода. Без разницы кому – лживым солоньским мужикам, нави или изгнанному из пекла черту. Стало быть, надо схоронить ее до поры до времени. Только не в собственном доме – туда нечисть сунется в первую очередь. И не на кладбище, куда поначалу ноги сами понесли Игната, – на могиле Званки хотел спрятать колбу, да только вовремя понял, что и это место не окажется для нави тайной. Известно – черти хитростью славятся.
Игнат сбавил шаг, а после и остановился в задумчивости.
Антрацитовая хмарь на востоке поблекла. Скоро придет рассвет, а с ним выйдут кормить скотину солоньские хозяйки. Слухи они разносят, что дворовые собаки блох. И тогда вся деревня узнает о возвращении Игната. Да он и сам не станет прятаться, не для того вернулся. Вот только сокровище бы уберечь от завистливых глаз да жадных рук.
Из-за хат донесся тоскливый собачий вой. Игнат вздрогнул и обернулся, зашарил воспаленными глазами по темной улице.
«Нехорошо, – тревожно подумал он. – По усопшему плачет».
И хотел суеверно перекреститься. Но не сделал ничего, только крепче сжал рукою карман, в котором хранилась колба, да уставился на дом, где, в отличие от прочих, над трубой не вился дымок, и несло от жилища безлюдьем да заброшенностью.
Знакомым показалось крыльцо и пузатый фонарик, качающийся над дверью. Окна, некогда наполненные теплым золотистым светом, теперь были мертвы и пусты. В них, за потемневшими от пыли стеклами, едва различимыми силуэтами застыли высохшие цветы.
«Это же дом Марьяны», – понял Игнат.
И проняло холодком.
Как лунатик, шагнул к калитке – покосившаяся, снятая с петель, она нижним краем вмерзла в колею. Должно быть, мужики повредили, когда волокли отбивающуюся Марьяну к грузовику. И не нашелся плотник, умеющий починить калитку. И не нашелся хозяин, чтобы наполнить жизнью заброшенный дом.
Игнат протиснулся в образовавшуюся щель. Прогнулись и глухо заскрипели под его весом сбитые порожки лестницы. Так ли скрипели они, когда с теплым пирогом в руках шел он благодарить лекарницу? Игнат замер, ожидая, что вот-вот распахнется дверь и повеет на него сладостью свежеиспеченной сдобы, а лукавый голос скажет: «Что ж ты стоишь? Входи, Игнат, бабки Стеши внук…»
Пусть не будет ни метельной ночи, ни избушки лесной ведьмы, ни часов с гравировкой Эгерского королевства. Со временем затянется рана, уйдут дурные сны, и останется одна Марьяна. Строгая и ласковая, опровергающая все чудеса, потому что сама была чудом. Таким обычным, человеческим, настоящим. А надо ли другого? И обугленное, истосковавшееся сердце Игната трепыхнулось в ожидании…
Но чуда не случилось.
По-прежнему тянуло из-под двери затхлостью, по-прежнему клубилась тьма в глазницах окон. Деревенские жители не заколачивали их – никто не претендовал на пустующий дом, а воровать там было нечего. А если и было, давно на нужды расхватала местная голытьба.
Игнат отодвинул в сторону подпирающее полено, и дверь нехотя откинулась на ржавых петлях, а сквозняк пошел гулять по сеням, вздымая на половицах пыль. Игнат чиркнул спичкой и вошел в пустую избу. Под ногами хрустнуло. Подсветив спичкой, Игнат увидел черепки расколотого сервиза. В стороне валялся трехногий табурет. Подумалось: «Наверное, Марьяна чаевничала, когда ее скрутили мужики».
Парень стиснул зубы и почувствовал, как заходили желваки и под ребрами заворочался темный сгусток ненависти. Спичка прогорела и обожгла пальцы. Игнат чертыхнулся, выбросил огарок и зажег новую.
В комнате был беспорядок: среди валяющихся на полу вещей лежали книги по медицине. Шкаф, где Марьяна хранила лекарства, оказался открытым, и на полках поблескивали осколки стекла. Искали здесь что-то? Или крушили все, что попадется под руку в слепой жажде разрушения?
Снова чиркнул спичкой. Мыском пимы пошевелил осколки, отодвинул одну из упавших диванных подушек. Под ней валялась скомканная вышивка. Трепещущий огонек высветил лазоревые перья и белое лицо с черными дырами глаз.
«Хочешь, подарю?» – будто наяву пронесся в воздухе Марьянин шепот.
Игнат вздрогнул и выронил спичку. Оранжево подмигнул огонек, и вышивка затлела по краю. Не спалить бы хату.
Он хотел было затоптать огонек, но передумал.
«Марьяна же старалась…» – промелькнула мысль.
Поэтому Игнат рывком поднял вышивку и, послюнив пальцы, прижал тлеющую канву. Грудь птицы колыхнулась, словно от глубокого вздоха. Крылья дрогнули: вот сейчас взмахнет ими – и польется из-под правого крыла вода живая, а из-под левого – вода мертвая. Но не та, перламутровая, что нес Игнат в склянке, а черная и пузырящаяся, как кровь умирающего Эрнеста.
– Долго ты тайну хранила, – сказал Игнат птице. – Побереги же еще немного.
Он вынул из кармана колбу и, не глядя, завернул в вышивку. На ощупь двинулся к дивану, отодвинул оставшиеся подушки и сунул колбу между сиденьем и спинкой. Что-то подсказывало Игнату, что в пустующий дом не сунется ни навь, ни люди.
Вздохнув и в последний раз чиркнув спичкой, Игнат шагнул к выходу. На пороге остановился и через плечо бросил последний взгляд на царящий в избе беспорядок. Между лопатками, по иссеченной шрамами коже, растекся холод.
– Прости меня, Марьяна, – прошептал он. – Прости, что предал. Теперь вину искуплю: отомщу и за тебя, и за Званку. Только для мести сила нужна. А где ее взять? Только у нави и остается.
Загасил спичку и вышел в утреннюю стынь. В спину ему все несся тоскливый собачий плач.
Первой Игната увидела его соседка Рада.
Она вышла во двор с тазом в руках и направилась к развешенному по веревкам белью, но замерла, побелев, как одна из подмерзших за ночь наволочек. Подбородок Рады затрясся, а глаза стали совсем пустыми и напомнили Игнату безжизненный взгляд нави.
Он глянул на нее исподлобья, крякнул и опустил топор. Лезвие расщепило полено надвое и с хрустом вошло в колоду. Следом раздался глухой стук – это жестяной таз для белья выпал из рук соседки и стукнулся о присыпанную гравием дорожку. Прикрыв ладонью рот, Рада начала отступать медленно, не сводя с Игната испуганных глаз, – так отступают от внезапно встретившегося в лесу хищника.
«Я и есть хищник, – подумал Игнат. – Пришел день гнева моего, и кто сможет устоять?»
Он усмехнулся про себя и наклонился подобрать наколотые для растопки чурочки. Воспользовавшись моментом, тетка Рада метнулась в избу. Лязгнул, захлопываясь, железный засов. Колыхнулась на окне полинявшая занавеска – хозяева поспешно закрывали двери и окна от непрошеного гостя. Так, наверное, пять лет назад закрывались они от нави, да только не убереглись. Не уберегутся и теперь.
Пригревшись у затопленной печи, Игнат уснул и проспал несколько часов. Приснилась ему Марьяна – но не та, что уезжала, зареванная, в далекую Новую Плиску, и не та, что явилась из болот, скрученная из коряг и глины. Это была та Марьяна, которая впервые встретила Игната на пороге своего дома: строгая, насмешливая. Она теребила черную косу и улыбалась загадочно, словно ей были изначально известны все тайны, за которыми гонялся Игнат и ради которых оставил ее.
«Прости», – хотел было сказать он.
Но губы будто приросли друг к другу, слова жгли горло и не находили выхода. Игнат пробовал пошевелиться: мышцы окостенели, как у мертвеца. Сделав над собой усилие, он рванулся и проснулся. Сердце отстукивало рваный ритм, в легких саднило. Игнат поднялся с кровати, пошаркал к рукомойнику, зачерпнул в горсти стоялой воды – от нее шел запах ржавчины и затхлости, но Игнат не побрезговал, окунул в ладони лицо, и сразу полегчало. Он по привычке хотел пощупать узелок с заветной колбой, но вспомнил, что спрятал ее в пустующем доме лекарницы. Оттого, видать, она и приснилась.
В тот же миг в дверь кто-то осторожно постучал.
Игнат на цыпочках прошел в сени и замер, прислушиваясь. Снаружи слышалось хриплое сопение и переругивание мужиков.
– Вроде подошел кто-то. – Игнату почудился слегка простуженный голос дядьки Касьяна. – Ну, сейчас проверим, что там за щучий потрох поселился.
– Тише! Чего ругаешься? – зашипел второй, и он вполне мог принадлежать Егору. – Услышит!
– Так что с того? – огрызнулся первый. – Не черт ведь, чтоб бояться.
– Черт не черт, а Рада сказала – страшный стал, заросший, как леший. Смотрит недобро. Думала, с топором к ней кинется, зарубит. Надо было его тогда в лесу-то ножиком…
Игнат отпрянул. В груди стало горячо и тесно от вспыхнувшего гнева, к лицу прилила кровь. Игнат рывком распахнул дверь, и мужики вздрогнули от неожиданности, отступили. Егор так и замер на полуслове, его лицо побелело, и тем отчетливее на нем проступил розовый рубец – росчерк нави. Рядом, насупив щетинистые брови, стоял Касьян – он посерел от испуга, но все еще храбрился. На скулах играли желваки, ноздри раздувались по-бычьи.
– Значит, вернулся, – глухо проговорил он.
Игнат спокойно оперся плечом о притолоку.
– Вернулся, – подтвердил он. – Нешто уже слух пошел?
– Как не пойти, – проворчал Касьян. – У баб тайны на языке не задерживаются. Вернулся-то зачем?
Говорил он просто и буднично, словно не было никогда договора с навью, словно не держал он в руке охотничий нож, не бросал в тайге двух беспомощных людей. Что делал Касьян после той ночи? Выпил для спокойствия полуштоф бражки да уснул в обнимку с женой под завывание вьюги и навсегда вычеркнул из своей жизни Игната с Марьяной, как еще раньше вычеркнул Званку. Теперь он окончательно совладал с испугом и стоял, подбоченившись, глядел на Игната недобро, всем видом говоря: «Не рады тебе здесь. Убрался бы подобру-поздорову».
Игнат спокойно выдержал его взгляд и ответил:
– Дело неоконченное есть.
– Какое такое дело?
– В дом зайдите, там и поговорим, – сказал Игнат и, отодвинувшись с прохода, ухмыльнулся. – Чай, не навьи, чтобы важные разговоры на улице вести.
Молчавший все это время Егор вздрогнул и глянул на Касьяна, будто спрашивая у товарища: что, мол, делать будем? Касьян не повел и бровью.
– Ну что ж, раз хозяин не против, зайдем на огонек, – мрачно отшутился он.
– Так ведь… – плаксиво начал Егор.
Касьян глянул на него так, что мужик сразу прикусил язык и понурился. Не перечил он в ночь расправы над Игнатом, не стал перечить и теперь.
– Идем, – твердо сказал Касьян. – Не для того и мы сюда пожаловали, чтобы уходить не солоно хлебавши.
Он решительно шагнул вперед, и Игнат посторонился. Егор потоптался на пороге, обернулся через плечо, вздохнул и мелко перекрестился.
– Помоги, Господи, – и шагнул в полумрак коридора. Вздрогнул, когда за спиной спокойным тоном произнес Игнат:
– Поздно вы, дядя Егор, Бога вспомнили. Тем Господь не помогает, кто с нечистым водится.
– Молчи! – визгливо, по-бабьи, выкрикнул Егор. Повернулся на пятках, уставил на Игната лихорадочно блестящие глаза. – Много ты знаешь!
– Да узнал поболее прежнего, – ответил Игнат. Помолчал и добавил тихо: – Может, и поболее вашего.
Больше не сказал ничего, прошел мимо Егора, ссутулившись, запалил в красном углу лучину – за время его отсутствия в доме то ли перегорела проводка, то ли местные жители отрезали и растащили для своих нужд провода. Но налаживать электричество Игнат не стал. Знал: надолго тут не задержится. Не родным домом казалась ему Солонь – осиным гнездом. Взгляды мужиков жалили спину. Но Игнат не повернулся. Поправил светец, подвинул чан с водой под лучину, и пополз кверху сероватый дымок, тусклым заревом осветились почерневшие оклады икон.
– А ведь черти честнее вас оказались, – сказал Игнат вслух. – Обещали не тронуть – и не тронули.
– А ты нас, малец, не стыди, – хрипло за спиной огрызнулся Касьян. – За душой у тебя ничего, кроме бабкиного дома, да и тот гнилье. А ты поживи с наше, погни спину на этих землях, обрасти скарбом. Посмотрим, как запоешь да на что решишься, когда твоим родным расправой угрожать начнут.
– А вам решиться не тяжело было, – ответил Игнат и повернулся к гостям. Те вздрогнули снова. Должно быть, хоть и вымылся Игнат, как мог, в ржавой воде, хоть и переоделся в чистое, но сбрить бороду и подстричься не успел, и от этого его лицо казалось угрюмым и мрачным, будто у беглого каторжника. – Не впервой вам людей на смерть посылать, – продолжил он. – Сначала Званка. Потом Марьяна. Да ведь и не случайно выбрали. Заранее все планировалось. – Игнат криво усмехнулся, подметив на лицах гостей смятение, добавил: – Марьяна вам чужачка. Званка – дочь пьяницы. Таких отдать не жалко.
– Да отчего же? – эхом откликнулся Касьян. – Жалко. Нешто мы звери?
– Все души живые, христианские! – поддакнул Егор, завел глаза к потолку и перекрестился снова. Игната пробрало дрожью: неуместным и фальшивым показался ему этот жест.
– А ты нами не брезгуй, – продолжил Касьян. – Ты ведь ничем не лучше. Тоже ведь с нечистым договор заключил. Разве нет? Иначе не выжил бы. Да и то сказать – с детства с навью повязан.
Слова ударили, будто пригоршню снега в лицо бросили. Лучина затрещала, заплясали по стенам серые тени.
– Что ты мелешь! – прикрикнул Игнат. – Что значит – с детства повязан?
– А это хорошо бы у бабки твоей спросить, – елейным голосом отозвался Касьян. – Только померла она, все рассказать не успела. Так придется теперь мне. Говоришь, больше нашего знаешь? А знаешь ли, что навь – это мертвяки ходячие?
– Знаю, – сказал Игнат и вспомнил чудовищ, закосневших в колбах и ожидающих воскрешения. Не дождались: огненная метла прошлась по лаборатории, превратила армию монстров в груду пепла.
– А слышал, что черти христианские души к себе заманивают? – продолжил Касьян. – Посулами да хитростью, чтобы потом сделать себе подобными?
Он сощурился и пытливо оглядел Игната, а тот как ни крепился, но все же стушевался под взглядом. Тоскливо стало на душе, тревожно заколотилось сердце в дурном предчувствии.
«Только душа светлая и чистая через запретные земли может пройти и с мертвой водой вернуться», – вспомнились слова лесной ведьмы.
– Забирают, значит, безгрешные да чистые души, – будто издалека, донесся хриплый голос Касьяна. – А у кого души-то чистые? У детей, Игнат. У мальчишек наших солоньских да малотопинских, да из других сел и деревень – во всем Опольском уезде хватает. Хочешь, черта лепи, а хочешь – праведника. А кому охота своего внука в чертях видеть? Кому хочется дочь с мертвяком венчать? Вот и оберегают люди своих детей да внуков, ведь нечисть в этих краях испокон веков обитала. И не было от нее ни спасения, ни откупа. А теперь – то ли перебили навь, то ли сама вымирать начала, но надежда появилась у нас, Игнат! – Касьян ухмыльнулся краем рта. – Оттого тебя бабка Стеша дураком и славила. С дурака, мол, какая нави польза? Авось обойдут стороной, не утащат в гнезда свои, в преисподнюю. А чтоб тебя не утащили – отдала им в откуп Званку Добуш. – Он подмигнул Игнату заговорщицки и понизил голос: – Понял теперь? Бабку твою уважали да верили ей. А от Добушей только проблемы в деревне были. Выменяли твою жизнь на Званкину, а тебя подальше из деревни отправили. Не думали, что ты, дурак, вернешься. Не ждали и теперь.
Первые угольки упали с лучины в воду, зашипели, будто в подполье проснулся и заворочался змеиный клубок. Развешенная по стенам теневая кисея заколыхалась, упала к Игнатовым ногам, и он с отвращением отступил – тени показались ему густыми и жирными, как болотная грязь. А может, это материализовались страшные слова Касьяна.
«Значит, все ты за меня решила, баба Стеша, – пронеслось в голове. – За новую жизнь – другой расплатись…»
Он провел по лицу, словно смахнул не тени – налипшую паутину. Игнат сгорбился, оперся ладонью о стол. Перед глазами дрожали серые лица мужиков, а казалось – плоские и безжизненные навьи морды. Да и была ли разница? Игнат смотрел – и не видел перед собой людей. Однажды продав душу нечистому – они сами стали частью нави. А значит, не будет к ним ни сострадания, ни жалости.
– Вот что, – наконец хрипло проговорил Игнат. – Не для того я вернулся, чтобы меня дураком славили. Это раньше я был дурак, душа чистая да безгрешная – только егерский нож меня уму-разуму научил. Да что старое ворошить… Есть у меня к вам другое дело.
Он поднял голову и сквозь налипшие на глаза кудри поглядел на мужиков. Тяжелым, должно быть, получился его взгляд: самодовольная улыбка пропала с лица Касьяна, и он посерьезнел, насупился. А Егор и вовсе скукожился, рванул ворот своего тулупа, словно ему вдруг стало трудно дышать.
– Не мои дела, какой у вас с навью был договор, – продолжил Игнат. – Но и я свой заключил. А теперь пришло время расплачиваться.
Он злорадно улыбнулся, заметив, как по лицам мужиков начал расползаться страх. Они все поняли заранее – не могли не понять. Но до последнего верили, что не потребует Игнат невозможного, не скажет этих страшных слов – но он все-таки сказал.
– Знаете, как от нави откупиться, – знаете, и как ее призвать. Так зовите. До Навьей седмицы успеть надо. И ваше счастье, чтоб успели.
Почему надо успеть до Навьей седмицы – Игнат не знал. Но помнил слова изгнанного из пекла черта и верил им. А как не верить? Подаренный ключ отпер кладезь бездны, и бремя тайного знания обрушилось на плечи, и понес его Игнат с собой – из нечистого места в христианский мир. Только слово свое нарушил и к изгнанному черту не думал возвращаться. Ведь если не соврал Прохор Власович, если он с чистильщиками знается и в Опольский уезд их привести может, то успеть бы до их прибытия задуманное совершить.
Дороги в Солони развезло недавними дождями: сапоги скользили по раскисшей грязи, ноги по икры погружались в бурые лужи. Избы стояли почерневшие, будто обугленные. И сырость раздражала. Раздражало и присутствие мужиков.
Егор то и дело чертыхался, проклиная и погоду, и Игната, и всех чертей вместе взятых.
– Только от одних супостатов избавились, как другой пожаловал, – ворчал под нос.
Игнат молчал, волок на плече старые покрышки и сдутые камеры. Касьян тоже не говорил ни слова, но хмуро поглядывал на Егора и, казалось, сдерживал желание отвесить тому подзатыльник. А вот егеря Мирона в деревне не оказалось: с первым теплом ушел осматривать зимовки да ставить капканы.
– Повезло, – ворчал Егор. – А нам отдувайся.
– Ничего, – отозвался, не вытерпев, Игнат. – Недолго осталось.
Егор глянул на него волком, огрызнулся:
– Думаешь, ты пальцем поманишь, и навь явится? Как бы не так! Может, у вас, ведьмаков, секретные слова есть, да мы люди простые, по старинке привыкли: огнем да дымом.
Игнат не спорил: солоньцам виднее, да и не впервой. А к слухам он уже привык. Не далее как утром между собой говорили деревенские бабы, мол, своими глазами видели, как прошлой ночью во дворе Игнат через воткнутый в землю нож перекинулся и волколаком в тайгу убежал.
– Чистые христианские души ищет для хозяев своих, чертей, – громким шепотом сообщала бабка Агафья, но так, чтобы и Игнат слышал. И косилась на него укоризненно. Но Игнат молчал. То, что его колдуном и оборотнем ославили, – только на руку. Раз боятся, то и стороной обходить будут.
Костры раскладывали на опушке леса, на склоне холма – отсюда деревня как на ладони, а до леса почти верста. Сигнал будет хорошо виден. На верхушку костра-«хатки» бросали резину и промасленную ветошь. Дым повалил густой, черный. И так не вовремя вспомнился пожар на заброшенной базе и безголовое, булькающее свежей кровью тело Эрнеста.
«На моей совести уже есть одна загубленная жизнь, – мрачно подумал Игнат. – Так что мне терять?»
– Ну, парень, теперь жди, – глухо проговорил Касьян.
Приставив ладонь козырьком, он вгляделся в даль, где над острыми маковками сосен медленно тек серый и густой облачный кисель.
– Главное, чтоб дожди не зарядили. Сырость-то навьи не жалуют.
– А разве мы не останемся за костром следить? – спросил Игнат.
– Тебе надо – ты и оставайся, – огрызнулся Егор.
– Чай, не сигнал бедствия подаем, – махнул рукой Касьян. – Потухнет – так дым какое-то время еще валить будет. Только и нужно, что пару раз на дню наведываться да новые ветки и ветошь подбрасывать. Вот и вся недолга.
Завершив дело, мужики побрели обратно в деревню. Игнат еще какое-то время смотрел, как сгорбленные фигуры ползут по откосу холма – чем дальше они удалялись, тем больше теряли человеческие очертания, и вскоре начало казаться, будто это ползет по склону пара жуков-мертвеглавцев.
«Не осталось в мире людей-то, – с отвращением подумал Игнат. – Одна нечисть да ползучие гады».
Он принялся спускаться с холма, но, погруженный в задумчивость, не заметил, как ноги понесли его не в деревню, а к солоньскому кладбищу. И очнулся лишь, когда по голенищам сапог начали стегать ветки можжевельника, а впереди замаячили покосившиеся кресты. Игнат сбавил шаг, оглянулся по сторонам, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Но страх не пришел.
«Да уж навидался такого, – подумал он, – ни мертвецов, ни бесов не забоюсь теперь. А лживым моим землякам не нави – меня бояться надо».
Игнат продолжил путь знакомой тропой. Вот обломанный можжевеловый куст. Вот колючий боярышник – высохшие ягоды застыли на ветвях кровавыми слезами. Вот раздутый от влаги деревянный крест и керамический портрет на нем. Глазурь все-таки осыпалась с одного края, и теперь казалось, будто в голове девочки зияет рана.
Игнат вздохнул тяжко, просипел:
– Ну, вот и свиделись снова.
И снял шапку.
Званка молчала. По-прежнему печально усмехалась треснувшим ртом. Откроет его чуть шире – и полезут из него жуки и безглазые черви…
– Добыл я мертвую воду-то, – продолжил Игнат. – Да только что с ней делать – не знаю. Вот и ты молчишь…
Молчала. Недвижно глядела в пустоту выцветшими глазами – ни живая, ни мертвая. Просто портрет на керамике, просто вытертая глазурь. Игнат отвернулся, сморгнул отяжелевшими ресницами, сказал:
– Кого воскрешать-то? Ты теперь только истлевшие кости. Не поднять их, не вдохнуть душу. Да и вернется ли душа? Вот в чем вопрос. Видел я зародышей нави, видел и саму навь, видел болотниц. Не было в них души. Лишь пустота да тьма. Одним словом – нежить. Не хочу, чтобы и ты такой вернулась. Спи лучше вечным сном.
Лес по-прежнему хранил молчание. Призрачный вздох не тронул верхушки деревьев, не замаячила среди черных крестов призрачная Званкина фигура. Да и была ли она?
– Видать, правду люди говорят, – сказал Игнат. – От мертвой воды неупокоенные души покой находят. Тебе, мертвой, я покой принес. А себя, живого, его лишил, – подумал, усмехнулся горько: – Да живого ли? Я ведь и беды, и воды хлебнул полными горстями. Да не той воды, что жажду утоляет и к жизни возвращает. Не живой. Отравленной. И душа моя теперь – не живая, отравленная. И нет мне ни прощения, ни искупления, да придется привыкать. Вижу, и с отравленными душами на свете живут.
Игнат поклонился могиле, выпрямился, нахлобучил шапку на встрепанные кудри.
– Ну, так спи спокойно. И прощай. Теперь уже навсегда.
И пошел прочь. Лишь вздрогнул, когда за спиной треснула сухая ветка. Но Игнат не обернулся. Был у него еще один разговор – с бабкой Стешей.
Ее могила сохранилась куда лучше Званкиной. Крест полачен, у подножия – искусственные белые лилии.
«Отдают дань благодарности своей спасительнице, – зло подумал Игнат. – Ухаживают… Не то что за покойной дочерью солоньского пьяницы».
И вспомнился почему-то Сенька. В отцовском облезшем тулупе, в грязной кепчонке и глаза – вполлица, серьезные, печальные. Прощался с отцом – будто знал, что не вернется тот никогда, и до конца дней своих останется жить Сенька у тетки Вилены – рубить дрова, мыть полы да менять подгузники меньшим, а вместо благодарности подзатыльники получать.
«Что ей до меня? Одно слово – неродной…»
Игнат поежился, стряхнул явившиеся не вовремя воспоминания.
– Вернулся я отблагодарить, – сказал он громко. – За то, что жизнь мою выкупила. А еще больше – за науку. Знаю теперь, как лгать, подличать, как свою шкуру сберечь, как волчий оскал под маску добродетели прятать. И спасибо, что не дождалась. На родную бабку рука не поднялась бы. А вот прочим пощады не будет.
Помолчал. Жутким холодом повеяло из чащи. Но и тогда не обернулся Игнат, только втянул голову в ворот фуфайки да руки спрятал в рукава.
– Научился я предавать, баба Стеша. Научился убивать. И убью еще… В сердце моем – яд, в деснице – огонь. И кто устоит?
Усмехнулся, оскалив потемневшие за время странствий и недоедания зубы. Ветер пошевелил бумажными лепестками лилий. От земли потянуло сыростью и запахом перегноя.
– А когда дело закончу, – договорил Игнат, – тогда и жди меня. На том свете свидимся.
Круто повернулся на пятках и пошел прочь, не глядя по сторонам, а только под ноги.
Тучи над лесом тяжелели, взбухали тьмою. С полей поднялись крученые вихри. Сосны стонали и щелкали артритным сухостоем. Летела с востока вещая птица, птица-буря. Только не весну за собой вела – несла смерть на черных крыльях.
Но навь не явилась ни в этот день, ни на следующий. Не началась и буря: непогода обошла деревню стороной. И дважды в день – с утра и после полудня, – ходил Игнат к кострам, подкладывал сучья, менял прогоревшую резину и подливал масло. Два черных дымных веретена ввинчивались в небо, пряли зловещую нить судьбы, проложенную Игнатом для всех солоньцев и для него самого. И не было этому прядению ни конца, ни края.
Навь не шла.
Солонь замерла в страхе. Не играла на улице ребятня. Не лаяли дворовые собаки. Даже сплетницы прикусили языки и, завидев Игната, спешно прятались в домах. Не тревожили его и мужики: изредка пересекаясь с парнем, они все косились на небо, словно ждали чего-то страшного. Возмездия, не иначе. А на самого Игната никто не смотрел, словно солоньцы навсегда вычеркнули его из своей жизни.
Только однажды, возвращаясь от кострищ в деревню, Игната едва не сшиб невесть откуда взявшийся грузовик без номерных знаков. Были уже сумерки, но фары не горели. Из-под колес во все стороны летели грязь и гравий. Игнат едва успел отпрыгнуть в сторону, его штаны и фуфайку обдало бурой жижей. Выругался громко. И водитель глянул на него из кабины – да так, что Игнату показалось, будто его крапивой по лицу стегнули. Нутром почуял: мужик не местный. Да только лица разглядеть не удалось. Так и вернулся в деревню, облитый грязью едва не по макушку, злой. Солоньцы его сторонились.
Нутряной гул раздался на рассвете.
Игнат подскочил с кровати и долго пытался сообразить, так громко бьется в груди его сердце или это действительно за стенами избы с лязгом и грохотом проворачиваются тяжелые лопасти гигантского вентилятора. Парень выглянул в окно: там занимался очередной серый день. И не было ни пожаров, ни выстрелов, ни криков. Только ровный механический гул, который постепенно сходил на нет и вскоре вовсе затих, оставив после себя только неприятный звон.
Поспешно одевшись, Игнат выскочил во двор. От его дома хорошо были видны черные столбы дыма, за ночь ставшие бледней и тоньше, – это догорали костры. Значит, снова надо идти, снова подбрасывать в топку дрова и мусор. Но Игнат не пошел никуда. Стоял, словно вкопанный в сырую грязь, и не мог пошевелиться. Только во все глаза смотрел, как по склону холма спускаются четыре серые тени: одна впереди, трое чуть поодаль. Тощие. Угловатые. Медлительные.
Ожившие огородные пугала.
– Да что ж ты стоишь-то как истукан? – послышался справа хриплый окрик.
Игнат повернулся и увидел, что это бежит к нему дядька Касьян, на ходу натягивая ватник. Вечно небритое лицо мужика искажала гримаса досады и злости.
– Встречай гостей-то! – поравнявшись с домом Игната, прокричал он и остановился. – Твои это гости теперь! Тебе разговор держать, тебе и хлебом-солью встречать!
«А ведь верно, – подумал Игнат. – Я их вызвал. Я сам. Значит, мне и карты в руки».
На негнущихся ногах прошел до калитки, поравнялся с Касьяном, который теперь утирал выступивший на лбу пот. Грудь тяжело вздымалась, и тем заметнее была кожаная перевязь, на которой болталось ружье.
– Уж не на чертей ли охотиться собрался? – с усмешкой спросил Игнат.
Касьян зыркнул злобно, пролаял:
– С ружьем-то все спокойнее. Оно еще ни разу меня не подводило, не подведет и теперь, коли будет надобность.
– Боишься?
– Боюсь, Игнатушка. Страх как боюсь! Поэтому уводи-ка ты этих супостатов подальше, мы уж свое спокойствие выкупили. А за чужие грехи расплачиваться не хотим.
– За чужие – нужды нет, – откликнулся Игнат. – А вот за свои придется.
Хлопнул калиткой и мимо остолбеневшего Касьяна пошел навстречу чудовищам.
Те уже достигли околицы и остановились, будто без приглашения опасались переступить некую невидимую черту. До Игната донесся сладковатый запах: тяжелый, удушающий аромат смерти.
Украдкой, исподлобья Игнат осматривал пришельцев.
Сейчас они казались ему более похожими на людей, чем в прошлый раз. Верно говорят: у страха глаза велики. Только лица были бледны и мертвы: не лица, а восковые маски. Выдавались скулы, обтянутые серым пергаментом кожи. Из запавших глазниц тускло посверкивали болотные глаза. А еще было какое-то неуловимое сходство с эмбрионами в подземной лаборатории. Но те – лишь заготовка, первоглина, пробный экземпляр. А эти – доведенные до совершенства големы, концентрированная сила, идеальное оружие, у которого нет ни страха, ни сострадания, потому что нет души. Мертвая вода текла по их жилам вместо крови. И оттого они вернулись из мертвых, но так и не стали живыми.
– Кто… звал?
Вопрос прозвучал гулко, будто в пустом кувшине загудел ветер. Игнат вскинул голову и встретился с пылающими глазами чудовища, но не отступил, ответил спокойно:
– Я звал.
Навий приоткрыл трещину рта, отчего на парня снова дохнуло сладостью, и прогудел:
– Оброк… принят. Срок… не вышел. Горе тому… кто по пустякам зовет.
– А это вы сами решите, пустяк или нет, – ответил Игнат. – Я-то свою часть договора выполнил. До Заграда добрался, все Шуранские земли насквозь прошел и мертвую воду добыл. Теперь не худо и вам вашу часть договора исполнить.
Навьи шелохнулись, и до Игната донесся сухой шелестящий звук – так жуки трутся друг об друга лапками и хитиновыми панцирями. И подумалось, что мертвеглавцы, должно быть, действительно существуют – так деревенские дети между собой могли называть навь. А ведь были еще взрослые – ученые, участвующие в эксперименте и, если верить Прохору Власовичу, до сих пор наблюдающие за Опольским уездом, как за муравейником под стеклом. Может, было у этих существ и какое-то иное название, зафиксированное в секретных документах непонятными латинскими буквами, – узнает ли об этом Игнат? Знала ли о том сама навь?
– Помню тебя, – прервал его размышления главный навий. – Обещали оживить… подругу… если мертвую воду добудешь. Так?
– Так, – подтвердил Игнат. – Возможно ли это?
– Нет, – слово ударило гулко, будто в набат.
Под сердцем заворочалась, засосала черная тоска, но теперь она была гораздо слабей, чем прежде. Ведь Игнат давным-давно понял это, и принял, и свыкся с мыслью. А потому – было почти не больно. Почти…
– Нет, – эхом повторил он и умолк.
Некоторое время молчал, теребил пуговицу на фуфайке. Навьи тоже молчали, не двигались, ждали. Где-то за спиной хрипло дышал и хватался за ружье подоспевший Касьян, но до него никому не было дела.
– Вот что, – наконец сказал Игнат. – Вместо одного дела я два с вас попрошу. Одно не в тягость, а другое – уж как рассудите.
Навий приоткрыл акулий рот, блеснули между синюшными губами острые зубы.
– Не много ли… просишь? – глухо выдавил он, протянул высохшую руку, выдохнул, словно ветер ворох листьев переворошил: – Воду!
Игнат отступил на шаг, упрямо покачал всклокоченной гривой.
– Быстрый какой! Не на того напал. Воду я в надежном месте спрятал. Сначала выполнить обещай, а как выполнишь – тогда решу, отдавать ли.
– Откуда знать… что не лжешь?
– А это вам на слово придется поверить. Я же вам поверил тогда, в лесу. Ремень со спины отдал.
– За ложь… не только ремнем… жизнью поплатишься.
Белой вспышкой сверкнуло перед глазами лезвие. Но Игнат и глазом не моргнул. Проговорил, чеканя каждое слово:
– Не бойтесь, в этом не солгал. Знаю теперь, что в попытке стать равными Богу люди возвысились над смертью. И приручили ее. И распространяют по свету, как вирус. Вот и в Опольский уезд запрятали, буреломом перегородили, от мира отрезали.
Он умолк и пытливо глянул на существ. Те стояли по-прежнему неподвижно, но на неживых лицах отразилось… что же? Игнат не был окончательно уверен, но ему почудилось: прежде бесстрастные черты оживились, и появилось если не благоговение, то, по крайней мере, понимание. Появилось – и тут же пропало.
– Хо… ро… шо, – медленно произнес навий. – Будь… по-твоему. Что хочешь… за ремень?
Игнат почувствовал, как под фуфайку начала медленно проникать утренняя сырость. Он поежился, хмуро глянул через плечо. Фигура Касьяна маячила позади. Приблизиться он не смел, а ружье держал на изготовку. Того и гляди, пальнет. В навь ли? В Игната?
– Есть выражение у людей: око за око, – сказал Игнат. – Сильно обидели меня мои же земляки. Предали. Изуродовали и на смерть в тайге оставили. А до меня Званку на смерть отдали. Марьяну в откуп принесли. И сколько еще было таких Марьян да Званок? Так за это я желал бы им…
– Ах ты сученыш! – завизжал Касьян.
Игнат отклонился – и вовремя. Белая молния полыхнула, словно предвещая бурю, которая уже шла на Солонь и окрашивала утреннее небо в цвета асфальта и графита. Грозно заворчало в отдалении. Навий опрокинулся на спину, и Игнат увидел, как по груди существа разливается чернильное пятно – дыра, пробитая выпущенной Касьяном пулей.
Навий шевельнулся, потом медленно поднялся, а Касьян, побледнев, затрясся и бухнулся на колени.
– Помилуйте, паны! – завыл он по-бабьи. – Не гневайтесь! Не вас хотел подстрелить! А стервеца этого! У нас ведь договор с вами! На пять новых лет спокойствие да благо! Помилуйте, паны!
Навий улыбнулся. Иглы зубов блеснули холодно и влажно. И черная тень накрыла собой тайгу – это летела с востока птица-буря, птица-смерть.
– За это… пощады не будет! – вытолкнул костенеющий язык. – Ни старикам… ни малым… ни женщинам… ни тебе, человек…
И, обогнув Игната, направился к Касьяну, а трое других двинулись следом. За их спинами вырастали дымные столбы, и в одном столбе вызревала смерть Игната, в другом – смерть всей деревни.
– Того… убить нельзя… кто много лет… мертв… – сказал навий и вырвал из рук Касьяна ружье. Но больше ничего не успел сделать.
Сверкнула еще одна молниевая вспышка, но грома не последовало. Вместо этого что-то со свистом вспороло воздух, и промеж глаз чудовища вошла длинная, острая, поблескивающая серебряными гранями стрела. Навий ничего не сказал, даже не вскрикнул, только взмахнул руками, как деревянная марионетка, надломился и упал навзничь.
В это же время один из дымных столбов истончился, посветлел и истаял окончательно. Но Игнат не смотрел в сторону леса. Он смотрел на незнакомца, что стоял спокойно посреди улицы и держал у плеча самострел.
– Убить нельзя? – повторил незнакомец и снисходительно усмехнулся. – А я сумел. Надо только знать – как.
Один Касьян не растерялся. Воровато оглянувшись, потянулся к выпавшему ружью.
– Стоять!
Незнакомец отшвырнул самострел и вытащил спрятанный за поясом пистолет.
– В сторону! – уже более спокойным тоном произнес он.
Касьян, словно обжегшись, отдернул руку, заскулил:
– Да я без злого умысла, пан! Ты ведь спаситель наш!
И Игната замутило от острого приступа гадливости.
«Этот ничем не побрезгует, – подумал он. – Без разницы, перед кем пресмыкаться: перед человеком или навью».
Серые фигуры существ маячили сбоку, но не двигались. Игнат видел опущенные на грудь головы, сгорбленные плечи, безвольно болтающиеся руки. Кто они теперь? Нежить. Мертвые механические куклы.
Незнакомец двинулся вперед, и его шаг оказался по-навьи тяжелым: земля под Игнатом дрогнула, просела. Наклонившись над поверженным монстром, незнакомец ухватил голову мертвеца обеими руками и резко повернул. Хрустнули шейные позвонки.
– Так вернее будет, – сказал незнакомец и выпрямился.
Из-под надвинутого на самый нос картуза сверкнул желто-зеленый глаз – только один. Там, где должен был находиться второй, клубилась тьма и белыми гребнями выступали шрамы.
Игната пронзило ледяной иглой узнавания.
Одноглазое лихо. Изгнанный из пекла черт.
Это он передал Игнату ключ от механической конструкции в подземной лаборатории. Это он говорил голосом Господа в заброшенной ставкирке. Он просил принести от мертвой воды семь капель, прежде чем Игнат возвратится в Солонь. Да не дождался. И теперь пришел требовать свое.
Сердце зашлось в тревоге, но Игнат не двинулся с места, стиснул кулаки. Не испугался он нави. Не испугается и черта.
– Узнал? – донесся насмешливый и тихий голос.
Только теперь Игнат заметил, что стоит, не шевелясь, набрав полные легкие сырого воздуха, да так и не решаясь выдохнуть обратно. Расслабился. Выдохнул. Попробовал усмехнуться в ответ – не вышло, поэтому ответил спокойно:
– Узнал.
– А вы – узнали? – обратился черт к застывшим существам.
Те разом, как по команде, вскинули серые лица. Во впадинах глазниц заполыхали желтые огни.
– Да… да-а… – донес ветер змеиное шипение.
– Сила теперь – моя, – продолжил черт. – Понимаете это?
– Да… – и распрямились поникшие плечи.
– Будете служить мне… как служили раньше?
– Да… – и навьи шевельнулись, шагнули вперед, и одновременно с их шагами завибрировала почва, а где-то за лесом голодной собакой заворчал гром.
«А все-таки не избежать бури», – взволнованно подумал Игнат.
Наверное, это понимали и жители Солони. За все время разговора с навью из домов не вышел ни один человек, никто не поспешил на помощь Касьяну. Даром что бабки Стеши науку перенял: переговоры с нечистью – его забота. Справился один раз, значит, справится и во второй. И сидели солоньцы, как мыши в подполе. Прижимали к груди детей. Дрожащими руками укладывали скарб. А вдруг – громыхнет? Вдруг – полыхнет? Да не молнией – заревом пожара вполнеба? Тогда останется одно – бежать! А пока сидели тихо. Выжидали. Надеялись на милость. Не будет им милости.
Игнат мельком глянул на мужика. Все это время спокойно сидевший на земле, Касьян пошевелился. Его глаза беспокойно забегали по сторонам, но потянуться к ружью он не осмеливался.
– Давно ли… вернулся? – спросил черт и встал напротив Игната – худой, сутулый. Но смотрел не на него, смотрел на Касьяна. И пистолет в его руке не дрогнул.
– Три дня как, – ответил Игнат. – Нешто донес кто-то?
Черт ухмыльнулся.
– Дымовой сигнал… распознал. А лучше сказать… вонь гниющих душ почуял. Почему не вернулся… как было велено?
– Это ты холуями своими повелевай, – Игнат дернул подбородком в сторону нави. – А я человек вольный.
– Что ж ты… вольный человек… слово не держишь? Обманом… душу пятнаешь?
– Душу я давно запятнал. Да и не только обманом. – Игнат опустил голову, испугавшись, что перед его глазами вновь замелькают знакомые лица: Марьяны – скорбное, Сеньки – потерянное, Эрнеста – залитое кровью.
– Эх ты! – сказал черт, и почудилось, в обычно бесстрастном тоне промелькнула нотка горечи. – Сказано было… добрыми намерениями…
– Выложена дорога в ад, – закончил Игнат и кивнул. – Все знаю. Все изведал. Да после всего увиденного жить бы спокойно не смог. Откуда путь мой начался – туда и вернулся. И кто мне задолжал – с того пришел долг требовать.
– С нави?
– И с нави тоже. А больше с этих вот.
Игнат кивнул в сторону Касьяна, и тот ощерился, пригнулся, как попавший в капкан волк, засверкал мрачными глазами. Того гляди – изойдет пеной, набросится, целясь желтыми клыками в горло.
– Не думай даже, – велел Касьяну черт.
Мужик снова затрясся подобострастно, забормотал:
– Да как же… да ведь мы свой уговор выполнили! Стало быть, на пять лет теперь…
– Со мной, – перебил черт, – договор не заключался. Я из пекла… изгнан. Ядами… и псами травлен. Людьми… обстрелян. На моих глазах… старый мир рушится. И законов его… больше нет. А новые – не придуманы.
– Не придуманы… – эхом повторила навь.
И далекие сосны склонились к земле от налетевшего ветра, зашумели осыпающейся хвоей. А темная туча снизилась над пригорком, приоткрыла черный рот и разом втянула в свою утробу второе дымное веретено. Чавкнула сыто, облизнулась молниевым языком. И начала расползаться в небесном брюхе гнилая тьма.
Касьян захныкал, пополз на четвереньках к черту, меся руками и коленями застоявшуюся грязь.
– Как же теперь, пан? Нового оброка не собрали… что же нам делать, грешным?
– А это не у меня, – холодно ответил черт, – у него спрашивай, – кивнул в сторону Игната. – Ему с вас долг требовать. Как скажет – так и будет.
Игнат хмуро глянул из-под сросшихся бровей: не шутит ли? Черт не шутил. Сердце заколотилось, на коже выступил пот. Вот оно – возмездие! Вот она – сила!
– Так что же? – подтолкнул черт. – Мстить ведь надумал… за этим вернулся…
– За этим, – повторил Игнат и облизал губы. – Только не знаю как. Не обучен. По-христиански меня воспитывали.
– Пустяки! – улыбнулся черт, показав белые, как полированная кость, зубы. – Сначала обманешь… потом предашь… потом человека до смерти доведешь… а там и своими руками кровь пустишь…
«Все правильно. Сначала обман. Потом предательство, – повторил про себя Игнат. – Потом к смерти… как Эрнеста… Так кто я после этого? Человек или черт?»
Раскатисто громыхнул гром – на этот раз ближе. Чернота со скоростью горного потока полилась с холма, и все краски мира перемешались и выцвели, оставив только один цвет – угольно-серый.
Игнат, зажмурившись, решительно шагнул вперед, потянулся к ружью.
– Врешь! Не возьмешь! – заревел во всю глотку Касьян.
Распахнув глаза, Игнат увидел, как мужик рванул со своего места, выставив вперед скрюченные пальцы. Но парень успел подхватить ружье первым. Касьян тоже обеими руками схватился за ствол, рванул. Игнат покачнулся, отступил назад, пытаясь сохранить равновесие. Сапоги поехали по бурой жиже. Касьян оскалил желтые зубы, зарычал, по краям губ выступила пена.
– Конец тебе, недоносок! – вместе с запахом перегара выдохнул Касьян.
– Это мы посмотрим… кому конец, – ответил Игнат.
И отклонился назад, позволив себе упасть на спину. С победным ревом Касьян навалился сверху, но вырвать ружье не сумел. Собрав остатки сил, Игнат пнул противника сапогами в живот, и тот, подвывая, перелетел через Игната и плюхнулся в лужу.
– Так кому теперь конец? – прохрипел Игнат.
Ничего больше не было вокруг – ни леса, ни изб, ни серых застывших фигур, которые все это время не пошевелились, не сделали попытки помочь или помешать, а только наблюдали за происходящим, ворочая пылающими глазами. А был только копошащийся в грязи – не человек. Бешеный зверь. А к зверю нет жалости и нет ему пощады.
Вскочив на ноги, Игнат пнул Касьяна под ребра.
– Это тебе за Званку! – хрипло пролаял парень и ударил снова, на этот раз в живот. – А это – за Марьяну! А это – за ремень со спины!
Мужик рычал, отплевываясь черной грязью. Поднял косматую голову и глянул на Игната с такой ненавистью, что парня затрясло. Перевернув ружье, прикладом ударил Касьяна в скулу, и тот захрипел, упал в грязь лицом и забулькал, захаркал кровью.
Игнат перевел дух. Откинул со лба прилипшие волосы. И словно издалека услышал мягкий, почти заботливый голос черта:
– Что ж медлишь? Стреляй теперь!
И мир обрел целостность, а краски – цвета. Игнат вздрогнул. Втянул слюну. Зябко вдруг стало под фуфайкой. Касьян приподнял разбитое лицо, глянул на парня заплывшим глазом и, едва ворочая языком в разбитом рту, выдохнул:
– Не губи… Христом Богом прошу, пан… не…
– Стреляй! – жестко велел черт.
И тут же катившийся от леса вал достиг деревни.
Ветер ударил так, что сшиб шапку с головы Игната, и парень спохватился было – да куда! Понес ее ветер по лужам, вздымая черную рябь, парусом надул фуфайку. Игнат глотнул сырого воздуха, моргнул – и словно отрезвел.
– Не могу, – сипло проговорил он и обтер лицо ладонью.
Ружье в его руках задрожало, опустило закопченное дуло к земле. По спине струился липкий ручеек пота.
– Хотел мстить… так мсти! – прорычал черт. – За подругу мертвую! За ремень со спины!.. Жалкий этот человечишка… трусливый… Предать готов… чтоб жить сладко. Убить… чтоб шкуру спасти. А самого… как таракана раздавить! Раз плюнуть!
– Нет! – сказал Игнат и выронил ружье. – Не буду я руки кровью марать. Правильно тогда мне Марьяна сказала: Господь их судить будет. По вере воздаст да по заслугам.
– Слюнтяй! – холодно сказал черт и вскинул пистолет. – Нет больше… Господа в этом мире. Я здесь теперь… Господь.
Выстрел прогремел одновременно с ударом грома и поэтому показался Игнату почти беззвучным. Так же беззвучно дернулся Касьян – и уронил пробитую пулей голову в черную жижу. Игнат вскинул дрожащую руку к вороту и рванул его, словно стало нечем дышать. Навалилась тьма, облизала лицо липким языком, и заволокло глаза – слезами ли? грязью? чужой кровью?
– Всему вас… люди… учить надо, – сказал черт и сунул пистолет за пояс. – Идем теперь.
Игнат провел дрожащими пальцами по лицу, пытаясь отогнать морок. Словно все это было сном, и вот-вот придет пробуждение. Но пробуждения не было. На пальцах осталась липкая влага, и Игнат вытер их о подол.
– Куда? – машинально спросил он.
– Одно дело… свершили, – ответил черт и подошел ближе, положил на плечо Игнату тяжелую ладонь, пригнув к земле, будто простую былинку, хотя сам был не выше и на вид не сильней Игната. – Другое вершить будем.
– Воду… – прошептал Игнат и отвел глаза. Не было сил смотреть на мертвое тело Касьяна. И не было сил сбросить ладонь черта – его прикосновение обжигало, будто раскаленная головня.
– Воду, – повторил черт. – Добыл… ты ее?
– Добыл… да что делать – не знаю.
– Я научу, – сказал черт, и на Игната дохнуло запахом тошнотворной сладости. – Это ты… хотел просить у нас? За ремень со спины – месть обидчику. За мертвую воду – силу самой нави?
– Это, – отозвался Игнат и, сощурившись, поглядел на лежащую перед ним деревню.
Тьма стекала с покатых крыш. Ветер гнул плетеные ограды, ворошил неубранные пучки соломы у сараев, выл в дымоходах, будто распевал погребальную песню. Оплакивал ли испуганных солоньцев, которые как ни пытались выторговать себе другие пять лет покоя, а все же накликали беду? Или, может, пропащую душу самого Игната?
– И сказал Господь… – гулко произнес за спиной черт. – Вот! Я дал тебе огонь! Так бросим его в мир… чтобы он запылал!
Говорили старики, что нечистый дух не может войти в дом без приглашения. Поэтому Игнат раскладывал костры подальше от деревни, поэтому и беседу с навью вел за околицей. Да только верно сказал черт: старые законы рушились, а новых еще не придумали. И хотя не было у нечистого ни ключа, ни приглашения, но была отмычка: ветер гнал на деревню тучи и гнал по дороге Касьянову кровь. И она текла черным ручьем, словно прокладывала путь через невидимую черту, отделяющую мир живых от мира мертвых. Так, следуя за кровавым ручьем, как за путеводной нитью, в деревню вошла навь.
Никто не решился их встретить: ни хлебом, ни порохом. Только заметил Игнат, как в доме тетки Рады дернулась занавеска да мелькнуло за темным стеклом испуганное лицо, а потом захлопали деревянные ставни. И это всколыхнуло в душе Игната волну воспоминаний, как он сам мальцом прятался вместе со Званкой в бабкином погребе. Может, и сейчас кто-то торопил внука, приговаривая: «В подпол лезь! Лезь, дурак, ну!» Ведь остались в деревне еще души детские и чистые. Неужто и их хотел Игнат смерти предать? Неужто готов стать таким же, как навь, из-за пустой обиды? Игнат обтерся рукавом и словно пелену с глаз снял.
– Знакомый… запах, – сказал черт и повел тяжелой головой влево, вправо, будто принюхиваясь. – Запах страха. Прежде… им с каждого двора несло. А теперь?.. Только в Опольском уезде остался… Тяжело? – Он повернулся к провожатым, и серые тени сгорбились, завздыхали. Прошелестели жалобно, вторя завывающему ветру:
– Тяжело… Люди тайгу рубят… Гнезда рушат… Пищи нет… И новых душ… чистых душ… не найти…
– А все же… одну нашел, – ответил черт и глянул на Игната, словно раскаленное тавро ко лбу приложил. Парень поспешно отвел взгляд, а черт с ухмылкой добавил: – Легко вам, людям… польстить. Скажешь… про чистоту да безгрешность… и не усомнитесь… радостно в самое пекло полезете.
– Что ж ты сам не полез? – огрызнулся Игнат. – Ключ-то у тебя был. Ждал дурачка да простачка, чтобы его руками весь жар выгрести?
– Ждал, – откликнулся черт. – Нави в то место… ход заказан. Не смог бы я… эликсир добыть… потому что замок с секретом. Уйти удалось… а вот обратно вернуться…
– Значит, перехитрили вас люди. Где наукой, где Божьим словом. Но и вас обмануть можно.
– Можно… да не всякому. Тот, у кого ключ забрал… перекупщик… душа грешная, алчная… тоже обмануть хотел… за то жизнью поплатился.
– Лучше жизнью, чем душой.
– Не скажи! – возразил черт. – Эти, – махнул рукой в сторону деревни, – жизнью дорожат… вели им – новый оброк соберут. Ноги целовать будут.
– Не надо мне их оброка!
– А с них больше и взять нечего. С тебя только. Сам эликсир отдашь… или забрать придется?
– Придется, – сказал Игнат и с вызовом глянул прямо в пылающий глаз черта.
– Дерзкий… какой, – усмехнулся тот. – Такие… дерзкие… ломаются веселее… с хрустом, – он наклонился к Игнату, раздул ноздри, принюхиваясь. Качнул головой, произнес: – Не чую… Не при тебе эликсир… Так где?
– Найди, – спокойно ответил Игнат. – Я его с трудом добыл. Столько лиха перенес, чужой жизнью расплатился, сам еле живым остался. Думаешь, вот так просто и отдам? Без труда рыбку из полыньи не выловишь.
– Поиграть хочешь, значит… – Черт повернулся к помощникам. – Ты! – указал на одного. – Обыщешь дом.
И серая тень бесшумно отделилась и потекла в сторону, безошибочно выделив Игнатову избу среди десятка других.
– Ты, – указал на другого, – кладбище.
И другой навий закрутился в черный штопор, брызнул на Игната грязью и пропал.
– А ты, – сказал третьему, – видишь грузовик? Неси оттуда… канистры… да ветошь… все, что найдешь… да поторопись! До грозы успеть надо.
В конце улицы действительно стоял грузовик – тот самый, без номеров, что недавно едва не сшиб Игната на дороге.
«Умно, – с кривой ухмылкой подумал Игнат. – Пришла нечисть ни в черном вихре, ни в белой вьюге. Пришла под видом человека. А я, дурак, не разглядел. Сам нечистого призвал. Да кому мстить собрался? Детям да старикам немощным?»
Черт запрокинул голову к тучам, сдвинул на затылок картуз. Молния выбелила небо, осветила его лицо – треснувшее, как Званкин керамический портрет. И у Игната тоскливо засосало под ложечкой, и душным показался утренний воздух, а дождь все не начинался.
– Не люблю сырость, – сказал черт. – От сырости… быстрее души гниют. Вонь по всему уезду… стоять будет. Так пусть лучше… гарью несет… чем тухлятиной.
Игнат поморщился: и верно, потянуло падалью. Только не от нави потянуло и не с кладбища. Пахну́ло со стороны деревни, где прятались перепуганные люди. Игнату казалось: следят настороженными глазами. Ждут. Может, кто-то из мужиков перезаряжает ружья, может, будут держать оборону – только сильно сомневался в этом Игнат. Простой пулей нечистого не убить. А если раньше не пробовали – теперь подавно не станут.
Хлопнула дверь Игнатовой избы. Вернулся первый навий. Вытянулся перед чертом, как солдат перед генералом. Отрапортовал:
– Пусто… Ни капли. Ни запаха… Только мыши да черствый хлеб…
– Хитрый, – прищурил единственный глаз черт. – Знал… первым делом в дом бабки-знахарки сунемся…
Вернулся с кладбища второй навий. Доложил:
– Пусто… Ни запаха, ни капли… Только кости да тлен…
– Умный, – осклабил костяные зубы черт. – Знал… что вторым делом к мертвой подруге заглянем… Видно, в деревне спрятал. Только… где?
– Ищите, – сказал Игнат и отвернулся, не в силах смотреть на навь, а еще больше – на деревню, где над крышами витал отчетливый запах тлена.
Вернулся третий навий. Принес две канистры и мешок, из которого принялся доставать бутылки и ветошь. В воздухе стала разливаться вонь бензина и машинного масла.
«Делают зажигательную смесь», – понял Игнат, и внутри все оплавилось.
– Сыграем… по твоим правилам. – Черт подкинул на ладони пузатую бутыль. – Начнем… с этой избы. А ты говори… горячо или холодно.
Бутыль взлетела в темное небо, осветила его рыжим сполохом – будто в гниющей тьме раскрылся слепой глаз и заговорщицки подмигнул Игнату: ждал ли такого поворота, чертенок? Хотел ли такой участи землякам, когда призывал навь и смерть?
Самодельный снаряд ударился о крышу – и брызнули в стороны осколки шифера и стекла, завился огненный каракуль. Игнат едва не вскрикнул. Подался вперед, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Но это был не дом тетки Рады, как он подумал сначала, а пустой, соседский, несколько лет как заколоченный.
– Холодно, – резюмировал черт и поджег вторую бутыль. – А ну-ка… сделаем погорячее!
Теперь это точно была изба Рады и Егора. Снаряд ударился в ставни, лопнул и опалил огнем рассохшееся дерево.
– Довольно! – сказал Игнат и вскинул лохматую голову. – Хватит с них. Слышишь?
– Что такое? – Черт повернул к парню уродливое лицо. – Да ты… никак мстить передумал?
– Может, и передумал! – зло ответил Игнат. – Отдам я тебе эликсир. Только людей в покое оставь. Покуражились и будет.
Вместо ответа через два дома от горящей избы хлопнула в сенях дверь. Кто-то с топотом сбежал по порожкам, и детский голос закричал:
– Мама! И впрямь пожар!
На улицу, подтягивая отцовские сапоги, выбежал мальчонка. И остановился, раскрыв от удивления рот – черное и пустое «О».
– Куда ты, лихо мое! Вернись!
Следом за мальчиком выбежала женщина. Ураган тут же встрепал ее волосы, задрал юбки, и она запуталась в них, забила руками, хотела крикнуть, но из горла вышел только птичий свист.
– Не… – начал Игнат.
И ничего сказать не успел.
От неба до земли протянулась раскаленная нить, словно кто-то наверху размотал прялку. И конец нити коснулся верхушки старого дуба, что рос на окраине деревни. Сухие ветки вспыхнули и рассыпались искрами. А потом грохотнуло. Совсем рядом, на расстоянии шага.
Игнат видел, как женщина крутанулась на месте. И мальчик заверещал, прежде чем она упала в грязь. Но, падая, аккуратно подвернула юбки, будто боялась намочить их в луже или обрызгать стоящего рядом сына.
– Людей? – усмехнулся черт и нацелил пистолет на мальчика. – Да разве… это люди? Души… прогнили давно. Таких к ногтю прижать… как блоху… не жалко!
– Прогнили, да не у всех! – крикнул Игнат и ударил черта по руке.
Пистолет дрогнул, но не выпал. Зато Игната ударило в ухо – с размаху, хлестко. В глазах разом потемнело, жидкий огонь опалил висок и принялся разливаться по левой стороне лица, путаясь в щетине и стекая за ворот.
– Думай… щенок… на кого зубы скалишь! – раздался рокочущий голос черта. – Душа твоя… давно мне обещана. Еще бабкой твоей… Откупились… да навья печать на тебе поставлена, сам ко мне пожаловал. Дома у тебя нет. Родни нет. Есть ли… за что сражаться?
Игнат молчал. Глядел из-под спутанных волос, и пот заливал глаза, а от этого казалось, что весь мир подернулся зыбью, потек, стал ненастоящим, как выдуваемое стекло. Но радовало одно: мальчика нигде не было видно. Значит, успел убежать.
– Пусть я обещан, – прохрипел Игнат. – А у других ребятишек души грехом не запятнаны, и гнилью от них не несет. Их-то за что смерти предавать?
– А для того… что хотел ты науку из навьих рук получить… – сказал черт. – Силу хотел… власть. Так вот тебе первый урок! Вот тебе первая сила… и первая власть! – черт взял в костяные пальцы очередную бутыль и протянул Игнату. – Чтобы новое построить… надо сначала старое разрушить. Одним из нас станешь. Кидай!
Игнат дернулся, отступил, словно в ладонь вложили не стеклянную бутыль, а ядовитую гадюку.
– Я в мучителя своего не стрелял. А губить невинных людей и подавно не буду.
– Не ты… так они сами… себя погубят, – ответил черт. – Видишь? Само небо их карает… – Он указал рукой на горящее дерево и ухмыльнулся. – Заперли нас тут, в Опольском уезде, как зверей в клетке… А ты избавление принес. Теперь вычистим Солонь… заберем эликсир… а с ним уйдем дальше… в Малые Топи… потом в Ждановку… потом в Сосновец… в Преславу… Все в золу обратим. Поползем по гниющим душам… как жуки… наводним, растопчем, пожрем… И не только уезд – весь мир запылает! – Он сжал холодные пальцы Игната вокруг бутыли с зажигательной смесью, дохнул запахом прогорклости и тлена, шепнул: – Со мной ты, чертенок?
Игнат сглотнул. Глянул помутневшим взглядом на близлежащие дома. Не выскочит ли с обрезом дядька Егор? Не поднимутся ли мужики с вилами? Женщины с факелами? Не пойдут ли мстить за Касьяна, за убитую женщину, за сбежавшего мальчика?
Пустыми и черными стояли избы. Горела солома, трескался шифер, занимались на окнах ставни. Никто не вышел.
«Может, солоньцы давно проделали подземные ходы из своих подвалов? – подумал Игнат. – Может, спасаются там? Или послали кого-то на подмогу… Да только успеют ли?»
И, отзываясь на его мысли, издалека донесся протяжный и надрывный бабий вой.
– За свою жизнь другой расплатись, – произнес черт и поджег тряпицу. – Будут у тебя другие бабы. Не Марьяна, так Ульяна. Навья сила будет. Теперь кидай! Да поскорее. Ну? Справа или слева?
Игнат мельком глянул из-под спутанных волос. Справа, за пустующим домом, стояла жилая изба бабки Агафьи. Слева, за горящей избой тетки Рады, – изба Марьяны.
Он провел языком в высохшем рту и почувствовал привкус желчи и гари.
– Не… слева, – вытолкнул он.
– Люди? – догадался черт и засмеялся. И вместе с ним засмеялась навь – жутко, раскатисто, так глиняные комья скатываются на дно погребальной ямы. – Не жалей! Жги!
– Не жалей… жги! – повторили эхом серые тени.
– Будь по-твоему, – сказал Игнат и бросил.
Лисий хвост пламени взметнулся над головой. Но не долетел, упал за забор и лопнул, обдав перекошенные доски огнем и осколками.
– Эх ты! – презрительно прошипел черт. – Ничего доверить нельзя!
Поджег новый снаряд и, размахнувшись, кинул на крышу Марьяниной избы. Игнат невольно охнул и почувствовал, как подкосились его колени. В груди стало горячо-горячо, будто сердце, все это время дремавшее под толщей льда и пепла, раздулось и взломало хрупкую броню. И потекла по жилам горячая кровь, застучало в висках: «Вот и все… вот и все…» И от забора до дома потекла по прелой соломе огненная река. А наверху, на крыше, начал разворачиваться алый штандарт. И теперь деревня горела с двух сторон.
– Чертом… стать не страшно, – ласково, по-отечески проговорил одноглазый. – Огонь очищающий… он выгложет тебя изнутри… и не будет ни страха… ни боли… ни холода… ни ненависти… ни смерти… ни светлых снов… ни тягостных дум… а только одна пустая утроба… И легкость будет такая… и такой покой! Чуешь?
– Теперь почуял, – глухо сказал Игнат и протянул руку. – А ну-ка, дай еще!
И сам поджег промасленный хвост бутыли. Размахнулся – на этот раз попал. Да нужды в этом особо не было: огонь перекинулся с соседних домов, и Марьянина изба окрасилась в уголь и медь, а ревущий ветер все раздувал и раздувал пламя. И стоял над крышами вой – не то людской, не то животный, не то вой самой стихии. Все смешалось в голове у Игната. Он рухнул на колени в грязь, уронил лохматую голову на грудь и затрясся от смеха. И смеялся долго, икая, смахивая слезы, и сквозь них глядел, как огонь вылизывает срубы, плавит стекла окон и в уголь обращает опорные балки.
– Что положено Господом от сотворения мира, – сквозь смех проговорил Игнат, – то останется тайной… И для человека… и для черта… а говорите… перехитрить нельзя! А я перехитрил… саму навь! Если силой вас не взять, так хитростью можно…
Его рванули с земли. Встряхнули, как пустую мешковину. Ухо заложило звоном – это черт отвесил ощутимую оплеуху. Но сквозь обложившую голову вату Игнат услышал одно знакомое слово:
– Вода…
Тогда он протянул руку вперед и, указав через плечо черта, сказал спокойно и ясно:
– Там твоя вода. Сказал – не жалеть. И я не пожалел. Своими руками отпер тайну, своими руками похоронил ее.
– Врешь! – выдохнул черт и замер. Стоял в нерешительности, будто обдумывал. Тянул носом воздух. А потом взвыл. Так, должно быть, воет хищник, который слишком долго шел по следу и в последний момент, решив, что уже загнал жертву в угол, вдруг понял, что след потерян и добыча ушла. Игнат почувствовал, как в живот ему впечатался тугой кулак, но боли не было. Вместо нее Игната снова начал разбирать смех.
– Ремень отдал, – сглатывая слезы, заговорил он, – в тайге выжил… Шуранские земли прошел… из огненной ловушки выбрался… вынес, родимую, от чужих глаз укрыл… а теперь ни страха, ни холода, ни боли, ни темных дум… и пустота… и такой покой! Последние вы в нашем уезде остались. Недобитки. Снесут чистильщики ваши гнезда – и вовсе никого не останется… Без воды новых чертей не выведете… И новых оброков не будет, и если не Солонь, так другие деревни вздохнут спокойно. Правильно говоришь, легко мне ста…
Его ударили в лицо. Игнат захлебнулся слюной, закашлялся, отплевываясь кровью.
– Добыл один раз… добудешь и второй! – зашипел черт и, сграбастав Игната за шкирку, поволок к горящей избе. В нос ударило вонью бензина, горелого дерева, паленых тряпок. Знакомый запах – запах приближающейся смерти, что едва не настигла Игната в подземелье, но упустила. А теперь напала на след снова. Пламя распахнуло ему свои объятья. Игната швырнули в дым, как в перину, и он едва успел закрыться рукавом.
– Где? Где-е?.. – ревело пламя. Или черт. Или запертые в сараях коровы.
– Ищи… – выдохнул Игнат.
Хватка ослабла, и он повалился на пол, кашляя, отхаркивая кровь и пепел, но все же стараясь как можно скорей вывернуться из фуфайки и натянуть ее на голову, прежде чем дым окончательно забьет легкие и погрузит сознание во тьму.
Игнат не видел этого глазами, скорее ощущал кожей или каким-то внутренним взором, которым обладают лишь колдуны да ведьмы («Слепые ведьмы, – подумал Игнат. – Те, что живут за частоколом из волчьих голов и чуют чужих призраков»), как рушится прошлое. Вот вспыхнули и рассыпались искрами толстые книги по медицине. Вот обуглились фарфоровые блюдца. Горел диван, где вечерами сидела Марьяна и вышивала вещую птицу с глазами черными, как уголья. А теперь и сама птица стала углем – прогорела и рассыпалась свернутая рулоном канва. И в ней, накалившись до немыслимой температуры, лопнула стеклянная колба. А потом вспыхнул и эликсир – горел он, должно быть, не синим и не алым, а каким-то иным, невиданным еще цветом. И запах… Игнат не чувствовал его, стараясь вдыхать как можно реже, но знал, что черт чувствует этот неповторимый аромат смерти и сладости. И ухмылялся про себя, представляя, как хрипит, и воет, и беснуется навь, потеряв ту драгоценность, за которой явилась в мир и которую хотела унести из этого мира.
Потом его снова вздернули с пола, и за треском и воем огня Игнат услышал наполненный злобой голос черта:
– Твоя взяла, паршивец…
Потом последовал удар. Ощутимый, в почки. Потом еще один – под ребра. И еще – в скулу.
– Бей! – прохрипел Игнат. – Мне терять нечего… не нужна ваша черная сила… и мертвых чудовищ я создавать не стану… а задержитесь в Солони подольше – глядишь, и чистильщики подоспеют.
– Врешь! – гремело над ухом, в огненном мареве дрожал черный силуэт.
– А ты… проверь, – задыхаясь, проговорил Игнат. – Слышишь… грохот? То не гроза… то люди едут, чтобы от вашей гнили… Опольский уезд очистить.
Он говорил уверенно, хотя огонь выедал изнутри. Но не тот, смертельный, взметнувший свои флаги над всей деревней. И не тот, злой и черный, душивший его после смерти Эрнеста. Это было белое и чистое пламя освобождения – и пылало оно неугасимо, ровно, будто ластиком стирая из души черные думки и пустые мечты. Поверил ли черт? Игнат не знал, только почувствовал, как его встряхнули за ворот и знакомый голос произнес:
– Слюнтяй ты… дурак деревенский… каким был дураком… таким и остался. И взять с тебя больше нечего… так запомни… в первую встречу я тебя помиловал… и во вторую… помилую… А в третий раз… не обессудь… Встречу – изрублю на куски.
Его швырнуло в сторону. Игнат стукнулся плечом о покосившуюся балку, обмяк, мешком опустился на пол и потерял сознание. А когда очнулся – черта не было. Зато ходила ходуном дверь, и с улицы тянуло свежестью и спасением. Собрав остатки сил, Игнат подтянулся на руках и пополз. Дым разъедал легкие, заволок глаза густым туманом, но страха не было. Над головой прокатился грохот – может, рушились прогоревшие перекрытия, а может, действительно ехали чистильщики, чтобы спасти Солонь?
Игнат живее заработал коленями и локтями. Плечом толкнул обуглившуюся дверь и почувствовал, как обожгло рукав, потом щеку, потом висок. Стиснув зубы, Игнат перевалился через порог, и вот тогда грохот повторился снова – раскатистый, торжественный, как колокольный звон.
Огонь и дым остались позади, а в легкие врывалась грозовая свежесть. Стянув с головы фуфайку, Игнат запрокинул лицо к небу и увидел…
Над миром летела вещая птица: ее крылья были похожи на черные тучи, а когти – на белые молнии. Лица ее не рассмотрел Игнат: птица летела с востока на запад, и маховые перья задевали облака, пока наконец не пропороли острым краем их округлые животы. И тогда на землю, как из худого ведра, хлынул ливень. Он вымывал из деревни огонь, и тьму, и навь, и гниль и оставлял после себя чистоту, прощение и покой. Подтянув колени к груди, Игнат упал обожженной головой в прохладную мякоть земли и закрыл глаза. И не слухом, но всем сердцем и всей душой слушал песню без слов. Прощальную песню вещей птицы:
– От востока до запада, от севера до юга прольется не дождь – прольется вода живая. И с перьев моих уйдет в землю. Из земли – в родники. Из родников – в реки. Из рек – в моря. И с моря поднимется семь облаков. И в первом облаке – будет Явь. И во втором облаке – будет Свет. И в третьем облаке – будет Дождь. И в четвертом облаке – будет Плод. И в пятом облаке – будет Мир. И в шестом облаке – будет Жизнь. И в седьмом облаке – будет Бог. Укроют они землю от хулы всякой, напраслины, от острия в темноте, от яда в сосуде, от грома и молнии, от гнева и наказания, ото льда и огня, от черного дня. Так было, так есть, так будет до скончания времен, и Слово мое истинно и крепко, ибо Слово мое – Любовь.
С утра еще было облачно, а к полудню распогодилось, и небесная кисея истончилась, пропустила наконец лучи майского солнца. Тотчас развернулись, показали нежно-салатовые брюшки новенькие листья и расчирикались на проводах воробьи – радостные, что пережили долгую зиму и бескормицу.
Ярмарка еще пустовала: люди слушали праздничную службу, и Игнат прошел насквозь все павильоны, глазея, как мальчишка, на расписные пряники, матрешек, искусно сплетенные венки из березовых веточек, резные ложки и прочую приятную мелочь. Над шатрами, ввинчиваясь крестами в облачное кружево, высились купола пятиглавого собора. Самая широкая и густо уставленная павильонами улица выводила прямо к нему: и «дудочки» тонких колонок, и лента карниза со сложным кирпичным узором, и надкарнизная часть стен, украшенная рядом полукруглых кокошников, – все было выкрашено к празднику. Только с северо-западного угла трапезной все еще высились строительные леса – собор находился на реставрации. Лесами была почти полностью скрыта и колокольня.
Игнат не стал заходить в церковь. Остановился возле ворот, прислонившись к витым железным прутьям плечом, и вдохнул полной грудью свежесть весеннего ветра, запах молодых листьев, аромат ванили и сахарных петушков, сладковатый запах ладана, и даже выхлопы с оживленных улиц пахли по-весеннему тепло.
– Сынок, подай грошик ради Христа и праздника Святой Троицы.
Старушка, каких можно увидеть в каждом приходе, тянула коричневую руку и смотрела на Игната просящими глазами.
Парень запустил руку в карман, порылся, достал мятую бумажку.
– Что ж, держи. Все равно последняя.
Старушку подержала, как бы раздумывая, прятать за пазуху или вернуть обратно, вздохнула:
– Ты-то как же, коли последняя?
– А я, бабушка, еще заработаю, – ответил Игнат. – Для того сюда и приехал.
Из подсобного помещения выскочил во двор и помчался к колокольне молодой дьячок. Игнат окликнул его, и тот от неожиданности подпрыгнул, сердито заморгал рыжими ресницами.
– Чего орешь, как на пожаре? – строго сказал он. – Не видишь разве? Служба идет.
– Простите, – сказал Игнат и поспешно достал из внутреннего кармана куртки свернутый рулоном газетный лист. – Я по объявлению, – развернул бережно, прочитал: – «Кафедральный собор Святой Троицы проводит реставрационные работы. Требуются: плотники, маляры, иконописцы…» – свернул газету обратно в рулон: – Вот я плотник и есть. Мне отец Николай велел приехать после Троицы, да я вот пораньше…
– А-а, – сказал дьячок и важно вздернул тонкую бородку. – Как же, знаю. Так ты конца службы дождись, коли опоздал. Сейчас колокола звонить будут.
Игнат кивнул и отошел, а дьячок припустил дальше.
– Стало быть, – прошамкала любопытная старушка, – надолго ты к нам в Новую Плиску?
– Это уж как получится. Хотелось бы. Довольно с меня странствий.
– Вот и хорошо, – закивала старушка. – У нас город хороший, чистый. Не смотри, что не столица.
– А что мне столица? – весело сказал Игнат. – Я и сам деревенский. Я…
И не договорил. Над городом вспыхнул, будто пожар, и начал набирать силу праздничный колокольный звон. Из распахнутых дверей храма повалила толпа. Игнат отошел в сторонку, решил, что подождет, пока схлынет поток прихожан, и, сощурив глаза, разглядывал залитые светом аллеи и слушал, как чисто и далеко разносится в воздухе перезвон.
Мимо прошла молодая мама, таща за руку зареванную девчушку – устала, должно быть, от духоты и сутолоки.
– Не перестанешь плакать, придет страшный бабай и посадит в мешок, – пугала мама и недвусмысленно смотрела на Игната. Девчушка тоже скосила глаза-маслины и замолчала, а Игнат почему-то застыдился.
Щебеча, пронеслась стайка гимназисток. Поравнявшись с Игнатом, девчонки зарумянились и прыснули, а потом ускорили шаг, шепча что-то друг другу на ушко и поочередно оглядываясь через плечо.
Прошла пожилая семейная пара. Семейство с тремя детьми. Неторопливые пожилые модницы в кокетливо заломленных набок шляпках. Прошел пожилой мужчина под руку с женой – оба одеты неброско, явно рабочая косточка. Следом за ними – взрослая девушка под руку с подругой. Рассеянно скользнули по Игнату строгие серые глаза, встревоженно вспыхнули на миг, потом отвернулись, но этой вспышки хватило, чтобы омыть Игната горячей волной.
– Марьяна… – сказал он.
Должно быть, слишком тихо, чтобы перекрыть и колокольный звон, и сутолоку, и чириканье воробьев, и далекие звуки автомобильных сигналов. Но она все равно услышала.
Замерла, не поворачивая головы, не слушая подругу, тянувшую ее за руку. Потом что-то тихо сказала, и подруга обиженно надула губы и подалась в сторону ярмарки. А Марьяна возвратилась к Игнату.
Он тоже хотел сделать навстречу несколько шагов, но ноги предательски отяжелели, будто снова по пояс намело сугробов, и не стало звона – только вой бурана, и не стало улицы – только глухая чащоба. Игнат вздрогнул, обтерся рукавом, и наваждение схлынуло. А Марьяна осталась.
– Я не сразу тебя узнала, – тихо сказала она.
– И я… не сразу… – онемевшим языком вытолкнул Игнат.
На Марьяне было приталенное голубое пальто и сапожки на остром каблучке, вокруг шеи – пестрая косынка. А косы не было: крупно завитые темные локоны рассыпались по плечам, и это придавало Марьяне серьезный, какой-то повзрослевший вид.
– Где же твоя коса? – глупо спросил Игнат и испугался вопроса. Вдруг обидится? Вдруг повернется и уйдет, обдав его запахом цветочных духов, – такая чужая, городская, далекая?
Марьяна усмехнулась, ответила спокойно:
– Остригла. Что коса? Только мешалась да под рукой путалась. И подружки задразнили: Марьяна-краса, длинная коса.
– Глупые, – сказал Игнат и улыбнулся.
– Глупые, – со вздохом подтвердила Марьяна и вскинула брови, вопросительно глянула на парня снизу вверх. – А тебе не нравится?
– Нравится…
Она снова вздохнула – как показалось Игнату, с облегчением. Привычно прикоснулась к локонам, накрутила на палец, отпустила. Улыбнулась несмело:
– А где же твои кудри?
– Тоже остричь пришлось, – ответил Игнат и, подумав, добавил: – На пожаре сгорели. Ожог у меня был сильный. Да как видишь, обошлось. А волосы что? Вырастут.
Марьяна кивнула. Подняла руку, словно хотела дотронуться до правой щеки Игната, где оставил метку огонь, но не посмела, подержала на весу и опустила.
– В Солони пожар?
– В ней.
Марьяна помолчала, потом спросила настороженно:
– Снова… они приходили?
И умолкла, будто испугалась, что сболтнула лишнее, уставилась на Игната распахнутыми глазами – серыми, как северное небо. А он сразу понял, что хотела спросить девушка, и не стал лгать.
– Они.
– А что же люди? – прошептала Марьяна.
– Кто выжил. А кто нет.
– А если еще придут?
– Не придут. Теперь-то уж точно.
Ушла навь с обжитых земель, прогнали ее и дожди, и солнце, а потом и люди прогнали. Настал день, и прошли по всему Опольскому уезду чистильщики, убрали остатки гнили, напоили почву живой водой, чтобы взошли в Солони ростки новой жизни.
– Значит, нашел ты, что искал? И своих земляков простил?
– И нашел, и простил, – ответил Игнат и глянул на Марьяну виновато, искоса: – А ты? Простила?..
Сердце ухнуло, затрепетало в ожидании ответа. Марьяна молчала, перебирала локоны длинными пальцами, а на Игната не смотрела.
– Не знаю… – наконец тихо произнесла она.
Игнат отвел взгляд. К горлу подступил комок, ладони стали влажными и ватными, и он засунул руки в карманы, чтобы не выдать, как дрожат его пальцы. Он все еще стоял, раздумывая, какие слова подобрать. Может, рассказать, как шел через болота и день, и ночь и нес за пазухой эликсир, способный наводнить землю армией неживых монстров? Может, вспомнить, как пламя лизало крыши солоньских домов и бесновалась нечисть, утратив свое сокровище? Может, объяснить, зачем приехал в город? Ведь по делу, и когда обживется, то привезет с собой рыжего Сеньку, Эрнестова сына. Толковый из пацана подмастерье выйдет.
– Надолго ты в Новую Плиску? – спросила Марьяна, и поток мыслей тут же иссяк, а напряжение отпустило.
– Пока храм не отреставрируют, – сказал Игнат. – Плотником я нанялся.
– Что ж, – ответила она. – Хорошие плотники везде нужны, – и добавила печально: – А я вот скоро уезжаю. В Славен. Я ведь на интернатуру документы подала. Буду педиатром.
– Что ж, – сказал Игнат. – И хорошие врачи нужны.
Они еще немного помолчали. Давно стих колокольный звон, оставив после себя легкую зыбь в весеннем воздухе. Кто куда разбрелись прихожане. И наступила такая тишина и такая пустота, что чудилось – застыли Марьяна и Игнат внутри большого пузыря, а кроме них здесь не было никого. И страшно было сказать слово: а вдруг лопнут тончайшие мыльные стенки? И не хотелось прерывать мгновение: а вдруг и это окажется пустым сном?
– Мне пора, – первой нарушила молчание Марьяна. – Троица ведь. Столько еще дел нужно сделать…
– И мне пора, – сказал Игнат. – Заждался меня работодатель.
Он постеснялся подать руку, и она не подала. Повернулась и пошла, поцокивая каблучками по мостовой. Потом, будто вспомнив что-то, обернулась через плечо, откинула со лба упавший локон, стрельнула лукавыми глазами – и стала вдруг привычной Марьяной.
– Ну, так прощай, Игнат, бабы Стеши внук, – проговорила она. – Может, когда и свидимся.
И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла, и пошла сквозь подсвеченную солнцем аллею, отстукивая каблуками шаги. А следом за ней – над тополями, над головами, над куполами – вспенивая молочные буруны, потекла облачная река. Это была река времени, река жизни, таящая в себе и плод, и дождь, и мир, и явь, и свет, и любовь, и Бога.
Так было, так есть и так будет до скончания времен.